Серия «Лучшая новая книжка»

 Перевод Ксении Тименчик

Нарисовала Лера Елунина

© Нанетти А., текст, 2023

© Тименчик К. М., перевод, 2026

© Елунина В., иллюстрации, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2026

Меня зовут Вероника: на «в», как «вечер», я как раз родилась вечером; или как «вторник», хотя в тот год двадцать первое пришлось на другой день недели; как «вербена» – её запах очень нравится маме; или как «вишнёвый» – ненавижу этот цвет; «в» как Вредоника – так меня называет моя сестра Валентина, она же Жаба.

Именно так: ЖАБА ПРЫЩАВАЯ! И пусть Эвелина, когда слышит, что я так называю сестру, вопит сколько угодно.

Мама орёт только на меня и иногда на Крошку, если он какает в её горшки с розами. А на Валентину – НИКОГДА! Правда, в прошлом году было ещё хуже; в этом году, с тех пор как я приняла новое РЕШЕНИЕ, она немного успокоилась.

Со мной иногда творится что-то странное: порой я чувствую, что должна принять РЕШЕНИЕ и поступать впредь только так. И это не такие решения, как у Лео, когда он говорит, например, «завтра мы вместе пойдём туда-то», а потом берёт и идёт играть в теннис, один. Это настоящее РЕШЕНИЕ, и если уж я его приняла, то приняла.

«Солнышко светит иль дождик капает, а Вероника в горшки не какает». Правда круто? Такой стишок я внезапно сочинила в прошлом году, и он мне так понравился, что я написала его крупными буквами на стене в своей комнате. Когда Эвелина это увидела, она потеряла дар речи и целый день не могла прийти в себя.

Так вот: два года назад я РЕШИЛА, что должна выучить как можно больше новых ругательств, чтобы впечатлить кое-кого, в том числе мою сестру Валентину. Я так рьяно взялась за дело, что спустя два месяца уже дошла до тридцати. Но чтобы не выслушивать бесконечные нотации, я решила, что буду произносить их вслух только в исключительных случаях: когда на волейболе мальчишки спорят из-за каждого очка; когда Массимо дразнит меня Вермишелиной, а Роберту – Бочкой; и когда Валентина обзывает меня Вредоникой.

Зато про себя или шёпотом можно повторять их постоянно: в школе, на улице, с Валентиной и её подружками, просто когда мне вздумается… Иногда даже с мамой и папой.

Через некоторое время всякие нехорошие слова стали вырываться у меня изо рта непроизвольно, сами собой. Я собиралась их только подумать, и вдруг – хоп! – они снаружи. Как-то раз, к примеру, Валентина побежала жаловаться маме, что я извела весь её лак для ногтей, «изрисовала им миску этого дурацкого кота», и тут у меня вырвалось одно страшное ругательство.

Катастрофа, три дня наказания! Но хоть сестра заплакала – и то хорошо! Уж не знаю, из-за лака, из-за моего наказания или из-за паука, которого она обнаружила на своём письменном столе.

Зато с мальчишками всё прошло гладко. Они даже сами не знали некоторых ругательств и разинули рты от удивления. Массимо выдавил только «блин, Вероника!..» и заткнулся. И с тех пор больше не называл меня Вермишелиной!

Как бы то ни было, но со всеми этими наказаниями, криками и тому подобным год вышел изнурительным, и тогда мне в голову пришло новое РЕШЕНИЕ, и я вздохнула с облегчением. Хватит с меня ругательств, подумала я, теперь я займусь умными и сложными словами. Типа тех, которые использует Лео в разговорах со своими пациентами. «Не беспокойтесь, синьора, у вас острое респираторное заболевание», – говорит он. Когда это всего-навсего обычная простуда.

С одной стороны, с умными словами всё гораздо проще, потому что взрослые употребляют кучу странных слов, но с другой – их, в отличие от ругательств, практически невозможно запомнить. Поэтому я завела секретную тетрадь и записываю туда все странные слова, которые слышу вокруг. У меня их накопилось уже шестьдесят пять, а могло быть и больше; но некоторые я забываю, некоторые запоминаю с трудом, а некоторые… даже заучивать не хочу.

Первый раз я ввернула такое словцо, когда к нам на ужин приходили Камилла с Умберто. У них две собаки, три кошки, попугай и две канарейки. Они самые милые взрослые из тех, с кем я знакома. Мы говорили о животных – моя любимая тема. Они начали со слонов и носорогов, потом мы перешли к кошкам, которые с носорогами никак не связаны, но мне нравятся куда больше. И тогда я рассказала, как Крошка однажды пропал и я искала его два дня, а потом нашла на крыше дома напротив – он мяукал как сумасшедший, потому что не мог слезть. Пришлось вызывать пожарных.

– Да, – заключила я, – кошки совершенно небредсказуемые!

– Откуда ты выкопала это слово? – удивился папа.

– Альфонсо так говорит.

Все молчали, и только эта дура Валентина засмеялась и сказала:

– Ты, наверное, хотела сказать «непредсказуемые»!

Иногда мне так и хочется придушить сестру: вечно она задаётся! Но я не дала ей сбить себя с толку.

– Нет, именно НЕБРЕДСКАЗУЕМЫЕ! – ответила я. – Самая умная, что ли? Ты-то в кошках ничего не понимаешь!

Я люблю всех животных, даже таких, которых Валентина считает противными, вроде пауков, мышей, ящериц и тому подобное. Да и что в них противного?! Они чудесные, особенно если рассматривать их вблизи; но если просто сказать Валентине: «В твоей кровати мышь», она сразу начинает вопить как полоумная. Якобы это всё из-за меня, потому что я действительно способна подложить ей в постель мышь!

Моих морских свинок Типпи и Топпи Валентина тоже называет мышами, она произносит это нараспев: «Мы-ы-ыши», как будто у неё во рту клей или жвачка приклеилась к зубам. Она их терпеть не может и говорит, что я в этом сама виновата, потому что нанесла ей «травму». Но это подло, потому что в тот раз я не совала Типпи ей в постель, он сам туда забрался.

Я просто открыла клетку, чтобы он немного прогулялся, потому что у него была грустная мордочка. А потом я выпустила и Топпи, потому что во всём должна быть справедливость, и стала наблюдать, как они носятся по комнате, как два носорога. (Эвелина не понимает, что общего между морскими свинками и носорогами, но стоит посмотреть на это, и сразу поймёшь.) Короче говоря, в этот момент меня позвала мама, и я вышла из комнаты. А когда вернулась, Топпи сидел в клетке, а Типпи пропал. Я полезла искать его под кроватью, и тут из комнаты сестры донеслись такие вопли, от которых кровь стынет в жилах. У меня волосы встали дыбом, я ударилась затылком об дно кровати и так торопилась выбраться, что чуть там не застряла.

Когда я распахнула дверь в комнату Валентины, она сидела на подушке, съёжившись и разинув рот от ужаса. Увидев меня, она, вместо того чтобы поблагодарить меня за то, что я чуть не разбила ради неё голову, принялась вопить ещё громче и показала на одеяло, которое как-то подозрительно шевелилось.

Я тут же всё поняла.

– Типпи! – воскликнула я и сунула руку под одеяло. Но поймать мне его удалось не сразу, потому что Валентинины вопли его оглушили и он был сам не свой.

Тем временем в комнату вошла Эвелина, и сестра, завидев маму, заголосила трагическим голосом (она обожает устраивать трагедии):

– Мы-ы-ышь! Гадкая мы-ы-ышь! Она бегала по моим ногам, как я теперь засну, я больше никогда не усну, бельё помялось, мне будут сниться кошмары, она наверняка нагадила мне в кровать, какая гадость! Вечно она со своими проклятыми зверями, ни минуты покоя в этом доме, она нарочно, я не могу её больше выносить!!! – и так далее… и так далее…

Я какое-то время терпеливо слушала, но она всё не замолкала, тогда я взяла Типпи и размахнулась, как будто собиралась бросить его на Валентину.

Да, я знаю, что с Типпи нельзя так обращаться! Но, по крайней мере, мне удалось заткнуть эту ведьму – моя сестра на пять минут потеряла дар речи. Потом, конечно, пришлось выслушивать мамины нотации: что сёстры так друг с другом не поступают, что Валентина права, что животные дома хорошо, но за ними надо следить, не хочу же я, чтобы с ними получилось так же, как с рыбками…

Но это же не я не уследила за рыбками! Вообще-то идея с ванной была мамина, а не моя. К тому же нечестно мне об этом напоминать; это как убивать мёртвого человека.

– Какого ещё мёртвого человека? При чём тут это? – удивилась мама.

– Ну как же: «Трус, ты убиваешь мёртвого человека!» – нам учительница рассказывала.

– А, Франческо Ферруччи![1]

В общем, когда Франческо уже истекал кровью, враг захотел проткнуть его мечом ещё раз. Это было жестоко! К тому же абсолютно бесполезно!

– Да, но какая связь между рыбками и Франческо Ферруччи? Сначала морские свинки и носороги, теперь это. Вероника, ты не могла бы выражаться яснее?

