© Королев К. М., текст, 2025

© Рудина В. А., иллюстрации, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

КоЛибри^®

Наша книга ни в коей мере не претендует на то, чтобы считаться полным сводом китайских мифов, хотя бы и в пересказе, тем более что, учитывая «протяженность» китайской культурно-мифологической традиции, многочисленные исторические, политические и религиозные наслоения и разнообразие народных традиций в самом Китае, составление такого свода представляется вряд ли возможным.

Это попытка систематизировать, насколько подобное возможно, чрезвычайно разрозненные сведения о китайской мифологии, прежде всего о ее архаическом периоде, чтобы у читателя сложилась цельная (опять-таки насколько возможно) картина этой мифологической традиции, отразившей мировоззрение самого многочисленного народа на планете – и во многом продолжающей существовать по сей день.

В древнекитайском трактате «Чжуан-цзы» говорится, что лодка, спрятанная в бухте, и холм, укрытый в озере, будут в сохранности, но только до полуночи, потому что в полночь силач унесет то и другое на спине, а невежда ничего не заметит. Мораль проста: куда ни прячь большое или малое, оно все равно исчезнет. Но «если спрятать Поднебесную в Поднебесной, ей некуда будет исчезнуть, – таков общий закон для всех вещей»[2].

Китай на протяжении тысячелетий успешно выполнял этот завет своего великого философа: страна замыкалась в себе и на себя, оставаясь загадкой для остального мира. Европейцы воспринимали Китай наряду с Индией – и, позднее, Японией – как страну экзотических диковинок; непривычным и непонятным казалось все – от языка и веры до придворного этикета и правил поведения в обществе.

Так, первый европеец в Китае Марко Поло писал, поражаясь «варварским нравам» китайцев: «Эти народы идолопоклонники, а что до их богов, то у каждого высоко на стене его комнаты прибита табличка, на которой написано имя, обозначающее Всевышнего, Небесного Бога; ей они каждый день поклоняются с кадилом фимиама следующим образом: поднимают руки вверх и трижды скрежещут зубами, чтобы Бог дал им хороший ум и здоровье, а другого они у него не просят».

В «Книге о разнообразии мира», составленной Марко Поло, говорится: «Ниже, на полу, стоит изображение, это бог земных вещей, рождающихся по всей земле. Ему они придают жену и детей и поклоняются ему таким же образом с кадилом, скрежеща зубами, и поднимают руки; у него просят благоприятной погоды, земных плодов, сыновей и подобных благ. Душу они считают бессмертной в том смысле, что тотчас после смерти человека она переходит в другое тело; смотря по тому, жил ли человек хорошо или дурно, душа переходит от хорошего к лучшему или от дурного к худшему. Если это был бедный человек и вел себя при жизни хорошо и скромно, то он после смерти возродится от дворянки и сам будет дворянином; потом он родится от государыни и будет государем; поднимаясь все выше и выше, он, наконец, доходит до Бога. Если же он вел себя дурно, то он, если был сыном дворянина, возрождается как сын крестьянина, потом возрождается собакой и спускается к все более презренной жизни. Они говорят цветистым языком; приветствуют друг друга вежливо, с веселым и радостным видом; держат себя с достоинством и едят очень чисто. Отцу и матери оказывают большой почет; если же случится, что какой-нибудь сын оскорбит родителей или не поможет им в случае нужды, то есть особенное присутственное место, у которого нет другого дела, как наказывать неблагодарных сыновей, оказавшихся виновными в каком-нибудь неблагодарном поступке по отношению к родителям»[3].

Разумеется, китайская «самоизоляция» существенно отличалась, к примеру, от «великой изоляции» Японии: в конце концов, Япония – цепочка островов, до которой еще нужно доплыть, а Китай с его протяженной сухопутной границей, даже несмотря на строительство Великой Китайской стены, физически не мог отгородиться от иноземного влияния (благодаря которому, в частности, в Поднебесную проник буддизм). Тем не менее страна многие века оставалась закрытой – и именно поэтому сумела сохранить самобытность до наших дней, вопреки глобальным цивилизационным процессам последних столетий.

Сегодня, как и несколько веков назад, когда знания европейцев о Китае ограничивались сведениями Марко Поло и сообщениями отцов-иезуитов, первые миссии которых появились в Поднебесной в XVI веке, само слово «Китай» будоражит воображение, олицетворяя собой Восток – загадочный, таинственный и по-прежнему непостижимый.

Китай – совершенно особая страна и культура в человеческой истории. Верность традиции проявляется в Китае во всем, в том числе и в мифологии, которая, понимаемая достаточно широко, до сих пор определяет китайский взгляд на мир. Китайская мифология позволяет человеку вновь и вновь возвращаться к истокам человечности в себе, ибо она ориентирована на «технику сердца». В этом и состоит секрет ее поразительного долголетия.

Фуси – дракон, который любит изящную словесность (из серии «9 сыновей Дракона»)

Первые люди в Китае, как показали данные археологических раскопок, появились около 500 000 лет назад; по всей вероятности, они были выходцами из Западной Азии. А первые культуры на китайской территории сложились в эпоху неолита. Культура Яншао в излучине реки Хуанхэ, в районе Лессового плато, возникла приблизительно 6000 лет назад; чуть моложе – около 4000 лет назад – в нижнем течении Янцзы сформировалась культура Луншань. Именно комбинация этих двух культур, возникших в бассейнах великих рек, подобно другим цивилизациям древности, и стала тем зернышком, из которого произрос Китай.

