Серия «Люди, которые всегда со мной»

© Ида Мартин, текст, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

В принципе, я люблю дачу и люблю жить там с мамой каждый июль, что после её переезда от нас уже вошло в традицию. Однако в этом году о том, чтобы свалить поскорее из Москвы, я мечтала особенно сильно. Только дело было не в усталости после ЕГЭ, как полагал папа, а в том, что, сама того не желая, я случайно втянулась в одну неприятную историю, из-за которой в последний месяц боялась выйти из квартиры.

Так-то я особо не из пугливых, но тут реально стоило исчезнуть из города хотя бы до августа, а ещё лучше – до самой осени.

Дача у нас обыкновенная, не элитная в супер-пупер вип-посёлке и не винтажно-богемная, хотя мама сейчас и такое могла себе позволить, а скромный щитовой домик на шести сотках в СНТ «Салют–5», доставшийся ей от дедушкиного брата Николая.

Когда она работала школьным психологом и отпуск у неё длился долго, мы проводили на даче почти всё лето: играли, гуляли, катались на великах, занимались садовым дизайном, купались, читали книжки и пересмотрели кучу детских фильмов. То было отличное время. Папа приезжал к нам на выходные и привозил подарки – забавные простенькие мелочи типа соломенных шляпок, садовых гномов, уличных гирлянд на солнечной батарее или верёвочных качелей. Папа нас всегда баловал. И меня, и маму. Покупал фрукты, сладости, мясо для шашлыка и обязательно арбуз. В жаркие дни мы все вместе отправлялись на водохранилище с благоустроенным пляжем и рыбалкой, а в прохладные – топили камин и играли в настолки. Тогда родители были весёлые и радовались вместе со мной.

Подозреваю, что, приезжая на дачу, мама, как и я, с удовольствием окунается в воспоминания о том счастливом периоде нашего совместного прошлого.

– Как же тут всё заросло! – ахнула она, когда наша машина въехала на территорию дачного посёлка.

Мама каждый год так говорит в день приезда. Хотя на самом деле ничего не меняется.

– Ты посмотри, терновник у Лосевых совсем на дорогу вылез, а эти кусты сирени? Ну откуда они взялись? Раньше их не было.

– Они всю жизнь тут, – рассмеялась я. – В прошлый раз ты собиралась сказать председателю, чтобы подрезали ветки.

– А, да? Точно. Не помнишь, я ему об этом сказала? – Она широко улыбнулась.

– Конечно нет.

Мама у меня красивая. У неё блестящие, ниспадающие вьющимися локонами каштановые волосы, широкая белозубая улыбка, аккуратный чуть вздёрнутый нос и большие распахнутые тёмно-карие глаза. Она стройная, модная и яркая. Ей уже сорок, но, если мы выходим куда-то вместе, все мужчины обращают внимание сначала на неё.

Мы с ней мало похожи, только немного формой лица и кончиком носа. А так все остальные гены во мне папины. Вся его родня – широколицые блондины с крестьянской родословной. Папа рассказывал, что раньше даже деревня была такая – Протасовка, по названию реки, на которой она стояла, где у всех жителей была одна общая фамилия: Протасовы.

В этой деревне меня легко приняли бы за свою. Две белые косы на плечах, цвет лица, как говорит папа, «кровь с молоком» и брови вразлёт. «Не хватает только кокошника и сарафана», – а это уже мамина шутка. Но лично меня всё устраивает. Мама заплела мне косички в первом классе на первое сентября, и, увидев себя в зеркале, я сразу поняла, что вот она – настоящая я.

На нашей улице кусты разрослись не меньше, но мамино внимание привлек новый строящийся дом, огромный и бревенчатый.

– Только не говори, что это тоже было.

– Этого не было.

– Не понимаю, – она пожала плечами. – Зачем вбухивать деньги в такой большой и дорогущий дом в этом занюханном посёлке, где и охраны толком нет?

– Земля здесь стоит дешевле, чем в понтовых местах. Плюс у нас хорошее расположение: станция, дороги, магазин. Вдруг кто-то хочет жить круглый год за городом в красоте и с удобствами? Как ты.

Мама закатила глаза:

– Неудачное сравнение.

– Да? Ну ладно.

Мы остановились перед глухим деревянным забором нашего участка. Сейчас он целиком был увит диким виноградом, но по осени, когда листва опадала, его линялые серо-коричневые доски производили угнетающее впечатление. Каждый год мама грозилась его покрасить, но для этого необходимо было дать задание местным наёмным работникам весной, а это совсем не то время, когда она вспоминает о даче.

Нехотя вывалившись из прохладной машины в удушающую жару июльского дня, я размяла ноги и вставила ключ в замочную скважину калитки. Из-под неё суетливо юркнула ящерица.

Замок открылся легко. Что неудивительно: тут уже побывали те самые работники, которых мама нанимает перед нашим приездом привести участок в порядок: скосить траву, обрезать сухие ветки и проверить исправность водопроводных труб.

Ловко вписавшись на своей бордовой «тойоте» в не особенно широкий проём ворот, мама заглушила мотор и щёлкнула затвором багажника.

Из вещей у меня спортивная сумка с одеждой и рюкзак с ноутом, тогда как у мамы куча барахла: два чемодана с одеждой, большая профессиональная камера, кольцевая лампа на штативе, две палки для селфи, коробка книг, пузатый тёмно-синий тюк, пакет с бумагами и два чёрных кожаных чемоданчика. Один с ноутбуком и прочими гаджетами, другой с косметикой.

Так что пришлось таскать всё это на второй этаж в комнату, которую мама называет студией, потому что она большая, в ней хорошее освещение и всё обустроено для её работы. Письменный стол, книжные стеллажи, диваны, широкий балкон, выходящий в сад, и даже гардеробная. Раньше это была родительская спальня. Однако в первое же лето без папы мама решила сделать себе спальню в моей комнате, а меня переселить на чердак, обустроив там «классную берлогу».

Тогда мне было тринадцать, и я поклялась, что за весь месяц не скажу ей ни слова, а потому появление берлоги стало идеальным поводом, идеальным вариантом, чтобы вообще её не видеть.

Только, пока мы делали ремонт на чердаке, злость и обида заметно улеглись, уступив место надежде, что всё ещё может наладиться.

Процесс создания моей берлоги, которая по итогу превратилась в лавандовую комнату девочки-подростка с лампочками, подушечками, бессмысленными картинками на стенах, в тот июль стал её основным контентом и набрал кучу просмотров и лайков. Мама обзавелась подписчиками из сферы дизайна и даже заключила контракт на рекламу ароматических диффузоров для дома.

Однако, вернувшись в это лавандовое царство на следующий год, я поснимала картинки со стен, избавилась от подушечек и, в порыве подросткового бунта, порезала покрывало.

Сейчас всё это вспоминалось как нечто далёкое, детское и очень глупое. С тех пор я достаточно повзрослела, чтобы понимать, что выразить себя можно не разрушая.

В доме стоял запах сырого дерева и тёплой пыли.

Всякий раз, закрывая сезон, мама завешивала мебель и предметы интерьера простынями. Мне казалось это лишним – мы же не на сто лет уезжаем, – но зато срывать эти простыни я обожала.

Сдёрнув их одну за другой, я распахнула окна. В комнату ворвался горячий воздух и запах скошенной травы.

Я никогда ещё так не радовалась своему приезду на дачу и приготовилась насладиться её сонным летним покоем в полной мере.

– Следов мышей нет? – крикнула мама снизу, затаскивая последний чемодан.

– Нет.

– Ну слава богу. А то я помню, как в позапрошлом году они скреблись в стенах.

– Не напоминай, – я поёжилась. – Кухню открывать?

– Конечно! Если я немедленно не выпью чёрный кофе, то свалюсь от упадка сил. Но, если хочешь, можешь сначала переодеться.

– Не. Это потом.

Кухня у нас находилась в отдельно стоящем здании – маленьком одноэтажном домике с большой верандой. Мама не выносила запаха еды в доме и волновалась о пожарной безопасности.

Быстро отперев кухню, я окунулась в её тёмную прохладу и сразу достала телефон. Окна здесь закрывались на зиму ставнями, и потому первым делом ощущался запах сырости и сушёного укропа, который мама подвесила под потолок три года назад, но которым с тех пор нам ни разу не пришло в голову воспользоваться для готовки.

– Пап, привет! Мы приехали. Всё хорошо, – при маме звонить ему не хотелось.

Папа частенько бросал колкости в её адрес, а, когда она присутствовала при разговоре, я не знала, как реагировать.

– Молодцы, – сухо отозвался он.

Папа не любил, когда я уезжала с мамой. Он как будто ревновал, но ни за что в этом не признался бы.

– И как там? Дом на месте? – поинтересовался он после короткой паузы.

– Как не уезжали. Даже мышей нет.

– Жаль, – он усмехнулся. – Она их любит.

Папа всегда называл маму «она», словно, произнеси он её имя или, что ещё хуже, слово «мама», это ознаменует прощение. А прощать её он не собирался.

– Ты мне пиши, – сказала я. – И фотки присылай. Как ты там и что делаешь.

– Угу, – буркнул он.

– Пап, – я многозначительно помолчала. – Не грузись по фигне, пожалуйста.

Он снова усмехнулся, но теперь по-доброму:

– Ладно. Ты тоже фотки присылай. Но только свои. Она мне неинтересна.

– Варя! Варя, выйди, пожалуйста, – раздался с улицы громкий мамин оклик, и я быстро попрощалась с ним.

Мама стояла возле калитки и разговаривала с кем-то за ней, а заметив меня, помахала рукой. Значит, это ко мне. И, пока я шла до забора, гадала, кто бы это мог быть.

Оказалось, Оля с Сабиной. Девчонки из местной компании. Я с ними когда-то общалась, просто потому, что гуляли все вместе, но потом перестала. По тем же причинам, что и с остальными ребятами.

– У нас ничего не разобрано, так что пока не можем вас пригласить, – говорила им мама, ослепительно улыбаясь, а они зачарованно смотрели на неё.

Мама своего рода «звезда», и среди тех, кто интересуется сетевой жизнью, она довольно известная личность: популярный психолог и по совместительству лайвстайл-блогер.

Ещё немного, и я могла подумать, что девчонки пришли просто поглазеть на неё.

– Вам чего? – одёрнула я их не то чтобы грубо, но по-деловому, поскольку выдержка никогда не была моей сильной стороной.

– Приве-е-е-ет! – Будто очнувшись, Оля бросилась обниматься.

Сабина – за ней.

От них пахло жвачкой и табаком.

Мама деликатно оставила нас.

– Классные штаны! – тут же одобрила Оля мои широченные голубые джинсы, висящие на бёдрах.

– И топ прикольный, – подхватила Сабина, хотя это была совершенно обычная белая футболка. – Тебе повезло, конечно.

– В смысле?

– Ну… В том смысле, что можно не париться, подбирая луки.

На самой Сабине был песочного цвета сарафан на пуговицах, а на Оле – парусиновые шорты и футболка оверсайз. Кожа у Сабины смуглая от природы, а Олины ноги и руки едва покрыты лёгким слоем загара.

Оля не особенно симпатичная. У неё маленькие прищуренные глаза и пушащиеся от многочисленных окрашиваний золотисто-белые волосы, а черты лица заострённые, мелкие, как у хитрой, задумавшей недобрую проделку мышки. Однако более самоуверенного человека я не встречала, и эта её непоколебимая уверенность в себе удивительным образом внушалась окружающим.

Многие из дачных ребят искренне считали Олю красивой. Она бойкая, языкастая и смелая, а такое всегда подкупает.

Сабина молчаливая и спокойная. Глаза у неё тёмно-карие, глубокие и оценивающие. Под её взглядом чувствуешь себя неуютно, как во время ответа на уроке. Но на самом деле она довольно мягкая и во всём подстраивается под Олю.

Они обе старше меня на год. Сабина закончила первый курс технологического университета, а Оля – третий кулинарного колледжа.

– Сабина имеет в виду, что с такой мамой, как у тебя, сложно не выглядеть клёво, – пояснила Оля, делано растягивая губы в улыбке.

– Маме штаны не понравились, – отрезала я, чтобы они немного умерили пыл.

– Здорово, что вы наконец приехали, – тут же сменила тему Оля. – Мы тебя очень ждали.

– Да? А что такое? – Я насторожилась.

С чего бы им ждать меня «очень»? Ну то есть, если бы Оля сказала: «Мы тебя ждали», я бы ответила, что тоже рада их видеть, а потом спросила, как у них дела и какие тут новости. Но коварное слово «очень» выдало её с потрохами.

– М-м-м, – Оля замялась, поглядывая на Сабину, та загадочно улыбнулась. – Ну как бы… с тобой веселее. Что там с твоим универом? Ты поступила?

– Жду результаты, – я прямо посмотрела на Олю из-под козырька бейсболки. – Так что у вас за дела? Рассказывай. Это касается моей мамы?

– Не-а, – Олины глазки превратились в щёлочки. – Твоей мамы точно не касается. Лучше скажи, когда ты сможешь позвать нас в гости. Вечером получится?

А вот это вообще странно. Я не помнила, чтобы хоть раз приглашала их к себе.

– Всё зависит от того, что вы хотите.

Мы хоть и стояли в тени забора, но жара всё равно давала о себе знать. Дышалось тяжело, подмышки взмокли.

– Твой сосед, – многозначительно произнесла Оля. – Он здесь.

– И что? Он вроде часто приезжает, – я сразу поняла, о ком речь. – Что в этом такого?

– Блин, Варь, ты что, наш чат не читаешь?

– Ну так. Не всегда, – ответила я уклончиво, хотя, по правде говоря, не читала совсем.

– У него проблемы с универом и… – принялась объяснять Сабина, однако Оля её перебила:

– Могут отчислить. Тётя Люба, мама его, в панике. Сказала, что если в конце августа он этот экзамен не пересдаст, то отправится в армию.

– Напомни, где он учится?

– В автодорожном вроде, – поторопилась вставить Сабина. – Первый курс закончил. После первого многие вылетают.

– В общем, родители его тут заперли, – продолжила Оля. – Гулять не разрешают и к нему тоже никого не пускают.

– А я тут при чём?

– Как при чём? – Оля посмотрела с укором, словно я нарочно туплю. – У вас же вроде сетка между участками.

– И?

Она говорила загадками.

– Ну как… – Сабина понизила голос: – У них же с Олей любовь.

– Скажешь тоже, – Оля довольно прыснула и пихнула Сабину под локоть. – Короче, Варь, можно мы к тебе придём типа в гости? Вдруг получится увидеть его?

Теперь всё понятно. Я с облегчением выдохнула:

– Ладно. Приходите, конечно. Посидим на улице, вы мне расскажете, что тут у вас происходит.

– Да ничего не происходит, – ответила Оля. – Мы сами недавно приехали. Это в школе можно было все три месяца на даче чиллить, а теперь почти весь июнь что-то сдаёшь.

Я понимающе кивнула и вытерла вспотевшие ладони о зад.

– Тогда до вечера.

– Увидимся, – расплывшись в улыбке, Сабина отступила назад.

– Часов в семь? – уточнила Оля.

– Давай в восемь.

Закрыв за ними калитку, я прошла по брусчатой дорожке мимо дома, пересекла зелёную лужайку газона и остановилась возле пышных кустов белых спирей: место, откуда через старую провисшую и погнувшуюся в нескольких местах рабицу хорошо просматривалась половина соседского участка. Буйство цветов, часть кирпичного дома, лужайка и большой тёмно-зелёный уличный шатёр. А чуть дальше – две новые теплицы тёти Любы, возведённые на месте разрушенного сарая. Хозяев видно не было. Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь усердным жужжанием шмелей в цветках и далёким стрекочущим звуком газонокосилки.

Домашний арест, значит? Стало смешно.

Я знала Лёху с шести лет и не без злорадства представила, каково ему выдерживать подобную экзекуцию.

Лёха – человек-энергия, человек-свобода, ему нужны люди, движение и веселье, а если этого веселья нет, то он запросто придумывает своё. Заставить его сидеть дома – всё равно что перекрыть кислород.

Забавно, как Оля сказала «твой сосед», словно он был тем, чьё имя нельзя называть. Но это оттого, что она давно влюблена в него. И Сабина тоже, только тайно, чтобы не ссориться с Олей. Здесь на даче многие девчонки влюблены в Лёху.

На бетонный столбик, поддерживающий сетку, опустилась стрекоза. Её прозрачные крылья переливались на солнце, а красно-коралловое тельце едва заметно подрагивало. Осторожно, чтобы не спугнуть, я достала телефон и уже собиралась сфотографировать, как внезапно из-за соседских кустов неподалёку послышалось громогласное:

– Ага! Попалась!

– Лена! Лен-ка! Я-то думаю, кто там шарится?!

Я узнала раскатистый голос дяди Вовы.

Оказывается, он заметил не меня, а развешивающую на бельёвой верёвке одеяло маму и, пробравшись к сетке между нашими участками, призывно размахивал руками.

– Любашка сразу сказала: «Не иначе как Протасовы пожаловали!»

Дядя Вова так кричал, что теперь точно вся округа узнала о нашем приезде.

– Привет! – так же криком отозвалась мама. – Как вы тут?

– Да как-как? Как всегда! Отлично! – Сосед жизнерадостно расхохотался.

Дядя Вова невысокий, довольно упитанный и темноволосый, но виски уже тронуты проседью, а в уголках рта и на щеках сеточка глубоких мимических морщин от постоянных улыбок.

– Вы на выходные или в отпуске? – спросила мама.

– Мы с Любашей наездами, а Лёшка тут живёт, балбес.

– Чего ты его так неласково?

– Да ну-у-у… – Дядя Вова поморщился. – Это я ещё мягкое слово подобрал.

– Что же он натворил в этот раз? – Закончив с одеялом, мама подошла к сетке.

– Приходите сегодня к нам на шашлыки. Посидим, поболтаем, – дядя Вова понизил голос, но говорить тихо у него всё равно не получалось: – Любаша тебе всё расскажет.

– Да неудобно как-то…

Для мамы слово «неудобно» – это просто фигура речи, форма вежливого согласия, потому что на самом деле в том, что касается общения с людьми, ей всегда и всё удобно.

– Ха! Неудобно ей. Спать на потолке неудобно, – отозвался дядя Вова в своём ключе и в этот момент заметил меня: – О! Варежка! Привет! Чего это ты тут притаилась?

– И правда, – удивилась мама. – Прячешься, что ли?

– Хотела сфотографировать стрекозу.

Дядя Вова пропустил мой ответ мимо ушей.

– Ты же слышала? Ждём вас к восьми. Мясо я сам мариновал.

– Спасибо! Но я договорилась с девочками встретиться.

– Ничего страшного. Мы допоздна сидим. Освободишься – приходи.

– Не хочу вам мешать обсуждать взрослые дела, – отшутилась я в надежде соскочить, но мама посмотрела так, словно это приглашение – обязаловка:

– Ты не помешаешь.

Июльские вечера пахнут розами, рассеянным дымом, садовыми ягодами, нагретой землёй и досками, ну и, конечно же, соседским шашлыком. В воздухе ещё томится дневная жара, но дышится уже легко и с упоением. Растянувшись на деревянной лавочке, я смотрела на голубовато-сиреневые облака и представляла, как утопаю в их ватной нежности. Сердце невольно ёкнуло. Что-то в нём разбередилось и трепетало, как лепестки белых цветов на едва уловимом ветру. В Москве такого не почувствуешь. На пляжах Турции или Испании тоже. Я испытывала такое состояние только здесь, на даче, наверное, под влиянием хороших детских воспоминаний, но это не точно.

С участка дяди Вовы доносились громкие голоса, смех и музыка. Соседи накрыли стол в шатре и уже вовсю веселились. Мама ушла к ним, прихватив бутылку шампанского, а я, как и договорились, осталась дожидаться Олю с Сабиной. И до сообщения, неожиданно пришедшего от моей школьной подруги Галки, мир казался идеально благополучным.

«Привет, – написала она. – Гена узнал, что ты уехала, и взбесился. Я сказала, что понятия не имею, где ты. Но он не поверил. Лучше не появляйся в соцсетях и не выкладывай фотки».

«Привет, – ответила я. – Спасибо, что предупредила. Думаешь, он станет меня искать?»

«Специально не станет, но если вдруг поймёт, что может достать тебя, то тут предсказать сложно. Ты же его знаешь».

«Угу. Знаю. Спасибо ещё раз. Попозже напишу».

У калитки звякнул колокольчик, и я отложила телефон.

– Ну ты даёшь! – Узнав, что я предпочла встречу с ними походу к соседям, Оля взбудоражилась не на шутку. – Ну вообще! И почему я не ты?

Я пригласила их за столик на большой кухонной веранде, где мы обычно ели, но Оля осталась стоять на лесенке возле перил, пристально вглядываясь в зелень, закрывающую от нас соседский участок.

– Они все в шатре. Не думаю, что сегодня у тебя есть шанс его увидеть, – беспокойство Оли забавляло. – Давайте лучше чайник поставлю?

– Может, его просто сюда позвать? – предложила Сабина. – Думаешь, родители не пустят?

– Точно! – обрадовалась Оля. – Варь, пригласи его сюда. Ему же наверняка не прикольно на этой старпёрской вечеринке.

– Это не вариант, – отрезала я. – Мы не общаемся.

– До сих пор? – удивилась Сабина. – Я думала, вы помирились.

– Мы не ссорились.

– Тогда в чём проблема? – Оля захлопала густо накрашенными ресницами. – Вы же вроде в детстве дружили.

– Нашла что вспомнить! В детстве – это в детстве. Тогда всё по-другому. Расскажите лучше, как у вас дела. – Я повернулась к Сабине: – Вы купили в итоге второй участок?

– А, да! – оживилась она. – Весной оформление закончили. Но дом нужно полностью перестраивать. Второй этаж без крыши уже десять лет. Всё сгнило к чёртовой матери. Сейчас там мои братья с друзьями играют. Единственное, что их из телефонов вытащило. Папа планировал строительство на следующий год, но говорит, что ради такого дела может ещё пару лет повременить.

– Так, ладно, – нетерпеливо перебила её Оля. – Варь, а давай сами пойдём?

– Куда?

– Ну, к тёте Любе, – Оля решительно выступила вперёд. – Чего такого-то? Тебя они звали, а мы с тобой.

– Нет, Оль, это плохая идея.

– Почему? Просто зайдём минут на пять – десять, поздороваться.

– Это кринж.

– Вообще нет.

– Да!

– Твоя мама там.

– И что?

– Мне просто очень нужно сегодня увидеть Лёху! Очень! Можешь ты это понять или нет?

– Так напиши ему. Пусть подойдёт к сетке.

– Он не читает её сообщения, – пояснила Сабина. – Вот уже три дня – полный игнор.

– Я должна выяснить, что случилось! – Оля начала раздражаться. – Я разве многого прошу?!

Ситуация сложилась дурацкая.

– Я могу позвонить маме и попросить её передать ему…

– Всё с тобой ясно! – Оля не дала мне договорить. – Я думала, ты приедешь и поможешь нам. А тебе, оказывается, плевать на подруг!

Я знаю, что это называется манипуляцией, и на подобные разводки не ведусь.

– Подруги, Оля, не приходят только ради того, чтобы увидеться с парнем.

– Ладно, – она запросто пошла на попятную. – Прости. Я погорячилась. Просто ненавижу тянуть резину, если всё можно решить здесь и сейчас.

– Очень понимаю, – согласилась я. – Но сейчас правда не та ситуация.

Над нами, громко хлопая крыльями, пролетела стая уток. Они пронеслись так стремительно и по-деловому, что я улыбнулась. Несмотря на Олины капризы и сообщение от Галки, вечер всё равно был приятный.

– Могу предложить жасминовый чай, имбирное печенье и персиковый джем. Больше у нас пока ничего нет. Завтра доставку закажем.

– Можно мне чай? – Оля покорно опустилась в предназначенное для неё плетёное кресло.

– И мне тоже, – попросила Сабина. – С печеньями.

Однако едва я скрылась в кухне, как на веранде раздался громкий топот. Я бросилась к двери, выглянула и обомлела.

Девчонки, сдавленно хихикая, уже мчались к калитке между нашим участком и соседским.

– Оля, стой! – крикнула я. – Не делайте этого!

– Догоняй! – на бегу отозвалась она, и мне пришлось поспешить, чтобы не попасть в ещё более глупое положение, – ведь они наверняка скажут, что я разрешила им туда пойти.

Однако, оказавшись на извилистой соседской дорожке, вдоль которой тянулись маленькие воткнутые в землю лампочки на солнечных батареях, они вдруг резко затормозили и пропустили меня вперёд, к шатру.

Мама сидела на уличном диванчике, закинув ногу на ногу, и задумчиво курила. Тётя Люба замерла с бокалом вина, слушая дядю Вову, который, развалившись на садовом стуле спиной ко входу, вещал в своей привычной громогласной манере:

– Вот по этой причине мы в любой момент можем остаться без воды.

– Здравствуйте, – я вошла в шатёр. – Можно мы с девочками посидим с вами пять минут, а потом пойдём гулять?

Это должно было прозвучать так, будто я всего лишь выполняю мамину просьбу зайти.

Дядя Вова вскочил нам навстречу:

– Девчонки! Какой сюрприз!

Лёхи с ними я не увидела и уже внутренне посмеялась над тем, как обломается Оля, однако поспешила.

– Лёх, ты только погляди, девчонки! – радостно повторил дядя Вова, и только тогда я заметила на диване-качалке виновника сегодняшнего кипежа, и выражение удивления на его лице вряд ли можно было назвать радостным.

Впервые за два года я встретилась с Лёхой так близко и не могла не отметить, как он возмужал. Лицо стало чуть резче, взгляд увереннее, плечи раздались так, что казалось, рубашка вот-вот треснет по швам. Очаровательная мальчишеская смазливость обрела непривычную жёсткость. Идеальную картинку немного подпортил длинный белый шрам, тянущийся через всю левую щёку от скулы почти до уголка рта, но глаза остались всё те же: пронзительно-синие, раздолбайские и будоражащие.

В детстве мы оба были белоголовые – как брат и сестра, только Лёха, в отличие от меня, с возрастом потемнел, и его волосы приобрели соломенно-русый оттенок. Тем не менее летнее солнце сделало своё дело, высветлив отдельные пряди на чёлке.

Я едва успела отвести глаза, чтобы не встретиться с его ироничным взглядом.

– Давай-ка пошевеливайся, рассаживай гостей, – поторопил его отец.

Лёха нехотя поднялся, и стойкий запах маминых духов смешался со сладковатым ароматом его туалетной воды.

На нём были синие трусы от футбольной формы и полурасстёгнутая голубая рубашка с коротким рукавом.

– Ну привет! – натянув картинную улыбку, бросил он всем нам одновременно, от чего стало понятно, что Сабина сильно преувеличивала, называя их любовь с Олей взаимной.

Разъединив два вставленных друг в друга зелёных пластиковых стула, Лёха поставил их к столу и широким жестом пригласил Сабину с Олей садиться.

– Дуй за третьим стулом, – скомандовал дядя Вова, но Лёха не сдвинулся с места.

– Думаю, Варя сама справится. Не хочу покушаться на её независимость.

Оля издала сдавленный смешок.

Отлично. Сезон взаимных подколок открыт. И это ещё я себя упрекала в злопамятности.

– Лёша! – вспыхнула тётя Люба. – Как тебе не стыдно!

Тётя Люба была стройная, миниатюрная, с пепельно-серыми чуть вьющимися волосами и такими же ярко-синими глазами, как у Лёхи.

– Мам, ну ты чего? – Такую наивную простоту нужно ещё постараться изобразить, но у Лёхи это было в крови. – Я же, наоборот, стараюсь как лучше. Варя ведь за равноправие между полами, ты забыла?

Дядя Вова довольно хрюкнул.

– Мальчик мой, гости – это тебе не полы, – тут же осадила сына тётя Люба. – Быстро метнулся за стулом!

– Нет-нет, не нужно, – широким шагом я обошла стол и опустилась на качалку. – Не беспокойтесь, я здесь посижу.

Лёха собирался выдать нечто едкое, но мама не дала ему и рта раскрыть:

– Неси тарелки и приборы!

– Чего ты меня перед девчонками позоришь? – состроил обиженную гримасу Лёха. – Как будто я тут у вас лакей на побегушках.

– Вот видишь? – Тётя Люба покосилась на мою маму, наблюдавшую за происходящим с философской отстранённостью. – Теперь он – лакей.

– Да ладно, чего вы? Я же шучу. Будут вам и тарелки, и приборы, и вилки с ложками.

– Ты хоть знаешь, где они лежат, лакей?

– Я могу помочь, – быстро сориентировавшись в ситуации, Оля вскочила. – Простите, если доставили вам беспокойство.

– Не надо, – Лёха отпрыгнул назад и выставил руки перед собой, будто защищаясь: – Я сам. Я всё сам. Нам, лакеям, не привыкать.

Дядя Вова громко расхохотался, а тётя Люба погрозила ему пальцем. Обычно она была мягкой и дружелюбной, много смеялась, называла всех солнышками и пыталась накормить, но сегодня её было не узнать.

– Прекрати его поощрять, – сказала она, когда Лёха скрылся в доме. – Всё от этих ваших бесконечных шуточек.

– Отставить панику на корабле! – Поднявшись, дядя Вова наклонился через стол, чтобы долить моей маме шампанское. – Вот скажи, Ленок, как детский психолог, в каком месте мы умудрились так накосячить в его воспитании?

– Ну не при детях же, – мама со смехом покосилась на Сабину с Олей.

– Мы можем уйти! – с готовностью откликнулась я.

– Ни в коем случае! – запротестовал дядя Вова. – Вы обязаны попробовать мой шашлык.

– Тёть Люб, а вы совсем никуда Лёшу не отпускаете? – вкрадчивым голосом поинтересовалась Оля.

– Совсем!

– Но ведь с психологической точки зрения ограничение свобод рождает только протест, правда, тёть Лен?

Лучше бы она этого не начинала, потому что после третьего бокала шампанского мама запросто могла устроить полуторачасовую лекцию.

– Это, к твоему сведению, Оля, называется – дисциплина, – поучительно сказала она. – А без дисциплины невозможно внутреннее освобождение. Дисциплина не ограничение свободы, а очень важный навык, который прививается детям родителями.

Она произнесла это таким тоном, что желание продолжать отстаивать Лёхину свободу у Оли немедленно пропало.

К тому же Лёха вернулся с тарелками и с галантностью официанта расставил их перед Олей и Сабиной, выложив с двух сторон, как полагается, вилки и ножи.

– Чего это вы все притихли? Ничего страшного, продолжайте меня обсуждать, я тоже с интересом послушаю.

Поставив чистую тарелку передо мной, он запросто плюхнулся рядом, от чего качалка жалобно скрипнула.

– Как поживаешь?

– Спасибо. Отлично, – отозвалась я в той же демонстративно приветливой манере, не поворачивая головы. – Как сам?

– Лучше всех!

– Это приятно слышать!

– Тебе правда приятно?

– После того, что зимой у нас в доме не было мышей, за сегодняшний день это самое приятное известие.

– Что ж, порадуй меня теперь тоже чем-нибудь, – от его ёрзанья качалка закачалась из стороны в сторону, и я прямо-таки физически ощутила, что от сидения дома в нём скопилась куча дури, которая готова вот-вот выплеснуться наружу.

– Так-так, спокойно! – тоже почувствовав это, вмешался дядя Вова. – Ишь, разговорился.

Лёха со вздохом застонал:

– Что я опять не то сказал?

– Вот так и живём, – подытожила тётя Люба, прежде чем дядя Вова принялся раскладывать шашлык.

У них в гостях мы проторчали почти два часа. Сначала дядя Вова развлекал нас шуточками и анекдотами, некоторые из них оказались действительно смешными. Мама рассказывала про поездку в Тунис, где была в июне, а Оля с Сабиной расспрашивали про её блог.

Неожиданное соседство с Лёхой вынудило меня помалкивать, и он, на удивление, тоже притих. Мы сидели в каком-то оглушающем нас обоих оцепенении, ковырялись в своих тарелках и делали вид, что сосредоточены на еде.

За запахом туалетной воды я уловила его собственный, который помнила с нашего беспечного детства и из-за которого на короткое мгновение мне вдруг почудилось, будто мы так же близки и дружны, как были прежде.

А потом я заметила, как тётя Люба смотрит на нас, и она, поймав мой взгляд, поманила меня рукой:

– Можно тебя на два слова?

Мы зашли к ним в дом и остановилась в прихожей.

Совершенно не понимая, к чему готовиться, я замерла в нетерпеливом ожидании.

– Варя, милая, прошу, пойми меня правильно, – синие глаза тёти Любы смотрели ласково. – Это просто предложение. Точнее, нет. Это просьба, и если тебе она будет неприятна или даже оскорбит, то, пожалуйста, так прямо и скажи. Я всё понимаю, и твой отказ будет абсолютно естественен, но я ни в коей мере не хочу тебя обидеть.

– Тёть Люб, просто скажите, в чём дело.

– В общем, у нас проблемы с Лёшей и его институтом. Если не сдаст экзамен, его отчислят. А он у меня товарищ такой, что если ему дать волю, то совсем учиться не будет. У него одни компании и девчонки на уме. Ну ты и сама знаешь. Потому пришлось его сюда силком вывезти, чтобы хоть подготовился нормально. Но у него же и здесь полно приятелей и девочки ещё эти… – Она сделала паузу. – И не только эти. В общем, ужас, Варь. Мы с Вовой, как могли, контролировали, а с понедельника у нас отпуск начинается и билеты в санаторий. Должна была Вовкина сестра приехать, но вчера она позвонила и сказала, что её с работы не отпускают. Я всю ночь не спала, придумывая, что с ним теперь делать. Пожалуйста, очень тебя прошу, не могла бы ты с Лёшей посидеть? Не бесплатно, конечно.

– В смысле – посидеть? Ему же не пять лет и даже не тринадцать. Как я буду с ним сидеть? Пожалуйста, скажите, что вы пошутили.

– Какие уж тут шутки, – она горестно вздохнула. – Если его оставить одного, тут такое начнётся… Или, пока нас нет, в Москву умотает. А там у него гулянки сплошные или какие-нибудь мутные истории с драками и полицией. Так что мне проще вообще никуда не ехать, чем на успокоительных весь отпуск провести. А ты… Ты могла бы присмотреть за ним, соседи же всё-таки. Чтобы никуда не ходил, гостей не приводил, занимался… Питался нормально.

– Всё равно немного не понимаю.

Тётя Люба порывисто схватила меня за руку:

– Просто заскочить к нему утром и вечером, а потом написать нам, что всё в порядке. Но можно и не писать каждый день. Просто сигнализировать, если что не так. Тогда мы с Вовой сможем предпринять какие-то меры.

– Ну… Просто зайти я могу. Это несложно.

– Да-да, заглянуть в холодильник, выкинуть, что испортилось, пнуть его, чтобы поел; проверить, нет ли в доме пожароопасной ситуации и не забрёл ли кто из посторонних, особенно женского пола; поспрашивать, занимался ли он, заставить его выбросить мусор и убраться. Ну вот это всё, ты понимаешь. Ты же в прошлом году вожатой ездила и умеешь с такими вещами управляться.

– В лагере были десятилетки, а Лёха меня сразу на фиг пошлёт.

– Не пошлёт. Я проведу с ним беседу. К тому же тебя он уважает.

– Вы ошибаетесь. Мы уже несколько лет не общаемся.

– Я это знаю. Как и то, что тебя он послушает, – она сжала пальцы моей руки. – Ты одна из немногих девушек, кто не позволяет ему собой командовать и не ведётся на все эти его штучки. Я потому и прошу, зная, что задурить голову тебе у него никак не получится.

Всё это звучало нелепо: ходить контролировать великовозрастного балбеса, а потом выступать в роли доносчика. Но тётю Любу было жалко. И, по большому счёту, не такое уж и сложное задание, с учётом того, что я планировала проводить время в приятном и законном безделье.

Однако всё же стоило взвесить все за и против:

– Я могу подумать?

– Конечно! – Впервые, с тех пор как мы вошли в дом, тётя Люба озарилась улыбкой. – Я уж решила – ты прямо сейчас откажешься.

– Я считаю, что имеет смысл согласиться на это предложение, – сказала мама на следующий день. – Деньги, конечно, небольшие, но и они на дороге не валяются. Тем более делать ничего не надо. Сможешь себе новые туфли купить.

Мы завтракали на веранде кухни за плетёным круглым столиком. Солнце уже пекло вовсю, и горячий кофе никак не остывал.

– При чём тут деньги, мам? О них я вообще не думаю.

– А о чём ты думаешь?

На ней была широкополая соломенная шляпа, скрывавшая лицо почти полностью.

– О том, что если бы речь шла о коте, которого нужно кормить, или о поливе цветов, то это обычная соседская помощь. Но иметь дело с Лёхой – последнее, чем бы мне хотелось заниматься на каникулах.

– Да ну, перестань. Уверена, что Люба сгущает краски, и с ним вполне можно договориться.

– Как договориться?

– Как-как? Словами. Как это делают взрослые люди.

Разговаривая со мной, мама не отрывалась от телефона, ставя лайки под постами своих знакомых. На блестящей белой тарелке перед ней лежал порезанный на четыре части, но ещё не тронутый сэндвич, тогда как я уже доедала вторую сосиску.

– Скажи честно, это ты посоветовала тёте Любе поговорить со мной?

– Естественно. Вначале она меня попросила. Но ты же понимаешь, я не могу себе такое позволить.

– Почему это?

– Потому что это не статусно, Варя! Я публичный человек, и Лёша, кстати, тоже, – она наклонила голову, послав мне из-под шляпы многозначительный взгляд. – Хотя его охваты с моими, разумеется, в сравнение не идут, но рисковать по-любому не стоит. Как ты это себе представляешь? Я буду ходить по их дому и собирать его грязные носки? А потом строчить сообщения Любе типа: мальчик хорошо покушал и ни одной потенциально опасной особы женского пола поблизости замечено не было?

Я едва не подавилась сосиской:

– То есть мне собирать носки – это нормально?

Мама расхохоталась:

– Ну ты же с папой как-то живёшь.

Она явно пребывала в отличном настроении. И порой в такие моменты из неё начинала лезть «звёздность».

– То есть ты меня подставила?

– Я бы тебя подставила, если бы не позволила самой принять решение, а сразу пообещала Любе, что ты будешь это делать просто потому, что мы соседи и у нас хорошие приятельские отношения. Но, заметь, я дала тебе возможность самой определиться. А это дорогого стоит.

Мама действительно хороший психолог, и у неё всегда есть разумные, а главное, аргументированные ответы, так что спорить с ней бесполезно.

– Хочешь честно? – Она доверительно подалась вперёд: – Тебе самой это нужно, чтобы закрыть гештальт.

– Что? Какой ещё гештальт? – Я сделала большой глоток кофе.

– Все эти годы, с тех пор как вы с ним не общаетесь, ты жаждешь мести, – произнесла она тоном судьи, вынесшего приговор. – Понятия не имею, что у вас там произошло, но в тебе осталась обида и нереализованное желание восстановить справедливость. Ты не должна мне ничего рассказывать. Просто подумай об этом. Согласившись контролировать его, ты получишь в руки козыри и сможешь доказать, кто и чего стоит. Предположим, тебе нужны извинения – ты их получишь. Пожелаешь унизить его – это тоже нетрудно осуществить. Испортить репутацию – запросто.

– Мам, – я выдержала паузу, пытаясь осмыслить услышанное. – Ты страшный человек.

– Перестань. Я просто забочусь о тебе и твоём психологическом комфорте. Это мой родительский и профессиональный долг.

Все её высказывания балансировали на грани иронии и какого-то одной ей понятного посыла.

– В последнее время ты сильно изменилась, – сказала я.

– Как же тяжело с подростками, – она закатила глаза. – Всё нужно разжёвывать и объяснять.

– Что объяснять?

– Что мои слова не стоит воспринимать буквально. А то получается, как в том анекдоте, где психолог говорит: «Напишите на листке имя человека, который вас бесит, и сожгите его». Пациент обрадованно кивает: «Здорово! Спасибо. Я понял. А с листком что делать?» Короче, Варь, поступай как считаешь нужным. Потому что никто: ни мама, ни психолог – не должны за нас ничего решать. Я лишь обозначила направление, в котором ты можешь дать волю своей фантазии и понять свои истинные желания.

– Мои истинные желания на этот месяц: загорать, читать книжки, пить холодные коктейли, кататься на велике, купаться и уж точно не волноваться о проблемах Криворотовых.

– Так пойди и скажи об этом тёте Любе. Пусть наймёт ту девочку, которая с тобой вчера приходила. Оля, да? Судя по тому, что я видела, она готова поселиться у них двадцать четыре на семь и ещё доплачивать за это. Кстати, вот тебе отличный вариант бизнес-модели. Соглашаешься сама. А потом продаёшь Оле время посещений. А может, и не только ей. С учётом Лёшиной популярности, можно озолотиться.

Мама развеселилась ещё сильнее.

– Всё! Перестань! – Забрав недопитый кофе, я ушла на кухню.

Здесь нужна была хорошая сезонная уборка: помыть полы, освежить всю посуду в шкафчике, вытереть пыль, застелить обеденный стол скатертью, вытряхнуть из настенных светильников дохлых мух и снять кое-где паутину. Ну и традиционное мытьё окон. Сначала на кухне, потом в доме.

Мама убираться никогда не любила и, переехав от нас, наняла себе домработницу. Так что это не самое увлекательное занятие вошло в мою жизнь, пусть и естественным, но вынужденным образом. И именно на это намекала мама шуткой про носки.

Глупый разговор вышел.

По большому счёту, мне ничего не стоит помочь тёте Любе. Пускай её просьба и нелепая, но если ей так будет спокойнее, то почему бы и нет? Я бы и от денег отказалась, но мама потом при любом удобном случае станет напоминать о моей непрактичности.

В течение следующих трёх часов я воодушевлённо надраивала кухню, пританцовывая и подпевая портативной колонке с «моей музыкой». И решила, что если к обеду мой альтруистично-оптимистический подъём не пройдёт, то соседское предложение приму.

О самом Лёхе я не думала, давно выстроив вокруг его фигуры глухую стену неприятия и равнодушия. Маме неважно, что между нами произошло. Мне тоже неважно. Я не хотела вспоминать. И пусть отдельные моменты нашей детской дружбы иногда всплывали в памяти умилительными картинками, я настойчиво гнала их прочь, ибо это был путь в никуда.

– Значит, так, Лёш, – тётя Люба вытолкала на крыльцо жующего Лёху, босиком и в шортах.

Коротко кивнув мне, он растянул искусственную улыбку.

– Варя – мои глаза и уши, – тётя Люба наставила на него палец. – О Москве можешь забыть, попробуешь смотаться – я узнаю. Никаких гостей и гулянок, режим прежний, мусор выноси, парники поливай, питаться можешь как угодно, но просроченное не ешь. Сейчас по жаре всё очень быстро портится. Про занятия я тебе уже всё сказала. Так, что ещё?

Она задумалась.

– Мам, а на велике можно? – кривляясь, протянул Лёха тоном маленького ребёнка, но тётя Люба пропустила его ёрничание мимо ушей:

– Только по посёлку. За территорию не выезжать.

– А на мотике?

– Только в магазин!

– А купаться?

– Нет.

– Но почему?

– Потерпишь пару недель.

– Жара же! Через две недели погода испортится.

Тётя Люба посмотрела на меня:

– Если поедете с мамой купаться, захватите его?

– Угу.

– Вот. Только с Еленой Аркадьевной и Варей. Ясно?

Лёха заулыбался ещё шире. Но то была недобрая, упрекающая улыбка, словно это я придумала эти требования, и тётя Люба тоже её заметила:

– Чтобы девочку мне тут не обижал! – Она снова погрозила пальцем. – Выкинешь какой-нибудь фортель, ты у меня до пенсии под домашним арестом сидеть будешь. Ясно?

– Какую такую девочку? – Лёха покрутил головой по сторонам. – Не вижу никакой девочки. Или ты про Варю?

– Мне что, папу позвать?! Одно неверное движение, Лёша, и ты знаешь, что будет! – Она повернулась ко мне: – Ни на какие сделки с ним не иди. И на уговоры не поддавайся, он ещё тот змей. Просто зайди к нему и проверь, чтобы в доме никого не было. Это важно. Потому что наш чудо-сын уже проворачивал подобное.

– И сколько стоят такие услуги? – Лёхины синие глаза испепеляли.

– Для тебя – нисколько, – отрезала я.

– Класс!

– Я в прошлом году ездила к бабушке кормить кота. А это ещё проще – даже лоток менять не нужно.

– А вот этого я тебе не обещаю, – своим шуткам Лёха радовался как маленький.

– Ещё одно слово – и мы никуда не едем! – вмешалась тётя Люба.

– Короче, я всё понял, – лениво потянувшись, он отступил в прихожую. – Пойду. Мне же заниматься нужно, а вы отвлекаете.

– Каждый день себя спрашиваю, что я сделала не так, – пожаловалась тётя Люба, когда дверь за ним закрылась. – За что мне такое горе луковое досталось? Я же с ним бесконечно на нервах. Господи, одна надежда – передать его ответственному человеку в хорошие руки, но и этого не дождёшься. У него даже девушки постоянной никогда не было, потому что нормальные за версту обходят. Одни развлечения на уме. Прости, что я тебе всё это говорю, – накипело, сил нет.

– Да перестань ты утрировать, – из-за угла дома появился дядя Вова, уже в московской одежде и с пластиковой канистрой в руках. – Бывает и хуже. Главное, не наркоман. Всё остальное – вопрос времени. Привет, Варь!

– Здравствуйте.

Дядя Вова остановился передо мной:

– Просто, если будет выпендриваться, дай ему по башке.

– В каком смысле?

– Да в прямом! Берёшь книжку, желательно потяжелее, и хорошенько прикладываешь. Мама у нас так регулярно делает.

Дядя Вова едва сдерживался, чтобы не расхохотаться.

– Один раз сорвалась, – тётя Люба неожиданно прыснула. – Теперь всю жизнь припоминать мне будете?

И они одновременно так весело засмеялись, что всё напряжение мигом улетучилось.

– Ах да, – спохватилась она. – Запасные ключи под диваном в шатре. Просто пошаришь рукой и найдёшь. Самый длинный из них – от нижнего замка. Его изнутри не откроешь. Будет плохо себя вести, запри, пусть сидит до нашего приезда, сухари сушит. Внизу у нас на окнах решётки, а со второго этажа выбраться хоть и сможет, но влезть обратно не получится.

– Злая ты, – с усмешкой сказал дядя Вова, однако в его взгляде читалась любовь.

– Все эти годы я была доброй, но, как показала практика, это ошибочный путь. Так что теперь буду злой!

– Любаш, – дядя Вова обнял жену за плечи. – Поздно уже его перевоспитывать, как ты не понимаешь?

– Это не перевоспитание. А наказание! Когда-то же человек должен отвечать за свои поступки?! И от денег, пожалуйста, не отказывайся, – она понизила голос. – Это самое малое, что мы можем сделать для тебя за вынужденные неудобства. Тем более таких масштабов.

На самом деле причин, по которым я согласилась на нелепую авантюру с Лёхиным домашним заключением, было две.

Первая та же, что и в случае с Галкой и Геной. Я моралистка и ничего не могу с этим поделать. Конечно, я никого не поучаю и не лезу ни к кому со своими взглядами, но если вдруг на моих глазах происходит нечто неправильное – безнравственное, подлое, некрасивое, то оставаться в стороне я не в силах. И, казалось бы, история с Галкиной семьёй должна была научить меня, что такие ситуации чреваты последствиями, однако я считала тётю Любу и дядю Вову хорошими людьми, в полной мере заслужившими право отдохнуть от Лёхиных похождений. Тогда как тот, в свою очередь, заслуживал справедливого наказания. И мысль о том, что я могу его свершить, воодушевляла. Так что в какой-то мере мама была права: наказание Лёхи – часть моего незакрытого гештальта.

А вторая причина была ещё более понятная и простая – я любила Лёху с самого детства, и, как вчера выяснилось, с тех пор ничего не изменилось.

В Москве мы живём с папой, потому что мама переехала от нас в большой загородный дом. Не то чтобы она нас бросила – просто мы стали для неё, как она сказала, «якорем». Раньше так делали только отцы, но теперь равноправие, и каждый волен сам выбирать, как ему устраивать свою жизнь.

Так-то сейчас отношения у нас с мамой нормальные. Она время от времени спрашивает про наши дела, лайкает мои посты, приглашает нас с папой на праздники; он, правда, никогда не ходит, но я, бывает, хожу. Раз в сезон мы с ней ездим на шоппинг, раз в полгода – в театр, а летом, на месяц её так называемого отпуска, приезжаем сюда, на дачу. Мама даёт мне деньги на «текущие расходы» и никогда не выясняет, куда я их трачу.

Мне не на что обижаться или предъявлять претензии. Другой семьи у неё нет. Её и наша устраивала, просто она человек-работа и всё крутится только вокруг этого.

Когда она не консультирует, то путешествует, или посещает мероприятия, или на косметические процедуры – да много чего ещё, и одновременно с этим постоянно пишет свои посты. Для семьи в таком графике совершенно нет места.

Правда, мама думает, что я горжусь ею, но на самом деле мне нет никакого дела до того, сколько у неё подписчиков и как они её любят, я не читаю её посты и не оцениваю фотографии. Данная сторона маминой жизни мне в принципе неинтересна. Знаю только, что всё это приносит ей «удовлетворение» и хорошие доходы.

Папа, в отличие от меня, на неё обижен и считает, что она поступила некрасиво и подло.

Все наши родственники, включая маминых родителей, его в этом поддерживают и советуют развестись. Однако он стоически предпочитает обижаться и грустить, ни на минуту не выходя из образа драматического героя. Иногда это злит, но по большей части я его понимаю. В глубине души он надеется, что в один прекрасный день мама передумает и вернётся.

А я ничего не жду, привыкнув за эти пять лет без неё к той жизни, которая есть и в которой меня всё устраивает.

Папу я люблю. Пусть он и печальный, но добрый, и у нас с ним вполне доверительные отношения. Он работает главным инженером на фармацевтическом предприятии, слушает рок и читает фантастику, заявляя, что это его способ бегства от неуютной реальности. Папа немного пессимист, и с этим уже ничего не поделаешь.

– У меня для тебя задание, – сказала мама, когда я вернулась от Криворотовых.

Она никогда ни о чём не просила. Только давала задания.

– Сходи, пожалуйста, к Анне Андреевне. Она узнала, что мы приехали, и приготовила корзину вишни. Я бы и сама к ней зашла, но у меня три консультации подряд, а потом трансляция на канале. Поэтому будь добра, меня не беспокой. А в семь часов я освобожусь, и мы поужинаем.

Анна Андреевна – семидесятилетняя учительница истории на пенсии, а её сын Павел – гениальный художник. Ему около сорока. Одно время он был модным, но потом запил, объявил о творческом выгорании и стал продавать свои картины за бесценок. Тогда Анна Андреевна пришла к моей маме за советом. Мама ответила, что она не знахарь и не медик и с пьянством бороться не умеет. Поэтому просто посоветовала «спасать коллекцию», скупая картины сына анонимно, а заодно дала контакты хорошей пиарщицы. Теперь же, насколько мне было известно, Павел продавался на аукционах и его картины стоили целое состояние. А мою маму Анна Андреевна боготворила.

Они жили на краю посёлка в большом каменном доме, и половину их участка занимали плодовые деревья.

– Господи, Варенька, какая же ты стала красавица! – Анна Андреевна встретила меня на крыльце дома и, схватив за обе руки, принялась оглядывать. – Будь мой Павел на двадцать лет моложе, непременно отправила бы его к тебе свататься.

Сама она, несмотря на кресло-коляску, в котором сидела, выглядела аристократкой-чудачкой: нарочито осанистая, с величественно поднятой головой, бровями, нарисованными чёрным карандашом, и подведенными красным губами. На ней была длинная восточного стиля юбка, пестрящая терракотовыми профилями Нефертити, и орехового цвета блузка с глубоким декольте, в котором царственно поблескивал круглый золотой медальон.

Анна Андреевна тут же потащила меня в дом, усадила за огромный обеденный стол в гостиной и принялась угощать вишнёвыми и сливовыми пирогами. Чай у неё был листовой с бергамотом и пряными травами, а сервиз фарфоровый, в английском стиле.

– Я сейчас расскажу тебе наши новости…

Из-за инвалидности Анна Андреевна никогда не покидала территорию своего участка, но была в курсе абсолютно всех дел, творившихся в округе.

– Во-первых, у нас новый председатель. Ситников. Иван Иваныч. Ты же помнишь его? Одноглазый. Геолог. Так вот он против Радкина, старого председателя, целую кампанию развернул. Прицепился к расходам на электричество и ремонт дорог. Но это ещё что…

Я вежливо кивала, делая вид, что вникаю, но на самом деле следила за тем, как солнечный луч медленно перемещается по столу, и думала о том, сколько кусочков пирога прилично съесть, чтобы не показаться невоспитанной.

В итоге я ушла от неё спустя сорок минут с распухшей от ненужной информации головой и огромной, наполненной доверху вишней корзиной, которую Анна Андреевна строго-настрого велела вернуть.

Возле калитки я столкнулась с Павлом. И он то ли не узнал меня, то ли сильно торопился, потому что лишь коротко кивнул и поспешил в дом. На нём были высокие резиновые сапоги, а на плече болтался старый туристический рюкзак, будто он собирал грибы или вернулся с рыбалки. Но ни рыбы, ни грибов при нём я не заметила.

Корзина с вишней весила не меньше пяти килограммов, и я несла её двумя руками, поэтому, когда пиликнуло звуковое уведомление о новом сообщении, пришлось остановиться и поставить её на землю.

Я почти не сомневалась, что это Галка, которой со вчерашнего дня я так и не написала, но оказалось – очередное длиннющее послание от Димы. Это было уже третье сообщение от него подряд. И на первые два с момента нашего приезда я так до сих пор и не ответила.

Дима считался моим парнем, но ужасно меня тяготил. Раньше мы учились в одном классе, и он так преданно и вдохновенно ухаживал за мной с шестого, что к одиннадцатому все, включая учителей, стали посматривать на меня с осуждением, будто я «морочу мальчику голову».

Поэтому я, как истинная моралистка, стала копаться в себе.

Нет, Дима был хорошим: добрым, воспитанным, скромным и образованным. И семья у него была интеллигентная и приятная, а дедушка вообще профессор философии.

В хорошую погоду после школы мы с Димой гуляли по району, а в плохую отправлялись в кино или к нему домой, где приветливая, вечно хлопочущая по хозяйству бабушка кормила нас обедом с супом и рассказывала истории о своей молодости.

С Димой было неплохо дружить, но целовались мы всего один раз, на выпускном, и я ничуть не пожалела, что это не произошло раньше.

Стоило давно ему сказать, что любви с моей стороны нет и не будет, но я постоянно откладывала в надежде, что всё как-нибудь разрешится само.

Солнце пекло и бликовало на экране телефона, отчего я никак не могла прочитать сообщение, однако решила ответить хоть что-то – ведь Дима был не виноват, что я постоянно забывала о нём. И тут вдруг до меня донёсся плач. Тихий, детский, жалобный.

И шёл он со стороны заросшего кустами и бурьяном участка. Дикого заброшенного участка, который пустовал, сколько я себя помнила. Ходили слухи, что там водятся змеи и повсюду стоят ловушки и капканы, которые выставил Паук – старый хозяин участка, страдавший паранойей. Сами мы его в глаза не видели, но истории про него рассказывались одна другой страшнее, поэтому мало кто из нашей компании, даже в самые дерзкие и любопытные годы, мог похвастаться тем, что побывал «в логове Паука».

Я приблизилась к густому шиповнику, закрывавшему полусгнивший штакетник забора, и позвала: «Эй! Ты там?» В ту же секунду плач прекратился, и всё стихло.

– Не бойся. Я помогу тебе выбраться. Ты меня слышишь?

Но никто не ответил.

– Если я не буду знать, что ты меня слышишь, то объяснить не получится.

Однако ответом мне стала всё та же наполненная жужжанием пчёл тишина.

Я подумала, что ребёнок мог быть совсем маленьким и ещё не уметь разговаривать, но тут же отбросила эту мысль, ведь случайно забрести на паучий участок просто невозможно.

Древесные толстые лозы винограда оплели деревянную калитку сплошняком, и, чтобы попасть на участок, требовалось проделать лаз. Но прежде стоило убедиться, что ребёнок всё ещё там.

– Ладно. Раз тебе ничего не нужно, я пошла. Сиди тут среди змей и лягушек один.

Пошелестев кустами, я сделала вид, что ухожу, но вместо этого присела на корточки и притаилась.

Долго ждать не пришлось. Буквально через минуту среди непроглядной зелени и развалин полусгнившего дома послышалось громкое хлюпанье носом.

В сентябре мне должно исполниться восемнадцать, и с момента как я, в составе нашей местной детской компании, перестала искать приключения, влезая всюду, куда можно влезть, и обследуя всё, что представляет хоть малейший интерес, прошло каких-то три или четыре года. Так что навыки лазутчика я ещё не успела растерять.

Аккуратно оборвав листья и тонкие стебли винограда, я с силой потянула незапертую калитку на себя. Она поддалась, но образовавшейся щели хватило бы лишь для кошки.

Пришлось повозиться, раздвигая одеревенелые лианы. Кое-как протиснувшись в освободившийся проход, я пробралась на участок Паука.

Мне повезло, что на мне были джинсы. Трава доставала до колен, и ступать приходилось наугад. Так что снова вспомнились змеи и ловушки.

Из чубушника выпорхнула птица. Меня она не напугала, но метрах в пяти, возле ржавого каркаса бывшей теплицы, мелькнуло что-то розовое. Девчонка! Я еле сдержалась, чтобы не позвать её, но было рано.

По крайней мере я теперь знала, в каком направлении двигаться. Во мне зашевелился давно позабытый азарт охотника, но пришлось одёрнуть себя. Излишняя спешка могла напугать девочку ещё сильнее.

Пригнувшись, я подобралась к теплице. Девочка сидела на толстой, врытой в землю покрышке и облизывала растопыренную пятерню.

Ей было лет восемь. Растрёпанные русые волосы до плеч, розовое платьице, заплаканное круглое личико. Она так сосредоточенно вылизывала свою руку, время от времени её осматривая, что стало понятно: она поранилась. Я медленно вышла из своего укрытия:

– Давай посмотрю.

Девчонка резко вскинулась, вскочила на ноги и, не разбирая дороги, помчалась сквозь траву к развалинам дома. Я бросилась за ней:

– Стой! Здесь опасно так бегать! Не бойся! Я только хочу помочь.

Но она будто не слышала и металась из стороны в сторону, как перепуганный заяц, пока внезапно не исчезла.

В первый момент я подумала, что она просто споткнулась и упала, но, когда подбежала ближе, с ужасом поняла, что произошло.

Под ногами зияла круглая чёрная дыра – вкопанная в землю двухсотлитровая железная бочка, и я сама чуть было не угодила в неё.

От мысли, что в колодце может быть вода, стало нехорошо. Опустившись на корточки, я заглянула внутрь. В нос шибанул сырой, затхлый запах плесени и земли.

Но воды видно не было.

– Ты жива? – Мой голос отразился металлическим эхом.

Колодец, к счастью, оказался не бездонным. Метра два с половиной-три, и девочка преспокойно стояла в нём, вжавшись в стену и со страхом таращась на меня, словно моё присутствие пугало её сильнее, чем падение.

– Так, ладно, – я облегчённо выдохнула. – Сейчас я тебя отсюда достану.

Я легла на живот и протянула ей свободную руку:

– Хватайся!

Девочка колебалась.

– Ну же!

Она несмело пошевелилась.

– Ты там себе ничего не сломала? – Я смягчилась: возможно, она пребывала в шоке от случившегося. – Можешь хоть что-нибудь ответить?

Девочка не издала ни звука. Выражения её лица толком было не разобрать, но от пляшущих теней казалось, будто она вот-вот снова разрыдается.

– Пожалуйста, очень тебя прошу, попробуй дотянуться до моей руки, а потом мы пойдём и найдём твою маму. Ты же хочешь к маме?

Девочка всхлипнула.

– Вот и хорошо, тогда давай выбираться. Ты вообще зря залезла на этот участок. Тут очень опасно. Когда я была маленькая – не такая, как ты, а чуть постарше – тоже на этот участок забралась по глупости. Проиграла ребятам в одну игру, пришлось выполнять задание.

Я выдержала паузу – в надежде, что она заинтересуется моей историей, но ничего не произошло.

– И со мной тоже случилось кое-что неприятное. Если ты поможешь мне тебя вытащить, расскажу что.

Это, наконец, сработало. Она подняла руки вверх и потянулась ко мне. Чтобы не нырнуть в бочку головой вниз, пришлось ухватиться за большую кочку. Длины моей руки хватило лишь на то, чтобы поймать девочку за запястье. Однако я явно переоценила свои возможности. Вытянуть восьмилетнего ребёнка из колодца одной рукой мне было совершенно не под силу.

После нескольких попыток я сдалась:

– Ты знаешь номер своего участка? Давай я схожу за твоей мамой и приведу её? Вместе мы тебя сразу вытащим.

Девочка не ответила. Но я уже догадалась, что она либо совсем не разговаривает, либо принципиально не будет говорить со мной.

– Ладно. Тогда я пойду за своей мамой. Она у меня детский психолог и отлично ладит с детьми. Я быстро. Главное, не бойся и не плачь, скоро мы тебя освободим!

Я неслась к своему участку так быстро, что сердце выскакивало из груди. Забежала в дом и, только когда услышала доносившийся со второго этажа бойкий мамин голос, вспомнила, что у неё консультации и она строго-настрого запретила её беспокоить.

Лёха валялся на качалке в шатре и с довольной улыбкой писал что-то в телефоне.

– Быстро пойдём! – закричала я так, что он тут же сел.

– Куда?

– Там девочка упала в колодец, я не могу её одна вытащить.

– Какая девочка? В какой колодец? – Лёха смотрел на меня с подозрением.

– Идём. По дороге расскажу.

– Ха! Нашла дурака. У меня домашний арест, забыла?

– Это форс-мажор!

– Не, Варь, – он снова завалился на качалку. – Это слишком примитивно, чтобы я на такое купился.

– В смысле – купился?

– Ой, да брось. Ты же нарочно хочешь меня выманить, чтобы потом написать моей маме, что я козёл.

Мы схлестнулись взглядами. Словом «козёл» Лёха демонстративно обозначил, что он ничего не забыл.

– Лёш, пожалуйста, девочке срочно нужна помощь.

– Моя?

– Наша!

– И ты не побежишь на меня стучать?

Так препираться мы могли ещё час.

– Если ты сейчас же со мной не пойдёшь, сегодня же вечером я разрешу Оле с Сабиной пройти к тебе в гости через наш участок.

– Обалдела?!

Он сразу вскочил на ноги:

– Никакой Оли. Варь, я серьёзно. Она больная, – Лёха покрутил у виска. – Она сталкерша и преследует меня.

Я хотела ответить, что он это заслужил, но, вспомнив о девочке, промолчала.

– Хорошо. Идём. Только не смотри так.

Сунув телефон в карман, он обошёл стол и направился к калитке. Я поспешила за ним.

Пока бежали до дома Паука, я торопливо пересказывала, как всё получилось, а Лёха только усмехался и качал головой.

– Что? – не выдержала я. – Что я сделала не так?

– Да нет, просто вспомнил, как мы тебя из колючей проволоки освобождали.

– Угу, – мы уже дошли до лаза в калитке. – Я сегодня об этом тоже вспомнила. Это было даже больнее, чем когда нога в спицу попала.

– Ужас, – Лёха поёжился.

– У меня в тот день к вечеру даже температура поднялась! А тебе лишь бы посмеяться.

– Я не смеялся. – Он наклонился, чтобы пролезть на участок, но остановился и посмотрел на меня: – Просто… Просто то было хорошее время, как ни крути.

Мы подошли к колодцу, и я включила фонарь.

– А вот и мы, – бодрым голосом объявила я, направляя луч в бочку. – Сейчас будем тебя вытаскивать.

Последнее слово я договорила уже на автомате, потому что девчонки в колодце больше не было.

Лёха недоверчиво уставился на меня.

– И ты по-прежнему утверждаешь, что это не розыгрыш?

– Я не понимаю, как так могло получиться. Сама она точно не могла бы выбраться, – я огляделась, но вокруг не было ничего, кроме застилающей всё зелени. – Лёш, я бы не стала такое придумывать.

Он взъерошил волосы, стряхивая прицепившуюся сухую веточку винограда.

– Раз так, значит, всё хорошо. Её оттуда кто-то достал раньше нас.

– Нет, не хорошо. Это вообще очень странно. То, что она здесь оказалась. И сама девочка странная. Дикая. Слова мне не сказала.

– Так. И?

– Давай проверим дом.

– Э-э-э, – Лёха изумлённо вытаращился. – Дом? Дом Паука? Зачем?

– У меня какое-то нехорошее чувство, будто здесь что-то не то, и от понимания того, что девочку кто-то вытащил, оно ещё сильнее. Она сидела тихо, слова не проронила. Как некто мог узнать, что девочка там? Участок Паука не самое проходное место, чтобы кто-то случайно наткнулся на неё. Тебе так не кажется?

– Может, у неё был телефон и она просто позвонила своим?

Об этом я не подумала.

– Ну… Теоретически так может быть. Её карманы я не проверяла.

– Вот и всё, – Лёха с облегчением выдохнул. – Тогда пойдём отсюда скорее. Комары уже зажрали.

Я почувствовала себя глупо. Лёха держался так, словно совершенно мне не верил.

– Значит, проверить дом слабо?

Он весело прыснул:

– Ой, Варь, я уж и забыл, какая ты.

– Какая?

– Заводная.

– Сейчас не так, как раньше.

Теперь он уже расхохотался в голос:

– Значит, сюрприз ждёт меня в доме?

– Какой ещё сюрприз?

– Тот, ради которого ты меня сюда затащила. Тебе не стоило заморачиваться. Родители уехали, так что мои апартаменты в нашем полном распоряжении.

Будь мне пятнадцать, я бы сказала, что обойдусь без него, и полезла бы в развалины одна только для того, чтобы утереть ему нос, но жизненный опыт, в том числе и случай с колючей проволокой, кое-чему меня всё же научил.

– Половое созревание сыграло с тобой злую шутку, – ответила я маминым тоном, когда она иронизировала, чтобы осадить. – Возможно, лет в тридцать, когда начнётся гормональный спад, ты снова станешь адекватным.

– В тридцать? – Лёха наигранно покачал головой. – Не хочу обидеть, но, похоже, ты совсем не разбираешься в вопросах гормональной активности.

– У тебя – в тридцать! Потому что вечного двигателя не существует!

Пока он хохотал, я успела дойти до калитки. Вышла с участка, выдохнула пары напряжения и в ту же секунду вспомнила про вишню. Однако корзины на дороге не было.

– У меня нет слов! – Мама смотрела на меня как на умственно отсталую, с чем я была вынуждена согласиться. – Как можно потерять пять килограммов вишни?

– Прости, – в который раз повторила я, не зная, что ещё говорить, потому что рассказывать ей про девочку теперь точно не стоило. – Я отвлеклась. Ты же знаешь, как это бывает, когда приходит важное сообщение и нужно немедленно ответить.

– Знаю, да. Но это произошло не на Павелецком вокзале, а на пустой дачной дороге. Как? Как может исчезнуть большая корзина, когда вокруг никого нет? – Она сидела в плетёном кресле на веранде, закинув босые ноги на табуретку.

На ней был шёлковый халат кремового цвета, а на лице маска из свежей клубники, которая очень вкусно пахла.

– Ты мне точно не врёшь?

– Точно, – я и сама в этом не сомневалась: ведь умалчивать о чём-то совсем не означает лгать.

– Что ж, в таком случае, единственная реалистичная версия – это обвинить в краже корзины жителей тех участков, рядом с которыми ты остановилась. Напомни, где это было?

– Возле участка Паука.

– Но там же никого нет.

– Да.

– А напротив кто?

– Шустрые.

– Всё ясно, – мама посмотрела долгим взглядом. – Корзину мы, очевидно, не вернём. И я считаю, ты заслуживаешь наказания.

Возразить было нечего.

– Что нужно сделать?

– Ничего не нужно, ты уже всё сделала.

– Выражайся, пожалуйста, яснее.

– Мне придётся написать об этой истории в блоге, – она засмеялась. – Спасибо за шикарный контент. Жаль только фотки корзины не осталось.

– Только не это, прошу. Не нужно обо мне ничего писать, – я вскочила.

– Но ты согласна, что человек должен отвечать за свои поступки?

– Давай лучше полы помою?

– Ты их и так собиралась мыть.

Иногда мама становилась просто невозможной.

– Пиши что хочешь. Мне плевать!

Ближе к вечеру, когда небо начинает окрашиваться в розовый цвет, возле нашей калитки нарисовались Оля с Сабиной. Разодетые словно на вечеринку в клубе.

На Сабине было бледно-бирюзовое платьице с дурацкими рюшками и босоножки на толстой пробковой подошве, а на Оле – напоминающий ночнушку сарафан.

Мама к тому времени устроилась на веранде с безалкогольным мохито собственного приготовления писать злосчастный пост обо мне и потерянной корзине с вишней, но, заметив девчонок, великодушно решила уступить нам место:

– Идите сюда. Я уже ухожу.

– Здравствуйте! Как ваши дела? – Олино лицо ослепляюще блестело хайлайтером.

– Всё хорошо. Спасибо, – мама взяла бокал и сунула ноут под мышку.

– У вас очень красивый маникюр, – похвалила её салатового цвета ногти Сабина.

– Мерси, – мама к такому привыкла и не воспринимала всерьёз. – Посидите здесь или пойдёте гулять? Как тут сейчас с компанией? Наверное, выросли уже все и мало кто ездит?

– Мало, но ездят, – сказала Оля. – Здесь, конечно, делать особо нечего, но в хорошую погоду довольно неплохо.

– С погодой в этом году повезло, – согласилась мама и отправилась на лежак под яблонями.

Мы проводили её взглядом.

– Ну что? – широко расположившись в кресле, Оля взяла из миски с фруктами банан. – Когда идём?

– Куда? – Я сделала вид, будто удивлена, хотя прекрасно понимала, к чему готовиться.

– Ты чего, Варь? – Та посмотрела с недоумением. – Мы же всё знаем. Тебя оставили за ним присматривать. Это очень-очень круто!

– Кто это сказал?

Сабина засмеялась:

– Даже в деревне новости распространяются медленнее, чем у нас на дачах.

– Ладно, раз вы всё знаете, то должны понимать, что я не могу вас к нему пустить.

– Почему это? – Оля опешила.

– Тётя Люба не разрешила.

– Типа ты его сторож? – недоверчиво уточнила Сабина.

– Типа да.

Несколько секунд Оля потрясённо молчала, а потом неожиданно громко расхохоталась:

– Это прикол, конечно! Варь, умоляю, скажи, что это прикол.

– Нет, Оль. Не прикол. Она мне за это заплатит, поэтому я вас не пущу.

Для таких, как Оля и Сабина, всё, что за деньги, – единственный весомый аргумент.

– Бли-и-ин, – Оля со стоном съехала в кресле. – Ты обалдела? Как ты могла нас так подставить?

– Прости. Ничего личного. Но у меня свой интерес.

Лицо Сабины оставалось непроницаемым.

– А давай мы тебе тоже заплатим?

Я едва сдержала улыбку. Мама знала, что так будет. Но двойные игры вести я не умею.

– Извини, но нет. К тому же моя мама в курсе.

– А когда стемнеет? – Олины глаза бегали, выдавая активный мыслительный процесс.

– Не-а.

– Сейчас я ему позвоню! – Оля достала телефон, набрала номер, и мы какое-то время дружно слушали заунывные гудки.

– Может, потому что музыка? – Сабина кивнула в сторону соседского участка.

В шатре у Лёхи действительно горел свет и громко играла музыка.

Оля резко поднялась:

– Тогда поговорим с ним у забора.

– Попробуйте, – я пожала плечами, вспомнив, как Лёха перепугался, когда я пригрозила ему привести в гости Олю.

– Там Елена Аркадьевна, – Сабина покосилась в сторону яблонь.

Но Оля уже не слушала и решительным шагом направилась к сетке. Останавливать её я не собиралась. Мама сказала бы, что сейчас Оля находится на стадии отрицания, а значит, любые доводы бесполезны. К тому же, предполагая подобное развитие событий, я предусмотрительно повесила на калитку между участками снятую с велосипеда цепочку с замком.

Несколько раз Оля крикнула в пустоту «Лёша», подёргала калитку и вернулась ни с чем.

– Всё равно этим летом он будет моим, – прошипела она зло, глядя на меня. – И ничего ты с этим не сделаешь.

А когда они наконец ушли, я с чувством выполненного долга отправилась к Лёхе – выполнять данное тёте Любе обещание.

Лёха валялся на качалке с планшетом и ел пиццу. На столе стояла открытая банка пива и большая миска с чипсами.

– Слышал, к тебе рвалась Оля? – спросила я без всяких приветствий.

– Угу, – буркнул он, не отрываясь от орущего голосами футбольных комментаторов планшета.

– Мне кажется, ты очень некрасиво поступаешь.

Моё многозначительное высказывание осталось без ответа. Он даже не поднял головы.

– Ты должен прямо сказать ей, что не собираешься с ней встречаться. Оля хоть и не самый приятный человек, но вводить в заблуждение относительно чувств довольно гадко, какой бы она ни была.

Лёха бросил на меня быстрый взгляд.

На нём была ярко-синяя футболка от футбольной формы, из-за которой глаза казались ещё более синими, чем обычно.

– Прости, Варь, мне сейчас не до этого. У меня матч. Лучше садись, угощайся, – он кивнул на столик. – Вместе посмотрим. Ты, кстати, за кого? За «Челси» или ПСЖ?

Я не сдвинулась с места.

– Что я должен сказать? – вскинулся он после минуты моего напряжённого молчания.

– Я просто констатировала факт.

– Зачем ты вообще пришла?

– Потому что обещала твоей маме.

– Слушай, Варь, я прекрасно понимаю, чего ты добиваешься, и в принципе готов сотрудничать, но предупреждаю сразу: если собираешься продолжать в том же духе, то договориться у нас не получится.

– И чего же я, по-твоему, добиваюсь?

Из-за шрама на щеке его усмешка выглядела немного перекошенной.

– Твоя цель – доказать мне, что я козёл.

Точнее и не скажешь, но признаться ему в этом духа не хватало.

– Перестань. Нет у меня никакой цели. И пошла я на это только ради твоей мамы.

– Да ты что?! Ради мамы? Вот это да! Просто неслыханный акт милосердия.

– Если я могу помочь человеку и мне это нетрудно, то почему бы и нет?

– А тебе нетрудно?

Держаться твёрдо с Лёхой было сложно, потому что он всегда будто посмеивался и от этого любая серьёзность выглядела глупо.

– Неприятно, но не трудно.

Взяв со стола банку пива, он протянул её мне:

– Бери. Расслабься. Хочешь анекдот? Папа сегодня рассказал. Вовочка спрашивает: «Дядя Миша, а почему вы все время носите красную рубашку?» – «А это для того, – говорит дядя Миша, – чтобы во время сражения, если ранят, враги кровь не увидели». Вовочка понимающе кивает: «Тогда понятно, почему у вас штаны всегда коричневые».

Весёлый смех, заглушая крики футбольных болельщиков, разнёсся на всю округу.

То была его привычная манера – соскакивать с темы, прикидываясь поверхностным простачком, с которого и спрашивать нечего.

– Мне тёте Любе позвонить?

– Ой, всё, – сделав глоток из банки, фыркнул он. – Пожалуйста, просто дай досмотреть матч. Тридцать минут осталось без добавочного времени. Если хочешь, посиди здесь, а потом мы можем нормально обсудить Олю.

Желанием обсуждать Олю я не горела, но тема с девочкой из колодца меня так и не отпустила, а, кроме Лёхи, поговорить об этом было не с кем.

Заметив мои сомнения, он развернул планшет так, чтобы мне было видно происходящее на экране.

– Не нужно. Мне есть чем заняться, – опустившись на край пластикового стула возле стола, я показала телефон.

– Ну вот. – Лёха заметно оживился: – Как же мы с тобой поладим, если у нас не будет общих интересов?

– Футбол мне точно не интересен.

– То есть симпатичными парнями ты не интересуешься? – Он весело подмигнул.

– А сам ты смотришь из-за парней? – парировала я.

– Слава богу! – Он развеселился ещё сильнее. – Шутить ты не разучилась.

Но тут комментатор истерично завопил: «Го-о-ол!» Лёха подскочил и, схватившись за голову, закричал на планшет:

– Ну как так можно?! Где все были?

Открыв то самое, так и не отвеченное, сообщение от Димы, я стала прикидывать, как лучше поступить: наговорить ему беспечное, ни к чему не обязывающее голосовое или всё же решиться и попросить не тратить на меня время.

Однако вопрос так и повис, потому что Лёхино внимание снова переключилось на меня:

– Слушай, Варь, ты же вроде вся такая сознательная и правильная. Неужели тебя саму не смущает то, что сейчас происходит? Что там говорят права человека по этому поводу? Разве можно удерживать кого-то силой и принуждать к чему бы то ни было?

– А что, прошло уже полчаса?

– Этот вопрос не даёт мне покоя.

– Это твоя собственная договорённость с мамой, а я здесь только для того, чтобы зафиксировать её исполнение.

– Мама ничего не знает и слишком много надумывает.

– У тебя правда хвост, из-за которого ты можешь вылететь?

– Ну да.

– Тогда всё сходится.

– Но я-то знаю, из-за чего он, и решу этот вопрос.

– И из-за чего же?

– Я не пришёл на экзамен. Так получилось. Мы с друзьями поехали в Питер на выходные, а на обратном пути в нас въехал придурок на «гелике», и, пока с этим разбирались, пришлось пару дней провести в Твери.

– А пересдача?

– На неё я тоже не попал, – Лёха виновато улыбнулся, но раскаяния в голосе я не уловила. – Нужно было одному знакомому помочь. Очень важное дело. Честно. Вопрос жизни и смерти. А в этот раз я пойду и всё сдам. Преподша ко мне хорошо относится. Сказала, главное – приходи.

– Ты это объяснил маме?

– Конечно! Но она считает, что я её просто так успокаиваю. Моя мама почему-то верит всем, кроме меня.

– Может, потому что она тебя знает?

– В том-то и дело, что нет!

Комментатор снова заголосил, и Лёха отвлёкся.

В этот момент со стороны теплиц до меня донеслись странные звуки. То ли голос, то ли стоны, затем шелест кустов.

– Лёш! Лёш! – попыталась я перекричать футбол. – Там что-то непонятное.

– Где? – Но он даже не посмотрел, продолжая следить за матчем.

– В дальнем конце участка.

– Угу. Женихи к Мусе тут ходят. Орут и дерутся.

Отложив телефон, я прислушалась. Коты не ломают ветки и не шмыгают носом.

– Лёш, там кто-то есть, – свет в шатре горел слишком ярко, но мне показалось, что я вижу силуэт.

– Это моя мама, она никуда не уехала и теперь следит за нами обоими.

– Я не шучу! Просто сходи и посмотри, что там.

– Кто? Я? Не. Я трус. Я не могу. К тому же это ты взялась меня охранять.

Надо сказать, что я Лёхину маму понимала. Когда человек так беспечно относится к серьёзным вещам, то и доверия ему нет.

И тут на дорожке появились Оля с Сабиной.

– У тебя гости, – тихо сказала я.

Лёха мельком бросил взгляд и в ту же секунду вскочил:

– Вот блин!

– А вот и мы, – широко улыбаясь, Оля подошла к шатру, Сабина остановилась у неё за спиной. – Чё, не ждали?

– И не надеялись даже! – Лёха показал на стулья, приглашая их садиться. – Будете футбик с нами смотреть?

Но садиться Оля не стала, а медленно опустила голову и злобно уставилась на меня:

– Решила от меня отделаться? Хитро придумала, но я хитрее.

– Это не так, – ещё не хватало оправдываться перед Олей, но ситуация и правда выглядела неоднозначно. – Ты ошибаешься.

– Ошибаюсь? – Она воинственно упёрла руки в бока. – Как я могу ошибаться, если вот она ты! Нас прогнала, а сама припёрлась!

– Я пришла сказать, что…

– Девочки, не ссорьтесь! – перебил меня Лёха противным учительским тоном. – Ща, матч досмотрю и что-нибудь придумаем. Хотите задачки из моего учебника порешать?

– Лёш, я тебе звонила, – Оля подалась в его сторону. – Ты не слышал?

– Ну бей же ты, бей! – заорал он в экран.

Сабина взяла со стола баллончик с аэрозолем от комаров и принялась брызгаться им.

В нос ударил едкий химический запах.

– Ты могла бы делать это не здесь? – попросила я.

– Не нравится, можешь уйти, – понизив голос, тут же накинулась на меня Оля. – И чем скорее, тем лучше.

– Правильно, – я поднялась. – Я ухожу, но и вы уходите вместе со мной.

– Почему это ты командуешь? – спросила Сабина.

– Я вам уже всё объяснила.

– А мы никуда не пойдём, – Оля скрестила руки на груди. – И что ты нам сделаешь?

– Позвоню тёте Любе, – я потянулась за лежащим на столе телефоном, но Оля оказалась проворнее и, схватив его, выбежала из шатра.

– Отдай! – Я в два счёта догнала её и поймала за руку.

– Отпусти, гадина, – прорычала Оля.

– Сначала отдай телефон! – Я попыталась разжать ей пальцы, чтобы она ослабила хватку, но Оля, привлекая Лёхино внимание, громко и театрально заверещала.

– Эй, вы чего там затеяли? – Натыкаясь на пластиковые стулья, Лёха кинулся к нам.

И тут вдруг я заметила в руке Сабины аэрозоль от комаров. Мгновение – и она распылила его прямо мне в лицо.

Всё, что происходило дальше, осталось в тумане. Глаза и носоглотку обожгло, я закрылась ладонями. И тогда кто-то из них меня толкнул.

Я попятилась, запнулась о бордюр и, потеряв равновесие, улетела прямиком в розы.

В ту же секунду мой душераздирающий вопль разнёсся над мирно дремлющим посёлком…

– Ну как? – Склонившись надо мной, Лёха внимательно всматривался в лицо. – Лучше?

– Не знаю пока, – я лежала на его качалке и только-только начала что-то соображать.

Острые розовые шипы расцарапали и вошли под кожу довольно глубоко, так что в первые минуты после того, как он достал меня из кустов, казалось, будто боль пронзает каждую клеточку тела. И пока я осматривала красные, воспалившиеся царапины на одной руке, Лёха успел замазать зелёнкой несколько таких же на другой.

– Ты совсем? Зачем зелёнкой? – Я отпихнула его и села. – Люди подумают, что у меня ветрянка.

Футбол больше не орал. Оля с Сабиной исчезли.

– Извини, что так получилось, – Лёха смотрел с виноватым видом.

– Ты нарочно их позвал? Чтобы поглумиться надо мной?

– Нет! Как ты могла так подумать?

– Тогда и извиняться нечего. – Я встала, качалка противно скрипнула.

– Может, тебя проводить?

– Дойду как-нибудь.

Он посторонился, пропуская меня, однако на дорожке я остановилась:

– А как ты хотел?

– В каком смысле?

– Если бы я не согласилась, твои никуда не уехали бы, и сидел бы ты тут под их наблюдением и дальше. Так ты хотел?

Лёха задумчиво взъерошил волосы:

– Честно?

Я пожала плечами.

– Я был бы рад кому угодно, кроме тебя.

Повисла пауза. Он смотрел на меня, а я на него.

Спрашивать почему было лишним. Стоило признать, что он прав. И мама, говоря, что наш с ним детский конфликт так и остался незакрытым, тоже.

– Я не собираюсь с тобой воевать.

– Так и я не собираюсь.

– Ну и прекрасно.

– А то!

– Просто ты как был козлом, так и остался, – слова непроизвольно вырывались из меня. Голову окатило жаром.

Пусть я и сказала, что не виню его, но на самом деле всё произошло из-за него, вот и не стоило говорить, что он был бы рад кому угодно, кроме меня.

Озорные искорки в его глазах мгновенно превратились в ледышки.

Лёха не из тех, кому нечего ответить, кроме как: «Сама такая». На такие случаи у него в запасе куча унизительных шуточек и подколок. Но сейчас он молча смотрел так, словно я плеснула в него кипятком. И я уже повернулась, чтобы уйти, как он неожиданно отвис:

– Короче, встречаются два актёра: старый и молодой. Молодой актёр: «Эх, не пригласили на званый ужин, забыли…» Старый актёр: «На званый ужин не позвали… Помнят!»

– Такое не забывается, – откликнулась я, чувствуя, что ситуация вот-вот обернётся не в мою пользу.

– В этом я не сомневаюсь, – он расплылся в широкой недвусмысленной улыбочке, так что мне оставалось либо начать оправдываться, либо молча уйти.

– Завтра скажу тёте Любе, что я в этом больше не участвую.

Лёха кивнул, будто только того и ждал:

– Варь, послушай, давай заканчивать. Всё это полный абсурд. Неужели сама не видишь? Я не собираюсь никуда сбегать, поджигать дом или устраивать тут оргии. Пусть мои родители нормально отдохнут. То, что напридумывала себе мама, не имеет ничего общего с реальностью. Это её заскок. Я закрываю на него глаза, чтобы она успокоилась, но это не значит, что стану подыгрывать и тебе.

Его слова прозвучали искренне, но, кем бы я была, если бы вот так запросто купилась на этот доверительный тон?

– И что ты предлагаешь?

– А разве это не очевидно? – Он развёл руками: – Просто оставь меня в покое!

Ночью я почти не спала, но не оттого, что блаженно читала до рассвета. Было душно, царапины саднили, в комнату, несмотря на сетки на окнах, пробрался комар и надоедливо жужжал над ухом.

Но хуже были перебивающие одна другую мысли. О Лёхе, о девочке из колодца, о Гене, о Диме, о корзине с вишней и немного о маме.

И я вроде бы не загонялась и не мучилась под гнётом нерешённых вопросов, но они зудели не меньше царапин и комариных укусов.

Лёха, Лёха, Лёха… От этого имени уже голова шла кругом. Ко мне будто нарочно притягивалось всё то, от чего я так усиленно пыталась отгородиться.

Он как будто был центром вселенной, пупом земли, все скакали вокруг него, суетились, волновались за его благополучие, учёбу, безопасность и личную жизнь. А сам он просто валялся на качалке и смотрел футбол. Наследный принц, не иначе!

Лёха просто с детства привык, что родители его во всём поддерживали и хвалили.

Как сказала однажды про него моя мама: «Лёша – чудесный и уникальный пример того, каким должен быть психологически здоровый человек в отсутствие детских травм. Он уверен в своих эмоциях и мыслях, адекватно воспринимает себя, устойчив к стрессу, позитивен, а также способен наслаждаться жизнью и находить радость в простых вещах».

Только, как по мне, эта «здоровость» больше смахивала на эгоистический пофигизм и незрелую беспечность.

Девочка ещё эта… Отчего она такая странная? И куда пропала? Может, стоит рассказать о ней маме? Мама – детский психолог, и, по сути, это должно её обеспокоить. Должно было. Раньше. А теперь она совсем другая. Только посмеётся в очередной раз надо мной и выставит в унизительном свете. Лучше попробовать разобраться самой. Но как?

И что всё-таки делать с Димой? Отправить ему голосовое или позвонить?

После двух часов зыбкая темнота за окном стала стремительно рассеиваться, защебетали птицы, и только тогда получилось уснуть.

Мне снился сон. Будто я иду по канаве за дачей – там, где у нас протекает речка-вонючка. Настоящая речка, но грязная и такая маленькая, что легко умещается в канаве. Весной, когда вода прибывает, вонючка даже выходит из берегов, становясь мало-мальски похожей на реку. Но в остальное время чёрная вода в канаве остаётся лишь на дне и сильно воняет болотом и гнилью. В особенно ветреные дни запах от вонючки разносится на все ближайшие участки.

Сначала всё было спокойно, но потом раздался тихий жалобный плач. Почти такой же, как я слышала на участке Паука, только во сне он звучал сдавленно и глухо, напоминая внутриутробное мычание.

Я стала искать, но берега канавы вдруг затянуло белым туманом, и то мне казалось, что плачущий где-то рядом, то он вдруг мычал уже за мостом. И это вызывало страшное беспокойство, словно кому-то в этот момент очень плохо, а я никак не могу ему помочь.

А потом неожиданно туман разошёлся, и в метре от себя я увидела девочку.

Ту самую, в розовом платье. Она стояла по колено в воде, в глазах её читался ужас, а рот был заклеен скотчем. Девочка сдавленно мычала, но выбраться не пыталась.

Я рванула к ней, и сразу же в ногах что-то зашевелилось, будто ил ожил и стал тянуть вниз.

Я закричала: «Держись! Держись за меня!» – но она не пошевелилась. Вода дошла ей до груди, потом до подбородка. Я изо всех сил тянулась, но между нами всё время оказывалась прозрачная плёнка, в которую почему-то превратился туман. Она была холодная и прочная. Я пыталась разорвать её руками и зубами, но ничего не получалось.

И тут из тёмной глубины за спиной девочки поднялась чёрная тень – высокая, вытянутая, с длинными, нереально худыми руками.

Лицо девочки побелело как мел, она посмотрела на меня с упрёком, словно зная, что в следующий же момент тень из воды схватит её и утянет в реку.

Она исчезла без звука, а я осталась по колено в ледяной жиже, задыхаясь и чувствуя, как меня тоже начинает засасывать.

Я проснулась, хватая ртом воздух, вся в липком поту, и, хотя комнату уже вовсю заливало солнце, мне казалось, что я до сих пор слышу тихий, похожий на мычание плач.

На завтрак были тосты с ветчиной, плавленым сыром и помидорами черри.

Мама всё утро отвечала на комментарии в телефоне, и поэтому, а ещё из-за закрывающей обзор шляпы, мои царапины и пятна зелёнки на плече она не заметила.

– У меня не получится выполнить задание тёти Любы. Как лучше поступить? – нарушила я сосредоточенное молчание. – Написать ей об этом сразу или ты прикроешь?

– Как так «прикроешь»? – Выражение её лица под шляпой тут же сделалось напряжённо-деловым, но головы она не подняла.

– Тебе же несложно.

– Нет уж, моя дорогая, раз ты взялась, доведи дело до конца.

– Я взялась?! Да ты же сама советовала согласиться на это предложение!

Во мне ещё бродил неприятный осадок от страшного сна, и поэтому мамин высокомерный тон злил сильнее обычного.

– Ну всё понятно, – она усмехнулась, но телефон не отложила. – Тут-то и кроется одна из главных проблем большинства людей: они вечно обвиняют в собственных неудачных решениях других. Да что там других… Я называю это фактором «П»: погода, политика, Провидение, Пушкин… – Она громко рассмеялась. – Может, мне и несложно, как ты выражаешься, тебя прикрыть, но я хочу, чтобы ты научилась самостоятельно контролировать свою зону ответственности.

– С тех пор как ты нас бросила, я ни разу тебя ни о чём не просила! – произнесла я как можно спокойнее.

– Просила, – не оспаривая того, что бросила нас, сказала она. – Только сейчас это неважно. Я считаю так: шишки лучше набивать там, где тебя пожалеют.

Разговор не заладился.

Я поднялась.

– Ладно. Я немного шучу, – поторопилась сказать мама, прежде чем я ушла. – Жалко, что ты не понимаешь.

– Не понимаю.

– У меня через полчаса консультация, а потом могу позвонить Любе и сказать, что ты не справляешься. Пусть придумает что-то другое.

– При чём тут «не справляешься»? – Её манера, конечно, раздражала, но ссориться не хотелось. – Я мою посуду не потому, что ты не умеешь это делать, а чтобы избавить тебя от неприятного занятия.

– Хочешь, после двух на водохранилище съездим?

То, как она резко сменила тему, означало мою маленькую победу.

– Нет, спасибо. Не сегодня. И звонить никому не нужно. Я сама.

– Вот и хорошо. – С хитрой улыбкой она поднесла чашку с кофе к губам. – Потому что у меня куча дел. Кстати, что ты сейчас читаешь?

– Цвейга, а что?

– Цвейг? – Она поморщилась, припоминая. – Немец?

– Австриец.

– Интересно?

– Нормально.

– А у тебя бумажная книга?

Я кивнула.

– Одолжишь мне на пару часиков? Сделаю пост «Прочитанное».

– Прочитанное? Но ты даже название не спросила.

– Варь, ну что ты как маленькая? Мне сейчас только книг не хватало! Не видишь, как я зашиваюсь? Просто занеси её в студию. Сделаю твоему Цвейгу шикарную фотосессию.

Долгожданный летний отдых определённо начался не с позитива, но в любом случае это было лучше, чем сидеть в Москве и ждать, что в любой момент тебя может подкараулить Гена и устроить что-нибудь ужасное. Вариантов было много. Только из того, что он грозился мне сделать: отрезать язык, переломать ноги, умыть кислотой и обрить налысо, – в дополнение к чему обязательно шли отвратительные действия сексуального характера.

На грязные и жестокие словечки Гена не скупился. И хотя Галке я говорила, что не боюсь его и на запугивания не поведусь, тревожность стала моим неизменным спутником.

По улицам я ходила оглядываясь, дороги выбирала многолюдные, в подъезд забегала, держа наготове газовый баллончик, а квартиру потом запирала на «тысячу замков».

Галка уверяла, что у неё всё под контролем. Но мы обе прекрасно знали, что её старший брат никакому контролю не поддаётся. И избавить меня от него могла лишь полиция, куда Галка и её мама умоляли меня не обращаться.

Конечно, искать по всему Подмосковью Гена меня не станет, но от соцсетей, по совету подруги, стоило всё же воздержаться.

Сон о девочке в реке вновь всколыхнул беспокойство. И то ли я продолжала волноваться за неё, то ли это был перенос на мою собственную ситуацию, связанную с Геной, но ощущение скрытой опасности никак не отпускало.

Чтобы хоть как-то отвлечься от мрачных мыслей, прихватив широкую керамическую кружку, я отправилась в малинник за домом.

Малинник, пожалуй, слишком громкое название для самопроизвольно проникших с Лёхиного участка на наш и хаотично разросшихся кустов. Но ягод на них созревало много, а я очень любила дачную малину. Она пахла летом и беззаботным детством.

Из кустов, если зайти в них глубже, неплохо просматривался Лёхин участок и он сам, болтающийся на турнике в одних шортах. Я не собиралась «контролировать» его и уж тем более подглядывать, уподобляясь Оле с Сабиной, но так получилось. Совершенно случайно. Просто заметила движение по ту сторону сетки и машинально взглянула, удивляясь, что он не спит или не валяется на качалке с планшетом.

Высоким ростом Лёха не отличался, хотя и маленьким его не назовёшь, но телосложение у него было такое, что казалось, будто он создан для лета: подвижных игр, велосипедных гонок, футбола, прыжков с причала в воду, лазания по деревьям и пляжного волейбола.

Тело, не предназначенное ни для скуки, ни для разговоров. Только для действия. И немного – для чужих глаз.

Бодро подтянувшись несколько раз на турнике, Лёха спрыгнул на землю, помахал руками, присел пару раз, разминаясь, а потом подскочил к стоявшей неподалёку газонокосилке и завёл её.

Их участок – двенадцать соток. Дядя Вова прикупил соседский ещё лет десять назад, и теперь они могли позволить себе роскошную поляну с газоном, на которой в детстве мы играли в мини-футбол.

Лёха жизнерадостно приплясывал в такт движению косилки и громко подпевал доносящейся из шатра музыке. Его голос тонул в монотонном стрекочущем жужжании.

Как же так получилось, что мы с ним перестали дружить? Ведь раньше и двух часов друг без друга не могли провести.

Наши родители хорошо ладили, и Лёху, как старшего, заставляли брать меня с собой на прогулку. Ему тогда исполнилось уже десять, а мне не было и девяти. И, казалось бы, сопровождая мелкую девчонку, он должен был смущаться перед другими мальчишками, однако Лёху никогда ничто не смущало. Этим он сильно отличался ото всех, кого я знала.

Лёха приводил меня к своим друзьям с гордостью, типа: «Смотрите, кого мне доверили», – и объявлял, что «за мелкой нужно присматривать».

Однако возрастная дистанция быстро стёрлась, потому что я участвовала в любых играх, будь то футбол, уно, крокодил или салки на великах. А на следующий год уже не только поддерживала, но и придумывала нам занятия. Точнее, они сами придумывались. Строительство будки для бездомных собак, уничтожение борщевика на пустующем ничейном участке, поиск сбежавшего у маленькой девочки кролика. Мои затеи неизменно были наполнены настоящей, почти взрослой важностью, и вскоре ко мне уже никто не относился как к «мелкой».

Именно я предложила стим-брейк, хотя сейчас уже никто не вспомнит этого. Мы так увлечённо играли в него несколько лет подряд, что кажется, будто он существовал всегда.

Жужжание косилки смолкло. Лёха достал из кармана шорт телефон и ответил на звонок.

Я прислушалась.

«Да, мам», «Хорошо, мам», «Не знаю. Я её ничем не пугал», «Всё в порядке. Могу включить камеру, сама посмотришь», «Да не напрягайся ты так. Зайду».

Мне стало неловко. Я слишком затянула со звонком тёте Любе. Тут уж либо соблюдать договорённости, либо отказаться. Нельзя просто взять и соскочить, спрятавшись в малиннике. Стыдная, совершенно не свойственная мне нерешительность. Просто на самом деле всё было довольно сложно. Только никто этого не понимал.

Закончив разговор, Лёха прямиком направился к калитке между нашими участками, и я сильно пожалела, что вчера вечером не закрыла её на замок, потому что возможности покинуть своё укрытие незамеченной у меня уже не было.

Оказавшись на нашей стороне, он быстро огляделся, увидел спускающуюся с кухонной веранды маму и поспешил к ней.

– Доброе утро! – крикнул он издалека. – Простите, что врываюсь, а Варя не спит?

– Двадцать минут назад не спала и пребывала в боевом настроении, – откликнулась мама, придерживая зажатый под мышкой ноутбук.

– А вы не могли бы её позвать?

– Если она в доме, передам, что ты её ищешь, а если нет, ничем не могу помочь. У меня через пять минут консультация.

– Хорошо, я подожду, – Лёха остановился.

– Да ты просто позвони ей, – предложила мама.

– Если бы у меня был её номер, не стал бы вас беспокоить.

– А, ну это не проблема, – мама кивнула на телефон в его руке. – Давай набирай.

Отключить звук я не успела, и мелодия моего звонка тут же меня сдала.

– Всё с тобой ясно, – язвительно выдал Лёха, заглядывая в малинник. – Шпионишь, значит?

Волосы у него были совсем влажные, а на шее блестели капельки пота.

– У тебя мания преследования. – В качестве опровержения я выставила перед собой кружку с малиной.

– О! Спасибо! – Сунув свой телефон под резинку шорт, он запросто забрал кружку и высыпал себе на ладонь половину ягод.

– Я позвоню твоей маме, – предвосхищая его вопросы, заверила я. – Извинюсь, что сегодня не написала. Просто нужно было подумать.

– И? – Он вопросительно кивнул.

Я замялась.

– Ладно. Всё остаётся в силе. Наши с тобой отношения не должны портить отдых твоим родителям.

– Наши отношения? – Он чуть не подавился, торопливо проглотив малину. – Что ещё за отношения такие?

– Я тебя раздражаю, ты меня бесишь. Вот какие. И хотя верить тебе на слово – предел наивности, я всё же рискну, раз уж ты и сам заинтересован в том, чтобы эти четырнадцать дней прошли спокойно.

– Правильное решение, – Лёха одобрительно кивнул. – Только хочу уточнить, что раздражение – это то, что у меня от бритвы после бритья. А твой выпендрёж просто душный.

– Что-о-о? – Упрёк в душности я бы ещё пережила, но услышать про выпендрёж от него – было слишком.

– Тебе опять корона жмёт?

– Да-да, я уже слышал, что бешу тебя, – он протянул руку и потрогал запёкшуюся царапину от роз на моём плече.

Я отшатнулась.

– Видит бог, я шёл с миром.

– Это неправда, – я посмотрела на него с вызовом. – С того случая прошло три года, и ты до сих пор не можешь его забыть. С чего бы тебе идти ко мне с миром именно сегодня?

– Но… – Он неожиданно отвёл глаза. – Как-то же нам придётся взаимодействовать эти дни.

– Не придётся. Никаких больше взаимодействий. Вчера я пыталась, и мы оба знаем, чем это закончилось. Предлагаю компромисс, который устраивает нас обоих: ты тихо сидишь у себя на участке, а я прихожу два раза в день, делаю фотки «хорошего мальчика» и отправляю твоей маме. Никаких больше разговоров, никакого взаимодействия.

– Звучит здраво, – без тени иронии согласился он, отдавая кружку. – Тогда забились.