С тех пор как я перестала ругаться и пытаюсь почаще употреблять сложные слова, моя мать как будто стала хуже меня понимать. Создаётся такое впечатление, что ругательства для неё понятнее, хоть она и возмущалась.

Как бы то ни было, история с рыбками настолько трагична, что, когда я об этом вспоминаю, на глаза наворачиваются слёзы. Не надо было мне напоминать.

А дело было так. Как-то в воскресенье Лео взял меня с собой на теннис. Стояла жара, и ему быстро надоело бегать за мячиками, тогда он сказал: «Давай прогуляемся». Мы взяли велосипеды и покатили к порту, хотя я это не очень люблю, потому что у него там куча друзей, владельцев лодок, с которыми он часами болтает.

– Ну что, куда поедем? – говорит он, а потом всегда сам решает.

Итак, мы поехали в порт, и, пока Лео беседовал со своими дружками, я пошла немного побродить (это он мне легко разрешает, в отличие от мамы). Я подошла к лотку, где обычно продавали ракушки, и увидела там мешочки с рыбками. Я не могла отвести от них взгляд, ведь я уже несколько месяцев мечтала об аквариуме. В одном мешочке были красная рыбка и чёрная – ровно как я хотела. Тогда я побежала к Лео и попросила у него денег, и он только спросил сколько и дал без разговоров, как всегда бывает при посторонних. Я купила рыбок и сделала ещё кружок по порту, но рыбки в такую жару чуть не сварились в своём пакетике; тогда я опять подошла к Лео и сказала, что нам пора домой.

– Домой? Уже обедать?

– Мне надо сделать аквариум.

И тут Лео заметил пакетик и немного повозмущался, типа «у нас и так куча животных, наш дом превратился в зоопарк» и всё такое; но быстро успокоился.

Дома всё прошло гладко, потому что Валентине на рыбок плевать, а мама решила, что аквариум в гостиной будет смотреться симпатично.

– Но, разумеется, тебе самой придётся о них заботиться.

Я сразу же и начала заботиться, но так как у нас не нашлось никакой подходящей ёмкости, пришлось на время поместить рыбок в стеклянную салатницу.

– Только на два дня, – сказал Лео, – послезавтра у меня выходной, пойдём покупать аквариум.

Но спустя две недели рыбки всё ещё плавали в салатнице, потому что в больнице, где работает Лео, вечно аврал и не бывает ни минутки свободной. Рыбкам вроде было вполне неплохо.

Но однажды я вернулась из школы и обнаружила, что чёрная рыбка лежит на полу, открывает и закрывает рот, будто плачет. К счастью, она была ещё жива! Я сделала ей искусственное дыхание, как утопленникам, и отпустила обратно в воду. Сначала она кружила, словно пьяная, но потом пришла в себя и снова стала нормальной. Я выдохнула и пошла искать Валентину, наверняка это её рук дело.

Но Валентина ещё не возвращалась из школы. Кто же это сделал?

Мы обсудили с мамой и пришли к выводу, что это загадка. На следующий день мама рассказала, что снова нашла рыбку на полу и ей удалось её спасти «ин экстремис»[2]. Я думала-думала и поняла, что есть только одно объяснение: поскольку Валентина приходит позже меня и это сделала точно не мама, значит, рыбка выскакивает из воды сама! Получается, она рыбка-самоубийца! И почему же ей захотелось самоубиться? Я побежала к Эвелине.

– Мама, почему люди самоубиваются?

– Вероника!

– Ну почему?

– Хм, могут быть самые разные причины; но в целом потому, что они несчастны.

Я чуть не расплакалась.

– А рыбки?

– Что рыбки, Вероника?

– Почему рыбки хотят самоубиться?

– Правильно говорить «совершить самоубийство». С тех пор, как ты начала так…

– Ну почему?

– Что «почему»? Что ещё за вопросы? Когда это рыбки совершали самоубийство?

– Но ведь моя рыбка выскочила из салатницы! Это значит, что она несчастна?

Мама задумалась и обняла меня.

– Я не знаю. Может, салатница слишком тесна для двух рыбок.

Вечером мы говорили об этом за столом. Валентина, само собой, стала смеяться, но Лео выглядел немного пристыженным.

– Ты права, надо купить аквариум. Завтра после обеда я попробую освободиться.

Хоть какая-то надежда! А что, если рыбка продолжит попытки «самоубиться»? Я могу не идти в школу и посидеть дома.

– Нет, Вероника, это не повод пропускать школу, – сказала мама. – Завтра мы их обеих запустим в ванну, там будет неопасно, а папа постарается освободиться пораньше… Правда, Леонардо?

И кто мог представить, что «завтра» случится эта трагедия? И кто в этом виноват?

– Никто, – говорит мама, – видимо, это судьба. Мы выпустили рыбок в ванну ради их же блага. Ведь кто мог предположить, что дверь откроется ветром, я этого не замечу, Крошка войдёт в ванную, увидит рыбок и попробует их поймать, потом поскользнётся, плюхнется в воду и сожрёт их… Представь только, будь там больше воды, ещё и кот бы утонул!

Хорошенькое утешение! А ничего, что он их сожрал?

Я проплакала весь день и всю неделю не смотрела на Крошку. Но он всё время ходил за мной, тёрся об ноги и просил прощения; так что в конце концов я его простила.

Ну вот, я рассказала вам всё о кошках.

Моя сестра Валентина на пять лет старше меня и считает себя самой красивой на свете, хоть и вздыхает вечно «фу, гадость» или «какая же я уродина». По мне, так она права, но, стоит мне ей это сказать, она зеленеет от злости и начинает вопить. Странно, почему ей можно, а мне нельзя?

Когда вырастет, она станет моделью, и под этим предлогом она теперь часами проводит в ванной, пробуя мамину косметику, и постоянно принимает душ. Наверное, надеется избавиться от прыщей с помощью частого мытья.

Как-то я ей об этом сказала, а она ответила:

– Дура, посмотри лучше на свои козлиные ноги.

При чём тут мои ноги?

Как бы то ни было, на следующий день Валентина упросила маму купить ей мазь, которую мы видели в рекламе по телевизору. Там у одной девушки обсыпало всё лицо, словно у неё корь, а после мази – раз, и всё прошло! Так что теперь моя сестра проводит по вечерам в ванной в два раза больше времени и к тому же запирает дверь; а когда мне очень надо в туалет, приходится приплясывать, чтобы не описаться.

– Иди в другой! – кричит мне Валентина из-за двери.

– Почему это я должна идти в другой? Я хочу в наш! Почему я должна терпеть такой «призовол»?

– Сначала говорить научись!

– Всё равно от этой мази твой нос не сдуется!

– Я тебя вздую, когда выйду отсюда!

– Вероника, оставь в покое сестру! – кричит мама.

Представляете?! Мама говорит, что Валентине теперь нужно быть одной в ванной и проводить там столько времени, потому что она становится «барышней». Эта тема с «барышней» началась несколько месяцев назад, и с тех пор мама постоянно талдычит «нужно потерпеть», «это сложный возраст», «она сама не знает, чего хочет» и так далее…

Ничего не понятно, но я всегда оказываюсь во всём виновата, так что мне теперь тоже не терпится поскорее стать барышней, и тогда она у меня попляшет. Правда, надеюсь, я не стану такой, как моя сестра, иначе я точно самоубьюсь!

У Валентины есть лучшая подружка Симона. У Симоны длинные светлые волосы, и она постоянно теребит их и откидывает назад. Если стоять у неё за спиной – бац! – обязательно получишь по физиономии. А ещё эта Симона всего боится: хомяков, морских свинок, мух, пауков и даже улиток; короче говоря, она даже хуже Валентины. Когда она приходит к нам, а это случается каждый день, Лео говорит: «Принцесса пришла».

Симона с Валентиной запираются в комнате и говорят, что им надо заниматься, но это неправда, потому что у Валентины в этом году с учёбой просто беда, даже Эвелина сердится. Вместо этого они болтают о мальчиках и ведут секретный дневник, где тоже обсуждают мальчиков (мне как-то удалось прочитать чуть-чуть, но всего один раз); а когда больше делать нечего, они пишут мальчикам записки. Если им это надоедает, они принимаются обсуждать актёров из телевизора, а потом снова возвращаются к мальчикам.

Как-то раз я целый час их подслушивала и чуть не заснула от скуки.

Зато потом я придумала, как над ними подшутить, и написала записку от лица Джека (это имя было в дневнике), как будто он зовёт Валентину на свидание. И подбросила её в почтовый ящик.

На следующий день случилось настоящее светопреставление! Сестра выскочила из комнаты с криками «шпионка!», «воровка!» (это ещё почему?), «мама, она украла у меня дневник!» (неправда!), «я ухожу из этого дома!» (вот здорово!) и так далее и так далее.

Никто в семье не оценил мой розыгрыш, даже Лео, что странно, ведь он всегда такой «юморной»! Пришлось выслушать длиннющие нотации, а Валентина тем временем впилась в меня взглядом, как гремучая змея, – она всегда так смотрит, когда остальные на её стороне.