Согласно конфуцианской традиции, прародителями китайцев были первопредки Фуси и Нюйва, которым наследовал первый земледелец Шэньнун, а ему – основатель китайского государства Хуанди, «первый император». С Хуанди, как утверждает традиционная историография, начинается эпоха Пяти императоров: это сам Хуанди, Чжуаньсюй, Ку, образцовые правители Яо и Шунь. Шунь передал трон усмирителю потопа Юю, а когда тот умер, люди пожелали видеть правителем его сына. Так в Китае появилась первая правящая династия – Ся, которой открывается эпоха Трех династий (Ся, Шан-Инь и Чжоу).

Многие исследователи склонны считать династию Ся легендарной, поскольку никаких фактических доказательств ее существования не обнаружено; известна только генеалогия правителей. А вот реальность следующей династии – Шан-Инь – не подлежит сомнению: сохранились многочисленные надписи этой эпохи на гадательных костях, а в 1950 году в провинции Хэнань в ходе раскопок было найдено древнее городище – как удалось установить, столица царства Шан.

Культура Шан-Инь была культурой бронзового века. Из бронзы отливались сосуды, служившие для жертвоприношений предкам, оружие и некоторые инструменты. Именно в эту эпоху в Китае начал складываться культ предков, оказавший столь значительное влияние на китайскую культуру. Историки и этнографы уверены, что связь живых с умершими родичами была стержнем всего общественного уклада шанцев. В ту эпоху считалось, что мир мертвых устроен точно так же, как и мир живых, а положение каждого усопшего предка определялось его местом на родовом древе. Имелся общий Верховный предок – Шанди, но он успел настолько отдалиться от мира живых, что почти не вмешивался в людские дела. Имелись также старшие предки, утратившие личные имена и превратившиеся в своего рода символы. Но почитание предков при этом выливалось в настоящие празднества, сходные с греческими дионисиями, например, и сопровождалось оргиастическим разгулом и человеческими жертвоприношениями.

В 1027 году до н. э. царство Шан-Инь пало под натиском племени чжоу, западного соседа шанцев. Царь побежденных – «иньский Цзе» или «тиран Цзе» полулегендарных исторических хроник – покончил с собой, и к власти в Китае пришла династия Чжоу.

Верховный правитель чжоусцев именовался «Сыном Неба» (тяньцзы); этот титул китайские императоры сохраняли за собой вплоть до 1912 года, когда отрекся от престола Пу И, последний император династии Цин.

В эпоху Чжоу произошло событие, имевшее важнейшее значение для китайской культуры: чжоусцы отказались от человеческих жертвоприношений и оргиастических культов и провозгласили основной доблестью человека его добродетель. По мнению исследователей, династию Чжоу можно считать основоположницей китайской цивилизации, поскольку именно в ту пору сложились основные государственные институты и нравственные ценности китайской культуры.

Империя Чжоу просуществовала сравнительно долго – не менее трех столетий. Но к VII веку до н. э. эта империя оказалась фактически раздробленной на многочисленные царства, которыми управляли в основном ближайшие родственники первых чжоуских царей.

Этот период китайской истории получил название эпохи Разделенных царств, а в 481 году до н. э. настала эпоха Борющихся царств; столь точная дата связана с тем, что 481 годом заканчивается древнейшая китайская летопись «Весны и осени» («Чуньцю»), повествующая о легендарных событиях незапамятных времен, и от окончания этой летописи принято отсчитывать фактическую историю Китая.

Парные драконы с нефритовым диском Би – мифология Чжоу

Эпоха Борющихся царств, помимо непрерывных военных походов, знаменательна тем, что именно в этот период (или немногим ранее) жили и проповедовали свои учения великие родоначальники важнейших китайских идеологий – Конфуций и Лао-цзы. Несмотря на все различия между конфуцианством и даосизмом, их объединяет тот факт, что эти сугубо китайские вероучения, собственно, и сформировали китайский взгляд на мир, – взгляд, которого Китай придерживался на протяжении тысячелетий и во многом придерживается по сей день.

Среди Борющихся царств постепенно возвысилось царство Цинь (не нужно путать его с поздней династией Цин), подчинившее себе все остальные; правитель Цинь взял себе титул «хуанди», который принято переводить на другие языки как «император». В историю этот правитель вошел под именем Цинь Шихуанди, то есть «Первый император Цинь».

При нем Китай окреп в военном и экономическом отношении, действительно стал Поднебесной империей и государством в центре мира (термин «Срединное государство», или Чжунго, возник в эпоху Разделенных царств), а вдоль северных рубежей страны началось строительство грандиозной стены, позднее получившей название Великой Китайской. Кроме того, Шихуанди печально знаменит тем, что при нем были официально запрещены «бесполезные» книги, в том числе философские трактаты и исторические хроники, и в 213 году до н. э. состоялось «сожжение книг», из-за чего многие источники по истории и культуре (в том числе по мифологии) Китая оказались безвозвратно утраченными.

Империя Цинь рухнула под бременем внутренних проблем. Ее сменила династия Хань, правление которой продолжалось четыреста лет. В эту эпоху сложились основы имперского правления, остававшиеся незыблемыми до XX века, и сделалась очевидной роль культуры в единении китайского народа. При династии Хань была «восстановлена в правах» архаическая мифология – правда, в ее конфуцианском, рационализированном варианте, самого Конфуция обожествили, а даосизм получил государственное покровительство: ханьский император У-ди, например, настолько поддался влиянию даосов, что снарядил несколько экспедиций на поиски эликсира бессмертия.