Я промычала «угу», и он успел дойти до прохода в сетке, как вдруг обернулся и крикнул:

– Если хочешь, можешь собрать и нашу малину. К маминому приезду она всё равно опадёт.

Это же надо было поссориться с самого утра! А ведь я проснулась собираясь извиниться. И за вчерашнюю несдержанность, и за то, что случилось давно.

Мучаясь ночью от зуда царапин и бессонницы, вдруг поняла, что не должна рассуждать так, как делала всё это время. Лёха не то чтобы плохой или испорченный – он просто не такой, каким хотела видеть его я. А это уже были мои проблемы.

Вот потому и стоило отказаться «присматривать» за ним. Данная миссия пробуждала во мне нелучшие качества, вынуждая говорить и делать то, за что потом становилось стыдно.

Такой я себе не нравилась.

Но он снова спутал все карты. Застал меня врасплох. Смутил и выставил дурой.

Я надеялась, что если мы станем общаться нормально, то он поможет выяснить, откуда взялась вчерашняя девочка, а главное, куда она делась.

Мама подала отличную идею. А что, если под предлогом пропавшей вишни заглянуть к соседям Паука, а заодно и узнать про девочку? Такое себе, конечно, развлечение, но девочка не выходила у меня из головы. Достаточно будет, если я узнаю, с какого она участка и что благополучно вернулась домой.

С Лёхой сделать это было бы гораздо проще. Он мог уболтать любого. Но я и сама робостью не страдала и вполне могла обойтись без него.

В идеале – сразу отправиться к Анне Андреевне и спросить у неё. Однако признаваться в пропаже вишни и особенно корзины не хотелось.

Соседи Паука слева были белорусы. Отец их семейства в начале двухтысячных приехал в «Салют–5» с двумя сыновьями на заработки. Строили дома, крыли крыши, перекладывали печки. Сначала снимали дом, но дела у них шли хорошо, поэтому вскоре они приобрели пустой участок в посёлке, отстроились и завели своё хозяйство. Отец и старший сын перевезли к себе жен с детьми и какими-то другими родственниками, а младший сын женился уже здесь.

С нами в компании тусовался Юрка, их племянник. У него не было переднего зуба, и выглядел он как малолетний гопник, но, по сути, парень был неплохой: весёлый и добрый. Приглашал нас на «фирменный борщ» и окрошку.

В последние пару лет я почти не общалась ни с кем из старой компании, но слышала, что белорусы переехали в большой элитный посёлок, а здесь остался только младший сын с женой, и девочка вполне могла оказаться их дочкой.

– Куда собралась? – крикнула мама из окна второго этажа, услышав, как хлопнула калитка.

– Прогуляюсь.

– В такую жару? Одна? Что ты задумала?

– Разве у тебя нет консультации?

– Она перенеслась.

– Я погуляю и приду.

– Тогда дойди до речки, сфотографируй для меня заросли борщевика. Только не на «отвали», пожалуйста. А красиво, как ты умеешь, когда захочешь.

– Зачем тебе борщевик?

– Мои подписчицы из Дубая не знают, что это такое.

– Не забивай девушкам голову ненужной информацией.

– Небольшой вброс шок-контента им не повредит. – Расхохотавшись, мама захлопнула окно.

Дорога пылила. Солнце обжигало кожу. Кустарники и трава томились в полуденном зное. Даже пчёл не было слышно. Только далёкий гул самолёта в бело-голубом мареве неба.

Неожиданно мне повезло. Калитка белорусов оказалась распахнута настежь, а в кучу песка возле участка была воткнута лопата.

Долго ждать не пришлось. Вскоре из глубины участка с пустой громыхающей тачкой появился и сам хозяин. Ему было лет тридцать. Сильно загорелый, с выбеленными солнцем волосами и бровями. В коротких красных шортах и белой, напоминающей блин, кепке.

Он вывез тачку на дорогу, но, не доезжая песочной кучи, остановился, заметив меня:

– Тебе чего?

– Здравствуйте! А вы случайно тут на дороге корзину с вишней не находили?

Для тех, кто не в теме, вопрос, вероятно, мог показаться странным, но на то был и расчёт.

– Корзину с вишней? – Он озадаченно выпятил губу. – На дороге?

– Да. Большая такая. На пять килограммов.

– Всё утро здесь вожусь, никакой корзины не видел.

– Это вчера было.

– Даже если вчера, я бы запомнил. Но, к сожалению, не находил. А если бы и нашёл, то давно бы уже съел, – он хмыкнул и взялся за лопату, чтобы закидывать песок в тачку.

– Может, вы видели кого-нибудь с такой корзиной?

– Не видел.

– А дочка ваша? Она тоже не видела?

– Дочка? У меня есть дочка? Вот это новость.

– Вчера тут была девочка в розовом платьице. Я подумала, ваша.

– А, нет. Не моя.

– А чья?

– Без понятия.

– А вы здесь круглый год живёте?

– Угу.

– Наверное, тогда всех в округе знаете?

– Не всех, но кого-то знаю.

– Меня интересует девочка лет восьми-девяти. Тёмно-русые волосы. И молчаливая. Очень. У кого-то здесь есть такой ребёнок?

– Шутишь, что ли? – Он насмешливо фыркнул. – На лето сюда столько детей привозят, кто чей не разберёшь.

– Понятно. Спасибо. – Я помялась: – А на участке Паука кто-нибудь бывает?

– Кого?

– Соседа вашего, где дом заброшенный.

– Я не понял. – Закончив нагружать тачку, мужчина воткнул лопату в песок. – Ты чего это тут вынюхиваешь? Какое тебе дело до моих соседей?

– Знаете что? Я живу на этих дачах дольше вашего; это, можно сказать, моя родина, и мне тут до всего есть дело!

Конечно, я сильно преувеличила и с пафосом несколько переборщила, но было время, когда я знала в посёлке каждую собаку, и именно так и считала.

– С какого ты участка? – удивлённо отозвался он.

– Неважно. Всё равно вы мне ничем не можете помочь.

Он пожал плечами и укатил тачку за калитку.

А я отправилась к Шустрым, чей участок находился напротив дома Паука.

Мы называли их Шустрыми, потому что фамилия у этой неприятной семейной парочки была Шустровы и они скандалили со всеми подряд и по любому поводу. Их раздражали дети, собаки, газонокосилки, молодёжь на мопедах и просто молодёжь, горланящие петухи, стучащие молотки и коты, шастающие по всем участкам без разбора. Они утверждали, что кто-то ворует у них электричество, караулили у помойки тех, кто приносит не только пищевые отходы, и записывали на видео какающих собак, чтобы потом ругаться с их хозяевами.

Одним словом, соваться к ним было себе дороже, но они наверняка могли что-то видеть.

Забор у них – редкий штакетник, но калитка глухая, а возле неё кнопка звонка. Ко мне вышла жена. Низкорослая, крепко сбитая шестидесятилетняя женщина в белой майке и напоминающих мужские трусы шортах. На голове у неё была повязана косынка в стиле банданы, из-под неё свисали сосульки волос.

– Добрый день, – как можно вежливее поздоровалась я. – Вы вчера случайно не находили корзину с вишней? Прямо здесь, на дороге? Это нам Анна Андреевна передала. А моя сестра заигралась и не донесла.

Женщина смотрела с хмурым недоверием:

– А чего сегодня только пришла?

– Значит, вы видели её?

– Я видела, как ты и младший Криворотов лазили на чужой участок, и уже доложила об этом председателю! Вы уже совсем обнаглели!

– А девочку видели?

– Какую ещё девочку?

– В розовом платье. Лет восемь примерно.

– Я прекрасно знаю, что у тебя нет никаких сестёр, так что нечего из меня дуру делать!

– Неужели нельзя просто ответить да или нет?

– Я тебе тут не нанималась докладывать!

Резко повернувшись, я перешла на другую сторону дороги и постучала в калитку дома с правой стороны от участка Паука, а Шустрая осталась с осуждением наблюдать за мной.

Послышался собачий лай, а затем, молниеносно выскочив из-под забора, на меня кинулась собака с красным резиновым мячиком в зубах.

Молоденький белый джек-рассел, такой же весёлый и суетливый, как собака Джима Керри в «Маске». От неожиданности я чуть не упала, а он принялся скакать вокруг, словно я пришла играть с ним.

– Дерек, Дерек, – следом за ним показалась и его хозяйка.

Пухленькая молодая женщина лет тридцати двух в больших очках и с непослушными рыжевато-золотистыми волосами, подхваченными голубой лентой. Её пышную грудь обтягивала футболка цвета фуксии, а бёдра – лёгкие шаровары с индийским орнаментом.

– Простите, – женщина тут же подхватила пса на руки, и мячик вывалился у него из пасти. – Он такой дурак. Я уже все дырки заделала, а он всё равно находит, как выбраться.

– Это вы простите, – я подняла мяч и отдала ей.

Женщина показалась мне вполне адекватной, поэтому объяснить суть своего вопроса я постаралась как можно доходчивее:

– Я ищу корзину с вишней, которую случайно оставила вчера здесь на дороге, и маленькую девочку в розовом.

– Корзину видела, – женщина кивнула. – Мы с Дереком выходили на прогулку. Мы всегда ходим в это время к лесному озеру купаться. Я даже сфотографировала, такая красивая была вишня. Отборная. А возвращались, корзины уже не было.

– А девочка?

– Про девочку ничего не знаю. Я вообще редко с участка выхожу. Только Дерека выгулять.

– Ваша собака достала уже лаять! – крикнула Шустрая.

Мы разговаривали тихо, и её это разозлило.

Поморщившись, женщина встряхнула пёсика, чтобы перестал выкручиваться.

– Эти запросто могли стащить твою вишню, – понизив голос, она кивнула в сторону Шустрой. – Я поспрашиваю других соседей. Как тебя зовут?

– Варя.

– А меня Ханна. Не удивляйся. Это мой псевдоним. Но можешь так и называть.

Распрощавшись с Ханной, я медленно пошла обратно.

То, что никто не знал о девочке, настораживало. Уж кто-кто, а Шустрые про всех всё знали. И если бы они её видели, то Шустрая наверняка проговорилась бы.

Мне не нравилось, что я придаю несущественному эпизоду слишком большое значение, но страшный сон сделал своё дело, и теперь я не могла избавиться от ощущения, будто должна что-то предпринять.

Возле Лёхиного участка стоял белый сверкающий на солнце внедорожник, видно за ним Лёху не было, зато слышно отлично. Он, как и его папа, тихо разговаривать не умел.

– Конечно, понимаю. Гости – это вечный напряг: всю посуду перемой, срач убери… И это ещё до их прихода.

Из окна внедорожника ему негромко ответил женский голос.

– Нужно всегда иметь наготове ведро с тряпкой, – продолжал веселиться Лёха. – И, если к тебе вдруг завалились гости, просто говоришь им, что уборка в самом разгаре. Но ладно, ладно. Я понял. Ночевать не останусь. Хотя… Если хорошо попросишь, я подумаю.

Голос что-то сказал.

– Тогда договорились, – отозвался Лёха. – Но по-любому не раньше двенадцати, когда соседи уснут. Да-да, теперь всё непросто. Калитку только не запирай.

Машина медленно тронулась, и я поспешила отскочить за куст.

Красивую крашеную блондинку за рулём, кажется, звали Ася. И она была замужем за Семёновым, внуком известного в советское время физика-ядерщика, но несколько лет назад они развелись, и муж оставил ей этот участок.

Ася была старше нас лет на десять. И то, что Лёха с ней связался, его определённо не красило.

Разумеется, меня не должна была волновать Лёхина личная жизнь, но сам факт бессовестного обмана и нарушения договорённостей разозлил не на шутку.

И как только я раньше с ним дружила?

– Ты чего опять такая недовольная? – Мама нашла меня на крыльце дома в процессе обдумывания плана мести.

– Опять?

– Или у тебя с утра не прошло?

– Прекрати меня троллить.

– Ну-ка, расскажи, что теперь? – Она опустилась рядом со мной на ступени.

Казалось бы, тот самый идеальный момент для откровения с мамой. Такие сцены постоянно показывают в мелодраматичном кино. Когда резкая, озабоченная своими проблемами мама неожиданно открывает для себя глубокий мир дочери и, выслушав её, меняется за пять секунд экранного времени.

Только моя мама была не киношная, и на её понимание я уже давно не рассчитывала.

– Просто скучно.

– От тебя это удивительно слышать. Ведь, даже если можно ничего не делать, ты обязательно найдёшь проблему, чтобы заморочиться, которую нужно расхлёбывать.

– Угу. Уже нашла.

– И что же это?

Взгляд быстро скользнул по участку.

– Хочу пересадить вон ту вишню к компосту.

Мама поморщилась:

– Это слива, Варь. И она почти не плодоносит.

– Вот и хорошо.

– И чем же она тебе здесь не угодила?

– Просто хочу пересадить – и всё!

– Ради самого процесса?

Я кивнула.

– Всё ясно. Если некуда дурь девать, может, лучше прополешь цветник?

– У нас есть цветник?

– Лилии.

– Те, которые ты так заботливо выращивала, а потом забила?

– Я не забила, а остыла.

– Что-то мне это напоминает.

– Объяснить, в чём твоя проблема? – В её взгляде угадывалось сдерживаемое раздражение.

– Которая из них?

– Ты придаёшь слишком большое значение мнению других, и это мешает разглядеть истинную суть.

– Считаешь, у меня нет своего мнения? Нормально. Приехали.

Она обняла меня за плечи:

– Я не пытаюсь тебя обидеть. Только помочь. Не ради себя и не ради твоего прощения. А на будущее, чтобы ты знала свою тень в лицо.

– Нет, мам, – ссориться я не собиралась, но справедливость требовала прямоты. – Ты говоришь это именно ради себя. Оправдываешься, просто в такой форме. Хочешь сказать, что те, кто тебя осуждают, ошибаются, и предлагаешь к ним не прислушиваться. Ни к папе, ни к бабушке Ларисе, ни к деду, ни к кому!

– Помнишь, у нас в подъезде жил заведующий детской поликлиникой? Про которого ходили слухи, что он торгует рецептами? Так ты, как это услышала, здороваться с ним перестала. Хотя то болтали злобные старые тётки, которым он с рецептом не помог. А Плешаков из вашего класса? Если бы его мать не вмешалась, вы бы его забуллили.

– Плешаков – отморозок и сексист. Но я поняла. Не продолжай. Лучшая защита – это нападение.

– Что ж, – мама поднялась. – Удачи в пересадке сливы.

Пока искала лопату в сарае, я ещё злилась, но, когда, получив черенком граблей по лбу и перепачкав одежду, всё-таки вытащила её, поняла, что сильно переоценила свой энтузиазм. Однако я не из тех, кто бросает слова на ветер, даже если они сказаны по глупости, и выкапывать дерево всё же отправилась.

Прошлым летом месяц на даче прошёл незаметно и приятно. Я много читала, подтягивала математику, иногда гуляла с ребятами, много фотографировала, и с мамой мы вполне ладили, устраивая по вечерам чаепитие на террасе и раскладывая пасьянсы. Но это лето определённо не задалось, и в поисках причины далеко ходить не приходилось – в прошлом году, во время моих каникул, Лёха на дачу не приезжал, а в позапрошлом отрывался так, что весь посёлок трясло от его выходок: крутил романы, гонял, как безумный, на скутере, устраивал пьянки в лесу у костра, несколько раз разбивал окна футбольным мячом, дрался с местными и с чьими-то гостями, был доставлен домой на полицейской машине за купание на пляже водохранилища в голом виде, угнал с поля трактор и взорвал помойку. И это только то, о чём я знала. Одним словом, ему было не до меня. А когда мы время от времени пересекались в компании, постоянно норовил поддеть или высмеять.

И любое взаимодействие с ним после той нашей ссоры оборачивалось для меня испорченным настроением или неприятностями. Всё это за два года немного сгладилось, но теперь, крупица за крупицей, возвращалось на круги своя.

Так что мама, по сути, тут была ни при чём, просто ей всё объяснить невозможно. Она знала, что мы с Лёхой в контрах, но на этом её интерес к данной теме заканчивался.

К шести часам на небо набежали дымчатые тучки. Под ними, предвещая дождь, засуетились ласточки. Вокруг сливы не без моего участия образовалась приствольная яма, недостаточно глубокая, чтобы вытащить дерево из земли, но более чем подтверждающая серьёзность моих намерений.

Мама, потягиваясь, выползла на крыльцо со словами: «Какая же я всё-таки крутая» – и отправилась на кухню, так и не взглянув на результаты моей бестолковой деятельности. С соседского участка на весь посёлок заиграла «В небе тают облака» Губина.

Ну конечно! Одна из самых бесячих песен. Привязчивая и тупая. И Лёха прекрасно знает, что у меня на неё аллергия. Это очень в его стиле: вроде глум, но предъявить ничего невозможно, ибо: «А что такого?»

Но зато сразу понятно, что он дома и вспоминает обо мне с тем же «теплом», что и я о нём.

А когда «не ищи меня, не зови любя, я теперь другой, я теперь чужой» пошло по четвёртому кругу, я перетащила бочку для сжигания мусора к сетке между участками, развела в ней кострище, а потом засыпала его прелыми прошлогодними листьями, оставшимися под крыжовником. Дымовуха получилась знатная! Густая и вонючая, стелющаяся во все стороны, и я уже подумывала накидать туда ещё и тряпок, но из кухни в панике выскочила мама, и пришлось оставить как есть.

С Лёхой мы поссорились из-за стим-брейка.

Правила этой игры я позаимствовала из папиных историй о его чудесном дворовом детстве, которое он часто любил вспоминать. Суть заключалась в том, что участники делились на две команды: охотников и свободных. Охотники должны были поймать свободных, а те не попасться. Так мы могли колесить по территории СНТ и его окрестностям по четыре-пять часов подряд.

В дома и на участки заходить запрещалось, но можно было прятаться в примыкающей к забору посёлка роще, на диком поле до границы леса, в сухих канавах и оврагах, на берёзовом бугре и вдоль песчаной дороги, ведущей в деревню, до моста.

Охотников всегда было больше, и они, в свою очередь, разбивались на группки, чтобы окружать и загонять свободных.

Если охотникам удавалось схватить и привести в тюрьму всех свободных, то побеждали они, но, если хоть один свободный оставался непойманным, победа засчитывалась всей команде беглецов.

– Я знаю. Это «Казаки-разбойники». Мне бабушка рассказывала, – с умным видом заявил Гера, когда я в первый раз объяснила правила.

– Ничего подобного, – отрезала я. – Это называется стим-брейк.

Конечно, Гера был прав, только никто не стал бы играть в доисторическую игру, о которой помнили ещё бабушки, а мне очень хотелось проверить, так ли она хороша, как говорил о ней отец.

– Что за стим-брейк? – удивился Антон. – Впервые слышу.

Я пожала плечами:

– Не хотите, как хотите. Давайте и дальше сидеть и страдать, что у вас забрали телефоны.

Родители Геры и Антона, сговорившись, пытались заставить их гулять «нормально», выдавая на время прогулки старые мобилы без выхода в Интернет и игровых приложений.

– Не, лучше уж эта фигня, чем просто тухлить, – подключился взгрустнувший из-за пробитого футбольного мяча Лёха. – Потому что, если мы ещё хотя бы пять минут проведём на этой площадке, я за себя не ручаюсь.

– А что будет тем, кто выиграет? – Оля всегда искала во всём выгоду.

– Пусть те, кто проиграет, сходят к Дядьке и попросят у него мяч, – тут же нашёлся Лёха.

Дядькой мы называли молодого мужчину, приходившего иногда погонять мяч с нами на поле. Он рассказывал, что работает физруком и у него дом завален спортивным инвентарём. Дядька нам не нравился, он напоминал тех озабоченных типов, от которых родители советуют держаться подальше. Однако ничего плохого он нам не делал, и прогнать с поля мы его не могли, вот и терпели, пока он не наиграется. Но шутливая угроза, что «придёт Дядька и тебя заберёт» всё равно была у нас в ходу.

А потому Лёхино предложение сходить к Дядьке добавило моей затее остроты, превратив её из разновидности пряток с догонялками в подобие «Игры в кальмара».

Девчонки поначалу стали отказываться, но парни взбудоражились, предвкушая опасную авантюру, и крутость забавы возросла пропорционально ставкам.

Но главную роль в том, что стим-брейк в итоге прижился, сыграло то, что я, Лёха и Даша, оказавшиеся в команде свободных, в итоге проиграли и, как и договаривались, сразу же, не торгуясь, отправились к Дядьке. Такой расклад показался остальным ребятам увлекательным и справедливым. Мы это придумали – мы и отдувались.

К счастью, Дядьку мы застали на стремянке за покраской фасада. Спускаться вниз ему не хотелось, и он отправил нас в гараж искать мяч самостоятельно. Лёха, как всегда, изображал, что ему всё нипочём, но мы с Дашей серьёзно опасались, что, пока мы шаримся в гараже, Дядька спустится с лестницы и схватит нас, а потом запрёт в зловещем ярко-красном сарае с железной дверью и решёткой на окне. Мы почему-то сразу решили, что именно там он держит похищенных детей. Но всё благополучно обошлось.

На другой день повторить игру предложил Гера, когда пухлый Петя стал просить у кого-нибудь из нас велик для папы, чтобы съездить в субботу вместе с ним на озеро. Отдавать свой велосипед Петиному папе, который явно весил за сто килограммов, никому не хотелось. Так что было решено: если проиграют свободные – велосипедом жертвует тот, кого поймали первым, а если охотники – пусть Петя сам решает, чей из них забрать.

За этим последовало разрешение затянувшегося спора между Антоном и Владей, с одинаковым правом претендовавшими на найденный возле мусорных баков огнетушитель.

Их сразу развели по разным командам и просто добавили игроков.

Варианты, мотивы и задачи игры видоизменялись, площадь поисков беглецов увеличивалась, тактика совершенствовалась, а хитрости свободных становились всё изощрённее: они научились сбегать, подставлять отвлекающего и даже давать отпор охотникам. А те, в свою очередь, стали связывать пойманных и пытать их щекоткой или скрипом ржавых качелей.

Мы прочувствовали вкус охоты и настоящий первобытный адреналин, возбуждающий и захватывающий дух.

В роли свободной я могла просидеть в ржавой бочке больше часа, научилась лазить по деревьям, стала спокойнее переносить боль: ожоги крапивы, царапины, разбитые коленки. Приходилось терпеть – ведь победа в стим-брейке казалась жизненно необходимой, а плата за проигрыш порой была нешуточная.

Очередное огромное сообщение от Димы вернуло меня в реальность.

Вскользь пробежав его глазами, я узнала, что ночью он плохо спал из-за духоты и что у него под мышками потница. А ещё он присмотрел новые колонки, и описание вариантов их моделей составляло большую часть сообщения. Ближе к концу Дима перечислил просмотренные за эти дни фильмы и по каждому выдал короткую рецензию. Закончив всё тем, что скучает, но терпеливо ждёт, когда я смогу поговорить с ним.

У меня было два варианта того, как, зная о Лёхином предстоящем побеге, лучше поступить.

Отправиться за ним, выследить и доложить тёте Любе – довольно неплохая месть с учётом того, что он решил провести меня, как какую-то лохушку. Или же сорвать его планы и навязать свою игру. Выбирая между охотниками и свободными, я всегда предпочитала последних. Мне не нравилось ловить, но было здорово водить за нос тех, кто пытается поймать тебя. Свободным всегда приходилось быть на шаг впереди и направлять охотников туда, куда выгодно им.

Ночь стояла парная, светлая и упоительная. Воздух пропитался запахом маминых лилий и остатками дыма. Желтоватые отблески уличного фонаря отражались в кухонных окнах. Худи запросто можно было не надевать, но комары ещё вовсю бодрствовали.

Свет в Лёхином доме горел на втором этаже, и я, наслаждаясь волшебным тёплом этой ночи, осталась поджидать на крыльце.

С Асей он договорился встретиться после двенадцати, и в пятнадцать минут первого входная дверь тихо приоткрылась.

Я поднялась навстречу.

От неожиданности Лёха отшатнулся в темноту прихожей:

– Чёрт! Чё так пугать?! Я уж подумал, Оля опять пробралась.

– Не-а. Всего лишь я.

– А ты что тут делаешь? – С осторожным недоверием он вышел на крыльцо.

– А я, Лёш, ответственный человек. И если мне что-то поручили, то это – гарантия качества.

– Собираешься ночевать у меня под дверью?

– Почему бы и нет? Ничего зазорного в этом не вижу.

– Класс!

На нём были подвёрнутые голубые джинсы в обтяг и тёмно-синяя футболка с белым принтом «88», а запах туалетной воды стоял такой, что об упоительных ночных ароматах можно было забыть.

Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза.

– Свидание отменяется, – наконец сказала я.

– Я уже понял, – белый шрам на щеке казался ярче обычного. – Придётся маме доплачивать тебе внеурочные.

– Хочешь, чтобы она узнала?

– Вообще-то, не очень.

– Тогда иди спать.

– Хорошо.

Лёха быстро вернулся в прихожую. Хлопнула дверь.

К этим играм я была готова – всё же лучше, чем бестолково препираться.

Спокойно опустившись на ступеньку крыльца, я приготовилась ждать.

Однако терпение в список Лёхиных достоинств определённо не входило. Прошло не больше пяти минут, как он снова открыл дверь.

– Блин, Варь, не будь занудой. Ты же была нормальной. Когда-то.

– То же самое я думаю о тебе.

– То есть всё-таки месть?

– Мне без разницы, как ты это назовёшь.

Спустившись по лестнице, Лёха сел рядом со мной:

– Клянусь, что к утру всё будет выглядеть так, будто я никуда не уходил. Ты не обещала моей маме следить за мной по ночам. Так что к тебе никаких вопросов.

– Как-то это по-детски звучит, тебе не кажется?

– Не понял, – он встрепенулся. – Ждёшь от меня взрослых предложений?

– Вообще-то, в твоём возрасте уже пора мыслить другими категориями.

– Только не говори, что намекаешь на то, о чём я подумал.

– Точно нет! – отрезала я.

– Ну, слава богу, – он облегчённо выдохнул. – Одной маньячки с меня достаточно.

– Ты про Олю?

– У неё совсем крыша съехала. – Лёха понизил голос: – Она реально меня преследует. Пишет всякое, фотки шлёт, угрожает. Я тебе клянусь.

Меня разобрал смех:

– То есть стоит вызвать Олю? Пусть она тебя покараулит?

– Знал, что ты позлорадствуешь. Но это не шутка. Только представь, что до тебя доматывается Гера или Кирюша… Да кто угодно. Следит за тобой, пишет пошлости, пытается проникнуть к тебе домой, раздеть тебя, применить силу. На такое ты, наверное, иначе бы отреагировала.

– Пф! Естественно. У меня, похоже, очень скудная фантазия, ибо я при всём желании не могу представить, как Оля силой принуждает тебя к тому, чего ты не захочешь сам.

– А жаль, – в повисшем молчании сквозила ирония. – К твоему сведению, Варь, в беду попадают не только дети и котики.

– В беду? – Я едва не расхохоталась, но тут же вспомнила, зачем пришла. – Кстати, насчёт детей.

– Так…

– Та девочка с участка Паука. Я хочу выяснить, кто она такая.

– Зачем?

– Чтобы спокойно спать.

– Всё равно не понимаю.

Как и в тот раз, когда мы сидели рядом на качалке у них за столом, я старалась не поворачивать головы и не смотреть на него, иначе вся моя смелость осыпалась, как пыльца с отцветшей сакуры.

– Короче, у меня предложение. Ты мне поможешь с поиском девочки, а я потом, так и быть, соглашусь на твои ночные вылазки.

– И это, по-твоему, по-взрослому?

– Это по-взрослому. Потому что любое поощрение нужно заслужить.

– Ладно. О'кей. Я согласен, – Лёха быстро поднялся. – Тогда я пошёл.

– Я сказала «потом соглашусь». А сегодня расслабься и иди почитай учебник.

– Варь, честно, мне очень надо. – Лёха наклонился и громко зашептал мне на ухо: – В другие дни так не надо будет, как сегодня. Давай я девочку в кредит найду.

Отмахиваясь от его дыхания, как от комаров, я поторопилась вскочить:

– Нет! Никаких кредитов.

– Ну, Варенька, пожалуйста, будь человеком. – Одаривая меня своими самыми обворожительными улыбочками, коих у него в запасе имелся целый арсенал, Лёха продолжил наступление: – Если я обещал, то разобьюсь, но сделаю. Ты же меня знаешь.

С этим трудно было поспорить, но я придумала эту сделку, чтобы оставить его дома, и никакие компромиссы меня не устраивали.

– Договор вступает в силу только по факту.

– Клянусь, завтра я найду тебе и девочку, и корзину с вишней, и всё что попросишь. – Лёха подошёл почти вплотную.

– Сначала девочка!

– Осторожно!

Он успел подхватить меня в одном шаге от злосчастного бордюра клумбы с розами и, воспользовавшись моментом, попытался удержать перед собой, но я его оттолкнула.

– Раз тебе такой уговор не подходит, значит, не будет никакого!

Сильнее всего раздражала собственная реакция. Вместо разумной и насмешливой сдержанности, с которой я планировала провести эти переговоры, я сделалась нервной и резкой. Лёха это тоже заметил.

– Тогда перенесу встречу на завтра? – произнёс он успокаивающим голосом. – Как говорит мой друг Тифон: «Делу – время, потехе – час». Нет, стоп. Это мамина поговорка, а Тифон говорит: «Утро вечера мудренее».

– Вот и правильно, – я с облегчением выдохнула. – Просто иди спать. Завтра разберёмся.

– Спокойной ночи, – Лёха потёр кулаком глаз. – Что-то я и правда устал.

– Угу. Спокойной.

– Хороших снов.

– И тебе.

Пришлось выдержать его улыбающийся взгляд. Он постоял, ожидая, что я скажу что-то ещё, но потом быстро взбежал на крыльцо и уже оттуда бросил:

– Спасибо тебе, Варь.

– За что?

– За то, что помогаешь мне стать лучше.

Озарив напоследок волшебную ночь ослепительной улыбкой, он скрылся за дверью. А, как только я осталась одна, ко мне мигом вернулись самообладание и разум.

Конечно же, я ни на секунду не поверила в то, что он так легко сдался. Однако решительности во мне поубавилось. Эти стычки с Лёхой требовали немало душевных сил.

Я даже подумала оставить всё как есть, пусть проваливает к этой своей крашеной красотке. Никто уже его не исправит. Ни тётя Люба, ни тем более я. Да и мало мне в жизни своих забот, чтобы тратить время, сражаясь с ветряными мельницами!

Всё это пронеслось у меня в голове короткой вспышкой негодования, прежде чем я вспомнила про запасные ключи, оставленные тётей Любой под шатром в лейке, и вопрос тут же решился сам собой.

Пускай как родитель мама оставляет желать лучшего, но психолог в ней от бога. И если она вдруг сочтёт, что вопрос заслуживает её внимания, то способна по-настоящему удивлять. События следующего утра стали тому наглядным подтверждением.

К моему появлению на кухонной веранде она приготовила завтрак: свежевыжатый апельсиновый сок и тосты с творожным сыром и зеленью. Поставила на стол круглую прозрачную вазу с красивым белым букетом из несчастных заброшенных лилий и принесла из своей комнаты напольный вентилятор. Ветерок, исходящий от него, приятно обдувал, листья на лозах дикого винограда трепетали, в вазе белым золотом переливались солнечные лучи.

И всё же ошибочно было полагать, что мама начнёт издалека или поинтересуется, хочу ли я поговорить. Это, по её мнению, отнимало лишнее время и никак не способствовало конструктивному диалогу. Я ведь не была её клиентом и не оплачивала бережное сопровождение на пути собственных заблуждений.

Пока я молча ела первый тост, она сидела в кресле напротив и, закинув ногу на ногу, блаженно улыбалась, но стоило поинтересоваться, чем я заслужила столько внимания, тут же без обиняков выложила:

– Ты должна проговорить это вслух. Словами. Иначе никак. Пока носишь в себе, имеешь лишь смутное представление о том, с чем имеешь дело. Для борьбы нужна чёткая цель, а если ты не понимаешь, ради чего сражаешься, ничего не выйдет.

– Репетируешь очередное выступление? – Я была уверена, что она обращается не ко мне.

– Ты не обязана мне ничего рассказывать и объяснять. Но я хочу, чтобы ты проговорила прямо здесь и сейчас причины своего внутреннего конфликта.

– Какого ещё конфликта? Ты о чём? – Я спешно соображала, о чём идёт речь.

– Варь, пожалуйста, ты же знаешь, что со мной играть в кошки-мышки бесполезно. Просто, если ты сейчас не послушаешь меня, я уже предчувствую, что в этом году наше дачное лето закончится драматично. А я настроилась на релакс, да и статьи нужно дописать. Ты влюблена в нашего соседа, но запрещаешь себе принимать эти чувства. Это очевидно как божий день. Если бы ты увидела у меня на ладони занозу, которая нарывает и грозит вот-вот перейти в сепсис, ты бы забеспокоилась? Можешь думать обо мне что угодно. Но я не чужой человек, к тому же мастер своего дела.

Мама резко замолчала, устремив на меня прямой взгляд.

– Подумай хорошенько, прежде чем ответить.

За тридцать секунд своего озадаченного размышления я успела пережить удивление, возмущение, протест, гнев и неприятие, но потом вдруг сдалась:

– Что я должна сказать?

– Маленькая ремарка: внутренний конфликт представляет собой столкновение различных ценностей и эмоций внутри одного индивида. И почти всегда это противостояние между желанием и запретом. В твоём случае между влюблённостью и причинами, по которым ты не в состоянии её полноценно реализовать. Так вот, тебе необходимо озвучить эти причины. Достать их на свет и пристально рассмотреть. Влюблённость – состояние из категории бессознательного. Её невозможно отменить или подавить. Напротив, чем сильнее ты сопротивляешься, тем большую власть над тобой она приобретает. Но её можно уравновесить разумной, справедливой, а главное, убедительной аргументацией. Взять, к примеру, меня. Если ты думаешь, что я разлюбила твоего папу, то глубоко заблуждаешься. Лишь когда я положила на чашу весов значимость собственной жизни, смогла отыскать баланс.

– Но… – Я хотела сказать, что никакого баланса нет, однако мама предупредительно подняла руку:

– Сейчас речь не обо мне. Итак, я тебя внимательно слушаю.

Я пожала плечами, всё ещё не до конца понимая, что ей от меня нужно.

– Видишь? Что и требовалось доказать. Такими темпами недалеко и до страданий дойти. Но так и быть. Я помогу. Что тебе в нём не нравится?

На меня вдруг накатила невероятная усталость. С момента пробуждения не прошло и получаса, а я уже ощущала себя вымотанной до предела.

– Это глупый, бесполезный, дурацкий разговор! Между нами ничего нет и быть не может. Ты вообще не знаешь, что ли, что можно кого-то любить без всякой надежды на взаимность? И всё. Вот тебе и баланс.

– Ну нет, – мама отмахнулась. – Это не наш случай. Взаимность сейчас последнее, что меня интересует. Я же не его блоки и триггеры изучаю, а хочу понять твои.

– Прошу, – я вскочила. – Не нужно продолжать. Мне неприятно об этом говорить!

– Чувствуешь, как близко мы подошли к твоей слепой зоне? – Удовлетворённо кивнув, мама поднялась. – Сейчас я тебя оставлю. Но позже мы вернёмся к этому разговору, и будь готова дать более внятные ответы.

Когда на соседском участке громко размяукалась кошка, я всё же решилась освободить Лёху. Долго оттягивала этот момент, считая, что принудительное заключение послужит ему хорошим уроком, однако бедное животное не заслужило страдать от голода.

Пришлось оставить в раковине недомытую посуду и отправиться к соседям.

Кошка у них была маленькая, но очень пушистая. Серо-коричневая с белыми лапками. Муся. Ночами напролёт она гуляла и приходила домой только есть и отсыпаться. Задрав хвост, Муся топталась на крыльце перед запертой дверью и орала, требуя еду. Дно её пустой серебристой миски ослепительно блестело на солнце.

– Сейчас-сейчас. – Подбодрив её, я повернула в замке ключ и осторожно приоткрыла дверь.

Медленно вошла и остановилась в прихожей, прислушиваясь. Кошка пробежала вперёд и исчезла. В доме стояла тишина.

Разувшись, я прошла в просторный холл с ведущей наверх лестницей и крикнула: «Лёш, ты здесь?»

Мой голос прокатился по комнатам и стих. Муся снова замяукала, но теперь уже из кухни. Больше никаких признаков жизни не было.

На удивление, на кухне царил полный порядок. Только на середине стола стояла пустая сковородка с вилкой.

Холодильник был забит лотками с едой, однако кошачьей в нём не оказалась. В навесных полках тоже.

Неужели Лёха всё-таки сбежал? Тётя Люба говорила, что можно вылезти из окна второго этажа.

Я кинулась по лестнице наверх, однако перед открытой дверью в Лёхину комнату притормозила. В нос ударил запах его туалетной воды и табака.

В незашторенное окно нещадно шпарило солнце. Широкая с деревянным изголовьем кровать «наследного принца» занимала правую половину комнаты. Слева стояло заваленное вещами кожаное кресло с высокой прямой спинкой, двустворчатый платяной шкаф и комод из такого же тёмного дерева, что и кровать. Пол в центре комнаты был покрыт круглым бордовым ковром. Когда я приходила сюда в последний раз, здесь ещё была детская.

Лёха спал на животе, обхватив обеими руками подушку. Голые плечи размеренно вздымались, дыхание звучало ровно, но ресницы заметно подрагивали, означая, что он находится в стадии быстрого сна: ему что-то снилось.

Я приготовилась доставить себе удовольствие, безжалостно растолкав его, но неожиданно снизу послышался какой-то странный шум, топот шагов, и раскатистый мужской голос крикнул:

– Лёх! Эй, ты дома?

Я кинулась к лестнице, но выскочить из комнаты не успела. Тот, кто пришёл, уже поднимался наверх. И, по всей вероятности, он был не один.

Я имела полное право прийти сюда и ничего плохого не замышляла, но осознала это, только когда, не отдавая себе отчёта, в два прыжка оказалась за креслом, забилась там в угол и перестала дышать.

– Эй, Лёх! – Голос прозвучал уже в комнате, и я узнала Геру, нашего старого дачного приятеля. – Просыпайся. Смотри, кого я тебе привёл. Давай, подъём!

Лёха застонал:

– Пошли вон. Озверели? Кто вас сюда пустил?

– Так открыто же было, – второй голос принадлежал Кирюше, ещё одному члену нашей старой компании.

– Кирюха по делу, а я забежал сказать, что к Антону вчера Ася приходила, тебя искала, – сказал Гера.

– Так я же ей написал, что не смогу.

– Похоже, она не поверила и решила, что ты с нами тусишь. Ладно, – Гера протопал к выходу: – Я погнал. Мы в Москву сейчас уезжаем. На выходных вернусь.

Пока он спускался по лестнице, парни молчали.

– Садись, – наконец сказал Лёха, и Кирюша со всей дури плюхнулся в кресло, едва не размазав меня по стенке.

Я тихо ойкнула, но в тот же момент он заговорил:

– Можешь сходить со мной к Дядьке? Он мне кое-что должен, а отдавать не хочет.

– А чё я-то сразу? – отозвался Лёха. – Я бы Дядьке и корыто ржавое не одолжил, но ты меня не спрашивал. Чё хоть должен?

– Лёх. – Тон Кирюши сделался трагично-несчастным: – Только не ржи, пожалуйста, ладно?

– Ты чё, Кир? Я не могу не ржать. Просто не умею. Извини.

– Ладно. Может, я тогда зря пришёл. Просто реально, кроме тебя, Дядьку никто не уболтает.

– Кончай тянуть резину, выкладывай прямо, что за расклад, – нетерпеливо поторопил его Лёха. – И достань мои шорты. Они под тобой.

Кирюша суетливо вскочил, и я успела перевести дыхание, прежде чем он снова сел.

– В общем, три дня назад бабушка попросила микроволновку на свалку отвезти. Ну я и отвёз. На тачке. А обратно шёл, Дядьку с его приятелями встретил. А они сам знаешь какие. Бухие все. Стали уговаривать одолжить им тачку на пару часов. Пришлось уступить. Ну и короче – всё. С концами. Вот уже три дня прошло.

– Со ржавым корытом я почти угадал.

Лёха еле договорил, потому что потом его разобрал такой ржач, что он хохотал и никак не мог остановиться.

За это время я успела выпрямить затёкшую ногу, и если бы Кирюша вдруг решил заглянуть под кресло, то обязательно увидел бы её.

– Тебе смешно, а у меня дома скандал. Бабка с дедом требуют свою тачку назад.

– Так сходи к Дядьке и забери.

– Я ходил. А он мне заявил, что ничего не знает, никакую тачку в глаза не видел, и пригрозил утопить в бетонном колодце септика, если я ещё раз сунусь к нему с этим. А сейчас как раз все его друганы разъехались. Тебе это будет легко.

– Притащи родакам новую тачку – и дело с концом. Мои в позапрошлом году купили облегчённую, с пневмоколёсами. Вот это, я тебе скажу, вещь!

– Так это же бабка с дедом. Какое новое? У них всё, что старое, – хорошее, а новое – дерьмо.

– Не, Кир, извини, – Лёха прошёлся по комнате. – У меня самого сейчас всё не слава богу, даже с участка выйти не могу.

– Имеешь в виду соседей? – Кирюша тоже поднялся. – Из-за Варьки напряг? Хочешь, я с ней договорюсь?

– Бесполезно договариваться, – Лёха был уже на лестнице. – Ей надо в морге работать. Уровень эмпатии как у патологоанатома.

Кирюша бросился его догонять.

Немного обождав, я выбралась из-за кресла. Джинсы на попе посерели от пыли, к локтю прицепилась паутинка.

На крыльце хлопнула дверь, голоса парней доносились теперь с улицы, и я поторопилась спуститься вниз. Выглянула в кухонное окно, чтобы убедиться, что они в шатре, а когда обернулась, невольно вскрикнула от неожиданности. Лёха с вопросительным видом стоял у раскрытой двери кухни с моими кроссовками в руке:

– Что ты здесь делаешь? – Вопрос прозвучал строго.

В более глупое и позорное положение я не попадала никогда.

– Пришла проверить тебя, как и договаривались, – мне стоило больших усилий произнести это будничным тоном.

– И давно ты здесь?

– Муся просила есть.

– Спрашиваю, давно шпионишь?

– Я не шпионила.

– Небось фоткала меня. Спящего и беззащитного.

– Сдурел? Зачем мне так делать?

– Ага. Все вы так говорите. Телефон покажи! – Он протянул руку. – Что ты тут успела наснимать?

– Мой телефон дома остался. Можешь сходить и проверить.

– Не смей больше вламываться ко мне вот так. Ясно?

– Испугался, что я наделала твоих нюдсов и продам их твоим фанаткам?

– Мои фанатки подписаны на меня в соцсетях. Там всё есть, и всё оригинальное, а пиратов они идеологически не поощряют.

Я стойко выдержала едкий взгляд. Озорные огоньки в его глазах на этот раз блестели недобро.

– Ты, вообще, понимаешь, что не имела права меня запирать?

– Имела!

– То есть ты не раскаиваешься и извиняться не собираешься?

– Ещё чего!

– Всё понятно. Ничего не изменилось. Знаешь, Варь, ты единственный человек, с которым у меня не получается общаться. Вообще никак. Так что клин клином.

Кинув кроссовки мне под ноги, он повернулся и вышел.

Стоило сразу догадаться, что это за клин такой, но, пока я переводила дыхание, момент был упущен, и в ту же минуту до меня отчётливо донесся звук запираемой двери.

Шикарно! Называется «за что боролись, на то и напоролись». Сейчас я понимала тётю Любу как никогда. Особенно тот момент, когда, не сдержавшись, она врезала ему книжкой.

Но делать было нечего. Я не собиралась ломиться в дверь и умолять о прощении. Долго он меня здесь не продержит. В конце концов, это его дом и его вещи, и холодильник, и… – на подоконнике что-то блеснуло.

Я подошла ближе. Глаза не обманули. Лёха забыл телефон.

В наше время завладеть телефоном человека – всё равно что заполучить его душу. В твоей власти вдруг оказывается вся его жизнь: друзья, близкие, общественный статус, финансы, тайные слабости, секреты и желания. С помощью телефона можно полностью подчинить его себе, а ещё это лучшее оружие для мести.

Я выглянула в окно. Лёха с Кирюшей вышли из шатра и направились к калитке. Должно быть, Кирюша всё-таки уломал его поговорить с Дядькой. Про телефон Лёха не вспомнил.

Экран оказался не заблокирован и приветливо открылся мне заставкой ярко-зелёного футбольного поля с мячом.

Несколько минут я колебалась, прикидывая, чего бы такого кринжового можно было запостить в его блог, и, едва удержавшись от соблазна изучить содержимое галереи и мессенджеров, всё же вернула телефон на подоконник.

Запереть человека в доме и сделать ему гадость, воспользовавшись телефоном, не одно и то же, пусть даже он и заслуживает этого. Подлость нельзя оправдать ничем. Да и использовать информацию, добытую столь низким путём, я бы постыдилась. Мне не нужны были его секреты настолько, чтобы переступить через уважение к себе.

Я поднялась на третий этаж, где у Криворотовых была большая мансарда с теликом и диванами. Сейчас она предназначалась для гостей, но раньше это был чердак, где мы часто собирались с ребятами.

Опустившись на край дивана, я задумалась. Мама велела разобраться с причинами внутреннего конфликта. А как тут разобраться, если кажется, что всё запутывается ещё сильнее?

Собираться у кого-нибудь дома мы могли только в плохую погоду. То было негласное правило почти всех родителей, в большинстве семей даже существовали ограничения на допустимое количество друзей. Исключение составляли только Лёхины родители, разрешавшие сидеть у них на третьем этаже всей толпой хоть целый день.

Там мы играли в PSP и настолки, смотрели сериалы, рассказывали страшные истории и очень много смеялись. Постоянно смеялись. Над всем подряд. Над двумя сросшимися морковками, огромным неповоротливым зелёным жуком, залетевшим в чердачное окошко, нашими нелепыми тенями на стене, дыркой на заду у Антона и мошкой, попавшей Гере в глаз; над тем, что я могу достать языком до носа, а Лёха – стоять на руках, но только возле стенки. Над прыщами, веснушками, царапинами, причёсками и глупыми словечками друг друга.

Иногда бесились под музыку, и дом сотрясался так, что прибегала перепуганная тётя Люба и грозила, что, если мы провалимся до первого этажа, больше баловаться нам будет негде.

В те времена мы ещё ничего не знали о любви. Конечно же, интересовались ею и много обсуждали, но настоящих чувств не испытывали. Только придумывали искусственные парочки и хихикали над ними. Иногда ставкой в игре становился поцелуй, но то было не более чем забавой, приподнимающей завесу над некой загадочной взрослостью.

Впервые я ощутила приближение чего-то серьёзного в тот год, когда мама перестала с нами жить и мы проводили первое совместное лето без папы.

Дождь зарядил на неделю. Было скучно, холодно и тоскливо.

Мы сидели у Лёхи втроём с Кирюшей и вяло отгадывали загадки из набора данеток.

Под скошенным потолком, едва разгоняя серый сумрак дня, тускло горела лампочка без плафона. По крыше монотонно стучал дождь, а затуманенные оконные стёкла были сплошь покрыты мелкими каплями.

– «Hа опушке леса найдено тело мужчины, одетого только в плавки, ласты и маску. Ближайший водоём в нескольких километрах», – прочитал очередную карточку Кирюша, и мы с Лёхой разочарованно переглянулись.

– Не хочу больше гадать, – сказала я. – Сейчас опять окажется, что он с неба свалился.

– Ты знала? – с подозрением покосился на меня Кирюша.

– Просто у всех этих нелепых вопросов такие же нелепые ответы. Правда с неба?

– Подробности не собираетесь выяснять?

– Дай сюда, – Лёха забрал у него карточку и прочёл вслух: – «Пловец был случайно захвачен в водоёме пожарным самолётом, тушившим лесной пожар». М-да… Вот это поворот.

Кирюша кивнул мне:

– Пойдём тогда?

Я посмотрела на Лёху, он пожал плечами:

– Оставайся. Ещё только пять часов.

– Мне не хочется домой, – честно призналась я. – Чем реже буду видеть маму, тем лучше.

Пока Лёха провожал Кирюшу, я в скучающем ожидании прошла по комнате от одного окна к другому и остановилась перед большим прислонённым к подпирающей крышу балке зеркалом. Моё отражение в нём выглядело непривычно.

Пыльная и состаренная зеркальная поверхность, будто фильтр «ретро», размывала чёткость линий, сглаживала черты лица и фигуры, затуманивала и одновременно наполняла светом.

В тот год мне ещё не исполнилось и четырнадцати, но там, в этом дымчатом зеркале, я смотрелась взрослой прекрасной девушкой.

– Круто! – одобрительно сказал Лёха, незаметно появившись позади меня.

– Что круто? – Смутившись от того, что он застал меня врасплох, я резко повернулась.

– Ты красивая!

Ни в его голосе, ни в глазах не было и намёка на шутку. И я, ещё совершенно не умея реагировать на комплименты, показала ему язык.

Но Лёха не засмеялся, а продолжал смотреть странным, незнакомым, глубоким взглядом, от которого по спине пробежали мурашки. Это был последний год, когда он ещё не перерос меня, и мы смотрели друг другу в глаза, как в отражение.

В ту секунду я вдруг отчётливо поняла, что наша беспечная детская дружба закончилась. До ссоры оставался ещё год, но я уверена, что перестали дружить мы именно тогда.

Неловкая пауза затянулась.

Лёха очнулся первым. Встряхнув головой, быстро отошёл от меня и с наигранной беспечностью завалился в кресло:

– Ну так что там с мамой? Поругались?

– Всё сложнее.

– Расскажешь?

Я ещё никому не говорила о том, что произошло у нас в семье, и не знала, как это прозвучит.

– Если не хочешь, это необязательно. Я и так всё знаю. Пару дней назад твоя мама к нам на кофе заходила. Они с родителями болтали на кухне. И я немного слышал.

Он многозначительно замолчал.

– И? – не выдержала я.

– Что и?

– Что скажешь об этом?

– Да ничего. Меня это не касается.

– Нет, скажи!

– Каждый живёт как ему нравится.

– Не поняла? Считаешь, она нормально поступила?

Лёха покачал головой:

– Как я могу что-то считать, если понятия не имею, что у вас там происходит? Может, ругаетесь с утра до вечера.

– То есть ты её оправдываешь?

– Нет. Просто не осуждаю.

– Никто не ругался. Мы ей надоели!

– Наверно, так тоже бывает.

– Значит, я, по-твоему, не права?

– Конечно права. Как говорит мой папа: «Кто обиделся первым, тот и прав». Сядь, пожалуйста. Ты стоишь в угрожающей позе, и это сильно сбивает.

– Ладно. Закрыли разговор, – я плюхнулась на диван, но Лёха перебрался ко мне и положил руку на плечо:

– Я просто знаешь что хочу сказать: если ты будешь всё время злиться на неё и грустить, твоя мама не изменится. А ты испортишь себе лето.

Звучало разумно, но это было совсем не то, что я рассчитывала услышать.

– И что мне делать?

– Радоваться.

– Чему?

– Что всё хорошо. Что твоя мама тебя любит, раз она проводит с тобой здесь целый месяц; что сейчас лето, каникулы; что можно вот так просто сидеть здесь целый день и болтать. И что моя мама приготовила пирог с грибами, и мы его сейчас пойдём есть! А ещё завтра дождь закончится, и можно будет кататься на великах.

– Откуда ты знаешь, что он закончится? – Я посмотрела на него с недоверием.

Лёха весело передёрнул плечом:

– Ну когда-то же он должен закончиться.

Я перевела взгляд на испещрённое каплями окно и замерла от удивления. Прямо на моих глазах по стеклу неожиданно рассыпались волшебные искры, и в чердачную комнату просочился тонкий, ещё совсем слабый луч света.

– Я же говорил! – обрадовался Лёха. – Всё зависит от подхода.

– Да-а-а… Дела, – Лёха вернулся как ни в чём не бывало, будто он и не закрывал меня у себя дома против моей воли, а я сама осталась и обещала его дождаться.

Он прошёл не разуваясь на кухню и первым делом схватился за кувшин с водой. Сделал пару глотков, обливаясь, и вытерся локтем:

– Уф! Довольно нервно получилось.

– Отдал Дядька тачку?

– Не-а. Они её в речке утопили, – Лёха опёрся плечом о холодильник.

– Зачем?

– Потому что дебилы и наркоши.

– Типа по приколу?

– Ну да.

– А Кирюша что?

– Кирюша доволен, потому что за тачку мы забрали бензопилу.

– Какой-то неравноценный обмен.

– Да не. Нормальный. Неустойка же ещё.

Таким Лёха мне нравился. Простым, расслабленным, без наносной дури и идиотских шуток. Лёгкий на подъём, деятельный и умеющий улаживать проблемы.

– И что, Дядька так запросто на это согласился?

– Не запросто. Но согласился.

– Что ты ему сказал?

Поймав мой вопросительный взгляд, он хитро подмигнул:

– Просто пообещал не рассказывать полиции о плантациях каннабиса за его домом.

– Дядька выращивает травку? – поразилась я.

– Не факт. Но если к нему придут, то по-любому что-нибудь да найдут.

– Логично, – я усмехнулась.

– Я тоже поначалу внутренне поржал. А потом, когда он позвал нас выбрать, что мы хотим взамен утопленной тачки, увидел тот криповый красный сарай и вспомнил, как мы за мячом к нему ходили.

– Тогда я была уверена, что он маньяк и педофил.

– Все так считали, – Лёхин взгляд вдруг сделался серьёзным. – И знаешь что? Пока Кирюша не мог определиться, что лучше взять, пилу или лобзик, до меня вдруг дошло, что с Дядькиного участка можно запросто попасть на участок Паука. Они хоть и расположены по диагонали, но если пройти между красным сараем и соседским забором по разделяющей участки канаве, то упрёшься прямиком в кусты Паука.

Я оторопела. А ведь и правда. Почему я сразу об этом не подумала?

– Нужно звонить в полицию, – я решительно встала. – Прошло два дня! Мне приснился дурной сон. Возможно, девочки уже нет в живых!

– Подожди, – Лёха подался навстречу. – Прекрати паниковать. Я лишь сказал, что оттуда есть проход к Пауку. Слева канава проходит через четыре или пять участков. У кого-то стоят глухие заборы. Но далеко не у всех. Зато справа белорусы канаву перегородили, что значительно упрощает поиски.

– При чём тут другие участки? Всё же и так понятно. Дядька похитил девочку!

– Варь, остынь. Твои детские страхи не повод, чтобы обвинять человека, даже такого мутного, как Дядька, в преступлении.

– Очень даже повод. Пусть полиция приедет и проверит красный сарай.

– Они не приедут.

– Почему это?

– Знаешь, как говорят: «Нету тела – нету дела». Кто-нибудь, кроме тебя, видел эту девочку?

Я помотала головой.

– Тогда как ты докажешь, что она тебе не привиделась?

– Что ты такое говоришь? Конечно не привиделась!

– Знаешь анекдот? Звонит дачник в полицейский участок: «Срочно пришлите наряд! На меня кто-то напал в темноте и вырубил ударом по голове». Через час полицейский возвращается с огромной шишкой на лбу и докладывает: «Задание выполнено. Садовые грабли задержаны».

– Лёш, ты совсем? Это вообще не смешно. А сейчас особенно.

– Короче, они не приедут. Но, если не веришь, можешь попробовать убедиться в этом сама.

– Тогда скажем, что у него каннабис!

– Как же ты любишь казнить без суда и следствия. – Смерив меня ироничным взглядом, он открыл холодильник: – Я, между прочим, сегодня ещё не завтракал. Ты что будешь: яичницу, творог со сметаной или тосты? Хотя… можно и всё вместе.

– Спасибо, я уже ела.

– Я имею в виду, что ты будешь мне готовить? – Лёха просто светился от своей потрясающей шутки. – Ну а чего? Что ты так смотришь? Мама тебе за это не доплачивает?

Я могла снова вступить с ним в перепалку, однако сейчас ни о чём, кроме девочки, я думать не могла.

– Мы должны осмотреть Дядькин сарай сами!

– Варь, ну перестань, дай перекушу хотя бы. Раз уж ты готовить мне не собираешься, придётся довольствоваться бутербродами.

Он выложил на стол колбасу, сыр и маленькую баночку куриного паштета.

Учуяв колбасу, накормленная нежным пюре из лосося с икрой летучей рыбы, которое я отыскала в одном из кухонных шкафчиков, и уютно дремавшая на горячем подоконнике Муся встрепенулась.

Лёха обернулся на неё и, заметив свой телефон, вопросительно уставился на меня.

– Ну как? Много компромата там?

– Я не искала.

– Да брось. Кого ты обманываешь?

– Копаться в чужом телефоне низко.

– Даже если очень хочется?

– Мотив не важен. Главное – поступок.

– Даже если никто не узнает?

– Лёш, это твой поступок, и тебе с ним жить.

– О-о-о, – шумно выдохнув, он закатил глаза. – А я бы запросто в твой залез, и мне не было бы ни капли стыдно.

– Вот поэтому ты – это ты, а я – это я!

Лёха будто расстроился:

– А ведь я и блокировку в нём снял. Никто не в силах удержаться от такого соблазна.

– Так ты его специально оставил? – поразилась я. – Но зачем? Это какая-то подстава?

– Я не такой хитрец, Варь. Это на случай, если бы Дядька нас под каннабисом закопал, а у тебя взаперти случилась паническая атака. Свой же ты с собой не взяла.

– То есть ты так пытался обо мне позаботиться?

– Перестань усложнять, – быстрым движением он сунул телефон в карман. – Не понадобился – вот и отлично.

Я отправилась за ним в шатёр и сидела рядом, пока он завтракал. Предположение, что девочка могла оказаться в лапах Дядьки, перепугало не на шутку. А что, если она сбежала от него, но из-за меня снова попалась? Дядька шёл по её следу, не зная точно, где она, но тут вмешалась я, и он просто достал её из ловушки. Перед глазами мигом всплыли все самые страшные фильмы о похитителях детей. Жуткие бетонные подвалы, железные цепи и грязные матрасы. Лёха был прав – мои детские страхи о Дядьке всколыхнулись, словно все эти годы только и ждали подтверждения.

Краем уха я слушала жизнерадостный Лёхин трёп о его фантастических и опасных похождениях: то он тонул в болоте, то спасал девушку в ночном торговом центре, то устраивал побег приятелю из психбольницы. И это не считая сектантской общины, где его собирались сделать единственным продолжателем рода, и кровавых разборок в каком-то санатории. Всё это он рассказывал подробно и так увлечённо, будто реально считал, что я поверю во всю эту чушь. Складывалось ощущение, что он нарочно заговаривает мне зубы, чтобы отвлечь от мыслей о девочке. В какой-то момент даже захотелось рассказать ему про Гену и объяснить, что такое настоящая, а не выдуманная опасность и каково это жить, постоянно ожидая расправы, но наши теперешние взаимоотношения к доверительным разговорам совсем не располагали.

– Нужно придумать, как выманить Дядьку с участка, – сказала я. – Пусть это сделает Кирюша, а мы с тобой пока обследуем там всё.

– Что? – Лёха осёкся на полуслове. – Выманить? Обследуем? Мне сейчас показалось, что я вернулся на пять лет назад и передо мной всё та же Варя, которая строит очередной захватывающий план по спасению всех обездоленных в мире.

– Как думаешь, Кирюша справится? Или он так боится Дядьку, что даже просить его об этом не стоит?

– Может, вначале пройдём по участкам и поспрашиваем? А что, если она преспокойно сидит сейчас дома и ест гороховый суп?

– Испугался? Так и скажи!

– Между прочим, у меня домашний арест. Просто напоминаю, вдруг ты забыла.

Я и в самом деле немного упустила данный факт, но сейчас он не имел значения.

– Единственное, что приходит на ум, так, чтобы выманить его точно и надолго, – это футбол. Ты бы мог сказать, что на тебя нахлынула ностальгия: вспомнил, как в детстве мы гоняли с ним мяч, какой он классный игрок, и всё такое. Уверена, это сработает, только мне тогда придётся осматривать его участок одной. Но думаю, я справлюсь.

Лёха недоверчиво поморщился:

– А что там осматривать? Дом будет заперт, сарай, скорей всего, тоже, а на участке всё равно сплошной каннабис.

– Ты же сказал, что это шутка.

– И сейчас тоже шутка – я просто не знаю, как называются те сорняки, которые там растут.

– Неприятно слушать, как ты выкручиваешься. Раньше предлагал что-нибудь стоящее, а теперь ведёшь себя так, как если бы тебе была безразлична судьба девочки.

– Конечно не безразлична, но…

– Тогда поступим, как я сказала. Доставай мяч!

Естественно, Лёха ещё немного поумничал, убеждая вначале навестить жителей участков, расположенных вдоль упирающейся в Паучьи заросли канавы, но я ответила, что уже разговаривала с некоторыми из них и это ничего не дало.

Однако исполнение плана пришлось перенести на шесть часов, потому что гонять мяч по дикой жаре Дядька вряд ли согласился бы, к тому же нужно было собрать ещё ребят, чтобы всё выглядело правдоподобно, да и Лёхину учёбу никто не отменял.

Домой я вернулась преисполненная решимости разоблачить Дядьку во что бы то ни стало. И первым делом полезла в Интернет искать информацию о пропавшей девочке. Объявления о розыске детей попадались разные, но той девочки в розовом платье я так и не нашла. Впрочем, это ничего не значило. Она вполне могла воспитываться в неблагополучной семье или в детском доме, а пропажей таких детей мало кто озадачивается.

Но я не могла закрывать глаза на подобное, пусть это и грозило очередными проблемами.

Как-то раз, когда мама ещё жила с нами, я услышала их с папой вечерний разговор. Они сидели в гостиной и смотрели кино, а я просто проходила мимо в туалет.

– Люди постоянно требуют от жизни для себя разных благ: любви, денег, счастья – и очень злятся, если не получают всё это лишь потому, что так хотят, – рассуждал папа. – Только что они сами дают этому миру? Какую приносят пользу? Почему он должен давать им, а они ему нет? С точки зрения функционирования Вселенной, совершенно нелогично тратить ресурсы на нечто не компенсирующее затраты. Вот представь, есть, к примеру, некий источник счастья, который, разумеется, не бездонен и должен чем-то наполняться. Назовём это конструктивной энергетикой. Ведь счастье должно созидать, ты согласна?

– Это что-то из трансцендентальной психологии? – откликнулась мама.

– Это что-то из моей фантазии. Так вот что я хочу сказать… Что тот, кто не участвует в наполнении этого источника, не вправе претендовать на удовлетворение своих запросов.

– Не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, – ответила мама.

– Да это просто, Лен. Ты помог миру, а потом он тебе. Вот и всё.

– И как же я должна помочь миру? – В мамином голосе послышалась ирония.

– Достаточно не быть равнодушной.

Мама громко расхохоталась.

Папа следил за исправностью производственного оборудования, но, поскольку он в принципе хорошо шарил в устройстве разных технических штук, его частенько звали что-нибудь починить: кондей, стиральную машинку, холодильник – да что угодно. Фишка в том, что брать деньги за это дело он отказывался, и мама, пока ещё жила с нами, ужасно злилась, что он такой «дурак».

Но, в отличие от неё, я тогда его услышала.

К игре в футбол Лёха привлёк почти всех наших старых друзей из тех, кто был в тот момент на даче: Кирюшу, Владю, Геру, младшего Сергеева и ещё пару ребят, которых я не знала. Лёху они все обожали, но из-за домашнего ареста видели редко, а потому его предложение вызвало бурный энтузиазм.

Жара к тому времени немного отступила, и играть было одно удовольствие.

Небольшое футбольное поле находилось у нас на границе между посёлком и лесной полосой, отделяющей его от дороги, и было обнесено высокой сеткой, чтобы не улетал мяч. С одной стороны там стояли настоящие футбольные ворота, а с другой – сбитая наспех конструкция из досок, удивительным образом сохраняющая свой первозданный вид уже много лет.

Как я и предполагала, Дядька охотно принял Лёхино предложение, присоединившись к ребятам на поле через пятнадцать минут после того, как они все собрались.

А я осталась ждать Лёхиного сообщения, что путь свободен.

Перелезть Дядькин забор не составляло труда – он был невысокий, деревянный, с прямой ровной перекладиной, проходящей поверху, однако проделать это предстояло средь бела дня.

Дядька, как и большинство местных жителей, не особенно заморачивался обрезкой прилегающих к забору кустарников, и я, укрывшись за ними, довольно легко попала на другую сторону, спрыгнув прямиком в подсыхающий от жары шиповник.

Пока я лезла, страшно мне не было. Да и чего бояться, если Дядька на поле, а незаконное проникновение – исключительно акт справедливости ради спасения девочки? Но стоило оказаться на его участке и оглядеться, как предательское чувство тревоги вернулось.

Дом здесь был типовой советской постройки, обшитый крашенной в винно-коричневый цвет вагонкой, с громоздким вторым этажом и ломанной с двух сторон крышей. На первом этаже – застеклённая терраса с белыми решётчатыми рамами и увитый виноградом предбанник крыльца. Небольшой участок двора от дома до калитки Дядька содержал в относительном порядке: небрежно скошенная трава, вдоль дорожки пёстрые хосты. Но за домом простирались заросли того, что Лёха называл каннабисом: полынь, тысячелистник и крапива. Через них к красному сараю вела протоптанная дорожка.

При виде красного сарая чувство волнения усилилось. Если Дядька и прятал девочку, то, несомненно, именно здесь. Решётки на окнах, железная дверь. А ярко-красный цвет, ничуть не потускневший с годами, горел среди зелени кричащим сигналом тревоги.

И пускай трусихой я никогда не была, за эти месяцы Гене удалось ощутимо расшатать мою нервную систему.

Возле сарая в нескольких местах трава была сильно примята, словно Дядька на ней валялся, а чуть поодаль я заметила опрокинутое пластиковое ведро, каким пользуются в качестве выносного туалета. За ним, под широким листом лопуха, мелькнуло что-то неестественно рыжее, и я, присев на корточки, увидела мягкую игрушку-лисичку: пушистое длинное тельце с таким же длинным хвостом.

Холод тревоги пополз за шиворот. Интуиция меня не подвела! Девочка была здесь.

Железная дверь сарая, как я и предполагала, оказалась заперта, а в стёклах окна отсвечивало солнце, и рассмотреть, что внутри, не получилось.

За сараем проходила та самая канава, о которой говорил Лёха. Кое-как продравшись сквозь высокую траву вдоль дощатой стены, я принялась долбить по ней кулаком.

– Эй, девочка, если ты там, дай знать. Просто постучи, и я сразу вызову полицию.

Девочка не отвечала, но неожиданно одна из досок под моим кулаком хрустнула, и гвоздь, которым она была прибита, вышел наружу на половину своей длины. Я потянула за шляпку и легко вытащила его. Второго гвоздя, по всей вероятности, не было уже давно, поэтому я просто чуть сдвинула доску, и из образовавшейся дыры пахнуло затхлым запахом сырого дерева и плесени.

Дрожащими от волнения руками я направила луч телефонного фонарика в темноту.

Я ожидала чего угодно, только не того, что там оказалось. Точнее, там не оказалось ничего. Совсем ничего. Голый пол, голые стены и никакого хлама, одежды или предметов мебели. Но это лишь породило новые подозрения. Вероятно, там есть люк в полу, ведущий в тот самый страшный бетонный подвал.

Вторая доска отошла с такой же лёгкостью. Казалось, ещё немного – и вся обветшавшая стена вот-вот рассыпется у меня в руках. Таким же образом я отодвинула ещё две доски под той, которая треснула, хотела всего лишь заглянуть глубже, чтобы хорошенько рассмотреть пол, но, сунувшись внутрь, поняла, что гораздо проще пролезть в образовавшуюся щель целиком.

Вообще-то я предпочитаю сначала подумать и только потом делать, но в моменты, требующие немедленного действия, могу повести себя более чем странно. Тому имелось множество примеров, и причиной подобных поступков были вовсе не решительность и отвага, а импульсивная глупость – состояние, когда эмоции опережают рассудок.

Пол внутри сарая оказался сухим и пыльным. Я посветила вокруг, потом себе под ноги. Если здесь и был люк, то Дядька его отлично замаскировал. Сколько я ни силилась, отыскать место, где находилась его крышка, не получалось.

Я старалась действовать быстро, но время, казалось, неслось ещё быстрей.

Внезапно железная дверь дёрнулась, и послышался характерный лязг вставляемого в замочную скважину ключа. Вокруг сарая сплошняком росла трава, так что звука приближающихся шагов услышать я не могла.

Сердце встрепенулось, подскочив под самое горло. Быстро сунув телефон в карман, я нырнула в проделанную щель, а когда выпрямилась, застыла в немом потрясении.

Передо мной, мерзко ухмыляясь, стоял Дядька собственной персоной.

– На помощь! – во всё горло завопила я и бросилась от него вдоль канавы.

Только далеко убежать не получилось. Из-за другого угла сарая дорогу мне перегородил Лёха. И я влетела прямиком в него, едва не сбив с ног.

– Ну-ну, полегче, – крепко удерживая за плечи, он заглянул мне в лицо. – Всё в порядке. Никто никого не обижает.

Я оглянулась на Дядьку, но тот и не думал преследовать меня, а остался возле щели, с озадаченным видом разглядывая раздвинутые доски.

– Я же тебе написал, что мы идём, – сказал Лёха. – Почему не прочитала?

– Фонарик работал, – я едва перевела дыхание.

– Вот так с тобой ходи на дело. – От него шёл жар разгорячённого бегом тела, от чего запах туалетной воды приобрёл мускусную тяжесть. – Идём поговорим с Женей.

– Женя – это кто?

– Дядька, – понизив голос, тихо пояснил Лёха, подталкивая меня вперёд. – Оказывается, его зовут Женя.

Дядька – Женя вышел к нам с другой стороны сарая.

Он был тоже потный, с красным лицом и прилипшими ко лбу прядями тёмно-русых волос. Мерзкая улыбка с его лица сошла, но менее неприятным оно от этого не стало. Характерной для пьющего человека одутловатостью и сальным взглядом он вызывал во мне устойчивую физическую неприязнь. К счастью, объяснений он не потребовал.

– Ну что, убедились? – Дядька протянул Лёхе руку, и тот отдал ему ключ.

И только тогда я заметила, что железная дверь сарая раскрыта нараспашку.

– Я же сказал, что девочка ваша не у меня живёт. В дом пойдёшь проверять?

– Пойдёшь в дом? – Лёха посмотрел на меня.

– Э-э-э, – я всё ещё не могла прийти в себя. Сомнения переполняли, но, как бы то ни было, я всё же чувствовала себя виноватой за проникновение и сломанный сарай. – Просто девочка пропала, и мы волнуемся.

– Давно пропала? – Дядька озадачился. – Сегодня утром я её видел.

– Где видели? – ахнула я.

– Да она тут частенько шныряет. Я зову её Маугли, – он хмыкнул и повеселел. – Как-то стащила у меня сосиски прямо с мангала. Я зашел в дом, возвращаюсь – нет сосисок. Потом гляжу – удирает по канаве. А они же горячие. Как она их несла?

– Это её? – Я подняла тряпичную лисичку.

– А? Не, – Дядька поморщился. – Это соседского Бобика. Тоже, наглец, повадился забегать и кучи тут свои оставлять.

– Дерек?

– Точно! Дерек. Ханна меня всё время поправляет, а я всё равно его Бобиком называю.

– Ханна? – удивился Лёха.

– Ну да. Хозяйка его. Она же писательница. Любовные романы для взрослых пишет. – Дядька многозначительно подмигнул. – Очень интересная личность.

Мы с Лёхой переглянулись.

– Простите за сарай, – сказала я.

– Даже не думай, – Дядька отмахнулся. – Я ж его так и так ломать собрался. Вынес всё барахло из него, а начать никак не решался, так что, можно сказать, ты мне помогла. Но вообще, если хотите знать моё мнение, то Маугли эта приходит от Троновых.

– От Анны Андреевны?

Дядька пожал плечами:

– Я только предположил.

Оказалось, что Лёха спросил Дядьку о девочке напрямую, и тот, недолго думая, предложил сходить и осмотреть его сарай. По словам Лёхи, «Женя вполне вменяемый чел. Зря мы так кошмарились из-за него. А то, что морда стрёмная, обычное дело. Не всем же рождаться красавцами». Последнее, разумеется, он относил к себе любимому.

«А то, что бухает и друзей привозит, ещё не делает его психопатом и преступником».

Слушать эти доводы было неприятно, и, пускай большинство из них звучали вполне здраво, мой внутренний моралист яростно противился тому, чтобы оправдывать маргинальность Дядькиного образа жизни. Но девочку он, похоже, действительно не трогал.

Мы пришли к Лёхе и устроились на качалке. Он с банкой швепса, я – подавленная и расстроенная своим не самым удачным выступлением. Как ни странно, Лёха меня успокаивал, хотя с полным правом мог сказать: «А я предупреждал».

– Чего ты напрягаешься? – Он убрал мою руку, закрывающую лицо. – Всё ж получилось зашибись. С девочкой полный порядок, Дядька ни в чём не виноват. Пойдёшь к Троновым спрашивать про неё?

– Нет. Это глупо. Просто странная ситуация получилась, вот и всё. Непонятная. А я в последнее время только и жду чего-то плохого. Такой дурацкий внутренний настрой. И я прекрасно понимаю, что раздула из мухи слона.

В другой момент он бы добавил: «Как всегда», но сейчас пожалел.

– Почему ты ждёшь плохого?

– Да так. В Москве неприятности.

– Любопытно.

– Ничего любопытного. Не хочу вспоминать про это.

– Ладно. Тогда давай отмечать нашу победу.

– Это кринж, а не победа.

– У кого что, – синие глаза смеялись, и это меня взбодрило.

– Не знаю только, как сказать твоей маме, что отпустила тебя играть в футбол. Я же не могу не сказать. Ты ведь понимаешь?

– Не парься, – Лёха весело фыркнул. – Я уже ей сказал.

– То есть как?

– Позвонил и сказал, а как ещё?

– А она?

– Ой, Варь, ты не знаешь мою маму. Это она здесь на меня шумит, а стоит уехать: «Люблю и скучаю».

– Теперь понятно, где твои родители прокололись, воспитывая тебя. Они тебе всё прощают и не могут держать в строгости.

Лёха радостно прыснул:

– Ну что-то типа того. И я этим пользуюсь. Почему нет? Кстати, маме я сказал, что ты не в курсе футбола, так что можешь ничего не говорить ей.

– Ты ещё и врун.

– Ложь во благо нельзя порицать.

– А я порицаю.

– Ну, это не новость. Ты известный порицатель всего и вся, – он улыбался так, словно решил окончательно растопить мне сердце. – Так что? Замутим что-нибудь прикольное?

– Ты это про что?

– Типа ужина при свечах или пижамной вечеринки. Ой, нет. Это не то. Тогда можем пожарить стейки на решётке или сделать бургеры.

– Спасибо. Так жарко, что и есть совсем не хочется. Да и мама меня, наверное, потеряла.

Я чувствовала, что нужно поскорее уходить: ведь, когда он не ёрничал, попасть под его обаяние было проще простого.

Лёха взглянул на свой телефон:

– У Елены Аркадьевны ещё идёт трансляция.

– Ты подписан на мою маму?

– Да, а чего такого? Она на меня тоже подписана.

– Мне казалось, семейная психология и медитативные практики не входят в круг твоих интересов.

– Вынужден тебя разочаровать – мой круг интересов гораздо шире, чем твоё представление обо мне.

Я снова поймала себя на том, что разглядываю его.

Для меня не было загадкой, почему Лёху все так любили. Привлекательная внешность, обаяние и хорошо подвешенный язык с лёгкостью прокладывают дорогу к большинству сердец, а остальные он завоёвывал за счёт подвижного житейского ума, которым не был обделён, но использовал дозированно и не особенно афишируя.

Также для меня не было загадкой, почему его любила я. Однако мои к нему чувства складывались совсем из других вещей.

Нет, обманываться, конечно, не стоило, внешность имела значение. Особенно сейчас. Особенно теперь. Этим летом. Особенно после того, как мы два года почти не виделись, а он так неожиданно возмужал и повзрослел. И эта его взрослость обескураживала и смущала, как если бы я увидела его впервые. Вместе с тем всё то, за что я его полюбила, никуда не делось. Он был готов бескорыстно помочь, ничего не усложнял, не доказывал свою правоту; он нашёл неожиданное и конструктивное решение, а потом пытался развеселить меня, не припоминая того, как я поступила с ним, закрыв в доме.

Лёха был добрый, отзывчивый и смелый. И я не могла не любить его, потому что в той нашей тёплой старой дружбе он принадлежал мне, а я ему и мы были неразделимы. Ни о какой прочей близости речи и не шло – мы были детьми и любили открыто и искренне, любовью привязанности, доверия и взаимовыручки. И то, что в какой-то момент всё так кардинально изменилось, принесло в мою жизнь едва ли не большую боль, чем мамино бегство от нас.

– Хорошо, – внезапно согласилась я. – Давай замутим что-нибудь. Я хочу гору чипсов, колу со льдом и вечер воспоминаний.

– Чипсы и кола у меня есть. – Лёха покосился с любопытством: – Но «вечер воспоминаний» звучит опасно.

– Не бойся, – я улыбнулась. – Будем вспоминать только хорошее.

Однажды Антон принёс загадочный розовато-коричневый камень величиной с грецкий орех. Он был гладкий, пористый и лёгкий. Мы все подержали его в руках, осмотрели и пришли к выводу, что никогда такого не видели.

– Это метеоритная капля, – сказал Антон. – Они застывают на земле после метеоритного дождя.

– Вот это да! – Кирюша понюхал его и даже лизнул. – А он не радиоактивен?

– Не-а, – Антон забрал у него облизанный камень и вытер о штанину. – Но он умеет читать мысли.

– Да ладно, – усомнился Лёха. – Как он может что-то читать: у него что, глаза есть? Или, может, мозги?

– Считай, что он как запоминающее устройство. – Антон прислонил камень себе ко лбу, подержал так немного, а потом перенёс на Лёхин лоб: – Теперь ты будешь знать, что я думаю.

– Хм, – Лёха почесал в затылке. – Ты думаешь, что мы дураки и поверим в этот метеоритный камень.

– Видишь! – обрадовался Антон. – Работает.

– Странно, – сказал Кирюша. – Получается противоречие. Если он работает, то это не обман.

– Дай проверю, – я забрала камень у Антона, приложила его к своей голове и передала Лёхе. – Ну. Скажи, о чём думаю я?

– Ты думаешь о том, что, если этот камень действительно работает, то Кирюша узнает, что ты в него влюбилась, и нужно всё отрицать, – выпалил весело Лёха, едва коснувшись камнем своего лба.

– Неправда! – воскликнула я.

– Неправда, что влюбилась или что ты об этом думаешь?

– И то и то!

– Вот видите, она всё отрицает, – сказал Лёха ребятам. – Значит, камень работает!

– Ладно, тогда давай я скажу, что ты думаешь, – предложила я.

– Давай. – Удерживая камень у лба, Лёха изобразил серьёзную сосредоточенность, которую я передразнила в ответном жесте, якобы читая его мысли.

– Ты думаешь, что я красивая и что у меня самый красивый цвет волос на свете.

Я сказала это без тени кокетства, просто чтобы посмотреть, как он будет выкручиваться.

Но вместо этого Лёха вдруг забрал у меня камень и, хорошенько размахнувшись, запулил его в речку-вонючку.

– Ты чего? – ахнул Антон. – Мы же могли с ним разбогатеть.

– Или захватить мир, – сказал Кирюша.

– Извините, ребят, – Лёха развёл руками. – Но он опасен. Если мы все начнём читать мысли друг друга, то потом станет неинтересно.

– Неинтересно что? – не понял Кирюша.

– Всё, – многозначительно отрезал Лёха. – Всё неинтересно.

Антон с Кирюшей потом ещё долго переживали из-за этой метеоритной капли, пока не выяснилось, что это обыкновенный керамзит. А я всё гадала, зачем Лёха его выкинул и почему не отшутился, оспаривая мои слова. Но так ничего и не узнала.

Однажды Сабина принесла огромный мешок с разноцветными красками Холи: красными, жёлтыми, зелёными, голубыми, розовыми, фиолетовыми. Мы все бегали по футбольному полю, обсыпаясь цветной пылью, дурачась и прыгая под музыку.

Я очень хорошо запомнила тот день. Иногда он мне даже снился, вызывая фантомные ощущения беззаботного ликования.

Однако, кроме безудержного детского веселья, было и ещё кое-что. То самое важное и весомое, что придавало этим воспоминаниям особенный смысл.

– Хочешь, фокус покажу? – Ко мне подбежал раскрасневшийся и мокрый от пота Гера. – Закрой глаза, открой рот.

Ещё не наученная житейским опытом, я послушалась, неизвестно чего ожидая. И тут же мой рот наполнился сухой и отвратительной на вкус краской.

Гера громко заржал. Я попыталась сплюнуть, но было поздно. Окрасившись в ярко-красный цвет, слюна пенилась и капала, как у бешеной собаки.

– А-а-а! Варька – упырь, – заорал Гера, привлекая всеобщее внимание. – Она кого-то сожрала! Спасайся кто может!

Ко мне слетелись ребята и стали дразнить, вторя Гере: «Варька – упырь!», «Варька – зомбак», «Она нас сейчас сожрёт!».

Ответить им я не могла. Язык еле шевелился, и выходило несвязное мычание.

Разозлившись, я плюнула красной пеной сначала в Геру, потом ещё в кого-то, наугад, от чего поднялся ещё больший крик и шум. Моя обида росла пропорционально их воинственному возбуждению. Неконтролируемый, ослепляющий гнев всегда смешон, и человек, охваченный им, неизбежно рискует стать объектом травли. Неважно, заслуженно или нет. Подобное происходит в моменте. И в ту минуту я находилась в одном шаге от того, чтобы кинуться на них с кулаками.

– Эй, народ! – Громкий Лёхин оклик заставил скачущих вокруг меня пацанов и девчонок повернуться на его голос. – Зацените пасть дракона!

С этими словами он засыпал себе в рот целый кулак зелёной краски. Зафыркал, зачихал и принялся отплёвываться зелёной пеной в разные стороны.

Внимание тут же переключилось на него.

– А я тоже так могу! – выкрикнул Кирюша, и вот уже у него на губах пузырился синий порошок.

Вскоре почти все, кроме Сабины и Влади, носились по полю с разноцветными ртами и плевались друг в друга.

Это маленькое счастливое спасение окрылило. Чувство благодарности переполняло, и, не дожидаясь, когда ко мне вернётся возможность разговаривать, я подбежала к Лёхе и крепко обняла его. Он тоже ещё не мог говорить – лишь мычал и хохотал. Ткнулся мне в щёку ярко-зелёными губами и потрепал по волосам зелёной рукой.

А я держала его, обхватив, и не хотела отпускать.

Тогда всё казалось простым и естественным, как колыхание цветущих трав на ветру.

Ещё я вспомнила, как мы услышали кукушку, когда собирали в диком поле божьих коровок для тёти-Любиных роз, и сбились со счёта, пытаясь сосчитать года, которые она нам наобещала, и мне стало любопытно, что если мы вместе её слышим, то, значит, и жить будем одинаково долго, а Лёха сказал, что, вероятно, обещанное количество лет нужно разделить пополам. И мы стали смеяться, что если бы нас было больше, то жизнь стала бы ещё короче.

А потом я вдруг вспомнила про Лунных лебедей, о которых рассказывал Павел, утверждая, что они приносят любовь и счастье и что он знает место, где их видно на рассвете после лунной ночи.

Так что мы с Лёхой тут же загорелись увидеть этих лебедей, потому что тогда уже никакая кукушка была бы нам не страшна. Однако ни меня, ни Лёху так и не отпустили встречать рассвет, поскольку летом светать начинает в три утра, а в это время, по мнению родителей, дети должны спать.

В тот год мы так и не сделали ничего, но на следующий, посчитав, что уже достаточно выросли, сбежали и до пяти утра бродили по влажному утреннему лесу и полям. Накормили собой всю пробуждающуюся на рассвете мошкару, промокли и к моменту, когда нас на осыпающемся глинистом пригорке поймали дядя Вова с тётей Любой, промёрзли до костей. Родители, конечно, собирались наказать нас, однако этого не потребовалось. В тот же день мы с Лёхой дружно заболели: простыли и слегли с температурой.

«Оказывается, путь к счастью тернист», – написал Лёха, когда мы валялись в кроватях, каждый в своём доме, а я ему, что «не сдаюсь из-за промокших ног». И тогда он сказал, что в следующий раз возьмёт сменку, а я – что пойду босиком. Он ответил, что босиком – это гениальная идея, ведь недаром говорят, что счастье – босоногое, а это значит, что за ним нужно ходить босиком.

Я посмеялась, и мы до одурения переписывались днями и ночами напролёт, пока не выздоровели, а через неделю случился тот самый стим-брейк, и никакого следующего раза больше не было.

Все эти воспоминания переполняли моё сердце, но говорили мы с Лёхой совсем о другом.

– А помнишь, как прогнали Королька? – Быстро приподнявшись, он схватил из миски горсть чипсов и плюхнулся обратно на подушки. Качалка скрипнула. – Знатно они тогда прифигели.

– Королёк орал, что всех нас переломает и скормит собакам, – поддержала я.

– Угу, только больше они не появлялись. Это же ты придумала закидать их тухлятиной.

– В каком-то сериале подсмотрела.

Королёк был парнем из соседнего коттеджного посёлка, на несколько лет старше нас, и приезжал со своей компанией к нам на мотоциклах. Они со страшной скоростью носились по улицам и приходили сидеть на наше место, чтобы поиздеваться над нами, пока я не придумала, как их прогнать. Мы собрались все вместе и закидали их тухлыми рыбьими головами и мясными объедками, которые специально для этого собирали всю неделю.

– А ведь я с ним в позапрошлом году на высоковольтном полигоне пересёкся. Гоняли там на мотиках. Я его поначалу не узнал. Но он сам ко мне подошёл. Всё нормально. Без претензий. Ты разве не видела? Я с ним фотки у себя на канале выкладывал.

– Прости, Лёш, но я на тебя не подписана.

– Да ладно? – Он изобразил возмущение. – А ну давай сюда телефон! Сейчас быстро это исправим.

– Не нужно, – я торопливо забрала телефон со стола. – Я сама потом.

Было бы неловко, если бы он обнаружил, что я соврала.

– Короче, весело было, да… – Лёха задумчиво покачал головой. – Кстати, я же тебе свой новый мотик не показал. Напомни потом. А помнишь, как на рыбалку ходили?

– Угу. Рыбалка, – я рассмеялась. – Не было никакой рыбалки. Четыре часа распутывали леску, а потом домой вернулись.

– Ну да. Но всё равно весело же было! А как к Белой Бабусе лазили?!

– Такие дураки. Сейчас думаю – зачем?

– Как зачем? Настоящий же призрак.

– Ты и сам в него не веришь. Просто пугали друг друга, вот и всё.

– Неправда. Очень даже верю. Она наверняка до сих пор там живёт. А ты знаешь, что Антон с Герой поспорили со мной, что они там ночь просидят?

– И как? Просидели?

– Не-а. Проиграли. Короче, рассказываю…

На Лёхе была рубашка с коротким рукавом, и, когда он активно жестикулировал, я смотрела на его руки, больше не тонкие, мальчишеские, а крепкие, сильные, с хорошо различимыми мышцами, и пыталась убедить себя, что это уже совсем другой человек и мне не стоит цепляться за прошлое. Мы все растём и меняемся. И то, что с нами происходило тогда, ушло безвозвратно. То было хорошее время, и мне некого винить в том, что дальше всё сложилось так, как сложилось.

Просто мы выросли, и каждый стал таким, каким хотел быть. И да. В глубине души я сожалела, что всё так получилось, но, вернись я на три года назад на люцерновое поле и зная, что будет потом, в будущем, скорее всего, поступила бы так же, но только уже по другим причинам.

– Варь, – Лёха пощёлкал пальцами. – Тебе неинтересно?

– Интересно. Просто меня тогда с вами уже не было.

Он поймал мой взгляд, и те секунды, пока мы смотрели друг другу в глаза, показались мне вечностью.

Наш конфликт с Лёхой затронул всех. Опасаясь попасть под прицел насмешек, все ребята негласно приняли его сторону. Хотя, надо отдать Лёхе должное, против меня он никого не настраивал и даже какое-то время пытался делать вид, что всё в порядке. Но не смог.

Таким людям, как он, всегда тяжело скрывать настоящие эмоции. Радость, огорчение, злость, негодование, восторг – всё тут же выплёскивалось наружу и передавалось окружающим.

О причине нашей ссоры никто не знал. И в том, что Лёха об этом никому не рассказывал, я была уверена. Та ситуация не из тех, которыми хвастаются.

А потому никаких оценок наши друзья не давали, и осуждать меня им было не за что. Они просто притихли, спрятавшись в раковину, мол, разбирайтесь сами.

Так что, по сути, я слилась сама, отступила в тень, не выдержав бушевавших в тот момент переживаний, которые я, в отличие от Лёхи, держала в себе.

– Так, послушай, – он торопливо поднялся с качалки и пересел на стул рядом со мной. – Давай больше не ссориться? Когда-то же у нас это получалось.

– Получалось.

– Вот и отлично! – Он дружески обхватил меня за плечи и притянул к себе, но потом вдруг опомнился и резко отпустил: – Прости. В общем, мир, да?

– Да, – я закусила губу, чтобы не сказать большего и лишнего.

– А хочешь, мы с тобой вместе сходим к Бабусе и просидим там всю ночь? Типа Гера с Антоном сдулись, а мы их сделаем?

– Ты серьёзно? – Я не смогла сдержать улыбку. – Мы уже слишком взрослые для таких забав, Лёш.

– Неправда! Я не взрослый. Если бы я был взрослым, ты бы со мной не сидела тут.

– А помнишь, ты говорил, что, когда станешь взрослым, отрастишь бороду и будешь курить трубку?

– Это потому, что я хотел стать капитаном дальнего плавания. А ты хотела стать монашкой… Ну в смысле сестрой Розеттой.

Я сделала вид, что не заметила его шутливого сарказма, ведь мы договорились о мире, и то, что он не забыл, что я любила «Крестовый поход Хроно» и главную героиню из этого аниме, звучало трогательно.

– А ещё мне нравилась Эмилико из «Дома теней», поэтому сейчас я подала документы на гостиничное дело в Плешку и в РАНХиГС.

– Что ж, – Лёха пожал плечами. – Как по мне, горничная поинтереснее, чем монашка.

– Ну тебя, – я пихнула его в бок. – Про твой широкий круг интересов я уже наслышана.

– Знаешь, Варь, – он понизил голос, – мне тебя очень не хватало.

Я еле сдержалась, чтобы не ответить: «Мне тебя тоже» – хотя он явно этого ждал, а не дождавшись, поднялся.

– В общем, я рад, что мы поговорили и со всем разобрались. Тогда я пойду уже, да?

– В смысле – пойдёшь? Куда пойдёшь? – Я будто очнулась.

– Ну как? Мы же вчера договорились, что я помогу тебе выяснить, что с девочкой, а ты не станешь кипишить, если я уйду.

Мама подловила меня на лестнице, глядя сверху вниз с площадки второго этажа. Просто вспыхнул свет, и она явилась передо мной в перламутрово-розовой пижаме и с чёрной косметической маской на лице.

– Ну и где мы гуляем? – спросила она скорее с любопытством, чем с осуждением.

– У соседей сидели.

– Могла бы предупредить.

– Думала, не заметишь.

– Спасибо, что честно.

Она посторонилась, пропуская меня на лестнице.

– Ну извини.

– Представляешь, микрофон сломался, – пожаловалась она. – Я себя слышу в наушниках, а другие меня – нет.

– Давай завтра про это. Я устала и не в настроении.

– По всей вероятности, у тебя лютеиновая фаза цикла, – сообщила она перед тем, как я скрылась в своей берлоге. – Ты весь день не в настроении. Завтра заварю тебе пустырник.

Не раздеваясь, я бросилась на кровать.

Из открытого окна, точно издёвка, доносилось заливистое пение соловьёв.

Я уткнулась лицом в подушку и разрыдалась. Так плохо мне давно уже не было.

Ночью я вскочила от маминых воплей. Именно сначала вскочила и побежала и только потом проснулась. Едва не навернувшись с лестницы, ворвалась в комнату и обнаружила её, забившуюся в угол кровати. А посередине на одеяле, свернувшись калачиком, преспокойно спал здоровый чёрный кот.

На улице уже совсем рассвело, и было видно, как блестит у него шерсть.

– Господи, это кто? – срывающимся на крик голосом выпалила мама.

– Вроде кот. Ну или беременная кошка.

– Откуда оно здесь?

– Наверное, зашло с улицы.

– Забери его от меня.

– Ты же вроде любишь животных?

– Люблю, но не чужих и не в своей кровати.

– Это просто кошка, мам. Не нужно было так кричать. Я подумала, что твой аккаунт взломали.

– Очень смешно. – Она осторожно ткнула пальцем в кота: – Как ты сюда попал, гад?

– Чего ты паникуешь? – Я взяла с тумбочки телефон и протянула ей: – Это твой утренний контент. Радоваться надо, что он сам к тебе пришёл.

– Это мой утренний кот-тент. – В ее голосе снова зазвучала привычная уверенность.

– Хорошая мысль. Спасибо, Варь. Только, может, ты его сама пофоткаешь?

– После того как ты написала пост о потерянной вишне, я не хочу тебе помогать.

– Злопамятная вредина. – Мама выбралась из угла. – Фу быть такой.

Заснуть не получилось. Укутавшись в плед, я выползла на крыльцо и сидела, бездумно наблюдая за восторженной суматохой утренних птиц.

А примерно в пять утра хлопнула соседская дверь. Лёха вернулся из гостей.

По крайней мере он был честен со мной. А что ещё нужно для настоящей крепкой дружбы?

Поддержка и умение держать слово. Поэтому рассказывать о его ночных прогулках тёте Любе я не собиралась. Пусть так. Пускай как есть. Худой мир всё же лучше доброй ссоры.

Просто не нужно больше сюда приезжать. Если я попрошу, мама согласится заменить этот месяц на даче на любое другое место, а возможно, и вообще пора прекратить эту бессмысленную традицию, которая теперь нас только разъединяет. Слишком уж мы разные, и с каждым следующим летом это становится очевиднее.

А потом она выкинула кота на улицу, и я пошла на кухню, чтобы налить ему молока, но, пока искала миску и возилась с пакетом, кот исчез.

Разбудила меня мама, тряся за плечо:

– Весь день проспишь, соня.

– Ну и просплю, – я открыла один глаз. – Захочу – всю неделю просплю. Тебе-то что? У тебя консультации, посты и статья.

– Поехали купаться. Я уже переоделась.

На ней действительно была нежно-жёлтая, напоминающая пеньюар туника, под которой просвечивался ярко-оранжевый купальник без бретелек.

– Куда купаться?

– На водохранилище.

– А позавтракать?

– Я тебе с собой собрала. – Она поцеловала меня в лоб. – Жду в машине.

День стоял в разгаре, дышалось тяжело, и, пока я шла от дома до машины, которую мама выгнала на дорогу, под мышками выступил пот.

Я подошла к своему привычному месту рядом с водителем, открыла дверь и остолбенела. На переднем сиденье, сильно откинув спинку назад, сидел Лёха. Увидев меня, он широко и приветливо улыбнулся:

– Привет! Можешь сесть назад?

Он был свеженький и сияющий, словно всю ночь проспал дома, а не шатался неизвестно где.

– Что ты здесь делаешь? – еле выдавила я.

– С вами купаться еду. Ты против?

– Это я пригласила, – тут же пояснила мама. – Лёше тоже стоит освежиться.

– Понятно.

Я села на заднее сиденье и приготовилась к тому, что она начнёт приставать с разговорами, однако для поддержания беседы ни ей, ни Лёхе моё участие не требовалось. Что, в общем-то, неудивительно. Каждый из них мог стать победителем конкурса на самого разговорчивого попутчика. Лёха, красуясь перед мамой, из кожи вон лез со своими шуточками, а она громко хохотала и время от времени умничала.

– Как там родители? Как им отдыхается? Мы с мужем в последний раз в Подмосковье отдыхали лет восемь назад. Довольно неплохо. Но скучновато. Ешь, гуляешь и спишь – овощное такое времяпрепровождение. Хотя в плане еды мне больше Турция нравится, но спится лучше у нас. Возможно, из-за климата. Я в жарких странах везде плохо сплю. Италия, Испания, Доминикана, Мальдивы, Бали, Индия… Да, везде проблемы со сном. Это, оказывается, от того, что организм, стремительно теряя влагу, тратит силы на то, чтобы остыть.

– А вот интересно, – спросил Лёха, – вы умеете расшифровывать сны?

– Ну… – Мама пожала плечами. – Кое-что умею. Тебя что-то конкретное интересует?

– Вот, вы знаете, Елена Аркадьевна, мне один сон постоянно снится: будто я в школу голый прихожу. Как это понимать?

Вопреки моим ожиданиям, мама откликнулась серьёзно:

– Это довольно распространённый сюжет снов. И обычно он говорит о не проработанной проблеме. Стыд, неловкость, возможно, чувство вины. Чаще всего такие сны означают беспокойство по поводу того, что человек слишком доверился окружающим, а они этого не оценили.

– В том-то и дело, что никакого стыда или беспокойства нет. Мне от этого совершенно нормально. Даже весело. Девчонки визжат и разбегаются, парни в афиге. А мне по приколу.

Лёха с интересом смотрел на неё, от чего у меня появилась возможность рассмотреть его шрам без неловкости.

Широкий белый рубец, идущий по диагонали от скулы почти до рта. Страшная, жестокая метка.

– Фрейд считал, что это подавленное желание быть замеченным. – Тон у мамы сделался назидательным. – Хотя ряд специалистов в этом вопросе с ним не согласны.

– Ой, нет. Какое подавленное? Вы же меня знаете, – Лёха заёрзал. – Мало кому удаётся меня не заметить.

– Значит, нереализованное, – тут же парировала мама.

Мне очень хотелось подсказать им про нарциссизм и потребность в самолюбовании, но я решила помалкивать.

– То есть, получается, мне нужно этот сон реализовать?

Я никак не могла понять смысл его глума. То ли он практиковался в остроумии, то ли проверял маму на прочность, то ли в подобной форме пытался подколоть меня.

– Практиковаться я бы не советовала, – спокойно откликнулась мама. – Если, конечно, не планируешь угодить в полицию.

– В полицию? Точно нет. Я там уже был. Не понравилось.

Мне было бы стыдно обсуждать подобные темы со старшими, но Лёху это ничуть не смущало. Его вообще ничего и никогда не смущало.

– Любопытно просто, а свои сны вы тоже анализируете?

– Свои? – Мама помотала головой, от чего её каштановые локоны рассыпались по плечам. – Конечно нет. Сапожник ведь всегда без сапог. Разве ты не знаешь?

– А Варины анализируете?

– Варя мне их не рассказывает.

– В этом я её понимаю. Я своей маме даже под пытками не рассказал бы свои сны.

– А мне расскажешь?

– Вам? – Лёха выдержал ироничную паузу. – Вам тоже нет. Вы же платно консультируете, а у меня таких денег не водится.

– Ладно, – со смехом согласилась мама. – Разбогатеешь – я всегда к твоим услугам.

Река, на которой располагалось водохранилище, была такой широкой, что по её центру ходили катера и теплоходы, а ближе к противоположному берегу плавали разноцветные треугольники кайтов.

Самую удобную для купания зону занимал платный пляж. С лежаками, зонтиками и песком. Мама первым делом устремилась туда. Но людей там оказалось слишком много. А столпотворение вызывало в ней ещё большую брезгливость, чем необходимость сидеть на земле. Пришлось идти вдоль берега, обходя распростёртые тела, пока Лёха не приметил под высокой сосной ровную песчаную полянку, которую мама в итоге одобрила, расстелив подстилку для пикника.

Лёха кинул рядом полотенце, на него сигареты, зажигалку и телефон. Быстро разделся и так же небрежно побросал футболку и шорты.

– Я окунусь, вы не против?

– Мы для этого и приехали. – Едва опустившись на покрывало, мама полезла проверять телефон. – Иди, иди, мы потом.

– А ты? – Лёха бросил на меня беглый взгляд, как будто опасаясь встречаться глазами. Так смотрят люди, чувствующие свою вину.

– Я тоже потом.

Коротко кивнув, он побежал к воде. Я проводила взглядом его спину и устроилась на подстилке неподалёку от мамы.

– Зачем ты так сделала?

– Как так? – Не отрываясь от телефона, она изобразила удивление.

– Позвала его, не поговорив со мной.

– Ты бы не согласилась.