Я так разозлилась, что приняла новое РЕШЕНИЕ: больше не буду разговаривать со своей сестрой! До конца жизни!

Но вскоре оказалось, что это слишком сложно: мне приходилось так сильно сосредотачиваться, что даже голова разболелась. К тому же на всякий случай, чтобы не запутаться, я не разговаривала и с Крошкой. Тогда я придумала, что решение будет действовать только один день, и для надёжности закрылась в своей комнате.

Вечером Эвелина спросила, не заболела ли я, и пощупала рукой лоб, все смотрели на меня несколько озабоченно.

– Нет, а что? – ответила я и опять замолчала. Им нечего было на это сказать, но они явно не понимали, в чём дело.

На следующий день за столом Лео спросил меня:

– У тебя какие-то проблемы?

– Нет, а что? – сказала я.

А он:

– Да так… показалось…

Валентина тоже смотрела на меня как-то странно:

– Ты на меня обижаешься?

– Нет, а что? – ответила я и ушла в свою комнату, потому что сил моих больше не было молчать.

В четыре ко мне зашла Эвелина со стаканом свежевыжатого сока и градусником.

– У тебя наверняка жар, по глазам видно, – сказала она.

Я выпила сок и подержала градусник, но температуры не было.

– Можно тогда узнать, что с тобой? – сказала мама.

А я:

– Скажу сегодня вечером.

Вечером все уставились на меня, даже Валентина, и вид у неё был чуть ли не обеспокоенный.

– Ну?

Я обвела их взглядом и сказала:

– Будете знать теперь, как шуток не понимать!

Увидев их вытянувшиеся физиономии, я не могла удержаться от смеха.

Может, если бы я продержалась дольше, Валентина приползла бы на коленях просить у меня прощения, а мама испекла бы специально для меня штрудель!

Когда Эвелина зашла ко мне вечером поцеловать перед сном, она сказала, что ей совсем не понравилось, когда я такая.

– А ты волновалась за меня?

– Немного.

– А Лео?

– Тоже.

– И Валентина?

– Нам не хватало твоего голоса, дом казался таким пустым.

– То есть лучше, когда я говорю, пусть даже плохие слова?

– Пожалуй, да.

Я так обрадовалась, что тут же в порыве воодушевления написала записку Валентине: «Я больше никогда не буду заглядывать в твой дневник».

Сказать по правде, немного досадно давать такие обещания, но потом я поняла, что всё равно можно подслушивать под дверью, когда они болтают с Симоной.

Так мы с сестрой помирились и целую неделю вообще не ссорились.

Лео каждый день, возвращаясь из больницы, спрашивал, как водится:

– Ну что, сколько сегодня раненых?

– Нисколько.

– Да вы меня разорите! Мне что, профессию менять?

(Вообще-то, было бы неплохо, не понимаю, что интересного в том, чтобы резать животы и зашивать их обратно.) Но он, конечно, не всерьёз, потому что он «юморной» и вечно над всеми подшучивает, иногда даже очень смешно.

И вот как-то после обеда раздался звонок в дверь, и я пошла открывать, потому что мама пекла пирог, а Валентина торчала в ванной уже битый час.

На пороге стояли два парня.

– Валентина дома? – спросили они.

Я позвала Валентину, и она вышла в халате и вся измазанная новой мазью. Увидев мальчиков, она покраснела как помидор, выпалила: «Привет! Секундочку!» – и убежала.

А потом, уже из ванной, крикнула:

– Вероника, впусти их в дом!

Хотя они и так уже зашли и закрыли за собой дверь.

Некоторое время мы молча друг друга разглядывали, а потом тот, что повыше, похожий на мишку Йоги, обратился ко мне:

– Как тебя зовут?

– Вероника, – ответила я. Дурацкий вопрос.

Тогда он сказал:

– А! – и мы дальше принялись друг друга разглядывать.

У него был прыщ на носу и очки, которые постоянно сползали, и он поправлял их без рук, потягивая носом. Просто поразительно.

– Как у тебя это получается? – спросила я.

– Что получается?

– Поправлять очки.

– Он фокусник, – сказал второй и засмеялся.

Этот был более симпатичный, и я подумала, что, когда мне надоест Массимо, я могу и его выбрать, ведь он почти моего роста, а Валентине, наверное, по плечо.

Через некоторое время высокий спросил:

– Сколько тебе лет?

– Девять, а тебе?

– Шестнадцать.

Надо же, подумала я, Валентина тусуется со взрослыми!

Он опять замолчал и только постоянно поправлял очки – у меня чуть глаз от этого не задёргался, пришлось самой поддерживать беседу:

– Тебя зовут Джек?

– Нет! С чего ты взяла?!

– Просто моей сестре нравится парень по имени Джек.

Они переглянулись, и, похоже, им это не очень понравилось, особенно тому, в очках. Он состроил такую гримасу, будто говоря: «Жаль, что меня зовут не Джек», – и перестал двигать носом. Чтобы утешить его, я сказала, что, может быть, Валентине этот Джек уже разонравился.

– Она меняет их как перчатки!

– Кого меняет как перчатки? – раздался голос сестры у меня за спиной. Она вечно подползает сзади, как змея, с ней нужен «берископ» вместо глаз. – Что ты там насплетничала, Вредоника?

Что ж, у меня есть два свидетеля, что она первой начала, а я ничего плохого не сделала.

Поэтому я ответила:

– А ты Жаба Прыщавая!

Парни засмеялись.

Валентина вспыхнула как спичка и завопила:

– Ма-а-ама-а-а!

Тут же прибежала Эвелина:

– Валентина, что случилось?

– Эта снова меня оскорбляет! – сказала она трагическим голосом.

– Правда?! Вероника, ты же обещала!

Что обещала? Я тут полчаса караулила этих двух парней и ждала, пока сестра смоет свою проклятую мазь и вытряхнет из ящика все свои наряды – она всегда так делает, когда должна с кем-то встречаться; а теперь я ещё во всём виновата.

– Ох, – сказала я. – Здесь уже и слова сказать невозможно! Вы хотите, чтобы я опять онемела, чтобы молчала как рыба!

– Вероника, не передёргивай! – сказала мама, почему-то Валентине она никогда так не говорит, хотя сестра постоянно делает из мухи слона.

– Только не говорите мне потом: «Вероника, что с тобой? Что случилось?» Я вам больше не отвечу и буду молчать. А ты, – обернулась я к Валентине, – будешь жалеть об этом по гроб жизни!

И я вышла.

А за дверью остановилась подслушать, как Валентина страдает и мучается, что я замолчу навсегда, и как побежит за мной просить прощения. Но не тут-то было!

Я услышала только, как она говорит маме:

– Это Марио, а это Лука.

– Хорошо! Во сколько заканчивается вечеринка? В девять? Приходи не поздно!

– Они меня проводят. Пока, мама.

– Пока.

– До свидания, синьора.

– До свидания, мальчики. Вероника!

Ох, теперь начнётся!

Но мама, как ни странно, не стала меня сильно ругать. Она поняла, что я просто пыталась быть любезной с этими парнями, как она сама всегда меня учила, и уже еле сдерживала улыбку.

– Хорошо, Вероника, но о некоторых вещах говорить всё-таки не стоит.

И она составила для меня список запрещённых тем: Валентинины прыщи, то, что у Валентины болит живот, Валентинины брекеты, мальчики, которые нравятся Валентине, Валентинина мазь…

– А о том, что она боится мышей и фильмов ужасов и после страшных фильмов всегда просит меня поспать у неё в кровати, можно говорить?

– Да, но смотря кому. У Валентины сейчас непростой период…

Уф!!! Если это и значит «становиться барышней», то мне уже перехотелось!

У Лео и Эвелины два типа друзей: такие, которые начинают разговор с «а помнишь?», и такие, которые начинают с «нет, я не согласен». Только Камилла и Умберто разговаривают нормально, они вообще единственные – симпатичные.

Самые противные те, которые «а помнишь?», потому что они как начнут, так и затягивают на сто лет свою волынку. И если ты сидишь с ними за столом, то приходится слушать до конца, даже если уши завяли от скуки, потому что стоит подняться, как Лео испепелит тебя взглядом. Он-то такое очень любит, а вот Эвелина – не так, я заметила, иногда она только делает вид, что слушает.

Как-то вечером у нас были Марио Квинто и Мариастелла – для меня они хуже всех. Марио учился с папой в начальной школе, и, когда он говорит «а помнишь?», меня трясёт, потому что он вечно начинает с самого первого школьного дня, как учительница Элеонора Ментекатти поздоровалась с ними своим пронзительным голосом так громко, что он описался от страха. Эту историю я слышала уже раз пять, не меньше, и в тот вечер только Лео было не скучно и, может быть, еще Валентине, которая считает Марио Квинто красавцем и слушает его всегда разинув рот.