Неожиданным для династии итогом этого покровительства стало возникновение на западе страны своеобразного даосского теократического государства в государстве, которым управлял патриарх, передававший власть по наследству внутри рода; даосская теократия просуществовала в материковом Китае до 1930-х годов.

Эпоха древних империй в Китае завершилась падением династии Хань, новым раздроблением страны на мелкие царства, самым сильным из которых было царство Вэй, и вторжением кочевых племен гуннов (сюнну).

В 308 году вождь сюнну Ли Юань провозгласил себя императором Северного Китая, а на юге Поднебесной продолжали соперничать между собой многочисленные царьки и удельные князья. Удивительным образом эта «эпоха перемен» совпала с проникновением в Китай буддизма (I тыс.н.э.), с его эсхатологией и учением об избавлении от страданий. «Семена» буддизма упали в благодатную почву раздробленной, сотрясаемой междоусобицами страны.

Пожалуй, в более спокойное время буддизм – «инородное» учение – мог бы встретить решительное сопротивление со стороны конфуцианства и даосизма. В сложившихся же обстоятельствах буддизм оказался единственной чужеземной идеологией, сумевшей глубоко внедриться в Китай и прижиться там. Мало того, буддизм по прошествии времени стал важной составной частью местных верований и государственных институтов.

Эти «смутные времена», то есть первые столетия нашей эры, – та эпоха, когда закладывались основы культурно-исторической общности, которую принято называть Дальневосточной цивилизацией. Именно в этот период возникли первые государства на соседних с Китаем территориях – на Корейском полуострове, во Вьетнаме и Японии, и влияние Китая на эти территории никем не оспаривалось. Соседи заимствовали китайские традиции и перенимали «китаизированный» буддизм; вот почему выдающийся британский историк и философ Арнольд Тойнби рассуждал о существовании в Юго-Восточной Азии общей «синской» цивилизации.

Новое объединение Китая произошло в VI веке и ознаменовалось воцарением династии Суй, которая, впрочем, достаточно быстро уступила престол династии Тан. При Тан, как утверждали китайские историки той поры, в Китай словно вернулся «золотой век» – однако он был недолгим и сменился очередным периодом раздробленности, известным в истории как период Пяти династий и Десяти царств.

Следующий «золотой век», уже при династии Сун, закончился вторжением монголов, ханы которых Чингис и Хубилай присоединили Китай к своим владениям, простиравшимся от Тихого океана до днепровских степей. Хубилай стал основателем династии Юань, которая правила в Китае с XII по XIV век. При монголах конфуцианская идеология пришла в упадок, в Китай проник ламаизм (оставшийся, впрочем, маргинальным вероучением), зато бурно развивалась народная литература, вобравшая в себя многочисленные мифологические и фольклорные сюжеты.

Монголам наследовала династия Мин, родоначальник которой Хань Шаньтун объявил себя земным воплощением будды грядущего Майтрейи. Именно в правление династии Мин были написаны романы, получившие наименование «классических», составившие золотой фонд китайской литературы и опиравшиеся во многом на фольклорные и мифологические сюжеты: «Речные заводи» Ши Най-аня, «Троецарствие» Ло Гуаньчжчуна, «Путешествие на Запад» У Чэнъ-эня, а также свод новелл Пу Сунлина «Странные истории из кабинета неудачника».

Последней императорской династией Китая стала династия Цин, пришедшая к власти в середине XVII века. Эта династия была чужеземной (маньчжурской, «варварской») по происхождению и потому всячески стремилась доказать свою «укорененность» в китайской культуре. При Цин Китай фактически законсервировался с точки зрения культуры и идеологии, завет Чжуан-цзы о Поднебесной, которую надлежит спрятать в Поднебесной, превратился в основополагающий принцип государственной политики, благодаря чему иностранные исследователи долгое время не могли разглядеть за ширмой конфуцианского по духу культа живую религиозно-мифологическую традицию.

Века XIX и XX обернулись для Китая серьезными социально-экономическими потрясениями (колониальные войны, две революции, японская агрессия, правление Мао Цзэдуна), однако религиозно-мифологическая традиция продолжала существовать, вновь и вновь доказывая свою живучесть. Пожалуй, именно она является той «Поднебесной в Поднебесной», о которой говорил Чжуан-цзы. Сегодня в мире применительно к экономике Китая популярна метафора «Спящий дракон пробуждается»; что касается мифологии (в широком смысле слова), этот дракон в Китае не засыпал никогда.

Основные источники сведений по китайской мифологии, особенно по ее архаическому и конфуцианскому периодам, – это прежде всего сочинения так называемого конфуцианского канона: «Книга песен» («Ши-цзин»), «Книга преданий» («Шу-цзин») и примыкающая к ним иньская «Книга перемен» («И-цзин»), а также «Каталог гор и морей», «Исторические записки» Сыма Цяня, стихи поэта Цюй Юаня (III в. до н. э.), «Записки о поисках духов» Гань Бао.

Среди других источников – даосские философские и алхимические трактаты (например, «Баопу-цзы» Гэ Хуна), буддийские сутры и их народные переложения (бяньвэнь), классические китайские романы.

«Книгу песен», по преданию, редактировал сам Конфуций, который, по сообщению Сыма Цяня, сократил первоначальные 3000 песен до 305, убрав все, что «нарушало благопристойность и чинность». Впрочем, в «Беседах и суждениях» самого Конфуция говорится не о 3000, а о 300 песнях, то же утверждает в своем трактате и знаменитый конфуцианец Мо-цзы.