– Мам! Это уже слишком. Ты должна считаться с моими желаниями, а не проводить надо мной свои психологические эксперименты!

– Неправда. Никаких экспериментов нет.

– Кстати, я подумала о том, о чём ты тогда спрашивала. Самоуважение. На другой чаше весов – самоуважение. Больше всего на свете я ценю в людях верность.

– Ясно, – она оторвалась от телефона и посмотрела на меня с интересом: – С одной стороны, я с тобой согласна. А с другой… Помнится, в девяностые по телику крутили рекламу, где гепард украл у четверых парней банку с газировкой. «Вот за это я и не люблю кошек», – сказал один. А его приятель ответил: «Да вы просто не умеете их готовить!» Понимаешь меня?

– Не-а.

– Тебе нужно изменить подход к ситуации. Вот и всё, – она опять стала собой: деловитой и циничной. – Самоуважение строится на определённых нравственных ценностях человека. Изменится ценность – поменяется и отношение.

У меня была клиентка, которая наотрез отказывалась принимать от других деньги, помощь, подарки. Она тоже считала это вопросом самоуважения. Типа, она такая сильная личность, которая ни в чём не нуждается и способна обеспечить себя сама. Помощь она воспринимала как жалость, а подарки – как подачки. Впоследствии выяснилось, что именно это и было главной причиной её одиночества: ни любви, ни друзей, ни семьи. Её внутренний родитель строго следил за полнейшей самостоятельностью и независимостью её внутреннего ребёнка, не позволяя ему радоваться подаркам или просить о помощи, особенно когда она ему была очень нужна. Честно скажу, было непросто. Но мы это проработали, и как только она сжалилась над своим внутренним ребёнком и позволила ему радоваться тому, что дают другие, то через полгода уже вышла замуж, а следом и научилась испытывать новое прекрасное чувство. Чувство благодарности. При этом, хочу заметить, самооценка её ничуть не пострадала.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Просто пример. Сейчас ты думаешь: «Ах, я не такая, чтобы пережить романтическое приключение, потому что это поставит меня на один уровень с другими девушками, которые по определению хуже меня».

– Вообще нет! Я совсем не так думаю.

– Думаешь-думаешь. И я, кстати, даже знаю, кого ты должна благодарить за эту невозможность наслаждаться жизнью в полной мере. – Она сделала паузу, сосредоточенно глядя мне в глаза, и неожиданно расхохоталась: – Да-да, это мои ошибки в твоем воспитании. Но я намерена их исправить.

– Не нужно. Прошу, пожалуйста, не нужно ничего исправлять. Мне и так нормально.

– Нет, не нормально. Это ты перед другими можешь изображать Снежную королеву, а я тебя насквозь вижу. Придёт время – и ты обязательно пожалеешь, что не позволила своему внутреннему ребёнку получить эту радость.

– Господи, мама! Хватит! Я не хочу об этом говорить! Вообще! Никогда! – Я встала.

– Прекрати психовать. – Она достала из пляжной сумки термос и лоток с сэндвичами. – Иди лучше поешь. Больше я не буду касаться этой темы, пока сама не попросишь. Однако напоследок обращаю твоё внимание на то, что ты ни разу не заикнулась о так называемой взаимности. А это означает, что либо ты в ней не сомневаешься, что делает текущее положение дел ещё более странным, либо чересчур самоуверенна и эгоцентрична. Лично я склоняюсь к последнему.

– Скажи честно, чего ты добиваешься? Любая другая мама, которая любит свою дочь и заботится о её благополучии, запретила бы на пушечный выстрел приближаться к безответственному, самодовольному типу, который меняет девчонок как перчатки, а ты как будто нарочно толкаешь меня в это болото.

– В том-то и дело, Варь, что я не любая и меня не волнует объект твоих симпатий. Если бы ты страдала по фонарному столбу, разговор у нас состоялся бы точно такой же. Суть в том, чтобы разобраться в себе. И чем раньше ты это осознаешь, тем счастливее и благополучнее будет твоя дальнейшая жизнь.

Мне ничего не оставалось, кроме как сбежать от неё.

Я медленно пошла вдоль воды в сторону платного пляжа, откуда доносилась громкая музыка и ведущий что-то орал в микрофон.

Мама злила. И её затейливые разговоры тоже. Обычные люди разговаривают нормальным человеческим языком. Без всяких этих иносказаний и двусмысленности. Почему было прямо не сказать: «Если он тебе нравится, замути с ним. И плевать, что, кроме тебя, у него одновременно десяток подружек. Главное, чтобы тебе самой было весело». Но нет. Так бы сказала Галка, но не мама. У мамы по-простому быть не может – ей обязательно нужно придумать какую-то чашу весов. Вот для чего она лезет туда, где мне и самой никак не разобраться?

Неожиданно моё внимание привлёк звонкий женский смех.

На соломенном коврике почти у самой воды, обхватив колени, сидела девушка и хохотала, глядя на меня. Потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что на самом деле она смотрит на стоящего в двух шагах от меня мужчину, комично жонглирующего шишками.

Он тоже посмотрел на меня, и в этот момент одна из шишек приземлилась прямо у моих ног.

– Прошу прощения, – он подбежал и, быстро нагнувшись, поднял шишку.

Мужчина был красив и обезоруживающе мил, как Райан Гослинг в «Ла-Ла Ленд».

– Ты с «Салюта»? – спросил он.

– Откуда вы узнали?

– Видел вчера, как ты через забор лезла. – Он хитро подмигнул: – Но не волнуйся, я никому не расскажу.

– Это не то, что вы подумали, – рьяно запротестовала я. – Мы всё уже выяснили, всё в порядке, ничего такого. Просто в тот момент так было нужно. Хозяин участка знает об этом.

– Да не волнуйся ты, я и не думал тебя ни в чём обвинять, – мужчина смотрел по-доброму. – Тебя как зовут?

– Варя.

– Я Марк, а малышку мою зовут Стася, – он кивнул на девушку у воды. – Мы только в этом году дом купили. У нас сто семьдесят восьмой участок. Это неподалёку от того места, где я тебя видел.

Его улыбка сделалась заговорщицкой.

– Дом с резными наличниками?

– Точно. Он.

– Знаю.

– Вот и отлично. Заходи как-нибудь. Мы с малышкой обожаем гостей, но в «Салюте» ещё мало с кем знакомы.

Я посмотрела на девушку, и она помахала мне.

– Вот ты где, – к нам подскочил мокрый Лёха. – Твоя мама просила тебя привести.

– Это Лёша, – сказала я Марку. – Будете знакомы с ним, считайте, что познакомились со всем «Салютом».

– Очень приятно. Я Марк. – Отбросив шишку, он протянул Лёхе руку, и тот, чуть помедлив, пожал её.

– Я вас знаю, – Лёха покосился на Стасю. – Точнее, наслышан.

– Серьёзно? – удивился Марк.

– Добро пожаловать в нашу деревню, где слухи расползаются быстрее, чем сигаретный дым.

– Любопытно. И что же про нас говорят?

– Да ничего такого, – Лёха беспечно пожал плечами. – Что вы новенькие.

– А ты типа местный заправила? – Улыбка Марка едва ли не затмевала Лёхину.

– А я типа местный Лёха. И, как говорит мой папа, этим всё сказано. – Наклонившись, он поднял шишку и отряхнул её от песка. – Знаете анекдот?

– Всё-всё, мы пойдём, – я с силой толкнула его.

Анекдот, который Лёха собирался рассказать, был ужасно неприличный.

– Мы торопимся. До встречи.

Лёха смеялся, а я толкала его ещё метров сто перед собой, чтобы не надумал вдруг вернуться.

– Зачем ты сразу начинаешь? Люди новые, к твоему подзаборному юмору не привыкшие.

– Какое сразу? Разве ты не заметила, как он на тебя пялился?

– Сдурел? Он же с девушкой, зачем ему пялиться?

– Она жена его.

– Тем более!

– Вот именно!

– А тебе вообще не всё равно? Сам вон пялишься на всех подряд, и тебя ничего не смущает.

– Конечно не смущает. У меня ведь жены нет.

Так, препираясь, мы дошли до платного пляжа и остановились. Там возле разноцветных пляжных домиков царило оживление, толпился народ, и именно оттуда ведущий кричал в микрофон: «Второй бросок… Ух, прямо на метку! Вот это уже намного точнее! Друзья, смотрите, что творится, какой накал страстей в борьбе за первое место! Я напоминаю, что до конца наших соревнований ещё целых пятнадцать минут, и у каждого есть шанс… бросок… и… о-о-о, мимо! Но ничего страшного, у вас ещё одна попытка».

– Кажется, мы пошли не в ту сторону, – сказал Лёха.

– Хочу посмотреть, что там у них происходит.

– Соревнования по фрисби.

– Всё лучше, чем мамины поучения.

Широкая зона игровой площадки была обнесена на песке красными лентами. Внутри неё примерно на расстоянии пяти-шести метров друг от друга стояли красные, синие и жёлтые стойки-корзины с двумя уровнями колец внутри них. Наверху маленькие кольца, внизу – побольше. Участники соревнований по очереди пытались закинуть диски фрисби в эти корзины, а девушка в белой футболке и с планшетом в руках ходила вдоль лент по периметру и записывала заработанные ими очки.

Ведущий сидел на высоком пляжном стуле, какие бывают у спасателей, и оживлённо комментировал происходящее в микрофон.

Люди, собравшиеся посмотреть на это развлечение, толпились в специально огороженной секции, чтобы не перекрывать свободный проход по берегу. На той же стороне находилась и линия, откуда игроки бросали фрисби, а рядом с ней стоял столик с разноцветными пластиковыми тарелками.

Когда мы подошли, парень в зелёной бейсболке под весёлое улюлюканье компании своих приятелей запускал красный диск, однако вместо корзины попал в девушку с планшетом, чем вызвал бурный восторг толпы. Зато следующий бросок вышел неплохим, и ведущий сказал, что он заработал приз зрительских симпатий, и попросил всех наградить его аплодисментами, а потом объявил какого-то Вову – бессменного победителя трёх последних лет. Участие Вовы оставили напоследок, чтобы не деморализовать прочих претендентов на победу.

Вова оказался краснолицым белобрысым парнем в алых, как флаг, плавках и с голым татуированным пузом. И когда он появился на линии старта, Лёха аж подскочил:

– Фигаш! Ты только посмотри! Узнала?

Я ещё раз взглянула на Вову, но ничего знакомого в нём не разглядела. За исключением, пожалуй, цвета волос, который отдалённо напоминал мой собственный.

– Впервые вижу.

– Какое впервые? Это же Королёк! Только вчера о нём говорили. Дурака вспомнишь, он и появится.

Переполненный любопытством Лёха устремился ближе к эпицентру событий. Я за ним.

Королёк взял со столика жёлтую тарелку и, как заправский дискобол, покрутил рукой, разминая плечо.

– Королёк, давай! Покажи им всем! – закричал Лёха. – Порви их!

Услышав своё прозвище, Королёк встрепенулся и принялся всматриваться в зрителей, пытаясь определить, откуда доносится голос.

– Королёк, жги!

– Вова, ты готов? – спросил ведущий, поторапливая его. – Итак, на старт, внимание… и – марш!

– Мастер-класс от профи! – выкрикнул Королёк и, хорошенько размахнувшись, бросил диск, который, описав полукруг, приземлился возле дальней красной корзины, едва заметно чиркнув по ней.

– Ну… хотя бы в пределах песочницы! – прокомментировал ведущий. – Не переживай, Вова, даже супергерои иногда промахиваются!

Королёк с досадой сжал кулаки.

Лёха звонко свистнул:

– Соберись, Королёк! Мы в тебя верим! Не время сдаваться!

Королёк смешно задёргался. И, пока брал следующий диск, не переставал искать глазами того, кто кричит.

– Зачем ты его нервируешь? – спросила я, смеясь.

– Неправда. Это слова поддержки, – Лёха и сам едва сдерживался, чтобы не расхохотаться. – Такое ощущение, что у него, кроме нас, здесь никого нет.

– Эй, слышь, – за спиной у Лёхи появился невысокий коренастый парень. – Королёк взбесится. Он терпеть не может, когда его отвлекают во время игры.

– Отвлекают? – Лёха изобразил удивление. – А кто отвлекает? Ты, что ли?

– Не нужно кричать, – сурово предупредил парень.

– Ой, да брось, – по-приятельски обхватив парня за плечо, Лёха подтолкнул его к заградительной ленте. – Это естественные и искренние эмоции болельщика. С ними сложно совладать.

За это время Королёк успел бросить следующий диск и попал в маленькую синюю корзину, что, судя по реакции зрителей, было хорошим результатом.

– Вот! Совсем другое дело! – завопил ведущий. – Прямо как в старые добрые времена!

– Шикарное попадание! – вторя ему, подхватил Лёха. – Королёк, мы тебя любим! Покажи, на что ты способен, дискобой!

На этот раз Королёк резко посмотрел прямо в нашу сторону. Однако Лёха, слегка пригнувшись, спрятался за широкоплечей спиной строгого парня, и Королёк показал кулак ему. Парень с негодованием обернулся, но Лёха, продолжая развлекаться, проигнорировал его вопросительный взгляд и, вытянув шею, сделал вид, будто внимательно следит за происходящим на площадке.

– Пока Вова готовится к завершающему броску, у вас ещё есть шанс попробовать свои силы в нашем увлекательном соревновании, – сообщил ведущий. – Номерок участника можно получить у Марины.

– Не хочешь попробовать свои силы? – Я пихнула Лёху в бок.

– Кто, я? Да не. Я умею только блинчики по воде пускать.

– Тогда отстань от Королька. – Я понизила голос.

– Это шутка, Варь.

– Это издёвка.

– Для тех, кто понимает шутки, – это шутка.

– Ты же вроде с ним подружился, а с друзьями так себя не ведут.

– Пф. – Лёха театрально закатил глаза. – Больше так не буду, мамочка.

Третий бросок Королька получился удачным, и он, заметно повеселев, с победным видом поднял кулак.

– Ты крутой! – снова завопил Лёха, но потом, будто опомнившись, зажал рот рукой. – Прости. Не сдержался.

Однако на этот раз Королёк его заметил и направился к нам через игровую площадку.

– Так вот, оказывается, кто тут меня стебёт, – крикнул он, посмеиваясь. – А я всё думаю, кому голову оторвать?

– Не смог сдержать восхищение, – откликнулся Лёха.

– Рад тебя видеть! – Королёк и не думал злиться, пожал протянутую руку и, нырнув под ленту, присоединился к нам.

– Я ему сказал не орать, – влез его коренастый приятель.

– Да ладно, – Королёк отмахнулся. – Это же Лёха! Ты чё, Лёху не знаешь? У него блог на пять тысяч подписчиков и фотки ржачные.

– Точно! Фотки! Вот я дурень, – спохватился вдруг Лёха и тут же сунул мне в руки свой телефон: – Фоткать будешь.

С этими словами он скрылся в толпе, а через минуту ведущий объявил:

– Дамы и господа! Поприветствуем нашего последнего участника – Лёху! Лёха утверждает, что только сегодня узнал, что такое фрисби, но уже готов сразиться за победу. Друзья, учитесь у Лёхи! Он, может, и не чемпион по фрисби, но, определённо, чемпион по уверенности в себе!

Комедия началась сразу же, как только Лёха появился на линии старта с ярко-голубым, как его плавки, диском в руке. Его разминка напоминала фотосессию для мужского глянцевого журнала, а позы, которые он принимал, заставили меня хохотать вместе со зрителями так, что я едва не забыла, что должна фотографировать.

Перед первым броском он крутанулся вокруг своей оси и застыл с поднятым в руке диском, будто в сцене из фильма о супергероях, где он одновременно спасает мир и позирует для постера, но затем вдруг подпрыгнул и запустил фрисби, словно скачущий по воде камушек.

– Невероятно! – заорал ведущий. – Только что Лёха продемонстрировал нам, как умело совмещать цирк и спорт, и, о чудо, это сработало! Или, может, это какой-то особый стиль, с которым я ещё не знаком? Но, так или иначе, диск в корзине.

Для второго броска Лёха сделал ласточку.

– Давай, отомсти ему, – крикнула я Корольку.

– Как отомстить? – Королёк тоже ржал вместе со всеми и не сразу понял, о чём я говорю.

– Лёха, мы тебя любим! – с издёвкой закричала я, подавая ему пример.

И тут с другой стороны зрительской зоны мои слова вдруг подхватили сразу несколько звонких женских голосов.

– Лёха, мы тебя любим! – завизжали они, от чего Лёха прямо-таки весь засиял и, не опуская ноги, послал им воздушный поцелуй.

– Лёха, Лёха, Лёха! – заскандировала компания игрока в зелёной бейсболке, которым, похоже, было всё равно, что орать.

Тогда Лёха зажал тарелку зубами и, сцепив руки в замок, приветственно потряс ими над головой.

– Кто бы мог подумать! Да это просто настоящий спортивный перформанс! – веселился ведущий. – Какая потрясающая пластика! Мне кажется, с такой харизмой Лёхе даже не нужно кидать диск – он сам уляжется в корзину.

Подыгрывая его словам, Лёха запустил тарелку прямо изо рта, и она, описав дугу, попала в одну из дальних больших корзин.

– Мама дорогая! Какое попадание! Сейчас вы скажете, что это постановочное шоу. Но это не так. Я и сам в шоке!

– Вот ведь гад, – усмехнулся Королёк над ухом.

– Да он нарочно тебя сбивал, – проворчал его коренастый приятель. – Тактика такая.

– Даже если тактика, – вступилась я за Лёху. – Вы тоже можете его сбивать. Кто вам мешает?

Но Королёк отмахнулся:

– Да не. Это же Лёха, ему лишь бы поржать.

В третий раз Лёха тоже попал в корзину, и стало ясно, что играть он всё-таки умеет не хуже, чем кривляться. Фотографий получилось много, мышцы живота болели от смеха, ведущий вручил Лёхе белую футболку с надписью «Король пляжа» и большой белый пляжный зонтик с логотипом дома отдыха, которому принадлежал этот пляж.

А на выходе Лёху заловили три девчонки, как выяснилось потом, его подписчицы, и долго с ним фотографировались и хихикали. Народ начал понемногу расходиться. Королёк тоже попрощался и ушёл. На Лёху он вроде не обиделся, но настроение у него явно испортилось. Мне надоело ждать, и я медленно пошла в сторону места, где мы оставили маму.

– Ты чего меня бросила? – Лёха догнал меня почти сразу. – У тебя же мой телефон. А вдруг я потеряюсь?

– Не потеряешься, твои фанатки тебя выведут.

– Тебе понравилось, как я выступил?

– Феерично, – сдержать улыбку не получилось.

– Это я для тебя старался.

– С чего бы?

– В честь нашего с тобой примирения, – он вдруг поймал мою руку, и я вздрогнула, будто её обожгло. – Можешь ещё пять минут обождать? Если немедленно не остужусь, точно вспыхну и сгорю заживо на твоих глазах.

Сунув мне футболку и зонтик, он с разбегу влетел в воду, нырнул, и вскоре я увидела его голову возле огораживающих купальную зону буйков.

Мне бы тоже неплохо было остудиться. Плечи предательски чесались и, судя по всему, сгорели, волосы липли к шее, голова под бейсболкой вспотела, но это было поправимо. Гораздо более опасный жар всё сильнее охватывал меня изнутри. Мамин призыв порадовать своего внутреннего ребёнка и Лёхина неуёмная энергетика вынуждали меня становиться такой, какой я сама себе не нравилась: мечущейся, глупой и недоброй. Последнее, пожалуй, расстраивало сильнее всего. Мне не нравилось срываться на других из-за собственной внутренней борьбы.

Если бы не Гена, вероятно, я бы уже паковала вещи, но возвращение в московскую неопределённость и страх – совсем не то, в чём стоило искать спасения от обострения чувств.

Лёха вылез из реки довольный и заметно посвежевший. Полотенца у нас не было, поэтому он просто вытер лицо новой футболкой и встряхнулся, как собака, окатив меня градом тёплых брызг.

– Нереальный кайф! Блаженство. Иди теперь ты.

– Дойдём до мамы, там искупаюсь.

Мама сидела на покрывале, откинувшись на руки и подставив лицо солнцу. Она, казалось, и не заметила нашего отсутствия.

– Прикольный лак, – Лёха кивнул на её ноги. – Как называется цвет?

Мама пошевелила пальцами, любуясь своим педикюром.

– One Nail. Классика. Номер сто шестьдесят. А тебе зачем?

– Так… Вдруг для подарка пригодится.

– Дарить нужно сертификат в маникюрный салон, Лёша, а цвет у девушек – вопрос настроения, – она сказала это так, будто и себя причисляла к девушкам.

– Вопрос настроения, Елена Аркадьевна, это подарок без причины. А цвет я предпочитаю выбирать на свой вкус, – в той же шутливой манере отозвался Лёха.

Мама с удивлением выпрямилась:

– Хм… Звучит как контролирующее поведение. Это тревожный звоночек.

– В смысле? – Лёхина улыбка могла смутить кого угодно. – Для кого тревожный?

– Для претенденток на подарок без причины, – многозначительно пояснила мама.

– Да нет, ну что вы? – Синие глаза весело сияли. – Им всем совершенно не о чем тревожиться. В своих вкусах я предельно постоянен.

– Когда ты так говоришь, я начинаю разделять беспокойство твоей мамы.

– Ну и зря, – Лёха понимал, что он чуточку дерзит, но это, похоже, его заводило. – Просто у вас обеих немного устаревшие взгляды. Это не в обиду. Но стоит признать, что ваше поколение излишне консервативно.

– Это я консервативна? – Мама потрясённо выдохнула. – Бессовестный! Да я на волне всех социальных трендов!

Она собиралась сказать что-то ещё, но Лёха тут же сунул ей зонт:

– Вот, Елена Аркадьевна, это вам. Подарок без причины.

Мама взяла зонт, раскрыла его и воткнула в землю рядом с подстилкой:

– Что ж, спасибо. И откуда же он у тебя?

– Да так, – Лёха небрежно пожал плечами. – Подарили за красивые глаза.

– За лучшее кривлянье сезона, – добавила я.

– Ну или так, – запросто согласился Лёха. – А у вас, случайно, нет какой-нибудь еды? Я, пока кривлялся, дико проголодался.

– Есть Варины сэндвичи, но она ещё не завтракала.

– Я не буду. В них майонез.

– Это не майонез, а горчичный соус.

– Я просто не хочу есть. Так иногда бывает.

Вода оказалась очень тёплая и довольно чистая. Она приятно охладила обгоревшие плечи, но и заставила вспомнить о царапинах от роз. Плавала я долго и с наслаждением. Представляя, будто весь скопившийся во мне негатив и напряжение растворяются в этой воде и уносятся прочь вместе с течением. Над рекой медленно парили чайки, пушистые облака почти не двигались, ветер приносил запахи леса и горячего песка. Мамины медитативные практики иногда могли быть действительно полезны. Я так разнежилась и расслабилась, что заплыла за буйки и очнулась, только когда услышала доносившуюся с теплохода музыку. Он был ещё далеко, но я поторопилась повернуть к берегу. Оказалось, что меня сильно унесло от того места, где мы расположились под сосной, и, чтобы отыскать его, пришлось выбраться из воды и идти вдоль берега.

И я так шла, почти совсем успокоившись, пока неожиданно не столкнулась с теми тремя девчонками, которые фотографировались с Лёхой после соревнований по фрисби.

Они топали мне навстречу, что-то бурно обсуждая и размахивая руками.

– Вот вам и «искренность в кадре». Честно говоря, я в шоке, – у девчонки с короткими обесцвеченными волосами на шее висела фотокамера в стиле ретро. – Никогда бы не поверила, если бы не всё вот это.

– Меня другое убивает, – перебила её загорелая до шоколадного цвета подруга с высоким хвостом и пухлыми губами. – Старше, опытнее – это теперь модно, да? Это что-то из серии про осознанность?

– А ты чего, не знаешь этот его мем про восемнадцать лет? – отозвалась та, что с фотоаппаратом.

В это время третья девчонка, с прямыми кукольными волосами и ослепительным блеском хайлайтера на скулах, бросила на меня мимолётный взгляд, но потом округлила глаза и резко остановилась.

– Погодите, – тормознула она своих подруг. – Теперь до меня дошло, где я её видела.

Её подруги тоже посмотрели на меня.

– Хочешь сказать, это она? Серьёзно? – ахнула загорелая. – Ну тогда всё становится ещё интереснее…

В том, что они прицепились ко мне из-за Лёхи, я не сомневалась. Возможно, заметили, как мы уходили вместе с пляжа. Только заполучить вдруг статус его «очередной» было не очень приятно.

– Воспитанные люди не говорят в присутствии человека о нём в третьем лице, – сказала я им, проходя мимо.

Короткостриженая схватилась за камеру.

– Не вздумай! – предупредила я.

– А то что? – тут же полезла в бутылку загорелая. – Пожалуешься мамочке?

Они все втроём громко расхохотались.

– При чём тут мама? – Я напряглась.

– Ты типа не в курсе?

– Не в курсе чего?

– Если бы она не начала флексить, мы бы и не фоткали. А так – сорри, вайб испорчен.

– Типа no hate, но, если ты реально думаешь, что мы не защитим своего кинга, – ты заблуждаешься.

– Хотели селфи, а получили драму на весь день. Нот кул. Ну ладно бы была classy milf, а тут какая-то angry Karen edition.

– Лёхе просто нужен детокс от токсичных женщин.

Они накинулись на меня одновременно, галдя наперебой и не давая сообразить, что происходит.

В конечном счёте я просто оставила их перекрикиваться между собой и, охваченная дурным предчувствием, поспешила к нашему месту.

Однако подстилки для пикника под сосной уже не было, мамы тоже.

Лёха появился откуда-то со стороны. Волосы взъерошены, взгляд серьёзный, на голом плече полотенце.

– Твоя одежда у мамы. Идём, – скомандовал он мне и, не дожидаясь, зашагал вперёд, но не вдоль берега, а по тропинке, ведущей к парковке через лес.

– Это связано с теми девчонками? Твоими фанатками?

– Угу.

– Я их встретила. Если у тебя весь фан-клуб такой, то это ещё хуже, чем я себе представляла.

– Не обижай моих фанаток, они хорошие. Эти просто случайно дурами оказались.

– Приставали с разговорами?

– Не совсем.

– Просили сфотографироваться?

– Не просили.

– Скажи нормально! С каких пор у тебя словарный запас закончился?

– Просто одна девчонка стала фотографировать, и твоей маме это не понравилось.

– Что она сделала?

– Попросила удалить фотографии.

– Наехала?

– Вначале нет. Но девка та наглая. Подружки её ещё подтянулись. Тогда уже Елена Аркадьевна разозлилась. И высказала им, что они поколение недоразвитых инфантилов, и ещё что-то такое, из-за чего они раскудахтались ещё больше и стали угрожать ей сетевым скандалом.

– А ты что?

– А что я?

– Просто наблюдал со стороны?

– Думаешь, нужно было с ними подраться?

– Даже не вмешался?

– Я увёл твою маму в машину, иначе подралась бы она.

– Ты же умеешь договариваться. Тем более с девчонками. Не понимаю. Неужели не уболтал?

– Ну… – Он как-то странно замешкался. – Не в этот раз.

– Значит, ты испугался, что они и про тебя гадости напишут?

Лёха внезапно остановился и повернулся ко мне:

– Ты очень сообразительная, Варь, – его взгляд неожиданно потеплел, губы растянулись в широченной улыбке, и, убрав с моего лица ещё влажные волосы, он с чувством повторил: – Очень сообразительная. Для блондинки.

Мама с закрытыми глазами сидела в машине и, откинувшись на спинку водительского кресла, слушала свою музыку для медитаций.

Лёха сразу забрался на заднее сиденье, уступив мне место рядом с ней.

– Ты куда подевалась? – Мама недовольно выключила музыку.

– Купалась. Что за нелепые претензии?

Машина тронулась.

– Если мы идём куда-то вместе, то должны быть вместе, – произнесла мама таким тоном, как если бы мне было восемь и я сбежала от неё в супермаркете.

– Это новое правило, – беззлобно огрызнулась я. – Расскажи лучше, что случилось, а то Лёха темнит.

– Нет. – Мама выкрутила руль, выезжая с парковки. – Не хочу ничего обсуждать. И вам обоим запрещаю.

Она многозначительно посмотрела на Лёху в зеркало заднего вида.

Очень странное, совершенно нетипичное для неё поведение.

Обычно, если она становилась участником спонтанного конфликта на улице или в магазине, то потом ещё долго возмущалась, награждая обидчиков признаками нездоровой психики.

Лёха тоже притих. Никаких тупых шуток, иронии или попыток разрядить обстановку. За всю дорогу, пока ехали до дома, он не проронил ни слова.

Я терялась в догадках. Что же произошло на самом деле?

В какой-то момент мне показалось, что они поссорились друг с другом. Но, выходя из машины возле своего дома, Лёха очень вежливо сказал: «Спасибо, что пригласили. – А потом неопределённо добавил, обращаясь к маме: – Не волнуйтесь. Всё будет хорошо».

Она не ответила. А мне стало ещё любопытнее, что же натворили эти девушки на пляже, если это её так сильно задело.

– Ты должна мне всё рассказать! – потребовала я, прежде чем мама отправилась открывать ворота.

– Не бери в голову, – отозвалась та мягко, по всей вероятности успев проработать контроль над гневом. – Обычное недоразумение.

– Я от тебя не отстану!

– Давай вечером? Не то я опять взбудоражусь и не смогу эффективно поработать.

– Мам! – Я была непреклонна.

– Ну… Эти девушки нас фотографировали. И это было очень некрасиво с их стороны. Любой человек на моём месте разозлился бы. Да, возможно, я повела себя немного резко. Вспылила. Но они сразу были настроены агрессивно. Я попросила их удалить то, что они наснимали. Но эти нахалки отказывались. И наговорили мне кучу гадостей. Расшумелись так, что стали собираться люди. Их было трое, лет двадцати. Из тех, у кого ногти длиннее мозгов.

– Я их видела и прекрасно тебя понимаю.

– Ладно.

С тяжёлым вздохом мама откинулась на спинку сиденья, посидела так немного, глядя перед собой, но потом её губы начали медленно расползаться в улыбке, и внезапно она расхохоталась. Громко, весело, хотя и немного нервно.

– Лёша твой – это что-то с чем-то! Вот знаешь, есть выражение «И смех и грех» – это сто процентов про него. Короче, когда ты ушла, он стал в красках рассказывать про соревнование по фрисби и как он феерично в нём поучаствовал. Тогда он как раз доедал твой завтрак, и в момент, когда изображал очередной бросок, сэндвич выскользнул у него из рук и, забрызгав все наши вещи горчичным соусом, улетел прямиком в зонт, откуда отрикошетил и упал прямо мне на коленки. Ты просто не представляешь себе, Варь, там всё было в этом жирном горчичном соусе! Всё!

Мама снова захохотала, и я вместе с ней.

– Господи, и откуда он такой взялся? – Она утёрла слёзы, выступившие в уголках глаз. – Метнуть сэндвич в зонт!

– Ну ладно, а при чём тут эти девчонки? – едва отсмеявшись, вернулась я к теме.

– А при том, что они фотографировали нас исподтишка, пока мы ползали в нелепых позах, оттирая соус. Понятное дело, что я уже была на взводе из-за испорченной туники, пляжной сумки и заляпанного планшета, хотя, честное слово, в первый раз попросила их удалить фотографии по-хорошему. Да, это мой прокол, признаю. Но вот такого вероломного хамства никакая внутренняя гармония не выдержит. Уверена, Лёше нечего переживать. Эти девчонки от него без ума, хотя и ему тоже досталось. Да и капелька кринжа – это как раз то, что обожает его аудитория. Но мои точно не оценят ягодичный целлюлит крупным планом.

– Не выдумывай. Нет у тебя никакого целлюлита. У тебя прекрасная фигура, а эти девчонки просто хотели выпендриться перед Лёхой.

– Ох, – мама тяжело вздохнула. – По-любому теперь нужно срочно провести психологическую подготовку подписчиков к возможной эскападе со стороны этих малолетних стрингерш. Придётся экстренно запускать рубрику «Старая, но не пластиковая» и говорить голосом разума: да, я натуральная, нет, я не фильтр, и да, мне норм. Всё, иди открывай ворота. Не хочу больше это обсуждать.

Мамины переживания были понятны, но во мне они вызывали невольную улыбку. Мастер меткости – это теперь точно второе Лёхино имя. И я представляла, что фотографии с оттирающими соус Лёхой и мамой наверняка получились едва ли не смешнее, чем Лёхины эпичные стойки с диском на игровом поле.

Возле калитки меня ждал сюрприз. Белая обувная коробка с чуть увядшей красной розой на крышке и выведенной печатными буквами надписью: «Для Вари». Я с любопытством подняла коробку и, не снимая крышку, заглянула внутрь.

В нос ударил запах тухлятины, и я различила скомканную серую шерсть и кусок голого хвоста.

– А-а-а!

Коробка полетела в канаву, а я – пулей обратно в машину и с силой захлопнула дверь.

– Что там? – встрепенулась мама. – Что случилось?

– Дохлая крыса, – проговорила я, чуть не плача. – И её подкинули мне.

«Это Гена, это Гена, это Гена» – крутилось в голове без остановки. Это он постоянно называл меня крысой и сказал как-то даже: «Сдохнешь как крыса». Но откуда ему знать, где я? Как он меня нашёл?

Едва оказавшись в своей комнате, я схватилась за телефон.

– Галя, твой брат у меня! – выпалила я, едва услышав голос подруги.

– В смысле? – отозвалась она тихо. – Как так может быть?

– Вот так, представь себе! Верю, что ты ничего ему не рассказывала. Возможно, мама моя что-то ляпнула у себя в блоге, и он вычислил…

– Гена уже два дня у нас, и я прямо сейчас на него смотрю. Курит на балконе, – прошептала она в трубку. – Созвонимся потом.

Это известие вызвало одновременно облегчение и недоумение. Кто же тогда мог подкинуть мне крысу, если не он? У меня больше нет ни врагов, ни недоброжелателей. Тем более здесь.

Ещё пару дней назад я могла подумать на Лёху, пускай это и не в его стиле, но он знал, что я боюсь мышей, и мы типа враждовали. Но теперь единственной подозреваемой стала Оля. Если всё, что рассказывал о ней Лёха, правда, то она вполне способна на подобный поступок.

От этой мысли стало смешно. Знала бы Оля, через какие угрозы мне пришлось пройти, одной коробкой с крысой не ограничилась бы.

После обеда маме позвонила Анна Андреевна и сказала, что уже знает о пропавшей корзине, потому что её местные подружки читают мамин блог. И хотя корзину, доставшуюся ей в наследство от бабушки, ей очень жалко, великодушно предложила отсыпать ещё вишни, но теперь уже в нашу тару.

Отправиться к ней я вызвалась добровольно. Хотела извиниться за свою рассеянность и объяснить, как всё вышло, а заодно и расспросить насчёт девочки.

Однако, выслушав мой подробный рассказ, Анна Андреевна лишь развела руками:

– Ничего об этой девочке не знаю, но теперь и мне любопытно. – Женщина задумалась, перебирая кольца на пальцах. – Есть у меня одно предположение, что это за ребёнок такой, но не хочу клеветать попусту.

Она загадочно замолчала.

– Но ведь это просто предположение, – осторожно, чтобы не показаться чересчур навязчивой, сказала я. – И вы можете поделиться им со мной. Эта девочка показалась мне напуганной, и я лишь хочу убедиться, что с ней всё в порядке.

– Что ж, ладно, – Анна Андреевна тяжело вздохнула. – Только прошу, пусть это останется между нами. Впрочем, если у тебя получится что-то выяснить, не забудь рассказать и мне. В общем, ты же помнишь Аглаю?

– Конечно помню.

Аглая была ещё одной чудачкой из местных сумасшедших. Она ходила по улицам с большой детской коляской и уверяла, что в ней лежит ребёнок. Но посмотреть на него никому не давала. На бельевых верёвках у неё во дворе висели детские вещи, а перед крыльцом были разбросаны игрушки. Из года в год картина не менялась. Все знали, что никакого ребёнка у Аглаи нет. Возможно, когда-то и был, но я этим не интересовалась.

К нам, детям, Аглая всегда относилась по-доброму и, если встречала на улице, рассказывала какие-нибудь сказки или угощала леденцами, с просьбой не шуметь, потому что её Машенька спит.

– Так вот, в начале лета Шустрова столкнулась с Аглаей возле правления, ну и поиздевалась над ней, что, мол, как же это твоя Машенька в коляске помещается? Ей, наверное, уже лет десять? Она что, карлица? Или, может, она с усами, хвостом и по ночам мышей ловит? Тамара из пятьдесят третьего как раз мимо проходила и слышала. Говорит, Аглая расстроилась сильно и чуть ли не бегом убежала от Шустровой.

А потом, спустя несколько дней, Гавриленко заметила, что вещи у Аглаи на верёвке теперь висят не младенческие, а девчоночьи: футболочки и сарафанчики. Ну, мы вроде как посмеялись, что это, наверное, у Машеньки обновление вышло. Но потом мне Катя моя позвонила. Ну Катя, Олина тётка, говорит, что реально видела у Аглаи в окне детский силуэт. – Анна Андреевна многозначительно подняла брови: – Вот такие дела, Варенька. Одному богу известно, на каком вокзале она её подобрала.

С этой информацией, вручив маме трёхлитровую банку с вишней лично в руки, я заявилась к Лёхе и, как ни странно, застала его за столом в шатре с учебником и тетрадкой, напоминающей конспекты.

– Нужен совет, – сказала я.

– Я весь внимание.

– Ты же знаешь Аглаю?

– Ну.

– Мне только что Анна Андреевна сказала, что у неё появился ребёнок.

– Он у неё всегда был.

– Нет. Реальный. Живой. Это не точно, но вполне возможно – та самая девочка.

– Ох, – Лёха откинулся на спинку пластикового стула. – И далась она тебе. Ты же сама сказала, что после Дядьки тебе стыдно.

– Оказалось, любопытство сильнее стыда.

– Ну понятно, – его улыбка съехала на сторону шрама. – Так какой совет тебе нужен?

– Вот я думаю, Аглая ведь живёт очень далеко от участка Паука, на другом конце посёлка. Как девочка могла попасть в ту канаву, где Дядька её видел?

– Ты кого-то сейчас пытаешься уличить во лжи? Дядьку или Анну Андреевну?

– Никого! Напротив. Я очень даже верю, что Аглая способна приютить беспризорного ребёнка. Или… даже увести его сама. Просто хочется понять, как всё это возможно.

– Ты так говоришь, будто забыла, как быть маленькой. Тебе кажется, что ребёнку всё сложно, а на самом деле наоборот. Ребёнок, если захочет, может долго оставаться незамеченным. Ему легко везде пролезть и спрятаться. К тому же Аглая живёт практически в лесу. А рядом дом Белой Бабуси. Девочка запросто может сбегать в лес, обходить участки по периметру вдоль сетки и вылезать в дыру возле мостика, как раз неподалёку от дома Анны Андреевны. А там через пожарную зону выйти к канаве. Мы сами проделывали такое по сто раз. Забыла?

Действительно, маршрут, который описал Лёха, был опробован нами лично во время игры в стим-брейк, когда свободным требовалось искать обходные пути. Только тогда белорусы ещё не поставили сплошной забор на два участка и та канава была сквозной.

– Ну ладно, – я в задумчивости села на стул напротив Лёхи. – Всё равно. Мы играли всей компанией. А эта девочка бегает и правда как Маугли – одна, словно дикая. Да и вообще, если она действительно живёт у Аглаи, то это по-любому ненормально. Все же знают, что у неё нет детей. И я очень сомневаюсь, что ей кто-то доверит своего ребёнка даже на короткое время.

– Вот ты неугомонная, – Лёха покачал головой. – Ты в курсе, что, когда лезешь в чужие дела, то потом одни неприятности?

Сам того не зная, он попал в точку, и это немного меня остудило.

– Ладно. Занимайся. Не буду больше отвлекать, – я поднялась, но потом вспомнила. – Кстати, твоя подружка мне сегодня дохлую крысу подкинула. Попроси её, пожалуйста, больше так не делать. Не то я скажу маме, и она напишет пост о живодёрах со ссылкой на Олину страницу.

– Это плохо, – Лёха задумчиво постучал пальцами по столу. – Очень плохо, что она так сделала.

– Разумеется, ничего хорошего.

– Нет, ты просто не совсем в теме. Когда мы с Дядькой играли в футбол, Оля с Сабиной, естественно, туда припёрлись. И Оля заявила, что, пока не добьётся того, чего хочет, будет доставать тебя.

– И чего же она хочет?

Лёха с показной стыдливостью опустил глаза, но долго не продержался, разулыбавшись смешной детской улыбкой:

– Этого я тебе сказать не могу.

– Всё понятно. Тогда почему она решила доставать меня, а не твою ночную подругу?

– Может, потому, что она о ней не знает?

То, что его ничуть не смутил этот вопрос, вызвало во мне вспышку негодования, однако виду я не подала.

– Не вздумай втягивать меня в свои интрижки. Мама из-за тебя и так переполошилась.

– А чего из-за меня?

– А чьи были девчонки? Кто запулил сэндвич в зонт?

Стоило это произнести, воображение сыграло со мной злую шутку: перед глазами снова встала картинка, как Лёха в позе супергероя размахивается сэндвичем, будто диском фрисби. Я расхохоталась. А он, словно того и ждал, быстро обойдя вокруг стола, остановился в двух шагах от меня:

– Как говорит мой папа, легче уговорить ни на что не согласную женщину, чем отговорить на всё согласную, – он легонько дёрнул меня за косичку. – Это я про Олю, если что. В общем, есть предложение. Идём к Белой Бабусе выслеживать Аглаю и девочку?

– Ага. А взамен ты попросишь не рассказывать Оле про Асю?

– С тобой приятно иметь дело.

– А с тобой неприятно.

– А что не так? – Его удивление было настолько искренним, что пришлось напомнить себе, что о моих заморочках он не знает и ни в коем случае не должен узнать.

– Мы уже взрослые и не можем безнаказанно влезть в чужой дом. Даже если в этом доме сто лет никто не живёт.

– С одной стороны, я согласен, а с другой – тебе же ничто не помешало разломать Дядьке сарай.

– Это получилось случайно!

– Ну как хочешь. Моё дело предложить. Передумаешь – ты знаешь, где меня искать.

Он вернулся на своё место, сел и взялся за учебник.

– Мне не нужны твои одолжения. Я и так ничего не собиралась говорить Оле.

– Не переживай из-за неё. Я разберусь.

Хрупкое равновесие нашего перемирия готово было пошатнуться.

– Зачем нам лезть к Бабусе, если у Аглаи и со стороны леса участок отлично просматривается?

– О! Узнаю старую добрую Варю, – откликнулся Лёха с радостной благодарностью человека, не желающего ссориться. – Старую – это образно, если что.

– Нет, Лёш, если ты считаешь, что я всё надумываю и подталкиваю тебя к детским глупостям, то совершенно необязательно поддерживать меня в этом. Я пришла лишь для того, чтобы поделиться информацией.

– К твоему сведению, детские глупости намного приятнее взрослых. Я тебе рассказывал, откуда у меня этот шрам на лице?

– Твоя мама говорила, что вы с Тифоном подрались с какими-то ребятами у вас на районе.

– Угу. Просто вспомнил, что, когда меня в тот раз били, у меня перед глазами почему-то только и стояла картинка, как мы с тобой, замёрзшие и продрогшие, сидим на бугре и высматриваем Лунных рассветных лебедей. Так странно. Вроде и больно, и кровища из разодранной щеки хлещет, а я ничего не чувствую, потому что там, на той площадке, где нас разматывали, меня нет. Я сижу в мокрой траве рядом с тобой и кайфую, сам не знаю почему. Детские глупости – это хорошо, Варь. Они действуют как обезбол.

Если бы он стоял рядом, я бы, наверное, не сдержалась – так сильно вдруг захотелось его обнять. К счастью, стол между нами спас положение. Но стоило поспешить, пока Лёха окончательно не превратил мою и без того измочаленную гордость в половую тряпку.

– Тогда пойдём утром, потому что ночью девочка скорей всего будет спать. Будь готов к одиннадцати, – сказала я как можно холоднее, словно меня совершенно не волновала его болтовня.

– А на чипсы с колой сегодня придёшь?

– Нет, Лёш, для одного дня тебя и так слишком много. Моя нервная система уже даёт сбой.

– Да что такое-то? – Он пнул соседний стул. – Можешь прямо сказать, что я не так делаю? Что конкретно тебя постоянно раздражает и злит?

– Не выдумывай. Нет никакой злости. Просто я сама по себе такая. По жизни. Злая и вечно раздражённая.

Я вышла из шатра, постояла немного, обдумывая наш разговор, и вернулась.

Лёха уже сидел над тетрадкой, обхватив голову, и всем своим видом показывал, что я мешаю ему заниматься.

– Помню, ты говорил, что сознание определяет бытие, – сказала я. – И что, когда обижаешься, наказываешь себя сам. Я бы очень хотела, чтобы всё было по-другому. Можешь думать что хочешь, но мне нравилось с тобой дружить, и то, что произошло потом, это какая-то нелепица. Сейчас уже всё по-другому, конечно. И мы с тобой другие, и наши интересы тоже. Но просто знай, что то, что я тогда наговорила, – это только от нервов. На самом деле я так не считала… Тогда точно не считала. Это потом всё изменилось. Впрочем, неважно. Лёш, слышишь, я… Я предлагаю обо всём забыть. Ты о своих обидах, а я о своих. Никто никому ничего не должен. Можно же просто поддерживать цивилизованные соседские отношения?

Он продолжал угрюмо гипнотизировать тетрадку. Но, если бы он смотрел в глаза, я бы, может, и половины того, что сказала, не смогла бы сказать.

– Этим летом я очень часто вспоминаю все наши детские игры и то, какие мы были простые, необидчивые и честные. Не понимаю, почему люди с возрастом так сильно меняются. И ты, и я… Скажи мне кто-нибудь в двенадцать лет, что мы с тобой будем грызться как кошка с собакой, я бы никогда не поверила. Лёш! – Я сделала шаг вперёд. – Ты можешь хоть раз поговорить со мной серьёзно?

Неожиданно Лёха вздрогнул и резко вскинулся:

– Вот чёрт! Чего так подкрадываться? – Он вытащил из уха наушник. – Прости. Я не слышал. Можешь повторить?

– Мусю утром не забудь покормить, – выдержав паузу, произнесла я, потому что повторить сказанное точно не смогла бы.

К шести часам солнце уже не так палило, но дышалось всё равно тяжело. Воздух был раскалён, и в нём всё растекалось и плавилось, подобно сыру в микроволновке. Заасфальтированные дорожки СНТ казались пластилиновыми, ладони приклеивались к ручкам велосипеда, а попа – к седлу.

Я пожалела о том, что затеяла эту поездку, ещё при выезде с территории посёлка. Песчаная дорога вдоль поля шла в горку, и подниматься по ней до лесополосы было непросто. Но самое противное, что на влажное от пота тело тут же слетелись слепни и кусачие мухи, и мои голые ноги и руки стали для них отличной приманкой.

Так что приходилось крутить педали и удерживать руль, одновременно отмахиваясь от слепней, и я проклинала себя за слабоумие и упрямство до тех пор, пока, дёрнувшись в очередной раз от укуса, не въехала в поросшее люцерной поле и не свалилась там.

Что-то во мне изменилось.

В десять лет я улетела с велосипеда в канаву с крапивой; тем же летом ободрала спину о сетку, пролезая под ней, чтобы выбраться к речке-вонючке; на следующий год наступила на гвоздь и порезалась стеклом от разбитого парника на заброшенном участке; в двенадцать во время игры в стим-брейк свалилась с дерева – да много чего ещё было, но тогда все эти травмы воспринимались как нечто само собой разумеющееся, обыденное и проходное, а теперь я готова была разрыдаться из-за каких-то дурацких слепней.

Над полем раскинулось объёмное голубое небо. Такое чистое, будто первозданное, и лишь едва заметный лоскуток перистого облачка медленно проплывал мимо подобно потерянному лебединому перу. Громко стрекотали кузнечики.

Вставать не хотелось. Я лежала и думала, что больше никогда в жизни не позволю себе влюбиться. И что безответная любовь не самое худшее, что может случиться с человеком. Гораздо болезненнее ощущать себя жалкой тонкой щепочкой, которая вот-вот полетит в раскалённую печь, где моментально сгорит вместе с десятком других таких же щепочек.

Я была даже рада, что он не слышал меня. Ни к чему показывать свои слабости и оправдываться за то, что случилось сто лет назад, а точнее за то, что не случилось. И не важно, что я чувствовала, важно, как я поступала!

Усилием воли я заставила себя встать и, с силой налегая на педали, взобралась на горку, обогнула поле вдоль лесополосы и на обратном пути уже катилась вниз, чувствуя невероятное облегчение и радость от того, что не повернула назад.

У подножия поля я издалека заметила молодого мужчину и девушку. Они фотографировались среди сине-фиолетовых цветов люцерны и выглядели такими красивыми и счастливыми, что я перестала крутить педали, чтобы нестись с горки помедленнее.

Должно быть, слепни так же, как и я, попали под обезоруживающее обаяние этой пары и угомонились, потому что мужчина и девушка позировали, хохотали и целовались так, словно всё вокруг было создано специально для их неподдельного, искрящегося счастья. И бездонное синее небо, и фиолетовая люцерна, и лёгкий шелест освежающего ветра, и всё ещё ясный блеск уходящего за лес солнца. В тот момент я могла поклясться, что весь воздух над полем был наполнен любовью, и я, глубоко вдыхая его, поплыла, едва снова не свалившись с велосипеда.

А когда очнулась, подъезжая к дачам, до меня вдруг дошло, что этой парой были Марк со Стасей.

Мама, сидя на голубом резиновом коврике, медитировала на лужайке возле дома. Перед ней стояла камера на штативе, которой она управляла с пульта, а чуть поодаль лежала переносная колонка, откуда доносились переливчатые звуки музыки, шелест волн и щебет экзотических птиц, перекликающийся с трелями пробуждающихся к вечеру местных соловьёв.

Внезапно всё, кроме соловьёв, стихло, и мама взмахнула рукой: «Подойди!»

– А что, если нам замутить вечеринку? – на одном дыхании выпалила она. – Что-то в стиле американских – с танцами, коктейлями…

– Бассейном и наркотиками, – добавила я.

– Не-е-ет! С ума сошла?

– Просто шучу. Ну какая вечеринка, мам? Кого ты собралась на неё приглашать?

– Молодёжь. Твоих друзей.

– И зачем тебе это?

– Не мне, а для тебя. Чтобы развеяться и наделать классных фоток. Будешь потом смотреть и вспоминать, как было весело.

– Фотки – это не воспоминания.

– Хотя бы в профиль выложишь. Все увидят, как ты отрываешься, и станут завидовать.

– Кто такие «все»?

– Подружки твои и вообще… Подписчики.

– У меня их всего сорок три. И со всеми я лично знакома.

– Что ж. Продолжай тухлить и дальше, – фыркнула мама. – Но запомни: семнадцать бывает только раз в жизни.

Мы просидели в засаде за домом Аглаи почти два часа. Если бы не Лёха, я бы давно сдалась. В том месте, где мы устроились, под толстой берёзой, колосились густые заросли того, что он называл каннабисом, и я очень боялась, что в любой момент из них может появиться змея.

Во время жары змеи становились особенно активны и иногда заползали на примыкающие к лесу участки. А если учитывать, что по соседству с Аглаей стоял дом Белой Бабуси, где высилась некошеная десятилетиями трава едва ли не по пояс, то страшно было подумать, кто в этой траве мог обитать.

Как Аглая вообще жила в таком месте? С одной стороны Бабуся, с двух других – лес. И заборы, что у неё, что у Бабуси, что на следующем за ними участке, – невысокие, развалившиеся штакетники. Этот аппендикс, в котором они обитали, всегда казался мне самым неприятным и мрачным местом на наших дачах. Здесь не было даже заградительной сетки, отделяющей территорию посёлка от леса. Дурацкое, тревожное место, благоустройство которого обсуждали на каждом собрании, но за все эти годы, начиная с моего детства, так ничего и не изменилось.

Дверь в дом Аглая оставила раскрытой, а сама возилась в теплицах, таская воду и что-то подвязывая. На верёвке возле крыльца действительно висели вещи, вполне подходящие для восьмилетней девочки, хотя того розового платья, в котором я её видела, среди них не оказалось.

– Хочешь, пока она занимается огурцами, я быстро забегу в дом и осмотрюсь? – предложил Лёха. – Одна нога здесь, другая там. Разведка боем.

– Нет. Ты что? Это нехорошо. – Поймав его насмешливый взгляд, я погрозила пальцем: – И не вздумай припоминать мне Дядькин сарай. Может, я с детства это хотела сделать?

– Понял. Принял. Дай знать, когда передумаешь. Тогда рассказываю прикол… Как мы прошлой осенью с парнями ломали сарай. Помнишь наш старый сарай?

По правде говоря, слушала я его смешные истории и анекдоты с удовольствием, еле сдерживаясь, чтобы не хохотать в голос. Из-за этого мы совсем перестали следить за домом Аглаи, и, когда на участке Белой Бабуси что-то шевельнулось, я подскочила от неожиданности. Розовое пятно мелькнуло в траве и исчезло.

– Лёш, она там!

Схватив его за руку, я подалась вперёд, но тут же отшатнулась, со страхом глядя под ноги.

Тогда Лёха тут же, без особых раздумий, огромными скачками бросился через траву, запросто перемахнул хлипкий забор Белой Бабуси и остановился там, повернувшись ко мне:

– Где?

С трудом преодолевая ужас перед скрывающейся под широкими листьями лопухов неизвестностью, я пробралась к забору Бабуси.

В отличие от участка Паука, здесь не было ничего, кроме дома, одинокой ели и травы.

– Неподалёку от дерева. Может, спряталась? Она пугливая.

Лёха порывисто направился к ёлке, но неожиданно остановился и нагнулся.

– Я нашёл её! Ты права. Хотела спрятаться, – крикнул он, поднимая из травы красно-розовый полупрозрачный пакет и размахивая им над головой. – Но от меня не уйдёшь!

– Извини, – я развела руками. – Мне показалось.

– Может, в тот раз тоже показалось?

– Перестань. Дядька же её видел.

– Дядька мог увидеть и белую лошадь.

Лёха двинулся назад, но ещё не успел дойти до забора, как за моей спиной раздался женский голос:

– Вы чего это по чужим огородам лазите?

Я обернулась. Это была Аглая.

– Да вот, пакет ловили, – Лёха продемонстрировал ей свою находку и продолжил сочинять на ходу: – Пригодится, чтобы грибы собирать.

– Ну какие сейчас грибы? – Аглая улыбнулась. – В такую жару ничего не найдёте.

Ей было чуть больше сорока. Волосы забраны назад. Лицо открытое, свежее и приятное. А фигура, обтянутая летним платьем, чуть полноватая и округлая, но ей это шло.

– Простите, – сказала я. – Мы сейчас уйдём.

– А ведь я вас знаю, – Аглая с любопытством прищурилась. – Вы же та парочка неразлучников, которая тут по всей округе в прятки играет. Ладно-ладно, играйте. Не буду вам мешать. Я ж тоже когда-то была маленькой и всё понимаю.

– Как поживает ваша Машенька? – Лёха выбрался к нам.

– Машенька? – Женщина тут же вся засветилась. – Хорошо поживает. Растёт не по дням, а по часам на радость маме.

– А сколько ей сейчас? – спросила я.

– В сентябре в первый класс пойдёт.

– Совсем большая! И где же она сейчас?

– Отдыхает ещё. Вчера на солнце перегрелась. Я ей велела подольше поспать.

– А можно на неё посмотреть? – по-наглому попросил Лёха.

Любой нормальный человек послал бы его куда подальше, но Аглая неожиданно обрадовалась:

– Конечно! Идёмте со мной!

Мы с Лёхой с удивлением переглянулись и одновременно кинулись за ней, но на протоптанной дорожке столкнулись плечами и со смехом принялись пихаться, пытаясь обогнать друг друга.

– Проходите-проходите, – Аглая остановилась в дверях на крыльце. – Только разуйтесь, пожалуйста. Я с утра весь первый этаж перемыла.

В доме царила приятная прохлада. Пахло мокрыми полами и лаком старой мебели. Скинув кроссовки и стараясь не шуметь, мы прошли за ней вглубь дома и стали подниматься по лестнице. Лёхины ноги от босых стоп до подвёрнутых по щиколотку штанов были облеплены мелкими травинками, а на подъёме правой ноги я заметила маленькое пятнышко, оставшееся от ожога, когда мы тушили костёр, который Антон по дури развёл в лесу, облив кучу сушняка бензином.

– Ты чего? – спросил Лёха шёпотом уже наверху, где тоже было очень темно. – Всё в порядке?

– Потом объясню, – я подтолкнула его вперёд.

Аглая уже открыла дверь в комнату и приложила палец к губам.

Свет сюда проникал через тонкие шторы, и я с лёгкостью различила на кровати под тёплым ватным одеялом человеческий силуэт.

– Ей не жарко? – спросила я шёпотом.

– Машенька у меня мерзлявая, – отозвалась Аглая.

– Она же перегрелась, а вы её укутали, – справедливо заметил Лёха.

– У детей свой температурный режим, – неопределённо пояснила Аглая.

Но чем больше я всматривалась в одеяло, тем отчётливее понимала, что под ним лежит не человек. Судя по всему, у Лёхи возникли те же подозрения.

– Там пчела! – воскликнул вдруг он.

– Где пчела? – ахнула Аглая.

– За шторой на стекле.

Женщина метнулась к окну, освобождая проход, а Лёха недолго думая подошёл к кровати и приоткрыл одеяло. Под ним обнаружилась набитая наволочка в детской шапочке и такое же тряпичное кукольное тело, сделанное из ночнушки.

– Вы её разбудили! – в ужасе взвизгнула Аглая.

– Ничего подобного. – Лёха понизил голос: – Я просто поправил одеяло, чтобы Машенька под ним не задохнулась.

Аглая бросила на меня испуганный взгляд.

– Она у вас очень красивая, – сказала я. – Пусть поправляется скорее.

– Хорошо. Спасибо! Обязательно, – затараторила Аглая с облегчением. – А давайте я напою вас чаем? Или хотя бы конфеток возьмите. У меня всегда в запасе барбариски. Они не портятся.

– Ты обещала сказать, что случилось, когда застряла на лестнице, – напомнил Лёха, разворачивая леденец, которыми Аглая набила нам карманы.

Мы медленно шли по улице посёлка, переваривая увиденное.

– Да ничего не случилось, – отмахнулась я. – Просто подумала: и как мы вообще выжили со всеми нашими проделками и приключениями? И то, что сейчас пошли к Аглае… Это как будто попытка остановить время. Если ты меня, конечно, понимаешь. Вроде того, что ты говорил про детские глупости, но с поправкой на возраст. Хорошо, что ты попросил посмотреть на Машеньку. Иначе я бы не успокоилась.

– Вот это и есть поправка на возраст, Варь, – произнёс Лёха поучительным тоном, как это делала мама, когда хотела подчеркнуть мои ошибки.

– Если ты такой умный, то почему не пошёл сразу к ней? Для чего было сидеть в засаде три часа и кормить комаров?

– Просто мне нравится сидеть с тобой в засаде. Вот и всё. Кстати, я знаешь что понял?

– Без понятия.

– Что мы не увидели тогда лебедей не потому, что их не было, а оттого, что ты слишком много болтала и отвлекалась. И меня отвлекала.

– Это я болтала? Ты обнаглел?

– Ладно-ладно, – он засмеялся. – Это я болтал.

С этими словами Лёха кинул мне за шиворот фантик и отскочил в сторону, ожидая, что я в отместку стану гоняться за ним.

Но я повела лопатками, и фантик просто вывалился из-под футболки. Я подняла его и сунула в карман.

– Я вчера хотела съездить на то место, но доехала до поля и передумала. А знаешь почему? Выражаясь словами моей мамы, у нас с тобой из-за этого места незакрытый гештальт. Я это поняла, когда ты вчера о нём сам заговорил. Я тоже часто вспоминаю тот наш поход и подумала, что если прийти туда сейчас и побыть там хотя бы немного, то новые впечатления вытеснят старые и… – Я осеклась, понимая, что вот-вот ляпну лишнее. – Короче, я передумала, решив, что если я приду туда одна, то это не сработает. И нужно нам сходить вместе. Ты согласен?

Неожиданно Лёхина широкая улыбка исчезла. Он смотрел прямо и серьёзно, словно я попросила у него денег в долг.

– Мой незакрытый гештальт не связан с лебедями. И то воспоминание, как я уже сказал, для меня важное и приятное, поэтому я не хочу перекрывать его ничем новым. Пускай остаётся на случай, если снова будут бить.

– Хорошо, – я потупилась. – Тогда иди занимайся. Я и так чересчур часто стала пользоваться служебным положением в личных целях.

Шутка сработала, и он тут же оттаял:

– Пользуйся на здоровье. Кстати, у меня есть крем-брюле. Хочешь?

Крем-брюле – моё любимое мороженое. Я могла есть его тоннами, и Лёха об этом прекрасно знал. Так что отказаться от такого соблазна у меня просто не хватило сил.

На его участке в шатре играла музыка. Он ушёл, не потрудившись выключить её.

– Ща, пять сек

Лихо стянув на ходу футболку, Лёха быстро снял штаны и кинул их на ближайший стул. Добежал до валяющегося на лужайке шланга и принялся торопливо обливаться, но, заметив, что я смотрю, замедлился, запрокинул голову и картинно провёл рукой по мокрым волосам, а потом, направив струю шланга себе на грудь, окинул меня томным взглядом.

Я расхохоталась.

– Что ты изображаешь? Рекламный баннер бюджетных прохладительных напитков?

– Мужчину, которого вы заслужили, но не получите, потому что, как и всё самое прекрасное в этом мире, он создан исключительно для созерцания.

– Тебе снова понадобился контент? У твоих подписчиц случится сердечный приступ от столь частого созерцания «самого прекрасного».

– Главное, чтобы лайки ставили. Остальное на совести кардиолога.

– Просто признайся, что у тебя самовлюблённость нарциссического спектра с компульсивной демонстрацией голого торса.

– Из всего, что ты сейчас сказала, я понял только слово «голый».

– Очень печально. К твоему сведению, эстетичный визуал не компенсирует скудость мышления.

– Значит, ты признаёшь, что я эстетичный?

– Ага. Эстетичный. Как павлин в брачный период.

Резким движением Лёха вывернул шланг и окатил меня фонтаном брызг.

– С ума сошёл! – взвизгнула я. – Я в одежде!

– Так за чем дело стало?!

– У меня телефон! – Я бросилась к шатру.

– Стоять!

Отшвырнув шланг, Лёха огромными прыжками помчался за мной, а шланг, упав на землю, принялся изгибаться и плеваться водой, как взбесившаяся змея.

Однако, не добегая до шатра, я вдруг сообразила, что это ловушка и там он меня сразу схватит. Поэтому круто изменила направление, метнувшись в сторону теплиц. Лёха перепрыгнул лежак, попавшийся ему на пути, и сильно сократил разделяющее нас расстояние.

– Тебе некуда деваться! Сдавайся по-хорошему!

Но я была в кроссовках, а он босиком, и это давало возможность для отличного манёвра. Свернув на гравийную дорожку, проходящую вдоль тёти-Любиных грядок с зеленью, я чуть сбавила темп, будучи уверена, что по гравию он не побежит, но явно недооценила степень Лёхиной дури. С криками «А-а-а» и «Но-пасаран!» он ускорился и нагнал меня возле здоровенной пластиковой бочки, наполненной водой для полива огурцов.

Я скакнула за бочку и навалилась на неё, чтобы опрокинуть навстречу ему, но бочка оказалась слишком тяжёлая, и Лёха в мгновение ока прижал меня к её горячему пластику.

– Доставай телефон, – тяжело дыша, прохрипел он на ухо.

– Зачем?

– Узнаешь, – он сам полез ко мне в карман, и мне пришлось впиться ногтями в его руку.

Лёха взвыл, однако своих намерений не оставил. Его мокрая грудь прижалась к моей спине, волосы щекотали щёку, я вырывалась, но шансов у меня не было, и уже через несколько секунд, завладев телефоном, он подхватил меня на руки и, перекинув через плечо, понёс на лужайку. Каждый его шаг по гравийной дорожке с тяжёлой ношей отдавался во мне его болью, поэтому я перестала вырываться и сказала:

– Хорошо. Ты победил. Давай я пойду сама.

Однако стоило ему опустить меня на землю, как я снова побежала, но на этот раз по направлению к калитке между нашими участками.

– Ах ты, обманщица! – Он засмеялся. – Всё. Я сдаюсь. Возвращайся, пожалуйста. Крем-брюле заждалось. Я прощаю тебе павлина.

Какое-то время мы стояли, не сводя друг с друга глаз и пытаясь унять сердцебиение, а с ним и всколыхнувшиеся воспоминания об азарте старой игры, который так легко оказалось разжечь.

– Хорошо, – сказала я. – Но только давай больше без этих импровизаций в жанре мокрого флирта.

– Это же шутка, Варь, – Лёха посмотрел с упрёком.

– Всё равно. Мне не нравится, что ты ставишь меня на один уровень с девчонками типа тех, которых мы встретили вчера на пляже. И мне неприятен такой стиль общения.

– А какой приятен?

– Тот, где ты – это ты, а не нарезка из клипа для девочек.

– Извини, – он подошёл к брошенным кедам и присел, обуваясь. – Не думал, что ты так серьёзно это воспримешь. Обычный глум. Ничего такого. И ни на какой один уровень я тебя не ставлю. Выдумаешь тоже.

– Где мой телефон?

– В укропе.

– А что он там делает?

– Оставил, чтобы не намок.

– Гениально!

Но стоило мне выдвинуться в сторону грядок с укропом, как в спину ударила мощная струя воды. Я завизжала и подскочила на месте. Резко развернулась и помчалась на Лёху с кулаками. В два счёта повалила его и прижала коленом к земле:

– Это гадкое предательство! Как ты мог?

– Обман порождает обман, Варь, – Лёха довольно улыбался. – Просто помни об этом всегда.

Мы съели два ведёрка крем-брюле и не меньше килограмма мандаринов. Лёха уступил мне место на качалке, и я уже не знала, от чего у меня больше болит живот – от обжорства или от смеха.

– А ты знаешь, что у девушек есть три типа смеха? – Лёха бросил в меня шкурку от мандарина. – Переливчатый колокольчик, раненая чайка и задыхающийся психопат.

– Ха-ха-ха! А у меня какой?

– У тебя задыхающийся колокольчик.

– Перестань. – Отсмеявшись, я кинула обратно шкурку мандарина, но она не долетела, упав на стол. – Всё. Я пойду к себе. Тебе нужно заниматься.

– Если ты уйдёшь, я усну.

– Это шантаж?

– Это констатация факта.

– Я обещала твоей маме, что ты не будешь отвлекаться на друзей и тусовки, а, получается, сама тебя отвлекаю.

– А давай я буду заниматься, а ты сидеть рядом и следить, чтобы я не заснул?

– Нет. Извини. Уговаривать и следить – это точно не моё.

– Но ты же следила за мной, притаившись в малине.

– Ты опять! – Я встала, почувствовав, что краснею.

Но Лёха тут же вскочил мне навстречу и, широко расставив руки, преградил путь:

– Стопэ. Тюрьма под охраной. Хочешь выйти – с тебя выкуп.

– Теперь я понимаю, почему ты решил податься в таможню, – я шагнула в сторону, чтобы обойти его, но он так же быстро переместился и снова загородил дорогу.

– Заключённая, побег не удался. С вас сто тысяч.

– Сто тысяч чего?

Он бросил беглый взгляд на стол:

– Сто тысяч мандариновых шкурок.

– Ладно.

Я взяла одну шкурку, выцарапала на ней ногтем цифры одна тысяча и передала ему.

Лёха с серьёзным видом взял её, потёр пальцами, затем поднял, проверяя на просвет:

– Хм. Подлинная. Серия А, выпуск свежий.

– Наисвежайший.

– Хорошо. Валюта у вас имеется, а декларация на неё есть?

– Есть, но вначале покажите свою лицензию на досмотр.

– Заметь, – Лёхин взгляд сделался хитрым. – Не я это предложил. Просто чтобы потом ты не говорила, что это не тот стиль общения, который тебе приятен.

– А мандариновой шкуркой в лоб?

– А арест на пятнадцать суток?

Он сделал шаг вперёд, подталкивая меня обратно к качалке, но я вцепилась обеими руками в стол.

Тогда он обхватил меня за талию и поднял, пытаясь оторвать от стола.

– Не пойду обратно в тюрьму! – завопила я.

– Всё это, конечно, очень мило, – за нашими спинами неожиданно раздался мамин голос. – Но, Лёша, ты в курсе, что у нас большие неприятности?

Лёха резко выпустил меня, отступил назад и убрал руки за спину:

– Простите, Елена Аркадьевна, это не то, что вы подумали.

– Я ничего не подумала. Ты слышал мой вопрос?

Выражение лица у мамы было напряжённое и строгое, так что я сразу поняла: случилось нечто серьёзное.

– Что-то про неприятности, – отозвался Лёха.

– Ты давно заходил в Сеть?

– Утром. Когда проснулся.

– Ну тогда самое время почитать комментарии на своей странице.

Под Лёхиными последними глумливыми фото с фрисби набралось около двухсот комментариев.

«Я реально хочу это развидеть».

«В первый момент подумала: мама. Потом: о боже, нет, НЕТ!»

«Лёх, если ты это читаешь, – моргни дважды, если она держит тебя в заложниках!»

«Почему взрослые тётки лезут к парням, которые просто добрые и красивые?»

«Мем о 18+ превращается в кринж 38+, Лёш!»

«Кто-нибудь, сбросьте локацию. Выезжаю спасать мальчика».

«Теперь понятно, откуда у неё такой „профессиональный подход“ к молодёжи».

«Кожа на плече блестит на солнце. Так реалистично дипфейк не делает».

«И это человек, который учит других, как строить здоровые отношения?!»

«Интересно, она это тоже считает „психотерапевтической практикой“?»

«Этот зонт видел слишком многое…»

Сначала мы вообще не поняли, о чём речь. Но, когда Лёха долистал до прикреплённой к одному из комментариев фотографии и раскрыл её, я ахнула.

Половину кадра закрывал белый призовой зонт, а за ним, будто прячась от любопытных глаз, – мама и Лёха в провокационной близости друг от друга, и он поправляет ей волосы так, словно вот-вот поцелует.

Кроме того, из-за зонта и маминого открытого купальника без бретелек всё выглядело так, будто на них нет одежды. Два полуголых человека, сблизившиеся в двусмысленной позе, и зонт, закрывающий ровно столько, чтобы включилось воображение.

– Э-э-э, – озадаченно промычал Лёха.

Я посмотрела на маму:

– В смысле?

– Что – в смысле?! – раздражённо вспылила она. – Я как чувствовала, что они не успокоятся и сделают какую-нибудь подлость.

– Но это как бы не про целлюлит, – я всё ещё находилась в потрясении.

– Угу, – Лёха откинул телефон на подушки качалки. – Это про горчичный соус в волосах.

– Я понимаю, что эта ситуация тебя ничуть не задевает, – выдала мама ему с язвительной претензией. – Но моя репутация готова вот-вот полететь к чертям из-за твоего идиотизма.

– Мне тоже не нравится, что так получилось, – Лёха пристыженно поморщился. – Я напишу, что это неправда.

– Ага, как же! Послушают они тебя. Теперь, чем больше будешь отпираться, тем хуже.

– Да ладно, не переживайте, – Лёха наконец взял себя в руки. – Я что-нибудь придумаю.

– Нет! – воскликнула мама чересчур громко. – Не вздумай ничего придумывать! Достаточно. Просто исчезни из своих сетей! Понял?

– А что я такого сделал, что вы на мне срываетесь? Хотите, я напишу этим девчонкам, чтобы они признались, что нарочно оклеветали вас? То есть нас. Ну в смысле, что всё не так.

– Блин, Лёша! – Мама была на грани яростного срыва. – Я готова задушить тебя голыми руками! Сказала – ничего не делай, значит, слушайся меня.

– Ладно-ладно, – Лёха выставил перед собой руки, как бы призывая её успокоиться. – А что вы будете делать?

– Тебя это не касается!

Я сидела словно набрав в рот воды. Понятно, что это фото было подставой, но у меня от него поползли мурашки, как если бы это было правдой.

Дикость, конечно, но фантазия опережала здравый смысл. Потом я представила, каково теперь будет маме, с учётом Лёхиной репутации, и тоже запаниковала. А что, если это увидит папа? Он, конечно, допускал, что в один прекрасный день у мамы может появиться мужчина, но мужчина – это не Лёха, который был всего на год старше меня. Возможно, у меня получится папе всё объяснить, но осадок точно останется, и он загрузится ещё сильнее, чем прежде.

– А у вас там чего? – спросил Лёха осторожно. – Чё пишут?

– Не вздумай даже заходить на мою страницу!

Такой рассерженной я видела маму чуть ли не впервые.

– Не, ну а так-то вы вполне себе фотогенично получились, – попытался успокоить её Лёха. – Неудивительно, что у них случился коллективный сердечный приступ. Я бы такое лайкнул.

– Я тебе дам фотогенично! Я тебе дам лайкнул! Я не твоя мама! Так врежу, мало не покажется. Какие проблемы в твоём воспитании?! Да пороли тебя мало – вот какие! – Она сжала кулаки.

– Мама, контроль над гневом! – поспешила напомнить я, пока она не зашла ещё дальше.

– Никакого контроля не будет! Я должна проораться, – произнесла она неожиданно спокойным голосом, но потом снова закричала на Лёху: – Потому что иначе меня завтра госпитализируют с нервным срывом!

– Да, конечно, – миролюбиво согласился Лёха. – Кричите, если вам станет легче. Я готов.

С глубоким вдохом мама набрала воздух в лёгкие, но потом так же шумно его выдохнула и рухнула на стул:

– В этом доме есть что-нибудь выпить?

Это происшествие очень сильно её задело. И хотя внешне после медитации она немного успокоилась, переживания не отпускали её ни на секунду.

Запретив Лёхе отвечать на комментарии, она и сама с момента нашего возвращения от него не притронулась ни к одному из своих гаджетов. А, схватившись вместо этого за оставленную мной возле сливы лопату, принялась яростно копать. Так и подмывало повторить ту фразу, что она тогда сказала про дурь, но момент для ответных колкостей был совсем неподходящий. Мне хотелось ей помочь, но, что сделать, я не знала и лишь наблюдала со стороны за её тщетными попытками восстановить душевное равновесие.

– Утро вечера мудренее, – сказала я, заглянув в студию перед сном.

Она сидела перед зеркалом, задумчиво уставившись на своё отражение.

– Пытаюсь найти положительные стороны в этом инциденте. Из хорошего – тот факт, что молодые девчонки видят во мне конкурентку. Но на этом, пожалуй, всё.

– Из хорошего – то, что по этому фото ничего нельзя сказать о твоём целлюлите.

Она коротко рассмеялась:

– Ну да. И это тоже.

– Мам, – я подошла и встала у неё за спиной. – Отмени все свои консультации и поживи немного без всего этого. Устрой детокс. Уверена, твои подписчики поймут.

– Угу, – невесело хмыкнула она. – Тот десяток, который останется после этого скандала.

– Не преувеличивай. Никакого скандала нет. Просто маленький хейт среди Лёхиной аудитории, которая, как ты сама знаешь, совсем не твоя. И, окажись любая на твоём месте, выброс негатива был бы точно такой же.

– Варь, – она пристально посмотрела на меня через зеркало: – Ты не всё знаешь.

Я похолодела:

– Чего я не знаю?

– Там они ещё видео выложили, где я на них ругаюсь. И я на нём выставлена в ужасно некрасивом свете.

– И это всё? – спросила я с подозрением.

– Всё? – Мама вспыхнула как спичка. – Всё?! Чтобы включилась отмена, большего и не нужно. Ты просто не понимаешь, как это работает. Я в полнейшей растерянности.

– Ты можешь сделать перерыв хотя бы на один день? Твой организм успокоится, и ты обязательно что-нибудь придумаешь.

– Один день?

– Хотя бы. А лучше два или три.

– Спасибо, – она поймала меня за руку и, притянув к себе, обняла. – Я подумаю.

С момента нашего приезда в соцсетях я не появлялась. Галка сказала не светиться, и я не светилась. Но теперь, когда заварилась вся эта каша, я никак не могла оставаться в стороне и, как только ушла к себе в берлогу и завалилась в постель, первым делом полезла на мамину страничку.

Мамин последний пост был о ситуации с девушками на озере, но с ракурса нарушения личных границ и осуждения людей, вероломно вторгающихся в чужую жизнь. Когда она его писала, то, вероятно, не знала о фотографии с Лёхой, готовясь в случае чего оправдать свою резкость и несдержанность.

«Однажды мама влезла в мой личный дневник. В то время мы ещё вели бумажные дневники, похожие на обыкновенные тетради. Ничего порочащего нём не было, однако мамино вероломство покоробило…»

Целиком читать я не стала. Мама частенько что-нибудь выдумывала лишь для того, чтобы продвинуть ту или иную тему. Я никогда не слышала, чтобы она вела бумажный дневник, так что и вникать не имело смысла.

Пост вышел в двенадцать часов дня, и под ним набралось две с половиной тысячи сердечек и около восьмисот комментариев.

Первые тридцать – традиционные благодарности и поддержка её мнения. Но потом вдруг появилась некая @mi_love_fox с той самой фотографией с зонтом и комментарием: «Когда границы настолько личные, что прямо под зонтом. Спасибо, я, пожалуй, останусь за рамками терапии».

И дальше посыпались удивлённые возгласы, выражения недоверия и любопытства. Тут же появилась ссылка на Лёхину страницу. Ну и, естественно, моралисты не заставили себя ждать.

«Я, конечно, всё понимаю, но зачем же ТАК? Есть же возраст, статус и, простите, здравый смысл…»

«И это – взрослый человек, психолог, мать. Где же ваша ответственность?»

«Хочется верить, что это фотошоп. Иначе просто тошно смотреть».

«Ужасно разочарована. Следила за вами как за профессионалом. А теперь такое…»

«Когда ты в сорок с лишним флиртуешь с мальчиком, это не бодипозитив и не свобода. Это кризис».

В глубине души я их понимала. Даже зная, что между мамой и Лёхой ничего не было и быть не могло (наверное?), при взгляде на фото ощущала сильнейший дискомфорт. И он не имел ничего общего с ревностью.

Следом откликнулись шутники и те, кто отправился изучать Лёхину страницу, и он им понравился.

«Елена Аркадьевна – респект. Юноша – огонь!»

«От такого нарушения границ и я бы не отказалась».

«Готова платить! Просто скажите, где таких берут и чем кормят, чтобы они не сбегали?»

«Лена, ну давайте уже гайд: как очаровать тех, кому едва исполнилось 18?»

Потом появилась группа поддержки.

«Спасибо! Ваш блог – как ретрит по раскрытию женской силы. И вы наглядно доказали это».

«Сколько же в людях злорадства! А вы просто живой человек, не робот. Имеете право на чувства, близость, ошибки. На всё!»

«Если бы это был мужчина постарше с девушкой помоложе – большинство бы хлопало. Двойные стандарты в полный рост. Не обращайте внимания на завистников. Вы – лучшая!»

«Публиковать подобное – это дно! Держитесь!»

В итоге они все начали переругиваться между собой, из-за чего ещё сильнее завелись.

А когда мамины фанатки всё же задавили недовольных, та же @mi_love_fox скинула видео, о котором говорила мама.

На нём она размахивала смятой туникой и выглядела как психически неуравновешенная истеричка с рассыпавшимися по голым плечам волосами и горящими глазами.

«Вы реально не понимаете, где заканчиваетесь вы и начинается другой человек? Это не „просто фотки“. Это сталкерское поведение, замаскированное под инфантильность. У меня нет слов. Хамство чистой воды. Такое, знаете… с оттенком социальной распущенности. Поколение недоразвитых инфантилов, которым дали камеры и Интернет, – и теперь они думают, что это и есть взрослость!»

Мама кричала и наступала на снимающую её девушку, пока на заднем плане не появился удивлённый Лёха с бутылкой воды. В этот момент видео обрывалось.

«А потом говорят: „Почему у молодёжи нет уважения к старшим?“ Да вы сами к себе уважение потеряли, судя по этим крикам».

«Видимо, дома не с кем поговорить, вот и срывается на девочках».

«Вы говорите сталкерство, а я вижу мамулю, пойманную на пляже с малолеткой.

«Мне 17, и я почувствовала себя отчитанной за всю свою жизнь».

«Деградация – это не тик-ток. Деградация – это когда взрослая женщина, семейный психолог, позволяет себе подобное поведение».

«Психолог, который видит в молодёжи только недоразвитых инфантилов, – это точно не мой выбор. Эмпатии – ноль».

«Печально, что такие специалисты ведут практику».

Дальше читать я не стала. Мама не зря волновалась. Будь она актрисой, бьюти-блогершей, моделью или любой другой звездой без претензии на внутреннюю глубину и моральный авторитет, это сошло бы ей с рук. Ну вспылила, ну покричала – с кем не бывает. Но она же психолог. Семейный. С репутацией. Такого интернет-сообщество не прощает.

Если бы ещё не эта фотография, то, может, всё и ограничилось бы всплеском обсуждений, парой мемов и сотней занудных комментариев про неэтичность. Однако интимность снимка превратила её гнев не в протест, порицающий нарушение личных границ, а в скандал с аморальным оттенком. И теперь все уверены, что она не только «орёт на детей», но ещё и вводит в заблуждение чужих сыновей.

С чувством опустошения я откинулась на подушку и уставилась в потолок.

Что же делать? Как ей помочь?

Записать ответное видео? Рассказать, что произошло на самом деле? Не вариант.

Они скажут: «Всё понятно. Мамина дочка». А потом кто-нибудь разнюхает, что она бросила нас с папой, и это станет точкой невозврата.

Написать тем идиоткам и… пригрозить? Поговорить? Извиниться? Что вообще с ними делать?

Лёха предлагал разрулить своими способами, но мама отказалась и взяла с него слово ничего не предпринимать. А она знала, что говорит. Мама варилась в этой сфере уже много лет.

Она привыкла думать стратегически, просчитывать реакции и планировать каждый свой ход.

Да, сейчас она оступилась. Но это не значит, что она беспомощна и не найдёт решение.

Чем дольше я об этом думала, тем яснее понимала, что лучшее, что я могу сделать для неё, – это сохранять спокойствие и подыскать ей какое-нибудь занятие, чтобы отвлечь. В конце концов, для мамы будет полезно вынырнуть из соцсетей в реал, чтобы вспомнить, что здесь тоже довольно неплохо.

Звук уведомления о сообщении вырвал меня из наметившегося конструктива. Я машинально взяла телефон, приготовившись к очередному Диминому упрёку, однако имя отправителя заставило подскочить на кровати.

Уже потом я винила себя в поспешности: стоило подумать, прежде чем открывать это сообщение, но сделанного было не вернуть.

Геннадий:

«Думала, спрячешься от меня, дура? Теперь я знаю, где тебя искать. Жди в гости! Обожаю дачи».

Кровь прилила к затылку. Этого ещё не хватало!

На часах было уже двенадцать, но я всё равно набрала Галкин номер.

– Галь, прости, что поздно, но это очень-очень важно.

– Ничего страшного, я не сплю, – весело откликнулась она. – Что случилось?

– Гена написал, что знает, где я.

– Вот блин. Но я ничего не говорила. Клянусь.

– Тогда как он узнал?

– Может, просто запугивает?

– Нет. Он написал про дачу.

– Хм, – в трубке повисло молчание. – Раз так, наверное, тебе лучше сваливать оттуда.

– Куда сваливать? Мы тут с мамой.

– Ну, уговори её поехать в какое-нибудь путешествие. Я не знаю, Варь. Просто уезжай.

– Ага. А что сказать маме? Собирайся, Гена едет на шашлыки?

– Скажи, что тебе срочно нужно сменить обстановку. Придумай что-нибудь.

– Это вообще капец как некстати. Тут у неё неприятности как раз…

– Оу, – Галкин голос неожиданно повеселел. – Видела я эти неприятности на букву «Л». Помню, как он в школу к нам приезжал. А теперь вот такой поворот. Как ты сама-то в этом смысле? Или больше не любишь его?

Ей не стоило заговаривать об этом, потому что я и так была на пределе.

– Отлично, Галь, именно об этом я и хотела, блин, поговорить! Мама в купальнике стала мемом, Лёху шипперят с ней по всем пабликам, Гена грозит приехать на чай с бензопилой, и вот сейчас самое время обсудить, кого я, по-твоему, люблю! Обожаю твою тонкую эмпатию.

– А что такого я спросила? Хотела лишь узнать, как ты к этому относишься. Мне бы было неприятно. Даже если бы любовь прошла. А если нет, то…

– Перестань, – оборвала я её. – Умоляю, скажи лучше, где сейчас Гена.

– Сегодня к отцу уехал. Так что без понятия.

– А может, он просто выяснил, что я на даче, но на какой не знает?

– Может. Хочешь, прощупаю почву?

– Очень хочу!

– Тогда ты мне расскажешь подробности?

– Какие ещё подробности?

– Ну как так получилось, что у них роман?

– Нет никакого романа, Галь! Обычная подстава.

– Но это же не фотошоп?

– Нет. Но контекст другой.

– Ладно, – Галка разочарованно вздохнула. – Но я всё же надеюсь на большее доверие с твоей стороны.

– Я тебе всё расскажу. Просто сейчас нужно понять, как быть с Геной.

– Хорошо. – Её голос потеплел: – Как узнаю, что там, позвоню.

– Спасибо. Люблю тебя.

– И я!

Мысли о помощи маме стремительно вытеснились тенью навязчивых московских страхов. Теперь я только и думала о том, как, не вдаваясь в подробности, убедить её, что нам срочно нужно уехать. В принципе, идея детокса вполне могла сойти в качестве аргумента, а потому засыпала я с ощущением, что нахожусь в одном шаге от идеального плана.

Я проснулась около одиннадцати. И сразу поняла: что-то не так.

Из кухни не доносились звуки музыки, которую мама включала по утрам, в студии тоже было тихо – никаких признаков жизни.

Я вскочила и, не одеваясь, сбежала вниз. Мама лежала в кровати с открытыми глазами и страдальческим выражением лица.

– Можешь посмотреть, что там, – несчастным голосом попросила она, едва завидев меня.

– Где там?

Она взяла с одеяла телефон и протянула мне.

Я схватила его, однако, вместо того чтобы включить, нажала на кнопку отключения. Телефон издал тихое дребезжание и вырубился.

– Ты чего? – Мамины и без того большие глаза стали ещё шире.

– Не нужно никуда смотреть. Всё. У тебя будет нормальный полноценный отпуск. Все люди в него ходят. И это значит – не берут работу на дом, а занимаются чем угодно, но только не работой.

– Варь, я не могу.

– Можешь.

– А как же мои статьи?

– Пиши без Интернета.

– Ты что? Так не получится. Нужно подыскивать примеры и дополнительные материалы.

– Тогда не пиши. – Я подсела к ней на кровать и проговорила со всей нежностью, на какую была способна: – Давай уедем куда-нибудь? Просто на машине. Вдвоём. Сядем прямо после завтрака и отправимся… Ну, например, в Питер. Как тебе идея? Я могу тоже не пользоваться телефоном – только если посмотреть маршрут.

– В Питер? Вдвоём? – Она неопределённо повела плечом. – В принципе можно. Я люблю Питер.

– Вот и отлично! – Я радостно поднялась. – Пойду готовить завтрак. Поедим и выдвинемся.

– И ты так запросто откажешься от обязательств перед тётей Любой? – Она посмотрела с подозрением.

– Да. Без проблем, – ответила я наигранно беспечным тоном. – После вашего пляжного фото я уже вряд ли смогу её успокоить.

– Ты права. – Мама задумалась, потом медленно подняла на меня глаза: – Скажи честно: ты просто хочешь от него сбежать, опасаясь, что влюбишься ещё сильнее?

В другой раз я бы на неё разозлилась. Но теперь и врать не пришлось:

– Если я в него влюблюсь ещё сильнее, это окончательно разобьёт мне сердце и я останусь старой девой на веки вечные.

– Я поняла, – выражение маминого лица сделалось привычно деловым. – Тогда иди ставь кофе, за завтраком и обсудим.

Однако на кухне выяснилось, что вчера, пребывая в глубоком в расстройстве, мама неплотно закрыла холодильник, и теперь из него воняло испорченным паштетом и расплавленным маслом, а сливки и молоко дружно скисли.

– Нужно сходить в лавку, – сказала я, как только она поднялась на веранду. – Ты не закрыла холодильник, и молока теперь нет.

Долгий взгляд, которым мама меня наградила, означал: «Так сходи». Но я отчего-то боялась оставлять её одну. Словно стоит мне оказаться за калиткой, как она кинется проверять свой блог и снова читать все эти гадости.

– Пойдём вместе?

– Зачем?

– Тебе надо хоть чуть-чуть пройтись и немного развеяться. Мне неприятно видеть, как ты загоняешь себя в угол, сидя одна в периметре этого участка. Заодно купим что-нибудь в дорогу: орешки и воду, чтобы специально за этим не заезжать.

– Ну хорошо, – сдалась она. – Только поехали на машине. Не хочу сейчас ни с кем встречаться.

– До лавки идти пять минут. Ты дольше машину будешь выгонять.

– Какая же ты упрямая, – фыркнула мама в своём обычном поучительном тоне. – Ладно. Сегодня я варёный картофель. Делай со мной что угодно.

Пока шли до лавки, она с любопытством разглядывала заросшие участки сквозь тёмные стёкла очков и комментировала каждый дом.

«Это, кажется, тот участок, где каждый год меняют крышу?.. Посмотри, посмотри: пластиковый сайдинг под дерево… А этот дом строят уже лет восемь. Каждый год понемногу. Как будто человек исцеляет свою психотравму при помощи бетона и вагонки».

Я просто слушала и на всё отвечала «угу», тогда как на самом деле думала совсем о другом. Не о её сетевой войне и даже не о Гене. Я вдруг с ужасом поняла, что, если мы сейчас уедем, то Лёху я не увижу до следующего года, а может, и вообще никогда. Предательские, гадкие и очень болезненные мысли.

Ведь это решение принимала я сама: и поездку придумала я, и сбежать от него хотела тоже я.

Но одновременно с этим меньше всего мне хотелось уезжать именно сейчас, когда я начала забывать свои злые мысли о нём и как будто снова проникалась доверием.

Меня уже почти не волновало, куда он ходит по ночам, но нравилось сидеть и смеяться в шатре. Нравилось дурачиться и вспоминать наши детские похождения. Рядом с ним мне было комфортнее, чем с кем бы то ни было за всю жизнь. Это я поняла ещё в детстве, но теперь, когда те чувства постепенно возвращались, стало вдруг очень страшно их снова потерять.

Я была обязана зайти к нему и попрощаться.

Торговая лавка нашего посёлка находилась при взъезде в СНТ, сразу после сторожки и административного здания. Это был небольшой магазинчик со скудным выбором продуктов и товарами первой необходимости, которые могли понадобиться пенсионерам, не умеющим пользоваться службами доставки из гипермаркетов.

Одноэтажное каменное строение с красной крышей и такого же цвета вывеской «Наша лавка». По обеим сторонам от неё росли раскидистые тёмно-зелёные ели, а перед входом стояла скамейка, где частенько собирались любители местных сплетен.

Но сегодня на ней не было ни души, и я заметила, как мама облегчённо выдохнула. Однако не успели мы свернуть к магазину, как впереди с шестнадцатой улицы нам навстречу вырулили Оля с Сабиной. Я ускорилась и подтолкнула маму, поторапливая ее. Они были ещё достаточно далеко и могли не заметить нас.

Продавец дядя Миша, который работал в лавке, сколько я себя помнила, сразу рассыпался в жизнерадостных приветствиях: «Лена! Варя! Гляди-ка, какие красавицы пожаловали! Ой, держи меня прилавок, сейчас свалюсь от восхищения». Он всегда был такой: по-базарному шумный, чуть глуповатый и добрый.

Пока мама перешучивалась с ним, я отошла подальше от окна в надежде, что девчонки пройдут мимо. Но уже буквально через минуту дверь лавки с грохотом распахнулась, и Оля ворвалась в магазин, как полицейский в дом преступника. За ней чуть с опаской появилась Сабина. Я отступила к стойке с чаем.

– Елена Аркадьевна, здравствуйте, – громко выпалила Оля. – Вы что, уезжаете?

– Привет, – спокойно отозвалась мама, поднимая очки на волосы. – Да, а что?

– Я сразу так и поняла, – Оля с облегчением выдохнула. – В вашей ситуации ничего другого не остаётся. Варя тоже уезжает?

– Да. Мы едем вместе, – мама пропустила недвусмысленный намёк мимо ушей.

– Мы как увидели вас, решили, что нужно обязательно попрощаться. Вы же, наверное, сюда уже больше никогда не приедете?

– В смысле? – Мама опешила. – Это ещё почему?

– Ну как? Вам тогда придётся объясняться с тётей Любой и дядей Вовой. Я бы на вашем месте не возвращалась.

– Тебе не кажется, что ты много себе позволяешь? – Мамин тон сделался ледяным.

– Это я позволяю? – До этого момента Оля сдерживалась, но ярость, бушевавшая в ней, выплёскивалась наружу, как кипяток из переполненного закипающего чайника. – Вы не имели права так поступать! Ваш поступок не имеет никаких оправданий. И, если бы вы не уезжали, я бы это так не оставила.

– Так, Оля, объясни спокойно, какие у тебя ко мне претензии? – После состояния варёного картофеля маме удалось вернуть хотя бы внешнее самообладание.

– А вы не понимаете? То, что вы с Лёшей… Что у вас… Это просто какая-то дичь!

– Пусть так, но тебя лично как это касается?

– А так, что он мой парень! – в запале выдала Оля. – А вы его соблазнили!

Не сдержавшись, мама расхохоталась, что разъярило Олю ещё сильнее.

Дядя Миша, помалкивая, с любопытством следил за этой сценой. Вероятно, запоминая каждую реплику, чтобы потом пересказывать всей округе.

– Что вы смеётесь? – Оля воинственно двинулась на маму: – У вас есть карьера, популярность, поклонники, вам что, мало? Решили добавить его в список своих достижений? Я думала, это Варя его домогается. Но оказывается… А может, вы сговорились?.. Или даже…

Оля захлёбывалась в обвинениях.

– Тихо-тихо, – мама выставила перед собой руку и широко улыбнулась: – Давай договоримся так: если Лёша публично подтвердит, что ты его девушка, то я так же публично перед тобой извинюсь.

Оля замерла, обдумывая её слова. Мы с Сабиной переглянулись. Ни ей, ни мне влезать в это не хотелось.

– Варь, пойдём. – Воспользовавшись Олиным замешательством, мама повернулась ко мне: – Заедем в магазин по дороге.

Упрашивать меня не стоило. От Оли можно было ожидать чего угодно.

Сабина посторонилась, пропуская нас.

– Вы просто старая похотливая стерва! – яростно закричала Оля маме в спину.

– Похотливая – это у нас ты, а я просто стерва, – не моргнув и глазом, откликнулась мама и следом за мной вышла в уличную жару.

Однако дойти мы успели только до скамейки. Потому что, опрометью выскочив из магазина, Оля накинулась на маму.

Всё происходило так стремительно, что я не успела ничего сообразить.

Лёха предупреждал, что Оля опасна. Тогда я не поверила, теперь же мне представилась не самая приятная возможность убедиться в этом.

Схватив маму за волосы сзади, она с силой толкнула её на скамейку и замахнулась, чтобы отвесить пощёчину. Я кинулась маме на помощь. Но тут меня опередили: из припаркованной рядом машины молниеносно выскочил мужчина и сгрёб Олю в охапку.

– Немедленно прекрати! – прикрикнул он, и я узнала Марка.

Оля вырывалась, как дикая кошка, но он крепко удерживал её.

Я подбежала к маме, которая, как ни странно, готова была вот-вот расхохотаться.

– Ты в порядке? – Я обеспокоенно подсела к ней, заглядывая в лицо.

– Господи, я так не веселилась с того момента, как в Греции заказала какой-то мудрёный местный коктейль и потом три часа каталась на осле, думая, что это экскурсия.

Из машины выбралась Стася и тоже поспешила к нам.

– Хотите воды? – Она участливо протянула маме бутылку.

– Спасибо! – охотно согласилась мама и сделала пару больших глотков.

– Я тебе этого не прощу! – всхлипывая, выкрикнула Оля, как только Марк отвёл её подальше и отпустил. – Уезжай и не думай возвращаться! А вернёшься, я… я… спалю ваш дом!

– Имей в виду, что мы теперь свидетели твоих угроз, – иронично заметил Марк. – Иди прими холодный душ и валерьянку.

Размазывая горькие слёзы по щекам, Оля гневно зашагала по пылящей песком дороге. Сабина, наблюдавшая всю эту картину, стоя у входа в лавку, побежала её догонять.

– Благодарю вас, – сказала мама, отдавая Стасе воду, но при этом глядя на Марка. – Подростки, знаете ли, что с них взять?

– Нет, ну это ни в какие ворота не лезет, – искренне возмутилась Стася. – Бросаться с кулаками на человека непозволительно ни в каком возрасте. Я бы на вашем месте обратилась в полицию. Мы с Марком можем побыть свидетелями. Правда?

Она с такой любовью посмотрела на мужа, что я мигом вспомнила, как они фотографировались на люцерновом поле.

– Можем, – запросто согласился Марк. – Но для начала давайте подвезём вас до дома.

– Спасибо, не нужно, – отозвалась мама. – Я не травмирована, и идти тут пять минут.

– Малышка, я в магазин. Ты со мной или подождёшь здесь? – Марк посмотрел на жену.

– А как ты хочешь?

– Я хочу, как ты хочешь, – он поцеловал её в лоб.

– Тогда останусь.

Коротко кивнув, он направился в лавку.

– Мне кажется, после всего этого вам просто надо выпить холодного чая и послушать стрекоз. Я серьёзно – это работает, – сказала Стася.

Мама заинтересованно посмотрела на неё:

– Послушать стрекоз? Это мило. Большое спасибо за совет, но я в таких случаях предпочитаю медитацию.

– Вы умеете медитировать? – Глаза у Стаси были похожи на тенистые озёра. – Это моя мечта! Всегда хотела научиться. Но у меня никак не получается абстрагироваться от мыслей. Только сяду – и начинается: «Надо не забыть включить посудомойку… А что готовить на ужин?.. Почему я вспомнила своего одноклассника Артёма, если вообще не думала о нём десять лет?» – Стася всплеснула руками. – А потом ещё больше злюсь на себя, и в итоге вместо дзена – какофония мыслей, будто в голове собрались все радиостанции мира и вещают одновременно.

Она рассмеялась.

Стася принадлежала к тому типу девушек, которые умели дружить со всеми, включая детей, стариков и животных. Раскованная, улыбчивая, открытая – она понравилась мне не меньше, чем Марк.

– Так вы уже на правильном пути, – одобрила мама своим консультативным тоном. – Замечать мысли – это и есть первый шаг. Дальше – не включаться в них. Представьте, что вы в кафе, а это – шум с соседних столиков. Он есть, но это не ваш разговор. Медитация – не про отключение мыслей, а про умение оставаться спокойной даже тогда, когда они приходят. Умение отключаться – миф. А вот умение переключать внимание – навык.

Выражение лица Стаси сделалось зачарованным, она явно принадлежала к маминой целевой аудитории.

Я поднялась со скамейки:

– Нам пора.

– Нам пора, – повторила мама. – Попробуйте почитать Тита Нат Хана «Мир в каждом шаге» или Джона Кабат-Зинна «Куда бы ты ни шел, ты уже там».

– Подождите! – окликнула нас Стася, протягивая маме её упавшие и запылившиеся очки. – А заходите к нам в гости. Сто семьдесят восьмой участок. Я сегодня как раз обещала Марку испечь ром-бабу.

– Ещё раз благодарю, – мама взяла очки. – Мы сейчас уезжаем, но как-нибудь в следующий раз, надеюсь, обязательно устроим чаепитие.

– Ты правда в порядке? – спросила я её, когда мы немного отошли.

– Более чем, – неопределённо ответила она.

– Тогда я зайду попрощаться с Лёшей?

– Конечно! А я пока соберу вещи.

Лёха нашёлся в доме.

Я позвала из прихожей, и он сразу вышел ко мне босиком и в шортах, со стаканом клубничного компота, запах которого невозможно было спутать ни с чем.

– Доброе утро, – сказал он. – Как там мама?

– На неё только что в лавке Оля набросилась. Толкнула и пыталась ударить.

Лёха закрыл глаза ладонью в молчаливом жесте испанского стыда.