Спустя полчаса, когда он перешёл к тому случаю, как синьора Ментекатти на уроке физкультуры упала и покатилась кубарем, он вдруг сказал Эвелине:

– Передай, пожалуйста, соль.

А мама ответила на это:

– Кажется, он переехал в прошлом году.

Стало очевидно, что у неё тоже уши вянут.

Тогда Марио Квинто спросил:

– Может, я вам надоел с этой историей?

– У меня уже от неё «паранойя», – ответила я.

– Вероника! – завопил Лео. – Откуда ты взяла это слово?

– Ты всё время так говоришь. Почему я не могу, если мне скучно?

– Ну, во-первых, «паранойя» значит совсем другое, – начал он спокойно, но постепенно всё больше распалялся. – И что у тебя за страсть использовать разные слова к месту и не к месту? Уже и слова нельзя сказать, чтобы за тобой не повторили! Кошмар! Это патология!

– Ну ты всё-таки немного преувеличиваешь, – сказала мама очень спокойно. Но потом тоже начала злиться.

– А ваша страсть рассказывать нам всю свою жизнь с тех пор, как вы сидели за одной партой и оба описались, это не патология?

Это слово папа часто использует, когда разговаривает по телефону со своими пациентами, а ещё когда Валентина часами торчит в ванной.

– Патологический случай, – говорит он.

Не знаю точно, что это значит, но думаю, что-то плохое, потому что, когда папа его использует, вид у него серьёзный или сердитый. Мне он никогда так не говорил, но он никогда раньше так не злился, как в тот вечер. Почему он так разозлился, я толком не поняла, но, видимо, потому, что нам было не так весело, как ему с Марио Квинто.

Но хотя бы в тот вечер Марио Квинто перестал рассказывать истории. Вскоре Эвелина тоже успокоилась, и они все вчетвером принялись обсуждать какой-то фильм, который никто не смотрел, но, похоже, выдающийся, потому что это длилось битый час. Так что я смогла наконец встать из-за стола и ускользнуть с Крошкой смотреть настоящий фильм по телевизору.

По правде говоря, Крошке от фильмов ни тепло ни холодно, зато ему очень нравится реклама, особенно реклама мятных леденцов и зубного порошка. Когда он видит мужика, который кладёт леденец в рот и принимается гримасничать, кот вскакивает, настораживает ушки и не сводит с него глаз. С порошком то же самое.

Я долго думала, что он нашёл в этих двух рекламах, и пришла к выводу, что его бесит запах изо рта. Поэтому он так не любит Альфонсо.

Даже папе Альфонсо и Теодора действуют на нервы, особенно когда они начинают «нет, тут я не согласен» или «тут я не согласна». Как-то вечером они это повторили раз тысячу, наверное: если не он, то Теодора.

– Ты не согласен, Альфонсик?

Наверное, она называет его так потому, что сама такая огромная. Когда она берёт его под руку, кажется, будто его ноги не касаются пола. И как только у Альфонсо язык поворачивается называть её «киска»! Если бы Крошка был кошкой, а не котом, он бы обиделся.

Альфонсо и Теодора всегда приходят с бутылкой шампанского, даже если нечего праздновать.

И каждый раз Альфонсо говорит:

– Мы должны за это выпить!..

– Да не за что тут пить… – говорит папа, у которого, к примеру, выдался очередной трудный день.

– Прости, Лео, но я не согласен!

Однажды Альфонсо пошёл за бутылкой к холодильнику, куда он всегда её ставит, и, довольный, вернулся в гостиную. В тот вечер у нас были и Камилла с Умберто, которые вскоре собирались отправиться в Африку.

– А теперь выпьем за ваше путешествие! – сказал Альфонсо и начал откупоривать бутылку. Но пробка не поддавалась.

– Альфонсик, может, надо немного взболтать, – заметила Теодора.

– Я не согласен! – сказал он, но взболтал.

Раздался хлопок, крик, и Камилла, прижав руку к глазам, принялась мотать головой и охать.

Все замерли, Альфонсо с бутылкой в руке, из которой фонтаном лилось шампанское, а после закричали:

– Камилла, что случилось?

Не сразу удалось понять, что произошло. Когда Камилла убрала руку, глаз у неё был закрыт, будто ей кто-то вмазал.

Папа тут же засуетился:

– Скорее, лёд!

Камиллин глаз тем временем опухал, а Альфонсо залил весь пол своим шампанским.

– Альфонсо, а нельзя было поаккуратнее? – сказала Теодора.

Тогда Альфонсо отпустил бутылку и вместо того, чтобы сказать «я не согласен» или употребить одно из своих излюбленных словечек, ругнулся, да так грязно, что Теодора разинула рот. И я тоже.

Тут пришла мама с пакетом льда, и бедная Камилла провела весь вечер, лёжа на диване с одним закрытым глазом, а другим открытым.

– Наверняка завтра будет весь чёрный! – приговаривала она. – А нам, как назло, уезжать!

– Не волнуйся, со льдом всё быстро пройдёт, – утешала её Эвелина. – Максимум будет небольшой фингал под глазом.

Похоже, мама не слишком расстроилась из-за Камиллиного глаза, а наоборот – чуть ли не обрадовалась, потому что ей это их путешествие в Африку было не по душе. А всё из-за Лео, который два года обещал отвезти её посмотреть водопады, а когда они уже собрались, обнаружил у себя аллергию, и нам всем пришлось ехать в горы, где папа может кататься на лыжах и аллергия сразу проходит.

Мама говорит, что он нарочно «букатирует», потому что не может аллергия появляться то в апреле, то в ноябре; и, когда мама видит, что у него опух нос и блестят глаза, она делает вид, что не замечает, или говорит: «Ты опять за своё, исследователь?» И папа сразу начинает кипятиться и говорить, что она тоже патологический случай. Так что теперь каждый раз, когда Лео простужается, даже если Африка тут ни при чём, они ссорятся.

Но я не думаю, что Лео нарочно, потому что к путешествию в Африку он готовился всерьёз. Эта идея пришла ему в голову, когда мы купили дом на колёсах и Умберто сказал: «На таком фургоне можно хоть в Африку».

Лео тогда пришёл домой очень довольный и сказал:

– А почему бы нам не поехать в Африку на фургоне?

– Ты с ума сошёл! – ответила Эвелина.

– Но почему? На таком фургоне можно куда угодно доехать!

Через несколько дней он показал нам статью в журнале о некоем Ливингстоне, который отправился в Африку искать водопады и потерялся, но водопады в конце концов открыл.

– Если уж он туда добрался, то и мы сможем!

– Куда?

– К водопаду Виктория!

– Папа, а он как ездил? На фургоне?

– Да нет, это было давно, больше века назад! В те времена путешествовали пешком или на лодке. Вот были настоящие исследователи!

– Только если мы встретим львов, обещай не убивать их.

– А как он их убьёт, – съязвила, как водится, Валентина, – если у него даже ружья нет?

– Я считаю, это безумие! – сказала мама. – Есть столько мест, куда можно поехать, зачем обязательно в самую гущу львов и крокодилов?

– Но раньше ты любила приключения! К тому же с нами могут поехать Камилла и Умберто, которые уже знают те края.

В общем, слово за слово, папа уговорил Эвелину, и вскоре она так воодушевилась, что ей уже самой не терпелось туда поехать. Папа с Умберто принялись изучать карты и путеводители, мы подготовили паспорта, сделали прививки, набили фургон вещами, и папа взял месяц отпуска. Стоял февраль, и мне очень нравилась идея поехать в Африку, а ещё больше – месяц каникул, пока остальные в школе. Я обещала всем послать открытки, а Массимо – привезти настоящее копьё.

За два дня до отъезда у папы начался насморк, но он сказал: «Пройдёт».

Накануне у него поднялась температура, а на следующий день глаза так опухли, что он стал похож на китайца. Он повторял «пройдёт», но тем временем отпуск проходил, а насморк нет.

В конце концов он сказал:

– По всей видимости, это какая-то аллергия, мне надо на свежий воздух. Поехали в горы.

– А как же Африка? – спросила Валентина.

– Какая ещё Африка! Не могу же я отправиться в путешествие в таком состоянии! Сиротой хочешь остаться?

Тогда эта дура принялась плакать, мол, как же она будет выглядеть перед друзьями и в школе, ведь она всем сказала, что едет в Африку! Валентина такая эгоистка, ей на всех наплевать, даже на меня! Но вообще-то я тоже немного огорчилась; правда, потом мы поехали в горы кататься на лыжах, и у Лео прошла аллергия, и он обещал свозить нас в Африку на следующий год. На следующий год папа взял отпуск в ноябре, и у него снова началась аллергия. Нам пришлось отказаться от путешествия, а он поехал в горы один, потому что считал, что в начале учебного года нельзя прогуливать школу. Так что нам не повезло со всех сторон.

Тогда Камилла и Умберто сказали, что, поскольку у них не бывает аллергии, они одни поедут в Африку; а Эвелина сказала, что Лео это сделал специально, и так далее… и тому подобное… Вот почему мне показалось, что она не сильно огорчилась, когда Камилла получила пробкой в глаз, хотя, сказать по правде, Лео заслуживал этого гораздо больше.