Пияо – крылатый лев-единорог

Произведения, вошедшие в «Ши-цзин», собирались специальными придворными чиновниками чжоуского правителя-вана – синжэнями («путниками») или цюжэнями («глашатаями»), а также подавались ко двору сановниками разных рангов. Это были фактически сообщения с мест о нравах народа, помогавшие принимать политические решения, совершенствовать обряды и «исправлять» ритуальную музыку.

Многие песни «Ши-цзин» содержат обращения к божествам или представляют собой гимны, посвященные этим богам (например, «Гимн Государю-Зерно»). На основании этих обращений и гимнов стала возможной реконструкция некоторых архаических сюжетов китайской мифологии.

Вообще большинство известных сегодня архаических мифов Китая, в отличие, скажем, от мифов Древней Греции, скандинавских или индийских, представляют собой именно реконструкции, так как связного изложения этих мифологических сюжетов не сохранилось. Яркий образец подобной реконструкции – известная отечественному читателю книга профессора Сычуаньского университета Юань Кэ «Мифы Древнего Китая», в которой отрывочные сведения древних источников объединены в связный рассказ (нередко, правда, «приукрашенный» авторской фантазией).

В отличие от «Книги песен», «Книга преданий» – тоже, по легенде, отредактированная Конфуцием – является прозаической. В ней немало сведений о легендарной истории Китая (правление Яо и т. д.), а также встречаются фрагменты мифов и героических сказаний. В 231 году до н. э. «Книга преданий» попала в число «бесполезных» сочинений, приговоренных императором Цинь Шихуанди к сожжению, но позже была восстановлена по уцелевшим спискам.

Особый интерес для изучения китайской мифологии представляет «Каталог гор и морей», о котором впервые упомянул в своих «Исторических записках» Сыма Цянь. Предание гласит, что «Каталог» был выгравирован на девяти священных сосудах неким Во И, помощником героя Юя, который усмирил потоп. Философ Ван Чун (I в. н. э.) писал, что Юй и Во И поделили обязанности: «Юй занимался усмирением вод, а И – записью сведений о различных вещах». Они побывали во всех землях, близких и далеких, за горами и морями, и все осмотрели, после чего составили «Каталог гор и морей». Не соверши они дальних путешествий, у них ничего бы не вышло.

По составу «Каталог» четко разделяется на две части – «Каталог гор», или «Каталог Пяти сокровенных гор», и «Каталог морей», включающий в себя «Каталог земель за морями», «Каталог земель внутри морей» и даже «Каталог Великих пустынь». В этих разделах описываются всевозможные чудесные животные, птицы, рыбы и растения, рассказывается о деяниях Желтого предка (Хуанди) и других первопредков, а также упоминаются другие мифологические сюжеты, чаще всего вскользь.

Подобный свод мифологии для древнекитайской литературы является несомненной редкостью. Недаром «Каталог гор и морей» считается сегодня сокровищницей мифологии, с которой могут сравниться только стихотворные «Вопросы Небу» древнего поэта Цюй Юаня.

Что касается поздней мифологической традиции Китая – так называемой синкретической мифологии, – здесь основными источниками сведений являются, помимо литературных сочинений и словарей, источники наглядные, то есть народные картины, существовавшие в двух видах – бумажные «лики» для жертвоприношений, изображавшие богов и предков, и поздравительные «открытки», которые было принято дарить на Новый год и которые своими сюжетами (зачастую именно мифологическими) символизировали благие пожелания дарителей адресатам.

Ок. 500 000 лет – древнейшие следы человека на территории Китая (провинция Шэньси).

Ок. 300 000 лет – синантроп («пекинский человек»).

5000 лет – культура Яншао (равнина Хуанхэ).

3000 лет – культура Луншань (провинция Шаньдун).

2698–2598 – годы правления «первого императора» Хуанди.

2356–2255 – годы правления мудрого Яо.

Начало II тыс. до н. э. – династия Ся.

II тыс. до н. э. – династия Шан-Инь.

XI–VIII вв. – Царство Чжоу.

VIII–VI вв. – эпоха Разделенных царств.

VII–VI вв. – время жизни Лао-цзы.

561–479 – годы жизни Конфуция (Кун-цзы).

V–III вв. – эпоха Борющихся царств.

221 г. – объединение Китая под властью династии Цинь.

213 г. – сожжение книг и казнь конфуцианцев императором Цинь Шихуанди.

III в. – экспедиции императора Цинь Шихуанди на поиски островов бессмертных.

206 г. – династия Хань.

195 г. – первая жертва Конфуцию как государственному божеству.

Ок. 145 – ок. 86 г. – годы жизни Сыма Цяня, автора первой исторической хроники Китая «Исторические записки».

I тыс. – распространение буддизма на территории Китая.

II в. – восстание «желтых повязок» и создание теократического государства даосов.

220–265 гг. – эпоха Троецарствия.

V в. – возникновение буддийской школы Цзинту.

402 г. – первый на территории Китая коллективный обряд поклонения будде Амитабхе.

VI в. – прибытие в Китай Бодхидхармы, основоположника чань-буддизма.

618–907 гг. – династия Тан.

842–845 гг. – массовые преследования буддистов, закрытие монастырей.

907–960 гг. – период Пяти династий и Десяти царств.

960–1124 гг. – династия Сун.

X в. – установление общегосударственного культа Юйди.

XII в. – канонизация Восьми бессмертных.

1279 г. – завоевание Китая монголами. Основание династии Юань.

1281 г. – указ Хубилая о сожжении даосских сочинений.

1369 г. – воцарение династии Мин.

XV в. – строительство храма Неба в Пекине.

1644–1912 гг. – династия Цин.

1949 г. – образование Китайской Народной Республики.