– Что? – Я смотрела с вопросом.

– Мне реально стыдно, Варь, – он потупился, разглядывая свои босые ноги. – Хочешь, накажи меня.

– Как?

– Я не знаю.

– Мы уезжаем.

– Что? – Он тут же резко вскинулся: – Почему? Зачем? Из-за Оли?

– И из-за неё тоже. Ты обещал, что разберёшься, а она совсем с катушек слетела. Грозилась нам дом поджечь.

– Я сейчас же иду к ней. – Он принялся обуваться. – Ты ведь меня отпустишь?

– Я больше не буду за тобой присматривать. Сейчас позвоню твоей маме и скажу это. Так что радуйся, теперь ты вольная птица. Вряд ли они сорвутся приезжать. Судя по переписке, тёте Любе там очень нравится.

– Нет, Варь, – Лёха засуетился, схватил меня за руку и потащил за собой на кухню, где усадил на стул и, встав передо мной, скрестил руки на груди.

На его голом животе блестели капли пота, а на плече я заметила свежую Мусину царапину.

– Вот скажи, куда ты поедешь, если мы ещё не нашли девочку? Я подумал, что нужно поговорить с местными детьми. Они-то наверняка знают, откуда она.

– Это гениальное предложение, – без тени сарказма сказала я. – Но ты с ним опоздал. Я зашла попрощаться.

– Ну, блин, пожалуйста, ну подумаешь фотка. Да они сейчас недельку поагрятся, поприкалываются и потеряют к этой теме интерес, – он усмехнулся. – Придётся придумывать что-то новое.

– Тебе всё шутки. А моей маме вот-вот и отмену включат, у неё жизнь рушится от твоей…

– От моей чего? – Он резко поднял меня за плечи. – Ты постоянно меня в чем-то обвиняешь, но что конкретно я сделал не так? Может, я кого-то обманул, подставил или нарочно развёл? Постоянно срываешься, кидаешься фразами, как будто я в чём-то виноват! Так объясни в чём! Взять хотя бы эту ситуацию. Виноват в том, что оказался не в том месте и не в той позе?! Что девки эти туда притащились? Я разве твою маму трогал? Обнимал? Целовал? Да ты и сама это прекрасно знаешь, но, вместо того чтобы сказать: «Лёх, не парься», смотришь так, будто я… я… я козёл!

Я почувствовала, как у меня задрожали губы и в уголках глаз выступили горькие капли слёз.

Лёхины ладони были горячими, а клубничное дыхание касалось лица, и я едва удерживалась от того, чтобы не перехватить его. Пришлось зажмуриться.

– Ва-а-арь, – он легонько потряс меня. – Прости, это не наезд. Я правда не понимаю. И от этого очень обидно.

– Мне очень нужно уехать, – прошептала я, едва не добавив «от тебя».

Хватка на плечах ослабла.

Если бы в этот момент он попросил не уезжать, сказал, что любит и что ему плохо без меня или ещё что-то в том же духе, что добило бы меня окончательно, я бы бросилась в этот омут с головой, потому что больше не могла бороться с собой, сохраняя рассудочную дистанцию, но вместо этого он сказал:

– Короче, анекдот: у высотного здания собралась толпа, и все смотрят наверх. На краю крыши стоит человек и собирается прыгнуть. Вдруг у одной тётки нервы не выдерживают, и она кричит: «Да прыгай же, паразит, я на работу опаздываю!»

Прежде чем вернуться к маме, я ещё минут пятнадцать рыдала, спрятавшись в кустах малины. И, если бы в этот момент у меня была кукла вуду, изображающая Лёху, я бы колола её иголками до тех пор, пока она не превратилась бы в решето.

Но потом хлопнула дверь машины, и я, шмыгая носом и вытираясь подолом футболки, побежала домой.

В багажнике уже лежал мамин чемодан, но моего рюкзака там не было. Мы столкнулись с ней на крыльце дома. На несколько секунд мама замерла, с осуждением разглядывая моё заплаканное лицо, потом по-деловому выдала:

– Ты остаёшься, и это не обсуждается.

– Как? Почему? – Я так растерялась, что мне показалось, будто мои мозги превратились в желе и отказываются произвести хоть какую-то связную мысль.

– Появился новый план. Спасибо тебе. Стычка с Олей меня очень взбодрила. Я поняла, что готова действовать и отстаивать свою правоту. Но для этого нужно встретиться кое с кем. Это мои хорошие знакомые. Я уеду к ним на два-три дня. А ты, пожалуйста, останься. И отдохни на полную катушку. Не хочешь вечеринку с бассейном, по крайней мере будешь избавлена от нравоучительных бесед со мной, – она не давала мне и рта раскрыть. – Только умоляю, не говори папе, что ты тут одна. Иначе в следующий раз он точно тебя со мной не отпустит.

– Но, мам, я не хочу оставаться. Я… мне… – Я побежала за ней на улицу.

– Да-да, я знаю, что ты скажешь, – она бросила сумку на переднее сиденье и пошла открывать ворота. – Единственное, что могу посоветовать, – запрись в доме и не смотри на соседний участок. Будет почти то же самое, как если бы ты сидела в московской квартире.

– Не то же самое! Как тебе не стыдно! Ты просто бросаешь меня тут!

– Послушай, – она подошла ко мне и взяла за руки: – Мне сейчас огромных усилий стоит эта роль стервы, но либо она, либо варёная картошка. Победа или поражение. Надеюсь, ты понимаешь, о чём я говорю.

У меня снова хлынули слёзы.

– Ну-ну, – мама прижала меня к груди. – Всё что ни делается, всё к лучшему. Ты мне ещё потом спасибо скажешь.

Даже если бы я захотела, не успела бы рассказать ей про Гену.

Похоже, оставалось действительно запереться на все замки и сидеть не высовываясь. Пусть никто не знает, что я осталась, чтобы дом казался мёртвым и пустым.

Интересно, когда это мамино «к лучшему» должно наступить? Когда я тут покроюсь плесенью и превращусь в неврастеничку? Я же не смогу спать ночами, прислушиваясь к каждому шороху и представляя, что вот сейчас в дверном проёме появится Гена и начнёт вытворять со мной всё то, что он грозился сделать.

Опустившись на ступени крыльца, я достала телефон и набрала Галю:

– Ну что, узнала что-нибудь?

– Да. Как раз собиралась тебе звонить. Короче, Гена подписан на твою маму и в курсе этого скандала, который сейчас вокруг неё раздувается. Так вот, там кто-то скинул ссылку на Лёхину страницу. А он не шифруется и открыто рассказывает, что находится в «ссылке в СНТ „Салют–5“». Вот и всё. Гена просто изучил всё это и понял, что ты там с мамой. Да тут всё просто – мама твоя там рассказывала, как ты посеяла корзину с вишней. А какая-то девочка с ваших дач писала, что вы с Лёхой соседи. Короче, не особенно сложный ребус даже для Гены.

В горле сжался комок:

– Значит, это правда. Мне конец.

Я закончила разговор не прощаясь – просто не было сил что-либо объяснять.

Для одного утра, казалось, достаточно стресса, но спустя пять минут после того, как я закончила говорить с Галкой, позвонил папа:

– Варежка, как ты? Как настроение? Купаешься? Загораешь?

– Угу, – немного помедлив, буркнула я.

– Всё нормально?

– Угу.

– Ну хорошо, – одобрил он. – Отдыхай! Слушай… У меня тут так получается… Наша эйчарша, Наталья Санна, требует, чтобы я отпуск отгулял. Хотя бы неделю, а лучше две. И неожиданно так совпало… Мишка с ребятами на байдарках зовут… В общем, если я съезжу с ними, ничего? Отпустишь меня?

Я улыбнулась. Папа отпрашивался, как маленький.

– Конечно поезжай. Что спрашивать?

– Я подумал, а вдруг тебе станет плохо и ты захочешь вернуться в Москву?

– Захочу – вернусь сама. В чём проблема?

– Да? Ну ладно, – он заметно повеселел. – Мы дней на семь-восемь.

– Хоть на месяц. Обо мне не волнуйся.

Папа немного помолчал.

– Ладно. Как там вообще… обстановка?

– Обычная.

– Ну тогда на связи. Хотя там, куда мы едем, говорят, проблемы с ней.

– На связи, пап. Хорошо тебе отдохнуть.

Последней каплей стал тот самый чёрный кот, который забрался к маме ночью в постель. Он так резко выскочил из кустов лилейника, приметив на дорожке воробья, что я невольно взвизгнула и вскочила.

В один момент мой собственный участок превратился в сплошную зону риска. Я дошла до кухни, постояла на веранде, глядя, как резвятся бабочки на спиреях, и отправилась собирать рюкзак.

– Ещё не уехали? – завидев меня, Лёха спрыгнул с турника. – Мне показалось, я видел, как выезжает ваша машина. Или забыли что?

– Мама уехала, – я подошла ближе.

– А ты?

– А я буду жить у тебя.

– Э-э-э, – такую палитру эмоций на Лёхином лице я видела впервые. – Нет, это, конечно, классная новость, но было бы неплохо узнать подробности.

– Ладно, – уверенной походкой я дошла до шатра, скинула рюкзак на стул и, устроившись на соседнем, дождалась, пока он займёт своё место на качалке. – Короче, слушай подробности. Мы с Галкой дружим с третьего класса, и я всегда немного оберегала её, потому что она миниатюрная малышка, которую хочется защищать от всех бед. Папа у неё чиновник, мама – домохозяйка, старший брат Гена – от первого брака матери.

– Я помню Галку, – сказал Лёха.

– Мама у неё хорошая. Добрая и мягкая. А вот папа – тиран и абьюзер. И все наши школьные годы я только и делала, что выслушивала Галкины жалобы на отца. Как он третирует мать, как унижает и шпыняет саму Галку, как жёстко обходится с Геной. Мне было их жалко, и я не понимала, почему они не уйдут от него. Как можно терпеть человека, который тебя ни во что не ставит и которого ты боишься?

Я взяла со стола графин с водой и сделала глоток прямо из носика.

– Только, когда я говорила Галке, что они должны что-то предпринять, она соглашалась, но ничего не делала. Даже не взбунтовалась ни разу. В конечном счёте я поняла, что она такая же безвольная, как и её мама, и перестала приставать к ней с этим. Но как-то раз в десятом классе Галка пришла в школу с синяком. Оказалось, она случайно узнала, что у отца есть любовница, и на эмоциях высказала ему всё. Тогда он ударил её и пригрозил, что если она расскажет об этом матери, то он отлупит так, что она ходить не сможет. В общем, Галка стала молчать. Но, чем больше она молчала, переживая всё это внутри себя, тем сильнее злилась я. И как у человека хватает совести, совершая аморальные поступки, не только не раскаиваться, но и силой заставлять других жить с этим?

Я замолчала, чтобы убедиться, что Лёха слушает меня, а не заткнул уши наушниками, как в прошлый раз, и он кивнул, подтверждая, что он весь во внимании.

– Я много раз проговаривала это с Галкой, но она от одной мысли, что может встать наперекор отцу, тряслась как осиновый лист. И вот однажды, примерно в октябре, моя мама вытащила меня на наш традиционный шопинг. А когда я с ней, то мы не ходим в кэжуал-магазины – мама выбирает только что-то люксовое, только бутики. Даже нижнее бельё там покупает. Она готова разориться, но лифчик ей нужен от La Perla, а трусы от Agent Provocateur. Но не суть. Короче, в одном из этих бутиков я наткнулась на Галкиного отца, и женщина, которую он сопровождал, была явно не Галкина мама. Не знаю, сложно объяснить, но, когда я услышала, что она называет его папочкой, меня чуть не стошнило прямо там.

Я сделала ещё один глоток из графина.

– В общем, проходив с этой информацией дня два, я напросилась к Галке в гости и прямо всё выложила её маме: что видела и как. Думаю, она и сама обо всём догадывалась, но одно дело закрывать глаза перед своей совестью, а другое – отрицать то, что знают другие. Короче, в итоге она подала на развод. Галка обрадовалась и сказала мне спасибо, и всё вроде было хорошо, пока на сцене вдруг не нарисовался Гена, которого ситуация с их разводом просто вынесла.

Дело в том, что у него свой бренд уличной одежды, который на самом деле служит прикрытием для всяких мутных дел. Каких конкретно, Галка не знает, но деньги там крутятся немаленькие. И если бы Гена не был игроком, то, наверное, стал бы уже миллионером. Но его пристрастие к азартным играм заставляло его сливать всё. И своё и чужое. Однажды он влез в такие долги, что ему ничего не оставалось, как прийти к матери и просить помочь ему. Потому что отчим, хоть и числился формально его родителем, никакого участия в Генином воспитании, кроме требования во всём подчиняться, не принимал. Но мать, конечно же, пожалела сына и стала давать деньги тайком от отца. А когда они разошлись, кормушка прикрылась, и Гена взбесился. Сначала наезжал на Галку, думая, что это она сдала отца, но мать встала на её защиту. Тут-то и всплыло моё имя. И Гена переключился на меня. Этот человек – просто сгусток неконтролируемого гнева. Он озлоблен и считает, что все ему что-то должны. Что он из себя весь такой несчастный, а мир только и делает, что строит против него козни. Ну то есть это не он накосячил, проиграв деньги компании, и не он не смог защитить ни себя, ни мать, ни сестру от отца, а существует некое зло, в котором он видит источник всех бед. И этим злом стала для него я. На словах это звучит как «разрушила семью», а на деле – ему теперь придется самому выплачивать всё, что он проиграл.

Лёха понимающе кивнул, и я продолжила:

– Когда он в первый раз подкараулил меня у школы и до смерти напугал, я сразу побежала к их матери и рассказала о том, что произошло. Я была очень напугана и паниковала. Но она заверила, что Гена неопасный. И они вместе с Галкой стали умолять меня подождать и никому больше про это не рассказывать. Пообещали, что сами с ним поговорят и успокоят. И что больше Гена меня не потревожит. Однако потом случился второй раз, и третий, и четвёртый… Гена звонил мне, писал, поджидал у школы. Говорил, что теперь не даст мне спокойно жить и что он – моя карма. Я сказала Галке, что пойду в полицию, а она расплакалась и ответила, что тогда Гена убьёт её, и показала синяки. И я уже почти решилась рассказать обо всём папе, но Галка очень просила немного повременить и потерпеть. Потому что Гена, чтобы сбежать от долгов, собирается отправиться в армию. Только, когда конкретно это произойдёт, она не знает. Я была уверена, что, если уеду на дачу, эта тема для меня закроется и к моему возвращению в Москву его уже там не будет. Но, судя по всему, мой отъезд Гену только разозлил, и он узнал адрес наших дач. Вот такие дела. – Я выдохнула с чувством выполненного долга, впервые проговорив то, что до этого момента не рассказывала никому. – Так что теперь, пока мама не вернётся, я буду сидеть тут с тобой и надеяться, что здесь Гена меня не найдёт. Потому что в такой ситуации одна я оставаться боюсь.

– Ага. Понял, – Лёха задумчиво потёр подбородок и потянулся за пачкой сигарет. – Значит, будем бояться вместе.

– А тебе-то чего бояться?

– Я твой сосед.

– Но Гена же сюда не придёт?

– Всё зависит от его фантазии. – Лёха посмотрел на меня долгим взглядом.

– Перестань пугать. Я и так из-за сегодняшнего утра раз пять плакала, и, возможно, это не конец. Папа ещё уехал с друзьями на байдарках. Меня в любой момент могут убить, а родители разъехались как ни в чём не бывало.

Лёхины глаза оставались серьёзными, но уголки его губ едва заметно подрагивали, как бывает, когда человек пытается сдержать улыбку.

– Что? – не выдержала я этого молчаливого насмешливого взгляда.

– Да нет, ничего, – он поднял руки вверх и довольно потянулся. – Кажется, вечер перестаёт быть томным.

– В каком смысле?

– Просто уже начал представлять, чем мы с тобой тут займёмся. Когда, говоришь, возвращается твоя мама?

– Сказала, уедет дня на два-три. А там кто её знает… Она вообще сама противник того, чтобы детей до восемнадцати одних оставлять. Это в первый раз такое.

– Стоп! – Лёха вскочил. С того момента, как я начала рассказывать ему свою историю, его лицо впервые стало реально испуганным: – Тебе нет восемнадцати?

– Ну как бы да. В сентябре будет, забыл?

– Забыл! – Глаза его потрясенно округлились, и, впившись пальцами в волосы, он рухнул на качалку, но тут же снова вскочил: – Почему ты сразу не сказала?

– Думала, ты знаешь.

– Всё. Нет. Я не могу тебя оставить.

– Не поняла. Я что, котёнок, чтобы меня оставлять или не оставлять?

– Я имею в виду, что тебе нельзя тут со мной жить. Вообще. Никак. Ты разве не знаешь о моём моратории восемнадцать плюс? Ты не в курсе, что у меня были серьёзные проблемы с полицией, когда одна ненормальная малолетка написала заявление об изнасиловании?

– Это было уже после нашего… скажем так, конфликта, – холодно ответила я, потому что прекрасно поняла, о чём речь.

Тётя Люба прошлым летом все уши нам с мамой об этом прожужжала. Но Лёхе необязательно было об этом знать.

– В позапрошлом году я недолгое время встречался с девятиклассницей из своей школы. Может, месяца три или даже два. Но потом её лучшая подружка решила меня отбить, – Лёха неопределённо повёл плечом. – Ну я, понятное дело, не сильно сопротивлялся. Однако та первая стала закатывать истерики и размещать в сториз угрозы, что покончит с собой, и в конечном счёте пошла и написала заявление в полицию об изнасиловании. А ей на тот момент ещё шестнадцати не исполнилось. Потом призналась, что всё выдумала, забрала заявление и покаялась, но меня всё равно предупредили, что ещё хоть один подобный эпизод – и никто уже разбираться не будет.

– Очень трогательная история, – я почувствовала, как во мне всё закипает. – Маленький невинный пупсик стал жертвой кровожадных акул.

– Ну зачем ты так? – Он вдруг действительно расстроился. – Я же по-нормальному объясняю, в чём суть проблемы.

– По-нормальному? – Я решительно поднялась и взяла рюкзак. – Я пришла к тебе за помощью и рассчитывала на дружескую поддержку. Распиналась тут, объясняя, что мне действительно угрожают, наступила на горло своей гордости и доверила переживания… А ты… ты… ты выставил меня кем-то вроде Оли, кем-то, кто способен на подлость и подставу. Как будто ты меня совершенно не знаешь, как будто мы не дружили столько лет. И мало того – просто бросаешь на произвол судьбы, сливаешься, как жалкий, безответственный трус! Только и знаешь, что красоваться и выпендриваться, любоваться собой и цеплять бестолковых дур, которые потом на тебя заявы пишут или фотки фейковые постят. Вот твой уровень. И теперь я понимаю почему. Ты привык, что тебя обожают, боготворят, выгораживают. Ты ведёшь себя как тебе вздумается, и никогда ни за что не отвечаешь сам. Тебе даже не нужно быть хорошим – тебе достаточно просто быть, и все эти девочки уже готовы ради тебя на самоубийство или поджог. Но когда друг, пусть даже бывший, просит о помощи, ты попросту показываешь средний палец, потому что «ой, а вдруг меня сделают виноватым?». Можешь продолжать качать пресс на турнике, воображая, будто создан для созерцания, потому что навсегда останешься лишь эффектной картинкой, которую можно лайкнуть и пролистать дальше.

Всё это я выпалила почти на одном дыхании, не отдавая себе отчёта, что меня уже несёт не в ту степь и не о том. Что ещё немного – и из меня вырвется то, что сдаст меня со всеми потрохами. Но, к счастью, Лёха с силой отнял у меня рюкзак и развернул к себе.

– Я тебя услышал, – спокойно сказал он. – Я не собирался тебя выгонять. Просто хотел, чтобы ты меня поуламывала. Поупрашивала. Может, удалось бы выторговать что-нибудь полезное или приятное.

– Ты дурак? – Я не могла поверить своим ушам. – По-твоему, это было уместно?

– Теперь вижу, что нет. Но стоило проверить.

Внутри меня всё ещё полыхало, но одновременно с этим я почувствовала, что напряжения больше нет. Что мне стало легче и что я ужасно хочу есть, потому что мы так и не позавтракали.

– Тогда в качестве платы за постой могу предложить омлет с помидорами. Это будет и приятно и полезно.

– Идёт, – он широко улыбнулся. – И если что, то я ни капли не обиделся. Особенно на эффектную картинку.

Я устроилась на уличном диване в шатре и, закинув ноги на стул, рисовала картину по номерам. А Лёха валялся на качалке и делал вид, что читает конспекты, хотя, вероятнее всего, спал. Его лица мне видно не было, но мы договорились не отвлекать друг друга, а кто первый заговорит, отправится полоть морковь.

Играла музыка. Лёхин безумный плей-лист – смесь рэпа, панка и тяжёлого рока. Меня так и подмывало переключить его на что-то более лиричное, но я была гостем и не имела права устанавливать свои порядки. Могла только попросить, а это означало бы, что проиграю молчанку.

Картина, которую я рисовала, называлась «Ромашковое поле», но с тем же успехом её могли назвать «Васильковое поле» или «Поле со злаковыми колосками», потому что на ней все цветы были вперемешку. Но без пестроты и безумия красок. Только нежные оттенки предзакатного неба. Очень красивый пейзаж.

С полноценным рисованием раскрашивание не имело ничего общего, но именно это мне в нём и нравилось: спокойствие и гарантированный результат.

Творческая часть меня не стремилась к воплощению образов, взятых из головы, или, выражаясь маминым языком, сублимированию эмоциональных переживаний.

Не сомневаясь в своих силах и не испытывая мук созидания, я получала удовольствие, представляя, как наполняю дыханием жизни то, что бессмысленно, бесцветно и мертво. А гарантия идеального результата и ощущение контроля позволяли уноситься в мыслях сколь угодно далеко. Откуда, собственно, меня и вырвал неожиданный телефонный звонок.

Я торопливо схватила телефон, сначала собиралась сбросить вызов, но стало совестно.

– Варенька, привет! – мило заворковал Дима. – Как ты там поживаешь? Что-то ни ответа ни привета от тебя. Вижу, что читаешь мои сообщения, но почему-то не отвечаешь. У тебя всё хорошо? Я волнуюсь. Сегодня утром даже забежал к твоему папе, но не застал.

– Привет, – тихо буркнула я, опасаясь разбудить Лёху. – Всё нормально. Прости, что не отвечала. Было много дел. Э… по саду. Сливу пересаживали, морковь пололи, поливали огород, малину собирали.

Я огляделась по сторонам, прикидывая, какие вообще работы по саду существуют.

– Бедная, – Дима тяжело вздохнул. – А я вот вчера к ортопеду ходил. Мне диагностировали сколиоз и межпозвонковую грыжу. Бабушка сказала, на море нужно, так что, наверное, в августе поедем. Ну, я там тебе написал. Очень боюсь, что мы уедем до того, как ты вернёшься, и теперь до самого сентября не увидимся.

– Очень жаль, – единственное, что пришло мне на ум ответить.

Если бы не обстоятельства и неловкая обстановка, в которой я находилась, то можно было бы расставить точки над «и» прямо сейчас, но выяснять отношения в чужом дворе, при Лёхе, пускай и спящем, было некрасиво. Потому что Дима сразу начнёт давить на жалость, и мне придётся твёрдо и, возможно, резко сказать нет.

– Ты не хочешь со мной разговаривать? – В кои-то веки Дима проявил потрясающую прозорливость. – Или плохо себя чувствуешь?

– Очень жарко. И мама рядом спит. Так что поговорить не получится.

– Эх, ладно. А давай я буду тебе что-нибудь рассказывать, а ты просто слушать?

– Нет. Прости. – Я сбросила вызов, но едва успела отложить телефон, как с качалки раздался Лёхин голос:

– И с кем это ты так не хотела разговаривать?

– Неважно, – я отмахнулась. – Московский приятель.

– Что за приятель?

– Дима Шадрин.

– Шадрин? Тот самый, который сох по тебе с пятого класса? – Лёха привстал. – Ханурик такой?

– Он не ханурик. У него сколиоз. Ты его помнишь?

– Я почти всех твоих одноклассников помню.

– Ну ты даёшь, ты же приезжал ко мне в седьмом или восьмом классе.

– У меня память хорошая. Так чего Дима Шадрин?

– Блин, Лёш, – я убрала картину с колен. – Ты вообще в курсе, что ты проиграл и тебе полоть морковь?

– Ни фига. Это тебе позвонил Дима Шадрин, и ты говорила с ним. Так чего он? Школа уже вроде закончилась.

– Спрашивал, когда я возвращаюсь в Москву.

– Да ладно? – Лёха провёл рукой по волосам. – Ты встречаешься с Димой Шадриным? Серьёзно? Варь, почему с ним?

– А тебе какая разница, с кем я встречаюсь?

– У тебя было столько вариантов. По тебе все парни в твоём классе убивались, а ты выбрала Диму Шадрина?

– Отстань!

– Я просто немного в афиге. И чё Дима Шадрин думает про Гену? Как планирует решать этот вопрос?

– Он не знает.

– Как так? Он же твой парень.

– Прошу, давай не будем об этом, – я встала.

– Ты куда?

– Полоть!

Однако едва я определилась с грядкой, где вроде бы росла морковь, и, присев на корточки, стала осторожно выдёргивать мелкие, не похожие на морковную ботву ростки, как Лёха нарисовался у меня за спиной:

– И что у вас было с Димой Шадриным?

Я резко обернулась. Он стоял надо мной, жуя огурец и щурясь на солнце. Волосы взлохмачены, на лице красный след после сна.

– Чего прицепился? Всё что надо, то и было. Отвали. – Я вернулась к своему занятию.

– Бли-и-ин! Ну почему? Выбрала хотя бы того… Как там был у вас… Белкин? Белов? Беляков?

– Белянин.

– Во! Белянин. Он вообще нормальный такой. Крепкий и борзый.

Белянин действительно одно время ко мне приставал, потому Лёха тогда и приехал в школу, что я рассказывала, что не знаю, куда деться от этого Белянина. Но я его не просила, он сам. Я тогда очень испугалась, что они драться будут. Это был как раз тот период, когда тётя Люба рассказывала о его похождениях с Тифоном. Но, к счастью, всё обошлось. Лёха с Беляниным просто поболтал, и тот отстал и потом всё время передавал Лёхе приветы. Лёха умел производить впечатление не только на девчонок.

– Если ты сейчас же не прекратишь, – я поднялась и повернулась к нему, – я потребую рассказать, кто такая Ася и для чего ты ходишь к ней каждую ночь.

Лёха перестал жевать, и его лицо приобрело характерное выражение, когда он срочно подбирал анекдот, чтобы красиво уйти от ответа.

– Ну вот и всё, – отрезала я. – Иди учи уроки.

– Слуша-а-ай. – Он снова активно задвигал челюстями и проглотил огурец. – А поехали сегодня ночью на узкоколейку? Искупаемся, звёзды посчитаем, может, поймаем по одной?

– Ещё не сезон для звёзд.

– Всё равно падают, я сам видел.

– И что, тебе никуда не нужно будет уходить?

– Не-а, – он помотал головой. – Возьмём бутылку сангрии, фрукты и будем сидеть там, как на испанском курорте.

Лёха слово в слово повторил мою детскую фантазию об узкоколейном мосте. Тогда я даже не пробовала сангрию, но от мамы знала, что она очень вкусная.

Несколько раз мы приезжали на тот мост на велосипедах. По сути, эта железобетонная конструкция уже давно не была мостом. Она стояла над глубокой и холодной проточной речкой посреди дикого поля, и к ней не вела ни одна подъездная дорога.

Мост был невысокий и ещё не сильно разрушенный, с него прикольно было прыгать в речку и потом лежать, распластавшись, и загорать. Но мне отчего-то хотелось приехать туда именно ночью. Казалось, что это романтично и загадочно. Особенно в сочетании со вкусным словом «сангрия» и раскинувшимся над полем звёздным небом.

Только теперь я ребёнком не была, и подобная романтика, в совокупности с утренними тревогами, не казалась такой уж привлекательной.

– Ты же смелая, Варь, – Лёха уловил мои сомнения. – И там такое место, что Гена никак не сможет подкрасться к тебе незаметно.

– Дело не в Гене.

– Никто не подкрадётся незаметно. Да и не бывает там никого. А если вдруг и появится, сядем на мотик и уедем.

– На мотоцикле? – Я оживилась: – Это меняет дело. Если у тебя, конечно, есть сангрия.

Я всегда мечтала покататься на мотоцикле. Смотрела на ребят в шлемах и кожанках, несущихся по свободному шоссе, и они представлялись мне этакими всадниками свободы, летящими навстречу неведомой, прекрасной жизни.

При мысли о скорости захватывало дух, и, когда они попадались нам на дороге, я неизменно провожала их взглядом, представляя, что, укрывшись за их широкими плечами, тоже уношусь в неведомое счастье.

Мама, естественно, осуждала эту мою фантазию, закатывала глаза и называла мотоциклистов оптимистичными самоубийцами. Однако в эти моменты я старалась не слушать её.

Вначале Лёха завёл себе скутер, а потом, когда мы уже были в ссоре, мопед, и я ни о чём не сожалела так сильно, как о невозможности быть тем человеком, кого он сажал себе за спину.

Иногда мне даже казалось, что, зная об этой моей слабости и прекрасно понимая, какие чувства я буду испытывать, он сделал это мне назло, потому что, по словам тёти Любы, в Москве он на нём никогда не ездил и это было его чисто дачное развлечение.

Но то скутер и мопед. А теперь, когда Лёха обзавёлся настоящим взрослым мотоциклом с красным блестящим бензобаком, толстыми колёсами и длинным кожаным сиденьем, перед таким соблазном я никак не могла устоять.

Мы выехали в десять часов вечера, как только на небе начали появляться первые плотные звёзды. К тому времени я совсем успокоилась после утренней нервотрёпки и даже немного посмеивалась над собой из-за того, что так разнервничалась.

Приближающаяся ночь обещала быть парной и ласковой, однако ветер скорости тут же пробрался мне под ветровку и лёгким холодком пробежал по позвоночнику и рёбрам.

Ещё ничего не произошло, но я знала, что эта поездка станет особенной. У Лёхи, конечно, не было крутой рокерской кожаной куртки, но держаться за его голубую джинсовку меня вполне устраивало. И, пока ехали, я то и дело закрывала глаза, пытаясь запомнить, каково это – ощущать исполнение мечты.

Хотя, если честно, сиденье оказалось довольно жёстким, от бензобака шёл неприятный запах и жар, а мотор оглушающе ревел. Но разве всё это могло иметь хоть какое-то значение, если это был твой первый ни с чем не сравнимый опыт?

На велосипедах до узкоколейного моста мы обычно добирались напрямую по просёлочным дорогам за четверть часа, но на мотоцикле Лёха выбрал объезд по асфальту, и мы доехали до места за десять минут.

Мост стоял посреди ночного поля, как алтарь, брошенный сбежавшими из этого мира богами. Чуть перекошенный, угловатый, но стойкий и всё ещё крепкий, будто присягнувший им на вечную верность. Жалкий и одновременно величественный. Небо раскинулось над ним такое, что, стоило нам остановиться и снять шлемы, голова закружилась от количества звёзд, словно я утратила гравитационное притяжение и парю в бескрайнем межгалактическом пространстве.

– Можем вначале искупаться, – предложил Лёха, но я уже направилась к ближайшей опоре, где по деревянным балкам можно было забраться на пролёт моста, но, перед тем как лезть, всё же дождалась его и отдала рюкзак с фруктами и бутылкой.

Детские навыки отчего-то запоминаются на уровне рефлексов, и то, что ты однажды научился делать в возрасте вечных царапин, может, и сотрётся когда-нибудь, но точно не скоро.

Металлические элементы моста были ещё горячими, а деревянные – тёплыми и приятными на ощупь. Мы расстелили куртки и уселись на них, свесив ноги с моста.

Под нами едва слышно журчала вода, а во все стороны простиралось поле, с одной стороны заканчивающееся чёрной полоской леса, а с другой – круглыми раскидистыми ивами, за которыми проходила дорога, откуда мы приехали.

– Класс! – с чувством сказала я. – Вот где медитировать нужно. Не выдохнул на счёт «восемь» и забыл, кто ты, а, наоборот, вдохнул и внезапно вспомнил всё.

– Ты так говоришь, как будто приближаешься к кризису среднего возраста, – шутливо откликнулся Лёха.

– Я приближаюсь к кризису восемнадцати лет.

– Это что ещё за кризис такой?

– Это когда ты всё ещё играешь в «Симсов», а Гугл уже предлагает ипотеку и вакансии с графиком два через два.

– Похоже, я до этого кризиса ещё не дожил.

– И не доживёшь. У таких, как ты, Лёш, кризисов не бывает.

– Чего это?

– Потому что ты будешь играть в плейстейшен до старости, а ипотеку оставишь закрывать маме. Ну или жене.

– Неправда! – Лёхины глаза в темноте блестели. – Вот ты это сейчас очень обидно сказала. Обиднее, даже чем когда кричала, что я трус и бросаю тебя на произвол судьбы. Я, конечно, не против, если моя жена будет входить в десятку списка Forbs, но только если я сам войду в пятёрку, потому что всегда предпочитаю быть сверху.

– Слушай, Лёш, я понимаю, что за эти три года очень многое изменилось, мы выросли, некоторые из нас поумнели, а другие обзавелись нехилой фан-базой, но всё равно. Ты ведь никогда не был показушником. Клоуном – да, это просто естественная часть тебя, но не позёром. Я бы ещё могла понять, если бы на тебе так твоё блогерство отразилось, но ты изменился за один день, – я пощёлкала пальцами у него перед носом. – Просто вот так. На раз. Как такое может быть?

– Хочешь сейчас поговорить про тот день, когда я изменился на раз? – Он пощёлкал пальцами в ответ.

– Нет, – я сдала назад. – Доставай лучше сангрию.

Лёха придвинул рюкзак, развязал завязки и, заглянув внутрь, несмело проговорил:

– Только знаешь… У меня сангрия такая… местная. «Салютовская». Но фрукты там точно есть.

– Настойка, что ли? – Я расстроилась. – Очень жаль. А на каких фруктах?

– На яблоках.

– Это что за настойка такая?

– Очень хорошая. Авторский рецепт. Мой папа сам её гонит.

Я обалдела:

– Ты взял самогон? Сдурел?

– Ну а что? Сейчас выпьем, разденемся догола и будем в речку с моста сигать. Такой аутентичный кантри-чилл с элементами эротического шоу.

– Всё понятно, – я отмахнулась. – Доставай свой компот.

– Как ты узнала, что это компот? – ахнул он, вытаскивая из рюкзака стеклянную бутылку без этикеток.

– Думаешь, я совсем глупая?

– Эх, – Лёха довольно вздохнул и сгрёб меня за плечи. – А мой друг Тифон в упор не верит, что блондинки бывают умными.

– Да что твой Тифон может знать про ум? Сам он интеллектуалом не выглядит.

– Ты чего?! – Лёха порывисто отстранился. – Тифон один раз тест по химии на отлично решил. А это, между прочим, уровень о-го-го!

Я рассмеялась.

– Ещё скажи, что он поступил на биофак и собирается изобрести вакцину от переоценки личного IQ.

– Ха-ха-ха, какая ты шутница! – Изобразив фальшивую улыбку, Лёха достал пластиковые стаканы. – Ты мне Тифона не обижай. В детстве у него даже тетрадка была, куда он записывал, кого накажет в первую очередь, если станет президентом.

Я фыркнула:

– Надеюсь, ты и в этом списке в первых рядах? Ну чтобы вдруг не оказаться под всеми.

– Не-а, я инициатор реформ. Он меня в Минобр хотел поставить, – отозвался Лёха почти серьёзно, явно припоминая их школьные игры. – Или в Минбар. Я до конца не понял.

– В Минбар? Это где алкогольная политика разрабатывается? Что ж, самое время занять сей дивный пост.

– Знаешь, а я ведь скучал по нашим с тобой разговорам, – он наполнил стаканы красно-розовым, сладко пахнущим компотом.

– Разговорам? Ты имеешь в виду дурацкую болтовню вроде той, что сейчас?

– Ну да, – он уставился вниз, глядя куда-то в темноту реки. – А ты ещё спрашиваешь, почему я так изменился. Мне просто дурь теперь девать некуда.

Мы чокнулись, и компот в наших стаканах выплеснулся через край, пропитывая фруктовым ароматом нагретую солнцем древесину.

– Я тоже скучала, – призналась я. – Но потом полистала твой блог и резко перестала.

– А чего так? – Он бросил хитрый взгляд из-под бровей.

– Потому что там совсем не тот Лёха, который умеет разговаривать.

Естественно, он тут же принялся доказывать обратное. Демонстрировать скороговорки, зачитывать четверостишия из школьной программы и даже пытался выдать пару рэп-куплетов за стихи. Он засыпал меня анекдотами, шутками собственного сочинения и устроил стендап, изображая Диму Шадрина, который типа пришёл на разборки к Гене с требованием «не причинять Варе зла».

Это было очень смешно, и я никак не могла заставить Лёху прекратить, потому что хохотала до коликов в животе, хотя и понимала, что это несправедливо и некрасиво по отношению к Диме. Ругала себя, что не могу за него заступиться, но продолжала глупо гоготать.

Одним словом, Лёха из кожи лез вон, пытаясь произвести на меня впечатление: то ли оскорбившись, что я не воспринимаю его всерьёз, то ли решив, что может наверстать три года взаимного презрения и игнора.

Устав от Димы, но явно не от самого себя, он вдруг вспомнил историю о том, как однажды наврал двум случайным знакомым, которым хотел понравиться, что он известный музыкант, и, чтобы они не смогли уличить его во лжи, ему пришлось петь в караоке. А для убедительности станцевать на столе и «подарить» свою рубашку залу.

И, лишь когда Лёхин задорный голос, распевающий Somebody told me, взорвал звёздную сакральную тишину, я, наконец, попросила его угомониться.

– Уф, – он торопливо стащил футболку вместе с надетой поверх неё рубашкой. – Аж взмок весь. Переходим к водным процедурам?

Я и глазом не успела моргнуть, как, избавившись от джинсов, он подскочил к перилам и схватился за них.

– Нет! – завопила я так, что чуть сама не оглохла. – Не вздумай прыгать!

– Ты чего? – Лёха удивлённо уставился на меня. – Мы сто раз здесь прыгали.

– Это было три года назад.

– Я без тебя сюда потом тоже ездил.

– Всё равно. Мы не знаем. Может, в этом году река обмелела или коряга к опоре прибилась.

– Блин, ну чё ты в самом деле? – Он расстроенно вглядывался в речку под нами: – Нет там никакой коряги.

– Ты просто незнаком со статистикой травм на воде. Большинство из них происходит из-за вот таких бездумных прыжков тех, кто слишком уверен в себе. Короче, если ты прыгнешь и обойдётся без повреждений, то мы немедленно уезжаем домой и я больше никуда с тобой не поеду.

– Чёрт, как была обломщица, так и осталась, – проворчал Лёха беззлобно, но, если бы он обозвал меня идиоткой, то это задело бы меньше.

– Что? – Я попятилась. – Как ты меня назвал?

– Варь, Варь, Варь, – он подался ко мне, сообразив, что сглупил. – Я не то имел в виду. Просто к слову пришлось. Так, образно.

– Не приближайся, – я выставила перед собой ладонь, и он замер, упёршись в неё голой грудью.

Синие глаза, ещё секунду назад лукавые и смеющиеся, стали серьёзными, почти испуганными.

– Варь, ну правда. – Лёха понизил голос: – Хочешь, можешь назвать меня козлом – и будем в расчёте.

Я почувствовала ком в горле.

– Ты сказал: как была, так и осталась, а значит, имел в виду что-то конкретное.

– Да нет же! – порывисто выпалил он, но потом провёл рукой по лицу, будто усталый рабочий после тяжёлого трудового дня, и уже почти спокойно произнёс: – Ладно. Если по-честному, то да. Именно так я и думал, и думаю.

– Ну класс! – отозвалась я искусственно бодрым голосом. – Рада, что всё наконец прояснилось.

Я чувствовала, как внутри всё трепещет, словно меня откатили на три года назад и поставили перед тем же выбором. Слегка наклонившись, он схватился обеими руками за перила по обе стороны от меня. Доски моста под нами чуть дрогнули, и я почувствовала, что колени тоже дрожат. Моя рука на его груди предательски заскользила. Я поспешила убрать её за спину.

– А сейчас? – спросил он тихо. – Сейчас что-нибудь изменилось, чтобы я перестал так думать?

Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза. Он ждал моего ответа, а я не могла ничего сказать и просто готовилась принять его поцелуй, как мотылёк – полыхающее пламя камина.

Но вместо этого он неожиданно сделал шаг в сторону, наклонился над рюкзаком, достал две сливы и протянул одну мне:

– В общем, я сейчас спущусь и немного поплаваю. А потом расскажу тебе, безопасно ли там. Захочешь – тоже искупаешься.

Однако едва он начал спускаться вниз, как послышался шум мотора, а по полю полыхнул свет фар. Приближающийся гул нарастал, зазвучало ритмичное громыхание басов клубной музыки, и стало понятно, что в нашу сторону движутся сразу несколько машин.

– Это ещё кого принесло? – Лёха был уже возле меня. – Пригнись. Надеюсь, сюда они не попрутся. А если попрутся, значит, местные. Но это ничего. Я местных почти всех знаю. Так что не боись.

– Ты сказал, в случае чего сядем на мотик и уедем. А как теперь уехать?

Распластавшись на досках, я наблюдала за тем, как три машины одна за другой встали возле речки, однако музыка долбить не перестала.

– Нормально уедем. Ща глянем, кто такие, потом тихо спустимся, дойдём до мотика и свалим.

Все машины были внедорожниками и в светлой темноте летней ночи выглядели совершенно одинаковыми. Как только они остановились на самом берегу, двери открылись, и из салонов повалил народ. Парни и девушки. Громкие и смеющиеся. Явно отдыхающая компания. Несколько минут мы смотрели, как они толпятся вокруг машин, переговариваются и размахивают руками. Долбящий ритм заглушал их слова.

Потом несколько человек достали из багажника большую колонку и установили её на крыше одной из машин. Вторая машина отъехала, развернулась и включила такой мощный свет фар, что освещаемый ими кусок земли стал бело-неоновым. Неподалёку девушки установили складной столик, рядом с которым вскоре появилась большая коробка. Несколько человек поскидывали одежду и с весёлыми криками ринулись в воду.

Музыка била по ушам, доски моста под нами вибрировали, звёзды отступили. В белом свете фар возник танцующий мужской силуэт. Он здорово двигался: технично и так заводно, что я, засмотревшись на него, не сразу заметила, как на освещённую площадку подтянулись и другие люди. Они танцевали с таким чувством, будто музыка проходила через них током, заставляя приплясывать независимо от желания. Прыгали, извивались, выбрасывали руки вверх, образовывали кратковременные пары и снова расходились.

– Рейв-вечеринку заказывали? – сказал Лёха в полный голос. – Кажется, я пропустил момент, когда наше Кукуево превратилось в Ибицу.

Он приподнялся, отряхнул живот, на котором лежал, пока мы прятались, и сделал глоток сангрии прямо из горлышка.

Я тоже села.

– Интересно, кто они? На местных непохожи. На студентов тоже.

– Да нет, видно же, что богемная туса: машины дорогие, танцы стильные, колонка явно не с Авито, свет поставлен со знанием дела, а девочки как с фестиваля экспериментальной музыки, и, что самое показательное, никто никого не лапает, а это ж как раз признак дорогого досуга. Простые ребята давно бы уже «пьяную Катьку» в реку уронили.

Зарубежные клубные хиты сменялись русскоязычными рейв-треками.

Сделай музыку громче, набирай меня.

Помнишь, мы целовались с ночи и до утра.

Только я не забуду тебя никогда.

Бесконечное лето со мной навсегда.

Мы снова свесили ноги с моста и расслабились. Нас никто не замечал, да и вряд ли мог заметить – этим людям не было дела ни до кого, кроме них самих и музыки. А мы сидели, ели сливы и смотрели эти танцы, как премьеру балета из королевской ложи.

Однако вскоре Лёха заёрзал:

– Слушай, а пойдём к ним?

– Ты чего? Как они посмотрят на чужаков?

– Но ты же хочешь, да?

Я пожала плечами:

– Я люблю танцевать и сейчас немного завидую им.

– Тогда идём! – Он выбросил горсть сливовых косточек с моста и схватил меня за руку. – Им на нас вообще по барабану. Даже не заметят, что не свои. Отвечаю.

Я всё ещё колебалась, хотя заводная энергетика ритма и этих людей уже охватила и меня.

– Как думаешь, мне стоит одеться или пофиг? – Лёха поднялся на ноги.

– Ну если мы идём танцевать, а не вербовать тебе новых подписчиц, то лучше оденься.

– Да хватит уже, – неожиданно недовольно фыркнул он. – Шутки шутками, но мне иногда правда кажется, что твой стёб похож на ревность. Можешь просто на время выдохнуть и перестать тыкать меня носом в то, что я стал кем-то, кого ты не узнаёшь?

– Могу, – я тоже встала. – Если на это время ты перестанешь вести себя как тот, кого я не узнаю.

Лёха оказался прав – на наше появление никто не обратил внимания. Мы вошли в белую зону и будто оказались в другом измерении. Вокруг всё пульсировало и грохотало. Ритм подхватывал сердце и заставлял его биться в унисон. Оно стучало, методично долбясь в грудную клетку, как если бы собиралось проделать в ней дыру и вырваться наружу.

Я размахивала руками и прыгала, кайфуя от этой свободы движений и совершенно не заботясь о том, что кто-то может не так посмотреть, потому что, в сущности, здесь все занимались тем же самым.

Время от времени я сталкивалась взглядом с Лёхой, который танцевал весело и пылко, как человек, привыкший доверять своему телу и находящийся с ним в полной гармонии, и каждый раз, стоило нашим глазам встретиться, казалось, что между нами натягивается тонкая невидимая нить и как будто мы снова говорим на одном языке, только без слов.

А когда начало светать и небо стало люцерново-розовым, Лёха взял меня за руку и повёл к реке, но не туда, где купались ребята из этой компании, а чуть дальше, за опоры моста, и мы, раздеваясь на ходу, наперегонки влетели в освежающую, чуть покрытую рассветным туманом воду.

Кожа, только что горевшая от ритма, мгновенно покрылась мурашками. Сердце ещё колотилось, но с каждой секундой дыхание выравнивалось, и по мышцам растекалось тепло. Я нырнула, и всё вдруг исчезло: свет фар, басы, разговоры, рассвет, а вместе с ними и переполнявшее меня с самого нашего приезда этим летом на дачу зудящее напряжение.

Неожиданно что-то большое и скользкое коснулось моей ноги. Я испуганно вынырнула и тут же получила порцию брызг в лицо.

– А так ты меня узнаёшь? – засмеялся Лёха.

– Вообще-то, я не имела в виду детскую глупость. Но ты сам начал!

Резко развернувшись и продолжая удерживаться на плаву, я с силой заколотила ногами по воде, окатывая его мощным водяным фонтаном.

Лёха нырнул, и я поторопилась отплыть в сторону, чтобы он не смог схватить меня из-под воды. Как я и думала, он промахнулся.

– Чё? Глазомер подвёл? – крикнула я.

– Навигатор сбился, – отозвался он отфыркиваясь.

– Надо было обновление скачать, – парировала я, отплывая ещё дальше.

– Просто ты слишком мелкая цель. Тебя, походу, радар не ловит.

– Не мелкая, а неуловимая.

– Ну-ну, неуловимая! – хохотнул он и ринулся ко мне вплавь.

– А-а-а! – взвизгнула я и принялась грести что было сил.

Но он всё равно догнал, обхватил за талию и повис, утягивая за собой под воду.

Пузыри смеха взлетели вверх, и я принялась вырываться, яростно работая локтями и коленями. Тогда он резко разжал руки, и мы вынырнули одновременно: я с торжествующим видом, он – держась за лицо.

– Ты мне чуть глаз не выбила.

– Мне показалось, что на меня напал аллигатор.

– Аллигатор, говоришь? – Лёха нахмурился, но уголки его губ уже подрагивали. – Ща ты узнаешь, как нападает аллигатор.

Мы резвились, брызгаясь и топя друг друга, пока совсем не выбились из сил. Уже почти совсем рассвело. Клубная музыка тоже как будто устала, всё чаще выдавая спокойные и даже почти медитативные треки.

Выбравшись на берег, мы упали и лежали на его прожаренной солнцем сухой и колкой траве, глядя в стремительно светлеющее небо.

– А всё-таки жаль, что мы так и не увидели Лунных лебедей, – сказал Лёха со вздохом. – Может, тогда и не поссорились бы.

– Хочешь свалить всё на лебедей?

– Вообще, нет. Просто предлагаю ещё раз попробовать.

– Но ты сам отказался туда идти – типа детская память неприкосновенна, и всё такое.

– Это другое.

– Ну, всё ясно.

– Что ясно?

– Что ни в чём у тебя стабильности нет.

– Ты опять?

– Ага.

– Как хочешь. Тогда позову Олю.

– Ха-ха-ха! Позовёшь – потом пожалеешь. Она первая на тебя заяву побежит строчить.

– Тогда Асю. Она не побежит.

Внутри что-то ёкнуло. Отвечать я не стала. И мы продолжили просто лежать и смотреть, как над нами распускается новый день.

А приехали домой, даже есть не стали, с ходу попадали на кровати и проспали до четырёх часов дня.

Лёха выделил мне дальнюю маленькую комнату на первом этаже. В отличие от гостевого третьего этажа, она была тёмной и прохладной, и спалось в ней просто божественно.

Я еле заставила себя разлепить глаза, пока не взяла в руки телефон и не увидела, что мама обзвонилась. И последние сообщения от неё звучали так, словно она вот-вот вызовет службу спасения.

Я как раз собралась ответить ей, когда услышала голоса. Один, естественно, Лёхин, а второй – непонятный, но тоже мужской.

Тут же пронеслась нелепая, но жуткая мысль: «А что, если Гена нашёл меня?»

Отложив телефон, я осторожно прокралась через гостиную к кухне и прислушалась.

– Ну хорошо, хорошо, – сказал голос, явно принадлежавший не Гене, но и никому из наших местных друзей. – Передам тогда, что всё в порядке. Ещё раз прости за беспокойство.

– Да всё нормально. Хотите компот?

– Благодарю, не откажусь.

Послышался звук наполняемого стакана.

– А правда, что вы видели Лунных лебедей?

«Павел!» – догадалась я.

Но что он тут делает?

– Ну да. Видел.

– И какие они? Как обычные птицы?

– Не совсем. По сути, это же оптическая иллюзия. Они, скорее, напоминают облака. Рассеянный свет в лучах восходящего солнца.

– Почему же тогда они Лунные, а не солнечные?

– Потому что их видно только после лунной ночи.

– А откуда вы про них узнали?

– Здесь неподалёку есть деревня. Это их местная байка. Мне одна девушка оттуда рассказывала. Там у них даже так заведено, что, перед тем как жениться, пара должна увидеть Лунных лебедей. Увидели – значит, будут жить долго и счастливо. Не увидели – либо время не пришло, либо они не смогут быть вместе.

– Пф, то есть это тема про любовь? – разочарованно протянул Лёха. – Я-то думал, если увидеть лебедей, значит, будешь долго жить.

– И это тоже. Долго и вместе.

– И вы серьёзно в это верите?

– Верю.

– Прикольно. То есть это типа тест такой? Можно же водить туда всех подруг на проверку. Прилетели лебеди – надо брать. Попробую как-нибудь лет через пять. А лучше – десять.

– Только есть нюанс. Она их может увидеть, а ты нет. Или наоборот.

– И что это значит?

– А вот то и значит. Несовпадение. Вот что. Но если уж совпало, то это навсегда.

– Да-а-а, – протянул Лёха. – Всё-таки интересно, как они выглядят.

– Если хочешь, заходи ко мне. Одно время я их часто рисовал, – Павел замолчал. – Большое спасибо за компот. Пойду успокою маму. А ты, как Варя проснётся, попроси её срочно связаться с Еленой Аркадьевной. А то она очень переживает, что не может ни ей, ни тебе дозвониться.

Послышались шаги, хлопнула входная дверь. У моих ног раздался жалобный писк. Оказывается, всё это время Муся крутилась возле меня, а я только сейчас её заметила. Взяла на руки и вынесла на кухню.

– Доброе утро! – Проводив Павла, Лёха вернулся.

– Ты им сказал, что я здесь? Господи, Лёша. Теперь вся округа будет про меня сплетни распускать. Анна Андреевна всем растреплет.

– А что такого? – Лёхина улыбка растянулась до ушей.

– Как что? Ты не представляешь, что сейчас начнётся. Они ещё тебя с моей мамой не закончили обсуждать. Ты вообще подумал, как всё это выглядит? – Я бросила Мусю на пол. – Стыд восьмидесятого уровня!

– А тебе не всё равно? Пусть болтают, чё такого?

– Это называется общественное мнение! И если в Интернете ты можешь просто перестать заходить на свою страницу, то в реале оно имеет значение.

Лёха пожал плечами:

– Как по мне, та же хрень. Но если тебе важно, то успокойся. Я сказал, что ты дома. Просто перепила сангрии, и теперь тебе плохо. Кстати, хочешь компот?

– Правда, ты так сказал?

– Нет.

– Тогда что? Мне нужно понимать, прежде чем я позвоню маме.

– Сказал, что сидели в шатре и болтали до утра. И что ты ушла домой и теперь, наверное, спишь.

– Фуууф. Спасибо!

– Только я всё равно не понимаю, как изменится от этого общественное мнение.

– Изменится, – буркнула я и отправилась звонить маме.

Мамин монолог о том, что я безответственная эгоистка, потому что отключила громкость звонка, длился минут пять. Потом она успокоилась, признав, что я имею право на неё обижаться, но не брать трубку – это слишком жестокий метод наказания.

Я пообещала, что больше так делать не буду, и мы помирились. Тогда она пояснила, что сейчас находится у друзей, которые ей помогут разобраться с сетевым скандалом, а ещё добавила, что готовит для меня приятный сюрприз по возвращении. Либо завтра, либо послезавтра. Я ответила: «Ок» – и мы попрощались.

Было жарко, так что есть совершенно не хотелось. Но я всё равно сходила к себе и сварила куриный бульон. Во-первых, чтобы оставить признаки своей жизнедеятельности для мамы, а во-вторых, едва тёплый куриный бульон – единственное, что я могла впихнуть в себя в такую погоду. А когда он сварился, принесла всю кастрюлю Лёхе.

– Знаешь, что мне Павел сегодня про Лунных лебедей рассказал?

Лёха притащил в шатёр большой напольный вентилятор, и теперь от его охлаждающих воздушных потоков всё вокруг колыхалось и шелестело.

– Слышала.

– И что думаешь?

– Думаю, что это ерунда. Какая-то его собственная фантазия. Он же художник, а они все немного тю-тю.

– Значит, мы тоже тю-тю, раз ходили их искать?

– Мы были детьми. И у нас имелся свой интерес.

– Ага. Просто полазить по мокрому лесу, промочить ноги и потом заболеть.

– Зато ты теперь вспоминаешь это, когда тебя бьют.

– То есть тебе больше не интересно закрыть свой гештальт?

Я задумалась.

– Интересно было бы взглянуть на рисунки Павла, – неожиданно у меня перед глазами со всей ясностью встала картина того, что произошло на самом деле. – Короче, помнишь, когда у него случился кризис и он стал бухать?

– Думаешь, лебеди привиделись ему по пьяни?

– Да нет же. Анна Андреевна говорила, что запил он от несчастной любви. И что та девушка то ли кинула его, то ли изменила. Вот он и придумал сказку. Типа увидел лебедей – всё так прекрасно, а она их не увидела. У художников подобные метафоры сами по себе в голове всплывают.

– Возможно, – согласился Лёха. – Я тоже одну такую историю знаю. Короче, Тифон как-то в больнице лежал, а рядом в соседней палате дед был. Художник. Этого деда соседи по палате доставали, обижали по-всякому. Ну Тиф и заступился. Он вообще за всех всегда заступается. Но не суть. В общем, этот дед ему потом картину волшебную подарил. «Всё зелёное» называется. Она приносит своему хозяину счастье.

– И что, твой Тифон со своим хвалёным IQ в это верит?

– Не ехидничай. Картина правда необычная. Это просто зелёный прямоугольник, нарисованный маслянистыми мазками разного оттенка. И если на него долго смотреть, то начинаешь видеть и своё счастье.

– И что? Ты видел?

– Видел.

– Опять заливаешь. Твоё «видел» сейчас прозвучало как ответ Павла, когда ты спросил его про лебедей.

– Ладно. Проехали.

Я разлила бульон по тарелкам и поставила перед ним.

– Впрочем, я согласна. С картиной меньше мороки, чем… – Договорить я не успела, потому что со стороны нашего участка послышалось дребезжание колокольчика, означавшее, что к нам кто-то пришёл, и я помчалась к себе.

– Привет! – Возле калитки стояла Стася.

Вид у неё был лукаво-загадочный.

– Мы хотим пригласить вас с мамой на чай.

– Спасибо. Но мамы нет.

– Тогда тебя. Я испекла вишнёвый рулет и сделала цукаты из дыни.

– А если я друга позову? Лёху? Вы его тогда на реке видели. Можно?

– Конечно! Это ещё веселее.

Однако в гости Лёха не пошёл. Отказался наотрез. Сказал, что у него много дел и что он должен заниматься. А потом и меня начал отговаривать. Я вспомнила, что ему тогда Марк не понравился, но вступать в препирания не стала и отправилась к ним одна.

Дом с резными наличниками новые хозяева не тронули. Чего нельзя было сказать об участке: ни кустов, ни грядок, ни цветов, ни какой-либо другой заметной растительности, кроме низеньких туй, здесь не осталось. Во все стороны от дома до заборов соседских участков простирался аккуратно стриженный газон, который пересекали художественно петляющие дорожки из мозаичной плитки. Вдоль них замысловатыми каменистыми островками распластались альпийские горки.

Забор у них был высокий, но сетчатый, от чего весь участок просматривался как на ладони, и Марка я заметила сразу. С задумчивым видом он стоял над одной из горок и, словно решая трудную задачку, чесал в затылке.

– Марк! – крикнула я и помахала рукой.

– О, привет! – Тут же вскинувшись, он подошёл и открыл калитку: – Проходи. Мы тебя ждём.

Кухня у них находилась в доме. Просторная, светлая, с кондиционером и большими окнами с видом на альпийские горки, вдоль которых тянулся высокий подоконник, чтобы, сидя за ним на высоких стульях, можно было пить кофе и любоваться красотой участка.

– Присаживайся, – Стася кивнула на стулья вокруг массивного круглого стола и принялась выставлять чашки.

– Вам помочь? – вежливо предложила я.

Но девушка резко обернулась и, приняв строгий вид, погрозила мне пальцем:

– Сейчас же прекрати выкать! Я старше тебя лет на пять. Тебе сколько?

– В сентябре восемнадцать.

– А, ну хорошо, на восемь. Но всё равно. Мы с Марком думаем, что нам всё ещё по двадцать.

Стася легкомысленно рассмеялась и посмотрела на мужа.

Но Марк в этот момент доставал из холодильника пухлый крафтовый пакет.

– Совсем свежие, – пояснил он так, словно я об этом спросила. – Ехали с речки, в пекарню зарулили. Это единственное место, где такие пекут. Попробуй.

Он достал из пакета круассан и протянул мне.

Обёртка его была сделана из полупрозрачной кальки с цветными геометрическими узорами, словно кусочек витража из собора, где свет рассыпается пятнами. Через неё просвечивалась золотистая выпечка, и казалось, что само тесто светится изнутри.

– Понятия не имею, зачем он их покупает, – весело откликнулась Стася. – Я тут сама каждый день кулинарю, а ему пекарня понадобилась.

Она поставила на стол блюдо с вишнёвым рулетом, разрезанным на аккуратные кусочки. От него шёл сладкий, липкий, но упоительный аромат, будто вишня в нём чуть перебродила от жары.

– Ты же знаешь, как я люблю сладкое, – сказал Марк.

– О да! А потом каждую ночь пропадаешь бог знает где.

– Я просто сейчас бегаю по ночам, – пояснил мне Марк. – Даже утром дышать невозможно. А без нагрузок уже не могу. Привык в Москве к залу.

– Это я лентяйка, – сказала Стася. – Балдею с книжками на диване или пытаюсь медитировать. Вся моя жизнь сейчас в доме под кондиционером.

Она залила кипяток в прозрачный заварочный чайник.

– Как там твоя мама? – поинтересовался Марк. – Больше эта девочка вас не доставала?

– Девочка? А! Оля? Нет. Спасибо, что вмешались!

– Ну что ты! Это мой рыцарский долг.

– Ага, ты же у нас – сэр Марк из дома Газонных Высот, – засмеялась Стася. – Хранитель альпийских горок и защитник диких пчёл.

– А также повелитель вишнёвых рулетов и круассанов фабричного изготовления.

– Тебе бы ещё меч да щит…

– Нахожу их неэффективными. Сейчас всё решает харизма и зарядка телефона.

– Первого у тебя хоть отбавляй, а вот со вторым вечные проблемы.

– Слушай, – Стася с любопытством посмотрела на меня. – А почему так вообще получилось? Мне твоя мама показалась очень милой женщиной. Это какой дикаркой надо быть, чтобы на неё напасть?

– Из-за ревности, – недолго думая выдала я. – Точнее, из-за Олиного воспалённого воображения. Ей вечно мерещится, что кто-то хочет отбить её несуществующего парня.

– Вот это да! – ахнула Стася, прикрывая рот ладошкой. – Какие у вас страсти тут кипят!

Она подмигнула Марку.

– Ага. А потом говорят – в провинции скучно.

– По-моему, тут как раз всё по классике: любовь, ревность, интриги… – усмехнулся тот.

– Осталось только убийство и расследование.

– Ну, у нас ещё половина лета впереди. Не будем загадывать, – подхватила я их тон, но вдруг осеклась.

В свете Гениных угроз шутка звучала невесело, но Марк со Стасей её оценили и громко расхохотались.

Потом Марк стал рассказывать, что работает программистом в банковском секторе и имеет возможность купить большой дом в коттеджном посёлке, но его собственное детство прошло на таких вот дачах, и ностальгические чувства оказались сильнее рационализма. А Стася – графический дизайнер, и сейчас у них обоих отпуск. Она не очень хотела проводить его в СНТ, считая, что подобная обстановка для пенсионеров, но теперь ей всё нравится, и она даже подумывает утеплить дом, чтобы встречать в нём Новый год.

– Кстати, Варь, – неожиданно Марк снова переключился на меня. – Давно подмывает спросить, но если это секрет, то можешь не отвечать. Всё-таки зачем ты лазила к Жене через забор? Вот смотрю на тебя сейчас – ты же не из тех, кто яблоки из чужих садов ворует.

– Да никакого секрета нет, – сказала я и задумалась, потому что ответить на этот вопрос было не так уж и просто. – Мы искали девочку. Показалось, что она может находиться на том участке.

– Девочку? – удивилась Стася. – Что за девочка?

– Лет восьми, в розовом платье. Дядька… то есть Женя сказал, что она часто тут по канаве ходит. Может, вы её тоже видели?

Стася вопросительно посмотрела на Марка:

– Мы видели девочку?

– Лично я не видел, но это не значит, что она не могла тут проходить, – Марк усмехнулся. – Я вообще на девочек не смотрю.

– Это звучит подозрительно, – тут же включилась Стася. – А на кого ты тогда смотришь, позволь узнать?

– На тебя, конечно, малышка! Просто издалека… Чтобы не мешать процессу твоего кулинарного вдохновения.

– Заливай. Это потому, что ты на шезлонге «незаметно» ставишь лайки полуголым фитнес-тренершам.

– Чисто из уважения к здоровому образу жизни!

Наблюдать за их весёлой пикировкой было приятно. Они подшучивали друг над другом с такой доброй иронией, что вызывали невольное умиление. Вдобавок я вспомнила, как видела их фотографирующимися на люцерновом поле, и ощутила лёгкий укол зависти. Вот это я понимаю – любовь! Если и ждать принца на белом коне, то только такого, как Марк. Обаятельного, лёгкого и заботливого. Который смотрит на тебя влюблёнными глазами, называет малышкой и умеет шутить.

Я просидела у них ещё час. Мы пили чай, болтали ни о чём, съели весь рулет и обсуждали, что вкуснее: дынные цукаты или марципановые сердечки из «Нашей лавки». А потом попрощались, и я пригласила их к нам, когда мама вернётся.

Скандальные крики донеслись до меня ещё до того, как я успела повернуть на нашу улицу. А когда вышла, издалека увидела обоих Шустрых, гневно жестикулирующих напротив Лёхиного участка. Сам он тоже был тут. Однако его голоса я не слышала. Потому что, как я уже потом поняла, он просто ржал. Покатывался со смеху над каждой их фразой, чем распалял пенсионеров ещё сильнее.

– Если ещё хоть один раз ты проедешь по дорогам нашего товарищества после девяти вечера, я полицию вызову! – орала Шустрая.

– Согласно закону о соблюдении тишины и санитарного покоя граждан в вечернее и ночное время, с двадцати двух до семи утра, запрещены любые звуки, превышающие уровень обычного дыхания! – вторил ей муж.

– Кончай прикидываться дурачком! – перебила Шустрая, потрясая в воздухе кулаками. – Ржет он. На въезде камера установлена! Отец вернётся, я ему всё расскажу! Каждый раз одно и то же.

– У людей давление скачет от твоего тарахтения!

– Что ты кривляешься? Ни стыда ни совести!

– Мы платили за эти дороги не для того, чтобы по ним мотоциклы гоняли!

– Здравствуйте, – я подошла к ним.

Шустровы повернулись ко мне, и на несколько секунд наступила тишина. Лёха тоже заинтересованно уставился на меня.

– Извините, – сказала я. – Он больше так не будет.

– «Извините» в аптеке не продаётся, – буркнула жена.

– Объясни ему, девочка, – Шустрый подался ко мне, – что он тут не на кольцевой трассе! У нас дачный посёлок, уважаемый контингент, между прочим. Люди пенсионного возраста!

– Обязательно поговорю с ним, честно, – я посмотрела на Лёху и показала ему кулак.

Он наконец перестал кривляться и согласно кивнул.

– Вот и поговорите, – буркнул Шустрый. – А то в следующий раз мы не разговаривать будем, а заявлять. Участковому. Он у нас, между прочим, родственник председателя.

– И не надейтесь, что вам всё с рук сойдёт. – Шустрая готова была скандалить и дальше, но муж подхватил её под локоть.

– Всё, пойдём. А то у тебя уже голос дрожит. Как бы сердце не подключилось.

– Спасибо, что предупредили. Мы учтём. До свидания. – Не давая им продолжить, я принялась заталкивать Лёху на его участок.

– И про твою любовницу мы всё знаем, – крикнула Шустрая, когда я уже закрывала калитку. – Бессовестные! Устроили тут публичный дом!

– Раньше за такое из комсомола выгоняли! – добавил её муж.

– Хотите как в Европе? – донеслось уже из-за закрытой калитки. – Так и едьте туда! И Асе своей передай, что на неё мы тоже управу найдём.

– Вот противные, – сказала я Лёхе, едва мы дошли до крыльца и уселись на горячих ступенях. – И до всего им нужно докопаться. Мы даже мимо их дома не проезжали.

– Пофиг, – отмахнулся он. – Им без разницы. Был бы повод. Всё перевернут.

– Наверное, с возрастом у людей в голове какие-то кнопки залипают. Представляешь, если бы они ещё умели пользоваться соцсетями?

– Не, Шустрые – это не про возраст, это диагноз. Это все те, кто пишет гневные комментарии твоей маме с десятью восклицательными знаками про моральный упадок. Идеология такая: хочешь жить – не отсвечивай, иначе выдумают тебе любовницу, троих детей и ипотеку в Швейцарии.

– Диагноз, – я рассмеялась. – Нужно предложить маме написать диссер на тему: «Синдром Шустрых». Типа специфическое тревожное расстройство контрольно-морализующего типа.

– Симптомы: повышенная раздражительность, моральный зуд, паранойя и патологическая тяга наводить порядок в чужих кроватях, – добавил Лёха.

– С обострённой реакцией на молодёжь и восприятием чужого удовольствия как личного оскорбления.

– А также постоянное желание кого-нибудь отчитать. Желательно угрожая участковым и ссылаясь на советское детство.

– Идеальный диагностический тест: если ты считаешь, что внук соседки слишком громко смеётся, а девочка в шортах «распускает нравы», у тебя синдром Шустрых.

– А ещё они уверены, что их жалобы – это не сплетни, а гражданская позиция.

– А потом они идут и пишут в чат: «Уважаемые жильцы, давайте будем вести себя достойно». Хотя на деле это значит: «Мы с мужем вас терпеть не можем, и теперь вы это узнаете».

Неожиданно Лёха перестал улыбаться, повернулся ко мне и очень серьёзно посмотрел:

– И вот это ты называешь общественным мнением?

– Смотри, что я нашёл! – Лёха поставил передо мной старую коробку из-под обуви, на которой розовым маркером и явно моей рукой были нарисованы цветочки и сердечки. – Помнишь, что это?

– Коробка с предсказаниями! – обрадовалась я. – Ты сохранил её?

– Мама сохранила.

– Прикольно.

Откинув крышку, я погрузила руку в шуршащую кучку свёрнутых бумажек. Многие из них были мятые и чуть пожелтевшие от времени.

– Погоди, – Лёха остановил меня. – Давай по очереди. Я уже и забыл, что там.

Я протянула коробку:

– Тогда ты первый.

Он охотно переворошил бумажки и, достав одну, занял своё место напротив меня.

Наш ужин состоял из риса с овощами, неожиданно приготовленными Лёхой самостоятельно. То был его новый, удивительный для меня скилл, о котором, вероятно, не знала даже его мама.

– «Если потеряешься, просто встань на табуретку и ори. Я услышу», – прочитал он, и мы дружно закатились смехом.

– Это ты писал, – сказала я. – Даже почерк проверять не нужно.

Он подвинул коробку мне:

– Твоя очередь.

– «Если Варя говорит: „Я ни за что туда не полезу“, – жди пять минут. Она полезет первая», – я едва дочитала до конца, начав хохотать уже после слова «Варя».

– «Тот, кто засунет лягушку в чью-то кроссовку, сам получит от жизни жабу!» – глядя на следующую бумажку, Лёха с пониманием покачал головой. – В этом вся ты. Одни угрозы.

– Да! Потому что я эту жабу тогда чуть не раздавила. И потом плакала от того, что представила, как могла наступить на неё, – я поёжилась. – Мне и сейчас её жалко.

– Жалко раздавленную в твоём воображении жабу? Кишки которой размазались по стельке и запеклись от жары?

– Фу-у-у! Заткнись немедленно! Я же только поела!

– Да я ещё не начинал, – Лёха оживился. – Хочешь, расскажу, как бы ты потом ходила в этих кроссовках с «жабьим соусом»?

– Прекрати!

– А потом после каждого шага оставался бы маленький слизистый след.

– Я сейчас в тебя чем-нибудь кину.

– Да, подожди! – Синие глаза уже горели озорством. – А теперь представь: ты заходишь домой, снимаешь обувь… а оттуда – хлюп. И на носке отпечаток. Такой… полупрозрачный, с пузырями.

Я схватила со стола полотенце и кинула в него. Попала прямо в лицо. Быстро скомкав, Лёха послал полотенце обратно мне. Я увернулась, однако, как только оно оказалось у меня в руках, не раздумывая, ринулась в атаку. Вскочила и размахнулась, пытаясь достать Лёху. Он резко отпрянул, но не рассчитал. Стул покачнулся и, пару секунд пробалансировав на задних ножках, опрокинулся назад вместе с Лёхой.

– Прости! – Давясь от смеха, я бросилась к нему.

– Ничего, всё нормально, – сдавленно отозвался Лёха. – Кажется, я уже начинаю привыкать к такому.

Я присела рядом на корточки. Лёха лежал на спине и щурился от света лампы под куполом шатра.

– Точно ничего не болит?

– Только самолюбие, – он улыбался. – Упал, как мешок картошки.

– Ты драматизируешь. Твой завал выглядел вполне элегантно.

– Конечно. Особенно момент, когда я пытался зацепиться за воздух.

– Очень плохо, что не зацепился. Минус балл за исполнение.

– Может, за технику и минус балл, но плюс два за артистизм.

– Угу. Только у тебя штаны треснули, артист.

Лёха вскочил в мгновение ока и принялся осматривать джинсы со всех сторон, комично выкручивая ноги и сворачивая шею, чтобы взглянуть на свой зад.

– В смысле?! Где? Не вижу. Можешь показать?

– Шутка. – С горделиво поднятой головой победителя я вернулась на своё место. – Продолжим?

Тяжело вздохнув, Лёха сел обратно и, обиженно сложив руки на груди, сделал вид, что надулся.

– Настроение пропало. Ты коварна и лжива. Сначала унизила, потом добила.

– Я творец настроения.

– Ты коварная манипуляторша.

Ответить на этот выпад я не успела, потому что возле входа в шатёр неожиданно нарисовался Антон.

– Ты чё здесь делаешь? – Лёха удивлённо привстал.

– Калитка была открыта.

Лёха метнул в мою сторону осуждающий взгляд.

– Ну конечно. Зачем закрывать калитку? Заходи кто хочешь, бери что хочешь. Может, ещё для цыган и торговцев навозом табличку повесить «Открыто. Входить без стука»?

– Я, вообще-то, не цыган, – Антон быстро окинул взглядом стол, наши тарелки и коробку с бумажками. – Слушайте, мы тут с ребятами подумали, раз вы всё равно тусите, может, мы с вами посидим? Давно же не общались.

Он посмотрел на Лёху.

– А как вы узнали, что мы тусим? – поторопилась выяснить я.

Антон с ухмылкой закатил глаза:

– Твой хохот, Варь, за версту слышно.

– Чё, правда? – Я закусила губу.

– Ну так что? – Он снова посмотрел на Лёху, а тот в свою очередь на меня.

– Нет, прости. У нас свидание.

– Не понял. – Антон завис. – Вы типа больше не в контрах?

Лёха быстро встал, подошел к нему и, обняв за плечи, увёл, а вернулся уже один.

– Прости, пришлось ввести его в заблуждение, иначе бы не отстал. Не мог же я сказать, что ты меня держишь на электроошейнике с кнопкой «Пуск» на мамином номере.

– Об этом и так все знают.

– Опять ты всё путаешь, Варь. Они об этом слышали, но, как на самом деле, не знают. Знать – это видеть своими глазами. Всё остальное – болтовня и слухи.

Следующие два часа мы мирно перебирали бумажки со смешными детскими предсказаниями. И хотя Лёха всё равно комментировал каждую, воевать с ним больше не хотелось.

Некоторые записки мы совсем не помнили, словно писал их кто-то чужой нашими почерками. Некоторые помнили чуть ли не дословно.

«Найдёшь малину без червяка, тебя ждёт удача», «Кто съест последнюю печеньку, к тому придёт Дядька», «Заиграют „В небе тают облака“ – беги без оглядки», «Будь осторожен с немытыми сливами», «Кто найдёт синюю прищепку под вишней, тому ничего не будет», «Если два человека одновременно сказали одно и то же – это знак», «Сегодня кто-то посмотрит на тебя и не сможет отвести взгляд»…

В шатре стало жарче, чем на улице, и из-под полога повеяло приближающейся ночной свежестью. Оставив ностальгическое развлечение, мы выползли в сад. Лилии благоухали, будто кто-то пролил на клумбу пузырёк с ароматизатором «Летний вечер». У соседей напротив хлопнуло окно. Где-то вдалеке играла музыка. С футбольной площадки над всем посёлком разносились девчоночьи весёлые визги. По улице, тихо переговариваясь, прошли люди. Всё будто только оживало. А некоторые, вроде Марка, вероятно, готовились отправиться на ночную пробежку.

– Всё-таки быть маленькими хорошо, – сказала я, сладко потягиваясь. – Жаль, что мы этого не ценили тогда.

– Мы ценили – просто не осознавали. Это не одно и то же, – Лёха тихо взял меня за руку. – Можем просто погулять по улицам.

– Или сходить на люцерновое поле. Хоть там сейчас и не так красиво, но зато слепней нет.

– Поле так поле, – согласился он. – Главное, чтобы нас никто из ребят не спалил. Не то затащат к Антону.

– А мы перебежками, по кустам. Представим, что мы свободные, а они охотники.

– Точно!

Но на самом деле мы просто пошли не спеша по дороге, наслаждаясь вечерней невесомостью.

– Знаешь, Лёш, я когда смотрю на это небо, у меня такое ощущение, будто ещё немного – и обязательно случится что-то волшебное, – сказала я, задрав голову и вглядываясь в голубовато-сиреневую дымку, окутавшую полные округлые облака. – Что-то большое, важное, не совсем реальное, но лишь потому, что оно нам незнакомо. Что-то, что заставляет все чувства во мне сжиматься и тянуться туда, наверх, к этой сиренево-розовой дали.

– Да ты поэт, Варь, – Лёха продел пальцы через мои. – Я бы так не смог. Но могу рассказать анекдот.

– Нет! – остановила я. – Не нужно ничего портить. Лучше просто помолчи тогда.

– Не вопрос.

Так умиротворённо и благостно мы дошли до конца участков. А когда стали переходить через мост над речкой-вонючкой, чтобы попасть к полю, я услышала в траве шорох. Нагнулась и увидела маленького хорошенького ёжика. Аккуратно обхватив его под мохнатое брюшко, я взяла его на руки и повернула мордочкой к Лёхе.

– Привет, – сказала я голосом ёжика. – Ты кто такой и по какому праву идёшь через мой мост?

– Я-то Лёха, – ответил Лёха. – Меня все знают, а тебя, кожаный нос, я впервые вижу.

– Это потому, что я недавно родился и ещё не успел тут освоиться, – продолжила я в том же мультяшном тоне. – Но ты не пройдёшь, пока не скажешь пароль.

– С чего это?

– С того, что я главный хранитель моста. У меня лапки, и я пахну ландышами.

– Ландыши – подозрительно. Лапки не доказаны.

– Как это не доказаны? – Я повернула ёжика к себе и, удерживая в одной руке, попыталась коснуться его маленькой чёрной ножки.

Однако, неожиданно громко зашипев, ёжик вонзил острые, как иглы, зубы мне в палец.

– А-а-а! – завопила я, едва не отшвырнув его, но всё же удержалась и аккуратно бросила в траву.

– Больно? – Лёха уже схватил мою руку и разглядывал её с пристрастностью заправского медика.

Палец был прокушен с двух сторон, но кровь едва проступила.

– Больно. Но зато самооценка не пострадала.

– Тебе нужно к врачу, – объявил Лёха тоном, не терпящим возражений.

– Да зачем? Зелёнка и пластырь – наше всё!

– Нет, Варь, не всё. – Схватив меня за здоровую руку, Лёха потянул назад, к дому. – Про бешенство не слышала? Лисы, ежи, кошки. Во время жары очень опасно.

– Да ну, перестань, – было обидно, что он вот так запросто готов разрушить волшебный момент, каких у нас не было никогда, даже до ссоры. – Нормальный был ёжик. Вполне здоровый.

– И как же ты это определила? По глазам?

– Вроде должна пена изо рта идти. А у него её не было. Может, просто нужно заражённую кровь отсосать? Как змеиный яд?

Лёха вдруг резко остановился и, не мигая, уставился на меня.

– Что?

– Ежа нужно поймать! – объявил он и побежал в сторону моста.

Всё то, что закрутилось с момента укуса, после неспешно тянувшегося ленивого дня и вечернего уютного умиротворения, показалось мне оглушительным переполохом.

Лёха хотел отвезти ежа в ветеринарку, чтобы взять у него анализы, и если бы ёж оказался здоровым, то и мне можно было не волноваться. Но ёжик, хранитель моста, как сквозь землю провалился. Мы облазили берега речки-вонючки вдоль и поперёк, но его так и не нашли. Тогда Лёха объявил, что мы едем в травмпункт. Я ему, конечно, вначале не поверила и полезла гуглить: «Что делать, если тебя укусил ёж?», а погуглив, побежала быстрее него. Потому что рекомендация везде была одна: срочно ехать в больницу и делать прививку.

Через пятнадцать минут мы уже мчались на мотоцикле по свободной двухполосной трассе в ближайший городок.

К счастью, где находится городская больница, Лёха знал не понаслышке (пару лет назад отец возил его туда с пропоротой гвоздём ногой), так что искать не пришлось.

Обшарпанные, зловещие и мрачные коридоры приёмного отделения были пусты, однако женщина-администратор встретила нас недовольно, словно вероломных ночных гостей, и велела ждать в коридоре.

Врач появился спустя двадцать минут. Лет сорока пяти, худощавый, лысый и пьяный в стельку. Я думала, что образ пьяного врача – это такой киношный штамп, а потому растерялась. Повезло, что рядом был Лёха, который тут же принялся рассказывать, как я напала на маленького беззащитного ежа, стала тыкать в него пальцами, и что ежу просто ничего не оставалось, как укусить меня. И что неизвестно, кому больше нужны уколы от бешенства, мне или ежу, но ёж сбежал, и пришлось привезти меня.

Врач похихикал, охотно осмотрел малюсенькую точку на моём пальце и сказал, что нужна вакцинация. Шесть уколов. Один незамедлительно, а остальные потом: на третий день, на седьмой, через две недели, через месяц и спустя три месяца после первого укола.

Я расстроилась. Какой-то маленький ёжик, а столько проблем. Но делать было нечего, и я дала себя уколоть.

Обратно в посёлок мы вернулись в первом часу и почти сразу разошлись по комнатам. Я написала маме, что у меня всё в порядке, и легла в кровать. Однако не успела задремать, как с улицы донёсся звук подъезжающей машины, а следом загрохотала калитка и раздался стук. Кто это в такой час мог приехать к Лёхе? Точно не родители – они бы стучать не стали. Все местные в лице Антона были предупреждены. Если только московские друзья? Я выскочила в холл, намереваясь разбудить Лёху. Но он уже спускался с лестницы. Недовольный, взъерошенный, с Мусей на руках.

– Полиция, – неохотно пояснил он мне. – Сиди и не высовывайся. По легенде, я один и крепко спал.

Сунув ноги в кроссовки, он выпустил кошку на крыльце, ещё сильнее взлохматил волосы и отправился разбираться прямо в трусах.

Из-за разросшихся кустов жасмина разглядеть с первого этажа, что происходит за забором, было невозможно, поэтому я побежала наверх, в спальню Лёхиных родителей и, предусмотрительно не включая свет, прильнула к окну.

Перед калиткой стояла полицейская машина, а возле неё два полицейских и Лёха. Я напрягла слух.

– Нам поступила жалоба, – сказал полицейский. – Хулиганство и управление транспортным средством в нетрезвом виде.

– Так, – Лёха понимающе покачал головой. – А я тут при чём?

– На тебя поступила.

– На меня? – ахнул Лёха. – Хулиганство в нетрезвом виде? А какое?

– Какое? – Полицейский посмотрел на своего напарника.

– У меня зафиксировано – хулиганство.

– Очень жаль, – сказал Лёха. – Но я спал и, увы, ничем не могу вам помочь.

– У тебя есть транспортное средство? – спросил первый полицейский.

– Ну есть, – чуть замешкавшись, отозвался Лёха.

– Покажешь?

– Зачем?

– Проверим, как давно ты на нём ездил.

В этот момент я заметила, как из тени под фонарём неожиданно выплыли два женских силуэта: Оля с Сабиной. По всей вероятности, они какое-то время стояли там, прислушиваясь к разговору.

– Здравствуйте, – Оля бойко подалась к полицейским. – А что случилось?

– Хулиганство и управление транспортным средством в нетрезвом виде, – охотно ответил ей второй полицейский.

– Вы его на дороге задержали и привезли сюда?

– Нет, по посёлку гонял.

– Неправда. Тут никто не гонял, – вступилась за Лёху Оля. – Тишина и покой. С десяти часов вечера. Отбой же. Скажи?

Она посмотрела на подругу.

– Да. Тут никто не ездил, – подтвердила Сабина. – Может, только одна машина проехала или две. Но достаточно тихо.

– Это наверняка Шустрые вас вызвали, – затараторила Оля. – Они у нас ненормальные.

– Параноики, – добавила Сабина. – На всех подряд жалуются. Пенсионеры.

– Развлекаются так.

– Мы им как-то сказали, что не стоит каждый раз попусту вызывать полицию, но они ответили, что полицейским всё равно делать нечего, потому что настоящих преступников они не ловят, а только статистику себе накручивают.

– Это кто так сказал? – оскорбился полицейский.

– Да дед с бабкой сумасшедшие тут есть, – пояснила Оля. – Которые сегодня вас вызвали.

– Это как в том анекдоте, – подключился Лёха. – Запись в полицейском протоколе: «Выезжали на вызов по заявлению гражданки Волковой. Вызов ложный – муж трезвый, жена пьяная».

Полицейские усмехнулись.

– Так это не анекдот, а очень похоже на правду, – сказал второй полицейский. – Ладно. Бог с вами, молодёжь, но вы всё же не нервируйте местную пенсию.

Они сели в машину и уехали.

Оля, Сабина и Лёха молча проводили их взглядами.

– Спасибо, – сказал Лёха, намереваясь войти в калитку. – Буду должен.

– А что должен? – игриво поинтересовалась Оля.

– Потом решим.

– А можно сейчас? – Оля поспешила задержать закрывающуюся калитку.

– Что сейчас? – не понял Лёха.

Оля ответила тихо, чуть понизив голос, и слов её я не разобрала.

– А, ну это всегда пожалуйста, – с лёгким смешком отозвался Лёха и скрылся за углом дома.

Оля кинулась за ним, а Сабина, переминаясь с ноги на ногу, осталась на дороге.

Я побежала к Лёхе в комнату, на другую сторону дома, смотреть, куда они пошли.

В шатре вспыхнул жёлтый свет. И я смогла различить только тёмные пятна их силуэтов.

Пришлось спуститься на первый этаж. Из окна кухни открывалась более ясная картина. Целиком того, что происходит внутри, я видеть не могла, но зато тени фигур угадывались вполне отчётливо. Сначала они стояли друг напротив друга и как будто разговаривали, потом Оля подалась вперёд и потянулась к Лёхе губами. Он чуть отстранился, но не отступил, а взял Олю за плечи и развернул спиной к себе. Оля наклонилась вперёд, и через секунду я увидела, как она стягивает через голову сарафан, под которым – даже по тени было ясно – ничего не было. Лёха сделал шаг назад, а Оля повернулась и, игриво покачивая бёдрами, двинулась на него. Лёха остановился, позволив ей приблизиться. Затем обнял её, и Оля принялась извиваться в его руках, снова потянувшись за поцелуем.

Я похолодела. Как же так? Он ведь уверял меня, что Оля ему неприятна и он не хочет иметь с ней ничего общего, и вот теперь это. Неужели так выражается его благодарность за спасение от полицейских? Негодование захлестнуло меня целиком. Хотелось крепко зажмуриться, чтобы потом, раскрыв глаза, выяснить, что мне это привиделось. Так я и сделала, но, как и следовало ожидать, ничего не изменилось и тёмные обнажённые фигуры из шатра никуда не исчезли. Только за эти несколько секунд, пока я не смотрела, Лёха успел переместиться на качалку, а Оля пританцовывала перед ним. Его силуэт я теперь видела не полностью, лишь догадываясь, что он там, по тёмному пятну.

Неожиданно Оля резко шарахнулась в сторону и, наткнувшись на стол, замешкалась. Лёха налетел на неё со спины, и то, что происходило между ними дальше, очень напоминало сцену бурной страсти.

Не помня себя от возмущения, я кинулась на улицу. Такого глубочайшего разочарования и отчаяния я, наверное, не испытывала никогда. Злость, обида, бессилие и праведный гнев вспыхнули во мне одновременно с силой всепоглощающего пожара.

Конечно, я не имела права вмешиваться в Лёхину жизнь и указывать, с кем и как встречаться, однако тот факт, что он прекрасно знал о моём присутствии здесь и это его не остановило от подобной аморальщины, возмущало, пожалуй, сильнее всего.

На пути к шатру я взяла себя в руки и решила появиться перед ними в образе не разгневанной тигрицы, а холодной, рассудительной стервы, которая без зазрения совести сдаст Лёху его маме. Записать происходящее на видео и отправить ей. Потому что это будет справедливо, и он заслужил. Что посеешь, то и пожнёшь!

Я включила камеру на телефоне и медленно приблизилась ко входу в шатёр. Картина, представшая моим глазам, заставила раскрыть рот от удивления.

Оля в трусах и лифчике стояла спиной ко входу и раздирала руками свой сарафан. Лёха с красным мокрым лицом находился по другую сторону стола. Его глаза сверкали гневом. В воздухе невыносимо воняло аэрозолем от комаров.

– Всё равно тебе никто не поверит! – прохрипел Лёха с ненавистью.

– Поверят ещё как, – спокойно отозвалась Оля. – С твоим-то прошлым поверили бы и без доказательств. А с этими фотками даже вопросов не возникнет.

Лёха шумно шмыгнул носом и вытер покрасневшие глаза локтем.

– А если я тебе сейчас твой телефон о голову разобью?

– Это будет отягчающее. Фотки по-любому уже никуда не денутся. Я их Сабине отправила. А за мою пробитую голову в совокупности с остальным сядешь лет на сто.

Лёха издал долгий и протяжный стон:

– Ладно. Что ты хочешь?

– Тебя.

– В каком смысле?

– В прямом. Хочу, чтобы мы с тобой встречались как пара. Или, может, даже женишься на мне. Я потом подумаю, как лучше.

– Этого не будет.

– Ну, смотри сам. Даю время подумать до завтра. Или я, или тюрьма, – Оля натянула на себя остатки сарафана. – Жалко, зеркала нет. Пойду попрошу Сабину, пусть сфоткает меня. Типа жертву насилия, вырвавшуюся из лап коварного гада.

– Гадина – это ты, – Лёха снова шмыгнул носом. – Ничего у тебя из этого не выйдет.

– Посмотрим, – фыркнула Оля, повернулась, чтобы выйти из шатра, и тут увидела меня.

В первую секунду мне показалось, что она меня ударит.

– Варь, не связывайся с ней, – Лёха обеспокоенно бросился мне на помощь. – Пусть уходит. Иначе я за себя не ручаюсь.

– С дороги! – потребовала Оля.

Но я не сдвинулась с места.

– Зря только сарафан испортила, – сказала я. – Не знаю всех подробностей, но думаю, что у меня теперь есть видео, способное опровергнуть твою гнусную ложь.

– Ты записывала наш разговор? – ахнула Оля.

– Серьёзно?! – Лёха подпрыгнул от радости и кинулся ко мне. – Варенька, дай я тебя расцелую, умница ты моя.

Он весело подскочил, обхватил моё лицо ладонями, но, вместо того чтобы чмокнуть хотя бы по-дружески, просто крепко обнял.

– Катись отсюда, – бросил он Оле, не спускавшей глаз с моего телефона, который я продолжала держать в руке. – Давай-давай, шагай по-хорошему, не то мне придётся возвращать полицейских. Они наверняка далеко не успели уехать.

– Я никому не покажу эту запись, – пообещала я. – Если ты больше ни к Лёхе, ни к нам цепляться не будешь. Считай, что её не было. А начнёшь опять, я найду способ наказать тебя.

Оля ушла с подавленным видом, мне даже жалко стало её немного, но, после того что рассказал Лёха, жалость мгновенно улетучилась.

Оказывается, она попросила у него попить, а когда вошла в шатёр, сразу начала приставать. Лёха развернул её на выход, и вот тогда Оля не нашла ничего лучше, чем раздеться. А когда он сказал, что, если она немедленно не уйдёт, то он выставит её на улицу прямо в таком виде, схватила аэрозоль от комаров и брызнула ему в лицо. Лёха свалился на качалку и почти ничего не видел. За это время Оля успела приготовить телефон и, сделав вид, что собирается снова пустить в него струю, вынудила накинуться на неё, чтобы сделать компрометирующие фотографии, как он якобы применяет к ней силу.

На этот план её вдохновила история с Лёхиными школьными подругами, кинувшая тень на его репутацию перед законом.

– Ну ты просто звезда! Королева! Как ты её обломала, Варя! – Лёха не переставал осыпать меня восторженными комплиментами, пока мы, выпив по чашке холодного чая с лаймом, не успокоились и не пожелали друг другу доброй ночи возле лестницы в холле.

– А вообще, знаешь, – он задержался, поднявшись на пару ступенек. – Я теперь как будто и сам себя жертвой насилия чувствую.

– Так тебе и надо, – усмехнулась я. – Может, теперь перестанешь вести себя как «мужчина, которого вы заслужили».

– Да уж, есть над чем задуматься, – он рассеянно почесал в затылке, и мы разошлись по кроватям.

Утром я встала раньше Лёхи. События вчерашнего дня отступили, и при воспоминании об Олином выступлении стало весело. До чего всё-таки некоторые люди не уважают себя!

Мама сказала бы, что во всём виновата низкая самооценка. Но Оля, похоже, руководствовалась принципом: «Вижу цель – не вижу препятствий». От неё, конечно, ещё можно ожидать каких-нибудь гадостей, но теперь не скоро.

День обещал быть пасмурным, сильно парило. Воздух, казалось, целиком состоит из душной, тяжёлой влаги.

Я отправилась к себе в дом проверить, закрыты ли окна, на случай если пойдёт дождь.

Прошлась по комнатам, посидела в маминой студии. Подумала, что хотела бы поскорее узнать, что она придумала со своими друзьями. Но в Интернет залезать не стала. Ни к ней на страницу, ни к Лёхе. Но не из-за Гены, а оттого, что не хотелось нарушать тихий душевный покой, который постепенно проникал в меня и обволакивал подобно предрассветному туману на реке под узкоколейным мостом. Твёрдая защитная скорлупа была пробита, и сквозь многочисленные трещины в ней из меня выходили старые обиды, тяжёлые мысли и сгустки недопонимания, накопившиеся за три года нашего с Лёхой конфликта.

Теперь при мысли о нём меня охватывали не злость и желание сделать себе харакири, а удивительная нежность, как от вида люцернового поля или сиреневого неба с пухлыми облаками. Просто удивительно, что эти перемены произошли во мне буквально за одну ночь, и теперь я уже точно знала: всё окончательно вышло из-под контроля, и обратно ничего не вернуть. Кипящая буря страстей сменилась возвышенным, уносящим в дальние дали чувством с привкусом того самого счастья, о котором говорят, что оно любит тишину.

Пребывая под впечатлением от своего нового состояния, я решила приготовить завтрак и старалась так, словно от того, понравится он Лёхе или нет, зависит моя жизнь.

Тонюсенькие, почти прозрачные блины с холодной сметаной, малиной и цветочным мёдом.

– Мама готовит такие завтраки, когда собирается у папы что-то попросить, – оценил мои порывы Лёха, когда увидел накрытый в шатре стол. – А у тебя что это значит?

– У меня то, что я на тебя больше не обижаюсь. Вообще. Никак. И готова дружить как раньше.

– Мы же договорились об этом несколько дней назад.

– Договориться – это одно. А почувствовать – совсем другое.

– Ты, кстати, Мусю не видела?

– Нет. Не приходила.

– Странно. Утром она всегда тут, – Лёха выглядел озадаченным. – Давай сначала её поищем, а потом уже продегустируем, что ты там почувствовала.

И мы стали искать Мусю. Обыскали все укромные места на его двух участках и на моём. Но нашли под их баней только того самого чёрного кота, который повадился ходить к нам. Лёха не без гордости сообщил, что это Мусин жених, и ещё больше расстроился, потому что «они всегда тусовались вместе».

А потом вдруг позвонила Анна Андреевна и каким-то загадочным тоном попросила срочно зайти. Я сказала Лёхе, чтобы начинал завтракать без меня, и отправилась к ней.

Анна Андреевна встретила меня с очень серьёзным видом, даже когда я извинялась за корзину, так строго не смотрела. Она сидела, горделиво выпрямив спину и вздёрнув подбородок, будто королевская особа, к которой я явилась на аудиенцию. Но чай с курабье всё же предложила, и я не отказалась.

– Не буду ходить вокруг да около, – холодный тон Анны Андреевны говорил о том, что разговор обещает быть неприятным. – Ты же знаешь Катю? Мы с ней дружим много лет.

Кате, Олиной тёте, было около шестидесяти, и она считалась чуть ли не главной сплетницей в СНТ. Открытая, простодушная и разговорчивая, Катя болтала со всеми подряд: с соседями, случайными прохожими, ребятнёй, – а потом спешила поделиться полученной информацией с кем-то ещё. Иногда чуть приукрашивая и добавляя подробностей от себя. Делала она это не со зла, однако в конечном счёте порождала максимально далёкие от реальности слухи.

– Так вот, – продолжила Анна Андреевна, – Катя говорит, что сегодня ночью им пришлось вызывать неотложку для Оли. Что у девочки сильнейший нервный срыв с попыткой самоповреждения. Как тебе такое? А?

– Ммм, – неопределённо промычала я, не зная, что ответить. – С чего это вдруг?

– Как так с чего? – Анна Андреевна нахмурилась. – Неужто не знаешь?

– Понятия не имею. Мы с Олей не дружим.

– Ладно. Тогда скажу так: я очень уважаю твою маму. Она прекрасная, интеллигентная и образованная женщина. Умница и красавица. И тебя я знаю вот с такого возраста. – Она поводила ладонью на уровне стола. – И ты мне тоже очень нравишься. Прошу, отнесись к моим словам с пониманием. Я ни в коем случае не собираюсь тебя обидеть, но хочу предостеречь.

– Не знаю, что Оля вам наплела, но имейте в виду, что я считаю её социально опасной и психически неуравновешенной. Взять хотя бы то, что она напала на мою маму. Возле «Нашей лавки», при людях! У меня и свидетели есть, если что.

– Подожди, подожди, – Анна Андреевна немного смягчилась. – Я и не думаю тебя ни в чём обвинять. Хочу лишь объяснить, что такие мальчики, как Лёша, – это большая проблема. Сам по себе он, конечно, парень неплохой, добряк и балагур, как его отец, но природа наградила его смазливой внешностью и слишком хорошо подвешенным языком, а это для мужчины подобно заводскому браку. Он может ещё ничего не сделать, но уже будет виноват. Понимаешь, что я хочу сказать?

– Оля всё врёт, – упрямо сказала я.

– Просто поверь старому мудрому человеку. Не надо быть святой, чтобы не вляпаться. Надо быть трезвой. Я никого не осуждаю, боже упаси. И не утверждаю, что Лёша плохой. Я его помню совсем мальчишкой, он всегда был светлый. И помню, как вы с ним дружили и вечно бегали по улицам друг за дружкой. Но вы уже не маленькие, Варь. Ты должна понять одну простую вещь. Лёша больше не просто твой весёлый сосед, а вечный источник неприятностей, за которым всегда тянется дым. Вроде ничего не горит, но где-то точно остался пепел. У таких, как он, проблемы заводятся, даже когда они мирно спят в своих постелях… Конечно, будут придумывать: с кем он, где он, кто ему что показал или, извините, разрешил потрогать.

– Зачем вы мне всё это говорите? – не выдержала я.

– Затем, что я слишком стара, чтобы наблюдать одну и ту же пьесу, только в новом составе. Ты заслуживаешь роли главной героини, а не статистки в дешёвом реалити-шоу, где каждая с силиконом и айфоном считает своим долгом побороться за «того самого красавчика». Ты же понимаешь, какие сейчас разговоры ходят? После истории с твоей мамой весь СНТ шепчется. Да. Я тоже в курсе. Девочки, Катя и Гавриленко, на неё подписаны. Я очень уважаю Елену Аркадьевну и категорически не допускаю подобной глупости с её стороны, однако, если даже такой умный, тонкий человек, психолог, попадает в такую щекотливую ситуацию, то что уж говорить о тебе. Мама, ты и все его другие девчонки… в том числе и Оля, и разведёнка эта с участка Семёнова, с которой, если ты не в курсе, он шашни крутит, да мало ли ещё кто – вы все лишь жертвы обстоятельств. Однако люди смотрят. Люди обсуждают. И очень быстро делают выводы. Репутацию потерять – раз плюнуть.

– Анна Андреевна, вы меня простите, но мама мне дала другой совет, – внутри меня всё клокотало, но внешне я продолжала оставаться совершенно спокойной.

Так иногда бывало: чем сильнее полыхало внутри, тем равнодушнее я казалась. Защитная особенность психики, а не усилие воли.

– И какой же?

– Она сказала: «Семнадцать лет бывает раз в жизни».

Рот Анны Андреевны потрясённо приоткрылся.

– И что это значит?

– Это значит, что, при всём уважении к вам и вашему мнению, а также к маминым многочисленным советам, я считаю, что вы обе заблуждаетесь.

– Вот как? – Лицо Анны Андреевны выражало возмущение и любопытство одновременно. – И как же, по-твоему, правильно?