А я вот рада, что Камилла и Умберто всё-таки поехали в путешествие, потому что они обещали привезти мне обезьянку. Хоть кому-то из семьи будет польза.

В школе мне больше всего нравится Массимо и Роберта, а меньше всего – стихотворения, которые надо учить наизусть.

Роберта сидит рядом со мной, а Массимо сзади. Она иногда одалживает мне фломастеры, карандаши, ластик или точилку – в общем, всё, что я забываю дома; а я учу её ругательствам, чтобы говорить Массимо, когда он называет её Бочкой.

Я-то сама больше не ругаюсь, но поскольку Роберта – моя подруга, я решила одолжить ей немного плохих слов, она-то почти никаких не знает, потому что у неё четыре старшие сестры и родители, которые больше похожи на бабушку и дедушку.

Когда Лео первый раз провожал её домой, он даже растерялся.

– Я привёл вам внучку, – сказал он маме Роберты, которая открыла ему дверь. – До свидания, и привет маме.

– Благодарю, я и есть мама, – ответила она ему и захлопнула дверь прямо перед носом.

Когда я рассказала об этом Эвелине, она смеялась целый час.

– Будешь знать, как распускать хвост! – сказала она Лео.

«Распускать хвост» – это выражение мама часто употребляет по отношению к папе. Мне оно кажется смешным, потому что лицом папа больше смахивает на сенбернара, если уж на то пошло. И то, сенбернары не носят очки, а уж какое отношение павлины имеют к папе, вообще не понимаю.

Мама говорит, что стоит ему завидеть женщину, как он начинает красоваться и распускать хвост как павлин, и я бы сказала, что в чём-то она права, ведь я сама много раз видела, как он смотрит на ноги проходящих мимо девушек.

Но он только пожимает плечами и смеётся:

– Да ладно тебе, я слишком занятой для этого! Ты просто ревнивая!

– Это я-то ревнивая?! – злится мама.

Ещё мама часто называет людей – особенно папиных друзей – «пиджонами». Однажды из-за этого слова случился скандал.

Как-то раз Эвелина была в гостиной с Мариастеллой, которая что ни день заходит к нам рассказать, как у неё дела. И вдруг зазвонил телефон.

– Вероника, подойди к телефону!

Я дрессировала Крошку: обучала его очень сложному трюку на равновесие для циркового представления, которое мы собираемся устроить с Массимо и Робертой, и мне не хотелось шевелиться. Но я всё равно подошла к телефону, чтобы сделать маме приятное.

– Кто это был? – спросила она, продолжая болтать.

– Пиджон Никола.

Мариастелла посмотрела на маму как-то странно.

– Пижон, Вероника, я говорила тебе тысячу раз! – откликнулась мама спокойно.

– А мне больше нравится пиджон, так больше похоже на имя.

У Мариастеллы всё ещё было странное выражение лица, тогда я попробовала объясниться:

– Это как с какашками…

– Вероника!! Ты опять?

– Нет, я просто объясняю. Назвать кого-то дерьмом не то же самое, что назвать кого-то кошачьей какашкой, правда?

– Но при чём тут это?!

– При том, что если я говорю «пиджон» – это как кошачья какашка; а если «пижон»…

– Какой Никола? – спросила Мариастелла, которая явно пропустила все мои объяснения мимо ушей. – Никола Уччи?

Услышав это имя, мама вдруг покраснела и тут же переменилась.

– И почему ты вообще себе позволяешь называть так папиных друзей?

– Но ты же так всегда говоришь!

– Я?! Ну, может быть, один раз, в шутку! Господи, Вероника, с тобой надо следить за каждым словом! Кошмар! – сказала она и посмотрела на Мариастеллу трагическим взглядом.

А потом ещё полчаса распиналась перед ней, рассказывая, какой Никола симпатичный и элегантный, как он нравится девушкам, что у него будет блестящая карьера и удачный брак и так далее… Как будто его кузина Мариастелла плохо его знает!

А вечером, когда вернулся с работы Лео, – громы небесные!

– Вот язык без костей! Что подумала Мариастелла? Мне пришлось так изворачиваться…

Так я поняла, что взрослые тоже иногда врут, хоть и одержимы правдой. Вечно повторяют: «Ты врёшь?», «Никогда не ври!», «Врать нехорошо!!!».

Однажды мы в школе целый урок обсуждали враньё. Все отличники поднимали руку: Кристина сказала, что она никогда не врёт; Лука – что надо всегда говорить правду; Серена – что, когда не сделал уроки, надо не списывать у других, а признаться учительнице; Мирко – что, если ему случается соврать, он сразу же раскаивается, ну и так далее и тому подобное… Скучища!

– Молодцы! – сказала учительница. – Если вы будете со мной честны, я вас не буду наказывать!

Потом мы перешли к истории, которую и я, и Массимо ненавидим.

– Ну как, сделали домашнее задание? Кто не сделал?

Никто не поднял руку.

– Все такие молодцы?

Учительница посмотрела прямо на меня. Тогда я подняла руку.

– Дура! – прошипел сзади Массимо.

– Вероника, опять? Дай сюда тетрадку, я напишу тебе замечание, пусть мама прочитает.

Эта учительница у нас новенькая – она для меня как стихи, которые надо учить наизусть: терпеть её не могу! Она вечно выбирает такие длинные стихотворения, что их за неделю еле выучишь: когда я дохожу до конца, то уже забываю начало. Последнее называлось «Суббота в деревне», и единственная понятная там мысль – что суббота лучше воскресенья. А это несусветная ложь, во-первых, потому, что в субботу надо идти в школу, а во-вторых, я все уроки делаю в субботу после обеда, а в воскресенье – нетушки, отдыхаю – и точка!

Правда, как раз из-за этого проклятого стихотворения, которое я никак не могла запомнить, пришлось заниматься и в воскресенье тоже.

Зато в понедельник я хорошо его рассказала в классе и после школы мы наконец-то пошли с Лео покупать аквариум, потому что после того замечания мне его не разрешали. Правда, отчасти это заслуга Массимо, который мне подсказывал, когда я запиналась.

Массимо мне очень нравится, и мы уже два месяца вместе. Сначала он послал мне через Роберту записку: «Хочешь со мной встречаться?» – а внизу было сердце со стрелой и надпись LOVЕ, как на шоколадных конфетах.

Я ответила «да» тоже запиской, и с тех пор он перестал дразнить меня Вермишелькой. Только Роберту называет Бочкой, и то изредка, а она за это на него ругается, но тоже нечасто.

Всё равно я велела ему не обзывать её так, потому что Роберта не жирная, а немного пухленькая – слишком много пасты ест; и он обещал, что постарается, но иногда у него само вырывается. Массимо сейчас очень изменился, раньше он был другим. Я его даже таким не помню, потому что он всё время молчал. А потом в начале третьего класса он постригся под ёжик и каждое утро стал приходить в школу с таким количеством геля на голове, что смахивал на дикобраза. Ну а потом начал выпендриваться, придумывать клички и ругаться. Уж не знаю, виновата ли в этом стрижка, но, по-моему, это всё-таки влияет, потому что моя сестра Валентина, когда стрижётся, тоже корчит из себя невесть кого; короче говоря, однажды меня это достало, и я тоже ругнулась. Он ответил, я не осталась в долгу. Он ещё, и я ещё. Так мы дошли до двадцати. Тем временем друзья Массимо встали за ним, а мои подруги – за мной. Дойдя до двадцати, он остановился, потому что не мог больше придумать ничего нового: мальчишки хотели ему подсказать, но мы не сводили с них глаз, и они не посмели и рта раскрыть. Тогда Массимо почесал в затылке, а я – раз! – и выдала ещё одно новое ругательство, и он сказал: «Блин, Вероника!» – и ушёл вместе со своими друганами. Через несколько дней на уроке естествознания он выбрал мою группу, а в этом году сел за парту позади меня. С тех пор как мы вместе, мы всё время обмениваемся записочками: мои мне помогает разрисовывать Роберта, а Массимо сам придумывает и рисует карикатуры и смешные истории. Ещё я даю ему почитать мои стихотворения и обещала подарить одно, когда получится что-нибудь путное. А Массимо говорит, что мои стихи уже путные и ему они нравятся больше тех, которые нас заставляют учить в школе. Но вряд ли он всерьёз.

Последнее моё стихотворение называется «Маленькая змейка». В нём говорится о змее, которая была совсем одна в пустыне и захотела подружиться с кондором; кондор начал с ней общаться, а потом взял и съел. Когда я прочитала Массимо этот стих, он сказал: «Блин, Вероника, как тебе такое в голову приходит?» А всё потому, что я много думаю о животных, и мне кажется, что у змей в пустыне не такая уж сладкая жизнь. К тому же мне не нравится, что их никто не любит. У меня в классе достаточно сказать «там змея», как все девочки начинают визжать, а мальчики убегают. Не говоря уж о моей сестре Валентине, которая после того, как мы сходили на выставку живых рептилий, пришла спать в мою кровать! Но она вообще немного «патологическая».