К тому времени, когда обустройство мира наконец завершилось, земли Поднебесной давно населяли люди. Однако в духе «Вопросов небу» Цюй Юаня пора задаться вопросом: откуда они взялись?

Китайская традиция знает несколько ответов на этот вопрос – от умозрительных (из сочетания Инь и Ян) до вполне конкретных. Версию о появлении людей из взаимодействия Инь и Ян приводит трактат «Хуайнань-цзы». Впрочем, как замечает историк Юань Кэ, «этой версии никто не верил, и в конце концов она исчезла бесследно, не оставив сколько-нибудь значительного следа».

Выше уже упоминалась другая версия – люди возникли из паразитов, ползавших по телу великана Паньгу. В ряде средневековых трактатов говорится о том, что род человеческий пошел от Паньгу и его жены, однако здесь скорее имело место восприятие Паньгу как Паньху, «очеловеченной» собаки – предка некитайских народов.

В «Хуайнань-цзы» приводится и еще одна версия мифа о сотворении людей: «Хуанди создал мужские и женские органы, Шанпянь создал уши и глаза, Санлинь создал руки, и стали возможны семьдесят превращений Нюйва». О семидесяти превращениях богини Нюйва как акте миротворения говорилось в предыдущей главе; если вспомнить все свершения Нюйва как демиурга, ее непосредственное участие в создании людей выглядит весьма логичным.

В трактате «Толкование обрядов и обычаев» Нюйва прямо называется создательницей людей – она слепила из желтой глины богатых, знатных и ученых, а из глины простой – бедняков, низкородных и неучей. Разумеется, в последнем сюжете отчетливо видны поздние фольклорные мотивы, но древнее мифологическое ядро здесь несомненно.

Также в Китае имеется миф о том, что человеческий род – прямые потомки Нюйва и Фуси, которые сочетались браком и породили первых людей.

Образ Нюйва и связанные с ним мифологические сюжеты заставляют предполагать в этом персонаже древнюю богиню плодородия, богиню-мать, подобную античным Рее и Кибеле. «Материнские» качества Нюйва по отношению к мирозданию в целом и людям в частности подтверждаются сообщениями о почитании этой богини как Великой свахи и учредительницы и покровительницы брачных союзов – Гао-мэй: Нюйва, по преданию, принесла жертвы богу и превратилась в сваху; ее сделали богиней-свахой и учредили жертвоприношения в ее честь.

Вообще в облике Нюйва проступают черты древней матери-прародительницы, божества плодородия, которому поклонялись еще тогда, когда культ предков сливался с культом природы.

Усилиями конфуцианцев культ Нюйва был оттеснен в историческое время на задний план и подчинен культу Фуси, а затем и вовсе предан забвению. Других древних богов во многом постигла та же участь. Однако реконструкция мифов позволяет до известной степени восстановить древнекитайский пантеон, характерной особенностью которого было отсутствие «групповых» божеств, подобных олимпийцам греков, асам и ванам скандинавов, девам, адитьям и асурам индийцев, Амеша Спента древних иранцев.

Боги Древнего Китая были сугубо индивидуальны, что, возможно, объясняется разобщенностью племен.

Почитание божеств восходит к временам тотемизма и анимизма – и даже фетишизма. Из «Каталога гор и морей» следует, что древние китайцы поклонялись бронзовым колоколам, которые олицетворяли плодородие, военным барабанам как символам войны, камням – опять-таки как олицетворению плодородия (например, камень считался атрибутом богини-свахи) и как предкам; также в Древнем Китае существовал культ гор, с которым был тесно связан культ предков, культ рек и источников.

В том же «Каталоге» чрезвычайно часты упоминания о зооморфных духах, о чудесных превращениях в животных и о чудесном происхождении людей от животных; на основании этих и подобных им сведений и археологических данных исследователи делают вывод о существовании в Древнем Китае развитой тотемистической системы.

Здесь можно вспомнить и миф о превращении Гуня в медведя или в желтого дракона перед смертью и миф о чудесном рождении бога-героя Хоуцзи.

В пересказе дренекитайского историка Сыма Цяня сообщается, что мать героя была старшей женой императора Ку и однажды в поле наступила на след ноги великана, отчего «сердце ее наполнилось радостью»: она сразу почувствовала в себе движение, будто понесла плод, а в назначенный срок у нее родился сын. Она бросила нежеланного ребенка на улице, но лошади и быки обходили его стороной, а птицы крыльями укрывали младенца. Тогда женщина поняла, что родила необыкновенное дитя.

В предании о рождении Лю Бана, основателя империи Хань, говорится, что мать будущего императора понесла от дракона. К слову, с этими тотемистическими представлениями связано и возникновение китайского «животного» зодиака, в котором знаки 12 животных служат для обозначения 12 «земных ветвей» 60-летнего цикла.

Также тотемическими по происхождению являются зооморфные образы богов и духов, которыми пестрит «Каталог гор и морей» и от которых старательно избавлялась позднейшая традиция. Так, в «Каталоге» Хозяйка Запада Сиванму – это «человек в пышном женском уборе, с зубами тигра, хвостом леопарда», более же поздние тексты и изображения представляют ее полностью антропоморфной богиней, владевшей снадобьем бессмертия. Подобной трансформации подверглись и другие древние боги; зооморфный облик сохранили только Нюйва и Фуси, которых всегда изображали в облике полулюдей-полузмей (до талии люди, ниже талии – змеи, причем их хвосты переплетены, что символизирует брачный союз первопредков).