– По-моему, правильно не давать советы человеку, о котором вы ничего не знаете. Спасибо за чай, я пойду.

Анна Андреевна разочарованно вздохнула, но ей хватило ума не продолжать эту тему дальше.

– Вообще-то, я позвала тебя не только для этого разговора. Загляни, пожалуйста, в мастерскую к Павлу, он тебе кое-что передаст. И да, насчёт Оли не волнуйся, сегодня за ней приедет отец и увезёт в Москву.

Мастерская Павла находилась в подвале. Узкая деревянная дверь скрипнула, впуская меня в прохладу, пропитанную запахом краски, старого дерева и застоявшегося табака. Сквозь окна под потолком сюда пробивался рассеянный свет пасмурного дня. Возле бетонной неотделанной внешней стены высилась куча мольбертов. На полу стояли банки с растворителями, тряпками и кистями.

Сам Павел сидел на низком табурете, окружённый кипой картонных папок, и разглядывал альбомный лист с акварелью. На полу вокруг него были раскиданы наброски незаконченных рисунков.

– Здравствуйте, – сказала я. – Ваша мама сказала, что вы мне что-то должны передать.

– А, привет! – рассеянно вскинулся Павел. – Да. Сейчас.

Он был невысокий, пухленький и темноволосый. Совсем не похожий на типичного художника.

Встав с табурета, Павел прошёл в самый тёмный угол подвала, наклонился и что-то поднял, а когда приблизился, я ахнула. На руках у него сидела Муся.

– Муся! – обрадованно воскликнула я. – Откуда она у вас?

– Катя принесла. Говорит, Оля её у Криворотовых стащила, просила тебе передать, если зайдёшь.

– Вот ведь… Оля! – У меня не нашлось подходящих слов для неё, и я снова разозлилась. – Спасибо большое!

Чмокнув Мусю в лоб, я прижала её к себе и направилась к выходу. Однако неожиданно взгляд упал на один из скособоченных мольбертов. На нём был закреплён рисунок, выполненный углём: два парящих среди облаков лебедя. Обе птицы выглядели такими живыми, что казалось: стоит моргнуть – и они вспорхнут.

– Это те самые Лунные лебеди? – Я остановилась перед рисунком.

– Где? А, да. Они.

Когда Павел подошёл посмотреть, что я разглядываю, моё внимание тут же привлек небольшой карандашный рисунок, который он держал в руках. То был портрет маленькой девочки, до боли напоминавшей ту самую неуловимую Маугли.

– А это что? – Я кивнула на портрет.

– Просто рисунок. Ничего особенного, – Павел убрал листок за спину. – Это неудачная работа.

– А можно посмотреть?

– Нет, – его маленькие тёмные глаза уставились на меня с недовольством. – Это не для публики.

– Ладно. Ещё раз спасибо за Мусю. – Я ещё не совсем понимала, что собираюсь предпринять, но вид у Павла явно был подозрительный, а от его бетонного подвала вновь повеяло тревогой, с которой всё началось.

По дороге назад я корила себя за то, что совсем позабыла о девочке в розовом, как если бы выяснила, что с ней всё хорошо, и успокоилась. Но я повела себя как равнодушный человек и эгоистка. Я будто бросила её на произвол судьбы, погрузившись в собственные проблемы: мама, Гена, Лёха… Очень характерное поведение для мелкого равнодушного человека. Того, кто не участвует в наполнении источника счастья Вселенной.

Я решила, что не буду рассказывать Лёхе, что Оля украла Мусю. Пройду через свой участок и скажу, что нашла её в малине. Раз уж Оля уезжает, незачем множить негатив, хотя она его и заслужила. Трудно было представить, что сделает Лёха, узнав, что она покушалась на его драгоценную Мусю.

Но стоило мне войти к себе во двор, как со стороны участка Криворотовых до меня донёсся громкий женский смех. И смеялась, очевидно, не одна девушка. Хохот напоминал закадровый заливистый смех в ситкомах, словно кто-то внезапно переключил канал и, вместо моего тихого утреннего артхаусного фильма, началась пошлая комедия с глупыми шутками.

Завидев знакомые места, Муся принялась выкручиваться. Я спустила её на траву и отправилась в малинник, взглянуть на источник сего дивного звука. И то, что я оттуда увидела, привело меня в такое замешательство, что впору было хвататься за телефон и звонить тёте Любе.

Лёха в своём традиционном дачном образе «мужчины, которого вы заслужили» выделывал всякие трюки на турнике, а внизу вокруг турника стояли три писаные красотки и, восхищённо глядя на него, веселились.

Чёрненькая, рыжая и блондинка – полный набор по классике. Иствикские ведьмы, не иначе. Они явно были московские. Расфуфыренные, накрашенные, с блестящими уложенными волосами и голыми ногами, а шлейф от их парфюмов забивал даже запах малины у меня под носом. Дыхание перехватило, словно ударили под дых. Было бы смешно, если бы не было так больно.

Все мысли, все планы этого дня посыпались, будто карточный домик. Меня даже слова Анны Андреевны так не оскорбили, как то, что я увидела.

Паника и стыд. Именно то, чего я и боялась. Я ещё лиц этих девчонок толком не разглядела, а уже ненавидела их всеми фибрами души. Унизительное, мерзкое состояние, которое ты не в силах ни подавить, ни контролировать.

Утренние блинчики выглядели теперь издёвкой: прости, Варя, источник счастья Вселенной исчерпан. Ты же забыла про девочку, а значит, и всё хорошее, что у тебя было, закончилось.

Вчерашний инцидент с Олей теперь казался просто дурным сном, сменившимся настоящим кошмаром. Потому что, несмотря на то что я видела в шатре, в глубине души я прекрасно понимала, что Оле рассчитывать не на что, но у каждой из этих красоток есть шанс, а то и у всех троих.

Я ненавидела себя за все эти мысли. Они унижали и превращали меня в ту, кем я так боялась стать. В некое подобие Оли: неоправданные надежды, ревность, бессилие и рухнувшая в одночасье самооценка.

Как там сказала Анна Андреевна? Статистка в реалити-шоу? Вот именно так я себя и чувствовала.

Потом Лёха спрыгнул с турника, девчонки обступили его, и они какое-то время о чём-то тихо разговаривали, потом рыжая передала ему телефон, который держала, пока он кувыркался, и в ту же минуту над малинником весело заиграла мелодия моего звонка.

Это же надо было так попасть! Второй раз на те же самые грабли.

Лёха сразу повернулся на звук и терпеливо ждал, пока идут гудки. Делать было нечего, пришлось ответить. Он всё равно уже знал, что я позорно сижу в малине.

– Варя, ты где? – поинтересовался он отвратительно жизнерадостным голосом.

– В малине, – пошла я ва-банк. – Муся тут, если она тебе, конечно, ещё нужна.

– О! Ты её нашла! Круто! Слушай, можно мы к тебе зайдём?

– Кто это – мы?

– Ну ко мне подружки из Москвы приехали. Хочу тебя познакомить.

– А… э… Зачем? То есть почему ко мне?

– Сейчас придем – объясню. Так можно или как?

– Ну, заходите.

Через пять минут они все вчетвером стояли на нашей лужайке. Девчонки озирались, оглядывая участок, Лёха подался ко мне:

– Варя, знакомься. Это Зоя и Микки, – он показал на рыжую и блондинку, затем повернулся к чёрненькой: – А это Алиса.

– Очень приятно, – выдавила из себя я. – Можем сесть на веранде.

По правде говоря, это были просто слова вежливости, не более, однако Лёха немедленно оживился:

– Да, отлично, давай на веранде. А у тебя больше не осталось блинчиков? Потому что те мы уже съели.

Класс! Я готовила самые тонкие в мире блинчики и собирала малину ради вот этих непонятных девчонок! Но вслух я сказала:

– Осталось немного.

– Ну шикарно, – Лёха подтолкнул Алису: – Кончай стесняться. Проходи. Вон туда. Давайте все идём на кухню. Это вон тот домик.

Тут же взяв инициативу на себя, Лёха превратился в хозяина моего участка и принялся пояснять:

– Да, тут потеснее, конечно, но всё равно довольно уютно. Лилейники вон цветут. И бабочки. Алис, смотри: бабочки, – он подмигнул ей и толкнул Зою в бок. – Смотри: лежаки, хочешь позагорать? Могу намазать тебя кремом. Обувным.

– Я тебя сама намажу, Криворотов. Скипидаром.

– Только не скипидаром, – с усмешкой заметила Микки. – У него, похоже, от долгого сидения взаперти и так уже в одном месте свербит.

– У него свербит по жизни, – откликнулась Зоя.

Они поднялись на веранду, а я в растерянности так и осталась стоять на лужайке.

Лёха усадил девушек за столик и, крикнув: «Ща притащу» – подскочил ко мне:

– Ты чего, Варь? Напрягаешься? Да ладно. Они нормальные. Отвечаю. Приехали меня проведать. Забеспокоились из-за истории с твоей мамой. Решили, что я тут убиваюсь и страдаю, раз не выкладываю посты и не отвечаю на комментарии.

– Понятно. А зачем ты их позвал сюда?

– Так это же ради тебя!

– В смысле?

– Ты же видела, они шумные. И обязательно кто-нибудь спалит и доложит маме. И тебе придётся оправдываться и объяснять, почему ты закрыла на это глаза. А так никто ничего не заподозрит. Типа это твои подружки, и приехали они к тебе.

– Серьёзно? – Я ахнула. – А почему ты вообще решил, что я закрою на это глаза?

– Ну, Варь. – Он приблизился, наклонившись ко мне: – Мы же друзья. А друзья друг друга не сдают. Всё, давай, я за арбузом.

Лёха принёс и порезал арбуз, который привезли девушки. Я достала оставшиеся блины, нарезала сыр и помыла виноград. Потом влезла в мамины запасы с соками, занимавшими всю нижнюю полку в холодильнике, и взяла гранатовый в стеклянной бутылке.

Рыжая Зоя была самая бойкая, шумная и приветливая. Она то и дело перекидывалась с Лёхой шуточками, называла его по фамилии и пыталась разговорить меня. От неё исходило искреннее обаяние теплоты и заботы. От чего складывалось ощущение, будто мы давно знаем друг друга. Спустя некоторое время я действительно вспомнила, что Лёха не раз рассказывал о ней как о своей школьной боевой подруге, которая, наряду с Тифоном, участвовала во всех их весёлых и не очень похождениях.

На ней был короткий топ с этническим орнаментом и открытыми плечами, узкие джинсовые шорты и тряпичные полукеды. А фигура вполне могла принадлежать какой-нибудь прекрасной богине: полная грудь, тонкая талия, идеально округлые бёдра.

Я смотрела на неё и, хотя никогда не имела претензий к своей внешности, понимала, что рядом с такой девушкой шансов у меня никаких.

Впрочем, Алиса также могла похвастаться прекрасными формами и была по-своему хороша.

Её я уже видела на фотографиях в Лёхином блоге. Совсем недавно. Селфи из летнего кафе на крыше. Лёха, Алиса, его приятель Макс и ещё какая-то девушка, которую Макс обнимал за плечи. Из чего я сделала вывод, что Лёха встречается с Алисой, потому что обстановка и атмосфера определённо наталкивали на мысли о романтике.

У неё были огромные карие глаза, в которых, казалось, всё время стоят слёзы, пухлые, чувственные губы и длинные, до самой попы, тёмно-каштановые волосы. Густые, блестящие и пахнущие пачулями. Платье-комбинация цвета клубничного мороженого, повторяющее каждый изгиб тела, изящные руки, округлые колени, движения чуть замедленные, но не томные и нарочитые, а естественно плавные, как у кошки.

Алиса держалась мягко, улыбалась многозначительной загадочной улыбкой, и от её глубокого, наполненного недосказанностью взгляда становилось волнительно и немного неловко, как будто она знала обо мне нечто, о чём я сама не догадывалась.

Микки, возможно, я тоже уже встречала среди Лёхиных многочисленных друзей в блоге. А может и нет. Но что-то в её внешности долго не давало мне покоя, пока я вдруг не сообразила, что она чем-то напоминает меня саму. Такого же цвета волосы, только крашеные и спадающие небрежными волнами на плечи, голубые глаза, схожее телосложение, скорее спортивное, чем сексапильное. Даже белый топ на тонких бретельках напоминал мою майку. Однако на бёдрах у неё красовалась эффектная, необычного кроя юбка цвета выгоревшего графита. Лёгкая, с высоким разрезом, которая при каждом движении высоко оголяла ногу.

Микки производила впечатление свойской, компанейской девушки, но не такой, как Зоя, – не открытой и эмоциональной, а рационально-деловой. Ироничной, разумной и немного холодной. Не отстранённой, не надменной, но прочно удерживающей свои личные границы и не нарушающей чужие.

Все вместе они представляли собой сгусток прекрасной, искрящейся энергии – весёлой, живой, сексуально заряженной и взрывной, как гремучий коктейль из шампанского, адреналина и феромонов.

– Скинь мне адреса этих нахалок, – сказала Зоя, как только Лёха закончил рассказывать историю происхождения фотографии под зонтом, и они все отсмеялись, прикалываясь над сэндвичем-фрисби. – Я попрошу Макса их взломать и вытащить переписку, где они обсуждают, как собираются тебя подставлять.

– Они не меня подставили, – отозвался Лёха. – Это у Елены Аркадьевны проблемы, а мне вообще фиолетово.

– Не сомневаюсь, – фыркнула Зоя. – Но я считаю, что они должны ответить за то, что сделали, чтобы другим неповадно было.

– Логично, – согласилась Микки. – А заодно и публично принести извинения. Если давать таким спуск, они обязательно сделают это снова. Терпеть не могу устроителей и участников любой сетевой травли. А самый прикол, когда затевают травлю с лозунгом: «Нет травле!» Вот таких ждёт отдельный круг ада.

– Очень сочувствую твоей маме, – Алиса с пониманием посмотрела на меня глубоким взглядом. – Люди бывают очень злыми, если вдруг кто-то не соответствует их ожиданиям.

– Правильно, – подхватил Лёха. – Я, например, соответствую, поэтому…

– Так, Криворотов, соберись, – перебила его Зоя. – И послушай меня внимательно. Мы что-нибудь обязательно придумаем.

Она повернулась к Микки.

– Придумаем, – подтвердила та.

– Елена Аркадьевна велела не рыпаться. Вот я и не рыпаюсь.

Обливаясь липким соком арбуза, Лёха догрыз корку и бросил её в тазик для мусора.

– И ты хочешь всю ответственность переложить на женщину? – с осуждением спросила Алиса.

– Ответственность за что? – Лёха округлил глаза.

– За фрисби-сэндвич, – расхохоталась Зоя.

– И горчичный соус, – добавила Микки.

– Нет, ну вы же вместе попали в эту историю, и будет некрасиво, если ты спрячешься за её спину, – пояснила Алиса. – К тому же ты парень и должен защитить Елену Аркадьевну даже ценой своей репутации.

Лёха бросил на меня тоскливый взгляд:

– Варь, скажи им, что я не прячусь.

– Да. Мама очень просила ничего не делать до её возвращения, – проговорила я тихо, не узнавая свой голос, который даже на экзамене звучал бодрее.

– Ну хорошо, – согласилась Зоя. – Но Макса я всё равно привлеку.

– Как у него дела? – поинтересовался Лёха, и они с Зоей принялись обсуждать своих общих знакомых так, словно нас рядом не было.

Наконец Микки не выдержала:

– А где у вас тут туалет? Можешь меня проводить?

– Я с вами, – подхватилась Алиса.

Я показала им ванную комнату в доме и попросила проверять, не застревает ли кнопка на сливном бачке.

Микки щёлкнула замком изнутри, и я уже собралась выйти на улицу, как Алиса окликнула меня:

– Варя, подожди.

Я остановилась.

– Прости, что так нагрянули. Лёха сказал, что если мы останемся у тебя, то так всем будет лучше. А сейчас я вижу, что он даже с тобой это не обсудил. Зоя узнала, что его родители уехали, и решила устроить сюрприз. Но она никак не могла предположить, что всё так обернётся. Ты, наверное, расстроена из-за мамы, а мы тут со своими шутками…

– Из-за мамы расстроена, но не настолько сильно. Гораздо больше меня сейчас взволновала фраза «останемся у тебя». Это в смысле до завтра?

Алиса смутилась:

– Я думала, Лёша уже с тобой поговорил. Мы планировали потусить у него пару дней.

– О-фи-геть!

На секунду я забыла, что должна быть вежливой и гостеприимной.

– Просто, понимаешь, – поторопилась объяснить Алиса, доверительно коснувшись моей руки. – Я сбежала от своего парня. И мне нужно где-то пересидеть пару дней. В месте, о котором он не знает и где не сможет найти меня. А через два дня у него самолёт, и он свалит из Москвы до сентября. Просто… В общем, иногда бывает всё очень сложно.

– Угу. – Мне мигом вспомнились Гена и Дима одновременно.

Действительно, в жизни бывает всё сложно. Но почему она решила прятаться от него именно у Лёхи?

– Я-то не против, – сказала я. – Но моя мама может вернуться со дня на день.

– Да, я понимаю, – Алиса потупилась.

Щёлкнул замок двери. Микки вышла, вытирая мокрые руки о юбку, и Алиса скрылась в туалете не договорив.

– Классные косички, – Микки по-доброму улыбнулась. – Вот думаю, мне пойдут такие? Долго ты с ними возишься по утрам?

– Иногда вообще не расплетаю.

– О. Вот это мне подходит. И голову можно реже мыть?

– Нет, мыть как обычно, – я поняла, что она шутит, и улыбнулась. – А у тебя юбка шикарная.

– Правда? Спасибо. Лёха сказал, что похожа на занавеску в бабушкиной кухне.

– Нет, честно, клёвая.

– Секонд-хенд. Пятьсот рэ. Но зато очень удобная. В ней можно подраться за последнюю булочку и при этом выглядеть как ведущая со шведского канала мод.

– Алиса сказала, что вы хотите остаться на несколько дней?

Микки пожала плечами:

– Это всё Зоя. Ей скучно, вот и придумывает себе всякие «спасительные миссии». Спасти Лёху, Алису, меня…

– А тебя от чего?

– От себя самой, – Микки натянуто улыбнулась, давая понять, что большего не скажет, и тут же переключилась на другую тему: – Знаешь, в случае чего я и на улице могу заночевать. На шезлонге. Я неприхотливая. Попрошу только брызгалку от комаров.

При упоминании о брызгалке я снова явственно ощутила запах вчерашней ночи.

– Извини. Я сейчас. Нужно поговорить с Лёшей.

Я побежала на кухню, влетела по ступенькам веранды, и моим глазам предстала очаровательная картина: Зоя, сидящая на коленях у Лёхи, с глубочайшим интересом изучавшим содержимое её декольте.

При виде меня они вздрогнули, и Зоя вскочила.

– Ой, Варь, я тут Криворотову свою татуировку показываю, а то он не поверил, что я набила. Хочешь посмотреть?

– Не хочу! – Лицо, может, у меня и оставалось спокойным, но голос не слушался и сорвался на странное подобие крика. – Лёш, подойди сюда!

– Варь, поверь, поводов для ревности нет! – В его едкой ухмылке явно сквозила издёвка.

– И-ди. Сю-да, – прошипела я, опасаясь опять закричать.

Они с Зоей переглянулись так, словно сидели, мирно пили чай и тут к ним нагрянула полоумная соседка с требованием прекратить стучать ложечками по краю чашки.

Едва он спустился, я подтолкнула его в сторону малинника и толкала со злостью до тех пор, пока мы не отошли достаточно далеко, чтобы нас не было слышно.

– Ты офигел?! С какой стати ты предложил им пожить у меня несколько дней, не спрашивая моего разрешения? Я сама у тебя ночую. Или ты резко потерял память, как только их увидел?

Его брови взметнулись вверх, а на лице мелькнуло нечто вроде вины, тут же сменившейся кривой ухмылкой на сторону шрама.

– Как раз нет. Я прекрасно помню про твоего Гену. Но, если в доме будет полно народу, он к тебе точно не сунется. Тем более они знаешь какие боевые девчонки. Одна круче другой. Ух! – Лёха поёжился. – Не повезёт Гене, попадись он им на пути.

– Знаешь, что обиднее всего? Что ты нарочно втёрся ко мне в доверие, чтобы провернуть этот свой план. Использовал. А я, хоть и понимала, что какая-то подстава будет, всё равно повелась.

– Я понятия не имел, что они приедут. Тебе же сказали, что это сюрприз! Не было никакого плана.

– Моя мама может вернуться в любой момент.

– Уверен, Елена Аркадьевна обрадуется твоим подружкам.

– Они не мои подружки!

– Признайся честно, Варь, ты просто ревнуешь, но я правда смотрел только на татуировку. Потому что Зоя мне даже не как сестра, а как брат. Закадычный кореш, понимаешь? К тому же она встречается с Тифоном, а это тройное комбо. Потому что он в состоянии аффекта способен на убийство.

– Перестань, пожалуйста. Мне совершенно всё равно, с кем из них ты мутишь, а у кого татуировки по дружбе рассматриваешь.

– Точно ревнуешь, – довольно фыркнул Лёха.

– Это, Лёша, называется газлайтинг. Ты пытаешься заставить меня думать, будто я чувствую то, что не чувствую. И ещё, ты уходишь от темы.

– Прости, а какая у нас тема? Ты напомнила про татуировку, и я отвлёкся.

– Пусть живут у тебя!

– Ага, а ты нажалуешься моей маме и разрушишь нашу семью.

– Не нажалуюсь. Пусть живут. Только тихо.

– Ну у меня так у меня, – подозрительно быстро согласился Лёха. – Пойду скажу, чтобы возвращались в шатёр.

– Ты встречаешься с Алисой? – неожиданно спросила я.

Подобные вопросы были для меня табу. Я дала себе зарок, что не стану его ни о чём расспрашивать и вникать не собираюсь. Но это вырвалось совершенно неосознанно, и отыгрывать назад было поздно.

На полсекунды он замер, но тут же включился:

– А что, похоже?

– Это она из-за тебя прячется от своего парня?

– Я смотрю, ты уже провела расследование.

– Так да или нет?

– Алиса классная! – Он подмигнул. – С ней прикольно тусить и ходить по клубам. И может быть, даже да, но она, к нашему с ней обоюдному счастью, не совсем мой типаж. А к чему этот вопрос?

– А кто твой типаж? Микки?

– Микки – да. Мой.

Он смотрел не мигая, от чего в животе всё сжалось.

– Вот и отлично! Теперь всё выяснили.

– Только это я не её типаж.

– Да неужели? Разве такое может быть? Что же она тогда тут делает?

Лёха определённо лукавил и, конечно же, не собирался мне ни в чём сознаваться. Ему было выгодно со мной дружить, и он отнекивался как только мог. Тётя Люба предупреждала, что вешать лапшу на уши он мастер.

– И после этого ты называешь меня газлайтером?

Я шумно выдохнула.

Действительно, всё вышло за рамки допустимого. У меня не было никакого права допрашивать его на этот счёт. Да и, выясни я что-нибудь, легче бы мне не стало.

– Тогда забирай их.

– А ты?

– У меня есть дом.

– Но, Варь, это будет не очень красиво. Девчонки решат, что они тебе не понравились.

– Знаешь, что сегодня сказала Анна Андреевна?

– Любопытно.

– Что ты бракованный.

– В каком это смысле?

– Просто оставь меня в покое уже, ладно?

– Нет. Ты мой друг, и я за тебя отвечаю.

– Друг? Вот тут ты ошибаешься. У меня нет ни одной татуировки в пикантных местах, чтобы у тебя был интерес со мной дружить.

С притворной небрежностью Лёха расхохотался:

– А я и без татуировок неплохо дружу. Заметь, ни у Алисы, ни у Микки их нет. Нигде.

– Вот чего ты добиваешься?

Внезапно он сделал шаг вперёд и порывисто положил руку мне на спину:

– Чтобы ты меня поцеловала.

Ему не стоило это делать. Я и так была уже на грани, поэтому, машинально вскинув руки, с силой оттолкнула его:

– Козёл!

– Понял, – произнёс он спокойно и ушёл, а через минуту с веранды донеслось его жизнерадостное: «Девчонки, мы идём ко мне!»

Грязную посуду они составили в раковину, а корки и мусор забрали с собой. В воздухе ещё витал аромат их духов и арбуза. Упав на стул, я едва не расплакалась. Я выставила себя идиоткой дважды: когда они пришли сюда и когда уходили. Повела себя как социофобка, невоспитанная истеричка и ревнивая дура. Полный набор того, чего я сама терпеть не могу в людях. Мне было стыдно и перед этими девушками, которые отнеслись ко мне доброжелательно, а я разозлилась на них, и перед самой собой за то, что меня волнует отношение тех, кто по понятным причинам может мне не нравиться.

А потом я встала и отправилась выкапывать сливу. Махала лопатой часа два. Обливалась потом, покрылась серым слоем сухой земли и уже почти откопала её: по крайней мере большая часть корней освободилась от земли, а ствол накренился, как вдруг поняла, что сначала нужно подготовить яму для пересадки, иначе дерево может засохнуть. Но вместо того, чтобы заняться этим, бросила лопату и обессиленно опустилась на ступени кухонного крыльца.

На соседском участке громко играла музыка. До меня доносились весёлые визги и смех. По всей вероятности, они обливались из шланга.

Я взялась за телефон:

– Дима, привет! Это Варя.

– Ой, Варенька, как здорово, что ты позвонила! – обрадовался он. – Как твои дела? Как поживаешь?

– Всё в порядке. Спасибо. А что ты сейчас делаешь?

– Я? Э-э-э… Кушаю йогурт.

– А можешь ко мне сейчас приехать?

– Куда приехать?

– На дачу, куда же ещё.

– Правда? Ты зовёшь меня в гости? Здорово! – Было слышно, как он засуетился. – Так, дай мне минут пятнадцать. Нужно с родителями согласовать. Я тебе перезвоню.

– Угу, – буркнула я и сбросила вызов.

А что ещё оставалось делать? Вернуться ночевать к Лёхе я не могла, даже если бы Гена уже стучался в мою калитку.

Следующий звонок был Галке:

– Галь, привет. Ну что там Гена?

– Знаешь, он куда-то свалил и не докладывал. Но мне кажется, с друзьями на пикник. Вчера ещё уехал.

– Серьёзно? То есть, если бы я тебе не позвонила, ты бы мне об этом не рассказала?

– Варь, прошу, не паникуй. Мама сказала, что, если вдруг Гена объявится, сразу звони ей. Она найдёт на него управу.

– Найдёт. Как же! За три месяца не нашла, а теперь вдруг найдёт?

– Я понимаю, тебе страшно. Но, Варь, ты не одна. Мы полностью с тобой и за тебя. Если что – просто звони. В любое время. Серьёзно.

Звучало как социальная реклама службы спасения: «Ты не одна. Просто звони». Класс! Они столько времени, находясь в одной квартире, не могли ничего с ним сделать, а теперь решили, что по одному звонку, за пятьдесят километров, смогут меня защитить.

Дима перезвонил через полчаса.

– Варенька, послушай, только, пожалуйста, не обижайся. Но я, наверное, не смогу к тебе приехать. Мама сказала, что нам завтра нужно на рынок поехать за вишней на компот. Ей самой будет тяжело сумки везти. А папа в это время работает.

– Всё понятно, – по правде говоря, я не особенно рассчитывала на Димину помощь.

– Не обижайся, ладно? Может, тогда в другой раз?

– Нет. Никакого другого раза не будет. И это ты не обижайся, потому что больше мы с тобой не встречаемся.

В трубке повисло гробовое молчание.

– Ты всё-таки обиделась?

– Нет. Я давно уже собиралась тебе это сказать.

– Так, сейчас я ещё раз поговорю с мамой. Может, получится перенести рынок на другой день.

– Не нужно. Просто не звони мне больше и не пиши.

Я отключилась. С Димой я тоже поступила некрасиво. Но с ним как ни поступи, всё было бы нехорошо. Лучше пусть так. Рано или поздно мне пришлось бы это сделать.

Я вспомнила, как Лёха изображал его, и невольно улыбнулась. Определённо согласиться встречаться с Димой было большой глупостью.

В девять часов я начала готовиться к ночи. Заперла калитку на ключ, набрала еды и перенесла в дом, взяла с кухни несколько больших ножей, черенок от сломанных грабель, топор и аэрозоль от насекомых, который у нас был гораздо круче Лёхиного: толстый баллончик «Рейд» с сильной, мощной струёй, убийственно воняющей лавандовой химией. Потом заперла дверь на все три замка. Закрыла ставни, опустила жалюзи и приготовилась ждать.

Устроилась в гостиной на диване: аэрозоль справа на подлокотнике, на журнальном столике – топор и ножи. Если что, сначала ослеплю, потом добью.

Положила на колени ноутбук и включила турецкий сериал. Я никогда не смотрела турецкие сериалы, но мне казалось, что все они о беззаботной жизни, в которой люди высасывают проблемы из пальца, а потом ходят и обсуждают их в красивых интерьерах и на фоне моря. Как раз то, что мне нужно: пять серий страданий о разбитой вазе и ещё сорок о том, как вся семья пытается смириться с потерей вазы, потому что она якобы приносила удачу, а теперь всё пошло прахом, даже урожай винограда.

Однако спустя некоторое время, когда уже стемнело, а часы на экране показывали 22:50, с улицы вдруг послышался странный шум. Как будто что-то звякнуло несколько раз и затихло. Нет, с Лёхиного участка по-прежнему доносилась музыка, но этот звук раздался очень близко, совершенно точно где-то рядом с моим домом. Я выключила громкость ноута и прислушалась.

В пластиковом плафоне под потолком яростно жужжала муха, в бутылке с минералкой шумно лопались пузыри, сайдинг едва слышно потрескивал, остывая от жары. Никаких других звуков, кроме орущей у соседей «Bara Bara Bere Bere», извне не доносилось.

Я представила, как они все скачут на Лёхиной поляне, мокрые, полураздетые, босиком, и пожелала, чтобы к ним прямо сейчас нагрянули Шустрые и прикрыли эту пляску языческих бесов. Чтобы с мигалками, сиреной и пробуждением всей округи, так чтобы дачный чат взорвался от возмущения.

Едва подумав о чате, я поспешила взять свои пожелания обратно – ведь его читает и тётя Люба тоже.

«Сейчас же выключите музыку! – написала я Лёхе. – Ты мне обещал, что будет тихо».

Но, судя по всему, именно из-за этого обещания всё это и происходило. Лёха не просто не собирался его сдерживать, а как бы бросал мне вызов. Типа: ну и? Что ты мне сделаешь? Давай беги, ябедничай! Чего ещё от тебя ожидать? Как хочу, так и отдыхаю! Как хочу и с кем хочу! Тебя это не должно волновать. Вообще. Никак. Никогда! Потому что нам, козлам, законы не писаны!

И я так явственно себе это представила, словно голос его услышала, потому что когда-то он уже говорил нечто подобное. Три года назад. Именно так это всё и начиналось.

Понятное дело, что сообщение моё он и не думал читать. Тогда я набрала его номер.

Ладно, пускай наедет, но я хотя бы попытаюсь образумить его.

Однако к телефону он не подошёл, хотя, по всей вероятности, звонок мой видел, потому что не прошло и пары минут, как заиграла «В небе тают облака».

Ах так! Ладно. Я почувствовала, как от гнева кровь прилила к щекам.

«Тётя Люба, здравствуйте! Это Варя. Простите, что поздно. Но у Лёши тут происходит спонтанная вечеринка. К сожалению, меня он не слушает и дискотека у них на все участки».

Написала и отправила. Тётя Люба была в Сети час назад и теперь уже могла спать.

«Ты нажалуешься моей маме и разрушишь нашу семью», – говоря это, Лёха, конечно, ёрничал, но в эту минуту я вдруг вспомнила лицо Галкиной мамы, когда я рассказывала ей про бутик нижнего белья, и всё, что за этим последовало.

А что, если тётя Люба и в самом деле прямо сейчас сорвётся со своего отдыха? И они с дядей Вовой примчатся сюда часа через два-три, и произойдёт ужасный скандал. И все переругаются, и выставят девчонок на улицу посреди ночи. И тогда я буду уже не просто неприветливой ревнивой истеричкой, а по-настоящему подлой стервой, и не только в их глазах, но и в своих собственных.

Так что, спустя пару минут сложных душевных колебаний, я удалила отправленное сообщение и отложила в сторону телефон.

Пускай сами разбираются. Мне хватает собственных волнений, и вовсе не из-за разбитой вазы. Я снова прислушалась. Если не считать газировки, то тишина. Даже муха затихла.

Немного успокоившись, я снова запустила сериал. На экране двое красивых мужчин в дорогих белых костюмах спорили, кто из них сильнее страдает из-за того, что хозяйка разбитой вазы поехала в Стамбул и не попрощалась. Однако я всё ещё прислушивалась к тому, что творится снаружи.

И тут – новый звук. Глухой, но лёгкий и близкий. Будто кто-то задел ногой лежак.

Я замерла. Турки в кадре тоже замолчали. Я нажала на паузу и встала.

Тихо заглянула в студию. Не зажигая света, прошла к окну и, отдёрнув уголок шторы, выглянула в сад. Отражение света уличного фонаря в кухонных окнах немного освещало пространство возле кухни. Отблески иллюминации с Лёхиного участка захватывали малинник и всё пространство вдоль их забора. Остальное утопало в темноте под так и не рассеявшимися с утра тучами.

В маминой спальне окно выходило на улицу. И фонарь ослеплял, так что пришлось прижаться к стеклу лбом, пытаясь разглядеть хоть что-то. Калитка вроде бы оставалась закрытой. Через забор пока никто не лез.

Я поднялась в свою комнату, включила лампу и огляделась. Никаких признаков проникновения не было и быть не могло. Но я всё равно оставила в берлоге свет. Пусть думает, что я здесь, а сама спустилась в подсвеченную одним экраном ноутбука гостиную и снова подошла к окну.

Танцы продолжались.

Музыка вдруг резко оборвалась, и тут же грянул новый трек. Ещё более громкий и вызывающий.

И тут вдруг я поняла, что всё это идеально для Гены.

Шум – лучшее прикрытие. Никто не услышит, если кто-то ломится через забор. Или открывает калитку. А если я буду звать на помощь, находясь в доме, тем более никто не услышит.

Ладони вспотели. Я машинально шагнула от окна и задёрнула штору.

Даже если я перестраховываюсь, даже если он действительно уехал с друзьями, я должна была предусмотреть любые варианты развития событий. И предпочитала заранее продумать свои действия так, чтобы он не смог застать меня врасплох.

Решив, что, оставаясь в доме, я сама загоняю себя в ловушку, я снова запустила сериал и, вооружившись «Рейдом» и топором, тихо выбралась из дома, заперев его на ключ.

Замирая на каждом шагу, я вышла на крыльцо и осмотрелась. Казалось, с тех пор как я закрылась в доме, ничего не изменилось, кроме наступившей темноты.

Нужно было найти место, откуда виден подход к крыльцу и где можно просидеть до тех пор, пока не начнёт светать.

Малинник за домом, дровница за кухней, сарай с лопатами, кусты смородины… Наконец взгляд остановился на старом деревянном уличном столике в конце участка. Над ним – густая крона яблони. Под столом – плотная тень, кусты по бокам и метров десять до Лёхиного участка. Если что, успею смотаться. Хотя теперь просить Лёхиной защиты я не намеревалась даже под угрозой страшных Гениных пыток.

Столик был старый, деревянный, с облупившейся краской и чуть покосившимися ножками.

Раньше папа любил пить за ним чай, но после того, как он перестал ездить на дачу, мы с мамой к нему почти не подходили. Столик, как и лавочки по обеим сторонам, утопал в листве окружавших его кустов шиповника и жасмина.

Я опустилась на край лавочки и выложила перед собой «Рейд» и топор. Сквозь ветки здесь почти не просматривалось небо, но зато отлично были видны белые квадратики дорожной плитки, ведущей к крыльцу. Так что, если кому-то вздумается приблизиться к дому со стороны входа, я точно увижу.

Сад дышал ночью, а звучал голосом гнусавой певички и ритмами латино.

Сцепив пальцы на коленях, я подумала, что, если просижу так до рассвета, то это будет победа, о которой я никому никогда не расскажу, но точно запомню навсегда.

Неожиданно прямо напротив, в плотной темноте кустов, ярким жёлтым огоньком вспыхнуло пламя зажигалки.

Секунда – и всполох выхватил из темноты кустов очертания мужской фигуры. Сердце подскочило, разом запульсировав в горле, ушах и висках. Я онемела, и рука сама дёрнулась к «Рейду».

– Только не брызгай! – Лёха в одну секунду подскочил и, воспользовавшись моей растерянностью, перехватил руку с баллончиком.

– Ты? – Я не могла поверить, что это мне не снится. – Что ты здесь делаешь?

– Просто, – он отставил «Рейд» в сторону и присел.

Меня окутало облако табачного дыма.

– А ты что здесь делаешь?

– Вообще-то, это мой участок.

– Ну понятно, – он взял топор, покрутил в руках и положил обратно.

Лёхиного лица видеть я не могла, но не сомневалась, что в этот момент его губы расплылись в издевательской усмешке.

– А если бы я его в тебя кинула?

– Ну с твоей меткостью я спокоен.

– Нет, правда, ты очень сильно рисковал.

– Я знаю. Риск – моё второе имя.

– А первое, наверное, предатель?

– Нет. Первое – Лёша.

– Как-как? Алёша? – То был сарказм восьмидесятого уровня, потому что Лёха просто ненавидел, когда его называли Алёшей.

– Нет, – отрезал он сухо. – Лёша. Л – как… Луна.

– Или Л – как лжец?

На самом деле я была так рада его появлению, что с трудом могла это скрыть.

– Скорее, Л – как легенда.

– Или Л – как лапша. На ушах.

– Л – как лучший.

– Л – как лох.

– Л – как Лунные лебеди.

– Л – как люцерна.

– Л – как лето.

– Л – как… – Я замялась, прикусив язык на слове, готовом вот-вот сорваться с него.

– Ты проиграла, – объявил он, пульнув окурок в кусты. – Так что? Будем сидеть тут до утра или, может, всё-таки пойдём к нам?

– Ну хорошо, – сказала я снисходительным тоном. – Я пойду. Если скажешь, почему ты здесь сидишь.

– Потому что ты заперлась одна в доме с топором и паранойей наперевес.

– Типа тебе не всё равно?

– Типа нет, потому что, как бы ты на это ни надеялась, но память у меня пока не отшибло.

– А почему тогда не подходил к телефону?

– Потому что я на тебя обижаюсь.

– Вот только не надо передёргивать. Это, вообще-то, я обижаюсь.

– А ты на что?

– Слушай, Лёша, Л – как луна, ты по-наглому нарушил условия договора и ещё говоришь о каких-то обидах?

– Это не «какие-то» обиды, Варь! За эти три года ты так и не смогла это понять?

– Смогла.

Повисла пауза.

– Всё, идём, – он поднялся и забрал со стола топор. – За «козла» ты мне завтра ответишь.

Всё оказалось совсем не так, как мне представлялось, когда я в гостиной прислушивалась к происходящему на соседнем участке.

Девчонки сидели в шатре. Микки, растянувшись на Лёхиной качалке, наглаживала Мусю, а Алиса и Зоя, тесно прижавшись друг к другу, смотрели что-то в телефоне и хохотали.

– Ну наконец-то! – обрадовалась Микки, завидев нас. – Теперь можно сделать музыку потише?

– Можно, – сказал Лёха.

– И смеяться можно потише? – уточнила Зоя.

– Можно, но у тебя всё равно не получится.

В подтверждение его слов Зоя прыснула и согласно кивнула.

Микки встала и убавила звук на колонке.

– Как хорошо, что ты пришла, – сказала она мне. – Мы тут чуть не оглохли.

– Ты что, специально разыграл танцы? – Я с недоумением уставилась на Лёху.

– Почему специально? Я танцевал, пока не ушёл тебя караулить.

– Ха-ха-ха, – закатилась Зоя. – Видела бы ты, Варь, эти танцы.

– Со шлангом, – добавила Алиса. – Типа эротическое шоу.

– Очень нишевое, – заметила Зоя. – На любителя дачных брызг.

– Вот только не нужно выдавать желаемое за действительное. Я, вообще-то, мамин огород поливал.

Девчонки снова дружно расхохотались.

– И ты ему веришь, Варь? – Зоя с шутливым укором покачала головой.

– Ни капли. Я уже как-то видела это шоу под названием «Мужчина, которого вы заслужили, но руками не трогать».

– Вот-вот, – поддержала Алиса. – Так всё и было.

– Так или иначе, – подытожил Лёха, – публика осталась довольна. Одна наиболее впечатлительная особа даже видео со мной закинула в свои сториз.

– Я не выкладывала! – пискнула Зоя, давясь от смеха.

– Ещё не выкладывала, – поправила Микки. – Но это вопрос времени. Хоть на что-то сгодится твоя «напряжённая пластика».

– И выразительная моторика, – подсказал Лёха.

– Особенно тазобедренная, – добавила Алиса, и все снова закатились.

– Вы меня ещё с косилкой не видели. Но это уже завтра. Для одного дня слишком много впечатлений. Заснуть не сможете. И вообще, я не понял, где настолки?

– Какие настолки при таком уровне децибел? – фыркнула Микки.

– Ты же сказал, что ушёл до утра, – уточнила Алиса.

– Ушёл. Но вернулся.

И тут она заметила в его руках топор:

– Ого! А это что?! Комаров отгонять?

– Это? Не, – Лёха поднял топор на всеобщее обозрение. – Обычная сельская романтика. Варя достала топор войны, но за столом переговоров мы решили его зарыть.

– Боже, Варя, зачем ты его вооружила? – воскликнула Зоя. – Ты, вообще, представляешь, на что способна «моторика» с топором? Однажды в шестом классе нас повезли на экскурсию в Кусково. Он отыскал там какую-то строительную железяку и отковырнул кусок лепнины.

– Это был шпатель, – уточнил Лёха. – Его Тифон нашёл под лесами. И предложил протестить, насколько хорошо держится старинная кладка. Я всего один раз ткнул, а там как всё посыпется!

– Посыпется?! – фыркнула Зоя. – Там кусок орнамента размером с чемодан отвалился! Экскурсовод аж присела.

Лёха довольно хохотнул:

– Этот кусок отвалился от оров классной «Кто это сделал?!». Она так психовала, что я думал, весь потолок нам на головы рухнет.

– Ага. А знаешь, что он ответил, когда его спросили: «Зачем ты это сделал?» – Зоя еле сдерживалась от смеха, чтобы договорить: – Сказал, что помогает ускорить реставрационные работы.

Последние слова она выпалила на одном дыхании и принялась так заливисто и заразительно смеяться, запрокинув голову, что не подхватить этот смех было невозможно. Алиса смеялась, закрыв лицо ладонями, Микки вибрировала, сотрясая качалку, от чего Муся испугалась и спрыгнула под стол, а я машинально схватилась за Лёху.

– Потом до конца года нас никуда не выпускали, – отсмеявшись, добавил он. – Ни одного музея, ни одной усадьбы. Только школьная библиотека и спортивный зал.

– Зато в спортзале он раскрылся, – подхватила Зоя. – Особенно когда с такой силой врезался в лестницу, что она сложилась как карточный домик.

– Меня Тифон толкнул.

– А когда их заставили чинить эту лестницу, они знаешь что сделали? Пробили ею батарею, и в зале неделю стоял пар, как в хаммаме.

– Лестница случайно на батарею свалилась. Мы её к подоконнику временно прислонили.

– Всё-всё, хватит, – взмолилась Алиса. – У меня уже тушь размазалась от слёз.

– Ну хватит так хватит, – охотно согласился Лёха. – Тогда давайте играть в «Мафию».

– Для «Мафии» нас маловато, – сказала Микки. – Лучше в «Имаджинариум». Здесь как раз есть один особенно креативный человек с топором.

– Спасибо, я старался развить фантазию с шестого класса, – мигом откликнулся Лёха и посмотрел на меня: – Хочешь в «Имаджинариум»?

Я поймала его взгляд, и несколько секунд мы стояли, пристально глядя друг другу в глаза, словно пытаясь прочитать мысли.

– А можно в «Правду или действие»?

– Ой, я обожаю! – обрадовалась Зоя. – Давайте в «Правду или действие», пожалуйста.

Играть начали с Зои. Она сама вызвалась и выбрала правду.

Микки спросила: «Если бы тебя можно было описать одним словом, что это было бы за слово?» Зоя сказала: «Этик» – и переключилась на Алису: «Что бы ты открыла себе пятилетней, если бы встретилась с ней сегодня?» – «Что не каждая любовь – это благо. Но каждая чему-то учит», – ответила та.

Следующим был Лёха. Он предпочёл действие и с большим энтузиазмом изображал танец дождя, от которого зависит урожай помидоров.

С видом олимпийского чемпиона встав со стула, он сделал несколько плавных движений руками, будто лаская воздух над грядками, воскликнул: «Ум-ца-ца, тома-а-ато-о-о!» – и принялся скакать, как ужаленный в зад, так, что шатёр закачался, а стаканы на столе зазвенели. А когда закончил и мы отсмеялись, настала моя очередь. Я выбрала правду.

«Что бы ты сделала прямо сейчас, если бы узнала, что завтра наступит конец света?» – не отличаясь оригинальностью, поинтересовался Лёха. «Выпила бы снотворное и пошла спать. Какой смысл тревожиться всю ночь, если всё равно ничего не изменить?» – к Лёхиному разочарованию, ответила я.

На этом вступительная и разминочная часть игры закончилась. А нарушила расслабленную, шутливую атмосферу именно я, хотя совершенно не хотела, чтобы получилось именно так.

Просто, когда Зоя снова выбрала правду, я спросила, знает ли она истории про Лёху, в которых он не косячил или что-то ломал, а наоборот, сделал нечто хорошее и полезное.

После этого вопроса лицо Зои стало неожиданно серьёзным, а Лёхино выражало неподдельное внимание.

– Не могу сказать, что таких историй очень много, но те, которые я знаю, особенно одна, с лихвой перекрывают всю его дурь.

– Ой, да ладно, – Лёха делано изобразил смущение. – К чему сейчас об этом?

– А к тому, что, если бы не ты, я бы здесь сегодня с вами не сидела, – серьёзно сказала Зоя и обвела нас всех по очереди многозначительным взглядом. – Я не шучу.

– Да ну… Это тоже всё из-за дури, – заскромничал Лёха.

– Короче, предыстория долгая, но Лёха полез за мной на башенный кран и помог спуститься. Одна бы я точно свалилась.

– Как же тебя занесло на башенный кран? – удивилась Алиса.

– Высотка загорелась, а мы с ребятами в этот момент на крыше были. Пришлось спасаться через кран.

– Нечего там рассказывать, – Лёха продолжал делать вид, что смущён, но это ему плохо давалось. – Просто залез, и всё. Тоже мне подвиг.

– Подвиг, – сказала Зоя уверенно. – Не отпирайся. Потому что ты хоть и балбес, но всё же героический балбес.

Микки расхохоталась:

– Сей факт подтверждаю. У меня тоже есть похожая история с его участием. Конечно, далеко не такая эпичная. Но Лёха – единственный человек, кто мне тогда помог, не зная обо мне ничего.

– Ну всё-всё, хватит. Если бы я знал, что придётся удирать от охраны по всему торговому центру, фиг бы согласился, – Лёха кокетничал, и выглядело это смешно.

– Так, ладно, теперь моя очередь, – неожиданно перебила его Зоя. – Я выбираю Варю. Правда или действие?

По тому, как решительно она это сказала, стало понятно, что у неё появился конкретный вопрос.

– Правда, – откликнулась я с любопытством.

– А у тебя есть такие истории? В которых Лёха не балбес? Вы ведь тоже знаете друг друга с детства.

– Эй, вы чего? – Лёха заёрзал. – День рождения у меня в январе. Вам необязательно меня обсуждать.

Пожалуй, Зоя права. У меня тоже было что вспомнить. И довольно много. Раньше я никогда не думала о нём как о балбесе. Достаточно было дёрнуть за ниточку, чтобы начать раскручивать этот клубок. Однако одно – наряду с красками Холи, Лунными лебедями и метеоритной каплей – врезалось в память особенно сильно.

– Мы играли на детской площадке, – начала рассказывать я. – Довольно большой компанией. Лазилки, турники, карусели – вот это всё. Только очень ржавое и старое. Администрация посёлка собирала эту площадку из всего, что шло на выброс при переоборудовании московских детских площадок. Так что ни о какой технике безопасности речи не шло. В общем, я решила проехаться на металлической горке. Обычно по ней сбегали ногами, а тут я не знаю, что на меня нашло. Поверхность горки выглядела гладкой и отполированной. Я села и пару раз съехала вполне нормально. Но на третий зацепилась за уголок металлического листа на поверхности горки. И… Короче, шорты порвались так, что всё, что было под ними, предстало на всеобщее обозрение. И поняла я это, только когда, соскочив с горки, пробежала немного вперёд. Компания у нас была большая, но, благо в этот момент на меня никто не смотрел, мне удалось забраться на качели, такие, знаете, двойные, которые раскачиваются, как лодка, туда-сюда. И всё. Сдвинуться с места не могу и что делать не знаю. Я хотела написать маме и попросить её принести одежду, но, пока все тусовались на площадке, сделать этого не могла. Потому что ребята догадались бы и стали смеяться, а потом только и разговоров было бы, что о Варе с голым задом. Поэтому я решила, что буду сидеть, пока все не уйдут, если понадобится, то до ночи. Но Лёха заметил, что со мной что-то не так. Сел на сиденье напротив, и мы так качались довольно долго, пока он клещами вытягивал из меня, почему я не могу играть с ними в салки. А когда догадался, отдал мне свою рубашку, которую получилось завязать как юбку, и увёл всю компанию на футбольное поле – типа в салки прикольнее играть там. Это, конечно, не пожар на подъёмном кране и не бегство от охранников, но тогда он мне тоже казался героем.

– Ну… шорты – дело житейское, – со знанием дела покачала головой Микки. – А вот тактический манёвр по отвлечению толпы – это уже уровень.

– Пф, – фыркнул Лёха. – Вообще-то, это было небескорыстно. Пока ты там обматывалась и завязывала узлы, я успел немного… приобщиться к прекрасному.

Девушки прыснули, а мне вдруг стало искренне обидно. Я всегда воспринимала ту ситуацию на качелях как акт благородства с его стороны, и то, как он пытался обставить это теперь, покоробило.

– Что ж, лучше поздно избавиться от розовых очков, чем никогда.

– Не слушай его, – вступилась Зоя. – Ему проще прикинуться придурком, чем признать, что он просто хотел тебя выручить.

Я подумала, что, если Лёха сейчас выберет правду, то обязательно спрошу, почему он всё превращает в шутку. И чем серьёзнее вопрос, тем беззаботнее реакция. Как будто боится, что его настоящие чувства станут всем известны.

Однако он выбрал действие, и я загадала ему заплести Микки точно такие же, как у меня, косички. Что оказалось не менее весело, чем танец дождя.

Сначала Лёха посмотрел на меня так, словно я не косички попросила заплести, а перебрать автомобильный двигатель. Потом перевёл взгляд на Микки и широким жестом указал на пластиковый стул:

– Прошу, присаживайтесь, мадемуазель. Вообще, я беру только по записи, но для вас сегодня особое предложение: две косички по цене одной. Результат не гарантирован, но эмоции обеспечены.

Весело посмеиваясь, Микки перебралась на стул.

– Что ж, – Лёха обошёл её два раза, будто прицеливаясь, потом остановился за спиной, почесал в затылке и неловкими движениями разделил волосы на две части.

– Смелее, товарищ цирюльник, – подбодрила его Зоя. – Теперь дели каждую на три пряди.

– Блин, как? – Его пальцы не слушались, и пряди то и дело рассыпались. – Это что, ловушка, да? Как вы это делаете?

– У тебя просто руки не из того места растут, – весело заметила Зоя. – Плети давай, ловелас.

– Нормальные у меня руки. А… Стоп. Кажется, врубился. Три пряди… Это ж как проводка: фаза, ноль и заземление. Главное, не перепутать фазы, а то коротнёт, – он сосредоточенно прищурился, даже губу закусил от напряжения: один оборот, второй, третий. – Ни у кого нет изоленты? Вот так… Теперь переплетаем по схеме: жила в жилу, контакт в контакт.

– Только аккуратнее с заземлением, – хохотнула Микки. – При неправильной сборке я начинаю искрить в самых неожиданных местах.

– Любопытно. В каких же?

– Не будешь соблюдать инструкцию, узнаешь.

– Тогда мне нужен доступ к технической документации, не то получится, как с той девочкой.

– С какой девочкой? – спросила Алиса.

– Которую мама привела к психиатру и говорит: «Моя дочка – дурочка, все время ходит и улыбается». Врач посмотрел, посмотрел и такой: «Вы бы ей ещё потуже косички заплели!»

С горем пополам он справился с первой косичкой, закрепил её голубой пластмассовой прищепкой и с удовлетворением осмотрел результат:

– Ну круто! Я молодец!

– Без пяти минут мастер парикмахерского электромонтажа, – прокомментировала Зоя. – Осталось научиться плести без угрозы короткого замыкания. Теперь просто повтори это ещё раз.

– Может, не надо? – взмолилась Микки. – Боюсь преждевременно облысеть.

– Спокойствие, только спокойствие! – За вторую часть волос Лёха схватился гораздо увереннее, от чего Микки дёрнулась и, вскрикнув, пихнула его локтем в живот:

– Больно!

– Ты бы ещё каблуком в почку заехала, – театрально согнувшись, сдавленно прохрипел Лёха.

– Господи, почему парни так любят драть волосы? – возмутилась Алиса.

– Так вы же именно для этого их и отращиваете, – парировал Лёха. – Чем у девушки длиннее волосы, тем сильнее она хочет, чтобы её дёргали за косички.

– Ещё один намёк на «сама виновата» – и я тебя покусаю.

– Что ж, кусай. Я не против. Будем с Варей вместе уколы от бешенства делать. Чтобы ей скучно не было.

Все одновременно посмотрели на меня.

– Что случилось? – спросила Зоя.

Пока Лёха заплетал вторую косичку, я рассказала им про ежа и поездку в травмпункт. Потом, после того как мы посмеялись над кривыми косичками, Лёха загадал выбравшей действие Зое отправить голосовое сообщение какому-то Максу с признанием в любви. Зоя расшумелась, что Макс может поверить, а такой поворот не нужен никому. К их спору неожиданно подключилась Алиса и поддержала Лёху, потому что девушкой Макса была её лучшая подруга, и теперь ей самой интересно проверить, насколько серьёзно он к ней относится.

И пока они всё это увлечённо выясняли, Микки делала селфи с косичками. А потом подсела ко мне, и мы стали фотографироваться вдвоём, обнаружив, что вместе выглядим как шведские сёстры-фермерши, рекламирующие йогурт из овечьего молока, вышивку на мешковине или дровяную баню. Картину портили только разноцветные прищепки на её косичках. Но когда я прицепила такие же на свои волосы, то получилось по-настоящему креативно, и мы решили, что в таком виде нам нужно рекламировать кондиционер для белья с ароматом короткого замыкания и опалённой проводки.

Когда Зоя, наконец, отправила голосовое, а Лёха с Алисой закончили обсуждать физиологическую и психологическую совместимость её подруги и Макса, игра продолжилась. Зоя загадала Микки сравнить каждого из нас с напитками. И та назвала меня малиновым вином: сладким и безобидным, как школьное письмо с сердечками. Алису – лёгким, искристым шампанским. Лёха у неё ассоциировался с ромом с колой, который сначала бодрит, но с утра ты обещаешь себе, что больше никогда к нему не притронешься. А саму Зою она сравнила с манговым фрешем с каплей лайма.

Дальше Микки выбрала Алису. Та сказала, что к действиям ещё не готова, и ей пришлось отвечать на вопрос, почему она сбежала от своего парня.

Как оказалось, до поездки к Лёхе Микки и Алиса знакомы не были и почти ничего друг о друге не знали. Чему я очень удивилась, потому что выглядели они как давние подружки, и меня вдруг озарило понимание, насколько зыбкая штука – видимость.

Алиса рассказала, что этот её парень неплохой, но душный, и ей нужно время, чтобы привести мысли в порядок.

Я снова подумала о Диме и порадовалась, что в моём случае это вопрос решённый и больше из-за него не нужно переживать.

В этот момент Зоя вдруг встрепенулась, объявив, что получила видеоответ от Макса, и предложила всем вместе посмотреть.

Лёха и Алиса окружили её. А мы с Микки остались сидеть за столом.

– Знаешь Макса? – спросила она меня.

– Только по фоткам.

– А кого-то ещё из Лёхиных друзей?

– Тифона видела один или два раза.

Микки с пониманием покачала головой:

– Получается, ты о нём ничего не знаешь. Странно. Мне он говорил, что вы были близки.

– Мы не общались три года. Да и вообще, Москва – это Москва, а здесь – это здесь.

Она задумчиво пожала плечами.

– Понимаю, значит, он для тебя тоже человек из другой жизни.

– В каком смысле? И почему тоже?

– Когда я впервые его увидела, решила, что если он заберёт меня в свою светлую, весёлую и наполненную беспечным оптимизмом жизнь, то сможет избавить от проблем.

– И что? Этого не случилось?

Микки тепло улыбнулась:

– Случилось. Особенно после того, как он передал меня на поруки Зое и велел ей следить за моим душевным равновесием. А ей только того и надо было. Она сейчас ждёт Тифона из армии, ей скучно и хочется всем помогать. Зоя классная.

– Но… – Я не знала, как лучше спросить, чтобы не разрушить установившееся между нами доверие. – Почему тогда вы не… почему ты не… Он сказал, что ты ему нравишься.

– Ой, – Микки иронично улыбнулась. – Ему все нравятся, разве ты не знаешь?

– Ты права.

В этот момент я почувствовала ещё большее взаимопонимание и симпатию к ней.

Значит, для Микки чаша весов перевешивалась в ту же сторону, что и для меня до сегодняшнего утра, когда я вдруг подорвалась готовить блинчики и решила пуститься во все тяжкие.

– Но нравиться и любить – совсем разные вещи, – Микки вложила в эти слова какой-то особый смысл, который я пока не могла разгадать. – И чего у него не отнять, так это того, что он всегда честен. Говорю со слов Зои, а она знает его как облупленного. Лёха ни разу в жизни не клялся никому в любви и ничего не обещал. Я уважаю его за эту позицию и умение оставаться независимым. Но это совсем не то, что я могу себе позволить. И он действительно принёс в мою жизнь свет, но это не свет любви, а желание стать счастливой во что бы то ни стало.

Неожиданно в наш едва слышный разговор ворвался громкий хохот с другого конца шатра.

– Во дают, во идиоты, – заливалась Зоя. – Какого чёрта? Смотри-смотри.

– Что там? – крикнула Микки.

– Макс с Артёмом… висят вниз головами в автобусе, – Лёха ржал как конь. – Походу, у них очередной баттл. Господи, бедная Вита.

– А с признанием что? – спросила я.

– Как и ожидалось, он не поверил, – отозвался Лёха. – Ответил, что не может принять его без цветов, свечей и хотя бы одного танца под дождём.

– И всё это вниз головой, – вставила Зоя.

– А потом Артём включил на своём телефоне Careless Whisper, и Макс начал качаться под музыку, – давясь от смеха, добавила Алиса. – А сейчас они пытаются в таком положении пить воду из бутылки. Все пассажиры в афиге и что-то им говорят, но половины не слышно, потому что Ксюша смеётся даже громче Зои.

– Они что, пьяные? – Я покосилась на Микки.

– Не думаю. Просто у Лёхи все друзья такие, – рассмеялась она.

– Вы это что, меня обсуждаете? – вскинулся Лёха. – Отпираться не советую. Потому что я отчётливо слышал своё имя.

На этом игра естественным образом закончилась, так как Лёха решил показать, как правильно пить, находясь вниз головой. Зоя вызвалась это снимать, и они все, включая Микки, отправились смотреть очередное представление, а я перебралась на качалку и растянулась на ней, ощущая внезапно нахлынувшую эмоциональную усталость. Слишком много переживаний за один день. Самые тонкие блинчики в мире, нравоучительная речь Анны Андреевны, рисунок Павла, Лёхины девчонки и Гена, игры и снова Лёхины девчонки. И это после рейв-вечеринки под мостом, ежа, Оли и Шустрых… Кажется, я начала уже мечтать о мамином возвращении с её медитациями и психологическими разговорами. И, пожалуй, была готова согласиться с Микки, что действительно совершенно ничего не знаю о Лёхе и его жизни.

Я проснулась от Мусиного требовательного мяуканья, и первое, что увидела, едва разлепив глаза, это горячий солнечный луч, проникающий в шатёр через полог входа.

Снаружи доносилась озорная перекличка птиц. Под головой у меня обнаружилась сложённая Лёхина джинсовка, на ногах – клетчатый плед.

Сам Лёха спал сидя, положив голову на скрещенные перед собой на столе руки. Я осторожно приподнялась, но, когда вставала, качалка скрипнула, и он встрепенулся.

– Привет, – сказала я. – Ты чего не в доме?

Сладко потянувшись, Лёха выгнул спину, помахал над головой руками и, запустив пальцы в волосы, взъерошил их.

– Да ты спала, жалко было будить.

– Совсем необязательно меня караулить.

– Тебя не поймёшь. То в доме с топором запираешься, то не надо караулить.

– А где девчонки?

– Уехали, – Лёха встал, с шумом отодвинув стул.

– Как уехали? Почему? Когда?

– Часов в шесть. Просили с тобой за них попрощаться и извиниться, что не разбудили. Но ты правда очень крепко спала.

Он схватил оставшийся с вечера стакан с лимонной водой и опрокинул залпом.

– Они же собирались остаться на пару дней. Ничего не понимаю.

– А чего тут понимать? – Лёха вытерся локтем и повеселел. – У нас был уговор. А я свои обещания привык исполнять.

Я потрясла головой, прогоняя остатки сна, потому что никак не могла сообразить, о чём он говорит.

– Сказал, никого не буду сюда водить, – значит, не буду. И они не исключение.

– Но… – Это было очень неожиданно. – У Алисы есть уважительная причина, и вообще в целом-то они нормальные.

– Ага! – Лёха обрадованно наставил на меня палец. – Понравились тебе мои девчонки?

Я задумалась, припоминая детали вчерашнего вечера.

– Ладно, можешь не отвечать, – он снова налил стакан лимонной воды из графина. – Не переживай, всё с ними в порядке. Я им вызвал такси, и они уже добрались до места. Ты, наверное, уже не слышала, но вчера, когда мы переписывались с Максом, я договорился, чтобы они пожили в квартире Артёма, пока он разъезжает с выступлениями. На самом деле им не то чтобы негде жить. Зоя и Микки совершенно самостоятельные в этом смысле, но смена обстановки всем им не помешает. Сейчас же лето! А лето обязательно должно запоминаться яркими впечатлениями.

Я снова почувствовала лёгкий укол ревности:

– А ты прямо так сильно заботишься о них?

– Они обо мне тоже заботятся. Видишь, переживают, раз приехали.

– Или им просто скучно, а лето должно запоминаться яркими впечатлениями?

Лёха направил на меня неодобрительный взгляд:

– В любом случае они уехали. Что тебе ещё надо? Или хочешь всё же извиниться за «козла»?

То, как он резко перешёл в наступление, сбило с толку.

Кроме того, обычно его упрёки носили ироничный характер, но сейчас это прозвучало совершенно серьёзно, и я прямо-таки физически почувствовала, как между нами натянулась оголившаяся струна старого конфликта.

– За которого из них? – Я всё ещё не была готова к новому витку ссоры.

– За всех! – Он шумно отставил стакан, пнул ногой стул и вышел из шатра.

Послышался звук открываемой двери, и Мусино жалобное мяуканье донеслось уже из дома.

В том стим-брейке, когда мы поссорились, на кону стояла запись кринжовой сториз с танцем под «В небе тают облака». Каждый из проигравшей команды должен был позорно одеться и станцевать так, будто пробил его звёздный час. Я сама придумывала это задание, а потому оно казалось мне максимально дурацким и смешным.

А когда при жеребьёвке я попала в команду свободных, то самонадеянно посчитала, что победа уже у нас в кармане. С этой ролью я справлялась лучше всего. Лёхе же выпали охотники, и я дразнила его, представляя, как он будет отплясывать «Облака».

В то лето ему уже было шестнадцать с половиной, а я только ждала своего пятнадцатилетия. Но мы все воображали себя взрослыми и думали, что всё самое важное в жизни уже происходит.

В моей команде оказались Кирюша и ещё две девчонки. А в Лёхиной – Гера, Антон, Пухлый Петя и Оля с Сабиной. За счёт такого состава преимущество было на их стороне, но это лишь добавило азарта. Тогда я считала себя почти неуловимой и даже мысли не допускала, что кто-то вроде Пети или Сабины способен меня «загнать».

И наверняка так оно и было бы, если бы Лёха не объявил своим, что мою поимку он берёт на себя. И пока Гера с Антоном охотились за Кирюшей, а Оля выслеживала девчонок, Лёха превратился в моего персонального охотника. Он не светился лишний раз и не носился по улицам так, что его нетрудно было заметить из укрытия. Он просто знал все эти укрытия и всегда оказывался в них чуть раньше меня, словно его вёл кто-то невидимый, подсказывая каждый следующий пункт моего маршрута.

Только мне всё равно удавалось ускользнуть, придумав какую-нибудь хитрость: бежать не к водокачке, как мы делали всегда, а спрятаться под бетонной плитой электростанции или резко свернуть к низине, где росли репейники и крапива, о чём Лёха не догадался, потому что прятаться в крапиве было слишком даже для меня.

Однако спустя часа полтора интенсивного преследования я почувствовала, что начинаю уставать. Мокрая от пота голова чесалась, крапивные ожоги зудели на лодыжках, к тому же в кроссовку попали мелкие камушки и сильно натирали ногу. На крайней улице, неподалёку от дома Анны Андреевны, я остановилась, чтобы вытряхнуть их, и только присела у обочины со стороны огораживающей участки сетки, как из ближайшей боковой улицы позади меня появился Лёха. Он шёл быстро и тихо, заглядывая под каждый раскидистый куст вдоль дороги, и непрерывно оглядывался.

Мне ничего не оставалось, кроме как нырнуть под сетку и, рискуя скатиться в болотистую речку-вонючку, затаиться на её поросшем папоротниками и чистотелом берегу. Выждав пару минут после того, как Лёха прошёл мимо, я чуть ли не ползком двинулась вдоль речки к деревянному мостику: выходить на дорогу было слишком опасно, как и оставаться на одном месте. Лёха был непредсказуем и запросто мог совершить какой-нибудь обманный манёвр.

Перепачкав вдрызг футболку и шорты, я добралась до мостика и, выбравшись на него, помчалась к люцерновому полю. Выходить за периметр СНТ правилами не воспрещалось, но только в пределах прилегающих к нему территорий.

По большому счёту, если бы я спряталась среди люцерны и просидела там до истечения игрового времени, я бы могла победить, но подобный манёвр у нас назывался «крыса в норе» и был предметом осуждения и насмешек. Я крысой никогда не была, однако передохнуть на поле всё же стоило, и я решила взять небольшую паузу, чтобы придумать, как перехитрить Лёху и вернуться к тюрьме для освобождения своих.

Стараясь не слишком приминать доходящие до середины бёдра стебли, я углубилась в поле ровно настолько, чтобы легко сориентироваться, если придётся срочно возвращаться. Села в густую растительность и смогла наконец вытряхнуть камушки из кроссовки. Мышцы во всем теле приятно ныли, кровь стучала в висках, натёртая нога саднила, а крапивные укусы всё ещё зудели. Поддавшись соблазну, я растянулась на сладко пахнущей подстилке из люцерны, среди насекомых, под тёплым июльским небом. Двигаться не хотелось. Каждую минуту я призывала себя подняться, но лежать было слишком приятно. Тело словно растворялось в траве, её запахах и бескрайнем небе, где стремглав носились ласточки. Я прикрыла глаза. Не для сна – просто хотелось на мгновение слиться с этим чудесным синим полем и почувствовать себя частью огромного прекрасного мира.

И тут вдруг я поняла, что не слышу кузнечиков. И ничего не слышу. Кругом воцарилась непривычная, напряжённая тишина, как бывает перед грозой, когда всё вокруг замирает и ждёт светопреставления.

Я резко села и увидела Лёху. Он стоял с довольной усмешкой, пережёвывая травинку, метрах в десяти от меня. Белая футболка, насквозь мокрая от пота, лицо красное, на коленях бляшки крапивных ожогов, а на предплечье совсем свежая царапина.

– Лучше сдавайся, – сказал он, щурясь на солнце.

Я не ответила. Времени на разговоры не было. Пружинисто подскочив, я рванула от него не разбирая дороги. Мчалась вглубь поля, не задумываясь, сколько смогу продержаться в таком темпе. Тело двигалось само, опережая любые мысли. Люцерна хлестала по голым ногам, перепуганные кузнечики врассыпную выскакивали передо мной. Земля будто сама крутилась под кроссовками. Я неслась, словно в бреду, как бывает на пике азарта, когда ты почти зверь и на кону твоя жизнь. Ветер летел в лицо, уши заложило, губы жадно ловили обжигающий воздух, а сердце било в набат: «Спасайся, спасайся, спасайся».

И тут Лёха напрыгнул. Меня обдало жаром его дыхания, и всё закружилось. Мы повалились в траву и захлебнулись в ней, как в зелёной волне. Я попыталась извернуться и освободиться, но он уже был надо мной – ухватил за запястье, прижал к земле, навис, перехватил вторую руку, зафиксировал корпусом. Люцерна налипла на лицо. Дыхание сбилось в кашель.

Я принялась отчаянно вырываться, но Лёха был сильнее и, хотя тоже заметно подустал, уступать не собирался. Какое-то время мы боролись, словно это не игра, а древняя охота, в которой каждый вдох может стать последним. От Лёхи пахло потом, жаром, пылью и костром. Во мне всё дрожало от усталости и азартной злости. Он дышал тяжело и хрипло, а я ловила воздух раскрытым ртом.

То была секундная передышка, потому что, закусив губу, я собрала все силы и, высвободив руку, впилась ногтями ему в плечо. Лёха взвыл, но не отпустил.

Это совершенно не было похоже на наши обычные потасовки и баловство.

Мне вдруг стало нестерпимо жарко. Не от солнца и не от борьбы – жар накатил изнутри, и вместе с ним тело вдруг предательски ослабло. Должно быть, Лёха воспринял это как знак, потому что в тот же момент поцеловал меня. Это случилось так быстро, порывисто и нервно, что я не успела ни испугаться, ни подумать.

Всё исчезло – солнце, люцерна, игра, охота… Земля подо мной поплыла и закружилась. Неведомые доселе чувства и ощущения обрушились на меня, оглушив и парализовав настолько, что несколько бесконечно долгих секунд я таяла в их обезоруживающей нежности и, лишь когда в голове зашевелились некие проблески сознания, смогла с силой ущипнуть его.

Приподнявшись на руках, Лёха отстранился и посмотрел на меня в полнейшем недоумении, словно это я полезла к нему, а не он ко мне.

– Отвали, – прошипела я.

Его молчание означало, что он и сам переваривает случившееся.

Вытерев губы тыльной стороной трясущейся ладони, я поднялась. Колени тоже дрожали.

– Ну, знаешь, Варь, я всего мог от тебя ожидать, но сейчас ты меня поразила, – шуточка абсолютно в его духе, только оценить её я была не в состоянии.

– Прекрати! Это не смешно.

– Я отбивался, а ты всё бросалась и бросалась, как дикая кошка.

В глубине души я понимала, что он пытается скрыть собственное замешательство, но то, как он это подавал, возмущало до глубины души.

– Это я на тебя бросалась? Я?

– А кто же? Просто сгусток неконтролируемой страсти. Торнадо. Цунами. Я даже подумал: ну всё, прощай, девственность…

– Серьёзно? – фыркнула я со всем ехидством, на какое была способна, и демонстративно окинула его оценивающим взглядом: – Да ты посмотри на себя: потный, грязный, как будто из компоста вылез. Прощай, девственность? Да кто на тебя позарится, козёл?!

И, даже не отряхнувшись, я побежала прочь. О продолжении игры не могло быть и речи. Я ушла и, как оглоушенная, бродила в березняке, потеряв счёт времени. Однако благодаря этому наша команда всё-таки победила.

В тот день гулять я больше не пошла. Лежала у себя в берлоге и со смятением в сердце переваривала произошедшее. Я не злилась. Просто голова гудела от переизбытка впечатлений. Лёха, мой друг, с которым мы играли в лошадки, искали клад и устраивали перестрелку из водных пистолетов, меня поцеловал. Лёха, которого я любила априори с того самого момента, когда он, увидев моё отражение, сказал, что я красивая, вдруг перевернул всё с ног на голову и заставил меня почувствовать такое, от чего в груди всё снова начинало полыхать. Зачем он это сделал? Почему? Господи, я уже не была ребёнком и, с одной стороны, всё понимала. Но с другой – это безумно меня напугало. Потому что раз за разом я прокручивала в памяти этот поцелуй, и от одной мысли о нём меня накрывало необъяснимое бессилие, в точности как тогда на поле.

Наверное, к этому всё шло: мы слишком много времени проводили вместе и даже, бывало, по-детски флиртовали. Но я не ожидала, что это произойдёт вот так, в разгар игры, сметая все правила, без подготовки и предупреждения. Его азарт меня напугал, а мой находился в режиме игрового сопротивления.

Мы друг друга не поняли, но это не означало, что я не хотела, чтобы это повторилось. Напротив, этот поцелуй означал, что я ему нравлюсь так же, как и он мне, а значит, наши чувства взаимны и нам нет смысла из-за них ругаться. Да, Лёха поддался порыву, да, я наговорила гадостей, но к этому стоило отнестись как к недоразумению. Поговорить и поцеловаться заново. Уже по-нормальному. Так, как я это представляла себе раньше. Особенно в то утро, когда, сидя на бугре, мы караулили появление Лунных лебедей. Я всё ждала, ждала, что это случится, но Лёха вместо этого рассказывал глупые анекдоты и демонстрировал едва появившиеся бицепсы, которыми очень гордился.

На следующее утро я проснулась с ощущением волнующей влюблённости. Голова очистилась от всего лишнего, спутанные эмоции улеглись, и, торопливо позавтракав, я сразу отправилась к нему, представляя, сколько сейчас будет смеха, когда начнём обсуждать вчерашний эпизод.

– Ой, Варенька, – мне навстречу вышла тётя Люба. – А его нет. К нему девочка зашла, и они куда-то поехали на велосипедах. Я думала, ты в курсе. Не знаю, какая девочка. Но не Оля. Какая-то новенькая. Я её первый раз видела.

Чтобы Лёха уехал на великах куда-то без меня, было нонсенсом. Удивительным и невероятным поступком, причину которого я поняла только после того, как позвонила ему.

– Привет, – сказала я. – А куда ты уехал?

– На кудыкину гору, – отозвался он сбивчиво, явно крутя педали.

– А ты с кем?

– Какая разница?

– Чего не позвал?

– А зачем?

– Ты что, обижаешься?

– Кто? Я? Да не. На обиженных воду возят. Всё, давай. Тут дорога в горку.

Он отключился, а я мигом спустилась с небес на землю.

Так вот, оказывается, какова цена его дружбы? Так вот что означает этот поцелуй?

Выходит, всё так просто? Один глупый момент – и мы уже не «мы»? Просто взял и уехал. Без объяснений, без приглашения. Значит, больше не надо. Ни игр, ни разговоров, ни даже меня.

Я всё ещё сильно сомневалась, но зерно раздора уже начало прорастать, и, когда вечером он зашёл поговорить, решила, что без извинений мириться не буду. А Лёха, как выяснилось, ждал извинений от меня. Поэтому я послала его катиться с этой новенькой Наташей (к тому времени я уже выяснила, как её зовут) на кудыкину гору и дальше. Лёха ответил, что он и без моего разрешения прекрасно знает дорогу, а Наташа, по крайней мере, взрослая (ей, как и ему, было шестнадцать). Я сказала: «Вот и катись!» Он ответил, что, если у блондинки так горят глаза, как у меня, значит, тараканы в её голове что-то празднуют. Тогда я сказала, что он подтвердил своё звание козла, и захлопнула перед ним дверь.

На этом было всё. Точнее, история нашего конфликта продолжалась и дальше, разрастаясь вширь и вглубь, но больше ни один из нас шагов к примирению не предпринимал.

Нельзя сказать, что с возрастом я не осознала, что там на поле сказала ему унизительные вещи. По крайней мере совершенно непозволительные для той дружбы, которая между нами была. Но после того, как он повёл себя в дальнейшем, как пустился вразнос и за следующий год перевстречался почти со всеми девочками у нас на даче, за исключением, пожалуй, Оли и Сабины, ни о каком примирении речи не шло. Таких людей, каким Лёха стал, я никогда не уважала и обходила стороной.

Но, как бы то ни было, я всё равно никогда не переставала любить того Лёху, который был моим закадычным другом до той злополучной сцены на люцерновом поле.

Как же всё сложно! Я вернулась к качалке. Отцепила её от сдерживающего крюка, уселась и принялась широко раскачиваться, как в детстве на качелях: выставив вперёд ноги и пытаясь раскачаться ещё сильнее, чтобы достать ими стул и опрокинуть его.

Неожиданно со стороны моего участка послышался голос:

– Ва-а-аря-я-я, Ва-а-аря-я-я! Ва-а-ря-я-я!

Вот чёрт. Я спрыгнула с качелей и подкралась к своему забору.

– Ва-а-аря-я-я!

Голос, определённо, был мужской и знакомый. Он вполне мог принадлежать кому-то из местных ребят, но на случай появления Гены стоило перестраховаться.

– Лёш, Лёш, – я побежала в дом. – Там ко мне кто-то пришёл. Можешь выйти и посмотреть?

Лёха стоял у раковины и мыл посуду, оставшуюся после гостей.

Я ждала, что он начнёт торговаться или ломать комедию, но он просто выключил воду, вытер руки о полотенце и вышел.

А вернулся буквально через пару минут, весёлый и чуть ли не пританцовывающий:

– Варь, там это… Твой Дима Шадрин приехал. – Лёха ткнул пальцем в переносицу, изображая очки.

– Как Дима? Зачем?

И тут я вспомнила, что сама ему звонила вчера и просила приехать.

– Бли-и-ин!

Худшего времени для его визита нельзя было придумать.

– Лёш, пожалуйста, скажи ему, что меня нет. Придумай что-нибудь. Ты же умеешь. Умоляю. Я его вчера позвала, когда мне было страшно, но он ответил, что у него рынок, и я сказала, что тогда мы расстаёмся. Ну не в смысле что при этом условии. А вообще. Но он, наверное, не так понял. Прошу, спаси меня от него.

Лёха сунул руки в карманы и задумчиво уставился куда-то в район моих коленей.

Потом наконец отвис:

– Нет. Прости. Это не из вредности. Но с такими вопросами люди должны разбираться сами. Я считаю это долгом чести, неважно, мальчик ты или девочка. Мы же всегда в ответе за тех, кого приручаем. Значит, и расхлёбывать должен только тот, кто это всё замутил.

– Да ладно? – Я вытаращилась на него от возмущения. – Это ты расхлёбываешь?

– Всегда!

– И почему я не верю?

– Потому что недоверие – это твой баг, а не мой.

– Хорошо. А если я перемою тут всю посуду?

– Нет.

– А полы?

– Тоже не катит.

– Ну а что ты хочешь? Скажи.

– Любое?

Он спросил это так, что я вспомнила, с кем разговариваю:

– Любое, кроме поцелуев и чего-то такого.

– Ой, нет, – он поморщился. – Поцелуи ты лучше Диме предлагай.

– Ну хочешь, я извинюсь? За «козла». За всех «козлов», которыми когда-то тебя называла?

– Я смотрю, ставки всё выше и выше. Пожалуй, стоит подождать и посмотреть, что ты оставила на закуску.

– Ну, Лёш, по старой дружбе. Вот как если бы я тебя просила пять лет назад.

– Ладно, – неожиданно сдался он и взял меня за руку: – Предлагаю компромисс. Мы пойдём к нему вместе.

На Диме была кремовая тенниска и коричневые шорты до колен. За спиной висел рюкзак. Он стоял перед калиткой и писал что-то в телефоне, а увидев меня, облегчённо выдохнул:

– Варя! Я всё утро пишу тебе, пишу. Звоню. Ты не подходишь.

– Извини. Телефон на зарядку поставила и забыла в доме.

Это было абсолютной правдой, и голос мой прозвучал вполне уверенно.

– Вот, я приехал, как ты просила, – Дима тепло улыбнулся.

– Я просила вчера, но ты не смог, и мы расстались, – быстро выпалила я, опасаясь, что не смогу сказать это.

Лёха за моей спиной хмыкнул.

– Но, Варенька, – Дима подался вперёд, – я всё уладил и сразу примчался к тебе.

– Слушай, а хочешь есть? – Лёха неожиданно отодвинул меня в сторону. – Чай, кофе, бутерброды с сыром, ветчиной и ещё есть какой-то паштет, но я сам его пока не пробовал.

Дима захлопал глазами, пытаясь переключиться на Лёху.

– Лёха, – с приятельским радушием Лёха протянул Диме руку. – Я Варин сосед. Просто её мама сейчас в отъезде. И я немного присматриваю за ней.

– А, да. Чаю было бы неплохо, – отозвался Дима, забыв представиться.

– Ну и отлично, – Лёха по-приятельски обхватил его за плечи. – За чай у нас отвечает Варя. Сейчас всё будет.

Завтрак с Димой затянулся до обеда, и я в который раз поразилась Лёхиной коммуникабельности. Несмотря на то что он смеялся тогда над Димой и удивлялся, как меня угораздило с ним связаться, сейчас он вёл себя вполне дружелюбно и так, словно тот приехал в гости к нему, а не ко мне. Рассказывал про универ, про учёбу и девчонок у них на курсе, травил таможенные анекдоты и подарил нераспечатанную футболку с надписью: «Я всё могу, но иногда стесняюсь», заверив, что не знает, что означает слово «стесняюсь». А потом посадил его на мотик и увёз на станцию и, как потом рассказал, даже билет купил до Москвы. Пока Дима не очнулся и не успел передумать.

– Ну вот, теперь сравнялись, – заявил Лёха с привычной беззаботной лёгкостью, как только поставил мотоцикл и накинул на него брезент.

– В каком смысле? – не поняла я.

– Ну, ко мне приезжали девчонки, к тебе парень, теперь ни у кого никаких претензий быть не должно.

– А у меня и не было претензий, – ответила я. – Извини, если так показалось.

– А у меня были. Но, пока я ехал обратно, понял, что мы сравнялись.

– Интересно, и какие же у тебя были претензии?

– А такие, что я не совсем понимаю, какие парни в твоем вкусе, если такого, как Дима, ты посчитала самым достойным из всех. Уж лучше я тогда тебя с Ваней познакомлю. Вот такой парень! – Лёха показал большой палец. – Добрый, отзывчивый, и бабушка с рынком у него тоже имеется. Только он, по крайней мере, не трус. Хочешь фотку покажу? Сто пудов тебе понравится. У него ещё брат есть – Никита. Симпатичный и свободен как раз сейчас, но тебе не подойдёт. Слишком брутальный по твоим меркам пацан.

– С чего ты взял, что Дима трус?

– С того, что он вот так уехал. Просто без комментариев, Варь.

– Заметь, я твоих подружек не критиковала.

– Покритикуй.

– Ладно, проехали. У меня со вчерашнего дня к тебе другое дело есть.

– Ещё одно? – Лёха фыркнул. – Ты мне ещё за Диму спасибо не сказала, а уже новое дело!

– Спасибо. Правда. И спасибо, что отвёз. Я теперь не буду переживать, что выгнала его.

– Но ты же всё равно его выгнала.

– В общем, когда я вчера ходила к Анне Андреевне, то зашла в мастерскую к Павлу и увидела у него портрет той девочки.

– Какой девочки? – Лёха поморщился, припоминая. – Мифической девочки в розовом платье?

– Она не мифическая!

– И что? Теперь ты думаешь, что Павел её где-то прячет?

– Да! У него там в мастерской огромная дубовая дверь. А когда я в первый раз уходила от Анны Андреевны с вишней, то он встретился мне в таком виде, как будто собирал грибы или вернулся с рыбалки. Но ни рыбы, ни грибов при нём не было.

– Час от часу не легче. Варь, не глупи. Теперь пойдёшь громить ему мастерскую?

– Давай что-нибудь придумаем, чтобы попасть туда? Например, я буду отвлекать хозяев наверху, а ты проберёшься в мастерскую, или наоборот.

– Ты, вообще, помнишь, что мне нужно заниматься?

– Я знаю, что тебе не всё равно. Ты вон своим подружкам этим бескорыстно помогаешь, так что и судьба девочки тебе не может быть безразлична.

– А вот и нет. Если я свою Мусю люблю, кормлю и сплю с ней, это не значит, что я готов подбирать всех кошек с улицы.

– Девочка – это не кошка! Но, кстати, помнишь, как мы с тобой организовали миссию по спасению голубей, которым пацаны из посёлка связывали лапки?

– Это ты организовала.

– Неправда. Ты меня поддержал. Помню, как мы ходили ловить этих голубей и распутывали их. Но после того, как я поговорила с этими пацанами, всё прекратилось.

Лёха прыснул и, ухватив за козырёк, натянул мне бейсболку на лицо.

Я замахала в воздухе руками, пытаясь его оттолкнуть.

– Пацаны перестали это делать только потому, что мы с Антоном и Герой вломили им.

– Как? Вы подрались?

– Да, потому что заколебались ходить в посёлок и ловить голубей.

– Так-так. О чём я ещё не знаю?

– Что окно в вашем душе отлично просматривается с третьего этажа дома Геры через подзорную трубу.

– Ты врёшь! – Я пихнула его в плечо.

– Не-а, – Лёха глупо и дразняще заржал.

– Врёшь!

– Не-а, – его лицо сделалось шаловливо-детским. – Это было… очень поучительно. В тот день я узнал, что у мира есть эротическое измерение.

– Что ты несёшь? – Я пихнула его сильнее, но он не отступил. – Замолчи! Ты всё врёшь! Дом Геры через два участка от нас.

– Зато высокий.

– Ну и что ты там интересного увидел в моём душе? – бросила я с вызовом.

Приняв многозначительный вид, Лёха покачал головой:

– То, что я видел, останется со мной.

– Короче, понятно. Фантазия у тебя буйная, но ограниченная. Зато я отлично помню, как Оля стянула с тебя шорты, когда ты на площадке подтягивался на турнике, и свидетелей тому было человек пятнадцать, – я еле сдержалась, чтобы не расхохотаться.

– Но ты довольно быстро исправила положение, – ничуть не смутился Лёха.

– Потому что ты мне тогда на качелях помог…

Мы пересеклись взглядами, его глаза смеялись, и я не выдержала, расхохотавшись в голос. Мы смеялись, не сводя друг с друга глаз, минут пять, а потом я сказала:

– Так что? Идём к Павлу?

– Варь, – чуть помедлив, сказал Лёха. – Я хочу, чтобы ты понимала, что в эти игры я играю только ради тебя. Потому что кажется, будто нормально общаться мы можем, лишь становясь такими, как были в детстве. Подозреваю, что ты и сама это знаешь. Но давай всё же попробуем как-то иначе? Без того, чтобы сидеть в засаде или проникать в чей-то дом?

Он сказал это ласково и спокойно, как говорят с сумасшедшими, пытаясь отговорить их вытворить нечто безумное.

– У меня незакрытый гештальт, – отрезала я маминым тоном. – Не хочешь – можешь не помогать.

– Я не сказал, что отказываюсь, но обозначил, чтобы ты подумала на досуге.

План был такой: я договариваюсь о встрече с Анной Андреевной. Прихожу к ней, выясняю, дома ли Павел, если дома, пишу об этом Лёхе. И он появляется, воспользовавшись приглашением посмотреть Лунных лебедей. А через некоторое время я проливаю чай или разбиваю чашку, так что Анна Андреевна вынуждена вызвать Павла «на помощь». А когда тот выходит из мастерской, Лёха, оставшись один, выясняет, что находится за дубовой дверью.

Звучало всё просто. Особенно последний пункт. На деле же, как узнать, что за той дверью, было непонятно. Но Лёха пообещал сориентироваться на месте, и я немедленно позвонила Анне Андреевне, которая охотно согласилась принять меня хоть сейчас. Судя по всему, она постоянно находилась в режиме приёма гостей и жадно собирала новости со всей округи.

Кроме того, нам повезло с тем, что, в отличие от всех прошлых разов, принимала меня она не в доме, а в просторной, увитой диким виноградом беседке в другом конце сада. И это означало, что Павлу потребуется больше времени, чтобы дойти до нас из мастерской.

С одной стороны беседки трепыхалась лёгкая тюлевая занавеска, а с другой живописно свисали виноградные плети, создавая внутри беседки остужающую тень.

Когда я вошла, Анна Андреевна сидела, откинувшись на плетёную спинку кресла, с закрытыми глазами. В ушах у неё были проводные наушники, а в руках – чёрная коробочка плеера. Сопровождавший меня Павел аккуратно положил ей руку на плечо, и женщина открыла глаза.

– А, Варенька, – она тут же приветливо подалась вперед, словно в прошлый раз мы не расстались на напряжённой ноте. – Проходи, дорогая, присаживайся.

Пока я шла сюда, успела придумать тему для долгого разговора с ней, но, заметив плеер, спросила:

– Что слушаете?

– «Кентавра» Апдайка. Ты читала? Я перечитываю с периодичностью раз в двадцать лет, – она покачала головой в подтверждение своих слов. – Отличная книга. Про школьного учителя – не про какого-то там пьяницу, а про человека достойного и порядочного. Но, увы, бесхарактерного и потерянного в своем благородстве. Конечно, быть хорошим человеком – это прекрасно, однако задача настоящего учителя – вложить в головы детей всю необходимую информацию, которая потребуется им для дальнейшего продвижения по жизненному пути. Раньше государство от нас требовало воспитывать характеры, а теперь этим должны заниматься родители. И в самом деле, с какой стати учителя должны возиться с бездельниками и лоботрясами, уговаривая их одуматься?

Пока она всё это говорила, уставившись невидящим взглядом в свой сад, я осторожно достала телефон и быстро отправила Лёхе стикер с улыбающейся рожицей, означавшей, что Павел дома и можно приходить.

– К чему я тебе всё это говорю? – продолжала сама с собой Анна Андреевна. – К тому, чтобы ты сразу усвоила, что время Хиронов прошло, и я в нём не задержалась. Мои педагогические взгляды вполне соотносятся с требованиями ведущих вузов страны. Хороший студент – это в первую очередь лояльный и дисциплинированный человек. Никому не нужны ваши звезды, которые вы стремитесь сорвать, ещё даже не оперившись. Поверь, охотников за звездами хватает и в преподавательском составе, поэтому, чем больше вы дергаетесь, тем вам же хуже.

Мне даже не требовалось отвечать. Я лишь кивала с умным видом, изображая, будто всё, что она говорит, неоспоримая истина, хотя на самом деле с трудом понимала, что она вообще пытается сказать. Но, как говорила мама, возрастная рефлексия нуждается не в понимании, а только в ушах.

– Просто почитай как-нибудь на досуге, – подытожила Анна Андреевна, методично постукивая ярко-красным ногтем по стеклянной поверхности столика. – Или вы теперь совсем книги не читаете?

– Я читаю.

– И что же ты читаешь?

– Цвейга. «Нетерпение сердца».

– Неужели! – Спина женщины в напряжении выпрямилась. – Какая прекрасная вещь! Обожаю её. И как тебе Цвейг?

– Мне нравится. Очень понимаю Антона. Я бы на его месте тоже не знала, как поступить с Эдит.

– Ну разумеется. И я в своё время им сильно прониклась. Хотя в конечном счёте оказывается, что он довольно жалкий и посредственный человек…

В эту минуту до моего слуха донёсся слабый звон внутри дома. Это означало, что кто-то пришёл и стоит у калитки. Хлопнула дверь. Но Анна Андреевна не слышала, продолжая рассуждать о сюжете книги.

Я посмотрела на часы: 17:15. Через десять минут мне уже нужно отвлекать Павла, но только сейчас я сообразила, что чая на столе нет и вообще нет ничего, что можно было бы ненароком опрокинуть или разлить. Кругом только деревянные перила беседки, плетёная мебель да тюлевая занавеска.

Больше Анну Андреевну я не слышала. Потому что следующие десять минут думала лишь о том, как заставить её вызвать Павла.

– Варенька, тебе нехорошо? – Заметив мою отстранённость, Анна Андреевна помахала перед моим лицом рукой.

И в этот момент меня осенило. Резко откинув голову назад, я закатила глаза и принялась медленно сползать с кресла.

– Варя! Варенька! Да что же это такое! – Анна Андреевна засуетилась и даже попыталась встать, но у неё не вышло, и она, к моему облегчению, достала трясущимися руками из кармана юбки телефон. – Павел, бегом ко мне! Вареньке нехорошо. Захвати с собой нашатырь и питьевую воду. Никаких пяти минут! Это срочно!

Последние слова она прокричала в трубку с такой экспрессией, что сомневаться в скорости Павла уже не приходилось.

И действительно, он добежал до беседки минуты за три. Прилетел, топая и пыхтя, и склонился надо мной. Я никогда не нюхала нашатырь, но именно так и представляла его резкий аммиачный запах. Стоило, конечно, подольше изображать потерю сознания, но появилась новая идея.

– А вы не могли бы проводить меня до дома? – Я схватила Павла за руку. – Мне обязательно нужно лечь. Это приступ мигрени. И, если я не лягу, придётся вызывать неотложку.

– Павел, перенеси её в гостевую, – тут же распорядилась Анна Андреевна.

Павел беспрекословно подхватил меня под мышки и приподнял.

– Нет! Мне нужно домой. У меня там лекарства. Прошу.

– Да… – протянула Анна Андреевна, подставив лицо ветру. – Похоже, гроза надвигается. Немудрено, что мигрень обострилась. Отнеси девочку домой. И проследи, чтобы всё в порядке было.

– Хорошо. Только мне нужно одно дело закончить, – Павел опустил меня в кресло.

– Ты что, совсем дебил? Хочешь потом со скорой разбираться? – Анна Андреевна посмотрела на него долгим говорящим взглядом.

И тут я догадалась. Должно быть, они оба в сговоре. И Анна Андреевна знает про девочку, и, возможно даже, Павел действует не по собственной воле, а выполняет её задания. И похитил её специально для матери, чтобы та реализовывала на ней свои педагогические порывы.

Но тогда вряд ли они держат девочку в подвале.

Мысли неслись галопом, сменяя одна другую, и я ничего ещё не понимала, но ситуация требовала немедленного принятия решения.

Над нами глухо громыхнуло.

– Давайте всё же лучше к вам? – Я посмотрела на Анну Андреевну. – Того и гляди ливанёт. Я сильно вас не побеспокою, полежу минут десять с закрытыми глазами и буду в порядке.

– Можешь лежать сколько тебе потребуется, – одобрила она. – Павел тебе сейчас спазган выдаст. Мне от всего помогает.

Павел отнёс меня в спальню на втором этаже и, сколько я его ни убеждала, что способна идти сама, не соглашался опустить. Сказал только, что привык носить мать, и потому я для него – пушинка.

Комната, в которой он меня оставил, была тёмная и душная, словно королевство Спящей красавицы, где сто лет не открывали окна.

А как только Павел вышел и его шаги потопали вниз по лестнице, я немедленно написала Лёхе, чтобы, если с дверью ничего не получится, шёл домой, не дожидаясь меня.

Потом встала и на цыпочках прокралась в коридор.

Здесь было несколько комнат, и все такие же мрачные и затхлые. Судя по всему, Анна Андреевна сюда не поднималась, а Павлу лень было ухаживать за столь большим домом. Быстро пробежав по второму этажу, распахнув каждую дверь и не найдя ничего подозрительного, я кинулась к лестнице, ведущей на третий этаж.

Там оказалось значительно светлее и приятнее. Комнаты выглядели хоть и захламлёнными, но жилыми. В воздухе витали запахи моющего средства, зубной пасты и ацетона. В том, что именно здесь обитает Павел, сомнений не было.

Странно, что, вынужденный бегать на каждый зов матери, он выбрал себе последний этаж. Однако размышлять на эту тему было некогда. Так же торопливо я заглянула в библиотеку, ванную, студию типа маминой, только заставленную картинами, хозяйственную комнату и его спальню, где моё внимание привлёк висящий над двуспальной кроватью огромный портрет молодой красивой женщины возле берёзы. Портрет был выполнен в нежных жёлто-зелёных тонах, а на заднем плане, позади женщины, парили ярко-белые облака в виде пары прекрасных лебедей. Картина выглядела настолько красивой и одухотворённой, что я застыла и, кажется, перестала дышать. Словно стоило пошевелиться, и эта зеленоватая нежность безвозвратно растает в небе вместе с Лунными лебедями.

Наконец оторвав взгляд от портрета, я заметила на комоде фотографии в рамках и вошла в комнату.

На снимках был запечатлён один и тот же ребёнок в разном возрасте: от младенчества до школьных снимков на линейке первого сентября. Достаточно было лишь мельком взглянуть – и я сразу узнала её. Абсолютно то же лицо, что и на рисунке Павла. Действительно немного похожее на ту «мою» девочку, но это явно была не она. На некоторых фото она сидела на руках той самой женщины с портрета над кроватью, и я поняла, как нелепо ошиблась, решив, что Павел и Анна Андреевна здесь кого-то прячут. То, похоже, была личная и, по всей вероятности, тайная жизнь Павла, не имеющая к моему делу никакого отношения.

Стараясь не шуметь, я спустилась на первый этаж и, тихо отперев дверь, выскользнула из дома. Объясняться с хозяевами не хотелось.

А стоило выйти за калитку, как из придорожных кустов с обеспокоенным видом появился Лёха:

– Как ты? Отпустило?

– Что отпустило? – Я ещё думала о портрете.

– Мигрень.

Я быстро подхватила его под руку, и мы зашагали в сторону наших участков.

К этому времени небо над нами заволокло чернющими тучами, и дождь готов был хлынуть в любой момент.

– Ты поверил? – спросила я, когда мы немного отошли от дома Анны Андреевны. – Ну ты чего? Должна же я была их как-то отвлекать. Так что пришлось хлопнуться в обморок.

Какое-то время Лёха смотрел на меня с недоверием, как будто всё это какая-то нелепица, но потом резко развеселился:

– Не, ну слушай, я горжусь тобой! Какова затейница! Если бы не знал тебя с шести лет, точно влюбился бы.

– С девяти.

– Как ты вообще додумалась до этого?

– Книжки нужно читать, Лёш. Классическая авантюрная комедия с элементами триллера.

– Так… И с какого момента начинается триллер?

И только я собиралась ответить ему что-то не менее остроумное, как совсем рядом с нами громыхнуло с такой силой, что мы аж подпрыгнули, закрывая головы руками.

– Бежим, – он схватил меня за руку, и мы рванули со всех ног.

Однако успели лишь поравняться с домом Ханны, когда на нас обрушился жуткий водяной поток. С треском разрывая воздух, шарахнула молния. Я взвизгнула и присела.

Следом сверкнула вторая молния, и всё запульсировало белым неоновым светом. Ударил гром. Я снова вскрикнула и в ту же минуту почувствовала Лёхины руки на своих плечах. Он схватил меня в охапку, поднял и донёс до участка Паука. Раздвинул мокрые ветки и скомандовал: «Лезь!» Казалось, будто это этап какой-то выживалки, где нужно пробираться через джунгли под Ниагарским водопадом.

Мы влетели в дом Паука, не думая ни о ловушках, ни о змеях, ни о том, что вторглись в частную собственность. Это было единственное место спасения. Благо Лёха додумался спрятаться в нём, иначе я умерла бы от ужаса прямо на дороге.

– А-а-а! – держась за уши, заорала я, оказавшись в полуразрушенной, но сухой прихожей дома. – А-а-а!

– Если я не оглохну от грома, то ты меня точно доконаешь, – проворчал Лёха, отряхиваясь, как собака, и в отблесках молний я увидела, как капли с него полетели в разные стороны.

– Я кричу, потому что мне так спокойнее. Снимаю стресс, – пояснила я. – Как на американских горках.

С обеих моих косичек текло, как из шлангов. Бейсболка размокла и облепила голову блином. О футболке и джинсах и говорить нечего: ткань прилипла к телу так плотно, словно меня запихнули в мокрый кожаный чехол. И я уже не была уверена, где заканчиваюсь я и где начинается эта сырость.

Лёха ещё стоял в открытых дверях, и весь его силуэт со взъерошенными волосами на фоне серой стены дождя казался размытым и призрачным.

– Короче, давай ты будешь снимать стресс как-то по-другому, – он протянул руку и, схватившись за мою косичку, выжал её, как носок, потом снял с неё резинку и распушил.