А вот Массимо не боится животных, только зачётов по истории и своего отца, который, если его разозлить, достаёт ремень. Когда он мне это рассказал, у меня мурашки по коже побежали и я подумала, что мне повезло с Лео, который за всю мою жизнь дал мне всего пять подзатыльников: один – когда мне было два, потому что я бросила на пол тарелку с супом; один – когда мне было четыре, за то, что я три часа пряталась под кроватью, а остальные – когда мне было семь, из-за ругательств.

Больше всего мне запомнился тот, что в четыре, потому что он был самый «сногсшибательный». В общем, у меня был плюшевый мишка, с которым я любила играть в дочки-матери. Однажды я придумала забраться с Бобо под кровать и представлять, что это наш дом. Я притащила под кровать печенье и подушку, мы поели, а потом понарошку улеглись спать; и я заснула по-настоящему. Вскоре я услышала, как меня зовут родители, Валентина и Мерседес, домработница. Тогда я высунула голову, и, пока я выползала, Лео схватил меня за руку, вытащил наружу и влепил оплеуху. Я была ещё совсем сонная и завопила что есть мочи, а Лео с Эвелиной стали ссориться. Тогда Мерседес отвела меня на кухню и напоила водой, а потом спросила, почему я пряталась под кроватью, ведь меня уже три часа все ищут.

– Твой папа так волновался!

Правда, я не поняла, почему, если волнуешься, надо злиться на того, кто ни в чём не виноват; и, когда я вспоминаю об этом «призоволе», меня охватывает такая злость, что даже смотреть на Лео не хочется. Наверняка у меня мог бы от этого случиться шок, я могла даже ослепнуть или оглохнуть!

Но когда я напоминаю об этой истории Лео, он только хохочет и говорит, что я вечно делаю из мухи слона.

– К тому же я попросил у тебя прощения, не помнишь?

Я такого не помню, но в любом случае оплеухи, даже с извинениями, не забудешь. Взрослым стоит об этом думать заранее.

Если бы у меня был такой отец, который вечно распускает руки, как у Массимо, я бы сразу приняла РЕШЕНИЕ: либо я убегаю из дома и отправляюсь по миру искать свою судьбу, либо не говорю ему больше ни слова (до конца своих дней!); или ещё могу «самоубиться».

А вот Массимо говорит, что отец его колотит только за дело. Почему же тогда Лео, когда он распускает хвост и гоняется за юбками, никто пальцем не тронет? Разве он не заслужил?

Папа всегда говорит, что, когда выбираешь дом, нужно и правильных соседей выбирать, иначе лучше быть отшельником. Отшельник – это тот, кто живёт в пещере, или в лесу, или на вершине горы, и, кажется, Лео не совсем подходящий тип для такого.

Во-первых, у него тут есть теннис, потом пациенты, а ещё – мы. У Эвелины наверняка случился бы нервный срыв без Мариастеллы, а Валентина без мальчиков точно бы «самоубилась», так что остаюсь только я.

Я бы хотела жить в пещере посреди леса, но только с Крошкой, Типпи и Топпи и аквариумом с рыбками; а ещё с Эвелиной, Лео, Робертой, и Массимо, и иногда с Валентиной. Но Лео говорит, что это многовато для отшельника. Так что, раз мы не можем стать отшельниками, приходится поддерживать отношения с теми соседями, которые достались, даже если это синьор Марио и синьора Винченца.

Синьор Марио со своей женой раньше жили в соседнем доме. Сначала между нашими участками была только живая изгородь; потом синьор Марио построил дощатый забор, потом ограждение из металлической сетки и наверняка построил бы настоящую стену, если бы не переехал. А всё из-за своего сада и жалкой собачонки, которую они с женой называли Малыш!

Этот Малыш – самая уродская собака, какую я когда-нибудь видела, и такой избалованный, что тошно смотреть. Лео называл его инопланетянином, а Крошка терпеть не мог, зато страшно полюбил сад синьора Марио.

Когда мы въехали в новый дом, на нашем участке зияли ямы, а садик синьора Марио был весь в цвету. Сосед как раз косил газон, а его жена поливала цветы на балконе. Каждый день синьор Марио обрезал сухие ветки, собирал опавшие листья и лепестки, потом разравнивал гравий, поливал и брался за газонокосилку.

У синьора Марио была одержимость парикмахера: он постоянно что-то стриг или обрезал. Вместо нормальных деревьев и кустов у него росли кубы, сердца и пончики: в общем, они больше смахивали на пришельцев, как и Малыш. Но Крошке этот сад сразу понравился, даже с такой растительностью. Думаю, всё дело в том, что там было зелено, а Крошка всегда предпочитал делать свои дела на травке, а не на голой земле, потому что он очень «эстетичный» кот, то есть обожает всё красивое, прямо как мы с Лео.

И вот мы вошли в новый дом, там пока всё было вверх дном, и я сразу бросилась к переноске, чтобы выпустить кота. Он тут же метнулся на улицу, и вскоре мы услышали, как какая-то собака воет как резаная, а потом кто-то кричит: «Малы-ы-ы-ыш!!!»

Затем ещё крики и шум:

– Вон, вон отсюда! А ну, брысь, зверюга! Бум-бум! Брысь, слезай!

– Чёрт! – сказала Эвелина и выронила папину любимую пепельницу, которую бабушка подарила ему на день рождения и которую мама терпеть не может, потому что считает, что из-за неё он только больше курит, вместо того чтобы бросить. (Никогда не понимала, как пепельница влияет на то, что человек курит больше или меньше, но мама считает, что влияет.)

– Эвелина, что случилось? – крикнул папа со второго этажа.

– Чёрт!!! – повторила мама и принялась собирать осколки, которые разлетелись во все стороны.

А я тем временем выбежала наружу и увидела, что Крошка вцепился в верхушку кипариса и шерсть у него стоит дыбом, как будто его током ударило, синьор Марио внизу под деревом кричит и хлопает в ладоши, а синьора Винченца держит на руках Малыша и нежно его гладит.

– Спускайся, брысь, зверюга! – кричал синьор Марио и пинал ногой ствол с такой силой, что Крошку мотало туда-сюда, будто пьяного.

Я так опешила, что даже не могла пошевелиться. И тут синьор Марио сам меня увидел.

– Это твой кот? – спросил он. – Ты знаешь, что он нагадил на моей лужайке? И чуть не выцарапал глаза моей собаке! Знаешь?

– Нет, я не знала, – ответила я. «Как я могла знать, если я была в доме?» – хотелось мне сказать. Но я промолчала, потому что он смотрел на меня так, будто выцарапали глаза ему.

– Ну теперь-то ты знаешь, так что пойди и забери эту зверюгу; и пусть ещё только попробует. Ясно?!

Синьор Марио мне не понравился с первого взгляда, но его пёс ещё хуже. Он сидел на руках у синьоры Винченцы и давал себя утешать, а на морде такое фальшивое, жалобное выражение, что сразу видно: на самом деле у него всё хорошо и он только притворяется. Так обычно делает моя сестра Валентина, когда хочет показать, что во всём виновата я. У меня это их «лицемерие» в печёнках сидит!

Но это было только начало. Из-за дурацкого Малыша и проклятой лужайки для нас с Крошкой следующие два года превратились в ад. Крошка никак не хотел поверить, что травка, которую я посадила за домом, точно такая же, как на лужайке синьора Марио: нет, ему обязательно было гадить у него!

Я сначала пыталась объяснить по-хорошему, потом по-плохому, но Крошка и слушать не хотел, и даже полицейский, которого как-то вызвал синьор Марио, сказал, что кота нельзя посадить на цепь, как собаку. По-моему, из этого как раз и следует, что раз коту больше нравится лужайка соседа и он хочет какать только там, то и пусть. Но полицейский выписал нам огромный штраф, и синьор Марио, довольный, удалился.

Но и штрафа ему оказалось мало. Вскоре он обкорнал под ноль живую изгородь и построил деревянный частокол с табличкой «проход запрещён» размером с окно.

– Он что, думает, мы тут собираемся скáчки с препятствиями устраивать? – сказал Лео.

Разумеется, табличка предназначалась Крошке, которому, поскольку читать он не умел, было глубоко плевать на синьора Марио и его табличку. Тогда синьор Марио снял табличку и укрепил забор металлической сеткой.

– Теперь он построит стену, – сказал Лео.

Но синьор Марио не успел: он заболел и два месяца не выходил из дома. А потом мы уехали на каникулы, и, когда вернулись, дом синьора Марио стоял пустой, а на двери висела табличка «сдаётся». Мы все вздохнули с облегчением, но самыми счастливыми были наверняка деревья и живая изгородь синьора Марио, которые снова стали нормальными.