Культ гор, рек и источников носил ярко выраженный анимистический характер: каждая гора, каждая река, озеро или родник имели своего бога – от большинства не сохранилось ничего, кроме имен. Источники позволяют реконструировать лишь некоторые мифы – например, миф о Хэбо, боге реки Хуанхэ, топившем людей и побежденном лучником И, «гасителем солнц», или миф о боге разливов Гунгуне, повредившем небо. К анимистическим верованиям восходит и представление о Божественном Небе – Шанди (или Тяньди).

Шанди – божество-абстракция, подобное древнеиранскому Ахура-Мазде, «Чистейшему Свету». Он главенствует над духами и разрешает править от своего имени земному властителю (Сыну Неба – Тяньцзы), вручая тому мандат на правление (тянь мин). Культ Шанди со временем стал государственным, причем жертвоприношения Небу совершались самим императором вплоть до 1911 года.

По гадательным надписям иньского периода можно установить, что Шанди считался не только верховным богом, но и родоначальником и покровителем людей; известен миф о чудесном рождении первого иньца Се; по изложению Сыма Цяня, вторая жена императора Ку во время купания проглотила яйцо, которое уронила пролетавшая мимо ласточка, отчего понесла и родила Се. Этой ласточкой был именно Шанди, воплотившийся в птицу.

В образе Шанди присутствует любопытная черта, которую отмечают многие исследователи: Шанди считали верховным божеством, но поклонялись ему прежде всего как предку, точнее, как первопредку. Благодаря этому уже в иньскую эпоху культ предков в Китае потеснил божественные культы, перенял их пышную обрядность, обилие жертв и торжественность ритуалов. А Шанди тем самым оказался, чуть упрощая, первым среди равных – и не превратился в великого бога со множеством храмов и жрецов.

Первоначально Шанди был, скорее всего, племенным божеством-первопредком, чудесные способности которого («он все знает, все видит, все слышит») постепенно «модифицировались», вследствие чего и возникло представление о безличном всемогущем божестве (просто Небо, а не бог Неба), каковое покровительствует не только отдельному племени, но и государству в целом.

К числу божеств-первопредков принадлежали и другие древние боги – Хоуцзи, Фуси, Хуанди. Вообще культ предков имел в древнейшем Китае принципиальное значение (и во многом сохранил его до наших дней). Считалось, что правитель после смерти отнюдь не теряет своей власти, а, напротив, упрочивает ее, присоединяясь к другим предкам во главе с Шанди, и получает бразды правления не только над миром людей, но и над миром духов. Все многочисленные духи сил природы, как считалось, пребывают по сравнению с предками в подчиненном положении. Обожествленные предки во главе с легендарным первопредком заменили собой, по сути, великих богов, которым поклонялись другие развитые земледельческие народы.

Бессмертный мудрец

Об облике Шанди-первопредка можно судить по ритуальным маскам таоте; исследователи отмечают характерную особенность этих масок – огромные, выпуклые глаза, что соответствует представлениям о всеведении Шанди («он все видит»).

Если изначально длинный ряд предков возглавлял Шанди, то со временем – по причине «отчуждения» образа Правителя-Неба, исчезновения конкретики этого образа – его сменил Желтый предок Хуанди. В отличие от своего «предшественника», Хуанди уже не столько бог, сколько культурный герой, и неслучайно именно с перечисления его достижений начинает свои «Исторические записки» Сыма Цянь:

Хуанди от рождения обладал необыкновенными дарованиями, младенцем умел говорить, сызмальства отличался смышленостью, в юности славился сообразительностью, а когда достиг совершеннолетия, то стал проявлять «большую ясность ума».

Принято считать, что в таких образах и в преданиях о чудесном рождении и даровитости героя звучат отголоски архаических представлений об устроении мира и победе над изначальным хаосом.

Хуанди упорядочил пять стихий, насадил пять видов злаков, успокоил народ, навел порядок в четырех частях страны, обучил охотиться на черных и бурых медведей, на барсов, леопардов, ягуаров и тигров. Если кто в Поднебесной ему не подчинялся, Хуанди его карал, а потом уходил. Он расчищал горные склоны и прокладывал дороги, назначал чиновников управлять всеми владениями. Когда же «между всеми владениями установился мир», то, по Сыма Цяню, Хуанди принес множество «жертв духам людей и небесным духам, горам и рекам». Он следовал законам Неба и Земли, гадал «по темному и светлому» и верил «толкованиям о жизни и смерти».

Еще он сеял все злаки и травы, сажал деревья, приручал и разводил птиц, зверей, червей и бабочек, наблюдал за солнцем, луной, звездами и созвездиями, добывал землю, камни, металлы и яшму, бережливо использовал воду, огонь, лес и другие богатства.

В облике Хуанди прослеживаются черты тотемизма – он имел лик дракона. Ему приписываются изобретение топора (но тут можно вспомнить о Паньгу, который рубил топором мировое яйцо на заре мироздания), лука и стрел, он установил различия в одежде для мужчин и женщин, при нем было изобретено каллиграфическое письмо.

Хуанди часто изображали четырехглазым или четырехликим, что вполне согласовывалось с его положением правителя Центра, взгляд которого одновременно обращен на четыре стороны света.

Всех вместе пятерых правителей сторон света называли У-ди, то есть «пять владык». Помимо Хуанди, к У-ди относились владыка Востока Тайхао (Фуси), владыка Севера Чжуань-сюй, владыка Запада Шаохао и владыка Юга Яньди. У каждого из этих владык имелись помощники-духи – дух дерева Гоуман у Тайхао, дух огня Чжужун у Яньди, дух металла Жушоу у Шаохао, дух воды Сюаньмин у Чжуаньсюя и дух земли Хоуту у Хуанди (пятеричная система первоэлементов китайской натурфилософии).