То же проделал и со второй. Я молчала, с интересом наблюдая за его действиями. Заметив это, он будто смутился и отступил:

– Так быстрее высохнут.

– Спасибо, кэп.

– И бейсболку сними, – обойдя меня, он двинулся вглубь дома, стаскивая на ходу футболку.

В кроссовках хлюпало. Они будто стали на два размера больше и на три тонны тяжелее. Скомкав бейсболку, я попыталась сунуть её в карман, и тут до меня с ужасом дошло…

– Бли-и-ин! – завопила я, доставая телефон.

Из него текло так же, как со всего остального.

– Варь, – донёсся из темноты Лёхин голос. – Иди сюда, я научу тебя снимать стресс иначе.

Я метнулась на голос, вбежала в едва освещаемую грозовым светом комнатушку и, даже не найдя взглядом Лёху, крикнула в темноту:

– Телефон!

В ту же секунду из угла послышался его сдавленный рёв:

– Бли-и-ин!

Что-то загрохотало и как будто упало, возможно даже сам Лёха, после чего посыпался град всевозможных ругательств, общий смысл которых сводился к тому, что «всё кончено».

– Ну что? – ехидно поинтересовалась я. – Похоже, твои способы снятия стресса не особенно эффективны.

От очередного удара грома и без того хлипкий домик Паука подпрыгнул и как будто даже затрещал. Чудом уцелевшие стёкла тревожно задребезжали.

Глаза понемногу привыкли к темноте, я различила очертания кровати и подошла к ней.

– Не садись! – крикнул Лёха, который стоял в углу между спинкой кровати и окном.

– А чего там? – Я едва успела выпрямиться.

– Что-то лежит, – голос у него был хриплый. – Я не уверен, что это просто одеяло.

– Прикалываешься?

– Хотел бы. Но вряд ли получится. Оно не шевелится. И выглядит… ну будто кто-то тут уже спрятался до нас.

– Перестань, – я всё же прыснула. – Как ты можешь шутить после того, что случилось с телефонами?

– Так я и не шучу, – мрачно сказал Лёха. – Просто надеюсь, что это не чей-нибудь забытый дед.

Я изо всех сил вглядывалась в темноту кровати, но наклониться всё же опасалась.

– Какой ещё дед?!

– Ну а кто ещё может тут лежать не шевелясь под подозрительным одеялом?

– Сейчас ты скажешь, что это сам Паук.

– Нет. Паук – это младший брат. Старший остался здесь с девяностых. Иногда по ночам кашляет.

– Господи, нашёл время.

Чтобы продемонстрировать, что ни капли ему не верю, я уже почти опустилась на кровать, как вдруг Лёха в прыжке схватил меня и едва сумел удержаться рукой за стену, чтобы мы не рухнули вместе.

– Сказал же, не садись, – он оттащил меня в сторону. – Там дыра. Просто каркас без матраса. Сейчас бы выковыривали тебя из ржавых пружин. Может быть, ты и выжила бы, но с красивым задом пришлось бы прощаться.

В итоге мы устроились в том самом углу возле окна.

Сели на пол, прислонившись спинами к стене, и под нами тут же растеклась огромная лужа. Резко стало холодно, кожа покрылась мурашками. Лёха потрогал мой нос и положил руку на плечо, прижимая к себе:

– Ты же не против? Но так по-любому теплее.

– Угу, – буркнула я, потому что так действительно было теплее.

– Расскажешь, что там было у Анны Андреевны? Нашла девочку?

– Сначала ты.

– Рисунки лебедей красивые. А за дверью той лодка и рыбацкое снаряжение. Я больше не знаю, чего рассказывать.

– А как ты пробрался в ту комнату? Нашёл ключи или замок получилось вскрыть?

Лёха тяжело вздохнул:

– Просто спросил.

– Как спросил?

– «А что у вас за той тяжёлой дверью?» – передразнил он сам себя. – Вот так и спросил.

– И Павел тебе сразу всё показал?

– Ага, и весьма охотно. Потому что очень любит ходить на рыбалку. Там он отдыхает от мамы.

– Понимаю. На самом деле Павел тут ни при чём, – пришлось признать очевидное. – Это я перепутала. У него, оказывается, есть ребёнок. Похоже, от той женщины, с которой он видел лебедей.

– Вот и хорошо. Надеюсь, на этом ты успокоишься?

– Я успокоюсь, когда узнаю, что с Маугли всё в порядке.

– А может, она вообще уже уехала?

– Куда уехала? С кем?

– С родителями или родственниками.

– Не начинай.

– Ладно.

Мы помолчали. Дождь не унимался, но грохотало чуть реже.

– А я тебе рассказывал, как мы прошлым летом жили в огромном старинном особняке посреди леса, без связи и Интернета? Вот где был кайф. Я бы даже фотки показал, но теперь только на компе.

– И что же вы там делали без связи?

– То же, что и здесь с тобой.

– Искали странную девочку в розовом и прятались от грозы?

– Ну почти. Устраивали танцевальный баттл на столах, ели консервы прямо из банки, гоняли в футбол и однажды даже подрались с летучей мышью.

– И много вас там было?

– Человек двадцать. Некоторые приехали с кем-то. Ну в смысле парами. Знаешь, такие парочки, которые всё делают вместе: режут хлеб, шушукаются в уголке и сидят под одеялом с общим наушником. А ты один ворочаешься на скрипучем диване и слушаешь, как через стенку кто-то хихикает и пищит: «Не щекочи, дурак».

– Ой, Лёш, тебе-то уж грех жаловаться на одиночество. Очень сомневаюсь, что у тебя там не было дежурной девчонки-подружки.

– Прикинь, не было. И вообще мне не нравится этот твой сарказм. Я тебе сейчас пытаюсь важные вещи сказать. Просто реально, то был первый раз, когда я почувствовал себя… как будто мимо.

– Мимо чего?

Он на секунду замолчал. На крыше что-то грохнуло. Дождь всё ещё бил по крыше, но уже не потоком, а, скорее, барабанной дробью.

– Ну… как когда все фоткаются, а ты не влезаешь в кадр.

Лёха сидел, чуть повернувшись ко мне плечом и касаясь коленом моей ноги. Я осторожно дотронулась до его щеки со шрамом. Он не пошевелился, но я почувствовала, что напрягся, прислушиваясь к тому, как я вожу пальцем по бугристой коже рубца.

– Да! Я не переношу одиночества. И да. Похоже, я им завидовал. Но, если бы у меня тогда была возможность взять с собой девчонку-подружку, с которой можно сидеть под одеялом с одним наушником, то я бы взял тебя.

– Ой, Лёш, – я отдёрнула руку. – Заливай больше. Просто так вышло, что этим летом твоя девчонка-подружка – это я.

– Я бы и в прошлом году так сказал, и в позапрошлом, и в поза-поза… Туда, в Капищено, я бы позвал с собой только тебя.

Его тёплое и неровное дыхание ощущалось совсем рядом. И ему достаточно было повернуть голову, чтобы подтвердить свои слова поцелуем, и вся недосказанность рухнула бы, но вместо этого он просто продел свои пальцы сквозь мои и положил голову мне на плечо.

– А помнишь, как в детстве я умел призывать солнце и хорошую погоду?

Что-то здесь явно было не то. Какая-то уловка или фальшь – так сразу и не поймёшь. Конечно, мне хотелось безоглядно верить его словам, и, естественно, я не могла им верить, однако смущали точно не они.

Мама сразу определила бы эту слепую зону, а у меня никак не получалось.

Но всё равно сидеть вот так вместе, с мокрыми задами, в жутковатом жилище Паука и слушать дождь было приятно.

– Я сейчас тоже часто вспоминаю нас тогда. Разные случаи и эпизоды. Неожиданно всплывают в памяти один за другим, и уже невозможно остановиться…

– Кажется, мне остаётся только подпеть «Как молоды мы были», – съехидничал Лёха. – Три года, Варь, это всего-навсего какие-то три года. И от твоего «вспоминаю нас тогда» просто коробит. Я даже не заметил, как они промелькнули. Для меня всё это было вчера!

Вот тут-то я и услышала в его голосе неподдельную искренность. То важное и значимое, что, вероятно, было ключом к разгадке.

– Ладно. Хорошо, – я переместилась так, чтобы сквозь постепенно проясняющуюся темноту смотреть ему в глаза. – Пожалуйста, прости меня за то, что я тебя обижала.

– Что? – Он усмехнулся. – Обижала? Это теперь так называется?

– Прости, что называла тебя козлом.

– Когда?

– И тогда, и сейчас.

Было темно, но наши лица оказались так близко, что готовы были вот-вот соприкоснуться носами.

– Проблема в том, что я тебе не верю, так же как и ты мне, – он резко откинулся назад, голая спина ударилась о доски стены. – Я знаю, что ты меня презираешь и считаешь… не знаю кем. Каким-то дешёвым самцом, который только и умеет, что козырять перед девчонками.

– А разве не так?

Он резко дёрнулся вперёд:

– Может, и так. Но почему ты тогда извиняешься? Зачем это тебе? В чем смысл и твой интерес?

Вопрос застал врасплох.

– Я не знаю, – пролепетала я, почувствовав вдруг, что не могу сопротивляться и не готова к борьбе и выяснениям. – Я не думала об этом.

– Неправда, – он нашёл мою руку и потянул на себя. – Можешь считать меня самодовольным козлом, но я уверен, что нравлюсь тебе. Признайся.

– Нравился, – глупо было обманывать.

– А сейчас?

– Не уверена.

– Тогда чего дрожишь?

– Это из-за грозы.

– Это из-за меня, – он положил мою руку себе на грудь. – Слышишь, как сердце бьётся? И это не гроза. Это ты.

– Хватит! – Я со смехом хлопнула его ладонью по животу.

– Погоди, – он удержал за пальцы. – Я только начал входить в образ. Становиться тем, кем ты меня видишь.

– Козлом? – ляпнула я и тут же испуганно зажала рот ладонью. – Лёш, прости, вырвалось.

– Так. Всё понятно. Ты свой шанс упустила.

– Нет, правда, случайно вырвалось.

– Всё. Всё. Поздно. Ты опоздала, Варвара. Поезд страсти ушёл.

– Без меня?

– Без тебя. Теперь я недосягаемый, как… как…

– Мужчина, которого вы заслужили, но не получите?

– Именно.

– Эх. Обидно. Теперь придётся страдать.

– Позвони Диме Шадрину, может, пожалеет.

– Да ну тебя. – Я пихнула его в бок и встала. – Вот что ты за человек? С тобой, вообще, когда-нибудь можно нормально поговорить?

– А что, есть запрос?

– Хотелось бы.

– Оставь заявку на рассмотрение.

– Давай вставай, – я легонько пнула его кроссовкой. – Стихло уже почти всё. Нам нужно скорее согреться, иначе будет как тогда с простудой. Сейчас нам обоим не помешает горячий душ.

Лёха нехотя поднялся и сунул мокрую футболку за пояс шорт.

– Ну хорошо. Уломала. Душ так душ. К тебе или ко мне?!

И тут я заметила на подоконнике странный блеск. Подошла ближе и присмотрелась.

Это была полупрозрачная плёнка, отсвечивающая во вспышках зарниц мягкими, почти перламутровыми разноцветными переливами – розовым, синим, золотистым.

– Что там? – заинтересовался Лёха.

Я взяла шуршащую плёнку в руки.

– Как будто здесь кто-то недавно был. Эта обёртка даже не выцвела на солнце.

– И что бы это могло значить?

– Что кто-то недавно сюда заходил.

– Думаешь, девочка живёт здесь? Дикарём? – Я не поняла, шутит он или выдвигает реальное предположение.

– Может, правда стоит поговорить с местными детьми? – Я убрала плёнку в задний карман джинсов.

– Может, – Лёха пожал плечами и двинулся на выход.

Кажется, я уже достала его этой темой.

Хотя разговор в доме Паука и не получился, но даже от той полуправды, которую мы наговорили друг другу, дышать стало легче, как после прокатившейся грозы.

Я ещё ничего не успела осмыслить, но, к каким бы выводам ни пришла в дальнейшем, то, что уже удалось сказать, освободило меня от гнетущей ноши, которую я тащила за собой все эти три года и наконец сбросила.

Что я действительно думала о Лёхе и каким он был на самом деле, в тот день больше не имело значения.

Помывшись у себя, переодевшись и высушившись, я вернулась к нему с найденной под кроватью коробкой с Playstation и, сунув в руки, объявила, что намерена раскатать его в Mortal Kombat. Вызов Лёха принял охотно, и мы до глубокой ночи бились в смертельной схватке между Соней и Скорпионом, поглощая запасы замороженной пиццы и совершенно позабыв о том, что оба остались без телефонов.

Mortal Kombat – едва ли не лучший способ избавиться от агрессии и гнева. Это мне ещё в детстве мама сказала. Она всегда была прогрессивная и мыслила широко. Гораздо эффективнее сразу устроить «фаталити» своим страхам, неудачам и тревоге, используя перенос на визуализированного врага, чем потом таскаться по психологам, пытаясь раскопать в памяти продавщицу, поставившую тебя в неловкое положение, или мальчика, слишком больно дёрнувшего за косичку.

Играть в Mortal Kombat с Лёхой – это отдельный аттракцион, в котором тебе приходится биться, даже когда ты катаешься по полу от смеха.

«Ща будет массаж шейного отдела по методике „умри красиво“ или… Опа, пошла зарядка позвоночника через колено! Так нечестно. Кто вообще дерётся бёдрами? Это что, школа боевых искусств имени Ким Кардашьян? Ах так, сейчас Скорпион проверит, насколько гнётся твоя гордость. Ну-ну, это что, фирменный удар „смотри, какая я гибкая“? Блин, судя по замаху, сейчас будет техника „молчи, мальчик“. Эй, Скорпион, давай же, покажи ей, кто тут носит пояс, а не лифчик! Да ё-моё, у тебя весь костюм работает на гипноз! Зачем она опять так наклонилась? Кто в Netherrealm придумал камеру с этого ракурса? Ладно. Фиг. Я проиграл, но зато умер с достоинством. Под каблуком женщины в армейских берцах».

Отбросив джойстик, он вытянулся на полу и посмотрел в скошенное окошко на крыше мансарды. Через него просматривалась зыбкая темнота ещё ночного, но уже заметно посветлевшего неба.

– Светает, – тихо сказал Лёха. – Интересно, сколько сейчас времени?

– Вероятно, чуть больше трёх, – откликнулась я. – Может, половина четвёртого.

– А какой сегодня день недели?

– Уже вторник.

– То есть, выходит, до возвращения моих родителей осталось четыре дня, а я ещё ничего не сделал такого, чего не могу делать в их присутствии, – задумчиво проговорил он.

– Чего, например?

Лёха почесал в затылке:

– Нужно что-нибудь придумать. Может, напьёмся?

– Зачем?

– Ну просто. Почудим.

– Ты чудишь и в абсолютно трезвом состоянии.

– Мне интересно посмотреть на тебя. Ты, вообще, когда-нибудь напивалась?

– Нет. И не собираюсь.

– Блин, – он заёрзал. – Зачем ты это сказала? Не могла ответить что-то вроде: «Сто раз, и это совершенно отвратительное зрелище»?

– Какой смысл мне так отвечать, если это неправда?

– А такой, что теперь я хочу тебя напоить.

– Чтобы прикалываться над тем, какая я дурная?

– Не. Дурная вряд ли. Я думаю, если ты напьёшься, то вначале будешь задвигать темы про спасение всех девочек в мире, а потом отправишься на открытый штурм какого-нибудь очередного Дядьки или Павла, просто потому, что тебе что-то показалось.

– Не, если я напьюсь, то стану доброй и плаксивой. Разомлею и буду рыдать у тебя на плече, жалуясь на жизнь.

– А я вытру тебе сопли и скажу, что всё это фигня, потому что ты вообще про жизнь ничего не знаешь.

– И я тебе поверю, потому что ты о ней знаешь больше меня, и расплачусь ещё сильнее.

– Тогда мне придётся крепко прижать тебя к себе и пообещать научить всему, что пожелаешь.

– И я опять поверю, потому что я пьяная и легко ведусь на доброту и пустые обещания.

– А я это замечу и посажу тебя к себе на колени, чтобы удобнее было гладить по голове, пока я придумываю, что бы ещё такого наговорить, чтобы ты в меня влюбилась.

– А я начну рассказывать тебе про маму и её закидоны, так что тебе просто некогда будет слово вставить.

– И тогда мне ничего не останется, кроме как поцеловать тебя, потому что иначе ты не перестанешь говорить.

– Да. И это будет такой долгий-долгий поцелуй, как в кино. С саундтреком из «Титаника» за кадром.

– И я подумаю, что уже давно надо было тебя уложить… спать. И подниму на руки. И…

– И тут от этой тряски меня ка-а-ак стошнит. Прямо на тебя.

– Блин, Варь, – Лёха скривился. – Всё ж так хорошо было. Зачем портить?

– Прости, я ведь пьяная и за себя и свой организм не отвечаю.

– Ну и ладно, – он сделал вид, что отряхивается. – Зато теперь мы знаем, как бы было, если бы ты напилась.

– Ладно. Поздно уже. Пора расходиться по кроватям, – я поднялась с пола. – Или ты ещё поиграешь?

– Слушай, – Лёха улёгся боком, подперев голову рукой и глядя на меня снизу вверх. – А ты бы стала со мной встречаться? Ну… чисто гипотетически? С учётом вот этого твоего коронного презрения ко мне и высоконравственного избегания любых физических контактов?

Я растерялась, не понимая, стоит ли расценивать данное высказывание как стёб или как предложение.

– Трудный вопрос, да? – Он откинулся на спину. – Я понимаю. Можешь не отвечать. Знаю, что не стала бы. И не потому, что я тебе не нравлюсь. Нравлюсь. Я это чувствую. Но ты никогда в жизни не опустишься до меня. Ведь что о тебе подумают другие? Что скажут люди? Ой, Варя Протасова, вы знаете… Она же с Криворотовым связалась… Да ладно? На нём же и так пробу негде ставить. Он с ней недельку погуляет, а потом бросит и пойдёт новую себе искать. Вот дура-то. Общественное мнение – великая сила! Да, Варь?

– Ну, если ты всё понимаешь, чем я, кстати, удивлена, то зачем спрашиваешь? – От его прямолинейности я немного растерялась. – Нечто подобное сегодня Анна Андреевна уже говорила. И назвала меня не дурой, но статисткой в дешёвом реалити-шоу.

– Но ты всё равно подумай, ладно? – Он откинулся на спину. – Я не буду ни в чём тебя убеждать, потому что мои слова для тебя пыль. Но я… Ты мне всегда нравилась. Очень.

Я чувствовала себя так, что впору заткнуть уши и заорать «А-а-а», как во время грозового раската, и орать, пока всё переполнявшее меня смятение не выйдет наружу.

Но выдавила только едва слышное: «Хорошо. Подумаю». И, как во сне, двинулась к лестнице.

Однако дойти до неё не успела.

– Эй, Варь, – окликнул Лёха. – Не забудь, что завтра нам на укол ехать. Лучше с утра, хорошо?

Кажется, в эту ночь я совсем не спала. Проваливалась куда-то в беспамятство, но потом снова мысли возвращались и принимались гудеть в голове, как рой растревоженных пчёл.

Лёха озвучил всю правду. Он всё понимал. Просто в моём представлении положение дел было намного сложнее и неоднозначнее. Не существовало никакой «хорошей девочки» и «плохого мальчика», как он это выставил. И меня останавливало вовсе не то, что скажут или подумают другие. И даже не скорое расставание, если вдруг я ему надоем. Просто чаша весов с «самоуважением» всё сильнее сползала вниз – ведь на другую сторону весов наваливались всё новые причины, чтобы пренебречь им.

А что до признания в том, что я ему всегда нравилась, то с этим обстояло даже как-то проще. Кто знает, скольким девушкам он это говорил? Выходит, его слова и правда можно было сравнить с пылью. Лёха не был двуличным или лжецом, но играть он любил и манипулировать умел, пускай не очень изворотливо, но весьма грамотно и со знанием дела.

От всех этих мыслей я казалась себе слишком продуманной и рациональной. Бесчувственной, тревожной и морально старой. Что ещё сильнее всё запутывало. Мама считала, что рефлексия – это хорошо. Она помогает нащупать нужный путь и разобраться с истинными желаниями. И хотя я ненавидела рефлексию, равных мне в ней не было.

Когда утром мы с Лёхой встретились в шатре, мне показалось, что он тоже не спал всю ночь, но не потому, что плохо выглядел, а оттого, что как-то подозрительно мало шутил и за завтраком не рассказал ни одного анекдота. На меня он не смотрел, выпил три чашки кофе подряд и ушёл курить за дом. Похоже, жалел о сказанном. Но почему, непонятно.

Зато утро выдалось мягкое и приветливое. Не такое изнуряюще душное, как всю прошлую неделю, а ласковое и свежее после вчерашней грозы. В такое утро всё видится в лучшем свете и верить хочется только в хорошее, и, куда бы ни завели нас вчерашние выяснения, тот факт, что мы вообще поговорили об этом, не мог не радовать. Потому что мне надоело гнить в болоте недосказанностей и догадок.

Я нашла Лёху за домом – он навис над сливной бочкой, которую после вчерашнего дождя затопило почти до краёв.

– Что делаешь? – Я подошла сзади и заглянула, высматривая, что он там увидел, но ничего необычного не заметила.

– Играю в бога, – он вытер мокрую руку о штаны и сел на узкую лавочку у стены дома.

– Что это значит?

– Спасаю жуков и мух. Я вот смотрю, как они барахтаются, и думаю, что у людей, наверное, как-то так же. И спасение их зависит не от того, насколько усердно они молились, а проходил бог в это время мимо сливной бочки или нет.

– Да ты философ, – я встала напротив.

– Пока ещё нет. Отец говорит, чтобы стать философом, нужно жениться.

– Мы поедем укол делать? Ты хотел с утра.

– Угу. Я готов. Только это… – Он виновато посмотрел исподлобья. – Не обижайся на меня за вчера. Сам не знаю, зачем наговорил ерунды. Понесло просто.

– Что именно ты называешь ерундой?

– Неважно. Главное, чтобы ты не обижалась, и всё.

– А я и не обижаюсь.

– Вот и отлично, – сунув окурок в банку из-под маслин, он встал. – Тогда сейчас переоденусь, и можем выдвигаться.

Переоделся Лёха в белую призовую футболку «Король пляжа», объяснив это тем, что все чистые футболки у него закончились и теперь до маминого приезда ему придётся походить «королём». Я пообещала научить его пользоваться стиральной машинкой, и мы поехали в город. А когда проезжали мимо «Нашей лавки», несколько пенсионеров, собравшихся на скамейке возле входа, с нескрываемым интересом проводили нас взглядом. И я, покрепче прижимаясь к Лёхиной спине, подумала, что он ошибался: я ничуть не стеснялась того, что меня будут обсуждать как его девчонку-подружку, и в какой-то степени мне это было даже приятно.

Городок, в котором находилась больница, был совсем небольшой: около десяти минут езды с одного его конца на другой. Архитектура в нём почти вся осталась с советских времён, лишь кое-где попадались хоть и небольшие, но всё же современные здания: торговый центр, Сбербанк, фитнес-клуб. Зато обилие зелени и не загружённые, в сравнении с Москвой, дороги приятно удивили. Людей тоже было немного. Будний день, сезон отпусков. Мы катились по залитым солнцем улицам, и я с любопытством заезжего туриста всё разглядывала: фонтан на площади, где на бортиках сидели подростки и болтали ногами в воде, выгоревшие вывески магазинов, окна квартир с деревянными рамами и форточками, горшки бегоний, свешивающихся с балкона, деда на остановке с самой настоящей газетой. И я так ёрзала, оборачиваясь на него, что чуть не свалилась с мотоцикла.

В приёмной больницы нас встретила всё та же недовольная администраторша и, как в прошлый раз, отправила ждать. Пустые коридоры больше не казались мне зловещими, а были солнечными, пыльными и дышали покоем. Лёха уселся на подоконник открытого окна, пристроив шлем рядом, а я встала перед ним в обнимку со своим шлемом. Лёгкий ветерок приносил с улицы ароматы горячей выпечки и почему-то кваса. Лёха тоже уловил этот запах.

– Пахнет как в детстве, – сказал он, глубоко вдыхая воздух.

– Такой милый городок, как будто ненастоящий. Как обрывок забытого сна, в котором тебе снилось, что ты бабочка.

– Бабочка снилась Чжоу.

– Вот это да! – поразилась я. – Какие познания! Не ожидала, что ты знаешь кого-то, кроме состава «Барселоны».

– Ну ты же сегодня меня назвала философом. Нужно соответствовать, – он довольно щурился.

– Нет, правда, а какая твоя любимая книга?

– Книга? – Лёха принял задумчивый вид. – Когда я слышу этот вопрос, сразу представляю нашу русичку. Она всегда внушала нам, что, если вдруг спросят об этом, нужно отвечать: «Мастер и Маргарита».

– А если без русички?

– Без русички у Булгакова мне гораздо больше понравилась «Белая гвардия».

– Серьёзно? Ты всё ещё читаешь книжки? Я думала, так и остановился на Толкиене и Мартине.

– То есть, спрашивая о книге, ты брала меня на понт?

– Немного, – я пожала плечами. – Хотела проверить, не превратился ли ты окончательно в инфоцыгана с цитатами из Коэльо.

– Обидно сейчас было, – Лёха прищурился. – Я, между прочим, в состоянии отличить Чехова от псевдоцитаток.

– А давай-ка проверим, – загорелась я. – Я тебе цитату, а ты должен угадать, кто это – классик или подростковый философ.

– О'кей, – принял вызов Лёха. – На что играем?

Взгляд упал на палатку с мороженым на другой стороне дороги.

– На мороженое.

– Принято. Давай жги!

Я выпрямилась, сдерживая улыбку:

– «Счастье не оставляет шрамов».

– Э-э-э… – Лёха машинально прикоснулся к рубцу на щеке. – Явно что-то на девчачьем.

– Не-а. Это Паланик. Минус один.

– Да ладно?!. – Он недоверчиво покачал головой.

– Следующая: «Человеку нужно немного: чтобы его ждали дома и чтобы была хоть одна книга, которую он не читал».

– Вот сто процентов кто-то из наших. Куприн?

– Нет, это девочка из «Телеграма» с тридцатью лайками, – я расхохоталась.

– Варя! – Лёха пронзил меня строгим взглядом. – Читерша.

– Ладно, соберись. Даю последний шанс: «Если что-то болит – молчи, иначе ударят именно туда».

– Это точно какая-то фигня из «Пинтереста».

– Это Цветаева, Лёша!

– Ты нарочно их заучивала, чтобы меня проверять?

– Нет. Для ЕГЭ.

– Ну ладно, ладно, я проиграл. Мороженое с меня.

– Кстати, вон палатка, – я показала пальцем на ларёк через дорогу.

– Понял, – он спрыгнул с подоконника. – Тебе какое?

В этот момент дверь в нужный нам кабинет распахнулась.

– Кто тут на бешенство? – крикнул женский голос.

– Давай фисташковое, – ответила я, сунув ему в руки свой шлем, и побежала на укол.

Когда я вышла из кабинета, Лёха ещё не вернулся. Посмотрела из окна, у палатки с мороженым его видно не было, поэтому я решила, что он остался ждать возле мотоцикла. Однако, как ни странно, на парковке его тоже не оказалась. Впрочем, как и мотоцикла. Покрутившись в разные стороны, я медленно двинулась к главному входу, откуда мы заезжали. Дошла до ворот и впервые со вчерашнего дня по-настоящему пожалела об отсутствии телефона.

Постояв немного на входе, я направилась к палатке с мороженым.

– Здравствуйте! Скажите, пожалуйста, у вас парень в белой футболке с надписью «Король пляжа» мороженое не покупал? – спросила я, наклонившись к окошку.

– Не покупал, – отозвалась с усмешкой седоволосая продавщица. – Но пытался.

– В каком смысле?

– Я принимаю только бумажные деньги. А у него была карта, и я объяснила, где находится банкомат.

– И где же он?

– Недалеко. Возле рынка. Пешком минут десять. Но он сказал, что доедет на мотоцикле. Так что не волнуйся, сейчас вернётся.

– Спасибо.

Я отошла в тень высокого тополя и стала ждать.

Сначала просто стояла, наблюдая, как продавщица поправляет картинки с мороженым на витрине, потом присела на бордюр. Солнце уже грело вовсю, ветер стих, и воздух над асфальтом проезжей части дрожал. С территории больницы вырулила машина скорой помощи и, включив заунывную сирену, умчалась прочь. К палатке с мороженым подошли трое ребят лет двенадцати. Они что-то бурно обсуждали. Вначале я вообще на них не смотрела, разглядывая женщину с пятью мопсами на общей связке поводков: маленькие пёсики напоминали пушистые виноградины, которые рассыпались и теперь катились по дороге перед хозяйкой, не желая, чтобы их собирали.

– Тётка на «Матизе» вырулила не глядя! Она его не пропустила!

– Да кто спорит?

– Блин. У меня до сих пор в ушах звук от удара.

– Кто вообще таким идиоткам права выдаёт?

– Он, походу, всё. Не жилец.

– Я бы ей морду набил, честно!

– На мотоцикле даже бензобак пробило.

– С чего ты взял?

– Пятно под ним не видел?

– Это масло.

– А ты прям профи.

После слова «мотоцикл» я вскочила и подбежала к мальчишкам. Они как раз затихли, выбирая мороженое.

– Ребят, а что за авария, которую вы обсуждаете? Это недавно произошло?

Они дружно повернулись ко мне.

– Ну как недавно?.. – протянул парнишка с длинной чёлкой. – Полиция уже приехала и скорая.

– Минут пятнадцать назад, – добавил второй.

– «Матиз» въехал в мотоциклиста, – уточнил третий с загипсованной рукой.

Я похолодела:

– А как он выглядел? Мотоциклист?

– Да обычно. Красный «Сузуки», – сказал тот, что с чёлкой. – Водитель – парень в белой футболке и джинсах.

– Это был «Ирбис».

– Нет. «Сузуки».

– Да «Ирбис». Точно. Отвечаю.

В горле застрял комок.

– Король пляжа? – еле выговорила я.

– Да. Вы его знаете? – откликнулся парнишка с гипсом.

– Где? Где это случилось? – Я уже не слышала свой голос.

– До конца этой улицы и на перекрёстке направо.

– Давайте на «Яндекс-картах» покажу.

– У меня нет телефона.

Один из споривших достал свой мобильник.

– Да тут и искать нечего. На перекрёстке перейдёте на ту сторону, – мальчик с гипсом взмахнул здоровой рукой, показывая на дорогу. – И направо, до аптеки. А после неё свернёте налево и до следующего перекрёстка. На нём авария и произошла.

Дальше я уже не слушала.

Сердце рвалось наружу. Но не столько от скорости, с которой я неслась по раскалённым улицам, сколько от кошмара происходящего. Это не могло быть правдой. Всё же было хорошо. Лёха просто отошёл за мороженым. Паника расколола меня изнутри на тысячу осколков, готовых вот-вот осыпаться в расплавленный асфальт.

Бежать по жаре – всё равно что тонуть в горячем киселе. Волосы липнут к шее, одежда к спине. Каждый шаг подобен вязкому движению сквозь сироп, но налившиеся свинцом ноги всё равно продолжают двигаться сами, на каком-то животном, тупом автопилоте. А если остановиться хотя бы на секунду, можно сойти с ума.

Городок больше не казался мне приветливым и волшебным. В одно мгновение он превратился в адово пекло, где в общем котле смешались боль, растерянность и ужас.

На перекрёстке я едва сама не попала под машину, и водитель что-то кричал мне вслед, но то было лишь туманным, ничего не значащим фоном.

Добежав до аптеки и заметив в конце улицы полицейскую машину, я ещё больше ускорилась.

Покорёженный о столб мотоцикл валялся на обочине. На другой стороне был припаркован жёлтый «Матиз» с разбитой фарой.

Я окинула быстрым взглядом асфальт, придорожную траву, тротуар. На краю газона под кустами виднелся закатившийся туда шлем.

Группка зевак стояла неподалёку, всё ещё обсуждая детали столкновения. Я кинулась к ним:

– А мотоциклист? Вы знаете, что с ним? Где он?

– Скорая забрала, – ответил кто-то.

– Он жив?

Их было человек пять, но я не видела ни одного лица и ни на ком не могла сфокусироваться: «Непонятно. Как будто шея свёрнута». «Голова так неестественно лежала, и крови много потерял». «Лужу видишь? Это не бензин». «Но парень не виноват…»

– А куда его повезли?

– Понятное дело куда. У нас в городе всего одна больница.

Резко развернувшись, я помчалась обратно. Меня пошатывало, и в какой-то момент всё поплыло перед глазами. Пришлось схватиться за дерево.

Нет, ещё ничего не ясно. Он просто в больнице. Просто увезли.

Я чувствовала, как предательски подкрадывается истерика. Воздух внезапно закончился, и ноги сделались ватными.

– Девушка, вам плохо? – Возле меня остановилась женщина с коляской.

Порывшись в боковом кармане коляски, она достала бутылку воды:

– Вот, держите.

Я взяла воду, но крышку открутить не получалось. Женщина помогла мне. После пары глотков я почувствовала себя немного лучше. Поблагодарила её и помчалась дальше.

В приёмную, где мне делали укол, я чуть ли не вползла. Вероятно, со стороны я уже выглядела как зомби-персонаж из «Ходячих мертвецов».

– А чё ты сюда пришла? – Выслушав меня, администраторша уставилась безразличным взглядом. – Иди в морг или реанимацию.

– А вы не можете позвонить им и узнать?

– Кому позвонить?

– Ну… вашим врачам из другого отделения.

– А ты не можешь ногами дойти туда и спросить?

– Я просто не знаю куда. И у кого спрашивать.

– Я тебе сказала: реанимация и морг.

– А где это?

– У нас при входе схема-план территории.

Изучение плана заняло минут пять. Солнце слепило. Буквы на белом щите расплывались. Реанимационное отделение находилось в третьем корпусе, а я стояла возле пятого – травматологии.

Миновав тенистую аллею, я обогнула круглый фонтан без воды и ряд скамеек, где, скрючившись, как паук, курил человек в полосатой пижаме. Навстречу мне попалась санитарка с тележкой, и я уточнила, правильно ли иду. Возле третьего корпуса стояло несколько машин скорой помощи.

Железная дверь главного входа оказалась горячей и еле открылась. В нос ударил запах хлорки и линолеума.

Откуда-то из-за угла мне навстречу вышел мужчина лет пятидесяти в тёмной форме охранника.

– Вы по пропуску?

– Я ищу… – Я сглотнула. – Мне нужно в реанимацию. Там человека привезли. Мотоциклиста…

– Пропуск есть?

– Нет. Я лишь хочу узнать, как он.

– Ты родственница?

– Нет. Знакомая.

– Информацию о состоянии пациентов выдают только родственникам.

– Мне только спросить.

– Исключений не делаем.

– Пожалуйста. Я вас очень прошу. Умоляю! Мы в ваш город вместе с ним приехали. У меня даже телефона нет, чтобы с родителями связаться. Мы с «Салюта–5». СНТ.

– Да хоть с межгалактической станции.

В глубине хлопнула дверь, и за стеклянными дверями, отделяющими пропускной предбанник от входа в отделение, появились две женщины в белых халатах. Совсем молоденькие, по виду медсёстры. Они хихикали, а когда вышли к нам, замолчали. У одной из них в руках была пачка сигарет, и я поняла, что они идут на перекур. И как только девушки вышли на улицу, я побежала за ними.

– Простите, пожалуйста, вы из реанимации?

– Да, – они приостановились.

– А к вам сейчас мотоциклиста привозили?

– Привозили.

– Король пляжа?

– Он самый.

– Умоляю, скажите, пожалуйста, что с ним?

– Что с ним? – Одна из девушек удивлённо посмотрела на меня. – Открытый перелом бёдра, трещина в тазу, сотрясение, лицо рассечено. Вывих шейных позвонков, перелом рёбер и задето лёгкое.

– Ну то есть он жив?

– Пока да, – сказала вторая. – Но состояние крайне тяжёлое.

– Только мы тебе ничего не говорили, – добавила первая, и они отправились в сквер к фонтану.

Ладно. Главное, что жив. Я всё ещё не могла прийти в себя от потрясения.

Я больше не чувствовала ни воздуха, ни солнца, ни собственного тела. Всё вокруг было размыто и не имело значения.

Единственные рациональные мысли, которые проскакивали, были о том, как мне вернуться на дачу и как связаться с Лёхиными родителями. Денег у меня не было, телефона тоже.

Но на фоне того, что Лёхина жизнь висела на волоске, всё это отступало на второй план, и я ничего не могла с этим поделать.

Я даже представить не могла, какую боль он испытывал. Переломы, сотрясения, вывихи… Господи, а ещё какой-то час назад он сидел на подоконнике и отгадывал мои дурацкие цитаты. Ну почему в тот момент, когда он ехал по этой улице, бог не проходил мимо сливной бочки и не спас его? Или всё же спас? Потому что как минимум сегодня мне не пришлось искать на плане здание морга.

Я думала, мы ещё успеем разобраться с тем, что происходило между нами. Возможно, я бы даже приняла его предложение встречаться. Ведь в то утро, когда готовила блинчики, я уже призналась себе, что сила воли во мне закончилась и я больше не могу не любить его. Ведь он был особенный: весёлый, добрый и смелый. С ним никогда не бывало скучно или неловко. Даже когда он молчал, даже когда раздражал до белого каления или нарочно цеплял, он был полон своего харизматичного очарования и в него невозможно было не влюбиться.

Он был тем, кто смеётся, даже когда падает. С ним не посидишь в тишине, ловя мгновения душевного единения, но зато он умел заговаривать боль и даже самые сложные проблемы превращать в недоразумения. Он умел призывать солнце и останавливать дождь.

Был.

Я поймала себя на мысли, что думаю о нём в прошедшем времени, и ужаснулась.

Лёха всё ещё жив, а я как будто похоронила его. Думая так, я словно лишала его шанса на возвращение. Интересно, успел ли он представить тот бугор, где мы ждали Лунных лебедей, чтобы заглушить боль, или потерял сознание мгновенно?

Я вышла с территории больницы и остановилась. Куда идти? Что делать?

Взгляд скользнул по палатке с мороженым и замер.

Я смотрела, смотрела, но никак не могла поверить в то, что вижу.

Неподалёку от палатки стоял совершенно целый мотоцикл со шлемом на ручке, а рядом с ним, облокотившись о седло, с двумя морожеными в одной руке, преспокойно курил живой и абсолютно здоровый Лёха.

Футболка чистая, даже не помятая. Король пляжа, блин!

Не помня себя, я рванула через дорогу. Добежала и остановилась в нескольких шагах, чтобы убедиться, что это не галлюцинация и не обман зрения.

– Ну наконец-то, – обрадовался он, завидев меня. – Задержись ты ещё на десять минут, я бы уже начал думать, что с тобой что-то случилось.

Я хотела заорать и наброситься на него с кулаками, но вместо этого застыла подобно истукану и снова забыла как дышать. Но теперь уже по-другому.

Губы задрожали, и сглотнуть застрявшие в горле слёзы не получалось. Чтобы они не покатились градом по щекам, пришлось закрыть лицо ладонями. Но это не помогло. Всхлипнув раз, другой, третий, я вдруг громко и горько разрыдалась. Лёха испуганно подался ко мне, и я, обхватив, прижалась к нему так, как если бы его жизнь зависела только от того, смогу ли я его сейчас удержать.

– Чё такое? – Лёха напрягся, разведя руки с мороженым и сигаретой в разные стороны, не в силах ни обнять меня, ни заглянуть в лицо. – Тебя кто-то обидел? В больнице? Или кто? Идём, покажешь. Варь, перестань. Ты меня пугаешь. Просто объясни и плачь дальше. Если захочешь. Но я должен знать!

– Ты правда жив? Ты не призрак и не моё больное воображение?

– Ммм… – озадаченно протянул он. – Давай это как-нибудь проверим. Хочешь, пощекочи меня. Призраки щекотки не боятся, а я боюсь.

Я помотала головой.

– Ну тогда поцелуй, и я расскажу, чувствую что-то или нет.

Я снова громко всхлипнула.

– Ладно, дай догадаюсь… Ты вышла, а меня нет. И ты испугалась, что я бросил тебя одну в незнакомом городе?

– Угу, – еле выдавила из себя я и, заметив, что надпись на футболке вся пропитана моими слезами, отстранилась: – Как такое может быть?

Голос у меня звучал неуверенно и ещё прерывисто.

– Что может быть?

– Я своими глазами видела разбитый мотоцикл. И сёстры в больнице подтвердили, что у тебя… в смысле, у него твоя футболка.

– Кажется, что-то начинает проясняться, – Лёха протянул мне нежно-зелёный шарик мороженого в вафельном рожке, которое грозило вот-вот потечь. – То есть была какая-то авария с участием мотоциклиста, и ты решила, что это я?

Его взгляд смягчился умилением, а брови поднялись домиком:

– И ты вот так расстроилась из-за меня? Правда, Варь? Тебе стало меня жалко?

Как только мороженое оказалось у меня, он подался вперёд и прижал меня к себе одной рукой.

– Очень приятно, что ты за меня так волнуешься.

– Приятно? Серьёзно? Тебе приятно? Я чуть сознание не потеряла, пока бегала туда-сюда, – я несильно оттолкнула его. – Мальчишки возле палатки обсуждали аварию. И сказали, что у мотоциклиста на футболке надпись: «Король пляжа». Что мне ещё было думать? Там на месте действительно валялся мотоцикл и шлем, похожий на твой.

– А какая модель у того мотоцикла?

– Откуда я знаю? По виду очень похож. Такой же красный.

– Угу, – Лёха понимающе покачал головой и надкусил мороженое. – Всё сходится.

– Что сходится?

– Королёк. Он единственный обладатель футболки «Король пляжа» за последние три года – ну, кроме меня, теперь. И мотик у него красный. «Ирбис».

– Точно! – Лёхина версия звучала вполне правдоподобно. – Бедный Королёк. Но что он здесь делал?

– А мы что делали? Это ближайший город и к их посёлку тоже.

– Фу-у-уф! – со стоном выдохнула я. – Это кошмар, что я пережила.

Лёха смотрел прямо с прищуром, но взгляд сделался серьёзным.

– Вероятно, он сюда приехал один. Нужно съездить в «Ласточкин луг», сообщить его родным.

– Ты прав, – идея показалась мне своевременной и важной. – Поехали!

– Сначала доешь мороженое, – Лёха кивнул на рожок. – Не то оно сейчас скончается прямо у тебя на глазах. Второй за утро трагический исход.

И я, наконец, улыбнулась.

Коттеджный посёлок «Ласточкин луг», откуда был Королёк, и «Салют–5» разделяло люцерновое поле, полоска леса за ним, просека и узкая лесная автомобильная дорога.

«Ласточкин луг» считался не то чтобы элитным посёлком, но при въезде у шлагбаума сидел охранник, а участки там были не по шесть соток, как у нас, а не меньше пятнадцати. И дома типовой постройки – из светло-бежевого кирпича.

На территорию посёлка охранник нас не пустил, но, выслушав Лёху, позвонил кому-то, и буквально через десять минут к нам подошёл тот самый крепкий парень, который приходил с Корольком на соревнование по фрисби и был недоволен Лёхиными шуточками.

Он оказался двоюродным братом Королька и подтвердил, что Королёк поехал в город, чтобы отправить посылку. Узнав о том, что случилось, брат Королька очень расстроился и убежал, даже не попрощавшись, за машиной, чтобы ехать в больницу.

Большего для Королька сделать мы не могли.

На обратном пути к «Салюту», крепко прижимаясь к Лёхиной спине, я думала о том, что случай не предупреждает заранее. Он просто берёт и одним прекрасным летним днём выдёргивает человека из привычного уклада, не считаясь с его планами, надеждами и ожиданиями. К нему невозможно подготовиться заранее и предугадать.

И сколько бы ты ни продумывал наперёд, всё равно рано или поздно остаёшься наедине с тем, что есть прямо сейчас. С последним взглядом, последней фразой, последним касанием. С тем, что успел или не успел сказать.

Мы ведь всегда откладываем самое важное на потом. Признания – на «подходящий момент». Объятия – на вечер. Разговор – на когда-нибудь. Полагая, что время бесконечно, как лето в июле. Вот только случай не спрашивает. Не предупреждает и не церемонится.

Я очень надеялась, что Королёк выживет и сможет выздороветь. Вместе с тем, пусть это и нехорошо, и очень эгоистично, но я чувствовала огромное облегчение от того, что случай выбрал его. И что это не Лёха сейчас лежит под капельницей в реанимации.

И что я не осталась с пустотой и недосказанностью. Что могу сейчас вот так сидеть за его спиной, чувствовать, как напряжены мышцы, как он дышит, и знать, что у меня есть возможность что-то изменить. И что я обязательно запомню эту летнюю, шуршащую под колёсами мотоцикла дорогу, запах сосновых веток, вспышки света в листве и стук живого сердца на всю жизнь.

Блестящую чёрную машину напротив своего дома я заметила, только когда мы въехали на нашу улицу, и Лёха, сбавив скорость, отклонился, чтобы открыть мне обзор из-за своего плеча.

Я понятия не имела, кто это мог быть, но одно знала точно: Гена на таких дорогих машинах не ездит, а значит, бояться нечего.

Но мы всё равно остановились возле Лёхиного участка, загнали мотоцикл, и тогда я услышала бодрый мамин голос: «Мальчики, продукты несите на кухню. Это вон тот домик».

Мальчики?

Мы с Лёхой, не сговариваясь, кинулись к кустам, из которых просматривалась половина моего участка.

На дорожке появился широкоплечий, с густыми седеющими волосами мужчина лет пятидесяти в небрежно заправленной в светлые брюки льняной рубашке. Он вальяжно нёс два крафтовых пакета с торчащими из них багетами. На его запястье сверкали золотом массивные часы.

За ним с такими же пакетами, только без хлеба, следовал стройный парень в простой чёрной футболке и бежевых шортах чуть выше колен. Его тёмные, почти чёрные волосы торчали в разные стороны, словно перья нахохлившейся вороны, а длинный прямой нос вполне мог сойти за клюв.

– Это кто? – Лёха удивлённо посмотрел на меня.

– Понятия не имею.

Мужчина поднялся на крыльцо кухни и дёрнул дверь, которую я, естественно, заперла.

– Лен! – раскатисто прокричал он. – Тут закрыто.

Парень поставил пакеты на ступеньки.

– Пойду, – сказала я Лёхе. – Не то переполох сейчас начнётся.

В ответ он ласково потрепал меня по плечу:

– Возвращайся с хорошими новостями.

Я прошла через общую калитку и успела дойти до лужайки, когда мама вырулила из-за дома.

На ней был свободный ярко-оранжевый комбинезон с широким поясом, а на ногах – плетёные босоножки на танкетке. Каштановые волосы волнами лежали на плечах, явно после салона, а на руках я заметила тонкие золотые браслеты, которых она прежде не носила.

От того страдания, с которым она уезжала с дачи, не осталось и следа.

– О, Варь, отлично, что ты дома! – сказала мама по-деловому. – Я уж засомневалась. И что у тебя с телефоном? Пришлось опять Анне Андреевне звонить.

– Мы с Лёшей вчера под дождь попали, и телефоны сдохли. Прости.

– Ладно, – она отмахнулась.

Если бы не гости, то, наверное, ещё что-то высказала бы, но теперь они замерли, глядя на нас, и ей пришлось подвести меня к ним.

– Познакомься, это мои друзья – Герман Ершов и его сын Иннокентий.

– Привет, – Герман дружелюбно кивнул. – Значит, это ты у нас – та самая Варвара, которая потеряла пять килограммов вишни посреди дороги?

У него были выразительные глаза, открытая улыбка и стойкий налёт загара.

– Герман – мой старый друг, – пояснила мама. – И большой профессионал. Автор трёх тревел-бестселлеров, лауреат премии за визуальный сторителлинг, блогер с миллионной аудиторией, между прочим. Он знает, как работает интернет-машина, и умеет заставить её работать на себя.

– Не преувеличивай, Лен, – с театральной скромностью усмехнулся Герман. – Я просто кое-что смыслю в хайпе и в том, как его приручить, пока он тебя не сожрал.

– Вот-вот, – подхватила мама. – Герман здесь, чтобы мне помочь. Никто, кроме него, не разбирается лучше в том, что делать, когда интернет-сообщество пытается закопать человека заживо. У него есть опыт. За месяц он вытащил одного артиста с нулевым доверием обратно в топ-десять по симпатии. И, кстати, именно Герман в своё время был медианаставником той самой фитнес-инфлюенсерки, которая теперь ведёт шоу на ТВ.

– Я просто показал ей, как не бояться быть собой и продавать это как преимущество. У тебя, Лен, к слову, с этим и проблем нет, – Герман лукаво улыбнулся и перевёл взгляд на прислонившегося к перилам парня: – А это мой сын Иннокентий.

– Кеша – твой ровесник, – добавила мама. – Он поступает в Физтех.

Иннокентий молча склонился в вежливом поклоне, за которым угадывалась ироничная любезность.

На запястьях обеих рук у него болтались кожаные фенечки, а на вороте футболки висели тёмные очки.

– Давай уже открывай кухню, – поторопила меня мама. – Мы устали с дороги и очень хотим есть.

Знала бы она, как я устала и что успела пережить за это утро, но ей, очевидно, было не до меня.

Я открыла кухню, и они принялись разгружать пакеты. А я осталась на веранде в дверях, потому что кухня у нас небольшая.

– Мы заехали по дороге на фермерский рынок, – сообщила мама. – Там теперь всё по подписке и только с подтверждением личности. Представляешь?

– Не уверена, что понимаю, о чём ты, – откликнулась я.

– Это новая этика потребления, – пояснил Герман. – Всё только по предзаказу. Ни тебе пластика, ни толкучки. Цифровая эволюция, знаешь ли.

– И чтобы купить помидоры, нужно пройти верификацию, как в банке, – добавил Кеша с мрачным сарказмом.

Весь вид парня говорил о том, что эта поездка ему не по душе.

Мама достала из холодильника бутылку просекко, и, пока я ходила в дом, чтобы принять душ и переодеться, они успели постелить скатерть и выставить на стол оливки, сыр с плесенью, инжир, брускетты с томатами, бастурму, нарезанный багет и ещё какие-то салаты.

– У нас, Варя, большой план, – сказала мама, когда все заняли места за столом. – Точнее, антикризисная стратегия. Мы собираемся провести репутационный детокс с элементами мягкого перезапуска.

– Перевожу на человеческий, – подключился Герман, прихлёбывая просекко. – Нам нужно взять волну негатива, переупаковать её, добавить смысла и превратить в ресурс. То есть не отползать в тень, а наоборот, выйти в свет, только с новой подачей. Без оправданий, без драм, но с акцентом на ценности.

– Именно! – оживилась мама. – Мы с Германом уже обсудили. Вся эта ситуация – не провал, а возможность. Люди устали от идеальных глянцевых картинок и фальшивых улыбок. Мы покажем живого человека – уязвимого, но сильного. Женщину, которая не боится ошибаться, говорить, что ей больно, и нести ответственность. Без пафоса. Просто по-человечески.

– По сути, – продолжил Герман, – мы сделаем из этого терапевтический сериал. С личными размышлениями, искренними постами и видео без фильтров. Плюс парочка коллабов с правильными людьми, которые Лену публично поддержат. И главное, сдвигаем фокус: от скандала – к опыту, от осуждения – к осмыслению.

– Начну с большого поста, – сказала мама. – С детской фотографии. Расскажу, откуда у меня эта гиперреакция на вторжение. И почему я сорвалась. Это будет точка входа. А дальше Герман уже предложил расписание.

– Угу, – кивнул тот. – Пост в среду, видео в четверг, потом короткие рилсы. Легко. Прокачаем образ не жертвы буллинга, а лидера мнений, который умеет держать удар. Кстати, будет хорошо, если ты, Варь, тоже что-то напишешь. От первого лица. Про личные границы. Твоя перспектива важна.

– Простите, но я не веду блог и не пишу посты.

– Можно привлечь Лёшу, – осторожно сказала мама. – У него хоть и не миллион, но аудитория активная. И именно они всё это начали.

Откинувшись на спинку плетёного кресла, Герман покрутил в пальцах бокал.

– Нет. Очень плохая идея.

– Почему? Он же… лояльный.

– Именно. Слишком лояльный, – Герман поднял на неё взгляд. – И слишком неуправляемый. Его формат – это хаос, импровизация и панчлайны. Он может в любой момент ляпнуть что-то в сторис, что превратит твою стратегию в пыль. Даже не из злого умысла, а просто потому, что у него другая интонация. У него мемы, у тебя – репутация. – Герман наклонился вперёд, глядя ей прямо в глаза: – Лена, ты не понимаешь. Сейчас каждый твой шаг должен быть выверен до запятой. У Лёши – подростковый интернет-капустник. Ты – семейный психолог с имиджем зрелости, осознанности и этики. У него «ахах, лайк за бедро», у тебя – «безопасные границы и личные смыслы». Эти две параллельные реальности нельзя монтировать в один фрейм. В голове у аудитории будет разрыв. К тому же, чем больше он мелькает рядом, тем дольше держится ассоциация. Парадокс, но факт: информационный шум гасится тишиной, а не оправданиями. Пусть пропадёт с радаров. Пусть его фанатки переключатся на нового блогера. И тогда тебя начнут слышать как отдельную фигуру, а не «ту самую с пляжа под зонтом».

Герман сделал паузу и перевёл взгляд на меня:

– Я ничего не имею против вашего Лёши. Он может быть хоть гением. Но в данной конкретной истории его присутствие – это токсичный маркер. И самое полезное, что он может для нас сделать, – ничего.

Неожиданно Иннокентий поднялся.

– Ты куда? – спохватился его отец.

– Подышу воздухом. Можно? Просто немного душно стало.

– Угу, – буркнул Герман, без труда сообразив, на какую «душность» тот намекает.

– Там у нас есть шезлонги и летний столик, если ищешь тень. Но в доме кондиционер, можем переместиться туда, – засуетилась мама.

– Не нужно. Большое спасибо, – вежливо отозвался Иннокентий. – Я осмотрюсь.

А едва он спустился с веранды, Герман, понизив голос, пояснил:

– Курит. И думает, что я не знаю.

Мама ткнула меня локтем:

– Иди, покажи Иннокентию, где у нас тут что.

– Туалет, что ли? – не поняла я.

– И туалет тоже! – Поджав губы, она посмотрела немигающим взглядом. – Прояви, пожалуйста, гостеприимство.

– Да вы не беспокойтесь, – Герман сделал глоток из бокала. – Кеша у нас своеобразный товарищ. Пусть, Варя, тебя не смущают его заморочки. С ним вообще сложно разговаривать. Особенно в последнее время. Мы же его к бабушке жить отправили. Там школа хорошая. Маткласс сильный. Вот он и стал самостоятельным.

– Иди-иди, – поторопила мама. – Ты же с ребятами всегда хорошо ладишь. Постарайся сделать так, чтобы он не скучал.

Я нашла Иннокентия за деревянным столиком в саду. Он сидел, вытянув ноги, на том же месте, что и пару дней назад Лёха, и, подняв голову, выпускал табачный дым в крону яблони.

– Меня отправили к тебе, – сказала я, устраиваясь напротив. – А ещё твой папа знает, что ты куришь.

– Я в курсе. Спасибо, – он иронично улыбнулся. – Это он вам нарочно сказал. Чтобы вы не осуждали его за то, что он мне этого не запрещает.

– Двойная игра, – я понимающе кивнула. – Моя мама тоже такое любит. Чтобы одновременно выглядеть и прогрессивным, и ответственным родителем.

– Ну ещё бы, – Кеша криво усмехнулся. – Главное – всем угодить. Но отец ещё ничего. Мама у меня вообще мастер иллюзий. Может выйти в прямой эфир в слезах, рассказать, что всё рухнуло, и тут же прорекламировать серотониновый комплекс. А потом ещё поблагодарить Вселенную за новую версию себя.

– У тебя мама тоже блогер?

– Ну да. Личный бренд, марафоны осознанности, нутрициология, йога – вся фигня. В своих кругах она как мать Тереза с подпиской на Dior. Называет себя духовным архитектором, но при этом на раз закатит истерику из-за того, что кофе не на кокосовом молоке.

Он чуть усмехнулся, склонив голову набок.

– Самая продвинутая в мире «женщина в моменте». Меняет мужчин, страны, цели и чакры раз в сезон. Лет до пятнадцати я думал, что все мамы так делают: в понедельник она на детоксе в Сочи, в пятницу уже вещает из Гоа о родовой терапии.

– Ты как будто про мою маму рассказываешь, – я обрадовалась тому, как его слова отозвались во мне узнаванием.

– Веда. Может, слышала?

– Если честно, я вообще не слежу за блогерской жизнью. И на маму подписана только потому, что она настояла.

Иннокентий поймал мой взгляд. Глаза у него были тёмно-зелёные с коричневыми крапинками на радужке. И смотрел он так, будто мы играли в гляделки: цепко, настойчиво и с нажимом. Но тонкая, ироничная улыбка скрадывала напряжение. После небольшой паузы, во время которой я попала под этот взгляд, он неожиданно протянул руку:

– Добро пожаловать в клуб. Я от своих отписался в пятнадцать. Очень позорно, когда они хайпуют на скандалах друг с другом, а ты выставляешься как якобы ключевая фигура, которая их связывает, но на самом деле никому из них, по сути, и не нужен. У меня ещё есть младший брат. Ему сейчас одиннадцать, и он уже просится жить со мной, а не с ними. Но мама его не отпускает, потому что это позволяет ей быть сопричастной всем детским темам, что, как ты понимаешь, сильно расширяет контент и подгоняет рекламодателей.

– К счастью, папа у меня нормальный, и мы живём отдельно, – сказала я. – Сами по себе. А сюда с мамой приезжаем только на лето. Типа родительский долг.

– Ну, раз ты адекватная и всё понимаешь, тогда скажу прямо, – он затушил сигарету о подошву. – Вот это всё, о чём папа сейчас трындел за столом, это всё красивая болтовня. Как он умеет. На самом деле они оба собираются хайпануть, изобразив, что между ними роман. И даже, скорее, не изобразить, а сделать их маленькую интрижку достоянием общественности. Я отца знаю, он ещё тот бабник.

– Нет. Ну что ты… – То, что он сказал, привело меня в смятение. – Моя мама не такая. Она, может, и повёрнутая на общественном резонансе, но не крутит романы ради популярности. Она вообще не крутит романы. Они с папой даже не в разводе.

Иннокентий криво усмехнулся и потрогал фенечку на запястье.

– Удивительно, как много «не таких» женщин ведут себя совершенно одинаково. По всей вероятности, некий парадокс статистики.

– Это ты про что?

– Просто чтобы ты морально подготовилась к тому, что нас ждёт.

Он снова поймал меня этим своим странным взглядом, от которого по спине пробежал холодок.

Его острое и немного резкое лицо сложно было назвать красивым в привычном смысле, но это была внешность, которая определённо притягивает и заставляет волноваться.

– Варя! – послышался мамин голос с веранды. – Где вы там застряли?

Я поднялась.

– А хочешь ещё кое-что? – Он не сдвинулся с места. – Тоже чисто для информации.

– Ну?

– Меня сюда взяли для тебя.

– Не поняла?

– А чего тут понимать? Они хотят, чтобы я тебя отвлекал и развлекал.

– Мне не нравится, как это звучит.

– Или это я тебе не нравлюсь?

Наряду со всем остальным столь прямой вопрос застал меня врасплох.

После аварии мотоцикла я ещё не до конца переключилась на мамину манеру взаимодействия.

– Как я могу на это ответить, если вижу тебя впервые?

– Ну хорошо, тогда дай оценку тому, что ты впервые видишь.

По его провокационной улыбке я поняла, что он испытывает меня на прочность.

Этакий полуфлирт с целью захватить инициативу и одновременно проверить, чего я стою.

– Если коротко: ты строишь из себя смелого и загадочного, но не уверена, что со мной это прокатит.

Иннокентий весело рассмеялся:

– А мне показалось, мы нашли точки соприкосновения.

– Порой точки соприкосновения способны положить начало конфликту интересов.

– Что ж, – он тоже встал. – Пока мне всё нравится даже больше, чем я ожидал.

– Я бы на твоём месте была осторожнее с ожиданиями. Тут они редко сбываются, – отрезала я и отвернулась, обозначая, что разговор окончен.

Потом мама повела их показывать дом и комнату, где они будут спать. Я немного подождала и, решив, что приличия соблюдены, собиралась отправиться к Лёхе, чтобы рассказать ему, что происходит. Однако успела дойти только до середины лужайки, когда мама выскочила за мной из дома.

– Варя, подожди.

Она так торопливо подбежала, что я подумала, что что-то случилось.

– Ты куда собралась? – Вопрос прозвучал недовольно и требовательно.

– К соседям.

– С ума сошла? Ты что, не слышала, что сказал Герман? Никакого Лёши в ближайшие пару недель. Мы тут что, по-твоему, развлекаемся? Он и так делов уже наделал. Я запрещаю тебе к нему ходить!

– Мам, ты чего? – Я опешила. – Это ведь я с ним общаюсь, а не ты.

– Это не обсуждается! Вон мы тебе привезли Кешу. Развлекайся с ним.

– Ты, вообще, что такое говоришь? Как так – развлекайся?

– Ладно. Прости. Я просто испугалась, что вы нам всё испортите. Очень прошу тебя, если ты меня хоть капельку любишь, не общайся с ним.

– Разве так можно ставить вопрос?

– Можно!

Несколько секунд мы сверлили друг друга взглядом.

– А как же тётя Люба? – спросила я, почувствовав себя оглоушенной.

– Я с ней сама всё улажу, к тому же они скоро уже возвращаются.

– Хорошо. Тогда я сейчас схожу к нему и всё объясню. Ладно?

– Такое чувство, что, когда ты говорила о самоуважении, то имела в виду нечто другое, чем то, что принято называть этим словом. Лёша тебя всё-таки развёл? Как и всех своих остальных? Поразительно, но ты мне казалась очень цельной личностью с твёрдыми принципами и развитым чувством собственного достоинства. Которая побрезгует бэушным нижним бельём.

Мама была отличным психологом и говорила больно и зло. Каждое её слово вонзалось в сердце и начинало там кровоточить.

– Зачем ты так? – едва проговорила я.

– А затем, что, если ты хоть шаг в ту сторону сделаешь, я немедленно доложу тёте Любе о ваших ночных поездках и тусовках. И пусть у него будут неприятности, а ты не отмоешься от стыда. И да, я всё знаю. Весь СНТ в курсе, не говоря уже об Анне Андреевне.

Я впервые видела маму настолько жестокой и злой и так растерялась, что не нашла в себе сил сопротивляться.

Из плюсов в мамином возвращении было только то, что она отдала мне свой старый телефон, и я снова была на связи с Галкой. Потеря контакта с подругой беспокоила меня сильнее всего.

Как оказалось, она сама написала мне вчера вечером, сообщив, что Гена вернулся от друзей.

Я облегчённо выдохнула. Складывалось ощущение, что её брат начал остывать и забывать про меня и свои угрозы. Если так пойдёт, то к концу лета он успокоится и больше не будет меня доставать.

Кроме того, я написала тёте Любе, рассказав, что у нас произошло с телефонами, и выяснилось, что Лёха ей уже позвонил, воспользовавшись телефоном кого-то из местных ребят.

Но на этом всё. Больше ничего хорошего мамино появление не принесло. А то, как она повела себя, когда запретила ходить к Лёхе, и вовсе меня потрясло.

Перед её отъездом в целом мы с ней как будто нашли общий язык. Я предлагала вместе уехать и была полна решимости ей помогать.

Но теперь она была поглощена этим своим Германом и его душным умничаньем. Ради него унизила меня и надавила на мои самые больные места. То есть, по сути, она предала меня, а заодно и папу, если верить Иннокентию, ради какого-то непонятного мужика и своей пиар-кампании.

Мама отличалась склонностью к рациональным решениям, однако в этот раз просто превзошла себя.

Кеша этот тоже… Непонятный тип. С одной стороны, мой союзник, но с другой – его манера вести диалог озадачивала. Да, я могла понять, что, скорее всего, его притащили сюда не по доброй воле да ещё и навесили миссию в виде меня. И ему это претит, отсюда вызов и некоторая агрессия, но, даже понимая это, я не хотела подыгрывать никому из них.

И конечно же, сильнее всего меня беспокоил Лёха. Я не сомневалась, что он догадался насчёт гостей и решил, что я слишком занята с ними. Но после его внезапного «воскрешения» у меня в душе накопилось столько недосказанного. Столько чувств, которые я пережила, пока бежала до больницы, считая его мёртвым, что держать их в себе было просто невыносимо.

Решив, что, когда в доме все уснут, тайком проберусь к нему, я стала ждать.

Мама с Германом полночи хохотали в студии. У них играла музыка, и они даже не старались вести себя потише. А ведь я пожелала им доброй ночи и дала понять, что очень устала и собираюсь спать.

Про усталость я не соврала. Продолжать бодрствовать до трёх ночи мне стоило огромного труда. После насыщенного дня тело расслабилось и растеклось по освежающей прохладе постели.

Я запустила турецкий сериал, но глаза слипались. Пришлось сесть, приняв вертикальное положение. От простыни поднимался лёгкий запах лавандового кондиционера. Над ухом звенел комар.

Тогда я встала, включила свет и гонялась за надоедливым кровососом около получаса. Прибить не прибила, но жужжать он перестал, а сон немного отступил.

Наконец, когда в доме воцарилась та самая идеальная тишина, в которой отчётливо слышно, как стучит сердце, я спустилась из берлоги на второй этаж и, едва касаясь ступеней, поторопилась сбежать на первый, чтобы не услышать того, что я боялась услышать.

Входная дверь оказалась не заперта. Я не удивилась. Им было не до безопасности. Куда важнее антикризисная стратегия.

Ночь стояла тёплая, но свежая, и в пижаме оказалось даже прохладно. Однако возвращаться за кофтой, рискуя быть пойманной, не стоило.

В шатре у Лёхи света не было, но на втором этаже окошко его комнаты горело.

Стараясь держаться подальше от света уличного фонаря, я миновала лужайку, кусты смородины и уже почти добралась до калитки между участками, как вдруг услышала странный короткий звук. Что-то вроде «пс». Остановившись, я поискала глазами его источник. Но в каждом затемнённом уголке сада могла скрываться сонная птица, а в разросшихся лилейниках – змея. При мысли о змее я подскочила на месте и почти побежала, как вдруг меня окликнул тихий голос.

Я не сомневалась, что это Лёха, и сердце затрепетало от радости, однако, приблизившись к деревянному столику, я уловила в воздухе запах вишнёвого табака. Лёхины сигареты так не пахли.

Иннокентий сидел там же, где и днём.

– Не спится? – негромко проговорил он.

– Да, – бросила я, спешно соображая, что делать и как от него избавиться.

– Мне тоже, – признался он. – А ещё я люблю смотреть на звёзды.

Я посмотрела на небо. Оно было низкое, и стоило поднять голову, как яркие, объёмные звёзды обступили меня со всех сторон.

– Если долго смотреть на них из темноты, начинает казаться, будто летишь в космосе, – голос его звучал тихо и приятно. – Мне дед рассказывал, что после полёта Юрия Гагарина и исследований американцев весь мир замер в ожидании, что вот-вот люди будут спокойно путешествовать с планеты на планету. Все видели будущее только в освоении космоса. А Земля должна была стать единым целым, вступать в контакты с внеземными цивилизациями и открывать новые формы жизни. Поэтому в то время люди были увлечены фантастикой, а сейчас никто уже ни во что не верит и множит фэнтезийные сюжеты, лишь бы поглубже спрятаться в сказке. Фактически возвращение к мифологии. Что, с точки зрения развития человечества, безусловно, регресс.

– Ну знаешь, они напридумывали кучу всего о космических полётах и пришельцах, а такую штуку, как Интернет и социальные сети, предсказать не смогли, – ответила я.

– Да нет, Интернет предсказать могли. Артур Кларк, Уильям Гибсон, Филип Дик и другие. Но социальные сети… ты права. Это явление в том виде, в каком мы его знаем, совершенно новая область, возникновения которой никто не ожидал. Хотя, по большому счёту, как по мне, всё вполне закономерно. – Он задумался.

– А мне знаешь что больше всего любопытно? – спросила я. – Казалось бы, теперь все люди в мире имеют возможность общаться друг с другом, но при этом всё больше тех, кто чувствует себя одиноким.

– Да с этим всё понятно. Я не знаю ни одного человека, который был бы настоящим в Сети. Так что, по сути, ты всё равно никого не знаешь и никому не доверяешь.

– Это точно.

– Тебе не холодно?

Я поймала себя на том, что, обхватив себя руками, всё ещё разглядываю звёзды, тогда как Иннокентий смотрел на меня.

– Немного.

Как только он обратил на это внимание, я действительно почувствовала холод.

Однако ответить не успела, потому что он уже снял свою куртку и накинул мне на плечи.

– Если что, я сам не рад быть здесь. Но, если бы я не поехал с отцом, пришлось бы ходить к материному психологу. А она разговаривает со мной только про секс и задаёт вопросы типа чувствую ли я возбуждение, когда меня хвалят, или есть ли у меня фантазии с элементами доминирования? А в последний раз сказала, что от меня исходит «невербальная сексуальная тень». И может, меня бы это заинтересовало, если бы она не была старше моих родителей. Так что пришлось выбрать твою маму.

– В каком это смысле? – Я насторожилась.

– Ладно-ладно. – Он рассмеялся. – Я так понимаю, шутки на подобную тему в её случае неуместны. Просто, если честно, я тебя немного обманул, когда сказал, что меня сюда привезли, чтобы я развлекал тебя. На самом деле у моего отца с твоей мамой бартер. Он ей помогает разрулить всю эту чернушную историю, а она пообещала ему забесплатно вправить мозги мне.

– Вот как? Звучит более интригующе, нежели первая версия. И почему же тебе нужно вправлять мозги?

В его руках появилась новая сигарета.

– Наверное, потому, что они думают, что со мной что-то не так.

– Я не собираюсь докапываться, но кажется, ты говорил, что им на тебя плевать.

– Так и есть. Но им не плевать на себя. И если вдруг вскроется, что у их сына что-то вроде «потенциала к насильственному выражению импульса в отсутствие саморефлексии» или «непроработанная телесность, требующая интеграции в безопасной среде», то их репутация великих гуру всего и вся грозит свалиться в минус.

– Даже я не знаю подобных формулировок. Что они значат?

– У меня есть ответ. Даже два. Но оба матерные. И не хотелось бы, чтобы ты обо мне так думала, пока мы здесь.

– Ты что-то натворил?

– Ещё немного – и я сочту, что ты ассистируешь своей маме.

– Не я завела эту тему.

– Я всего лишь обозначил положение дел.

– Тогда только один вопрос. Тебя стоит бояться?

– Хороший вопрос, – он усмехнулся. – Я и сам не знаю.

Я обернулась на Лёхин дом. Свет на втором этаже больше не горел. Я опоздала.

И хотя мне было отлично известно, где хранятся запасные ключи, и очень подмывало завалиться к нему посреди ночи, разбудить и пожаловаться на маму, я всё же решила сохранять хотя бы видимость спокойствия.

– Я иду спать, – сказала я Иннокентию, возвращая куртку. – Ты останешься смотреть на звёзды?

– Знаешь, к маме три раза в неделю приходит уборщица, и каждый раз перед её приходом мама убирается сама, чтобы уборщица потом кому-нибудь не рассказала, что она живой человек и у неё могут быть разбросаны вещи или засориться раковина. Вот и у меня сейчас нечто похожее перед разговором с Еленой Аркадьевной. Ну то есть, прежде чем она начнёт приводить в порядок мои мозги, неплохо было бы подготовиться.

– Зря стараешься. Моя мама всё равно сначала устроит в твоей голове взрыв, потом проведёт дезинфекцию, а когда убедится, что ни одного живого таракана там не осталось, натянет резиновые перчатки и вымоет всё с хлоркой, чтобы вытравить все пятна твоей собственной личности.

– Что ж, ей будет непросто.

– Но я всё равно ставлю на маму.

– Ты на неё очень зла?

– Да. Сегодня она сказала кое-что, чего я ей никогда не прощу.

– Теперь ты разожгла моё любопытство. Буду ждать общения с ней с нетерпением.

– Расскажешь потом, как прошло?

– Хорошо. А ты расскажешь, что она сказала тебе?

– Посмотрим. Спокойной ночи.

На следующее утро я проснулась гораздо раньше, чем собиралась. Вообще, желательно было бы проспать целый день, а ещё лучше – все дни, пока Ершовы не уедут.

Не то чтобы их присутствие меня как-то особенно раздражало. Вечерний разговор с Иннокентием вышел даже любопытным, но в моём сознании установилась чёткая взаимосвязь между их появлением и возможностью видеться с Лёхой.

Однако долго валяться в кровати я не умела: становилось скучно и маятно. Терпения мне хватало только на картину по номерам. Но её не было. Она осталась у Лёхи. Картина! Эта спасительная идея заставила вскочить.

Скажу маме, что мне нужно забрать картину. Не может же она запретить и это!

Торопливо натянув мятый, но в отличие от футболки и шорт чистый сарафан, я сбежала вниз. В доме уже никого не было. Я быстро умылась, но заморачиваться косичками не стала.

Мама с Германом проводили фотосессию на лужайке. Они притащили сюда плетёные кресла с веранды, маленькие подушечки из гостиной и срезали, кажется, все лилии в нашем саду, собрав несколько больших букетов и расставив их прямо на траве в маленьких алюминиевых ведёрках.

На маме было светлое воздушное платье с рюшами и поясом, а волосы собраны в небрежный пучок. Она позировала вполоборота, опираясь одной рукой на кресло, а другой – поправляя волосы.

Герман щёлкал камерой, закреплённой в стабилизаторе, и одновременно руководил процессом:

– Чуть правее плечо. Отлично. Сделай вид, что ты слушаешь птиц. Или нет, как будто ты уже поняла главное. Всё поняла. Да, хорошо. Замри. Супер!

Я задержалась на дорожке, дожидаясь, когда они прервутся. Но мама, заметив меня, сама остановила Германа.

– Варь, ты чего? Прости. Мы заняты. Позавтракай сама, пожалуйста.

Она сказала это так, словно кормила меня завтраками каждое божье утро.

– Мне нужна моя картина! Я забыла её у Криворотовых.

– Любопытно. Ты что, там поселилась на время моего отъезда?

– А хоть и так?

Сейчас я была готова сказать что-нибудь острое и едкое – пускай несправедливое, но такое, чтобы её покоробило. Однако решила, что при гостях делать этого всё же не стоит.

– Мне нужна моя картина! – требовательно повторила я.

Мама бросила осторожный взгляд на Германа:

– Как думаешь, если она сходит за картиной, это нам ничего не испортит?

Герман задумался.

– Да, конечно, но, Варь, при условии, что ты возьмёшь с собой моего волчонка. Пусть мозги проветрит.

– И позавтракай вначале, – добавила мама.

Сегодня она выглядела добрее и привычнее.

Идти к Лёхе с Иннокентием было кринжово для всех нас, но спорить я не стала. Другого шанса могло не представиться.

Иннокентий загорал в тёмных очках и шортах на лежаке. На белом пластиковом столике рядом с ним стоял стакан апельсинового сока с торчащей из него трубочкой. Идеально пляжный вид, и, кажется, я задержала на нём взгляд дольше, чем собиралась.

Тело у него было стройное, но с заметными мышцами, как у людей, которые любят не зал, а подвижный образ жизни. Рёбра чуть проступали под загорелой кожей, живот был ровный, ключицы – чёткие, шея – жилистая. Шорты сползли чуть ниже положенного, обнажив тонкую линию загара и под ней участок светлой кожи. Я отвела взгляд, будто меня поймали. Хотя он не шелохнулся.

– Вы чего, поругались с отцом? – спросила я. – Он тебя назвал волчонком.

Иннокентий медленно приподнял очки.

– Кажется, я нахамил твоей маме, – в его довольной улыбке не было ни тени раскаяния.

– Прикольно, – я одобрительно покачала головой. – И на какую тему?

– Она рассказывала про какую-то «новую женственность», а я спросил, когда уже наконец появится «новая мужественность» – такая, чтобы мужчина мог не работать, не платить за ужин, не носить тяжёлые сумки и всё равно считать себя альфой.

– Ого! А она что?

– Сказала: «Как интересно! Значит, прежняя модель мужественности тебя утомляет? Не волнуйся. У нас будет над чем поработать», – Иннокентий забавно изобразил мамину манеру речи, не передразнивая, но очень точно передав интонацию.

– А ты?

– А я ответил, что меня уже пытались «починить», но у меня проблемы с образом отца, и это не чинится. Тогда отец, естественно, встрял с замечаниями, что я не должен разговаривать в таком тоне с Еленой Аркадьевной. И мне пришлось сказать, что это не я, а моя невербальная сексуальная тень в поиске новой мужественности. Ну и он раскричался, что я хамлю, и прогнал сюда дожидаться, пока ты не встанешь и не развлечёшь меня как-нибудь.

– Правда, он так сказал?

– Нет. Последнее я сам придумал. Но надеялся на это.

– Что ж, тогда идём.

– Куда?

– В гости.

– К кому?

– Тут недалеко, – я кивнула на соседний участок.

– Серьёзно? Тот самый Лёха? – Иннокентий оживился: – Пока твоя мама гостила у нас, я его имя слышал раз пятьсот и в большинстве своём не с самыми лучшими эпитетами.

– Мне нужно забрать картину, – неопределённо сказала я. – И твой папа просил взять тебя с собой.

– Отлично. Я готов!

Я протянула ему руку, чтобы помочь подняться, и он с удивлением на неё посмотрел.

– Будем прокачивать твою новую мужественность, – сказала я.

Весело усмехнувшись, Кеша принял приглашение и, схватившись, так резко поднялся, что в ту же секунду я оказалась у него в объятиях.

– Приятно, когда у девушки адекватное чувство юмора.

От этого случайного физического контакта мне вдруг стало неловко, и я даже побоялась поднимать на него глаза, зная, что снова попадусь в ловушку болотного взгляда.

К счастью, я заметила размашисто шагающую к нам маму.

– Варя, на два слова! – Она взмахнула рукой, приглашая подойти к ней, а когда я подошла, сказала: – Ты это… Аккуратнее с Иннокентием. Нет, он симпатичный, я не спорю. Но, пока я с ним не поговорила, лучше не спешить.

– Не спешить с чем? – Я готова была вот-вот взорваться. – Я не успеваю за твоими решениями. Разве ты его не специально сюда притащила, чтобы скрасить мои страдания, которые осуждала? Я тебя очень хорошо знаю, мам. Если бы ты на самом деле собиралась его консультировать, то оставила бы это до возвращения в Москву. Потому что никто, ни один психолог не способен разобраться в проблеме за два-три сеанса, и не мне тебе об этом говорить.

– Ты права, – запросто согласилась мама. – Я привезла его для тебя. Кеша воспитанный, умный и из нашего окружения. Да и со стороны, заметь, вы отлично смотритесь вместе. А это, поверь, тоже немаловажно. Кстати, я очень одобряю, что ты, наконец, сменила имидж. Так ты выглядишь очень нежной и чувственной. – Она дотронулась до моих волос, и я, перехватив её руку, задержала в своей.

– У меня такое ощущение, что ты нарочно доводишь меня.

Мама пожала плечами.

– Я бы не отказалась, чтобы меня кто-то так доводил. – Она подмигнула. – Потом спасибо скажешь.

– Так что ты всё-таки имела в виду, говоря про осторожность?

– Не влюбляйся раньше времени.

К моему неописуемому удивлению, Лёхи ни в доме, ни на участке не оказалось. Мотоцикл стоял на месте, а в шатре я нашла немытую чашку из-под кофе и недоеденный бутерброд. Даже Мусина миска была наполнена, но Лёха исчез.

В принципе, я знала, где лежит картина, и могла спокойно войти и забрать её, но хотелось всё-таки поговорить с ним лично.

Заметив турник, Иннокентий тут же запрыгнул на него и подтянулся несколько раз с той картинной показушностью, с какой парни пытаются произвести впечатление на девочек. Но на меня не произвёл. После Лёхиных выступлений с комментариями в духе «всё самое прекрасное создано для созерцания» обычное физкультурное подтягивание Кеши выглядело пресно и ни о чём. Впрочем, откуда ему было об этом знать?

– Умеешь кататься на велике? – спросила я, когда он спрыгнул.

– Нет. Научишь?

– Тогда поехали.

– Куда.

– Лёху искать.

– А нельзя его подождать?

– Нельзя. Он не должен несанкционированно покидать участок.

– И что это за санкции у вас такие?

– Я должна следить, чтобы он сидел дома и учился. И уходить с участка могу разрешить ему только я.

– Это какие-то ролевые игры?

– Это не игры. Это задание его мамы.

– Становится всё интереснее и интереснее взглянуть на этого вашего Лёху…

Он хотел ещё что-то сказать, но, поймав мой укоризненный взгляд, осёкся.

– Не суди о человеке, пока ты его даже не видел, – осадила его я.

– Да ты что?! – Кеша изобразил гримасу удивления. – А я, наивный, уже начал выстраивать психологический портрет по легендам старших жриц.

– Лёха нормальный. В общепринятом смысле, конечно.

– Твоя тайная любовь? Или не тайная?

– Тебя это точно не касается.

– Ну-у-у, – он окинул меня оценивающим взглядом. – Этого я ещё не понял.

В этом его взгляде не было ни капли вежливости.

Лёха тоже постоянно разглядывал девчонок, кроме того, у него ещё хватало наглости обсуждать их внешние достоинства со мной, но он смотрел на них как на красующихся певичек в клипе, – со здоровым зрительским любопытством.

Этот же с демонстративной медлительностью скользил глазами по моему сарафану, будто я какая-то вещь, которую он может взять в руки, повертеть и решить: стоит она внимания или нет.

Вот только не на ту напал.

– Ты сейчас меня разглядываешь или своё самомнение? Просто хочу сразу предупредить, что, во-первых, я и врезать могу, а во-вторых, у меня есть парень, и ему очень не понравится то, что я ему расскажу.

– Лёха, что ли? – Иннокентий криво усмехнулся.

Я понимала, что он втягивает меня в паутину каких-то своих манипуляций, но не реагировать не получалось:

– Нет. Его зовут Дима.

– Ладно. Не обижайся, – он развёл руками. – Просто иногда я смотрю на человека и вижу нераскрытый потенциал. И это всегда завораживает.

– А мне показалось, ты умный…

– Бывает. Иллюзии – неотъемлемая часть первой симпатии.

– Похоже, не зря тебя родители водят к психологу.

– А я и не спорю. Иногда я перегибаю. Но провокация – лучший способ сразу узнать человека, а не тратить недели на вежливые маски.

– Хорошо. Сейчас ты меня проверил? Удовлетворён? Мы разобрались с этим и можем ехать искать Лёху? Или ты отправляешься обратно лежать в шезлонге и ворчать, что тебя никто не понимает?

– Едем за Лёхой! – Кеша повеселел. – А заодно ты мне покажешь, где у вас тут что. Кстати, есть где искупаться? Было бы неплохо освежиться.

– Может, и есть. Но сначала – Лёха!

Иннокентий взял мамин велосипед. И, естественно, оказалось, что он прекрасно на нём ездит. Я уже понемногу начала понимать его манеру общения и даже подумала, что в какой-то мере это те же шутки, что и у Лёхи, только со значительной долей сарказма, а вместо глумливого пафоса он прибегал к показному высокомерию. И когда я вдруг сообразила, как его нужно воспринимать, общаться нам стало намного проще. Потому что, когда Кеша не вступал в словесную перепалку, болтать с ним было интересно.

Пока мы, обливаясь потом, колесили по улицам, он рассказывал про то, как муравьи выращивают внутри муравейника гриб, и что у некоторых видов муравьев есть «рабы», которых они захватывают из других колоний. И они вообще единственные существа, кроме людей, кто держит рабов, устраивает войны и занимается сельским хозяйством.

И про то, что улитки, шишки и раковины повторяют логарифмическую спираль. И это не просто красиво. Это математика. Природа – самый педантичный дизайнер. Она воспроизводит одну и ту же формулу во всём – от галактик до капусты.

А когда он заговорил о стратегии поведения стайных птиц, я вдруг окончательно убедилась в том, что, забывая о необходимости вести себя вызывающе, Кеша превращается в серьёзного, вдумчивого парня, которому всё на свете интересно.

И если бы мама на самом деле собралась с ним работать, я бы могла помочь сузить поиски его проблемы до самоутверждения и необходимости быть замеченным.

Возможно, если бы мой папа тоже принадлежал к числу людей, чья жизнь крутится только вокруг собственной популярности, и мыслил категориями охватов, то я бы, как и Кеша, творила какую-нибудь дичь, чтобы привлечь их внимание и заставить считаться со мной.

Объезд мы начали с участка Аси. У неё был один из самых аккуратных и ухоженных домов в округе – невысокий, светлый, с обшитым деревом фасадом, выкрашенным в бледно-оливковый цвет. Окна в тонких белых рамах распахнуты настежь, а у крыльца в глиняных горшках цвели ярко-красные герани.

Белая «ауди» была припаркована здесь же, за невысоким серо-зелёным деревянным забором. Мы остановились и постояли напротив. Но это, естественно, ничего не дало.

Не совсем понимая мои действия, Иннокентий поинтересовался, не зайдём ли мы, но я и сама до конца их не понимала. Ведь если Лёха находился у Аси в доме, то мы бы его всё равно не увидели.

Потом поехали к Антону. От него к Гере, Кирюше и даже к Сабине. Парни удивились, что я ищу Лёху, потому что за последнюю неделю привыкли, что мы проводим время вместе. Похоже, мама не ошиблась. Общественность «Салюта» за это время нас уже как минимум обвенчала.

Сабина же вышла очень серьёзная. Такая, что в первый момент я решила, что она станет на меня наезжать. Но она, бросив мимолётный оценивающий взгляд на Кешу, сказала лишь, что после отъезда Оли гулять не выходит и ни про кого ничего не знает. А в довершение добавила, что я с ней очень несправедливо поступила. Я напомнила ей, как она набросилась на мою маму, и Сабина, не попрощавшись, ушла.

На этом все версии, куда мог запропаститься Лёха, закончились. Но мы продолжали бестолково ездить по улицам, пока на Кешином велике не слетела цепь и не пришлось остановиться, чтобы её надеть.

– Послушай, – сказал Иннокентий, возясь с цепью. – Давай искупаемся, может, к нашему возвращению твой Лёха будет уже дома и сам расскажет, где был.

– Из ближайших водоёмов, где можно купаться, у нас есть лесное озеро в заброшенном лагере, небольшой пруд в «Ласточкином луге» – это коттеджный посёлок, и речка с узкоколейным мостом, но до неё дольше всего ехать, – сказала я.

– Озеро в заброшенном лагере звучит заманчиво.

– Не сомневалась, что ты выберешь этот вариант.

Я стояла, придерживая свой велосипед, позади него и смотрела, как гуляют лопатки на его спине.

– Я выгляжу предсказуемым?

– Все парни в этом смысле предсказуемые.

– В каком «этом смысле»?

– Словосочетание «заброшенный лагерь» действует на вас как магнит.

– Сразу видно – дочка психолога, – усмехнулся он. – Тебе, наверное, нужно переодеться?

– Не нужно.

– Будем купаться голыми? – Он резко встал.

От неожиданности я отшатнулась, мой велосипед наклонился, и удержать его не получилось. Поэтому я, конечно, не грохнулась, но с комичной неуклюжестью свалилась на него.

– Эй, ты в порядке? – Кеша подскочил и быстро поднял меня. – А ты, оказывается, впечатлительная. От одного слова уже потеряла опору под ногами, а что будет, если я реально разденусь?

– Не переживай. Это всего лишь гравитация. Потому что к подобным предложениям у меня давно иммунитет, – смеясь ответила я и покосилась на чёрные маслянистые мазки на своём локте. – Гораздо хуже, что ты испачкал меня грязными руками.

– Извини, это мазут. Мысли у меня чище… – с усмешкой отозвался он. – Ну по крайней мере были с утра. Теперь тебе точно искупаться не помешает.

И тут в конце улицы, откуда мы приехали, на дорогу выскочила девочка. Та самая. Маугли. Она явно куда-то торопилась, но, заметив нас, замерла в нерешительности.

– Ты её видишь?! – воскликнула я, вскинув руку.

Иннокентий посмотрел туда, куда я показывала:

– Девочку? Вижу.

В мгновение ока запрыгнув на велосипед, я помчалась к ней. Однако девочка моего порыва не оценила и, испугавшись, исчезла в придорожных кустах. А когда я поравнялась с тем местом, где она стояла, её уже не было.

Я кричала и звала, но, как и в прошлый раз, безрезультатно.

Мы с Кешей облазили всё вокруг, заглянули за заборы близлежащих участков, прокатились по соседним улицам, но девочка как в воду канула.

Так что в конце концов, предварительно заглянув к Лёхе и убедившись, что он не вернулся, мне всё-таки пришлось согласиться ехать на озеро.

Дорога до него шла через деревню, а дальше – по старой пыльно-серой асфальтированной дорожке до полуразвалившегося коровника, где начиналась усыпанная мелкими камнями песчаная просёлочная полоса. Время от времени камушки вылетали из-под колёс и больно бились о голые ноги. Поэтому здесь приходилось ехать медленнее.

После деревни разговаривать стало тяжело, и мы молча крутили педали, попеременно обгоняя друг друга. Но не соревнуясь, а то и дело притормаживая, чтобы отогнать приставучую мошкару или почесаться.

Однако на коротком промежутке до леса дорога вела через дикое поле, и на нём можно было разогнаться. Земля дышала горячим воздухом. От неё поднимался сухой тёплый пар с запахом пыли и трав, а от бившего в лицо ветра веяло свежестью воды, означавшей, что озеро близко.

Зеркальная поверхность торфяного озера блестела тёмной чистотой, и в ней отражались уходящие в небо сосны. Несмотря на то что большая его часть весь день находилась в тени деревьев, благодаря нагревающемуся торфу вода сохраняла тепло до конца августа.

Сюда обычно приезжала молодёжь. Потому что никакого пляжа тут не было. Только широкий деревянный причал с прогнившими досками и металлическими лесенками для спуска в воду. Когда-то здесь стояли ещё и огромные горки, с которых можно было скатываться в озеро, но они проржавели, и, после того как несколько людей получили травмы, их снесли.

Сняв обувь, мы прошли по доскам причала почти до самого его конца. При каждом шаге вся эта шаткая конструкция вибрировала и отзывалась глухим эхом под ногами.

– Давай здесь, – я остановилась возле скрывавшейся под водой металлической лесенки, о существовании которой знали только местные.

Кеша послушно выпустил из руки кроссовки, снял футболку и аккуратно выложил на неё телефон и тёмные очки.

А я опустилась на гладкие доски, с наслаждением ощутив их горячее прикосновение к коже бёдер.

Полотенец у нас не было. Переодеваться я тоже не стала, чтобы лишний раз не заходить домой и не общаться с мамой. Но поболтать ногами в воде и подышать сосновым воздухом всё равно было приятно.

– Вот здесь лесенка, – показала я Иннокентию. – Только аккуратно. Последней ступеньки не хватает. Поэтому, не рассчитав, окунёшься с головой.

– А можно без лесенки?

– Запросто. Тут все прыгают.

Он снял шорты и остался в простых чёрных боксерах с широкой резинкой, от чего я почувствовала неловкость. Из-за того что он сразу навязал свой стиль взаимодействия с акцентом на, как сказала бы мама, сексуализации, теперь было сложно абстрагироваться от этого.

Я боялась, что, если посмотрю слишком пристально или чуть дольше задержу взгляд, он подумает, будто это что-то означает, или, что ещё хуже, сама вдруг начну об этом думать.

В плане сексуального воспитания проблем у меня не было. Мама, оставаясь верной себе, преподносила всё чётко, научно и без сантиментов. Вопросы тела, границ, влечения, этики мы прошли ещё в средней школе. Её любимая фраза была: «Сексуальность не угроза, а форма общения. Главное, кто, как и зачем её использует».

Она считала, что подростки имеют право знать всё о себе, и у нас неоднократно проходили беседы о том, что интимность – это не только про секс, но и про выбор, уважение и безопасность.

Однако весь этот багаж основательно тяготил, напоминая тревожный чемоданчик с лекций по ОБЖ, словно меня постоянно готовили к экстренной эвакуации.

На кой чёрт вообще нужны такие отношения, в которых всё так сложно? Я с детства дружила с мальчишками из нашей дачной компании, и нам было хорошо и весело вместе. Мы разглядывали динозавров друг у друга на трусах, играли в «царя горы», валяясь в обнимку, сравнивали, у кого смешнее пупок, рисовали фломастерами на теле, катались на закорках и делали много чего ещё, не обременённого никаким смыслом.

Но с тех пор, как мама взялась за моё просвещение, вся эта лёгкость и простота исчезли. Меня словно посадили в поезд взрослости с тревожным чемоданчиком наперевес и поставили у окна смотреть, как на перроне остаются мои прежние друзья – загорелые, лёгкие, свободные. Они смеются, кидаются пластиковыми бутылками, обнимаются без задней мысли, а я уже не могу туда вернуться. Ведь, если вдруг захочу просто взять кого-то из них за руку, всё тут же обрастёт значениями и подтекстами.

Так что обычно я просто предпочитала не думать ни о чём таком. Однако сейчас, впервые за всё время, тревожный чемоданчик неплохо было бы иметь под рукой.

– А ты? – Он задержался на краю причала, прежде чем прыгнуть.

– Я пас. Просто посижу.

– Но после поездки было бы хорошо освежиться?

– А зачем? Всё равно ещё обратно ехать.

Прыгнув головой вперёд, Кеша исчез под чайно-коричневой водой почти без брызг.

Какое-то время я наблюдала за тем, как он плывёт к середине озера, но отвлеклась на компанию мальчишек, сигающих в воду один за другим, а потом решила проверить, нет ли новых сообщений от Галки, и зачиталась новостями из мира шоу-бизнеса.

Внезапно у меня перед глазами возникла большая белая кувшинка на длинном трубчатом стебле.

– Это тебе. – Иннокентий довольно улыбался, словно раздобыл как минимум аленький цветочек.

Кожа его была коричневато-янтарная и скользкая от торфа.

– Ты совсем? – Я посмотрела на него с осуждением. – Ни за что не поверю, что такой профессор, как ты, не в курсе, что кувшинки занесены в Красную книгу.

– Конечно в курсе, – он присел рядом на корточки, и капли с его волос забрызгали вокруг все доски. – Но я ничего не мог поделать. Они настаивали. Пришлось взять.

– Кто настаивал?

– Ты всё равно не поверишь, – он задумчиво уставился на другой берег, где веселилась большая компания, разбившая палатку.

– Тебе её кто-то дал?

Его лицо сделалось серьёзным:

– Обещаешь, что не расскажешь маме? Не то она мне сразу диагноз поставит.

– Хорошо, – я с интересом подалась к нему.

Кеша наклонился ко мне, и прохладные струйки воды с его волос закапали мне на плечо.

– Водяные девы.

– Кто?

– Они выглядят как обычные девушки, только сидят в камышах и делают вид, что им нужна помощь. В общем, сначала заманивают, потом дарят цветы, потом требуют номер телефона и фотку без фильтра. Ужас какой-то. Еле удрал. А если бы не взял кувшинку, то они меня точно к себе на дно затянули бы.

Я усмехнулась.

– Не знаю никаких дев. Русалок знаю и кикимор. Может, это кикиморы были?

– Кикиморы живут в болоте. У них вообще другая среда обитания, и кожа зелёная. Русалки – морские. И у них хвост. А водяные девы – это наша родная фауна. Локальные. Озёрные. Пресноводные. Молодые, прозрачные, с идеальной терморегуляцией. Не поют, но смотрят так, что сам готов в камышах жить.

– Знаешь что? – Я отдала ему кувшинку. – Нужно её обратно вернуть. Стебель длинный. Может, приживётся?

– Увы, нет, – Иннокентий печально улыбнулся. – Но ты можешь её засушить и носить как оберег от водяных дев.

– Лучше бы мне оберег от экологических вредителей.

– Никак не пойму тебя, – он прищурился. – Что не сделаю, всё тебе не подходит. Провокации не катят, романтику ты прибила Красной книгой. Как вообще с тобой подружиться?

– Уж точно не при помощи пошлостей и водного терроризма. Кроме того, определись, что ты подразумеваешь под дружбой. Потому что складывается ощущение, что ты всё время пытаешься обойтись без неё.

– Хочешь честно? – Он вдруг резко повернулся, и я попала в западню его взгляда. – Я бы хотел в тебя влюбиться, но ты никак не даёшь это сделать.

– Влюбиться? – Я чуть не выронила кувшинку. – Это ещё зачем?

– Прошлая психолог сказала, что мне это нужно. Типа клин клином.

– То есть ты кого-то любишь, но пытаешься не любить? – догадалась я.

– Именно так, – он невесело поджал губы.

– Вот сейчас мама спросила бы, хочешь ли ты поговорить об этом?

– Не хочу.

– А зря. Мне много что есть сказать на тему безответной любви.

– Это не та ситуация. Просто однажды один поворачивает не туда.

– И этот один – ты?

– Я сделал одну плохую вещь и не заслуживаю её прощения. Но это не отменяет того факта, что я не могу перестать о ней думать.

– Изменил, что ли?

Его взгляд сделался удивлённым:

– Я же говорю, что проблема в том, что, кроме неё, мне больше никто не нужен, и я пытаюсь это преодолеть.

– Хм… – Я задумалась. – А может, действительно, клин клином – неплохой вариант. Только я для такой цели не подхожу, потому что у меня свои заморочки в этом вопросе. Но… Мне кажется, тебе нужна какая-нибудь яркая, раскрепощённая девушка, которая оценит и твои провокации, и романтику. Хочешь, я поговорю с Лёхой, и он познакомит тебя с одной из своих подружек? Они у него знаешь какие?!

– Всё, проехали, – Иннокентий раздражённо передёрнул плечом. – Не хочу. В общем, забудь.

– Нет ничего плохого в том, что ты сказал про это честно, – я накрыла его руку своей. – Ты же хотел подружиться? Считай, что это первый шаг. Ведь в дружбе главное – доверие.

Перед возвращением домой Кеша всё же столкнул меня с причала. Это произошло в борьбе за жизнь осы, которая ужалила его в подмышку. Разозлившись, он собирался её прибить кроссовкой, но мне показалось, что это жестоко, и мы немного подрались.

В шутку, конечно же, поэтому я не обиделась. И потом даже мысленно поблагодарила его. Ведь ехать мокрой и обдуваемой лёгким ветерком оказалось значительно приятнее, чем обливаться потом. Я крутила педали в почти медитативном ритме, наслаждаясь тем, как колышется ткань сарафана, а сухой полуденный ветер, будто фен, треплет мокрые пряди волос.

А когда мы доехали до дома и я попросила Иннокентия подержать мой велосипед, чтобы открыть калитку, на дороге неожиданно нарисовался Лёха собственной персоной. Он вышел со своего участка в шортах и босиком и стоял, с интересом наблюдая за нами.

– Ты где был? – вместо приветствий накинулась я на него. – Мы тебя по всему «Салюту» искали.

Он ответил не сразу. И от этого его временного замешательства я насторожилась.

– Всё в порядке? – Я подошла к нему.

Лёхин взгляд задержался на влажном подоле моего сарафана, на волосах, потом перекинулся на державшего велосипед Кешу.

– Ага, – только и сказал он.

– Так где ты был? – Я потрясла его за плечо, будто пытаясь разбудить спящего. – Почему ты не предупредил меня, когда уходил?

– А почему ты вчера не пришла?

– Не получилось.

– Вот и у меня так же.

– Ты на меня обижаешься? – Я смотрела прямо, стараясь не сорваться и не выкатить ему претензии, на которые не имела права.

– С чего бы? – Он попытался рассмеяться, но как-то нервно осёкся. – Не получилось – значит, не получилось. Так бывает.

Я собиралась объяснить про маму, но лучше это было сделать не при Иннокентии.

– Можно забрать у тебя картину по номерам?

– Я её уже отнёс. Твоя мама сказала, что она тебе нужна.

– А больше она ничего не сказала?

– А должна была?

– Не знаю. У неё семь пятниц на неделе.

– Похоже, это у вас семейное.

– В смысле?

Впервые в жизни Лёха не нашёлся что ответить. Просто глубоко вздохнул, закусил губу и направился к себе.

– Мы видели девочку! – крикнула я ему в спину. – Вместе видели. Кеша тоже.

Но Лёха даже не обернулся.

– Можешь хотя бы сказать, где ты был? – предприняла я ещё одну попытку его задержать.

Неожиданно это сработало. Лёха остановился и, медленно развернувшись, расцвёл привычной ослепительной улыбкой.