Прошло немного времени, и однажды в соседний дом заселились четверо парней. Они прикатили ближе к вечеру на фургоне, испещрённом разноцветными надписями Pop-corn Orchestra, и принялись выгружать ударную установку, синтезатор, две гитары, колонки и несколько чемоданов. Валентина, увидев их, бросилась звонить своей вечной Симоне, которая вскоре примчалась на мопеде, а Эвелина бросилась звонить Лео, который вскоре примчался на машине с таким выражением лица, будто пожар случился.

– Из огня да в полымя, – сказал он. И добавил: – Вот как он нам отомстил! – И в очередной раз завёл свою песню об отшельниках.

Тем временем новые жильцы затащили всё в дом, и на некоторое время воцарилась тишина, слышно было только, как двигают мебель и иногда взрывы смеха. В девять, когда мы заканчивали ужин, вступили ударные, да так громко, что мы подпрыгнули на стульях. Крошка метнулся из комнаты как молния.

– Ну, что я вам говорил? – сказал Лео.

Валентина встала.

– Куда ты? – взревел папа.

– В ванную. А что, нельзя? – ответила сестра вызывающе. И тут же схлопотала оплеуху от папы и уже под этим предлогом с плачем убежала и заперлась в ванной на час.

Тогда мама сказала Лео, что так не делают, что он устраивает сцены на пустом месте, а он только ещё больше разозлился.

Они стали ссориться, а я воспользовалась этим, чтобы улизнуть из-за стола и проведать Крошку, Типпи и Топпи, не случился ли с ними инфаркт.

Они были в порядке, хотя морских свинок рок-музыка, похоже, так заводила, что они носились по клетке как угорелые. А Крошка, наоборот, забрался под диван и не хотел вылезать; когда я схватила его за хвост, чтобы вытащить наружу, шерсть у него стояла дыбом и он меня цапнул. Так я убедилась, что у Крошки вкус как у Лео: он признает только классическую музыку и заунывные песни.

Вот и Лео вскоре выглянул за дверь и как заорёт:

– Мы имеем право на вечерний отдых!

И вскоре стало тихо.

С тех пор парни играют только днём, и Лео доволен. Эвелина немного меньше, я так себе, Крошка совсем нет, а Валентина счастлива, потому что может слушать их часами.

С тех пор как в соседний дом въехала эта четвёрка, моя сестра всё время проводит в ванной или у окна в своей комнате. В ванной она уже не только мажется мазью от прыщей и душится мамиными духами, но ещё и размалёвывает себе лицо маминой косметикой, а потом под предлогом того, что слушает музыку, встаёт у окна, чтобы её видели. Я выяснила, что ей нравится тот, что играет на гитаре, ему не меньше двадцати и он в её сторону даже не смотрит. У него длинные светлые волосы, он симпатичный, и зовут его Ганнибал.

Лео, когда узнал его имя, очень смеялся и не верил, что кого-то могут правда так звать.

– Почему это? – спросила Валентина сердито.

– Это имя для быка.

Валентина смертельно обиделась и заперлась в ванной. Так или иначе, она вечно занимает ванную, а стоит мне возмутиться, как мама заводит волынку про пятнадцать лет и трудный возраст.

К счастью, на следующий день мама пошла в школу разговаривать с учителями – просто беда, сказали они; и теперь Валентине разрешают находиться в ванной не больше десяти минут, даже если у неё истерика, а у окна – только час после обеда.

Теперь Валентина говорит, что у нас в доме диктатура и что, как только ей исполнится восемнадцать, она уйдёт из дома c Ганнибалом и будет петь в его группе. Надеюсь, она не передумает. Годы промчатся быстро, мы сможем избавиться от неё и наконец-то заживём спокойно втроём.

Взрослые помнят только то, что им удобно. Если, к примеру, тебе надо почистить зубы или выполнить какое-нибудь поручение, они в жизни про это не забудут; зато когда Умберто с Камиллой привезли мне Пьяченцу, мама сразу:

– Да как вам такое в голову пришло? – с таким выражением лица, как у учительницы в тот раз, когда Риккардо споткнулся и залил класс кровью. Даже Лео казался не очень довольным, а Валентина вообще, когда Пьяченца запрыгнула к ней на плечо, стала так визжать и скакать, как будто это она тут обезьяна.

Но Камилла не дала себя сбить с толку.

Она сказала:

– Мы ей обещали, – и никто больше не произнёс ни слова, хотя маме явно хотелось ещё поспорить.

Потом все стали смотреть видео, которые они снимали в Африке, и на некоторое время забыли о Пьяченце. Но когда на экране показались животные саванны, вдруг послышались какие-то странные звуки.

– У вас что, кино со звуком?

Но тут раздались пронзительное мяуканье и страшный грохот.

– Барометр! – вскрикнула мама, которая всегда по шуму может определить, что именно падает и ломается.

Папа зажёг свет, мы все бросились на кухню и застали такую сцену: на полу барометр, повсюду виноград и орехи, на холодильнике Крошка, который тянется к люстре, а на люстре Пьяченца, которая тянется к холодильнику.

– Боже, какой кавардак! – простонала Эвелина, и на этот раз папа с ней не стал спорить.

– Послушай, Вероника, – сказал он мне, – я не позволю превращать дом в зоопарк! Кот, рыбки, морские свинки, синьор Марио со своей собакой, рокеры, а теперь ещё и обезьяна! Просто дурдом какой-то!

Рассуждения Лео порой очень напоминают Эвелинины; но стоит кому-то об этом сказать, как он звереет. Но я всё ему высказала: во-первых, синьор Марио и парни из группы не животные, так что они не в счёт, то есть животных всего шесть; во-вторых, Типпи и Топпи в клетке, а рыбки в аквариуме и никому не мешают, так что остаются только Крошка и Пьяченца; и наконец, сумасшедший дом не может быть зоопарком, потому что в зоопарке живут животные, а в сумасшедшем доме… Лео чуть не задохнулся от ярости.

– Хватит! – закричал он. – Вот они, плоды демократического воспитания! – сказал он, глядя на Умберто. – Везёт тебе, у тебя нет детей: ездишь себе в Африку и живёшь припеваючи!

– Ах так! – возмутилась Валентина. – Ты бы предпочёл от нас избавиться?

Лео резко обернулся, но в этот момент Крошка прыгнул на люстру, а Пьяченца с визгом метнулась прямо на руки Лео.

– Вы что, не видите, как она напугана? – сказала Камилла, и мы все постарались немного успокоиться.

В общем, знакомство выдалось несколько разрушительным, но в конце концов папа с мамой разрешили мне взять Пьяченцу на пробу на месяц. А если у меня получится «приручить» её, то разрешат оставить навсегда, и я старалась изо всех сил, потому что иначе придётся сдать её в зоопарк, а у Пьяченцы в клетке наверняка случится нервный срыв.

Итак, я взялась за дело. Для начала я подыскала обезьянке имя. Потому что Пьяченцей она стала не сразу. Это было нелегко, потому что ей никакое не нравилось. Наконец, когда я предложила имя Амелия, она принялась визжать и прыгать. «Значит, понравилось», – обрадовалась я. Но мама сказала, что так зовут тётю нашего мясника, которая десять лет назад заболела и с тех пор не выходит из дома, и, пожалуй, лучше выбрать другое имя.

Я попробовала ещё, но обезьяне ничего не нравилось, в конце концов мама сказала:

– Ладно, будем надеяться, что синьора Амелия не обидится.

– А ты с ней знакома?

– Нет, я никогда её не видела, – сказала мама. – Но всё равно нехорошо назвать чьим-то именем обезьяну, даже если человек об этом не узнает.

– А может, Амелии тоже не по душе, что её именем зовут тётю мясника, которая десять лет болеет, – сказала я, но решила всё-таки поискать ещё.

Я всё думала-думала и наконец придумала назвать её в честь города, в котором родилась: Пьяченца. По крайней мере, такого имени точно ни у кого нет!

Потом я начала обучать Пьяченцу хорошим манерам, потому что она привыкла к несколько другому поведению: например, красть фрукты, расплёвывать повсюду косточки, есть зубную пасту и пи´сать в корзину для белья. Косточки ещё ладно, а вот из-за пи-пи в корзину разразился настоящий скандал, потому что там лежал Валентинин лифчик с вкладышами, который она надевает, когда хочет показать, что у неё впереди что-то есть.

Когда моя сестра узнала, что случилось, она чуть не убила Пьяченцу. Она стала гоняться за ней по всему дому. Но та выскочила в окно и убежала.

Тогда Валентина бросилась к маме разыгрывать очередную трагедию. И мама, разумеется, встала на её сторону:

– Короче говоря, Вероника, так продолжаться не может! Даже грязное бельё приходится прятать!

– Вот, держи, сама теперь отстирывай! Будешь знать, как держать дома этого маленького монстра!

– Уж покрасивее тебя, это точно! По крайней мере, у неё не бывает прыщей!

– Мама!!!

– Вероника, хватит!

– Бе-е-е, Валентина – Жаба Прыщавая!!!

Из-за Валентины у меня вырвалось первое за восемь месяцев ругательство, и она набросилась на меня как разъярённая фурия. И тут кто-то позвонил в дверь. Мама пошла открывать, а я тем временем ухитрилась схватить сестру за волосы. Она завопила так пронзительно, как будто я ей их вырвала с корнем, хотя ни один волос с её головы не упал!