По мифу, свое главенствующее положение Хуанди приобрел, победив в схватке остальных четырех правителей; как говорится в трактате «Сунь-цзы», «четыре способа выгодного расположения войск и обеспечили Хуанди победу над четырьмя императорами».

Кроме четверых У-ди, Хуанди пришлось вести войну с Чию, потомком Яньди (вероятно, в древности ему поклонялись как богу войны). Как богоборец, Чию в древнекитайской мифологии не одинок: можно вспомнить и Гуня, отца усмирителя потопа Юя, и Синтяня, о котором «Каталог гор и морей» сообщает: «Синтянь пришел бороться с Предком за власть над богами. Предок отсек ему голову, закопал на горе Чанъян. Тогда Синтянь из сосков сделал себе глаза, а из пупка рот. Взял в руки щит и секиру и исполнил ритуальный танец»[7]. Однако о Чию сохранилось сведений гораздо больше, чем о других персонажах.

У Чию тело человека, копыта быка, четыре глаза и шесть рук, на голове рога, а волосы на висках словно мечи и копья; по его облику, как и в случае с Хуанди, можно предположить тотемическое прошлое этого божества. По сохранившимся сведениям, он, как и подобало богу войны, считался изобретателем оружия; средневековый текст гласит: «Чию создал мечи, трезубцы, боевые палицы и большие луки». Современный автор Лю Минжу, изучавший фрески в погребальном святилище У Ляна, нашел в задней комнате рисунок чудовища, получеловека-полузверя, стоящего вертикально, но имеющего голову барса и когти тигра, на голове у него лук, в одной руке копье, в другой меч, левой ногой наступил на самострел, правой сжимает секиру. Вид у этого получеловека был крайне свирепый, и в нем опознали изображение Чию.

Против Хуанди Чию восстал, по-видимому, чтобы отомстить правителю Центра за его победу над Яньди (по другой версии предания, Чию сначала разгромил Яньди, а потом выступил против Хуанди, решив подчинить себе весь мир). Войско Чию составляли великаны (некоторые исследователи полагают, что существовало целое племя медноголовых великанов Чию), народ мяо (о нем мы уже говорили, когда обсуждали миф о разделении неба и земли), злые духи и бесы. Противники сошлись на равнине Чжолу (скорее всего, она находилась на территории нынешней провинции Хэбэй). Сражение было ожесточенным, долгое время ни одна из сторон не могла добиться перевеса, пока Чию не напустил на поле колдовской туман и войско Хуанди не растерялось.

Победу Хуанди принесли его дочь Ба и дракон Инлун; как сказано в «Каталоге гор и морей», Чию изготовил оружие и пошел войной на Желтого предка. Он попросил повелителей ветра и дождя поднять сильный ветер и дождь. Тогда Желтый предок послал на землю небесную деву по имени Ведьма-Засуха (Ба), и дождь прекратился. Исследователи видят в этом рассказе о поражении Чию этиологический – объясняющий – миф о появлении на земле дождя и засухи, причем, судя по сюжету, заслуга в их появлении принадлежит Хуанди, который вновь выступает как демиург.

В отличие от версии «Каталога», в других источниках окончательный разгром мятежника Чию приписывается не Инлуну, а самому Хуанди, который приказал изготовить боевой барабан из кожи диковинного одноногого быка Куя; палочку для барабана сделали из кости убитого по приказу Хуанди бога грома Лэйгуна. Грохот барабана поверг войско Чию в панику, которую не смогло утишить даже прибытие союзников – великанов Куафу. Чию захватили в плен и заковали в колодки, а потом казнили. Колодки с него сняли только после смерти и бросили в степи; они превратились в клены с кроваво-красными листьями.

Совершив все эти деяния по упорядочению, «гармонизации» земного мироздания (все они вполне могут толковаться как действия демиурга и культурного героя, направленные на обуздание хаоса), Хуанди удалился от дел. Он оставил после себя 25 сыновей, 14 из которых стали основателями новых родов. В конце его царствования на земле появились единорог-цилинь и феникс-фэнхуан – символы мудрого правления.

Согласно трактату «Хуайнань-цзы», в конце жизни Хуанди отлил на вершине горы медный треножник, после чего с неба спустился дракон, и Желтый предок, ухватившись за его ус, скрылся в небесах. Правда, позднее стали говорить, что он похоронен на горе Цаошань, однако даосы разъясняли, что там похоронено только его платье, а сам Хуанди вознесся на небо.

Безличное Небо-Шанди было далеким и абстрактным, тогда как Хуанди виделся божеством благожелательным и близким, поэтому неудивительно, что его культ стал в Китае настолько популярен.

К потомкам Хуанди причисляли, среди прочих, таких персонажей китайской мифологии, как Чжуаньсюй, Шаохао, Ди-Ку, Яо и Шунь.

Чжуаньсюй считался внуком или правнуком Хуанди. Как писал Сыма Цянь, этот император создавал богатства и брал пример с Неба; он «устанавливал отношения людей», подражал разным духам, управлял стихиями и очищал собственное тело и сердце, чтобы совершать жертвоприношения.

В исторической традиции именно при Чжуаньсюе произошло разделение неба и земли, совершенное Чжуном и Ли (по преданию – внуками Чжуаньсюя). Причем в сочинении «Речи царств» этот миф о разделении толкуется метафорически: когда Чжуаньсюй стал правителем, он приказал владыке Юга управлять небом, которое должно принадлежать богам, а владыке Огня велел править землей, доставшейся людям. Так был восстановлен старый порядок, люди и боги больше «не посягали друг на друга и не оскверняли друг друга».