– Ну, прости, Варь, сорвался. Просто жара такая. От неё всё плавится. И мозги совсем не соображают.

– Это не ответ.

– А тебе подавай явки и пароли? – Он снова вышел на дорогу и теперь обращался не только ко мне, но и к Иннокентию: – Короче, анекдот. Жена застаёт мужа с любовницей и начинает истерику: «Как ты мог?! Я же лучше неё! Я красивее, умнее, вернее!» Муж с тяжёлым вздохом: «Вот именно. А иногда очень хочется побыть с кем-то попроще».

Иннокентий усмехнулся.

– Неужели нельзя было хотя бы до возвращения тёти Любы подождать? – Я понизила голос: – Ты со мной совсем не считаешься? Мы же договаривались. Ты обещал!

– Прости, Варь, – повторил он громко. – Просто невозможно разорваться. Всем от меня что-то нужно. Приходится действовать по обстановке. Тем более тебя было кому развлекать.

Обойдя меня, он направился прямиком к Кеше и протянул руку:

– Лёха.

– Кеша, – отозвался тот, кивнув на велосипеды, которые приходилось держать.

– О, давай я тебе помогу, – Лёха забрал у него мой велосипед. – Где купались?

– На торфяном озере, – Кеша смотрел на Лёху с лёгкой иронией и интересом.

– Голышом, надеюсь?

– Естественно.

– Класс! – одобрил Лёха. – Я в этом году ещё там не был. И как? Понравилось?

– Вполне. Очень спокойно, и людей почти нет. Правда, доски на причале вот-вот провалятся.

– Так в этом же и кайф. – Лёха ещё больше оживился: – Атмосфера приключений и опасности. Когда не знаешь, провалишься сквозь них или нет, очень держит в тонусе.

Кеша снова улыбнулся.

– А торф как термос, – продолжил Лёха. – Днём нагревается, ночью не остывает. Мы в детстве только там и торчали. Прыгали до темноты, пока зубы не начинали стучать. У нас тогда большая компания здесь на дачах была. А ты из Москвы?

– Ну да.

– О! И как там Москва? Прикинь, я уже больше месяца тут сижу безвылазно под домашним арестом.

– А чё так?

– Да хвост в универе нужно пересдать. И мать кипеж устроила. Типа вопрос жизни и смерти. Боится армии. Весь кислород перекрыла. Гулять – не гуляй, с девчонками не встречайся и вообще с участка ни ногой.

– Я смотрю, ты уже обеими за его пределами, – Кеша покосился на его ноги.

– А, да, – Лёха весело засмеялся. – Это как в том анекдоте: «Пока вы там развлекались, я два раза из круга выйти успел». Но теперь Варя тут за главного. За главную… надзирательшу.

– Надзирателку, – хмыкнул Кеша.

– Ага. И короче, она… – Лёха повернулся ко мне спиной и, понизив голос, что-то тихо стал ему говорить, а потом оба громко заржали.

Я не выдержала:

– Может, хватит обсуждать меня при мне?!

– Правильно, – одобрил Лёха и посмотрел на Кешу: – Идём ко мне? Там и обсудим, если хочешь. У меня до пятницы никого. Но есть холодное пиво и креветки.

– Я готов. – Иннокентий прислонил свой велосипед к забору и посмотрел на меня: – Справишься тут сама?

Я растерялась. То, как Лёха начал настраивать его против меня, возмутило. И это притом, что мы только-только нашли с ним общий язык!

– То есть меня ты не зовёшь? – наехала я на Лёху.

– Не, Варь, не пойми неправильно, но мы же не сможем обсуждать тебя при тебе. К тому же, как я понимаю, тебе теперь не разрешают со мной общаться, так что извини. – Лёха передал мне мой велосипед. – Скажи маме, что заднее колесо на нём подспущено, пускай подкачает.

Пара секунд – и они оба скрылись на Лёхином участке, оставив меня одну на дороге с двумя великами.

Мимо прошли Ханна с Дереком, который, как бесноватый, рвался с поводка. Женщина дружелюбно поздоровалась и обеспокоенно спросила, чем я расстроена. А когда я ответила: «Всё в порядке», сказала: «Если что, обращайся».

Я не совсем поняла, что может произойти такое, чтобы я к ней обратилась, но в тот момент было не до неё.

Сказать, что я обалдела от Лёхиного наглого поступка, – ничего не сказать. Это был удар ниже пояса, под дых, во все самые болезненные и уязвимые места, вместе взятые.

Он повёл себя так, будто я какая-то Оля: достаю его своим вниманием и навязываюсь. Словно я та, кого можно подстёбывать, ничуть не смущаясь, в присутствии других людей, и тем самым зарабатывать себе бонусы. Широко улыбаться в лицо, выставлять дурой и считать, что тебе за это ничего не будет.

Даже если он обиделся на то, что я вчера не пришла, мог бы прямо так и сказать. Ведь ясное дело, что без уважительной причины я бы никогда так не поступила.

Иннокентий – тоже! Переметнулся на раз. Интересно, что Лёха ему такого сказал, от чего он так запросто согласился на его предложение? Кеша точно не был Димой Шадриным, и он определённо не стушевался перед Лёхиным напором. Но что тогда? Любопытство? Очередная провокация? Но против кого? Меня или Лёхи?

Гадать можно было сколько угодно, однако факт оставался фактом. Парни повели себя гадко, унизив меня ни за что, хотя я столько сделала для них обоих! Старалась быть доброжелательной к Иннокентию, игнорируя вспышки его хамства. Покрывала Лёху, каждый день добросовестно отчитываясь перед тётей Любой о том, что у нас всё в порядке.

Так что они оба заслуживали наказания. Причём такого, чтобы здесь и сейчас. Иначе момент будет упущен и я так и останусь оплёванной дурой с двумя велосипедами посреди дороги.

Что ж, Лёха сам напросился. Он, наверное, забыл, что со мной такие приколы не прокатывают. Я ещё не знала, что собираюсь делать, но настроена была более чем решительно.

Кое-как затащив оба велосипеда на участок, я побросала их возле калитки и сразу побежала в малинник за дом, чтобы посмотреть, что парни станут делать.

Мне срочно нужен был план справедливого возмездия.

Однако, к моему удивлению, в малиннике обнаружился Герман, который, варварски приминая кусты, лихо поглощал малину и в данный момент мне очень мешал.

– А вы на червяков ягоды проверяете? – поинтересовалась я с выражением искренней заботы.

– На каких червяков? – Герман насторожился.

– Тех, которые сидят в ягодах.

Он ошарашенно выпучил глаза:

– В ягодах сидят червяки?

– А вы как думали? Это вам не фермерская лавка. Тут всё существует в своей естественной среде.

Резко согнувшись, Герман попытался вызвать у себя рвоту, но у него не получилось.

– Вы можете попросить у мамы «Энтеросгель». Очень хорошо помогает при пищевых отравлениях, – с умным видом посоветовала я в надежде, что он поскорее свалит.

– Мама сейчас отдыхает. У неё началась мигрень, – Герман поморщился. – А где Иннокентий?

– Ушёл знакомиться с Лёхой, – тут же сдала их я. – Пить пиво и есть креветки. А я, кстати, предупреждала его, что вы будете против.

– Да нет, – он передёрнул плечом. – Я, знаешь ли, из тех родителей, кто считает, что, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало. Пускай развлекается. ЕГЭ позади, можно и расслабиться. Ему сейчас это нужно. Тяжёлый выдался год. К тому же, пока вас не было, Лёха сюда заходил. Искал тебя. И мы немного пообщались. Оказывается, всё не так плохо, как я ожидал. Мне он представлялся кем-то вроде Гоши Феникса: смазливое лицо и полное отсутствие извилин. Тот самый тип инфлюенсера, когда подписчиков больше, чем словарного запаса. Но с ним вполне можно иметь дело.

Ещё вчера я расцеловала бы Германа за это, но сейчас положительный имидж Лёхи меня волновал в последнюю очередь.

С улицы до нас донеслись пронзительные крики Ханны:

– Дерек, Дерек! Вернись по-хорошему!

Герман насторожился:

– Что там?

– Собаку ловит, – отмахнулась я. – Так, значит, вы его не накажете?

– Кого? – Сорвав одну из ягод, он с брезгливой гримасой размял её пальцами. – И правда червяк.

– Вообще-то, это белок. Просто немного живой.

Герман снова передёрнулся и отбросил ягоду, будто она его укусила:

– Мерзость.

– Вы же вроде сами рассказывали, как ели тараканов в Бирме, – вспомнила я.

Тяжело вздохнув, Герман покачал головой, словно я сказала глупость.

– Ну да. Был у нас выпуск «Еда, которая убьёт тебя быстрее, чем кредит». Но ел я шоколадные чипсы. Я же не сумасшедший хрустеть тараканами.

– Значит, вы обманываете своих подписчиков?

Герман скрестил руки на груди и посмотрел на меня с видом мудреца, вынужденного разжёвывать азы великих истин для наивного смертного.

– Варя… – произнёс он с паузой, как будто собирался поведать мне нечто вроде древней притчи. – Никто ничего и никого не ест. В этом и есть суть блогерства. Понимаешь?

Я пожала плечами.

– Жизнь сама по себе скучна, – продолжил он морализаторским тоном. – Даже если ты прыгаешь с парашютом. Мы создаём не реальность – мы создаём впечатление реальности, потому что так легче жить. Блогерство – это когда ты не документируешь жизнь, а режиссируешь её, потом правильно упаковываешь и выкладываешь, как сериал.

– А как же ответственность? Что, если кто-то решит повторить за вами и будет есть тараканов?

– Ненормальных в этом мире полно, – Герман саркастически усмехнулся, и я впервые уловила его сходство с сыном. – Таких мы называем подписчиками.

С этими словами он многозначительно удалился, а я вдруг поняла, что у меня появился гениальный, хотя и довольно сложный в исполнении, план.

Сначала я подумала набрать из малины червяков и подбросить их этим гадам, устроившимся в шатре, в пиво. А ещё лучше – в креветки, чтобы было видно, как они шевелятся. Однако смущало то, что сбор необходимого количества червяков, с учётом их размеров, мог занять чересчур много времени.

Так что я почти сразу решила заменить червяков на слизней, которых в жару было полно под кирпичами возле водопроводной трубы. Слизни выглядели ещё противнее, а значит, и месть моя будет эффектнее. Вот только каким образом незаметно проникнуть в шатёр, чтобы их подложить, я пока не придумала.

Можно было пробраться к Лёхе на участок, спрятавшись за кустами пузыреплодника, и дождаться, пока он зайдёт в дом. Но это сработало бы, если бы он был один.

Вот бы он решил показать Кеше мотик или сливную бочку, где он играл в бога. Ещё лучше, если бы они вместе ушли в дом, а самое идеальное – в баню на втором их участке.

Но всё это предполагало спонтанный удобный случай, надеяться на который означало попасться с вероятностью девяносто процентов, или просидеть в кустах до ночи, пока все не разойдутся по домам, или, что ещё позорнее, утомиться от ожидания и сбежать, накормив собой всех комаров СНТ.

Был ещё вариант «уничтожить» парней по одному. Подсунув слизней каждому по отдельности позже. Что в реализации было легче лёгкого, особенно с Кешей.

Однако к утру моя злость уляжется, идея со слизняками станет выглядеть мелкой и детской, и в лучшем случае я отправлюсь пересаживать несчастную сливу. А в худшем – возьмусь рисовать картину по номерам. Кроме того, если мама увидит слизняков на кухне, она вообще больше ничего там не съест. Никогда.

Поэтому, чтобы сделать воплощение моей мести хоть сколько-нибудь возможным, необходимо было совершить диверсию на Лёхином втором участке. Устроить что-то вроде сорвавшегося крана или дымовухи.

Всё это я обдумывала, пока не без отвращения собирала слизней в стеклянную банку из-под паштета.

Набрала ещё совсем немного, как вдруг заметила на лужайке перед домом скачущий белый комок на четырёх лапках, который мелькнул и исчез в зарослях хост.

Всё это время голос Ханны, зовущей своего пёсика, то удалялся, то приближался, но, как только я увидела Дерека на нашем газоне, сразу поняла, что его мне сам бог послал.

Закрутив крышкой банку со слизнями, я сунула её в карман сарафана и отправилась ловить непослушное животное. Впрочем, оно и не думало убегать, а яростно рыло яму под хостами.

Подхватив Дерека на руки, я пролезла за разросшуюся над деревянным уличным столом яблоню и пробралась в дальний угол нашего участка. Туда, где он соприкасался со вторым участком Криворотовых и где дядя Вова выстроил баню и новый сарай, а тётя Люба выращивала пионы. И где было очень много травы, которую эти две недели Лёха не косил, оставив косметические работы на последний день перед возвращением родителей.

– Так, Дерек, будь хорошим мальчиком и погуляй здесь, пока твоя мама не придёт за тобой, – сказала я, аккуратно перекинув пёсика через сетку, разделяющую участки.

Оказавшись на новой территории, Дерек весело задрал хвост и поскакал в сторону пионов.

А я помчалась за Ханной.

– Он у моих соседей, – крикнула я взволнованно бегающей по соседней улице женщине. – На дальнем участке. Там двое парней, они в два счёта Дерека поймают. Зайдите к ним, не стесняйтесь. Я проведу вас через наш участок.

Ханна лишь всплеснула руками и поспешила за мной.

Дальше всё происходило, как в гротескной комедии, где все кричат, нелепо бегают и кого-то ловят.

Дело в том, что, пока я ходила звать Ханну, Дерек наткнулся на Мусю, о которой я совсем не подумала, выпуская его, и к нашему появлению он уже загнал её на деревянный столб навеса перед баней. Впившись когтями в столб, кошка рычала дурным голосом, а Лёха уже мчался к ним с бейсбольной битой. Увидев это, Ханна завизжала и прямиком через розовые клумбы полетела на Лёху. Так что он едва увернулся от её оплеухи и угрожающе выставил перед собой биту.

– Не трогай собаку! – завопила Ханна.

– Вы здесь, вообще, откуда? – Лёха знатно прифигел, и мой внутренний мститель возликовал, хотя до слизней дело ещё не дошло.

Ничего не ответив, женщина побежала к Дереку, намереваясь его схватить, но пёс отскочил и принялся подпрыгивать на месте. Пружинисто и высоко, будто собирался заскочить на баню, от чего Муся издала очередной душераздирающий вопль.

А Лёха, низко наклонившись и широко расставив руки, угрожающе двинулся на пса.

– Прекратите его пугать! – возмутилась Ханна и, присев на корточки, стала приманивать: – Дерек! Дерек, малыш, иди скорее ко мне. Я тебе вкусняшку принесла. Хочешь вкусняшку?

Но Лёха продолжил подкрадываться к Дереку, а когда тот заметил, то развернулся и кинулся на него с яростным лаем.

– Я же вам человеческим языком сказала! – Подхватив что-то с земли, Ханна бросила в Лёху. – Оставьте собаку в покое.

В этот момент, привлечённый шумом, появился Кеша. Принял позу захвата и крикнул Лёхе:

– Давай! Загоняй, я ловлю!

– Какое загоняй?! Обалдели? – Ханна в два шага оказалась возле Кеши и толкнула его в плечо.

Дерек закатился лаем. Муся заорала.

Всё это я наблюдала из угла за яблоней, и мне безумно хотелось остаться и досмотреть это эпичное зрелище до конца, но пробил час слизняков, так что стоило поторопиться.

Обстановка в шатре была возмутительно идиллической. Внутри стояла прохлада, работал вентилятор и играла музыка.

На столе дымилась кастрюля с креветками, рядом блюдце с нарезанным лимоном и пиалы под очистки. Посередине миска с зеленью. Одна из двух запотевших бутылок пива была уже открыта.

Я достала банку со слизнями, открутила крышку и уже собралась посыпать ими горячие креветки, как вдруг со всей отчётливостью поняла, что, если сделаю это прямо сейчас, то слизни немедленно сварятся.

Такой судьбы я им не желала, да и креветки выглядели аппетитно. Так что мой выбор пал на миску с зеленью, оказавшись в которой слизни почувствовали себя куда комфортнее, чем в банке.

Внезапно снаружи послышались приближающиеся голоса.

– Ну прости. Прости, пожалуйста, – тараторила Ханна. – Но вы сами проявили агрессию. А я ведь предупреждала, что не стоит его трогать. У вас есть хлоргексидин? Я могу перебинтовать.

– Это меня нужно бинтовать, блин, – негодовал Лёха. – Вы только посмотрите!

– Можно в крестики-нолики играть, – сказал Кеша.

Они приближались к шатру.

– Идёмте ко мне, – предложила Ханна. – У меня все средства дезинфекции имеются.

Я заметалась, прикидывая, куда бы спрятаться. Обошла качалку сзади и присела, а как только на входе в шатёр показалась Лёхина фигура, подлезла под брезент и незаметно вынырнула с другой стороны. Недаром в своё время я была одним из лучших игроков в стим-брейк.

– Ладно, заживёт, – сказал Кеша. – Он хоть не бешеный у вас?

– О! С бешенством я тебе могу помочь, – обрадовался Лёха. – Могу отвезти сразу по адресу. Сорок уколов в живот. Варя так с ежом попала.

– Какое бешенство? Он привитый. И в паспорте все отметки есть, – заволновалась Ханна. – Идёмте ко мне, я вам покажу.

– Да не, – отказался Кеша. – Креветки остынут.

– И пиво нагреется, – добавил Лёха.

– Уютно тут у вас, – голос Ханны заметно смягчился.

– А то! – рассмеялся Лёха. – Креветки, пиво, драки с дамами, бешеные собаки – всё включено.

– Кошка, кстати, не лучше, – заметил Кеша.

– Муся – моя. И я её нежно люблю, а потому ей можно всё.

– Даже вот это? – Кеша хмыкнул. – Больно ведь, наверное?

– А в любви без боли никак, – философски изрёк Лёха.

– Я смотрю, ты шаришь, – одобрительно откликнулся Кеша.

– Ребят, а вы знаете… – Голос Ханны сделался вкрадчиво-льстивым. – Я всё-таки сейчас Дерека отведу и вернусь.

– Э-э-э, – протянул Лёха.

– С паспортом, – добавила она. – И прививками.

Послышался звук удаляющихся шагов, но Кеша, судя по всему, остался в шатре.

Меня разрывали сомнения. Остаться в засаде и дождаться реакции на слизней, а заодно и послушать, о чём они говорят? Или, как только вернётся Лёха, поскорее ретироваться, пока они, обнаружив слизней, не поняли, чьих это рук дело?

В итоге, решив, что лучше не рисковать, я начала понемногу отползать к гортензиям, как вдруг чья-то рука с силой сжала мне плечо. И я даже вскрикнуть не успела – вторая рука тут же зажала мне рот. Затем резким рывком меня подняли на ноги.

Сердце сжалось от страха.

Тепло чужого тела сзади, тяжёлое дыхание в затылок – всё происходило с пугающей стремительностью.

– Тсс, – прошептал в ухо хриплый голос. – Не рыпайся. Или пожалеешь.

– Шпион пойман и обезврежен, – Лёха втолкнул меня в шатёр. – Что будем с ним делать?

– Какой же это шпион? – Кеша сидел, откинувшись на стуле, а завидев меня, подался вперёд: – Это шпионка. А с ними разговор короткий.

– Ты подумал о том же, о чём и я? – снова прошипел мне в ухо Лёха.

– Само собой. Кто будет держать?

– Только не я, – Лёха сделал шаг в сторону. – С меня одной кошки за день достаточно.

Я бросила на него взгляд и обнаружила, что вся его грудь исполосована длинными кошачьими царапинами. Они не кровили, но налились набухшими рубцами.

– Я искала Дерека, – ляпнула я первое, что пришло в голову.

– Пока мы его ловили на другом участке? – хмыкнул Лёха. – Ну-ну.

– Ладно, – Кеша встал. – Я могу подержать. У меня пока только нога пострадала.

На его лодыжке красовался небольшой, но кровоточащий укус.

– Только попробуйте, и я вам такое устрою, что все царапины и укусы покажутся детским лепетом, – пригрозила я.

– Договорились, – согласился Лёха. – Но вначале мы сделаем то, что собирались.

Кеша подался вперёд, я отпрянула в сторону, и Лёха снова схватил меня, заломив руку назад.

В точности как раньше мы делали со свободными, когда ловили их и вели в тюрьму, только сейчас моё полусогнутое положение выглядело более чем унизительно.

– Отпусти, – прошипела я. – Сейчас заору!

Иннокентий сделал музыку громче и взял со стола миску со слизнями.

– Вот теперь можешь орать.

Очень жаль, что нашу потасовку никто не снимал на видео, потому что противостояние получилось нешуточное.

К счастью, правила Лёха знал не хуже меня и, когда я сказала, что вдвоём на одного нечестно, согласился без возражений. А значит, либо он сам должен был удерживать меня и засыпать слизней за шиворот, либо поручить это Иннокентию. В обоих случаях, как говорится, удачи вам, мальчики, потому что сдаваться я не собиралась. Более того, подумывала провернуть то же самое с кем-то из них. Однако очень быстро стало ясно, что гоняться друг за другом вокруг стола, сшибая пластиковые стулья, с миской слизней не очень удобно и даже рискованно, потому что любое неловкое движение – и её содержимое грозило оказаться на тебе. Поэтому я уже не помню, кто первый из парней это начал, но в ход пошли слизни поштучно. Парни просто доставали их из миски и бросали в меня. Так что мне ничего не оставалось, кроме как возвращать им слизней обратно.

Это было отвратительно, но эффективно. Слизни застревали в волосах, прицельно летели в глаз и прилипали к коже. А если попадали на Лёхины царапины, то он громко вскрикивал.

Где-то посередине этого кошмара мы уронили вентилятор, разлили пиво и раздавили тёмные очки Иннокентия. Именно их хруст под Лёхиной кроссовкой заставил нас замереть.

К этому моменту миска была пуста, и мы перешли к слизням с пола.

– Слушайте, – сказала я. – Это как-то глупо. Мы даже о правилах не договорились. В чём тогда смысл?

– Да какие тут правила? – хохотнул Лёха. – У кого меньше слизней на голове, тот и победил.

– А смысл, Варвара, в том… – Кеша внимательно осмотрел подошву кроссовки. – В том, что мы взрослые люди, бросающиеся слизнями. Дальше, в общем-то, без комментариев.

– Прости за очки, – спохватился Лёха.

– Да не, ничего, – Кеша свалился на стул. – Нога прокушена, очки раздавлены, мне просто любопытно, что ещё может произойти со мной на этом участке в ближайшее время.

– Вариантов масса, – присев на корточки, Лёха принялся собирать ни в чём не повинных слизней. – Варя ещё только начала раскрываться.

– То есть это типа я виновата?

– А кто? – спросил Лёха, но вопросительно уставились на меня оба.

Если по-честному, то мне стоило признать свою вину, но они не подозревали, что Дерека подкинула я, и обвинять меня не имели права. Тем более по-любому началось всё с Лёхи.

– Ты, – не моргнув и глазом, ответила я. – Потому что нечего вести себя как… как… как… Ко… Ко-роль. Пляжа!

– Ещё вчера из-за Короля пляжа ты убивалась, а сегодня, значит, он тебе уже не подходит? – Лёха выпрямился и, поставив миску на стол, посмотрел с вызовом.

Тут он застал меня врасплох, поэтому, чтобы не раскрыть свои истинные чувства, пришлось сделать вид, что поднимаю вентилятор.

Не дождавшись моего ответа, Лёха вышел из шатра.

– А ты – предатель, – сказала я Иннокентию.

– Если хотела, чтобы я остался с тобой, так бы и сказала. – Он подался вперёд: – И я бы остался. Почему у девушек всегда всё так сложно?

– С чего это я должна просить, если ты наш гость? И я возилась с тобой всё утро.

– Вообще-то, я помогал тебе искать Лёху, а потом ловить девочку.

– Угу. Только что-то я не заметила результата от твоей помощи.

– Ладно, – Кеша выложил на стол сигареты. – В сущности, причин, почему я здесь, две. Первая – это, чем реже я буду видеть отца, тем меньше вероятность возникновения конфликта. А вторая, и главная, – это то, что я не мог отказаться.

– Это типа стёб? Я уже вообще плохо улавливаю, где вы прикалываетесь, а где говорите серьёзно.

– Вы. Мне не нравится, что ты так обобщаешь, – он поморщился. – Но нет. Я не прикалываюсь.

Тёмно-зелёный взгляд должен был сказать мне нечто большее, но от всего случившегося у меня уже голова шла кругом.

– И почему же, в таком случае, ты не мог отказаться?

– Это вопрос чести, Варь. Есть такое мужское понятие. Девчонки просто не знают, что это.

– Конечно! Ведь честь – это не про предательство. И не когда бросаешь человека с двумя велосипедами посреди дороги.

– Понимаешь, Варь, просто иногда очень важно не отправиться туда, куда тебя настойчиво отправляют. Даже если делают это с улыбкой.

– Он тебе что-то сказал?

– Я умею считывать знаки, – Кеша подмигнул.

– Но почему? Это же он на меня в обиде.

– Он не в обиде. Он в бешенстве.

– Ерунда. Ты нарочно сейчас выдумываешь. Провокация, да?

Он посмотрел исподлобья.

– Не вздумай пошутить про блондинку, – предупредила я.

Ответить Кеша не успел. Лёха вернулся с веником и совком и принялся сметать осколки очков.

– Тебе оставить? Может, склеишь? – Он сунул совок с осколками Кеше под нос.

Тот усмехнулся:

– Оставь себе.

– Спасибо, конечно, но я стараюсь избегать образа охранника ночного клуба в Анапе, – парировал Лёха.

– Это правильно. Слишком серьёзный вид может испортить тебе репутацию весёлого идиота. Прости. Я хотел сказать блогера.

Они в один голос громко расхохотались.

– Вот это ты меня подколол, – Лёха сделал вид, что вытирает слёзы от смеха, и снова посмотрел на совок с осколками. – Жалко просто выбрасывать. Винтаж же. У таких, как ты, на Авито за ними очередь.

– Кстати, отличная мысль, – Кеша тоже развеселился. – Можешь у себя в блоге или на канале загнать винтаж этот. Аудитория как раз подходящая.

И тут я наконец отвисла, сообразив что к чему, пускай и с существенным опозданием.

– Ребят, а давайте есть креветки! – тоном весёлой вожатой, призывающей детей к активным мероприятиям, предложила я. – Они, наверное, совсем остыли.

– А давайте! – бодро откликнулся Лёха и, отложив совок на диванчик, поднял последние опрокинутые стулья.

В шатре снова воцарился порядок и относительное спокойствие. Однако стоило нам сесть, немного выдохнуть и сбросить напряжение, обсуждая поимку Дерека, царапины и укусы, как со стороны Лёхиной калитки раздалось яростное дребезжание, означавшее, что кто-то пришёл. Выругавшись, Лёха отправился открывать.

Каково же было наше удивление, когда он вернулся в сопровождении Ханны. Только теперь женщина была чуть ярче подкрашена и благоухала густыми сладкими духами. В руке она держала блокнот и медицинский паспорт питомца, а под мышкой сжимала две толстые глянцевые книги.

– Вот, – Ханна протянула Иннокентию паспорт Дерека, а сама схватила отставленный в сторону стул и, придвинув его к столу, уселась с видом званой гостьи.

– Да верю-верю я, – Кеша, не раскрывая, вернул ей паспорт.

Воцарилась тишина.

Лёха с выжидающим видом стоял у входа. Мы с Иннокентием смотрели на Ханну. Креветки продолжали остывать.

– В общем, знаете, ребят, – произнесла наконец она загадочно и обвела нас многозначительным взглядом. – Не хочу никого смущать, но у меня есть к вам разговор. Дело в том, что я писательница. Ханна Рэйнбоу.

В подтверждение своих слов женщина протянула одну книгу Лёхе, а другую Кеше и повернулась ко мне:

– Прости, Варя, я не знала, что ты здесь. Но заходи потом, я тебе подарю.

– «Ночь длиною в зиму», – медленно прочитал Лёха, разглядывая обложку. – Это чё? Страшилка?

– Я бы так не сказала, – уклончиво ответила Ханна. – Это фэнтезийно-эротический роман.

– Ого! – Лёха присвистнул. – Очень занятно.

– Да, – оживилась Ханна. – Эта вещь из цикла «Валентина и пороки бессмертных». На редкость удачный получился цикл. Даже лучше, чем «Валентина и союзы, скреплённые телом». Хотя именно благодаря книге «Под топотом копыт», которая относится к этому циклу, мне удалось завоевать читательскую любовь и признание.

– А у тебя чего? – Лёха попытался посмотреть, как называется книга Кеши, но тот раскрыл её посередине и прочёл вслух:

– «Он держал её за руку так, будто держал ключ к чему-то древнему. Пальцы сплетались неспешно, словно вспоминая, как это делали в других мирах. Скрытое таинство».

– Кажется, я понял, – Лёха многозначительно кивнул. – Погоди.

Он тоже открыл свою книгу на случайной странице и томно произнёс:

– «Бывает ночь, в которой слишком тихо. Так тихо, что даже чужое дыхание может звучать как приговор. Она не знала, его ли это дыхание – или судьбы».

Они оба прыснули, как мальчишки, разглядывающие неприличные картинки.

Мне сделалось неловко одновременно и перед Ханной, и за неё.

Однако женщина, судя по всему, была вполне уверена в себе. И ничуть не смутилась.

– Вы знаете, когда я шла сюда, то отлично понимала, что предстоит столкнуться с мужской аудиторией. И необоснованным сарказмом.

– Простите, – Лёха изобразил стыд и, опустившись на край стула, с серьёзным видом принялся листать книгу.

А Иннокентий прикрыл улыбку ладонью.

– Однако я не могла позволить себе прийти с пустыми руками, – продолжила Ханна. – Просто примите это как доказательство того, что я действительно автор.

– Авторка, – вставил Кеша.

– Верно, – Ханна благосклонно кивнула. – Дело в том, что я сейчас работаю над новым проектом. И мне требуется чуть больше наблюдений. Характеров, темпераментов, реакций.

Она посмотрела на них с подчёркнутой многозначительностью.

– Собираю доказательства, что не такие уж вы и примитивные, как вас любят изображать.

– Кто это «вы»? – опешил Кеша.

– К нему можно на «ты», – тут же нашёлся Лёха.

– Ну из нас двоих очевидно, что примитивнее тот, кто даже гиперболу от параболы не отличит.

Лёха задумался.

– Кстати, ты зря. Я отлично помню, что парабола – это коза, а гипербола…

– Козёл, – закончил за него Кеша.

– Сам такой, – огрызнулся Лёха.

– Так, подождите, ребята, мы отвлеклись, – Ханна заёрзала. – Давайте вернёмся к проекту, о котором я вам рассказываю. Знаете, я долгое время думала, что мужчины – это хаос. Непредсказуемый, не поддающийся классификации элемент. И даже радовалась этому. Хаос – он же живой, он дышит, он сопротивляется структуре. Но, чем больше я наблюдала, тем отчётливее понимала: за внешней беспорядочностью есть повторяемость. Ритм. Тень архетипа. Иногда узор.

Я взяла у Кеши книгу. На обложке стройная девушка с растрёпанными волосами в полупрозрачной накидке сидела в центре исписанного рунами камня, а за её спиной стояли четыре суровые мужские фигуры. Шрифт названия был стилизован под древность: «По рунному кругу». На обороте книги вместе с аннотацией была размещена фотография Ханны и информация об авторе. «Ханна Рэйнбоу – писательница, исследовательница сакральных форм эротизма в жанре фэнтези. После успеха романа „Под топотом копыт“ Ханна продолжила цикл о Валентине – девушке, способной растопить любую магию».

– Конечно, я не антрополог и не психолог, хотя… – увлечённо продолжала Ханна. – Временами чувствую себя немного шаманом. Просто я собираю каталог типажей и энергетик. Это будет уникальная в своём роде книга. Сейчас я называю её «Бестиарий для взрослых девочек» – надеюсь, редактор одобрит.

Кеша иронично хмыкнул.

– Кто такие взрослые девочки?

Я уже видела у него это выражение лица. Ещё немного – и он начнет задвигать про «новую мужественность». Однако Лёха не дал развить тему.

– То есть слово «бестиарий» тебя не смущает? – фыркнул он и с выражением неподдельного изумления перевёл взгляд на Ханну. – Это чё, какой-то глум?

– Вовсе нет, – отозвалась та с видом учительницы, поправляющей ученика. – Это метафора. По сути, это сборник психоэротических матриц, через которые женщина может осмыслить собственное влечение. Каждый персонаж не просто существо с клыками или крыльями, а символ. Он воплощает ту или иную грань мужской энергии: разрушительной, исцеляющей, доминирующей, освобождающей. И все они – неотъемлемая часть внутреннего мира читательницы. Однако это не зоопарк страстей, как вы могли подумать. Это мифология осознанности. Фантастический пантеон, в котором демон не чудовище, а проводник. Кентавр не лошадь с торсом, а напряжение между телом и разумом. Вампир – архетип потребности быть нужной до последней капли. Моя книга – это зеркало. Только, в отличие от обычного зеркала, она показывает не внешность, а те бессознательные импульсы, которые мы привыкли прятать даже от самих себя.

– Мне кажется, это что-то по части Елены Аркадьевны, – Иннокентий посмотрел на меня. – Устрой человеку консультацию. Может, твоя мама её вылечит?

– Что, простите? – Ханна будто очнулась, к счастью не уловив грубого сарказма.

– Кеша имеет в виду, что моя мама тоже часто обращается к бессознательному, – пояснила я. – Просто людям, которые не в теме, очень сложно понять истинную суть вашего проекта.

– А, да, – согласилась женщина. – Я всё время забываю, что имею дело с мужчинами.

– Ещё немного – и мне начнёт казаться, что вы хотите нас обидеть. – Лёха явно тоже ничего не понимал из того, что она вещала. – Можно как-то побыстрее объяснить суть? У нас пиво остывает.

– Просто, понимаешь, твой энтузиазм во время поимки Дерека меня очень впечатлил. И хотя ты кидался на мою собаку с недобрыми намерениями, твоя энергетика потрясает. Не отточенная, не управляемая, а совершенно естественная в своей среде. Как тот самый тип света, который действует на других без усилий. Вроде бы ничего не происходит, но все почему-то тянутся к нему. Даже если не хотят. И это не про внешность. Хотя и она у тебя, мягко говоря, не лишена выразительности. Это про нечто более глубокое: как ты держишь себя в пространстве, как двигаешься – будто не вторгаешься, но всем понятно, где ты. Твоя энергия не о том, чтобы взять. Свет, который не зовёт, а просто льётся. Ты не предлагаешь – ты наполняешь. Это как если бы сама жизнь решила: вот здесь будет место, где другим станет лучше просто потому, что ты рядом. Ты – как лето, которое никого не спрашивает, а просто наступает. И люди вдруг начинают дышать глубже и думать медленнее. Тянутся кожей, ищут повод, чтобы задержаться рядом подольше. Это как вспышка в безвременье. Радость, которая случается внезапно, но остаётся в памяти на всю жизнь. Вот, – она хмыкнула, словно опомнившись, – примерно так я и решила, что ты попадёшь в мою книгу. Думаю, это будет нечто вроде воплощённой стихии. Что-то типа луча света, солнечного посланника. Того, кого невозможно поймать, но, если уж ты попал в его ореол, назад дороги не будет.

– Э-э-э, – на несколько секунд Лёха завис в офигении.

А Кеша, откинувшись на спинку стула, закатился в таком хохоте, что стол завибрировал.

Я тоже не удержалась. Мне было стыдно, и я не хотела, чтобы это выглядело как издёвка, но Ханна не оставила нам выбора.

Кажется, впервые Лёха не смог выдать в ответ шутку, а ржал громче нас. Отчего я решила, что он всё же смутился.

– Как же тяжело иметь дело с молодёжью. – С лёгкой улыбкой Ханна покачала головой. – Вроде выглядите уже взрослыми и оформившимися, а сознание ещё совершенно не готово к подобным метаморфозам.

– Это сто баллов! – сквозь смех прохрипел Иннокентий. – Всё. Капец. Я уже вижу твою фотку в «Бестиарии» с подписью: «Демон, оплодотворяющий светом», или «Солнечный зайчик – инкуб», или «Тепловой бес, вызывающий потоотделение на расстоянии», «Обольститель третьего круга, не нуждающийся в призыве»…

– Заткнись! – вытирая слёзы, всхлипнул Лёха. – Даже я не способен придумать такую хрень.

– «Валентина и хроники теплового удара», «Опалённые светом» – роман о тех, кто слишком близко подошёл к Лёхе. «Засвети меня полностью» – воспоминания Валентины о встрече с Лёхой. И всё это в цикл… Как там?

В этот момент Иннокентий сбил локтем солонку, наклонился за ней, чтобы поднять, но так и остался лежать на коленях, сотрясаясь в новом приступе хохота.

Я задыхалась от смеха, не только слушая его остроты, но и глядя на Лёхино лицо, которое сделалось малиновым и мокрым.

При этом сама Ханна оставалась абсолютно спокойной и смотрела на нашу общую истерику с выражением родительского снисхождения.

– Зря ты смеёшься, – наконец сказала она, когда Иннокентий выпрямился. – Тебя тоже ждёт свой звёздный час. – У тебя внешность… порока. Порока, который не зовёт, а проникает в сознание.

По тому, как серьёзно вдруг она заговорила, стало понятно, что его насмешки её всё же задели.

– Ты демон ожидания. Такой не бежит за жертвой. Он просто стоит где-то в чаще и смотрит, смотрит… взглядом, который снимает кожу. Ты не красавец – ты крах нравственности. Леший или болотная тварь, вязкая бездна, в которую падают только те, кому слишком хотелось быть обманутыми. И, если бы я писала о тебе книгу, я бы назвала её «Анатомия боли» или «Как не позволить себя съесть». Не знаю, как тебя зовут, но это была бы Валентина в мире ночных кошмаров или хтонического царства. А может, и то и другое.

Мы все ещё сидели с растянутыми ртами, но от того, как она это сказала, сделалось неприятно. Казалось бы, поводов для новых шуток хоть отбавляй, но желание пропало у всех. Включая самого Кешу, который, как мне показалось, даже загрузился, хотя и ответил сдержанное:

– Вы мне льстите.

– Так, ладно, – Лёха схватился за бутылку пива. – Мифологическая лекция затянулась. Вы нас извините, но у нас были свои планы. Поэтому, если вы пришли только для того, чтобы нам всё это сказать, будем считать, что мы вас услышали.

– Не только для этого. – Ханна вытащила из блокнота сложенные листки А–4: – Здесь анкета. И я буду очень признательна, если вы её заполните для меня.

Лёха недоверчиво взял анкету и развернул:

– А где варианты ответов? Где галочки ставить?

– Ответ нужно сформулировать своими словами.

– Я такое не умею. Нас только к ЕГЭ готовили.

– Ладно, я поняла, – произнесла женщина с видом оскорблённого достоинства. – Не захочешь – просто выброси.

Получилось как-то некрасиво. Она пришла, принесла им свои книги, поделилась творческими, хоть и чудны'ми планами, наговорила Лёхе кучу пусть и неоднозначных, но комплиментов, а мы её оборжали, как дурочку, и выставили в глупом свете. Мне стало стыдно.

– А вы Дядьке… В смысле, Жене тоже такую анкету давали? – Я поторопилась сгладить возникшую неловкость. – Он говорил, что вы общаетесь.

– Жене? Да, конечно. Мы же соседи. – Ханна обрадовалась: – Ему, кстати, очень интересен мой проект. И я иногда хожу к нему за советом.

– Как интересно! – Я пульнула в Лёху укоризненный взгляд. – И как же вы его охарактеризовали? Вы уже определили, какого типа он существо?

– Вот уж кто реальная хтонь, – хмыкнул Лёха.

– Совсем нет. Я же говорю, что судить нужно не по образу жизни, благосостоянию или статусу. Энергетика – она внутри человека. Женя – типичный Хаос-домовой. Ретросущность мелкого скопления. Они всегда выглядят как страдающие мужчины в старой куртке и с ключами в кармане. Такие любят устраивать беседы и подглядывать за всеми просто ради самого процесса. Сам себя он считает наставником, но ощущается как персонаж, который хочет посмотреть, что у тебя в ящике с бельём, «ну просто так». Он не из тех, кто нарушает твои границы. Он облокачивается на них и предлагает починить замок. Потом просит чаю. Потом рассказывает, как в его молодости всё было по-другому, – Ханна по-доброму усмехнулась. – Но, вообще, Женя хороший. Совестливый. А хтонь – это про инстинкты, но не про мораль.

– А кого вы ещё анкетировали?

Мне не хотелось, чтобы она уходила от нас обиженной.

– Ой, да много кого, – Ханна принялась листать свой блокнот. – Степан Фёдорович, Данил, Титов, Савельевы – оба брата, Павел Тронов, Марк, Антон…

– Даже Марк? – удивилась я. – Новенький? Тот, который со Стасей?

– Ну да. Они отличные ребята. Я им подарила «Оседлать единорога» – это моя новинка и «Летучий бордель». Стасе очень понравилось. Она сказала, что читала ночью, под одеялом, с фонариком, и чуть не разбудила Марка своими комментариями. Это очень трогательно.

– А Марк какой?

– Ну… Марк… – Ханна покивала головой. – Марк – фантомный оборотень. Тот тип мужчин, которые в глазах каждой женщины становятся такими, какими она хочет их видеть.

– Интересно, – я снова посмотрела на Лёху, тот ответил непонимающим взглядом.

– Он всё напишет, – пообещала я за него.

– А зачем анкеты, если вы и без них нам тут много чего наговорили? – поинтересовался Лёха.

– Для надёжности и подтверждения, что я не с потолка это взяла. Там, кстати, два экземпляра.

– Можешь поставить галочку, – сказала я Лёхе, когда Ханна ушла. – У тебя новая поклонница.

– Пф! – фыркнул Лёха. – Если она про меня такую книгу напишет, мои девчонки за два дня сметут весь тираж. Отвечаю… Они ведь воспримут её как фанфик обо мне и…

– Она лишь говорила, что внесёт тебя в каталог в качестве одной из тварей, – заметил Кеша. – А вот мне обещала персональную книгу.

– Там, где ты болотная хтонь и кого-то жрёшь? Класс! – хохотнул Лёха. – Безусловно, это повод для гордости.

Кеша медленно улыбнулся с видом человека, понимающего нечто глубокое, недоступное Лёхе.

– Сразу видно, что ты совершенно не разбираешься в женщинах. Чем стрёмнее монстр, тем быстрее они срывают с себя одежду.

– Это я не разбираюсь в женщинах? – оскорблённо вспыхнул Лёха. – Да я уже докторскую защитил по «ничего не случилось, просто мог бы догадаться». И сдал нормы ГТО: «обними, но не слишком», «пойми, но не спрашивай» и «угадай, что не так, по взмаху ресниц». Понимание женщин – это, Кеша, не про мрак, тьму и взгляд из подворотни. Это про умение сделать раньше, чем она подумает. А ты давай продолжай молча стоять в тени и ждать, когда она сама подойдёт и попросит поглотить её в вязкой тьме.

– Господи, Лёха, так ты же не парень! Ты просто сервис для душевного тепла. «Лучик. Версия 2.0». Теперь с обновлением: «Распознай её обиду по изгибу плеча». Да я уж лучше подожду, чем стану холуем, который бежит готовить чай на случай, если она посмотрела в окно с выражением «сама не знаю, чего хочу». Пусть лучше боятся, чем вытирают ноги.

– Ладно. Ок. Допустим, я сервис, – согласился Лёха. – Но зато без багов и с техподдержкой двадцать четыре на семь. А ты – Escape Room: Хтонь Edition. Без подсказок, света и с финальным уровнем, где ты плачешь в углу, а она винит себя за то, что вообще зашла.

– Слушайте, хватит! – вмешалась я, прежде чем Кеша выдал очередную остроту. – Ещё десять минут назад вы смеялись над тем, что Ханна говорит глупости, а сейчас спорите, кто из вас круче, на основании того, что она вам наговорила.

– Понятное дело, кто круче, – Лёха заносчиво вздёрнул подбородок. – Тут и спорить нечего.

– Да кто угодно круче, если его не зовут Лучиком.

– Хтонь, – огрызнулся Лёха.

– Лучик.

– Хтонь!

– Хватит! – Я хлопнула ладонью по столу. – Чувствую себя как в детском саду. Сначала вы слизнями кидаетесь, теперь обзываетесь хуже шестилеток. Что дальше?

– Дальше – обед из пластилина и тихий час, – хихикнул Лёха. – Ты на верхней кровати, Хтонь – снизу.

– Ага. Потому что Лучик в это время стоит в углу за то, что не предугадал очередной вздох воспитательницы, – подхватил Кеша.

– Зато мама заберёт меня после полдника, а ты останешься до восьми, и за тобой придёт сестра соседа по лестничной клетке, – парировал Лёха. – Потому что родители про тебя забыли.

Кешу как будто током ударило. Вздрогнув, он откинулся назад, словно от пощёчины. Улыбка с его лица стёрлась, а глаза потемнели. В одну секунду из беспечно дурачащегося парня он превратился в того самого лешего из чащи. Если бы Лёха знал, как всё обстоит на самом деле, то никогда бы этого не сказал. Но он не знал.

Я поторопилась вмешаться:

– Лёх, неси зелёнку!

– Зачем?

– Царапины замазывать.

– Мне не надо.

– Тебя никто не спрашивал. Просто неси, и всё.

Лёха нехотя отправился в дом.

– Слушай, – сказала я Иннокентию, – пойдём домой. Всё это, конечно, весело, но я же вижу, что ничем хорошим ваши глупые шутки не закончатся.

– То есть теперь ты уже видишь? Что ж, это прогресс.

– Но я всё равно не понимаю, как люди, знакомые от силы два часа, могут вместе пить пиво и одновременно искать повод, чтобы подраться.

– Нормально, – он иронично фыркнул. – Сама нас стравила. А теперь сидишь, как зритель в первом ряду, и возмущаешься, что пьеса слишком громкая.

– Я вас стравила? Ты обалдел?! Я вас даже не знакомила.

– Действительно. Удивительное качество – запускать конфликт одним присутствием.

– Вот зачем ты это говоришь? Я вообще против любых конфликтов и очень некомфортно себя чувствую от того, что вы постоянно цепляетесь друг к другу.

– Была бы против конфликтов, не пришла бы сюда.

– У меня такое ощущение, что ты нарочно хочешь со всеми поссориться. Твои провокации обидные, и ты постоянно нарываешься. Это называется «токсичность».

– А я и не спорю.

– Значит, Ханна была права, давая тебе столь нелестную характеристику.

– Конечно, я токсичный. И агрессивный. И скользкий, опасный тип, от которого лучше держаться подальше. Ханна права, и ты тоже права, и, возможно, даже Лёха прав, хотя его правда и звучит как кошачье мурлыканье. Я знаю, кто я. Я тот, от кого уходят и кого не выбирают, потому что иначе я съем, испорчу, надругаюсь или затащу в болото. Потому что если не быть чудовищем, то сожрут тебя. Сначала они играют с тобой в любовь, а потом выбрасывают. И вот ты валяешься в куче надоевших игрушек, которые всё ещё надеются, что хозяйка вспомнит о них. Но вместо этого она сначала выносит тебя в подвал, где ты долго гниёшь, а потом отправляет на свалку, потому что ты уже покрыт плесенью, а уши и нос тебе отгрызли крысы.

– Тебя кто-то обидел? – Я подалась к нему.

– Ой, не нужно, Варь, не бери в голову. В конце концов, ты не психолог, а всего лишь дочка психолога.

В этот момент мне вдруг стало очень жаль его. Впервые я видела человека, чьи душевные переживания были ещё более замороченные, чем мои собственные.

Навалившись грудью на стол, я дотянулась до его руки:

– Ты прав, я дочка психолога, поэтому вижу, когда другому больно, чуть лучше других. Я не собираюсь тебя лечить, но и делать вид, что у тебя внутри только сарказм и слизь, не собираюсь. Потому что это не так.

Кеша посмотрел мне в глаза, но без прежней остроты, а с благодарностью:

– Ты первая, кто за эти два месяца не сказал мне, что я урод.

– Ну урод – это как-то вообще слишком, – я сжала пальцы, удерживая свою руку на его. – Люди часто осуждают то, о чём совершенно ничего не знают. Додумывают и выдумывают, лишь бы раскрасить серость своей жизни.

– Ты просто не в курсе, что я сделал, – он продолжал смотреть без угрозы, но не мигая, так что метафора про «съесть» не казалась таким уж преувеличением.

– Простите, не отвлекаю? – с наигранной весёлостью подал голос Лёха. – Просто решил уточнить, вы обед из пластилина уже поели или только накрываете?

Вероятно, он некоторое время стоял на входе с пузырьками лекарств в одной руке и огромной упаковкой ваты в другой, а мы его не замечали.

Кеша дёрнулся, убирая руку, словно нас застукали за чем-то постыдным, а я встала и взяла у Лёхи пузырьки: зелёнку, йод, перекись.

– Меня мазать не нужно, – буркнул он.

– Пациент, вам слова не давали. Доктор сказал в морг – значит, в морг.

– Это ты свою Хтонь в морг забирай, а я ещё поживу.

– До него тоже дойдёт очередь, – я оторвала кусочек ватки и открутила крышку пузырька с зелёнкой. – Не нужно бояться, чуть-чуть пощиплет. Я подую.

– Да? – Лёха задумался, осмысливая услышанное. – Звучит эротично. В таком случае придётся попросить нашего нового друга из лесной чащи уйти.

– Ну наконец-то, – рассмеялся Кеша. – А я всё жду, когда же ты это сделаешь! В какой-то момент даже засомневался, что она тебе не младшая сестра.

– Что сделаю?

Мне показалось, что Лёхе надоело ломать комедию и он начал по-настоящему злиться.

– Выгонишь меня, – пояснил Кеша. – А то вдруг Варя почувствует, что солнечный лучик не самый мощный источник тепла.

– Слушай, ты правда достал, – Лёха сделал шаг вперёд, но я остановила его и быстро провела зелёной ваткой по одной из пяти царапин.

– Блин! – От этого прикосновения он вздрогнул и поморщился. – Я пытался с тобой по-нормальному. Но ты меня уже реально достал. Тебе сказали притухнуть и не отсвечивать, но ты всё не уймёшься.

Я намазала вторую царапину.

– Какие интересные интонации вдруг прорезались, – удивился Кеша. – Это у вас так на районе общаются?

– Хочешь узнать, как у нас общаются на районе? Ща устрою.

Прежде я никогда не видела Лёху с этой стороны. Хотя и знала о его «уличных» похождениях, драках и проблемах с полицией далеко не на почве девчоночьих жалоб.

Продолжая удерживать его за локоть, я замазала третью царапину.

– Ладно. Я уйду, – Кеша медленно поднялся. – Спасибо за пиво и компанию. С вами было весело. Жаль только, что понятие «здоровая конкуренция» – это не твой, Лёх, уровень. Не умеешь ты проигрывать. Нервы сдают.

Кеша спокойно прошёл мимо нас только потому, что я упёрлась обеими руками в Лёхину замазанную зелёнкой грудь.

– Да у меня самые крепкие нервы в мире! – с вызовом бросил Лёха ему в спину.

Кеша обернулся:

– Серьёзно, что ли? Чем докажешь?

Лёха растерянно посмотрел на меня. Я пожала плечами.

– Давай мы с Варей поцелуемся, а ты в сторонке постоишь, посмотришь, – сказал Кеша. – А потом будем все вместе чай пить.

– Не собираюсь я с тобой целоваться! – заявила я прежде, чем Лёха среагировал. – И вообще, все эти проверки и доказательства – это детский атавизм. Взрослым людям такая фигня не нужна. И нужно быть идиотом, чтобы испытывать чьи-то нервы.

– Вот именно, – поддержал меня Лёха.

Кеша коротко кивнул:

– Согласен.

А через два часа, когда уже стемнело, мы втроём стояли перед домом Белой Бабуси.

Сложно сказать, как дело обстояло с нервами у парней, но мои уже ощутимо напряглись, и не от Лёхиных мрачных комментариев. О призраке я пока не думала. Гораздо сильнее пугала необходимость пробраться к дому через высокую траву, где могли водиться змеи. Даже днём, когда мы устроили слежку за домом Аглаи, было не так страшно, как идти по загустевшим зарослям в темноте.

Впрочем, вид самого дома был тоже не из приятных. Он стоял, заросший бурьяном, за перекошенной сеткой-рабицей, как забытая вещь на дне ящика. Его крыша накренилась, словно ей надоело держаться, и из неё одиноко торчала печная труба.

Балкон на втором этаже перекосило, а вместо перил болтались обломанные доски.

Рядом с ним в окошке отражалась луна, от чего дом смотрел на нас одноглазым недобрым прищуром.

Он был таким, сколько я себя помнила, как и дом Паука. Но если жилище Паука спрятано в зелени, то обитель местного призрака всегда внушала ужас. В детстве мы даже пройти мимо неё лишний раз не решались.

– Ну что? – После того как было принято решение провести ночь в доме Белой Бабуси, Лёхино настроение заметно улучшилось. – Подходит для твоих нервов?

– Я уже сказал, – Кеша дымил в темноту. – Я не боюсь ни старых домов, ни призраков, ни вашего сельского ужаса. Ужасы у нас в Москве поинтеллигентнее, но куда страшнее. Единственное, чего стоит здесь опасаться ночью, – это гнилые половые доски и ржавые гвозди.

– Тебе совершенно необязательно с нами туда идти, – в который раз с упрямой настойчивостью сказал Лёха мне. – Это игры для мальчиков.

– Ещё недавно ты уговаривал меня пойти сюда с тобой. Что же теперь изменилось?

– Теперь мы вдвоём с Иннокентием, – Лёха понизил голос. – А это уже иная форма близости.

– Называется «обряд примитивной доминации», – язвительно уточнил Кеша.

– Вот именно поэтому я и иду! Не хочу, чтобы вы подрались или ещё чего такое устроили.

– Подраться мы можем и здесь, – проворчал Лёха. – Для этого незачем лезть в дом.

– Короче. Я решила – и не нужно меня отговаривать!

– Ну ладно, – Лёха со вздохом взялся за сетку и, одним прыжком перемахнув через неё, протянул мне руки.

Я могла забраться и сама, но Иннокентий услужливо подсадил, оказывая не столько помощь мне, сколько психологическое давление на Лёху.

К этому моменту я призналась себе в том, что, вероятно, Лёхой действительно движет ревность. Но пока ещё не поняла, как относиться к этому явлению.

Я шла через траву вслед за ним. За мной шёл Иннокентий. Лёха взял из дома фонарик. Кеша светил телефоном. Трава была липкая от росы, и каждый шаг сопровождался влажным шелестом. Лёха шёл уверенно, и луч фонарика то и дело выхватывал из темноты куски заброшенного сада, ствол ели, поросший травой бетонный блок, остатки уличной лавочки. Но я старалась смотреть только под ноги, чтобы не сбиться с тропы и не потерять Лёхин след.

Дом обступил нас сразу, стоило Лёхе толкнуть входную дверь. Без скрипа, без театрального стона петель, принял тихо и гостеприимно, будто давно ждал.

Внутри пахло сыростью, старыми тряпками и затаившимся временем. Фонарик скользил по обрывкам обоев на стенах, обвисшим шторам и выцветшим коврам.

Под подошвами хрустел мусор.

– Главное, ничего не трогайте, – предупредил Лёха, не оборачиваясь. – Иначе Бабуся разозлится. А мы не собираемся её злить. Только поздороваться. Если хотите, можем подняться на второй этаж. Но я бы не стал. Там очень опасные ступеньки.

Он довёл нас до дальней комнаты и остановился.

– Можно располагаться, – свет скользнул по тахте, покрытой брезентовым чехлом, и паре складных стульев возле подоконника. – Не знаю, сколько придётся сидеть, но светает после трёх. Так что не очень долго.

В единственное окно с мутным стеклом проникало немного лунного света, от чего всё внутри, казалось, плавало в тумане. У стены стоял низкий шкаф с зеркалом, треснувшим по диагонали, на полу лежал сложенный ковёр.

– Что ж, уютненько, – пробормотала я, отряхивая подоконник.

Кеша подошёл к тахте, ткнул в неё кулаком и, убедившись, что она выдержала, опустился сначала на край, потом уселся поудобнее.

Лёха поставил фонарик на перевёрнутое ведро в центре комнаты и переключил на тусклый тёмно-жёлтый режим. Получился почти костёр. Импровизированный привал. Идеальное место ожидания, чтобы проверить, у кого самые крепкие нервы на свете.

Наконец, разложив один из стульев и устроившись на нём, Лёха сказал:

– А теперь, как я и обещал, история про Бабусю.

– Мы все внимание, – усмехнулся Кеша. – Жги, Лучик.

– Короче, у Бабуси было три сына и дочка. Раньше они всё время ездили на дачу, а потом у них появилось много дел, и они перестали привозить даже внуков. И вот однажды, когда весь месяц лил дождь, Бабуся поскользнулась на ступеньках крыльца и сломала ногу. Председатель отвез её в районный травмпункт, ей наложили гипс, сделали уколы и посоветовали ехать в больницу. Однако ложиться в местную больницу Бабуся отказалась, понадеявшись, что за ней приедут дети и отвезут в Москву. Но дети не приехали ни через день, ни через неделю, ни через месяц. Телефонов в то время ещё не было, а Бабуся тем временем совсем поплохела, слегла и ничего не могла сама делать. Даже есть. Все соседи к ней ходили помогать. Спрашивали, когда приедут дети, но Бабуся только и отвечала, что скоро да скоро. Многие, у кого есть машина, предлагали отвезти её в Москву, в любую больницу, какую скажет. Но она отказывалась наотрез. К августу её состояние ухудшилось. Нога под гипсом воспалилась, начала вонять, и Бабуся вскоре умерла. А из детей так никто и не приехал. Уж непонятно, кто и как её потом хоронил, но факт в том, что участок с того времени так и пустует. Зимой, правда, сторожиха говорила, будто видела возле её дома какую-то женщину, но тогда сумерки были – толком не разглядеть, а когда утром проверять пошла, то следов никаких не нашла, будто ей это всё померещилось. А потом весной, когда дачники понаехали, рассказывали, что неоднократно замечали в окошке дома фигуру Белой Бабуси.

Я эту историю знала, и все местные знали и в призрака Бабуси вполне верили.

– Очень жутко, – протянул Кеша, поскрипывая тахтой. – Прямо семейные ценности в готическом антураже. А мораль, как я понимаю, в том, что надо отвечать на мамины звонки?

– А в прошлом году Антон и Гера поспорили со мной, что смогут залезть сюда ночью и просидеть до рассвета, – продолжил Лёха. – Устроились на втором этаже и примерно за час выпили всё пиво и съели сухой паек. Посидели-посидели и тут услышали какой-то странный звук вроде лёгкого звона. Антон предположил, что это мыши хозяйничают в буфете, и их такое объяснение устроило. Однако вскоре оба захотели в туалет, но спуститься на первый этаж не решались, потому что им почудился звук закипающего чайника. Но делать нечего. Стали спускаться. И тут Антон как загремит с лестницы. Мало того что сам упал, так ещё и фонарь разбил. А Герыч с испугу скатился с лестницы следом.

Вскочили, озираются по сторонам и вдруг видят в глубине дома, как раз напротив той комнаты, где мы сидим, Бабуся стоит. Всё как положено: белая ночнушка, платок на голове и гипс. Ну они и подорвались сматываться. А дверь не открывается. Они в окно. Антон выскочил первым, спрыгнул и сразу к дереву, но не успел и пару шагов сделать, как сзади раздался громкий хлопок, а за ним оглушительный звон. Антон обернулся и увидел в пустой раме жуткую окровавленную рожу Геры. Это его осколками порезало.

Закончив рассказывать, Лёха шумно выдохнул, как от усталости.

– Лёх, ты меня извини. – Голос Кеши звучал приглушённо. – Но анекдоты ты рассказываешь лучше. Один мой знакомый задушил свою жену, расчленил и расфасовал по мешкам. Вот где жесть, а не вот эта твоя Бабуся в ночнушке.

Повисла пауза, показавшаяся мне в тёмной тишине дома очень долгой.

– Варь, сколько времени? – спросил Лёха.

Я посмотрела на часы в телефоне:

– Половина первого.

– Можно тебя на два слова?

Кеша хмыкнул и достал свой телефон.

Я отлепилась от подоконника и вышла за Лёхой.

– Варь, короче, через полчаса тут будет происходить всякое странное, – сказал он, когда мы отошли достаточно далеко, чтобы Кеша нас не слышал. – Так что ты, пожалуйста, не пугайся. Я просто с пацанами договорился этого чмошника проучить. Пусть хоть немного остынет, а то его совсем несёт.

– Не поняла? Это ты розыгрыш такой затеял?

– Ну да. Розыгрыш, всё верно. Чтоб потом всю оставшуюся жизнь только коричневые штаны носил.

– Ты совсем? Что за ерунда? Нет. Я против. Откуда ты знаешь, может, у него сердце больное и ему плохо станет.

– То, что он больной, – это ясно, но, походу, проблема не в области сердца.

– Знаешь, а он прав. История про Бабусю прокатила бы в шестом классе, а сейчас мне за тебя стыдно.

– Чё? Стыдно? – Лёха запыхтел, как недовольный ёж. – Тебе он что? Реально нравится?

– Значит, действительно дело в ревности? Скажи честно, ты меня ревнуешь?

В густом мраке помещения я видела только тёмные очертания его лица.

– Да, Варь, я тебя ревную, – почти шёпотом проговорил Лёха. – Очень. И хоть убей не понимаю, что ты в нём нашла.

Его признание заставило меня смягчиться:

– Но почему, Лёш? Откуда может быть ревность у такого человека, как ты?

– А что со мной не так?

– Мне кажется, ты более чем уверен в себе. А ревнуют те, у кого заниженная самооценка.

– Бред.

– И это всё?

– Короче, хочешь, я выведу тебя на дорогу, а мы тут сами разберёмся? Потому что это уже вопрос принципа!

– Можешь сказать, почему ты меня ревнуешь? – Я коснулась его плеча. – Разве я твоя девушка, чтобы ты так беспокоился? И почему, когда приезжал Дима Шадрин, тебя это не волновало, а сейчас ты наадреналиненный, как боевой петух?

– Потому что волноваться из-за Димы Шадрина – это себя не уважать.

– А Кеша? Чем он так тебя зацепил?

– Это тебя он зацепил. Я видел, как вы любезничали на дороге. «Будем купаться голыми?» – «К подобным предложениям у меня давно иммунитет», – со злостью передразнил он нас.

– Ты там был? – удивилась я. – А где?

– В нашем месте за гаражом.

– И что ты там делал?

– Речь сейчас не обо мне!

– Может, ты действительно слишком привык к тому, что всё крутится вокруг тебя, и реально боишься здоровой конкуренции?

– Ещё одно слово в таком ключе – и я просто пойду и набью ему морду ещё до того, как всё началось.

– Всё. Давай звони Антону или Кирюше, не знаю, с кем ты там забился, и всё отменяй.

– У меня нет телефона.

– Возьми мой.

– Блин, Варь, я не хочу.

– Тогда я ему всё расскажу!

– Типа предательница?

– Типа он мой гость.

– Ну ё-моё, – Лёха раздражённо стукнул кулаком в стену. – Ты заставляешь меня прогибаться…

– Тогда мы просто уходим. Вдвоём. А ты остаёшься ждать своих пацанов.

– Ты сейчас неправа.

– Это мы обсудим завтра.

Я двинулась наугад в темноту, в направлении той комнаты, где мы сидели.

Но Лёха догнал меня и с силой прижал к стене:

– Ладно. Отменить прикол не проблема, но, пожалуйста, не мути с ним.

– Не мути? – Его слова показались мне оскорбительными. – Может, я и твоя девчонка-подружка на это лето, но…

Закончить я не успела. По коридору разлился свет телефонной подсветки.

Кеша шёл к нам:

– Откуда ты знаешь Алису?! – Его голос прозвучал так, словно вот-вот сломается.

– Что, прости? – Лёха не сразу переключился.

Кеша сунул ему под нос экран телефона.

На нём была та самая фотография, где Лёха, Алиса и их друзья сидели за столиком на крыше.

– Ну знаю, а тебе чего?

– Что у тебя с ней? – Казалось, ещё немного – и Кеша кинется на Лёху, а тот на него.

Я встала между ними.

– Они друзья, – пояснила я Кеше. – Ты её тоже знаешь?

Он стоял во мраке, взъерошенный и такой напряжённый, будто вот-вот разразится снопом молний. От его ироничной неспешности не осталось и следа. Это фото явно напугало его сильнее, чем история про Бабусю.

– Ты где это нашёл? – спросил Лёха.

– У тебя на странице.

– О! – обрадовался Лёха. – Надеюсь, подписался?

– Так что у вас?

– Ну… общаемся немного, – ответил Лёха с дразнящей неопределённостью.

– Она даже сюда приезжала, – добавила я. – С другими девчонками. Что-то не так?

– Всё так, – Кеша как будто пытался успокоиться, но давалось это ему тяжело. – Ладно. Проехали. Вы меня простите, я пойду. Можешь считать, что я слился.

– Эй, – не понял Лёха, – а чего не так-то?

– Всё так. Просто настроение пропало.

– Нет. Стоп. Погоди, – Лёха преградил ему путь. – Просто объясни. Нормально. Без понтов.

– Мы с ней встречались. Недолго. Но так, что теперь мне нужен психолог.

– Значит, это она… Та, которую нужно клином? – догадалась я. – Понимаю. Алиса красивая.

– Угу.

– Но ведь это не ты тот парень, от которого она сбежала?

– Что? – Кеша приблизился ко мне, словно плохо расслышал. – От кого она сбежала?

– Не то чтобы сбежала… Просто на время уехала, потому что он душный. Извини, если это о тебе. Я лично так не считаю.

– Чё? Правда? – Неожиданно Иннокентий разнервничался ещё сильнее. – Она сбежала от него? Вот это сюрприз! Блин, ребят, вы просто сделали мой день. Нет, не день. Месяц. Два!

Быстрым шагом он направился к выходу, потом остановился:

– Лёх, прости, тема с Бабусей прикольная, но сейчас реально не до неё.

– Погоди, – Лёха догнал его. – Уж не ты ли тот самый мутный бывший, про которого она не хочет рассказывать, но по которому до сих пор убивается?

Повисла напряжённая тишина, в которой мы вдруг явственно различили далёкое протяжное и зловещее завывание.

– Началось, – сказал Лёха. – Идём договорим на улице. Здесь сейчас дурдом будет.

На следующий день погода испортилась. Я проснулась, увидела за окном серость и снова закрыла глаза. В доме уже кто-то ходил, хлопал дверьми и переговаривался. Но вставать не хотелось. Вчерашний день сильно меня вымотал: даже минуты не находилось, чтобы остановиться и подумать. Взвесить, оценить, разложить по полочкам.

Лёха ревновал меня к Кеше. Это первая мысль, пришедшая в голову. И главный вопрос: почему? Да, я знала, что он видит во мне девушку, и была далека от наивных нелепостей вроде: «Как так может быть, мы же друзья?» Но, с Лёхиным отношением к женскому полу, он должен был находиться в состоянии ревности двадцать четыре на семь. При этом я ни разу не замечала, чтобы его что-то в принципе парило, кроме, возможно, экзамена и домашнего ареста, который тоже превратился в формальность.

Неужели я действительно небезразлична ему настолько, что ради меня он нарушил привычное душевное равновесие? Очень странное предположение. Хотя, если вспомнить его вопрос о том, смогла бы я встречаться с ним, довольно логичное. Лёха сказал, что я ему всегда нравилась. Хорошо. В это я готова поверить. Но почему тогда он никак не проявил себя? И каждую ситуацию, которая могла бы привести к началу отношений, торопливо сворачивал? Почему он не поцеловал меня на узкоколейном мосту? В доме Паука? В момент, когда я рыдала, узнав, что он не погиб? Да и в любое другое время. Возможностей было предостаточно. Пусть я и не разобралась ещё в том, как на это реагировать, но он даже не попытался. И это выглядело очень странно.

Я начала вспоминать, где и когда видела его в момент объятий или далеко не дружеских поцелуев с другими девушками, и вспомнила несколько эпизодов трёхлетней и двухлетней давности. Тех, что случаются во время посиделок у костра или импровизированных дискотек. С кем-то из этих девчонок он недолгое время встречался, с другими на этом заканчивал. Но сейчас всё было по-другому. Фактически из всех девушек он общался только со мной, а за поцелуями… ходил… к Асе. Эта мысль пронзила меня, как удар током. И внезапно всё встало на свои места. Он ведь сказал тогда Кирюше, что мне нужно работать в морге, и сравнил с патологоанатомом. А потом ещё подкалывал по поводу монашки.

То есть после того случая, когда мы поссорились на люцерновом поле, он решил, что я холодная и закомплексованная, и теперь во избежание очередных недоразумений предпочитает не связываться со мной? Но для чего тогда спрашивать, смогла бы я с ним встречаться? Как можно встречаться без поцелуев?

Впрочем, с Димой Шадриным я так и встречалась. Но то было какое-то недоразумение. Чувство ответственности или вины, дружеская симпатия, по причине которой я должна была принять его ухаживания, потому что в противном случае выходило так, будто я морочу ему голову. Теперь всё стало ясно. Лёха относился ко мне, как я – к Диме Шадрину. Совместное времяпрепровождение, удобные обстоятельства, человеческая симпатия, дружеское взаимопонимание, схожие интересы. Всё то, что идёт от головы и с чем удобно сосуществовать рядом. Общие воспоминания, шутки, сближающий быт.

А для остального у него была Ася. И я могла сколько угодно считать это обидным и несправедливым, но суть факта не менялась.

Некоторое время я лежала, представляя, как проходят их свидания, потом залезла под подушку и попыталась заснуть. Но сон уже не шёл.

Я опять загнала себя в угол.

А что, если бы я ответила на провокации Иннокентия? Как бы отреагировал Лёха? Сделал бы он хоть что-то, чтобы показать, что я не его младшая сестра?

Вероятнее всего просто полез бы в драку. Что он и пытался вчера неоднократно сделать. И наверняка преуспел бы, если бы Кеша не зашёл на Лёхину страницу и не наткнулся там на фотографию Алисы.

После того как Иннокентий ушёл, мы с Лёхой остались успокаивать замотанных в белые простыни Кирюшу и Антона, которые рассчитывали на весёлое развлечение, но в итоге обломались.

Однако перед тем, как разойтись по домам, я спросила у Лёхи:

– Что тебе известно об отношениях Кеши и Алисы?

– Подробностей не знаю, – ответил он. – Но это какая-то тёмная и неприятная история, случившаяся в начале лета. Алиса до сих пор переживает.

– Очень больно и грустно, когда двое нравятся друг другу и хотят быть вместе, но не могут. Не по причине родительских запретов, расстояния или внешних преград, а лишь оттого, что не в состоянии справиться со своим собственным эго, – сказала я.

– Думаю, дело не в эго, а в недосказанности и секретах, – откликнулся Лёха. – Потому что, когда люди по-настоящему дорожат друг с другом, они честны, и никакое эго не способно разрушить их взаимопонимание.

Я хотела поспорить, но уже начинало светать, и мы решили отложить этот разговор.

Вот только про честность сказал именно Лёха, а раз за всё это время он ни разу не обмолвился о своих отношениях с Асей, значит, мной не дорожил.

Из кровати я выползла только к половине третьего. Погода стояла тёплая и промозглая. Дождь не шёл, но дорожка блестела от влаги, и везде что-то капало.

Маму я нашла на веранде. Она сидела, закинув ноги на соседнее кресло, плечи её укрывал плед, а в руках была книга. Очень необычное зрелище.

– Э… Ты читаешь?

– Доброе утро, соня!

– Доброе. А где Герман?

– Они уехали.

– Кто они?

– Ершовы, кто же ещё?

– И Кеша?

– Ты ещё спишь, что ли?

– А что случилось?

– Ммм… – Мама отложила книгу. – Иннокентию срочно понадобилось в Москву.

– Но ты же должна была с ним заниматься?

– Мы начнём занятия с сентября. Так всем будет удобнее.

– А как же ваша с Германом кампания? Терапевтический сериал и всё такое?

– Ну… – Мама неопределённо покачала головой. – Я в него так и так мало верила. Просто сдаваться без боя не хотелось.

Судя по всему, отъезд Ершовых стал и для неё сюрпризом.

Я опустилась в свободное кресло.

– Иди позавтракай, – сказала мама.

– Угу, – я обдумывала ситуацию. – То есть ты решила ничего не делать?

– Знаешь, всё, что произошло, вероятно, даже к лучшему. У меня словно глаза раскрылись. Часть тех, кого я считала своими друзьями, от меня отвернулись. Кому-то стало стыдно со мной общаться, другим наша дружба перестала быть выгодной. Подписчики, все эти их громкие слова… Это просто публика, как та, что приходит на сеанс в кинотеатре. Посмотрели фильм и пошли по своим делам. Ты для них не человек, а кусочек развлекательного сюжета. Искренний пост с шикарной фотографией и серьёзными размышлениями о силе духа собрал в три раза меньше лайков, чем рецепт летнего смузи месяц назад. Половина старых имён в подписчиках промолчали. Те, кто ещё недавно писал: «Вы – пример для меня, вы – мой человек», – исчезли. Другие отписались тихо, без драм, просто перестали существовать. Нет, Варя, никаких «своих». Это всё люди на диване. Пока ты даёшь им красивую картинку, они твои. Стоит оступиться – просто идут в другой кинотеатр.

– Мне странно, что ты, такая взрослая, опытная и умная, только сейчас это поняла.

– Конечно же, тут нет ничего нового, но впервые я примерила это на себя. Ведь раньше я жила в иллюзии, что человечность всегда побеждает. А оказалось, что я сужу только по себе.

– Ну и ладно, – мне вдруг захотелось обнять её и утешить, но я вспомнила, как она кричала на меня на лужайке, и ту оскорбительную фразу про бэушное нижнее бельё, и минутный порыв тут же прошёл.

– И что ты думаешь об Иннокентии? – неожиданно спросила она.

– В каком смысле?

– Ну… Какое впечатление он на тебя произвёл?

– Нормальное впечатление. Замороченный только.

– Разбудил меня сегодня в пять утра, – мама усмехнулась. – Поговорить приспичило.

– Прикол. И о чём же?

– Ты же понимаешь, что я не могу раскрывать детали. Но он очень интересный парень. И я с удовольствием поработаю с ним.

– То есть ты согласилась поговорить с ним в пять утра?

– Иногда бывает, что если не в пять утра, то потом никогда.

– Я знаю, из-за чего он так разнервничался. Выяснилось, что Лёха знаком с той девушкой, в которую он влюблён.

Мама закатила глаза.

– Я вообще сомневаюсь, что существуют девушки, с которыми твой Лёша не знаком.

– Ты опять начинаешь?

– Да нет, это шутка, – она смотрела по-доброму и улыбалась так, будто хотела сказать нечто важное. – Кеша мне рассказал, что у них произошло. Понимаю, что тебе любопытно, но в подробности вдаваться не буду. Просто это я посоветовала ему уехать. За любовь, когда она обоюдная, нужно бороться, иначе будет как с Павлом Троновым.

– С Павлом? – удивилась я. – А что с ним?

Мама на секунду задумалась, но потом решилась:

– Ладно. За давностью лет это уже перестало быть секретом. Ты же слышала эту его байку про Лунных лебедей?

– Конечно.

– У Павла была девушка из какой-то деревушки тут неподалёку. И это она рассказала ему о том, что если двое по-настоящему любят друг друга, то могут увидеть на рассвете Лунных лебедей. И, если это случится, значит, они будут жить вместе долго и счастливо. Ведь лебеди – это главный символ любви и верности. И вот однажды влюблённый Павел пришёл к Анне Андреевне и объявил, что собрался жениться, потому что якобы они с его деревенской подругой вместе увидели этих лебедей. У Анны Андреевны, естественно, паника. Как отдать любимого сыночка какой-то деревенской клуше? Как она останется без него одна? Кто будет за ней ухаживать и выполнять задания? Ну и она заставила его отказаться от этого брака. А чтобы было проще объясниться с той девушкой, велела сказать, что никаких лебедей он не видел. Тогда она поймёт, что с ним ей ничего не светит. В общем, Павлу ничего не оставалось, кроме как послушать мать. Тогда-то он и запил. Потом, правда, немного пришёл в себя, но до сих пор один. Ведь если такие чувства пытаться подавить силой, то они приводят к тому, что человек всю оставшуюся жизнь пытается вылечиться от этих ран. Иногда успешно, но чаще нет. Незакрытые гештальты зияют, как бездна.

– Я не поняла. Так существуют лебеди на самом деле или нет?

– Ох, Варь, для Павла они, конечно же, существуют. Потому что наша психика – великая сила.

– Он постоянно рисует этих лебедей. А ещё… ещё у него в комнате висит портрет этой женщины, и, похоже, у неё от него ребёнок. Девочка.

– Откуда ты знаешь? – Глаза мамы удивлённо расширились.

– Я тоже не всё могу сказать, – многозначительно произнесла я. – Но я это видела своими глазами. И, по всей вероятности, он скрывает этот факт от Анны Андреевны.

– Вот это да, – мама покачала головой. – Собственно, чего и следовало ожидать. Так что единственный путь к выздоровлению для Иннокентия – это не самобичевание и не замещение, а по классике – раскаяние и прощение. Ему предстоит большая работа над собой, но это того стоит, и, главное, он сам понимает, что игра стоит свеч.

– Ладно, но зачем нужен был этот скоропалительный отъезд?

– Ему представился шанс предпринять ещё одну попытку объясниться. Настоящую попытку. С извинением и, как я уже сказала, раскаянием, а не с оправданием собственных эгоистических мотивов, – мамин взгляд был в задумчивости устремлён в сад, и, выдержав долгую паузу, она неожиданно сказала: – Попроси, пожалуйста, Лёшу помочь нам пересадить эту несчастную сливу. Ещё день-два – и она окончательно засохнет.

Я посмотрела на раскопанное дерево. Оно полулежало в яме с частью оголённых корней и увядшими листьями. Мама была права: если срочно что-то не предпринять, то слива станет жертвой моих необдуманных поступков и душевных метаний.

Лёха пришёл почти сразу, как только я его позвала. Бодрый, весёлый и полный энтузиазма разобраться с нашей проблемой. На нём была синяя клетчатая рубашка поверх белой футболки и синие спортивные штаны. Лопату он принёс свою и тут же сообщил, что копать влажную землю – одно удовольствие. Его синие глаза искрились, а улыбка не сходила ни на секунду. Выгоревшие на солнце волосы в пасмурную погоду казались совсем светлыми, и я не могла перестать смотреть на него – так сильно он мне нравился. Так сильно, что в какой-то момент у меня даже навернулись слёзы от нахлынувших чувств. Как бывает, когда сталкиваешься с чем-то настолько прекрасным, что душа не справляется с восторгом, который испытывает. Мне хотелось коснуться его, прижаться, крепко обнять, но больше всего – получить тот самый поцелуй, который он не торопился мне дарить.

Оказалось, того, что мы с мамой раскопали, ещё недостаточно, чтобы достать сливу. Сеть её разветвлённых корней уходила глубоко в землю, и Лёха вынес вердикт, что их придётся обрубить. Но прежде имеет смысл подготовить место, куда её пересаживать. Так что я тоже взяла лопату, и мы вдвоём довольно быстро выкопали широкую и глубокую яму.

Остановившись передохнуть, Лёха закурил:

– Короче, идёт Будда с учениками по дороге. Видит: яма, в ней вол, а крестьянин пытается его вытянуть, но сил не хватает. Будда кивнул ученикам, и они быстро помогли вытянуть животное. Идут дальше, снова яма и в ней вол, на краю сидит крестьянин и горько плачет. Но Будда, словно не замечая, прошёл мимо. Ученики его спрашивают: «Учитель, почему ты не захотел помочь этому крестьянину?» Будда: «Помочь плакать?»

– Это ты к чему? – не поняла я.

– К тому, что в субботу возвращаются родители, а я ещё газон не покосил, мангал не перенёс, вещи на чердаке не разобрал, яблоню не обрезал, не почистил бочку для полива, и это не считая уборки в доме. Только каждый день думаю, что это нужно сделать, и не делаю. А потому Будда мне не поможет. А ты крутая. Начала копать, и Будда тебе послал меня.

– Очень сомневаюсь, что Будда стал бы мне помогать. Ведь я затеяла эту пересадку со злости.

– На меня, надеюсь? – Опираясь на черенок лопаты, Лёха хитро улыбался.

– Точно не помню, – ответила я уклончиво, но улыбку сдержать не смогла. – Наверное, когда ты включал «В небе тают облака».

радостно пропел Лёха с дразнящей улыбкой.

– Вот ты вредный, – фыркнула я.

– Вообще, нет. Это я пытаюсь простимулировать твой копательный ресурс.

– Мы уже всё выкопали.

– Так теперь закапывать надо.

– Ты чего это сегодня такой довольный? – От его улыбки тоже хотелось всё время улыбаться.

– Потому что дышать стало легче.

– Тебе нравится, что погода испортилась?

– Это не про погоду.

– Всё ясно, – догадалась я. – Вчера был целый день кринжа.

– Расскажешь, что вы с ним делали на озере?

– Купались, что же ещё?

– Голыми?

– Перестань! Ты меня не знаешь?

– А, да. Точно. А он что? Даже ни разу к тебе не полез?

– Слушай, хватит. С чего вдруг такие вопросы?

– Любопытно.

– Я тебя про такое не расспрашиваю.

– А ты попробуй. – Продолжая опираться на лопату, Лёха с вызовом посмотрел мне в глаза. – Просто честно скажи, вы целовались?

– Может, и целовались, – бросила я, вспомнив свои утренние размышления, и едва не добавила: «От тебя же не дождёшься». – Пойду притащу сливу. Помогать не нужно.

Однако не успела я и шага сделать, как в спину раздалось:

– Прекрати!

Резко повернувшись, я легонько стукнула мыском кроссовки в штык его лопаты, но даже этого слабого тычка хватило для того, чтобы лопату повело, и Лёха, потеряв равновесие, улетел в яму.

Лучшего завершения этого разговора и быть не могло. Я хохотала так, что из дома выскочила мама.

– Что у вас происходит? – Она подбежала к яме и ахнула, увидев сидящего в ней измазанного в земле, но довольного Лёху. – Вот дураки-то!

После того как слива была пересажена, мы накормили его обедом и до вечера втроём играли на нашей кухонной веранде в карты, потому что пошёл дождь.

А когда он закончился, маме вдруг пришла в голову идея пригласить на завтра в гости Марка и Стасю, и она попросила сходить и позвать их, но идти со мной Лёха отказался, сославшись на то, что у него учёба и куча дел, которые нужно успеть сделать до приезда родителей.

Больше в этот день мы с ним не встречались.

Но после двенадцати, когда я уже лежала в кровати и впервые за эти дни раскрыла Цвейга, в ночной тишине раздался знакомый глухой «бум». И я сразу поняла, что это хлопнула дверь Лёхиного дома.

В ту же секунду, не раздумывая, я принялась одеваться. Натянула джинсы, тёмно-серую худи и, крадучись, спустилась на первый этаж.

Стремительно обувшись, выскочила из дома и помчалась к калитке. Теперь главное – его не упустить.

В нашем посёлке с уличным освещением было всё в порядке – председатель бдительно следил за этим, и я отчётливо видела, как Лёха преспокойно вразвалочку вышагивает по дороге. Я же старалась следовать за ним, держась в тени кустов, что, с учётом буйства нашей растительности, не составляло труда.

Миновав пересечение с девятой улицей, он дошёл до восьмой и свернул на неё. Я побежала, но получилось шумно, так что пришлось снова прижаться к кустам: трава на обочине скрадывала звук шагов.

Восьмая улица тоже целиком освещена. Но Лёхи на ней видно не было. Что меня совершенно не удивило. Асин участок второй от начала. Я остановилась напротив него, спрятавшись в тени сиреневого куста.

С крыльца донеслись приглушённые голоса. На какой-то миг всё стихло. Потом хлопнула дверь. На первом этаже, если смотреть чуть сбоку, горел свет. Но окна той комнаты выходили во двор, поэтому то, что у них там происходило, я видеть не могла.

Сложно сказать, зачем мне это было нужно. Чтобы ещё сильнее разбередить себя? Чтобы убедиться своими глазами? Убедиться в чём? Я ругала себя за ненормальность этого поступка, за нездоровый интерес и мазохизм, но продолжала стоять. Я не понимала, чего хочу и что вообще мне делать? Как так вообще могло быть, что, с одной стороны, всё хорошо, а с другой – просто ужасно?

Наконец я дождалась. На втором этаже вспыхнул свет и вырезал из темноты прямоугольник окна. Шторы были задвинуты, но тонкая ткань не могла скрыть силуэты. На полупрозрачном сером полотне две тени. Мужская и женская.

Женская фигура чуть откинулась назад, и тень её волос мягко скользнула по его плечу. Он шагнул ближе, замыкая между ними воздух, и на миг их силуэты слились в один, как будто они стояли обнявшись.

Меня одновременно накрыли дежавю и приступ паники. Это напомнило тот вечер с Олей в шатре, но, если тогда я приняла за любовную игру их потасовку, то сейчас сомнений насчёт происходящего не было никаких. Всё прозрачно и предельно откровенно.

Настолько откровенно, что я не выдержала и побежала домой. Но, вместо того чтобы вернуться в постель, я выкорчевала свежепосаженную сливу из земли и принялась молотить по ней лопатой. Била, била, била, пока не выдохлась и не свалилась на сырую перекопанную землю.

Она была влажной, тёплой и пахла пряниками. Я так жалела себя, что представила, будто уже умерла и меня похоронили тут, на дачном участке, потому что моё сердце перестало биться именно здесь.

– Господи, я даже представлять не хочу, зачем вам понадобилось измываться над этим несчастным деревом. Судя по тому, как здесь всё утоптано, ритуальные пляски устраивали, не иначе.

Мама была уверена, что ночью мы с Лёхой резвились, бегая по участку и играя в наши «очередные дурацкие игры». И что выгляжу я так ужасно не от того, что прорыдала всю ночь до утра, а потому что мы что-то пили и теперь у меня похмелье.

Но она бы мне и слова не сказала, если бы не обед с Марком и Стасей, который запланировали накануне. И теперь мы носились, пытаясь успеть всё к трём часам, а поскольку я готовила быстрее и лучше, то основная работа, естественно, свалилась на меня. И о моём настроении и самочувствии никто не спрашивал. В какой-то момент, взглянув мне в лицо, мама многозначительно сказала: «Любишь кататься – люби и саночки возить». Вероятно имея в виду, что я только развлекаюсь, а теперь нужно поработать. Но свою ответственность перед гостями я прекрасно осознавала и старалась как могла в моей ситуации. Пожалуй, даже хорошо, что мне было чем себя занять, а не то я провалялась бы весь день в постели, думая о том, о чём я больше всего не желала думать, и вспоминая то, чего вспоминать не хотела. И мама всё-таки догадалась бы и пришла ко мне с разговором, и я бы не выдержала и проговорилась. А она стала бы умничать, что предупреждала и что либо нужно было развлекаться, как она и советовала, либо забить. А я ей тогда сказала бы, что она сама говорила, что, если остаётся незакрытый гештальт, то это травма на всю жизнь. Но у меня не тот случай, чтобы раскаиваться, а потому всё крайне плохо.

Дальше представлять не хотелось. Я даже отругала себя за то, что рассказала ей всё, пусть и в своей фантазии. Ведь она потом возьмёт и снова станет попрекать меня «бэушным бельём».

Пока я готовила салат, время от времени проверяя свинину в духовке, успела разозлиться и разбила банку солёных шампиньонов. Стала собирать осколки, порезала палец, полезла за зелёнкой, закапала пол. Всё валилось из рук. И я не сомневалась, что обед выйдет неудачным: мясо не пропечётся, картошка переварится, салат окажется пересоленным, соус кислым, хлеб сухим. Что-нибудь обязательно пойдёт не так – я предчувствовала. Однако даже близко не могла предположить, что обернётся всё так, как обернулось.

И началось это с самого начала, стоило Марку со Стасей переступить порог нашего участка.

На Марке были светлые брюки и бледно-голубая рубашка с закатанными до локтей рукавами. Платье Стаси выглядело скорее вечерним, чем дачным: нежно-кремовое с тонким золотым поясом и чуть расклёшенной юбкой, на плечах – светлая джинсовая куртка. В руках у неё была большущая плетёная корзина с длинной ручкой, и то, что лежало в ней под полотенцем, пахло изумительной сладостью.

Заметив мой пристальный взгляд, девушка охотно пояснила, что это свежеиспечённые карамельные пирожки, однако смотрела я вовсе не на них. Моим вниманием целиком завладела корзина, которую я узнала с первого взгляда.

Та самая пропавшая корзина с вишней. В памяти тут же всплыл вишнёвый рулет, и я едва удержалась, чтобы не спросить, откуда у них она. Но, как только все сели за накрытый на веранде стол, мама сразу принялась увлечённо обсуждать со Стасей медитацию, и я решила повременить, чтобы не ставить никого в неловкое положение.

– Ну что, как вам тут? Обжились уже? – Мама с пристрастием осматривала кусок мяса в своей тарелке.

К счастью, оно пропеклось и ароматно пахло чесноком и базиликом.

– Вполне, – кивнул Марк. – С хозяйством проблем нет, соседи приятные, погода радует.

– Ну… – Стася улыбнулась. – Соседи приятные, только у тех, что справа, пять мопсов. Симпатичные, конечно, но лай с утра как будильник.

– Да ладно тебе, – усмехнулся Марк, – ты так спишь – тебя пушкой не разбудишь.

– Это правда, – согласилась Стася. – Но это всё от таблеток.

– Что за таблетки? – заинтересовалась мама.

– От тревожности. Раньше просыпалась от каждого шороха, теперь вырубает в девять – и до мопсов.

– А чем вы занимаетесь? – как бы между делом поинтересовалась мама.

– Я графический дизайнер. Марк – банковский аналитик в сфере IT. А вы?

– А я психолог. Иногда семейный.

– Как интересно! – Стася оживилась. – Марк, слышишь, теперь в случае чего мы будем знать, к кому обращаться.

– Я не понял, что за настроение? – Он с шутливой строгостью взглянул на жену. – Что это за «в случае чего»?

– Ну, всяко же бывает. То, что сейчас у нас всё хорошо, не значит, что не может быть трудностей, – Стася смотрела на Марка так, словно рассуждала о возможном переселении на Марс.

– Трудностей у нас не будет, – твёрдо отрезал Марк. – Так что и думать об этом ни к чему.

– А какие семьи к вам приходят? – поинтересовалась Стася.

– Разные, – мама пожала плечами. – Молодые пары, когда никак не могут притереться. Семьи, где оба застряли в спорах о быте. Родители, не понимающие своих детей. Иногда, наоборот, дети приводят родителей.

– Как же тебе повезло, – Стася посмотрела на меня. – Счастье иметь маму, которая умеет объяснить любую ситуацию так, что всё становится на свои места. Всегда может выслушать и дать совет. Моей маме до этого далеко.

Я кивнула.

– Что вы!.. – рассмеялась мама. – Варя считает, что я слишком много говорю и вечно лезу не в своё дело.

– Правда? Вот это да! Ты, Варя, просто не знаешь, какие мамы бывают. Моя, например, даже не поинтересуется, как у меня дела. Зато спросит, когда я переведу ей оплату за квартиру, – Стася тяжело вздохнула. – И это притом, что я уже десять лет с ней не живу. А мама Марка каждый раз считает своим долгом напоминать ему, что «жену всегда можно найти другую, а мама у него одна».

Они оба рассмеялись.

– Сейчас расскажу вам одну историю. – Мама подложила себе ещё салат, и я поняла, что он ей понравился. – Коллега рассказала. Ну мы все, знаете, варимся в одном кругу, поэтому чего только не узнаешь! Короче, одна мать взяла для своей дочери психолога, чтобы та убедила девочку, что мальчика, в которого она влюблена, не существует. Ну… как если бы он был плодом её воображения. Представляете? А девочка домашняя и внушаемая, так что поверила. Там ещё сопутствующие обстоятельства были, но не суть. В наших кругах в основном обсуждают этические рамки той психологини, однако я, как мать, в ужасе от подобного родительского подхода. Всё, конечно, очень индивидуально, и мы не знаем, что там за мальчик такой и почему его необходимо было забыть. Но это же твой ребёнок! Разве так можно?! Твоя наиглавнейшая задача – защитить его чувства, а не выжигать их под корень лишь потому, что тебе кажется, будто так будет проще.

Мама произнесла это так воодушевлённо, что, если бы я не помнила, как она, воспользовавшись моей откровенностью, обернула её против меня, вероятно, растрогалась бы.

– Увы, я этого никогда не узнаю, – Стася потупилась. – У меня не будет детей. По медицинским показаниям.

– Простите, – мама смутилась, но ненадолго: – Впрочем, в этом есть и свои плюсы. Я вам в другой раз расскажу.

Потом они говорили о погоде, о том, что лето в этом году жаркое; о разросшихся на дороге кустах и вечной яме на въезде; о том, что председатель снова просит оплату за электроэнергию, которую кто-то ворует; о чёрном коте, забравшемся к маме в постель и теперь регулярно появлявшемся на нашем участке; о фермерской экоклубнике и много ещё о чём.

Марк рассказывал, как они со Стасей жарили кукурузу на углях и чуть не спалили мангал, как ловили возле речки-вонючки светлячков, а потом выпускали их у себя в саду и как заблудились на велосипедах в соседних товариществах, зато нашли пруд с жёлтыми лилиями-кубышками. И что Стасе хочется гамак, но у них сплошные альпийские горки, и вешать его некуда.

Всё это было мило, весело, и мама с ними немного расслабилась. Все смеялись, говорили непринуждённо громко, и среди сумрачного дождливого дня оживление на нашей веранде наполнилось идеальным летним вайбом, в котором смешались шутливые разговоры, усталость от жары, любопытство и желание высказаться. Они открыли бутылку белого вина и стали пить за «вечное лето».

А я, собирая тарелки и меняя их на чайные блюдца, украдкой поглядывала на эту пару и пыталась понять, что с ними не так. Они были такими приятными, душевными и любящими друг друга, что, казалось, усомниться в их искренности невозможно. Но я вспомнила, где видела ту разноцветную плёнку, что нашла в доме Паука во время грозы. То была обёртка от круассана, за которыми Марк специально ездит в пекарню. Кто-то забрал корзину с вишней, а вместе с ней и девочку. Их участок располагался через один от Дядьки, и это объясняло, почему он видел девочку. Марк или Стася – кто-то из них находился на участке Паука, когда девочка упала в колодец?

Но кто она им? И почему они её прячут?

В голове сразу завертелись варианты.

Может, это их племянница или дочка друзей, которую им временно доверили? Но тогда почему они держат это в тайне? Даже когда я прямо спросила, видели ли они девочку, Марк лишь отшутился, что на других девочек, кроме Стаси, не смотрит. Может, она их дочь, но они стесняются её, потому что она психически нездорова? Но с учётом вновь открывшейся информации о том, что у Стаси не может быть детей, это маловероятно.

Может, удочерили её незаконно? Или похитили из интерната?

А что, если ситуация куда мрачнее? К примеру, девочка – инструмент шантажа.

Или всё банально до смешного: они нашли её, приютили, потому что жалко, но потом привязались и решили оставить себе?

Варианты, приходящие на ум, были один нелепее другого, но я согласилась бы на любые объяснения. Главное, выждать момент. Однако он никак не наступал.

Они ели пирожки с карамелью, коричные булочки и шоколад, рассуждали о том, куда уходит время, и почему в детстве оно кажется длиннее. Пили чай, звенели ложками и спорили, что счастье и спокойствие – это не одно и то же. Мама всё-таки раскрыла своё инкогнито, и их взаимодействие вышло на новый виток: с мамиными откровениями на тему человеческого равнодушия и циничными высказываниями Марка о том, что равнодушие – это естественное состояние большинства людей, и никто никому ничего не должен. И, хотя они начали собираться уходить в семь, посиделки затянулись до девяти.

А когда мы попрощались у калитки и мама поспешила в дом, чтобы поскорей снять узкие лодочки, я выскользнула с участка и некоторое время шла за ними, не прячась, но и не догоняя. Просто наблюдая со стороны, как они медленно идут в обнимку по уютно освещённой фонарями улице, перешёптываются и хихикают, как парочка влюблённых подростков.

– Подождите, – наконец окликнула я их.

Марк обернулся, и они остановились, поджидая меня.

– Варя? – удивилась Стася. – Мы что-то забыли?

– Корзину, – ответила я многозначительно.

– Так в ней же пирожки. Занесёшь, когда доедите.

– Откуда она у вас?

– Что, прости? – Стася захлопала ресницами.

– Где вы взяли эту корзину?

Стася с Марком переглянулись.

– Нам её подарили, – сказал Марк. – А что?

– А круассаны «Витраж» вам тоже подарили? – Сдерживаться было уже тяжело – слишком долго я ждала этого момента. – Пожалуйста, просто расскажите мне, кто она и почему вы её держите у себя. Я не то чтобы лезу не в своё дело, но я так долго пытаюсь выяснить, кто она и откуда, подозревая самое плохое, что уже не могу оставить всё как есть.

– Так, стоп, – Марк нахмурился. – Давай по порядку. Она – это кто?

– Девочка в розовом платье.

– Понял. То есть ты считаешь, что мы держим у себя какую-то девочку?

Неожиданно меня пронзила мысль, что они могут быть не заодно. И, допустим, Стася о девочке не знает или, наоборот, Марк не в курсе. И ни один из них не готов сказать правду в присутствии другого. Но было поздно.

– Я предполагаю, что она может быть у вас.

– А при чём тут корзина? – спросила Стася.

– В этой корзине была вишня?!

– Допустим.

– Перестаньте, женщины! – фыркнул Марк. – Вы опять начинаете всё запутывать. Варя, скажи, пожалуйста, как эта корзина связана с девочкой?

Я помедлила:

– Это корзина Анны Андреевны. Она её сразу опознает. Анна Андреевна угостила нас вишней. Но, пока я шла домой, услышала, как кто-то плачет на участке Паука – это тот заросший участок на тринадцатой улице. Поставила корзину на дорогу и пошла выяснить, что случилось. Залезла туда и нашла девочку. Она была такая… такая… Ну дикая немного, что ли. Стала от меня убегать и провалилась в колодец. Я побежала за помощью, а когда мы вернулись, девочки в колодце уже не было. Сама бы она ни за что оттуда не вылезла. А потом я вспомнила про вишню. Кинулась на дорогу, а корзины нет. То есть тот, кто вытащил девочку, забрал и вишню.

– И давно это было? – уточнил Марк.

– Почти две недели прошло.

– Так ты ищешь девочку или похитителя вишни?

– Подождите, вы хотите сказать, что ничего об этом не знаете? А как же «Витраж»? Я нашла обёртку от вашего круассана в доме Паука. Вы мне сами говорили, что таких нигде не найдёшь, кроме той пекарни, куда вы заезжаете.

– Ладно, идём, – Марк махнул рукой, приглашая следовать за ним.

– Куда? – как и я, не поняла Стася.

– Узнаете.

Нам пришлось вернуться назад и свернуть на тринадцатую улицу.

– Я сама не понимаю, что он задумал, – отстав от мужа на несколько шагов, заговорщическим тоном проговорила Стася. – Одно могу сказать точно – никакой девочки у нас нет.

Миновав дом Паука, мы остановились возле калитки Ханны, и Марк решительно постучал.

– Она не спит, – пояснила Стася. – Работает по ночам. Книги пишет.

И действительно, через минуту в вечернюю тишину ворвался звонкий лай Дерека, а в щелях дощатого забора запрыгал свет фонарика.

– Кто там? – послышался голос Ханны.

– Это мы с женой, – отозвался Марк. – И Варя.

Лязгнула щеколда, и калитка открылась.

– Ну, приве-е-ет! – обрадовалась Ханна и тут же метнулась к нам в ноги, чтобы подхватить выскочившего пса. – Зайдёте?

На ней был бесформенный балахон и чёрные лосины, плотно облегающие её упитанные бёдра.

– Мы всего на минуту, – ответил Марк. – Скажи, пожалуйста, откуда у тебя та корзина с вишней, которую ты принесла нам.

– Корзина? – Ханна зависла, часто моргая. – Ну… меня угостили.

– Кто? – с холодным пристрастием следователя спросил Марк.

Женщина замялась:

– Слушайте, ну ничего криминального я не совершила. Если вы нашли на дороге деньги, это ведь не значит, что вы их украли.

– Так, значит, вы меня тогда обманули? – выдохнула я с негодованием. – Вы сказали, что оставили её на дороге, а когда возвращались, корзины уже не было.

– Варенька, не обижайся, – Ханна погладила меня по плечу. – Я тебе куплю сколько попросишь вишни. Хорошо? Так получилось. Недоразумение.