– Не стыдно вам? – сказала мама, вернувшись. – Даже соседям слышно!

Услышав слово «соседи», Валентина тут же захлопнула рот, а я оставила в покое её волосы. Мама стояла в дверях с Пьяченцей на руках.

– Кто её принес?

– Блондин, который играет на гитаре. Она убежала к ним.

У Валентины чуть удар не случился, и она ракетой бросилась к двери. Но блондина уже и след простыл.

С этого момента моя лицемерная сестра так переменилась ко мне и Пьяченце, что её стало не узнать. Она убирала за мной со стола, спрашивала, не нужна ли мне помощь с уроками, приносила орешки для Пьяченцы…

Она даже сказала, что имя Пьяченца очень оригинальное.

Я не понимала, что происходит, пока однажды она не сказала:

– Вероника, а почему бы тебе не уговорить Пьяченцу сходить туда?

– Куда это «туда»?

– В сад синьора Марио.

Тут я поняла её «стратегию» и подумала: «Вот теперь-то я за всё отыграюсь».

– А что ей делать в саду синьора Марио?

– Вероника, неужели ты не понимаешь?! Это из-за Ганнибала!

– А что ты мне дашь за то, что Пьяченца туда пойдёт?

– Всё что захочешь.

– Надо подумать, – ответила я.

На следующий день Валентина спросила:

– Ну что, подумала?

– Надо спросить у Пьяченцы, ей же идти.

На третий день:

– Ну же, Вероника, ты можешь её заставить, когда захочешь! Пожалуйста, Вероника, умоляю!

– Поможешь мне с историей?

– Да.

– И дашь мне попользоваться твоим фотоаппаратом?

– …да.

– А рюкзаком?

– …да.

– А коллекцию звериков подаришь?

– Уф, Вероника, да! Ты сделаешь?

– Я тебе отвечу завтра.

На следующий день оттягивать было уже некуда, не то Валентина рассердится и возьмёт назад все свои обещания, так что я сказала, что Пьяченца согласна пойти в сад синьора Марио.

Но Пьяченца совершенно не хотела туда идти и принялась разгуливать по нашей лужайке, потом вскарабкалась на магнолию и отказывалась слезать. Я пыталась её уговорить и даже рассердилась, ведь я ей объяснила, что сестра может передумать, а ей хоть бы хны.

– Самое обидное, – сказала я обезьянке, – если мы потеряем фигурки животных. Там же целая коллекция, ни у кого такой нет!

После бесконечных уговоров Пьяченца сдалась, спустилась с дерева, перелезла через сетку и стала гулять по соседскому саду.

Я вошла обратно в дом, и мы с Валентиной подглядывали из окна ванной. Но никто не выходил.

Валентина кусала ногти и говорила:

– А вдруг они ушли? А вдруг его нет дома?

Мне даже жалко ее стало.

И тут меня осенило. Я притащила Крошку и бросила его на лужайку соседей. Приземлившись, Крошка сразу заметил Пьяченцу и погнался за ней. Она заверещала, почти как Валентина, и взобралась на дерево. Крошка за ней. Но Пьяченца уже прыгала с ветки на ветку, продолжая верещать, почти как Валентина, которая вопит, даже когда ничего не происходит. Вот и Пьяченца так же, потому что Крошка замер на ветке, а она скакала туда-сюда и верещала. А может быть, она нарочно его дразнила. Мы наблюдали в окно, и Валентина обкусала уже почти все ногти. Наконец дверь распахнулась и вышел этот самый Ганнибал. Валентина чуть в обморок не хлопнулась.

– Кыш, фу! – закричал он на Крошку. – Оставь её в покое!

И так как кот не слушался, он подобрал камешек, швырнул в него и чуть не попал. Крошка кубарем скатился с дерева и бросился в дом: наверное, подумал, что настали плохие времена.

Потом Ганнибал поманил Пьяченцу, она тут же спустилась и залезла ему на руки.

– Видишь, какая она умная? – сказала я Валентине.

Но она меня не слушала.

– Сейчас он придёт сюда, – сказала она и убежала в ванную. Потом, когда позвонили в дверь, она крикнула: – Я открою! – и бросилась вниз по лестнице.

Сначала были слышны голоса, потом тишина, потом опять голоса и опять тишина. Наконец пришла Валентина с Пьяченцой на руках, она обнимала её так нежно, как будто это её возлюбленный.

– Он позвал меня на свой концерт, – сказала она и замолчала. Так она сидела, продолжая прижимать к себе Пьяченцу, и мне пришлось забрать обезьянку, а то ещё раздавит чего доброго.

Когда я рассказала об этом Массимо, он спросил:

– Они целовались?

Я сказала, что не видела, но вряд ли, всё-таки это была их первая встреча.

Тогда он сказал мне:

– Давай мы поцелуемся, мы уже четыре месяца вместе!

И так мы поцеловались в женском туалете. Он зашёл на секунду – чмок! – и убежал.

Когда я вернулась в класс, Массимо уже сидел на своём месте, красный как рак. Тогда я тоже покраснела.

Но больше Массимо не предлагал целоваться, потому что мы перестали встречаться. Это случилось внезапно, просто однажды утром он взял и сел в другой ряд, с мальчишками, не говоря мне ни слова и даже не посмотрев в мою сторону.

Я была в шоке и на переменке попросила Роберту:

– Пойди спроси у Массимо, почему он пересел.

Роберта спросила, но он только плечами пожал и продолжал играть с мальчишками.

Так я поняла, что мы больше не встречаемся. Эвелина сказала, что, наверное, он так поступил потому, что нас в классе все дразнили женихом и невестой и он стеснялся. Она говорит, что в нашем возрасте мальчики стесняются заводить невест, а когда взрослеют, им, наоборот, стыдно, если у них нет невесты.

Теперь я на Массимо даже не смотрю и Роберте сказала не смотреть; а Валентину предупредила, чтобы она была поосторожнее с Ганнибалом, может, он тоже скоро начнёт её стесняться. Ведь я поняла, что на мужчин невозможно положиться, они ВСЕ совершенно небредсказуемы!

Из-за Массимо, конечно, я огорчилась, но не так уж сильно, потому что мы были вместе всего четыре месяца. К тому же это всего лишь жених.

Но вот Крошка!

Он у меня уже четыре года, и, кроме папы, мамы и Валентины, Крошка для меня самое дорогое существо на свете. В общем, я не могу поверить, что Крошка ушёл, ничего мне не сказав, просто не могу поверить!

– Вот увидишь, он вернётся, – сказала Эвелина в первый день, когда он пропал.

А я подумала, что, может быть, он обиделся на то, что Ганнибал швырял в него камнями, и сказала Валентине, что это она во всём виновата. Она на это ничего не ответила, но помогла мне его искать, даже в саду у синьора Марио искала, и Ганнибал тоже нам помогал.

Но спустя неделю Крошка так и не вернулся, и недавно мне приснился ужасный кошмар, я кричала во сне.

Прибежала Валентина и спросила меня:

– Почему ты плачешь?

Я рассказала ей свой сон: Крошку посадили в мешок и хотят утопить.

– Не плачь, это всего лишь сон, – сказала Валентина. – Хочешь, я с тобой посплю? – И забралась ко мне в кровать.

Потом Валентина взяла меня за руку, её рука была тёплой.

– Куда мог деться Крошка? – спросила я.

– Не знаю.

– Думаешь, он вернётся?

– Коты всегда возвращаются. Может быть, он ухаживает за какой-нибудь кошечкой.

– Тогда, надеюсь, он поступит как Массимо.

Рука Валентины становилась всё теплее, и я начала снова засыпать.

– Валентина… тебе нравится Пьяченца?

– Да, и Ганнибалу тоже.

– Почему же тогда она не нравится Крошке?

– Потому что он ревнует.

– Значит, Крошка меня любит?

– Конечно, он тебя любит. Поэтому вернётся.

– Но почему коты такие небредсказуемые?

– Потому что они милые. А теперь спи, Вероника.

«Моя сестра Валентина тоже милая, – подумала я. – И Прыщавой Жабой я её больше никогда не буду называть». А потом заснула.

Всем кошкам в нашей жизни: Билли, Холли, Ингрид и Роберто, а ещё раньше Диане (и её хозяевам – Антонии и Оливо).

Наш сайт: https://samokatbook.ru/

ИЩИТЕ НАС В СОЦСЕТЯХ:

#samokatbook

Дорогой читатель, мы хотим сделать наши электронные книги ещё лучше!

Всего за 5 минут Вы можете помочь нам в этом, ответив на вопросы здесь.

https://docs.google.com/forms/d/1Ed6snxT6Jx6Ue3BnbYAj7U7WnzhELvWyC8JuwKf-F_c/viewform

Флорентийский полководец, погиб в 1530 году в битве при Гавинане.

In extremis – латинское крылатое выражение: «в последний момент», «на грани смерти».