– Ну вот видишь, – сказала мне Стася. – Ханна просто забрала твою корзину. И это никак не связано с девочкой. Кстати, ты, Ханна, знаешь что-нибудь про девочку?

– А может, она тоже у вас? – наехала я на Ханну. – И то, что вы держите её взаперти, тоже недоразумение? Может, вы похитили ребёнка так же запросто, как украли чужую корзину?

Я была очень зла, и ни о какой вежливости речи уже не шло.

– Я? Похитила ребёнка? – Лицо Ханны вытянулось. – Да вы что?

Марк смотрел на неё жёстко, от чего она засуетилась ещё больше.

– Ну, хотите, зайдите ко мне. Осмотрите всё. Я не против. Мне нечего скрывать.

– Будешь проверять? – спросил меня Марк.

Я была ему очень благодарна за то, что он так поддержал меня. Хотя запросто мог послать.

– Но всё-таки… В доме был ваш круассан.

– Ты же говорила, что девочка дикая и бегает по участкам. Она легко могла стащить его с нашего уличного столика, куда я приношу полдник для Марка, когда он засыпает в шезлонге, – сказала Стася.

– Ладно. Простите, – её объяснение звучало разумно. – Извините, что я всех так переполошила.

Я чувствовала себя ужасно глупо. Просто до невозможности кринжово. Хотелось сквозь землю провалиться со стыда. Бог с ней с корзиной. У Ханны не все дома, и ей простительны чудачества. Но в который раз я поступила как идиотка! И далась мне эта девочка?!

Ну бегала она по канаве. Ну упала в колодец. Ну странная и что с того? В конце концов, мир полон детей, которых я не знаю и знать не обязана. У каждого своя судьба и история. Но ведь нет! Такое объяснение не для меня. Я из того рода «поехавших», кому обязательно засунуть нос не в своё дело и ждать, когда же, наконец, его откусят. Похоже, история с Геной меня ничему не научила.

Я вернулась домой очень расстроенная и злая на себя. Накопившиеся переживания, истерика со сливой, бессонная ночь, суетливое утро с его разбитыми банками и каплями зелёнки на полу, рой подозрений, круживший вокруг Марка со Стасей… Я была просто на пределе, когда мама, выглянув из студии, остановила меня на лестнице:

– Хорошо посидели, мне понравилось. Нужно больше заводить знакомств и общаться в реале.

– Угу, – буркнула я.

– Они забавные ребята. Образованные и здорово держатся на публике. Она так и вовсе прелесть. А он, конечно, проходимец, но умеет расположить к себе.

– Чего это он проходимец? – Меня покоробило от столь нелестной оценки.

Никаких оснований, чтобы отзываться о нём плохо, Марк не давал. А мама, как всегда, пыталась изобразить из себя гуру-психолога и вездесущего мудреца.

– Ой, Варь, ну от меня такое никогда не утаишь. Он же ей изменяет, и это ясно как божий день.

– Ты совсем?! – Во мне всколыхнулось негодование. – Хватит уже выдумывать гадости про других и копаться в чужой личной жизни с таким видом, будто ты суперпрофи, а не просто злая, обиженная на весь мир тётка!

– Варя! – Мама ахнула. – Это что ещё за взбрыки?

– А вот такие взбрыки, да! Потому что достало уже терпеть всё это! Я с самого нашего приезда пытаюсь подстроиться под тебя. Жалею, выслушиваю нудные лекции, терплю нравоучения, высокомерие и капризы. Принимаю твоих гостей, о которых ты не предупреждаешь. Живу тут одна, когда ты вдруг решаешь исчезнуть. Выслушиваю унизительные оскорбления, подколки и гадости, в которых ты нарочно цепляешься за самое больное и неприятное, потому что смогла развести меня на разговор и выведать личное. Ты, мама, ужасна! От тебя потому все и отвернулись, что это не люди бесчеловечные, а просто они увидели твоё истинное лицо и им стало противно.

Мама застыла в немом потрясении от моей тирады, а я, вместо того чтобы подняться к себе в комнату, слетела с лестницы вниз и, прежде чем она пришла в себя, выбежала на улицу, оглушительно хлопнув дверью.

Во мне всё это долго зрело и копилось. Я должна была высказаться. Марк просто стал последней каплей. Катализатором взрыва.

– Варя, вернись! – крикнула мама из дома, и я услышала, что она спускается.

Но мне совершенно не хотелось продолжать эти разборки, которые могли растянуться на всю ночь. Во мне всё бурлило и скапливалось в рыдания. Хотелось бежать и бежать куда глаза глядят – подальше от всего этого показного благополучия, в котором все, кого ты любишь, совершенно не заслуживают ни любви, ни понимания, ни жалости.

Снова выскочив на дорогу, я пробежала по прямой до конца центральной улицы и свернула на восьмую, упиравшуюся в футбольное поле и детскую площадку.

Возле детской площадки всегда горел яркий фонарь, и некоторые дети расходились довольно поздно; иногда тут проводили время компании или сидели парочки, но, на моё счастье, сейчас там никого не оказалось.

Я забралась на те самые качели-лодку, где сидела, когда порвала штаны, и, уткнувшись лицом в колени, громко разрыдалась.

Качели сочувственно поскрипывали, ветер трепал металлический лист на горке. В остальном было тихо и успокаивающе мирно, словно сама ночь, поглаживая меня по голове, обещала, что все печали скоро пройдут.

Неожиданно послышался приглушённый гул. Колёса мягко шуршали по дороге. По пятницам многие дачники приезжали ночью, чтобы не стоять в пробке, поэтому я продолжала сидеть со склонённой головой, пока звук внезапно не затих. Стало ясно, что машина притормозила у площадки. Я подождала ещё немного. Но хлопнула дверь, и тогда я вскинулась.

Из прорезанной жёлтым светом фонаря темноты медленно выступила фигура. Человек шёл неторопливо. Лицо его скрывала тень, но, когда он, наконец, остановился у входа на площадку, я похолодела. Это был Гена.

– Ну привет, Варюш. – Для двадцатипятилетнего мужчины голос у Гены звучал совсем по-подростковому, тогда как выглядел он на все тридцать. – Ты меня уже, наверное, заждалась? Прости. Закрутился. Как здорово, что ты вышла погулять. Даже выманивать тебя не пришлось. Промчалась мимо моей машины аки лань. Испугался, что потеряешься. Но нет. Всё по обоюдному согласию.

Уродливым Гена не был. Умным тоже. Хотя умел выглядеть и разговаривать как нормальный человек. Одевался он всегда супермодно, поскольку раскручивал какой-то шмоточный бренд. Умел скалиться, изображая улыбку, и считал себя альфа-самцом, что постоянно подчёркивал манерой держаться и грубым матом. Но хуже всего то, что Гена был злым. Очень злым. Злостью, казалось, пропитана каждая его мысль, каждое слово. И, сколько бы ни убеждала меня Галка в том, что он безопасен, я всем нутром чувствовала, что однажды эта злость сорвётся с поводка и тому, кто окажется в этот момент рядом, будет очень больно.

– Что, крыса? Думала, я с тобой шутки шучу?

Так же неспешно он подошёл к качелям.

Убегать было некуда. Сетку, которой обнесена площадка, по силам перелезть только Лёхе, а единственный выход перекрывал Гена.

– Ген, что тебе нужно? – Голос едва слушался, а пальцы с такой силой вцепились в колени, словно я собралась вырвать себе коленные чашечки.

– Идём в машину, – Гена дёрнул меня за руку.

Качели заходили ходуном, и я, спрыгнув с другой стороны от него, попятилась в надежде выскочить с площадки. Будь у меня небольшая фора, я бы запросто сбежала, спрятавшись в одном из многочисленных игровых укрытий. Но Гена был подвижный, длинноногий и явно настроен пугать меня не только словесно. Иначе не поехал бы за сорок километров на авось.

– Ген, пожалуйста, успокойся. Мы уже много раз это обсуждали. Мне очень жаль, что так вышло, но что случилось, то случилось. Отчасти я признаю свою вину, – я судорожно пыталась представить, что сказала бы мама, окажись она на моём месте. Как бы построила разговор, в какую сторону его повела, намереваясь отвлечь или договориться.

– Ты тупая? Мне положить на твоё «жаль». Я хочу, чтобы ты страдала. Постоянно страдала. Не расплатилась и забыла, а знала, что это карма на всю жизнь. Как ты изгадила жизнь мне, маме, сестре…

– Твоим маме и сестре стало намного лучше, – мне не стоило спорить с ним, но удержаться я не могла. – Твой отчим их бил и издевался над ними.

– Он и меня тоже бил, и ничего – выжил. Но зато мы никогда не нуждались, а сейчас, если Галя не пройдёт на бюджет, то отправится мыть лестницы в подъезде, – Гена медленно наступал. – До этого твоя блондинистая башка не допёрла? Курица ты драная! А ну бегом в машину, пока я окончательно не разозлился.

– Зачем? – Я снова отпрыгнула назад.

– Дань пришёл с тебя собирать.

– Но у меня всё равно нет с собой денег.

– Точно тупорылая. Твои гроши погоды мне не сделают. А вот стоны хоть настроение поднимут.

Сердце колотилось так, что отдавало в виски, а ладони сделались влажными.

Ему нужно было, чтобы я дрожала при одном его приближении, и он своего добился, однако, судя по всему, останавливаться на этом он не собирался.

Мы рванули с места одновременно. Он ко мне, а я к выходу. Однако, проворно выкинув руку, Гена схватил меня за косу. Я вскрикнула. Вырвалась и метнулась к горке. Влажная трава под ногами скрипела.

Едва не врезавшись в металлическую лестницу, я проскочила под горкой и бросилась к сетке в углу, где когда-то был лаз. Но за три года его стянули проволокой, так что я буквально сама загнала себя в угол.

Гена подошёл пружинисто и по-деловому, тут же схватив одной рукой меня за горло, а другой принялся расстёгивать ремень на брюках.

– Ты сама отказалась от машины, – с ненавистью прошипел он мне в лицо. – У-у-у, крыса! Тварюга.

Я вцепилась обеими руками в его руку, сжимающую мою шею, и закричала. Тогда он с силой впечатал меня в сетку и принялся омерзительно лапать.

Теперь я уже не просто кричала – я визжала и ослеплённо отбивалась, бездумно, инстинктивно, пребывая в каком-то неистовом исступлении.

Внезапно хватка ослабла, и меня словно оттолкнуло в сторону. Я рухнула на колени, глотая воздух рваными, болезненными вдохами. Вместо тяжёлого дыхания надо мной послышался глухой звук удара, Генин рык и новый удар. Я попыталась сфокусироваться. Мир в свете фонаря плыл и расползался между светом и тенью.

Пришлось вытереть глаза от слёз, чтобы различить наконец, что Гена, обхватив голову руками, извивается на земле в нескольких шагах от меня, а над ним с перекошенным от ярости лицом стоит Лёха и лупит его со всей дури ногами.

Всё это происходило молча: ни криков, ни мата, ни выяснений. Только глухие удары и хриплое дыхание обоих.

Несколько раз Гена попытался схватить Лёху за ноги, но тот с лёгкостью отскакивал и оглушал его сверху кулаком. У Гены не было ни единого шанса. При всём его пафосе и альфа-самцовости сейчас он выглядел неповоротливой беспомощной тушей.

Лёху же я никогда раньше не видела в драке. Рассказы тёти Любы – это одно, а увидеть своими глазами, как он в прямом смысле раскатывает Гену по траве на площадке, совсем другое. Это зрелище потрясло меня до глубины души. Ведь Лёха не просто ударил Гену, чтобы помочь мне сбежать, а методично и упрямо избивал его, отлично понимая, что и как делает. Намеренно держал на земле, заставляя прочувствовать со всей ясностью, что Гена здесь никто.

Наконец тот окончательно сдался.

– Всё-всё, – прохрипел Гена. – Харе…

– А волшебное слово? – отозвался Лёха прерывисто, в очередной раз занося ногу.

– Пожалуйста.

– Ну ок, – Лёха сплюнул рядом с ним. – Я надеюсь, всё понятно?

– Понятно, – буркнул Гена.

– Не-не, смотри на меня, – Лёха опустился рядом с ним на корточки: – Не дай бог Варя про тебя ещё вспомнит. Приеду – закошмарю. Реально. Так чё? Понял?

– Понял.

– Громче.

– Понял, – рявкнул Гена.

– Вот и молодец, – Лёха небрежно похлопал его по плечу. – А теперь вытер сопли и свалил отсюда по-тихому, пока мы ментов не вызвали, – он кивнул в сторону выхода. – Но, если что, номера я записал.

Держась за рёбра, Гена медленно поднялся. На лице у него размазалась кровь из разбитого носа и налипла трава. На меня он даже не взглянул. Вытер ладони о зад и с опущенной головой вышел с площадки. Хлопнул дверью машины и так же тихо укатил, как и подъехал.

– Ты как? – Лёха был уже возле меня.

Но я не нашлась что ответить – просто обхватила его со всей силой, на какую была способна, и так крепко сжала, что он ойкнул, но не отстранился.

– Спасибо тебе, спасибо. – Слёзы беззвучно катились по щекам, и я даже не пыталась их вытереть. – Я так дико испугалась. Он такой ужасный. Если бы не ты, я не знаю, что бы со мной было. Я бы… я бы…

– Всё-всё, не думай об этом. – Лёха мягко провёл ладонью по моим волосам: – Больше он не вернётся.

– А если вернётся?

– Не-а, поверь. Такие не возвращаются. Он только с тобой смелый. И с теми, кто слабее. Ему нужен был твой страх и унижение. Так эти твари убеждают себя, будто они что-то из себя представляют. А когда им объясняют, что они падаль, весь интерес тут же улетучивается.

От Лёхи пахло потом, табаком и свежей травой. И я вдыхала этот запах освобождения и не могла надышаться.

– Я ничего не знаю про эту сторону твоей жизни.

– А что про неё знать?

– Что ты опасный.

– Я? – Он громко расхохотался. – Я в сравнении с Тифоном – ребёнок. И вообще, это всё он. У него знаешь какие принципы? Мы в детстве хотели супергероями стать. Он – чтобы спасать человечество, а я – только девчонок. Вот и движемся понемногу каждый к своей цели.

Прижимаясь щекой к его груди, я слышала вибрацию голоса и чувствовала, что Лёху переполняет гордость. Напряжение в мышцах ещё не утихло, и тело его ощущалось хоть и каменным, но пульсирующим и горячим.

– Как ты меня нашёл?

– Ты же кричала.

– Точно.

– Твоя мама зашла. Просила поехать тебя поискать. Даже велик дала. Не знаю, что у вас там произошло, но она как чувствовала. Скажи ей спасибо.

– То есть это ты не к Асе шёл и поэтому услышал?

– Нет.

– Лёш, – я подняла голову, и нос ткнулся в его подбородок. – Я так сильно тебя люблю, если бы ты знал! Просто никаких слов не хватит, чтобы объяснить – как.

Его руки обхватили меня и тоже крепко сжали, притягивая ближе:

– Я тебя тоже люблю. Сильно. – Положив подбородок мне на макушку, он глубоко вздохнул. – И всегда любил. С того самого момента, как ты вертелась перед нашим старым зеркалом на чердаке. Ты, наверное, не помнишь. Но тогда всю неделю шёл дождь, и мы постоянно собирались у меня. В тот день мы играли с Кирюшей в данетки.

– Я помню.

– Так вот, я, когда подошёл и увидел твоё расплывчатое отражение в этом пыльном зеркале, неожиданно понял, какая ты красивая. Нет, я и раньше это замечал, но тогда на меня как откровение снизошло. Словно ангел спустился с небес и, присвистнув, сказал: «Офиге-е-еть, Лёх, ты это видишь?» А я ему: «Реально офигеть!» Вот так это было.

Я не смогла сдержать улыбку:

– Я заметила, как ты смотрел.

– Вот именно! Так что я ещё сильнее захотел стать супергероем. Чтобы однажды спасти именно тебя. Поэтому сегодня мой великий день, и я лягу спать счастливым.

– Мне тоже кажется, что я влюбилась в тебя, когда увидела в этом зеркале. Может, оно было волшебным?

– Ну… Будем честными, я во всех зеркалах неплохо смотрюсь и без волшебства. Но момент. Момент и правда был волшебный.

Я немного отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза:

– А помнишь, как ты подарил мне бусы из черноплодки и клипсы из желудей?

– Это был ювелирный набор «Нимфа де Люкс. Лимитированная серия». В него ещё входило кольцо из проволоки с зелёной рябиной, подвеска с шиповниковым кулоном и браслеты «неделька» из фантиков.

– Да-да, фантики помню. Они у меня, кстати, остались.

– Да ты что? Я впечатлён.

– А ещё помнишь, как нарисовал меня углём на заборе?

– Ну… я сказал, что это инопланетянин, но да.

– Сначала ты сказал, что это я, и уже потом придумал про инопланетянина. И я потом плакала весь вечер, потому что у меня был треугольный нос и одна бровь!

– Но это ещё задолго до зеркала. Потом-то я уже разглядел всё как следует.

Я взяла его руку и раскрыла ладонь.

Она была тёплая, крепкая и вместе с тем мягкая. Я провела по ней пальцем:

– А помнишь, как Гера тебя ко мне приклеил?

– О! Это одно из лучших воспоминаний ever. – Его улыбка сделалась хитрой и детской, он тоже посмотрел на свою руку и взялся ею за мою ногу чуть выше колена: – Вот здесь, да?

– По правде говоря, у меня об этом далеко не лучшее воспоминание. Кожа после этого вашего клея потом ещё неделю сходила и чесалась. Но было смешно, как ты везде ползал за мной.

– А мне неделю потом твоя коленка снилась. И, кстати, я не ползал, а ходил гусиным шагом.

Я рассмеялась.

– А я всё время вспоминаю божьих коровок и кукушку.

– И Лунных лебедей потом. Ну, точнее, как хотели их посмотреть.

– Не понимаю. – Я подняла глаза к слепящему фонарю. – Как же всё-таки получилось, что мы так сильно разругались?

– Мы не ругались, Варь, – его голос сделался серьёзным. – Это ты наехала на меня. Назвала козлом и сказала, что на меня никто не позарится.

– Да нет. Я не так сказала. Там было что-то другое.

– Именно так и было. – Его лицо исказилось гневной гримасой, и он злобно проговорил, передразнивая меня: – «Да ты посмотри, какой ты: потный, грязный, как будто из компоста вылез. Да кто на тебя позарится, козёл?!»

– Это не так. Я не могла так грубо.

– Могла. Ещё как. Я эту фразу никогда не забуду. Ты просто не представляешь, сколько она меня преследовала.

– Но я это… Я была ещё в игре, а ты меня поцеловал.

– И что?

– Если я так и сказала, то на эмоциях. Испугалась… Мне показалось, что ты с катушек съехал.

– Конечно съехал. Я за тобой два часа гонялся. Вошёл в азарт. Нормальная гормональная реакция. Спроси у мамы. Я тебе ничего плохого не сделал. А ты мне расцарапала плечо. И было очень больно.

– Мама-мама. Без неё разберусь. Просто я себе это не так представляла.

– Что – это?

– Ну твой поцелуй.

– То есть ты его всё-таки себе представляла?

– Да, – я смотрела пристально ему в глаза.

Но он отвёл взгляд:

– И как же?

– Не так!

– Ладно. Вот и поговорили.

– Что ладно? Я уже извинилась за козла. И за всё остальное тоже прошу прощения, если это до сих пор тебя задевает. Ты не вылез из компоста, – я улыбнулась, пытаясь перевести всё в шутку.

– Какой смысл в этих извинениях сейчас? Прошло три года, Варь. Я уже всё переварил и выводы сделал. Просто почему ты не сказала этого сразу?

– Я хотела, но ты умотал с Наташей на великах.

– Ну мне же нужно было как-то проверить, действительно ли я такой противный, как ты сказала.

– И как? Проверил? – Я почувствовала укол старой детской ревности.

– Да. Всё в порядке. Всем, кроме тебя, понравилось.

Тёплый дружеский настрой, согревший меня после ужасного нападения Гены, рассеялся в один миг.

– То есть ты так самоутверждался? А я была уверена, что ты делаешь это мне назло.

– Ну не без этого, конечно.

Откинув его руки, я высвободилась и вскочила на ноги:

– Ты не видишь смысла в извинениях, а я – в наших признаниях. И то и другое что-то значило тогда, а сейчас…

– Сейчас это просто незакрытый гештальт, – закончил за меня Лёха, тоже поднимаясь. – Так давай закроем его – и дело с концом?

– И как же мы его закроем?

– Легко, – он раскрыл руки, будто приглашая вернуться в его объятия.

– Ты совсем уже докатился?! Знаешь, что сказала мне мама, когда поняла, что мы снова общаемся? Она сказала, что не ожидала, что я не побрезгую бэушным нижним бельём.

Лёха смотрел исподлобья:

– Вот сейчас было обидно.

– Это то, чего ты заслужил. И я заслужу, если поведусь на твои разговоры про любовь. Со своей стороны я была с тобой честна. Потому что, когда кого-то любят, то любят целиком и полностью. И душой и телом. Так, чтобы до конца и без остатка. А частичной любви не бывает и быть не может. Это как обезжиренный йогурт без йогурта или соевое мясо!

– Обезжиренный йогурт без йогурта. Придумаешь тоже, – он с усмешкой покачал головой. – Ты, как всегда, права, и я рад, что мы с тобой думаем одинаково.

– Что значит одинаково? С тобой ещё как-то можно общаться, пока дело не доходит до этих воспоминаний и разговоров. Ты просто никак не можешь понять, что у всех людей глубина любви разная. Кто-то скользит по поверхности и любит всё, что приносит положительные впечатления, а кто-то вязнет и уходит на дно или, наоборот, взмывает в небо и парит там, расправив крылья. Кому как повезёт. Нет, Лёш, ты не подумай. Я очень тебе благодарна, что ты мне помог с Геной, и мне нравится с тобой сажать сливу, и сидеть в засаде в каннабисе, и гонять на мотике, и рисовать картину по номерам, пока ты занимаешься… Но ты ходишь к Асе, а это то самое «бельё», о котором говорила мама, и я не хочу иметь с этим ничего общего!

– У меня с Асей нет отношений. – Он сделал шаг вперёд. – И сейчас ни с кем нет. Я люблю тебя. И согласен с тобой, что соевое мясо – это отстой, а йогурт должен быть с йогуртом.

– Зачем ты врёшь? – Я попятилась, чувствуя, что меня начинает накрывать волна вчерашней безысходности. – Я вас видела. Там. В окне её дома. Вы там… вы… Ну, в общем, видела.

– Посмотри мне в глаза, – Лёха сказал это таким же требовательным тоном, как тогда, когда наезжал на Гену. – А теперь поклянись, что ты там видела меня. Именно меня!

Его напор обескураживал.

– Ну вроде. Да. На втором этаже.

– Блин, Варь, – он схватился за голову. – Ты опять в своём репертуаре. Слежка, ложные выводы, приговор… Ещё немного – и я войду в положение этого Гены. А ну давай руку!

Я попятилась, но он всё равно схватил меня и потащил за собой.

– Куда?

– Узнаешь!

Перед выходом с площадки валялся мой велосипед.

Лёха посадил меня на раму, и через две минуты мы остановились возле дома Аси.

Прямо там, где я стояла вчера. Только сегодня свет на втором этаже не горел.

Оставив велосипед в кустах, Лёха подошёл к забору, перекинул руку через невысокую калитку и, отодвинув щеколду, хозяйским жестом распахнул её, приглашая меня следовать за ним.

Мы прошли по тёмной дорожке, поднялись на крыльцо, и он постучал характерным условным стуком.

Спустя совсем немного времени дверь осторожно приоткрылась.

– Тебе чего? – тихо спросила Ася.

– Дело есть.

– А что не позвонил?

– Я же без телефона. Забыла?

– Угу. Так что за дело?

– Я не один.

– А с кем?

Дверь открылась шире, и в светящемся прямоугольнике дверного проёма передо мной возникла сама девушка: растрёпанная, в коротком белом халатике и босиком.

– Варя?

– Здравствуйте, – я почувствовала себя неловко, совершенно не понимая, к чему готовиться.

– Покажи ей, пожалуйста, Лизу, – сказал Лёха.

– Зачем?

– Варя думает, что у нас с тобой роман.

– А, – Ася прыснула. – Понимаю. Я бы тоже так думала. Но Лизу-то зачем?

– Надо, – Лёха настойчиво отодвинул её в сторону и поманил меня рукой.

Я в нерешительности поднялась по ступенькам и поравнялась с Асей. Лицо у неё было не накрашено и выглядело осунувшимся и усталым.

– Проходи-проходи, – подбодрила она. – Если Лёха за тебя поручился, то я спокойна.

Я прошла за ним в глубину дома, потом мы поднялись на второй этаж. Но не в ту комнату, окна которой выходили на дорогу, а с другой стороны.

Приложив палец к губам, Лёха приоткрыл дверь, предлагая мне заглянуть.

Там, в узком пространстве крохотной детской, на кровати спала девочка. Тёмные волосы до плеч, густые чёрные ресницы. На тумбочке возле её кровати горел ночник. Рядом с ним лежали таблетки, градусник и стояла большая белая чашка с красным маком. На стуле возле другой стены я заметила стопку вещей, из которой взгляд сразу выхватил ярко-розовый цвет.

Та самая девочка из колодца, которую я столько искала! За одну секунду я испытала облегчение, радость, успокоение от того, что все мои домыслы остались домыслами, и одновременно негодование, что Лёха знал о ней и скрывал от меня.

Застыв от удивления, я стояла, пока Лёха не прикрыл мне рот, подцепив пальцем за подбородок.

– Идём, на улице поговорим, – шепнул он на ухо. – Лиза сейчас болеет.

Мы медленно шли в сторону дома. Лёха катил велосипед.

Трещали кузнечики, квакали лягушки. Стояла влажная тёмная ночь без звёзд. Однако электричеством, бродившим во мне, можно было запитать весь посёлок и устроить ночную дискотеку.

– Я встретил её три или четыре недели назад, – сказал Лёха, как только мы немного отошли от Асиного дома. – Ещё до вашего приезда. Шёл через мостик и вдруг вижу – внизу у воды какое-то движение. Секунда – и под мост кто-то шмыгнул. Я подумал, что бобёр и что прикольно было бы его сфоткать для блога. Короче, спустился к воде и увидел, как она сидит, зачерпывает воду ладошкой и пьёт из неё. Представляешь?

– Девочка?

– Угу.

– Из речки-вонючки?

Лёха скорчил противную рожу и высунул язык:

– Ага. Просто бе. Ну я и начал расспрашивать её: кто она, как зовут и откуда… А девчонка молчит, и всё. Смотрит на меня, как на пугало, и отказывается вылезать из-под моста. Но от меня фиг так просто отделаешься. Я же сейчас время от времени аниматором подрабатываю, так что, как выяснилось, у меня скопился неожиданно большой запас всевозможных детских стишков и прибауток, которые я стал вспоминать и ей рассказывать. Тупо одну за другой. Пока она, наконец, не рассмеялась. Тогда я понял, что девочка не глухая, и перешёл на анекдоты, – Лёха поймал мой скептический взгляд. – Да нет же. Нормальные. Детские. Типа, знаешь: «Воспитательница Виолетта Валерьевна к концу первого рабочего дня в детском саду согласилась, что её зовут Фиолетовое Варенье» или «Узнал Буратино, что Мальвина в Пьеро влюбилась, схватил дрель… И засверлился!» Короче, постепенно Лиза развеселилась и стала смеяться.

– Зная твою настойчивость, я не удивилась бы, если бы и мостик засмеялся.

Лёха одобрительно кивнул:

– В общем, кое-как уговорил её выйти. Взял за руку и помог подняться на дорогу. А сам тем временем думаю: ну и что я с ней буду делать? Куда обращаться? В правление? К председателю? Или лучше сразу к маме вести?

Так вот, идём мы, идём, я продолжаю её развлекать, и тут навстречу Асина машина. Подъезжает, останавливается. Ася выскакивает и со словами: «Спасибо, что ты её нашёл», хватает девочку в охапку и тащит к машине. Та в слёзы. Ну я немного обалдел, но вмешиваться не стал. Раз её искали, значит, всё в порядке. Всяко бывает. Поругались, сбежала из дома. Хотя, конечно, воду пить из вонючки – это уже совсем никуда не годится. О чём я Асе тогда и сказал, мол: «А ничего, что она грязную воду у тебя пьёт?» Ася такая: «Ничего, она больная на голову, что с неё взять».

Рассказывая это, Лёха вёз велосипед и смотрел всё время прямо, как если бы ехал за рулём и не мог отвлекаться от дороги.

– В принципе, мы с Асей были и раньше знакомы, даже дружили одно время, когда она только развелась и грустила.

– Это понятно. Про вашу так называемую дружбу и раньше слухи ходили. Так что не на пустом месте это всё, – сказала я, будто оправдываясь.

– Кто старое помянет… Ну, ты знаешь, что за это бывает. Было и было, что с того? Мы ведь про сегодня говорим! – Лёха повернулся и посмотрел на меня с укором.

Я промолчала. Слишком многое мне предстояло обдумать.

– Короче, поэтому я не особо волновался, что с девочкой может быть что-то не то, – продолжил он. – Однако не прошло и пары часов, как ко мне приезжает Ася и говорит: «Ты мне срочно нужен. У Лизы истерика, и она требует тебя». Пришлось поехать и снова изображать Деда Мороза, Петрушку и клоуна, вместе взятых.

– А разве ты когда-нибудь выходишь из этого образа?

– Бывает иногда. А ты не заметила? – Он так посмотрел, что я прикусила язык.

– Ты про Гену? Прости.

– В тот день мы с Лизой три часа в дочки-матери играли. И, знаешь, я понял, что она не такая уж и отсталая. Когда нужно, всё прекрасно понимала, только не говорила, и временами, это потом я уже узнал, у неё на нервной почве случались срывы. Всё ей куда-то сбежать надо было или что-то травмирующее себе сделать. Укусить руку или кулаком о стенку ударить так, чтобы сразу расплакаться потом. Я поначалу Асю ни о чём не спрашивал. Какое мне, в принципе, дело, чья девочка родственница и кто её оставил? Но было видно, что Ася не приспособлена к общению с детьми. Она Лизу до сих пор боится и старается как можно меньше проводить с ней времени. Включает аудиозаписи и игрушки тоннами покупает, лишь бы та её не трогала. Даже компьютер притащила свой из Москвы и научила им пользоваться в надежде, что она будет залипать в Интернете и перестанет попадаться ей на глаза. Это помогло, но ненадолго. Ну и, как ты понимаешь, Ася повадилась просить меня приходить к ним и сидеть с Лизой. Сначала по дружбе, потом вдруг подкатывать начала, после предложила платить… Одним словом, готова была пойти на что угодно, лишь бы спихнуть её на кого-то. Тогда-то я и спросил, почему она с ней сидит и кем Лиза ей приходится. И Ася честно рассказала, что Лиза – дочь человека, с которым она давно состоит в отношениях. И он регулярно её навещает. Асю, я имею в виду. А с дочкой старается не пересекаться. Ася говорит, что он не хочет, чтобы девочка его вообще видела. Потому что Лиза любит его и всё время ждёт. А потом никак не хочет отпускать, и у неё начинаются приступы. Больше, прости, Варь, я просто не могу тебе сказать. И так обещал, что буду молчать. Просто знай, что вчера ты никак не могла меня видеть. Я полночи с Лизой просидел. Но не на втором этаже. А в дальнем сарайчике, куда Ася её относит, когда к ней этот крендель приходит.

– Крендель – это отец Лизы?

– Ну да. Сначала Ася звала меня, типа: «Лиза не может заснуть, посиди с ней. Почитай сказку». Я такой: «А чего она не в своей комнате?» Ася: «Так надо». И только потом я допёр, что, собственно, происходит. Ну и, естественно, сказал, что больше не приду. К тому же ты уже приехала и осталась одна. Лиза, конечно, мне тоже нравится. Но ты больше, – он широко улыбнулся. – Но вчера она заболела, и Ася умоляла побыть с ней. А когда я стал отказываться, заявила, что если не приду, то она просто запрёт её одну в том домике, и, если с ней, не дай бог, что-то случится, это будет на моей совести. Так что ты, Варь, видела не меня. Зуб даю.

Лёха смотрел на меня прямо и серьёзно. Ни искры, ни иронии, ни лукавства.

– Понятно, – я почувствовала смущение за то, что шпионила и вообще озвучила, что меня это волнует. – Но кто всё-таки достал её из колодца? Не ты же?

– Варь, – Лёха покачал головой. – Мы с тобой тогда были вместе. Забыла?

– Вот и я думаю, как так вышло?

– Возможно, Ася достала, но сомнительно, потому что она Лизу только на машине ищет. В остальное время просит меня. Вцепилась просто, как репейник. В тот раз, когда вы с Иннокентием катались по посёлку на великах, я как раз по просьбе Аси её ловил. Мне так жалко девочку, но ума не приложу, что в таком случае нужно делать. Куда обращаться? Я всё жду, что её мать вернётся с курорта и заберёт домой.

– Лизина мать на курорте?

– Так Ася сказала. Что якобы она привезла девочку, всунула кренделю и, объявив, что ей нужен отдых, умотала. А у кренделя семья, и он не может её к себе взять. В общем, мутная история, Варь. И запутанная. Я даже подумывал с твоей мамой посоветоваться – ведь она должна шарить в таких делах, но поклялся Асе, что буду молчать.

– Не нужно с ней советоваться, – буркнула я. – Сами что-нибудь придумаем. Но ты не представляешь, какое я чувствую облегчение от того, что знаю теперь, откуда она, и что пусть всё не идеально, но, по крайней мере, вспоминая свои подозрения, связанные с Дядькой, понимаю, что могло быть и хуже.

– Я думал, ты чувствуешь облегчение по другому поводу.

Лёха остановился напротив моей калитки, и я удивилась:

– Мы разве не к тебе? Я ещё не обо всём расспросила.

– Нет. Завтра приезжают родители. Нужно пораньше встать.

– Понятно.

– Тогда спокойной ночи, – он передал мне велосипед, и я, схватившись за него, подалась вперёд.

Нападение Гены, ссора с мамой, разборки насчёт корзины, девочка – всё это отступило, перелистнулось в прошлое, будто страницы любовно-приключенческого романа, где все тревожные и неприятные события остались позади и теперь героев ждала только любовь.

Это был тот самый момент прощания, когда влюблённые, расставаясь, обязательно целуют друг друга. Я прикрыла глаза.

Ведь если никаких отношений между ними с Асей не было, то получалось, что Лёха мог говорить всё это искренне: и про зеркало, и про обиду на люцерновом поле. Выходит, тогда мои слова его не просто задели, а заставили усомниться в себе и собственной привлекательности. Я попробовала представить: а если бы он со мной в тот момент повёл себя так же грубо, как я с ним, и сказал нечто подобное? Меня бы это тоже травмировало если не на всю жизнь, то, по крайней мере, до тех пор, пока кто-то не разубедил бы меня в этом.

Ситуация усугублялась тем, что мы нравились друг другу, и все слова и поступки из-за этого становились в разы весомее и болезненнее.

Ожидание поцелуя затянулось. Я открыла глаза и увидела, что Лёха стоит, засунув руки в карманы спортивных штанов, и улыбается. Не иронично, не глупо, а мило и по-доброму, как он это делает, когда смотрит на Мусю.

– Что не так? – Я не знала, как об этом лучше сказать, но решила, что раз сегодня вечер откровений и честных признаний, то вполне уместно спросить прямо: – Почему ты меня не целуешь?

– А ты сама как думаешь? – Лёха хитро прищурился.

– Понятия не имею.

– Что ж, подумай, – он медленно отступал назад. – Я не тороплю.

Свет фонаря падал ему на лицо, выхватывая каждую чёрточку: смутный отблеск на виске, тонкую тень от ресниц, блеск в зрачках, похожий на отражение звезд. Волосы растрепались и торчали, будто он только вынырнул из кустов, играя в стим-брейк, чтобы проверить, ушли ли охотники. В этот момент он казался мне одновременно и взрослым, и тем мальчишкой, которого я когда-то знала. Даже белый шрам, и тот выглядел привлекательным.

Мне вдруг стало стыдно. Но не потому, что я когда-то вспылила, а от того, что ни разу за всё это время не подумала о том, что ему тоже может быть плохо и больно. И что под маской шутовства и бесконечного веселья могут скрываться вполне серьёзные взрослые чувства. Мне представлялось, что Лёха продолжает некую игру в соперничество, тогда как он всего лишь пытался справиться с унижением и разбитым сердцем.

Если бы я тогда нашла силы сразу признаться, что испугалась, растерялась, что мне не плевать и что он не козёл, всё пошло бы по-другому. И Лёха не уехал бы с этой Наташей. И не стал доказывать, что способен нравиться, используя всех этих несчастных девчонок, которые в тот момент подворачивались ему под руку. И я бы не смотрела на него с презрением, под которое так хорошо маскировалась моя ревность. И не выбрала потом такого человека, как Дима Шадрин, который был совершенно слеп и безопасен для моей непроходящей рефлексивной любви.

За эти секунды, пока Лёха спиной вперёд отходил к своему дому, передо мной пронеслись целых три года, которые мы жили друг без друга. И я с ужасом поняла, насколько легко разрушить всё лишь одной фразой, сказанной в запале.

– Спокойной ночи, – наконец прошептала я, стараясь не расплакаться. – Я подумаю.

Всё утро я помогала Лёхе убираться в доме и приводить в порядок участок.

Мы перемыли везде полы, вытерли пыль, собрали раскиданные поверху вещи, которые Лёха оставлял везде, куда бы ни заходил: его рубашки и футболки, будто флаги, сигнализирующие о захвате территории, обнаружились в каждой комнате.

Я выгребла из холодильника испортившиеся продукты. В основном то, что оставила ему тётя Люба уже приготовленным: суп, котлеты, тушеные овощи. Лёха в это время возился с мангалом по заданию дяди Вовы и мыл сливную бочку.

Потом я перешла в шатёр, который больше всего нуждался в уборке, потому что в доме Лёха только спал, а в шатре жил фактически круглосуточно. Собрала мусор, вытряхнула скатерть, выбила подушки с дивана и качалки.

Подметая под качалкой, я нашла помаду кого-то из его московских подружек. Там же на полу обнаружилось несколько засохших слизней, которых пришлось отскребать от плитки, а под диванчиком – пустой баллончик аэрозоля от комаров, арбузные косточки и кисточка от раскраски по номерам. В другом углу шатра попался осколок Кешиных очков.

Шедевры Ханны я отнесла в Лёхину комнату и спрятала на полке среди старых книг.

Посуда, к счастью, была чистая, а поливать после двух дней дождя оставалось только теплицы. Лёха покосил газон на дальнем участке, и к приезду родителей мы вполне управились. Свалились усталые прямо на траву лужайки и с облегчением выдохнули.

– Спасибо, – со всей искренностью, на какую был способен, произнёс Лёха. – Я впервые чувствую себя спокойно перед их приездом. Обычно что-то да пропущу, потом выслушивай нотации. Но в тебе я уверен: мимо и мышь не проскочит.

– Не проскочит, – подтвердила я. – Потому что в этом году их нет.

– Это всё моей Мусеньке спасибо, – Лёха расплылся в довольной улыбке. – И её жениху.

– Или местным ёжикам.

И тут Лёха резко выпрямился:

– Блин!

– Что?

– Укол! Сегодня седьмой день! – Он был уже на ногах. – Неужели сложно за своими уколами самой следить?

– Да я после той ситуации вообще боюсь в этот город ехать.

– Никаких «боюсь»! Быстро мчим, пока мои не приехали.

И мы помчали.

С мамой я так и не помирилась, поэтому даже докладывать не стала. Накануне, когда вернулась, не заходила к ней и утром ушла до того, как она встала. К тому же о ёжике она до сих пор ничего не знала.

В этот раз обошлось без эксцессов. Однако в больнице оказалась очередь. Так что вернулись мы лишь к четырём часам, когда тётя Люба с дядей Вовой уже разгрузили сумки и дядя Вова блаженно валялся с кружкой кваса на Лёхином месте в шатре, а тётя Люба ушла к моей маме выяснять, где мы.

Оставив Лёху болтать с отцом, я отправилась к себе на участок, чтобы сказать, что мы приехали. Думала, найду мам на веранде, но неожиданно услышала их голоса, доносящиеся из кухни.

– Конечно же, я не поверила, Лен, – очень эмоционально говорила тётя Люба. – Мой сын хоть и раздолбай, но не идиот, да и тебя я прекрасно знаю. Не нужно оправдываться. Наоборот, мы с Вовой очень повеселились, пока следили за всей этой историей.

Мама тяжело вздохнула:

– К сожалению, мне было невесело.

– Господи, да подумаешь! И дались тебе эти подписчики? Ты же лета не видишь – сидишь, пишешь свои статьи. А они там по другую сторону экрана решения принимают: казнить или помиловать. Тьфу на них! Но, как говорит мой Вова: «Если ты такой умный, то чего такой бедный?» Потому что, Лен, те, у кого всё хорошо, не поучают, как жить надо. Вот мы, например, по-своему живём. Вы – по-своему. И отлично. Я радуюсь тому, что у меня есть, ты – чему-то своему. Как я смогу тебе объяснить, что когда сорняки пропалываю, то в этом свою философию нахожу? А ты меня никогда не заманишь своей йогой или медитацией. Хуже некуда, когда тебе навязывают чужие смыслы.

– Да нет, – задумчиво произнесла мама. – Я бы, может, и не отказалась, чтобы ты меня поучила. Смотрю на вас, классная вы семья: дружные, весёлые, ребёнок у вас живой, очень деятельный и совершенно не закомплексованный. В отпуск вместе с мужем ездите, кабачкам радуетесь, строите что-то постоянно. Даже Варя у вас там с некоторых пор прописалась. Хорошая аура всегда притягивает.

– Так-так, погоди, – тётя Люба понизила голос: – Ну-ка с этого места давай поподробнее. И как? Помогло?

– Насколько я понимаю, да.

– И что, прям они теперь вместе? Любовь?

– Похоже на то. Но Варя на меня сейчас постоянно злится, потому что пришлось пару раз по-жёсткому её приложить. А она, естественно, не понимает. Обижается.

– Но ты же ей расскажешь? Объяснишь?

– Нет. Пока не нужно. И ты не говори. Сейчас всё так зыбко, а она с характером. Лёше, наверное, всё это до лампочки. Ему главное – результат. А Варя у меня не такая. Ей нужно, чтобы всё по-правильному было и по-честному. Так что сейчас она точно не оценит. Вчера наговорила мне гадостей и даже не извинилась. Но у неё есть такое. Думает, что правда может звучать в любой форме. Я ведь её нарочно провоцировала, а она обо мне и в самом деле так думает, а тут, знаешь ли, есть разница.

– Ох, прости, Лен, что втянула тебя в это. Но ради детей же всё.

– Это ты меня втянула? Не смеши! Я сама предложила, сама и расплачиваюсь. Ладно-ладно, главное, чтобы всё сработало…

– Что сработало? – Я вошла в кухню.

Мама стояла с кофейной чашкой, оперевшись спиной о рабочий стол. Тётя Люба сидела за столом. Чашка перед ней уже была пуста.

– Варя? – Мама с абсолютным покер-фейсом вскинула брови. – Что, прости?

Тётя Люба встала мне навстречу:

– Варенька! Привет! Ну как вы здесь? Мы с Вовкой приехали – Лёшки нет. Вот думала, он к вам зашёл…

– Тёть Люб, я очень рада вас видеть, и выглядите вы здорово. Но, пожалуйста, объясните, что всё это значит. То, о чём вы сейчас говорили. Какой результат вам нужен? И что вы спланировали?

Мамы переглянулись.

– Да ты, Варь, присаживайся. – Тётя Люба показала мне на стул рядом со своим и перевела взгляд на маму: – Мне остаться?

– Угу, – фыркнула та. – Ладно. Раз уж ты, Варь, что-то услышала, значит, так тому и быть.

Мама на меня всё ещё обижалась, и, заметив это, тётя Люба взяла инициативу на себя:

– Варь, только давай ты сейчас нас просто выслушаешь? – Она успокаивающе выставила перед собой руки, словно я уже была готова психовать. – Если что, вини во всём меня. Мама твоя не виновата. Это я её подбила. Ну то есть, понимаешь, я пришла к ней… Ещё в феврале… Нет. В марте, наверное…

– В марте, – подтвердила мама.

– Пришла как к специалисту. На консультацию. По поводу Лёшки, конечно. Просто, пойми, я как мать очень беспокоюсь за него. Ему-то кажется, что всё нормально, но я же вижу, что не нормально. Мы с отцом в его жизнь не лезем, но то, что замечаем, игнорировать невозможно.

Так-то мне на него грех жаловаться. Если надо, всегда помогает, не хамит, деньги не вытягивает, не обижается по пустякам. А то, что по учёбе балбесничает, так это тоже понятно. Вовка такой же был, когда мы учились: одно веселье на уме. Мы ведь с ним как раз в институте познакомились.

– Тётя Люба пришла ко мне, волнуясь о том, что у Лёши нет постоянной девушки и что… Как бы это помягче сказать?.. – попыталась подключиться мама, но тётя Люба не дала ей закончить:

– Да что уж тут мягче? Так и скажи, что загулял он совсем. И ведь если бы был такой, знаешь, хищник. Донжуан-коллекционер или корыстный сердцеед. А то ведь – дурень просто. Знает, что умеет нравиться, вот и развлекается. Блог его ещё этот. Видела бы ты, что они там ему пишут! – Тётя Люба с негодованием покачала головой. – Вот и получается, что он как та стрекоза, которая лето пропела и протанцевала, а потом «зима катит в глаза». Я тебе честно скажу, как человек, который кое-что в жизни повидал. Всё это веселье и пляски очень быстро заканчиваются, когда вдруг появляется какая-нибудь Машенька или Настенька из Мухосранска с железной хваткой и планами о покорении мира. Какое-то время ему будет даже казаться, что всё, что происходит с ним, – это его собственный выбор и добрая воля. Но, когда он перестанет быть ей нужен и она получит то, что хотела: прописку, материальный фундамент, знакомства, – этот лопух останется у разбитого корыта, в лучшем случае – только с разбитым сердцем, утраченными иллюзиями и потерянным временем. В качестве жизненного опыта я бы ему даже этого пожелала. Но, увы, последствия могут быть непоправимыми, а сын у меня один.

– Тётя Люба попросила у меня совета, как повлиять на Лёшу в этом вопросе, – снова включилась мама. – Как заставить его по-взрослому взглянуть на свои поступки и давать здравую оценку собственным действиям.

– Я даже с его лучшей подругой Зоей разговаривала, – тётя Люба завелась, и перебить её сейчас у мамы не было ни единого шанса. – Они очень хорошо дружат с начальной школы. И Зоя всегда в курсе всех его романов. И знаешь, что она мне сказала? Что он никогда не приводит этих своих девчонок к ним в компанию. То есть ты понимаешь, да? Это значит, что он сам не воспринимает их всерьёз. Ни одну. Ни на грамм. Ни на будущее, ни даже на настоящий момент. Просто… ну, как бы это сказать, чтобы не звучало грубо… как сезонная обувь! Пришла жара – надел, наступила осень – убрал под кровать.

– Наверное, не совсем так, – попыталась вставить мама.

– Нет, подожди! Потому что меня это очень беспокоит. Я понимаю, что это молодость, это гормоны, это искры в глазах. Но ведь он же умный парень! Где его голова? Где хоть один осмысленный выбор? Где девочка, с которой он бы захотел остаться хотя бы дольше, чем на три недели?

– Он не приводит их в компанию, потому что, очевидно, они недотягивают до уровня его друзей, – пояснила мама. – Сложно сказать, какие у них там критерии оценки. Но сомневаюсь, что это про внешность или статус.

– Да потому что он их не выбирает! Даже не задумывается о том, что нужно этот выбор сделать! – воскликнула тётя Люба, взмахнув в эмоциональном порыве рукой, и едва не сбила со стола чашку. – Они сами его выбирают! Он просто улыбается, подмигивает – и всё, готово. Он не ловелас. Он как золотая рыбка в аквариуме, которой просто каждый день приносят корм, и нужно лишь изредка шевелить хвостом и плавниками.

– В общем, – мама посмотрела на меня. – Именно в этом месте нашей беседы я выразила Любе своё несогласие, потому что тот человек, которого она описывает, совсем не похож на мальчика Лёшу, которого знаю я. Того, кто все эти годы был тут главным заводилой всех ваших игр и похождений. И того, о чьём поведении в позапрошлом году разве что по телевизору не рассказывали. Такие люди, как Лёша, далеко не рыбки, не стрекозы и даже не телята. И я не просто сомневаюсь – я уверена, что на заклание его не поведёшь. Но, раз с ним происходит то, о чём Люба говорит, значит, у такого поведения есть причина. И искать её нужно в прошлом. Вот и всё.

– Ох, – тётя Люба вздохнула, будто скидывая тяжёлую ношу. – А можно водички?

Мама достала стакан и налила ей воды из графина.

Во время этой паузы я пыталась осмыслить всё сказанное ими и была полностью согласна с мамой, что Лёха лишь играет в эту игру, но не погружен в неё настолько, чтобы потерять контроль. Понятно, что тётя Люба как мать за него переживала, но она явно недооценивала Лёхину осознанность. Которая, очевидно, была довольно высокой, раз ему хватало ума не знакомить своих временных подружек с настоящими друзьями.

– Короче, Варь, – мамин взгляд примирительно потеплел. – Я посидела, подумала, взвесила всё. И поняла, что всё дело в тебе и в вашей ссоре тем летом. Я ведь помню, как вы дружили. Как удрали посреди ночи и как мы вас искали. Как вы не вылезали друг у друга из гостей. И были так близки, что бесследно такая ссора не могла пройти ни для одного из вас. Я знаю, что ты переживала. И что у тебя к Лёше всегда были чувства. Это позволило мне предположить, что и он находится в схожей ситуации. И что ваш конфликт не завершился, а остался не прожитым и не проговоренным. А когда я поделилась своими соображениями с Любой, она подтвердила, что все девочки, которыми он себя окружает – по крайней мере те, о которых она знает, – внешне похожи на тебя.

– Да-да, – подтвердила тётя Люба. – Все как одна – блондинки. У него прям пунктик на этом.

– Ну что ты молчишь? – Мама смотрела в ожидании.

– А что мне сказать? Я слушаю.

– Я права?

– В чём?

– Что между вами случилось нечто важное, о чём вы оба всё это время не могли забыть.

– Если была ссора и мы перестали общаться, то, естественно, она была важная, мам. Тут не нужно быть психологом, чтобы понять это.

– Так вот, твоя мама предложила создать ситуацию, которая позволила бы вам хотя бы поговорить нормально и разобраться, – продолжила тётя Люба, осушив весь стакан. – Так мы придумали его домашний арест и твоё участие в нём. Ведь понятно было, что сразу вы не помиритесь.

– Дело даже не в примирении, – сказала мама. – Вы могли помириться, а могли и нет. Прошло время, каждый из вас повзрослел и изменился. Однако вы должны были отпустить друг друга из того эпизода прошлого, в котором оказались заперты. Пусть даже дальше каждый пойдёт своей дорогой. Мы не ставили цель, как ты могла подумать, «поженить вас» – речь лишь об освобождении. Понимаешь? Я же видела, как Лёша тебе нравится. И насколько сильно. Просто ты сама загнала себя в угол и старательно выращивала комплексы и фобии, смакуя и лелея тот свой триггер, связанный с ним. Прямо-таки «как раздуть посттравматическое застревание до размеров слона» – инструкция по применению. С опциями «игнорировать здравый смысл», «выдавать обиду за гордость» и «переводить личную неуверенность в моральный ультиматум». Ну признайся – тебе же нравилось немного страдать? Было в этом что-то героическое, почти литературное.

Она сделала паузу, и я уловила в её голосе не осуждение, а какую-то почти нежную заботу.

– Я не обвиняю тебя, Варя. Это естественно. Мы все переживаем юношеские драмы так, словно от них зависит судьба мира. Просто мне не хотелось, чтобы ты застряла в этом навсегда. Чтобы вот так и продолжала носить в себе эту задетую девочку, которая что-то не так поняла. А потом вы оба начали играть в ледяных стратегов, вместо того чтобы просто поговорить.

– Мне не нравилось страдать, – только и смогла ответить я.

Мама была в своём репертуаре, однако теперь я не понимала, как всё это расценивать, потому что сейчас она была права во всём, хотя и традиционно преувеличивала.

– Просто скажи нам, пожалуйста, что все наши старания не прошли даром, – попросила тётя Люба с мягкой улыбкой, в которой читалась добрая ирония.

– Не прошли, – задумчиво проговорила я. – Мы всё обсудили.

– И?.. – Мама расцвела на глазах.

– Я была неправа, – призналась я. – Сказала обидное и не подумала, что для него это может быть настолько важно.

– Ну вот. – Голос мамы стал весёлым и даже немного игривым. – О чём я и говорила!

– И что теперь? – с некоторым сомнением спросила тётя Люба.

– Послушай, я же не гадалка и не знахарка и никаких гарантий не даю. Но по-любому этим двоим, – мама кивнула на меня, – жить станет легче.

– То есть с самого начала всё, что ты делала и говорила, было специально? – До меня постепенно доходил масштаб их затеи. – Ты нарочно меня доводила и злила, чтобы…

– Да-да, – перебила мама. – Чтобы вывести из зоны комфорта и сделать максимально уязвимой. А потом толкнуть в водоворот. Для этого понадобился мой отъезд. Хотя я едва не смалодушничала, согласившись на твоё предложение уехать куда глаза глядят. Потому что случившееся на пляже чуть было не разрушило наши планы. Но потом, когда увидела эту влюблённую в него девочку, которая меня толкнула, взяла себя в руки и решила идти до конца. Я же не теоретик какой-то там. Я практик, и мне нужны результаты. И Иннокентия я привезла для прогрева, и обидные вещи наговорила тебе осознанно. Да, это манипуляция, Варь, прости. Но это была терапевтическая манипуляция. – Мама выдержала паузу. – С контролируемым риском и высокой степенью вмешательства. Но это того стоило!

– Стоило! – поддержала тётя Люба и схватила меня за руку: – Не обижайся на нас, Варенька, мы же любя. И, пожалуйста, не рассказывай об этом Лёше. Он и так думает, что я слишком лезу в его дела.

Я собиралась ответить, что они действительно лезут, и что мы их не просили, и что всё это слишком… Но не успела, потому что неожиданно на дорожке послышались шаги и мы втроём насторожённо замерли, прислушиваясь.

Скрипнули ступени на веранде, и через секунду в дверном проёме возникла высокая бородатая фигура в защитного цвета ветровке.

– Папа? – только и смогла вымолвить я и, сорвавшись, бросилась его обнимать.

Папа приехал прямиком со своих байдарок. Кто-то из его приятелей пересказал ему, что творится у мамы в блоге. Тогда папа пренебрёг своим табу и зашёл на её страницу лично, а когда прочитал, помчался её спасать. Как оказалось, я слишком плохо знала его с этой стороны и недооценила, насколько сильно он на самом деле любит маму. Потому что папа не только не поверил в то, что там писали, но и вступил в яростную переписку с несколькими хейтершами. Отчего они обозвали его «патриархальным динозавром», «пожилым альфа-самцом в кризисе» и «бумером, потерявшим берега». Папа, конечно, не понял, что именно это значит, но, почувствовав по интонации агрессию, завёлся окончательно. В ответ он написал пространный комментарий, начинавшийся словами: «Я, между прочим, кандидат физико-математических наук и двадцать лет прожил с этой женщиной под одной крышей…» – и заканчивавшийся яростной апелляцией к здравому смыслу и «нормальной человеческой порядочности, о которой вы, похоже, имеете весьма приблизительное представление».

На что, вероятно, кто-то из Лёхиных поклонниц ответил ему: «Ок, дед, иди попей валерьянки и не лезь в женские дискурсы. Если ты «прожил с ней 20 лет», то, может, в этом и есть корень проблемы? Пока ты там «под одной крышей» жил, она, видимо, и забыла, что значит жизнь вне патриархального газлайта. Здоровья, солнца и саморазвития тебе. А мы тут за женскую субъектность боремся, не отвлекай, пожалуйста».

После этого, сообразив, что дела обстоят совсем плохо, поскольку знал, как важен для мамы этот блог, папа отправился к нам, намеренно не предупреждая о своём приезде, чтобы лишний раз не волновать.

И так получилось, что он очень вовремя подоспел. В момент, когда у мамы как раз открылся «новый ресурс» в отношении семейных ценностей. Или, возможно, вернулся старый. Как будто весь этот дикий сетевой трэш со скандалом неожиданно исправил временно сбившиеся настройки, и теперь вместо треска, визга и обрывков чужих голосов из динамиков снова звучал чистый и знакомый звук родного канала.

Мама даже с теплом приняла папины объяснения, не смеялась над ним и не иронизировала в стиле: «Ну куда ты полез?» А он не стал говорить: «Я всегда ждал от тебя чего-то подобного» или «Получила, что хотела?» Их разговор на кухне после ухода тёти Любы вышел вполне мирным, и, когда я убедилась, что они не собираются морально избивать друг друга, достала связку дачных ключей и заперла их на кухне.

А на мамины крики из-за двери о том, что я поступаю как маленький ребёнок, ответила, что даю ей возможность выйти из зоны комфорта и проговорить старые триггеры.

Оставив их вдвоём придумывать, как выбраться из кухни, – взломать замок или вылезти через узенькое окно, я отправилась к Стасе и Марку, чтобы извиниться за вчерашние подозрения и сообщить, что корзину я верну Анне Андреевне.

Калитку мне открыла Стася. На ней был свободный хлопковый сарафан в мелкий васильковый цветочек, а на ногах – голубые пластиковые тапки с мишками.

– Ой, привет! – обрадовалась она. – Будешь ужинать с нами?

– Нет. Спасибо. Я только на пару слов. Хотела извиниться за вчерашнее.

Но Стася всё равно потащила меня на кухню. Усадила на высокий барный стул перед окном с видом на альпийские горки и, не спрашивая, поставила передо мной миску с самодельным мармеладом:

– Попробуй. Это из яблок и апельсинов. Но в планах у меня ещё ягодный. Марк сейчас спустится. У него совершенно сбит режим. По ночам спорт и работа, а днём вот отсыпается.

– Я хотела просто извиниться, что вчера так глупо пристала к вам с этой корзиной и обвинениями. У меня, знаете, бывает. Иногда чересчур быстро делаю выводы. И слишком резко их озвучиваю. Не хотела вас обидеть. Просто увидела корзину и уже не смогла остановиться.

Стася кивнула, глядя в окно:

– Не нужно оправдываться. Тем более детектив закончился удачно. Преступник выявлен и готов понести наказание.

Мармелад оказался неожиданно вкусным: кисло-сладкий, с лёгкой горчинкой цедры.

В этот момент со второго этажа спустился Марк в мятой футболке и с не менее мятым лицом, на котором ещё не успели разгладиться следы подушки. Волосы торчали в разные стороны, как у человека, который не просто спал, а отбивался во сне от врагов. В одной руке он нёс чашку, в другой телефон.

Он зевнул и хрипло бросил Стасе:

– Мне кофе.

Потом заметил меня и чуть повеселел:

– О, привет! Ты чего здесь?

– Варя чувствует себя неловко из-за корзины, – пояснила за меня Стася. – А я ей сказала, что мы не в обиде.

– Какие могут быть обиды? – Марк занял барный стул рядом со мной. – Всё хорошо, что хорошо кончается.

– Угу, – сказала я.

Хотелось рассказать им, что девочка нашлась, но поскольку это было тайной, то я сдержалась.

– Как у мамы дела? – спросил Марк.

– Хорошо. Папа приехал. Я заперла их в кухне – надеюсь, помирятся.

– Серьёзно? – Стася расхохоталась. – Ну ты выдумщица.

– Вся в маму. А то, знаете ли, она сапожник без сапог. Про всех всё понимает, а на себя у неё времени нет.

– Как это знакомо, – согласился Марк.

В этот момент у него в кармане завибрировал телефон, он быстро взглянул на номер и сбросил вызов.

– Кто там? – спросила Стася, ставя перед ним дымящуюся кружку чёрного кофе.

– Рекламщики достали.

Телефон завибрировал снова. Марк перевернул его экраном вниз.

– Рекламщики – это отдельная каста адских созданий, – гневно проворчал он. – Ненавижу.

– Давай сюда, – быстрым движением Стася взяла его телефон и сунула в карман сарафана. – Попей кофе спокойно.

Марк на секунду напрягся, провожая взглядом телефон, но потом снова расслабился:

– Хотите, расскажу, какой бред мне сейчас приснился? Короче, типа я студент, но у меня почему-то огромная чёрная борода, и мне нужно сдать зачёт. Однако никто не может объяснить, по какому предмету. Препод – это, кажется, был наш курьер Пашка, только в мантии и с совой на плече. А вместо аудитории – сауна, полная народу. Все потеют, пишут конспекты, а я ищу свой рюкзак, потому что там где-то справка, что я уже взрослый и могу не сдавать.

Стася расхохоталась.

– Наш мозг – это просто нечто. Такие порой подсовывает сюжеты. Потом сиди расшифровывай.

– Не, подожди, – усмехнулся Марк. – В конце Пашка сказал: «Ты всё равно всё забыл». И ткнул в меня указкой… из сосисок.

Стася захохотала ещё громче, а Марк наконец улыбнулся, но всё ещё полусонно.

Неожиданно моё внимание привлекла большая белая машина, остановившаяся возле их сетчатого забора. И я ещё не успела сообразить, откуда она мне знакома, как из неё выскочила Ася и, повернувшись к дому, принялась призывно размахивать руками.

Стася тоже её заметила:

– Что там?

Марк поднял голову и едва не свалился со стула:

– Пойду узнаю. Ждите здесь.

Он вылетел из дома с такой скоростью, будто ему подожгли зад.

– Непонятно, – удивилась Стася. – Ей, наверное, нужна какая-то помощь. Может, бензин? Или адрес спросить?

Я молча наблюдала за тем, как Марк выскочил за калитку.

Ему очень тяжело давалось выглядеть спокойным, потому что Ася была на нервах и что-то эмоционально говорила, яростно жестикулируя. А он, похоже, то и дело её одёргивал, хотя и продолжал натянуто улыбаться.

– Не понимаю, – снова повторила Стася. – Они как будто знакомы. Ты знаешь эту девушку?

– Угу. Ася.

– А, то есть она не заблудилась? Местная? Может, кошку потеряла? Даже не знаю, что и предположить.

Тем временем Марк обошёл Асину машину, наклонился и сделал вид, будто что-то разглядывает.

– Пойду послушаю, – не выдержала Стася, но Марк как раз закончил разговор и уже шёл к дому.

– Обалдеть! – выдал он с порога. – Дурочка какая-то. Оно и ясно – блондинка. Прости, Варь. Но, честное слово, одни эмоции. Говорит, что я задел её машину, когда парковался возле «Нашей лавки». Сейчас переоденусь, покажу ей, как эти царапины заполировать.

– Так ты же никуда сегодня не ездил, – растерялась Стася.

– Это вчера было, – Марк взбежал на второй этаж.

– Ничего не понимаю, – лицо Стаси сделалось растерянно-детским. – Какие-то больные все кругом.

Зато я понимала. И от этого внезапного понимания мне вдруг сделалось совсем нехорошо. Просто в один момент перед глазами нарисовалась ясная полная картина. Как если бы я её раскрашивала по номерам и, наконец закончив, отстранилась, чтобы оценить результат.

Мама снова оказалась права. А я не хотела ей верить. Но она, похоже, действительно психолог от бога, раз смогла вычислить всё про Марка за время одного обеда. А Стася так и живёт в полном неведении, считая, что он бегает по ночам из-за жары и принимает таблетки от тревожности, чтобы вообще ничего не замечать.

Ничего не подозревая, она наливала себе чай, и я могла раскрыть ей глаза прямо сейчас, рассказав и об Асе, и о девочке Лизе. Но я и так уже наворотила кучу дел. А главное, случай с Галкиной семьёй и Геной научил меня тому, что не всякую правду нужно озвучивать. Потому что правда – это не только то, как вижу это я. Вероломно раскрытая правда непредсказуема, как случайно распутанный узелок, который может сорвать верёвки и освободить из плена, а может оказаться сплетением тех нитей, что держали всю сеть. Потянешь не за тот конец – и всё, что казалось надёжным и прочным, рассыпется в один момент.

Марк с топотом сбежал по ступенькам. На нём была рубашка, брюки, а в руках ключи.

– Ничего себе ты вырядился, – ахнула Стася. – В таком виде машиной заниматься?

– В магазин ещё съезжу, – бросил он на ходу. – Возможно, косметика понадобится.

– Косметика? – хихикнула Стася.

– Автомобильная, дурочка, – Марк быстро поцеловал её в лоб и поспешил на выход.

Я подскочила:

– А вы можете меня до дома подбросить?

– Запросто, – отозвался Марк.

Попрощавшись со Стасей, я побежала его догонять.

– Я всё знаю, – объявила я, как только мы отъехали от участка. – О Лизе знаю. Очень нехорошо, что вы с ней так поступаете. Про Стасю я молчу. Ей, кажется, нравится ничего не знать. Но девочка – ребёнок. И она должна жить в нормальных условиях, а не пить воду из грязной речки и бегать по канавам.

Лицо Марка побелело:

– Кто тебе сказал? Этот мелкий засранец? Хахаль твой? Ася клялась, что он молчать будет.

– Лёха тут ни при чём. Я искала девочку и нашла бы с его участием или без. Только если без него, для вас это было бы гораздо хуже. Потому что вы меня не знаете, я могу и полицию вызвать, и Стасе всё рассказать, но сейчас я разговариваю с вами, а это значит, что хочу дать шанс всё исправить. Если девочка вам не нужна и матери не нужна, оформите её в специальное детское учреждение, а не вешайте на шею своей любовнице, как камень. Ася не справляется с ней. Лиза не секрет, не ошибка, не эпизод. Это человек. Маленький человек, который каждую ночь ложится спать с мыслью, что её отдали какой-то незнакомой тёте и теперь могут никогда не забрать. Она же у вас не разговаривает! Вы никогда не задумывались почему?!

– Ты рассуждаешь о том, о чём понятия не имеешь, – сквозь зубы процедил Марк, нервно щёлкая пальцами по рулю.

– А мне и не нужно знать детали, чтобы понимать, что так быть не должно! Это же вы её достали из колодца? Вы. Но как она оказалась на участке Паука?

– Лиза знала, что я живу где-то в посёлке, но не знала, на каком участке. Вот и бегала, пытаясь меня найти. В тот день я спал на улице, на лежаке, и она увидела меня. А когда я стал её ругать за то, что пришла, расплакалась и удрала к Пауку. Но только я туда пробрался за ней, как появилась ты. И да. Это я достал её. Мы спрятались в доме.

– Но почему вы с ней так? Вы говорите о маленькой девочке, как будто она собака, сорвавшаяся с цепи.

Резко притормозив, Марк остановился на обочине. Ему стоило большого труда взять себя в руки. Но он это сделал и снова стал милым и благообразным мужчиной с улыбкой Райана Гослинга.

– Варь, – он повернулся ко мне, источая всё обаяние, на какое был способен. – Я прекрасно понимаю твои чувства. Это сложный этический момент. Но я бы не советовал тебе рубить сгоряча. Просто давай обсудим это чуть позже, в спокойной обстановке. Сейчас мне нужно торопиться. Лизе плохо, я должен отвезти её в больницу, потому что Ася боится брать на себя такую ответственность.

– Угу, – буркнула я, открыла дверь и выпрыгнула из машины. – А на случай, если решите мне угрожать, то будете иметь дело с Лёхой. Он вас на раз в газон закатает.

Я с силой хлопнула дверью, и Марк, газанув, сорвался с места.

Не заходя к себе на участок и, по правде говоря, совершенно позабыв о запертых родителях, я направилась прямиком к Лёхе.

– Ты ведь знал, что это Марк? – выкатила я ему сразу, как только он вышел, расслабленный, довольный, в синих спортивках и той самой синей клетчатой рубашке, в которой пересаживал сливу.

Лёха лениво потягивался и явно только выполз из-за стола.

– Ты сейчас про что? – Он достал сигареты и с упоением вдохнул вечерний воздух.

– Ты знал, что тот, как ты говоришь, крендель, любовник Аси, – это Марк. Я помню, как ты отреагировал на него на пляже и потом всегда отказывался, когда я тебя к ним звала.

– Ну знал, – Лёха безразлично пожал плечами. – И что с того?

– Как что? – задыхаясь от негодования, выпалила я и осеклась.

Действительно, какая разница? Марк это или кто-то другой – суть от этого не изменилась бы.

– Сейчас такой был кипеж, – я улыбнулась. – Ася примчалась к нему домой, чтобы он отвёз Лизу в больницу, а он со страху чуть в штаны не наложил.

Лёха с осуждением покачал головой:

– Вот кто настоящий козёл, Варь. Просто чтобы ты знала, как они выглядят, и не обзывалась почём зря, не отвечая за базар.

– «Не отвечая за базар», – передразнила я. – Звучишь как гопник девяностых.

– Да пофиг. Смысл понятен. Надеюсь, Лиза поправится.

– Я ему пригрозила полицией и потребовала разобраться с этим вопросом. И ещё сказала, что теперь не отстану от него.

Лёха расплылся в улыбке:

– Я считаю, это самая страшная угроза.

– Нет, самая страшная угроза была тобой. Я сказала, что ты закатаешь его в газон.

Лёха засмеялся, и тут на нашу улицу с третьей вырулила знакомая компания: Антон, Кирюша, Гера, Сабина и незнакомая девочка, у которой на плече лежала рука Антона.

Они подошли к нам и радостно поздоровались.

– Мы идём на просеку. Решили по старинке: костёр, танцы, все дела, – сообщил Антон.

– Идёмте с нами, – позвал Кирюша. – Хоть разок за лето потусите с нами нормально.

– Действительно, идём! – Гера подхватил Лёху под руку и потащил. – Я гитару взял, всё как ты любишь.

Гера продемонстрировал гитару у себя за спиной.

– Да не, ребят, вы чё? Я же на аккордеоне, – принялся отпираться Лёха.

– Знаем-знаем, – Антон подмигнул и потряс плечом, на котором висел тяжёленький рюкзак. – Вдохновение мы тоже взяли. Так что и до гитары дело дойдёт.

Лёха неуверенно замялся и взглянул на меня:

– Хочешь на костёр?

Я посмотрела на весёлые лица ребят, вспомнила приятные посиделки, из которых мне удавалось ухватить совсем немного, потому что к десяти нужно было быть дома, и решила, что другой такой возможности закрыть этот гештальт у меня не будет.

– Ну хорошо. Идём, – сказала я. – Самое время смотаться, потому что, когда я освобожу родителей, спасибо они мне не скажут.

Просека, где обычно наши собирались на костёр, находилась между «Салютом–5» и «Ласточкиным лугом». И, для того чтобы попасть на неё, нужно было пройти мимо люцернового поля и узкой лесополосы. На просеке было расчищено специальное место под посиделки – засыпанная песком площадка для костра и танцев. После того пожара, который Антон устроил в лесу, все ребята тщательно следили за тем, чтобы ничего подобного больше не повторилось, оттого и собирались подальше от деревьев и злосчастного сушняка.

Сидели в основном на толстых брёвнах, уложенных вокруг костровища, но имелись тут и пластиковые стулья, и даже здоровенное кресло, на котором могли разместиться три или четыре девчонки.

Приходили на просеку не только «салютовские», но и из «Ласточкиного луга». Компания получалась большая и разношёрстная. От подростков четырнадцати-пятнадцати лет до двадцатилетних. Мелкие обычно оставались до десяти, потом их выгоняли, чтобы не было проблем с их родителями. Тогда-то и начиналось самое веселье.

Часто во что-нибудь играли: в чепуху или крокодила. Рассказывали приколы и страшилки, записывали смешные видосы, орали под гитару, танцевали на песчаной площадке и жарили хлеб на палочках. Когда людей собиралось много, всё это могло происходить одновременно и длилось до самого рассвета.

Когда мы дошли до просеки, там собралось уже не меньше десяти человек, некоторых я знала, с другими меня познакомил Лёха. Он знал всех. А потому ему пришлось чуть ли не каждому объяснять, отчего этим летом он появился тут впервые. За вечер в его исполнении я успела услышать множество версий и ни одной серьёзной. Типа: «Решил проверить, смогу ли месяц не выходить из дома. Смог. Теперь вот снова учусь ходить по земле» или «Пришёл на свидание в конце июня… закончилось вчера».

Ночь стояла лунная, немного прохладная, но чистая и наполненная ароматами леса и полей. Костёр полыхал, на фоне его оранжевого пламени сновали силуэты: кто-то изображал боевые приёмы, кто-то затеял танцы под переносную колонку; одни передавали дымящиеся угольки хлеба; другие бегали со стаканами, чокаясь со всеми подряд. Парочки целовались.

Искры от костра, подхваченные зажигательной ритмичной мелодией, улетали в далёкую тёмную высь, сливаясь со звёздами. Луна была полной и белой, а вкус коктейля, которым меня угостила девушка Антона, напоминал лимонад из детства, только с пряными нотками имбиря и рома.

Сабина тоже была здесь. И я, выбрав момент, подошла к ней:

– Привет!

– Угу. – Она обиженно кивнула.

– Как там Оля?

– Сидит в Москве.

– Слушай, я не хочу выяснять, кто прав, а кто виноват, но Оле нужна помощь психолога.

– Спасибо. Без тебя разберётся.

– Ты же сама это знаешь.

– Она всегда его любила, и, когда у неё наконец появился шанс, влезла ты и всё испортила.

– Шансов у неё не было.

– Тебе, конечно, лучше знать.

– Оля – злая и агрессивная эгоистка. С такими качествами у неё с кем угодно без шансов. И пусть скажет спасибо, что я Лёхе про кошку не сказала.

– Думаешь, ты с ним надолго? Глупая. Да ты просто одна из. Девочка на лето.

– Даже если так, – спокойно ответила я. – Оле это никак не поможет.

Если бы мне сказали такое ещё месяц назад, у меня в ту же минуту случилась внутренняя паника. Но сейчас отчего-то совершенно не тронуло.

И дело было вовсе не в какой-то внезапно разросшейся самоуверенности. Просто всё это вдруг показалось мне глупым и не заслуживающим ни внимания, ни переживаний.

В один момент я поняла, что любовь не уравновешивается самоуважением. Ведь если ты действительно уважаешь себя такой, какая ты есть, то доверие становится неотъемлемой частью любви, а если оно исчезает, то, как следствие, уходит и любовь. Так что и переживать не о чем.

Ко мне подскочили две незнакомые девчонки и потянули в танцевальный круг. Это был отличный момент, чтобы немного побеситься и сбросить осколки уже основательно растрескавшейся защитной брони, которую я носила все эти три года и так привыкла к ней, что уже и не замечала, как она мешает мне дышать.

Но теперь, в грохоте музыки и ритмичных движениях, твёрдые скорлупки откалывались одна за другой и осыпались, выпуская наружу свет, так долго ждавший своего часа.

– Тихо-тихо, – закричал кто-то, и музыка резко смолкла. – Ща Лёха петь будет.

Все отплясывающие остановились и повернулись туда, где сидела компания с гитарой и музицировала в своём кругу. Но теперь в центре группы, рассевшись на бревне и лихо обхватив гитару, появился Лёха.

– Минутку внимания! – громко объявил он. – На меня всё же снизошло вдохновение. Итак, главный номер этого вечера: Лёха Криворотов, то есть я, с песней «Малыш». Все, кому надо, поймут, а кому не надо… Тому не надо. Кстати, можете снимать, я не против.

Лёха был явно уже навеселе и готов отжигать.

Пел он хорошо, и уровень выпускника музыкальной школы позволял ему вполне достойно держаться, продолжая солировать, даже когда песню подхватили и стали орать сразу несколько человек.

Голос у Лёхи был тёплый и мягкий на низких нотах и неожиданно чистый и ласковый наверху. Порывы ветра подхватывали его слова, унося в темноту леса, и возвращали обратно, уже смешавшись с треском дров в костре и приглушённым гулом разговоров.

– орала под конец прыгающая толпа.

– Давай ещё! – выкрикнул кто-то. – «Батарейку»!

– Не, «Батарейка» не катит, – отозвался Лёха. – Не тот настрой. Но если хотите… «Хали-гали». Не аккордеон, конечно, но сойдёт.

– Да!!! – завопили все.

– Ну ок. Ловите!

Лёха вцепился в гитару так, словно это последняя шлюпка на тонущем корабле, и лупил по струнам с яростым азартом, будто хотел выжать из этой песни всё лето сразу – с жаром, ветром, смехом и лихой дерзостью, которая подталкивала подпевать, даже не зная слов.

Его нога отбивала ритм, плечи двигались в такт, и вся фигура дышала неуёмной, зажигательной энергией.

Так что на меня вдруг нахлынуло умиление: Лёха – всегда такой Лёха. Он просто жить не может без вот таких выступлений, публики, обожателей и обожательниц.

И как только он две недели просидел под домашним арестом и не сошёл с ума от отсутствия зрителей? Хотя, может, просто тренировал все эти свои номера на Мусе или на отражении в зеркале?

Войдя во вкус, он так отрывался не меньше часа, сыграв вполне себе полноценный концерт, и под конец даже согласился на «Батарейку» и «Евпаторию».

Я сидела чуть позади от «главной сцены», между Кирюшей и девочкой, вытащившей меня танцевать, и Лёха то и дело поворачивался к нам, проверяя, на месте ли я и в полной ли мере наслаждаюсь его фееричным представлением.

А потом небо стало светлеть, луна бледнеть, а народ расходиться. Хотя некоторые, самые стойкие, после того как Лёха всё-таки устал и сказал, что автографы раздаст завтра, снова врубили дискотеку.

Мы шли вдоль люцернового поля, только-только начинался рассвет, и, если не считать отголосков оставшейся позади музыки, вокруг стояла трепетная и нежная, как сон младенца, тишина. Воздух был прозрачным и влажным, люцерна отливала перламутром.

Гера с Кирюшей и Лёхой громко спорили о том, какой суперспособностью полезнее обладать – телепортацией или умением не спать.

Антон со своей девушкой плелись позади и постоянно останавливались, чтобы поцеловаться.

Лёха держал меня за руку, а я старалась идти как можно медленнее, думая о том, что умение не спать, конечно, полезно, но лучше бы придумали способность задерживать лето хотя бы на месяц, а ещё лучше, чтобы этот июль, люцерна и розовеющая в рассветных лучах луна над нами не заканчивались никогда.

– Если бы у меня была суперспособность, – сказала я, – то я бы сделала так, чтобы вы сейчас все замолчали и мы просто шли и любовались этим прекрасным утром.

– Заставить Лёху замолчать не может ни одна суперспособность в мире, – хмыкнул Гера.

– Нет, почему? Варя могла бы, – откликнулся Лёха. – Но она ещё маленькая, и её суперспособности пока не раскрылись.

– Как в «Людях Икс», – подхватил Кирюша. – Помнишь, там у некоторых силы в детстве вообще никак не проявлялись, пока стресс не бахнул? Может, Варе надо, не знаю… с крыши упасть?

– Ага, – фыркнул Гера. – Кинуть её в речку, чтобы открылась способность дышать под водой.

– Или как у Роуг, – продолжил Кирюша. – Та вообще жила себе спокойно, пока парня не поцеловала, и он чуть дуба не дал.

– Так это мы можем проверить на… Лёхе, – подсказал Гера.

– Нормально, – фыркнул Лёха. – То есть вам меня вот так в расход пускать не жалко?

– Ладно. – Я крепче сжала его руку. – Я согласна. Можем проверить.

– Да не, Варь, не стоит, – Лёха высвободил пальцы. – Зная тебя, боюсь, это точно может закончиться летальным исходом. Для меня, естественно.

– То есть ты сейчас честно признаёшься, что струсил?

– Я? – Он изобразил возмущение. – Я не струсил – это у меня инстинкт самосохранения сработал.

– Ага, – хохотнул Гера. – Мы тут все свидетели твоего инстинкта.

Лёха с достоинством задрал подбородок:

– Просто я ещё молод и перспективен, у меня творческие планы, карьера, фанатки… Зачем мне умирать в расцвете сил?

– Разве ты не знаешь, что для того, чтобы прославиться, нужно умереть молодым? – Я попыталась схватить его за руку, но он попятился.

– Не-не-не, – поднял ладони, отступая ещё дальше. – Эти ваши жертвоприношения во имя искусства точно не для меня.

– Так, погодите, – Кирюша достал телефон. – Нужно зафиксировать, что Лёха струсил.

– Не снимай! – Лёха показал ему кулак, от чего Кирюша ещё больше оживился:

– Мем: восемнадцать плюс? Я понял.

Но снимать продолжил.

Лёха остановился:

– Всё. Идите без меня. Я догоню.

Антон с девушкой обошли нас и, не обращая внимания, двинулись дальше.

– Э, нет, – развеселился Гера. – Варь, теперь ты точно должна его поцеловать.

Мы рванули почти одновременно. Я к Лёхе – он назад по дороге: сначала не особенно быстро, но, стоило мне ускориться, внезапно изменил направление и помчался прямиком в люцерновое поле. Парни разразились свистом и улюлюканьем:

– Загоняй его! Лови!

Мелкие стебли хлестали по коленям, утренняя роса моментально промочила ноги. Лёха петлял, как заяц, время от времени оборачиваясь, перед тем как сделать очередной манёвр.

Однако сдаваться я не собиралась. Он был быстрее меня, и открыто догнать его в поле не представлялось возможным. Пришлось пойти на хитрость.

– А-а-а! – громко закричала я, с театральной замедленностью падая в мокрую люцерну.

Всё вокруг было мокрым, и я тут же ощутила, как промокает зад и ветровка на спине, но мужественно осталась лежать, пока не услышала приближающееся тяжёлое дыхание.

– Ва-а-арь, – вкрадчиво проговорил Лёха. – Ты притворяешься?

Я едва удержалась от смеха. Так я ему и созналась.

Он подошёл чуть ближе:

– Притворяешься же. Я тебя знаю. – Однако в голосе послышалось недоверие: – Блин, Варь, ну почему все девчонки как девчонки, а тебе обязательно нужен экстрим? У меня уже все ноги мокрые, и, кажется, швы от Мусиных царапин разошлись.

Но я решила так легко не сдаваться. Ведь за охотников я тоже играла неплохо. Было прохладно, но терпимо.

– Ва-а-арь, – он сделал ещё один осторожный шаг и неожиданно как подпрыгнет: – Чёрт! Блин! Змея!

То, как я выскочила из травы, стоило занести в Книгу рекордов Гиннесса, потому что это был однозначный рекорд по прыжку в высоту, в длину и в сторону одновременно.

Мгновение – и я уже вишу на Лёхе, обхватив его за шею и поджав ноги. Однако и это длилось буквально пару секунд – ровно столько, сколько Лёха пытался устоять на ногах. Но потом не выдержал, и мы свалились вместе. Что вызвало у меня новый приступ паники. Ведь змея могла оказаться совсем рядом, возможно даже перед лицом.

– Прекрати извиваться, – простонал Лёха подо мной. – Ты мне сейчас сделала очень больно.

– Господи, она большая? Это гадюка? – выдохнула я, пытаясь отползти, но он схватил меня за талию и притянул обратно:

– Стой. Нет тут никакой змеи. Это был тактический манёвр по выманиванию опасного противника.

– Ты… ты… – Я замахнулась, чтобы стукнуть его по плечу, но вдруг остановилась: – Я поняла! Лёш, я всё поняла!

Медленно приняв вертикальное положение, я осталась сидеть на земле рядом с ним:

– Это же детский сад.

– Ты про что? – Он встряхнул головой, приподнимаясь на локте.

– Ну вот это. Твоё условие.

– Какое условие?

Расцветающее розовое небо переливалось у него в глазах, но он меня понял.

– Ты знаешь.

– Нет.

– То, о чём я тебя спрашивала, а ты сказал самой подумать.

– Ты про поцелуй?

– Ты ведь хочешь, чтобы я это сделала. Сама. Да?

– Ну наконец-то. Я уже замучился намекать!

– Но мы ведь всё выяснили и разобрались. Глупо идти на какие-то принципы.

Он хотел как-то пошутить, но не стал.

– Пусть так, но это последнее условие для перехода на следующий уровень. Без него никак.

– А что на следующем? – По спине пробежал холодок волнения.

Лёха задержал на мне загадочный взгляд:

– Ну… Не скажу. Спойлеры портят игру.

Резко подавшись вперёд, я поцеловала его так быстро, что он хоть и попытался отстраниться, но не успел. Поэтому поцелуй получился коротким и смазанным.

– Ну всё, ты меня вырубила своей суперспособностью, – быстро поднявшись, он протянул мне руку. – Можем возвращаться к ребятам и сказать, что ты победила.

– Вообще-то, я не играла. – Его реакция немного обидела. – Вообще-то, я пыталась выполнить условие.

– Да нет никакого условия. – Сняв с себя влажную куртку, он накинул мне её на плечи, и только тогда я поняла, что дрожу. – Не слушай меня. Мне просто нравится с тобой во всё это играть. И всегда нравилось. Просто я вечно забываю, что нам уже не четырнадцать, и на кону не мороженое. Можешь продолжать мне не верить, но я тогда сказал правду. Мне ни с кем и никогда не было так прикольно, как с тобой. Не только в детстве. Сейчас тоже.

– Всё понятно, – нарочито строгим тоном сказала я. – Ты слишком много разговариваешь, и мне придётся применить только что открывшуюся суперспособность по обезвреживанию слишком разговорчивых.

Я обхватила его, прижалась и, дотянувшись до губ, поцеловала. Сначала осторожно и медленно, прислушиваясь к ощущениям, а потом, когда он уже перехватил инициативу, просто пропала и воскресла абсолютно счастливой.

– Вот это я понимаю Паратрупер, – сказал Лёха, когда его куртка свалилась с моих плеч и я машинально дёрнулась, чтобы её поднять. – Поздравляю, игрок, следующий уровень разблокирован. Приготовьтесь к новым приключениям.

Но тут я подняла голову и обомлела. В лилово-розовом рассветном небе на фоне едва просматривающихся контуров белой луны летели Лунные лебеди. Они не махали крыльями, а просто плыли по небу подобно рассеянным облакам, но и облаками тоже не были.

– Смотри! – Я вскинула руку.

– Офигеть! – только и смог сказать Лёха.

Я поспешила достать телефон, но, как это обычно и случается в самый важный момент, он оказался разряжен.

– Бежим! – Я схватила Лёху за руку. – Скажем ребятам, пусть снимают.

И мы помчались на дорогу, где Гера и Кирюша со скучающим видом всё ещё ждали нас.

– Эй, Кир, – закричал Лёха издалека. – Фоткай!

Кирюша послушно достал телефон и стал фотографировать.

Добежав до дороги, мы снова остановились, чтобы полюбоваться прекрасными небесными созданиями, способными приносить счастье и вечную любовь.

– Классные! – с чувством выдохнула я.

– Нереальные, – подтвердил Лёха.

– Вы чё? – скептически покосился на нас Гера. – Признайтесь честно, вы что-то курили там?

– Блин, Гер, – возмутилась я. – Такая красота, а у вас всё какая-то дребедень на уме.

– Какая ещё красота? – не понял он.

– Лунные лебеди же!

– Какие лебеди? – заинтересовался Кирюша. – Где?

– Погоди. – Лёха серьёзно на него посмотрел: – Вы что, не видите Лунных лебедей?

Гера с Кирюшей переглянулись:

– Нет, Лёх, не видим.

– А чего тогда фоткал? – наехал Лёха.

– Вас с Варей, – растерянно отозвался Кирюша. – И то, как вы, довольные, скачете по люцерне.

– Вы во что-то играете? – предпринял очередную попытку прояснить ситуацию Гера.

– Угу, – буркнул Лёха, тоже провожая взглядом волшебное явление. – В слова, блин. На букву «Л».

– Почему на «Л»? – Гера лениво зевнул.

– Потому что… – Лёха порывисто обхватил меня за плечи и прижал к себе. – Потому что всё лучшее на «Л», а всё плохое на «Г».

– Не понял, – Гера насторожился. – Это ты на что намекаешь?

– Вообще-то, на Лунных лебедей.

– На лето и люцерну, – поддержала я. – И на «Л» как любовь тоже.

– И на Лёху, чего уж тут, – сказал Лёха, весело глядя на меня.

– И на Лёху, – согласилась я, крепко прижимаясь к его плечу. – А заодно и на Лучик. Свет, который не зовёт, а просто льётся…

Домой Гере и Кирюше пришлось идти без нас, потому что следующие сорок минут Лёха гонялся за мной по полю, пытаясь отомстить за слово «лучик», после чего я гонялась за ним, чтобы засунуть ему в штаны всю ту люцерну, которую он напихал мне за шиворот.

Осень я не люблю. Даже самые ранние её дни вызывают во мне неуютное беспокойство и ощущение потери. Словно всё самое хорошее уже случилось, и теперь остаётся лишь наблюдать за тем, как жизнь медленно и безвозвратно угасает, готовясь к своему ежегодному умиранию. Птицы улетают, листья опадают, воздух превращается в стекло: хрупкое, прозрачное и ледяное. Осеннее солнце неуютное и тревожное, а дожди затяжные и унылые. Все эти звенящие паутинки и посеребрённые инеем веточки, как и запах преющих листьев, дыма, сезонных яблок, – не для меня. Я терпеть не могу серое, затянутое тяжёлыми тучами небо, шерстяные носки, шарфы и зонты. И единственное, что способно хоть как-то примирить меня с осенью, – это мой день рождения.

Однако в этом году сентябрь наступил так внезапно, что я и опомниться не успела. Это лето оказалось настолько переполнено событиями и впечатлениями, что я всё ещё неслась в его стремительном потоке, и те новые чувства, которые оно мне подарило, не позволяли ни грустить, ни мёрзнуть, ни тосковать об уходящем.

Теперь в моих мыслях поселилось только будущее – ясное и притягательное. Университет, в который я поступила, новые знакомства, старая-новая жизнь с мамой и папой вместе и самое сложное, но, пожалуй, и самое увлекательное – необходимость принять себя в роли Лёхиной девушки в московских условиях, со всеми вытекающими последствиями.

К тому времени кризис в маминой блогерской деятельности остался уже позади.

Отчасти ей помогло удачное стечение обстоятельств, но в большей степени это, конечно, её собственная заслуга. Потому что как бы то ни было, мама у меня – крутая.

А получилось так, что после нашего с ним разговора Марк попросил Асю уехать с Лизой из СНТ. Но та уже настолько сильно устала от девочки, что поставила условие: либо Марк забирает её себе, либо Ася сама рассказывает о ней Стасе. Поэтому, выбирая из двух зол, Марк предпочёл сохранить связь с Асей в тайне, иначе выяснилось бы и то, что участок в «Салюте–5» он купил ради встреч с ней, и что их отношения тянутся довольно давно.

В результате он просто привёл девочку к жене и рассказал правду: что мама Лизы, с которой у него была короткая курортная интрижка ещё до их знакомства со Стасей, привезла ему ребёнка и, сказав: «Разбирайся с ней сам», сбежала. И что эта женщина вела откровенно маргинальный образ жизни и теперь девочка оказалась никому не нужна. Прочие подробности Стася выяснять не стала – ведь она предпочитала «не знать» и сразу безоговорочно приняла Лизу, настояв, чтобы девочка осталась жить с ними. В отличие от Аси, Стася с радостью занялась воспитанием и лечением ребёнка. И первый шаг, который она сделала, – привела Лизу к моей маме, чтобы разобраться, почему девочка не разговаривает.

На что мама ответила, что в таких случаях главное не спешить. Потому что молчание – это не каприз и не упрямство, а единственный способ, которым ребёнок умеет защищаться. И что она уверена: у Лизы всё получится, если рядом будут люди, которые больше не исчезнут и не предадут.

А потом мама внезапно решила вести блог не про «самопознание через йогу на рассвете» и не о том, «как справиться с чувством вины за съеденную булочку», а про Лизу. Точнее, про то, что она назвала «Случаем Л.».

Эти новые посты она писала коротко, но так, что даже я, человек, у которого аллергия на мамин пафос, читала с интересом.

«Молчание Л., – объясняла она, – это не протест и не просто тишина, а толстый панцирь, под которым скрыто то, что очень сильно болит. И надо понимать, что молчание не лечит, а лишь удерживает на месте боль, которая, чем дольше держится, тем глубже прорастает».

И тут мамин блог снова ожил. Люди писали Лизе письма. Какие-то взрослые рассказывали про своих детей, которые перестали говорить после развода родителей. Подростки – про то, как молчали сами, чтобы не сказать лишнего. Один мужик из Хабаровска даже прислал фото старой игрушечной собаки и написал, что она «помогла ему пережить тишину» в детском доме.

Мамины «дневники Случая Л.» расходились по пабликам, их репостили блогеры, которые обычно обсуждали новую айтишную технику или кремы от купероза. Кто-то назвал её тексты «голосом всех, у кого нет голоса».

А мама, как ни странно, не пыталась из этого сделать шоу. Не было ни фотосессий с Лизой, ни счастливых сториз. Только тексты. Короткие и чёткие, без её любимых «практик осознанного дыхания». И, как ни странно, именно это людям зашло.

В том числе и Анне Андреевне с её «подружками». Безоговорочно осудив Марка, они стали приносить Стасе для Лизы игрушки, одежду, сладости и фрукты. Даже Аглая отдала что-то из Машенькиных вещей.

За один месяц Лиза превратилась из Маугли в титулованную принцессу «Салюта–5». И первое слово, которое она произнесла, было «спасибо», сказанное Павлу, написавшему её портрет. В итоге Павел так расчувствовался, что отправился к матери и показал фотографии своей дочери – Василисы. Анна Андреевна психанула, не разговаривала с сыном неделю, но потом немного отошла и пообещала подумать о том, чтобы пригласить его бывшую невесту с их девочкой в гости.

Мама с папой за то время, пока не жили вместе, как будто прошли какие-то тайные курсы по умению быть терпимее. Папа перестал читать маме лекции о «правильном» расписании дня, а мама вместо саркастичных подколок на тему «инженерного класса» с интересом расспрашивала про его работу.

Теперь папа мог спонтанно предложить ей отправиться на прогулку, и мама неизменно соглашалась, даже если у неё были запланированы десятки важных дел. А она, в свою очередь, записывала их вдвоём на всевозможные мастер-классы: по гончарному делу, росписи пряников, флористике, мыловарению и даже на аргентинское танго. Ввиду чего у них появилось множество совместных интересов и тем для обсуждения.

А ещё мама вдруг решила проводить на даче больше одного месяца и в том месте, куда пересадили несчастную, но на удивление живучую сливу, разбить огород. И нетрудно было догадаться, кто в итоге будет этим заниматься.

К началу сентября Ханна закончила писать свой «Бестиарий для взрослых девочек», и, хотя книга ещё не вышла, мы уже знали, что Лёха вошёл в неё под именем Солнечного странника.

А его определение звучало так: «Солнечный странник – мифическое существо тёплых широт и душевных закатов. Обладает редким даром растворять волю собеседника в свете собственной улыбки. Любит тепло, движение и короткие дистанции между телами. Опасность общения с Солнечным странником в том, что он никогда не берёт напором – только согласием, но соглашаются все».

Иннокентий же превратился в Демона под кожей.

«Демон под кожей не приходит – он врастает. Умный и терпеливый, как сама ночь, он заманивает не обещаниями, а ощущением, что за ним – первобытная власть. Его присутствие, как яд в крови, не убивает сразу, но меняет всё, и одного взгляда достаточно, чтобы твоя воля растворилась как дым».

О Кеше я теперь слышала довольно часто. С сентября мама, как и обещала, взялась с ним работать и время от времени передавала мне от него приветы. С Лёхиных слов я знала, что после Кешиных извинений Алиса всё же согласилась дать ему шанс, и он был сам заинтересован, чтобы из Демона под кожей превратиться если не в ангела, то хотя бы в демона, пригодного для ручного содержания.

С Галкой мы почти не общались. После всей этой истории между нами произошёл невидимый раскол. По всей вероятности, она, как и её брат, в глубине души меня осуждала. Гена же, с тех пор как, поджав хвост, сбежал с детской площадки, так и не объявлялся. А чуть позже я узнала, что он ушёл добровольцем в армию, чтобы избежать расплаты за долги.

Королёк, кстати, выжил, и время от времени присылал нам с Лёхой свои смешные фотографии в гипсе, грозясь, что следующим летом вернёт себе титул Короля пляжа.

Экзамен, к которому Лёха готовился, он благополучно сдал. Хотя и утверждал в своей обычной манере, что пятёрку получил исключительно за красивые глаза и потом еле сбежал от очарованной им преподавательницы, отказывающейся верить в то, что фото с моей мамой на пляже – недоразумение.

Как оказалось, встречаться с Лёхой – это особый вид экстрима: никогда не знаешь, что ждёт тебя завтра. То ли доставщик пиццы, то ли телефонный звонок в три утра с восторженными криками, что Муся окотилась.

Вместе с тем я вдруг поняла, что знакомиться заново намного интереснее, чем впервые.

Тебе не нужно притворяться, что ты лучше, чем есть, или что-то о себе пояснять, но зато появляется интерес копать глубже, замечая изменения и рост.

Неожиданно выяснилось, что Лёха способен быть абсолютно серьёзным, когда дело касается чужого здоровья или безопасности. И что в любой, даже самой неудобной ситуации он умудряется отвечать на важные сообщения. А дни рождения всех своих многочисленных знакомых помнит, будто у него в голове встроен календарь с уведомлениями.

Что он может два месяца копить на новый телефон, а потом взять и купить билеты в Питер на выходные. И что он категорически отказывается смотреть фильмы, если в них погибает животное. Умеет петь голосом Брэндона Флауэрса, владеет секретной техникой шейного массажа, после которого пропадает память и любые аргументы, а также знает тысячу и один приём, как с помощью смеха и поцелуев заставить соперника сдаться.

А в начале октября, когда уже началась учёба, Лёха приехал встречать меня из универа и объявил, что у него для меня сюрприз. Всю дорогу, пока мы ехали до его станции, я пыталась выяснить, что это. Но он лишь делал загадочное лицо и говорил: «Скоро узнаешь». А потом мы бежали от метро под проливным дождём до местного ресторана, где на входе он выдал ещё более непонятное: «Просто будь собой».

После чего, схватив за руку, подвёл к столику, за которым сидела большая компания.

– Ребят, познакомьтесь – это Варя, моя девушка, – сказал он, когда стихли приветствующие его голоса.

За столом на несколько секунд повисла недоумённая тишина, и я ужасно смутилась, потому что не была готова к знакомству с его друзьями.

К счастью, на помощь пришла Зоя, которую я вначале не заметила.

– Как здорово, что ты пришла! – воскликнула она и тут же, не давая Лёхе и слова вставить, принялась представлять мне собравшихся: – Это Никита, он добрый и милый, его можешь не стесняться, он сам красивых девушек стесняется. А это его брат Ваня, он очень умный и умеет управлять экскаватором. Вон та рыжая лиса – моя сестра Нина. А красавчик с ней – Ярослав, и ещё с утра он был её парнем, но, в каком статусе они разойдутся сегодня, я без понятия. Ну и… – Её взгляд остановился на короткостриженом серьёзном парне с чёрной татуировкой дракона на шее. – Собственно, виновник всего этого кипежа – наш горячо любимый Тифчик, который вчера вернулся из армии.

Под серым стальным взглядом Тифона мне стало неуютно. Он смотрел с недоверием и насмешкой. Так что я мигом вспомнила слова Лёхи о том, что Тифон считает всех блондинок глупыми, и решила, что именно так он сейчас обо мне и думает.

Я попыталась улыбнуться, но улыбка получилась скорее нервная, чем приветливая. Заметив это, Лёха пододвинул мне стул и усадил.

– Я тебя помню, – сказал Тифон низким, с явно выраженной хрипотцой голосом. – Виделись как-то. Да ты, наверное, забыла. Но я рад, что Лёха тебя наконец привёл. Давно хотел посмотреть на девчонку, по которой он сох больше, чем по нашей географичке в девятом классе.

– Ты сох по географичке? – удивилась я, глядя на Лёху.

– Да, но это было по молодости, – отмахнулся он. – Мы же все тогда думали, что любовь – это когда тебя оставляют на допы.

Все засмеялись, а меня будто кольнуло.

А ведь и правда. Я и сама понятия не имела, что такое любовь, ошибочно принимая за неё ревность, затаённую обиду и чувство соперничества. А оказывается, всё с точностью до наоборот. Любовь – это доверие, прощение и единение. Любовь – это радость, уверенность и чувство безопасности. Любовь – шутки на ровном месте, утренние догонялки по люцерне и, конечно же, Лунные лебеди, которых вы способны увидеть только вдвоём. Любовь состоит лишь из самого лучшего, и именно поэтому она начинается на букву «Л».