В трактате «Хуайнань-цзы» говорится, что Чжуаньсюй воевал с богом разливов Гунгуном, что заставляет вспомнить миф о Нюйва и починке богиней неба, разрушенного потопом.

Шаохао также приходился Хуанди внуком или правнуком и, как правитель Запада, считался одним из У-ди. Мать понесла его, как сообщают «Бамбуковые анналы», от радуги: она увидела, как радуга опустилась в озеро Цветов, отчего ощутила себя в тягости и родила Шаохао. По преданию, он основал царство в бездне Гуйсюй, куда стекали воды всех рек. «Каталог гор и морей» приписывает ему воспитание Чжуаньсюя.

Еще одним внуком или правнуком Хуанди был Ди-Ку («государь» или «император» Ку), при рождении нареченный Гаосинем. Сыма Цянь говорит, что Гаосинь от рождения обладал необыкновенными способностями, сразу после рождения сам назвал свое имя. Он «повсюду приносил пользу всему живому, не думая о себе».

Больше всего мифологических и легендарных сюжетов связано с двумя потомками Хуанди – великими правителями Яо и Шунем. Яо считался сыном Ди-Ку, который явился к его матери в облике красного дракона с изображением человека в красной одежде на спине. По Сыма Цяню, мифический император Яо в человеколюбии был подобен Небу, а в знаниях мог состязаться с небесными духами. Люди устремлялись к нему, как к солнцу; будучи богат и знатен, он не был ни заносчивым, ни надменным.

Ко временам правления Яо, согласно традиции, относятся второй великий потоп, усмиренный Юем, и появление на небосводе десяти солнц, девять из которых были сбиты стрелами лучника И. Также при Яо был исчислен «ход солнца и луны», причем, как гласит легенда, совершили это астрономы Си и Хэ, в которых «преобразовалось» древнее солярное божество Сихэ. Подобные «превращения» произошли в историографии и с другими древними божествами: божество проса Хоуцзи стало министром земледелия при дворе Яо, а громовник Куй сделался министром музыки.

В конце своего правления Яо получил в дар чудесную птицу чунмин, в каждом глазу которой было по два зрачка. Эта птица питалась нефритовой пастой, могла прогонять диких зверей и бесов; когда она улетала надолго, люди вырезали ее изображения из дерева или металла, чтобы обезопасить себя от злых духов. Любопытно, что Чунмином также называли Шуня, преемника Яо, – у него тоже было по два зрачка в каждом глазу.

Шунь был избран Яо за свою добродетельность, поскольку собственный сын правителя – Даньчжу – отличался крайней непочтительностью. Шунь взял в жены двух дочерей Яо и строгим обращением с ними доказал, что на него можно положиться. Тогда Яо, по Сыма Цяню, приказал Шуню постараться привести в гармонию пять отношений, дабы впредь им следовать и вовремя исполнять дела.

Затем Шунь отправился усмирять горы, поросшие лесом, и низины, пересеченные реками, где свирепствовали ураганы и сильные грозы. Убедившись в том, что Шунь не подведет, Яо признал его совершенномудрым и назначил своим преемником на императорском троне.

В правление Шуня были придуманы многие мелодии (в китайской традиции музыка – «закодированное» знание предков), в том числе мелодия сяншао, которую спускались послушать даже фениксы. Наследовал Шуню усмиритель потопа Юй.

Наряду с потомками Хуанди, выступавшими в качестве совершенномудрых правителей, китайская мифология знает и его «дубликаты» – персонажей со сходными и даже аналогичными функциями, причисляемых к первопредкам. Это Дицзюнь (Предок Выдающийся в русском переводе «Каталога гор и морей»), Шэньнун и Фуси.

Дицзюню поклонялись восточные иньцы, о чем свидетельствуют надписи на гадательных костях. После завоевания царства Инь чжоусцами культ Дицзюня как верховного божества был вытеснен культом Хуанди, однако отзвуки этого культа сохранялись долгое время. В «Каталоге гор и морей» говорится, что жена Дицзюня родила двенадцать лун, что Дицзюнь был отцом бога огня Чжужуна и бога проса Хоуцзи, что другие сыновья Дицзюня «первыми создали песни и танцы».

Шэньнун, подобно Яо, был зачат от дракона и почитался как учредитель и покровитель земледелия, изобретатель сельскохозяйственных орудий и целитель (существует предание о том, что он ходил с красным кнутом и стегал травы, определяя их целебные свойства). По другому преданию, он получил в дар чудесное животное яошоу, которое, стоило погладить его по спине и поведать о чьей-либо болезни, немедля бежало в поля и приносило в зубах необходимую для исцеления траву. Шэньнуна также отождествляли с Яньди – одним из У-ди, правителем Юга и богом солнца, побежденным Хуанди.

Завершает «галерею предков» в нашем изложении Фуси, он же Паоси и Тайхао. Мифология Фуси во многом связана с мифологией Нюйва, супругом и братом которой Фуси стал считаться приблизительно с рубежа нашей эры. На рельефах одного храма Нюйва и Фуси изображены вместе с Шэньнуном как первопредки.

Подобно Нюйва, Фуси воображался получеловеком-полузмеем и считался учредителем брачных союзов. Ему приписывались и другие деяния, характерные для демиурга и культурного героя, – в частности, изобретение иероглифического письма. В своде преданий «Собор во дворце Белого Тигра» говорится, что в древности не было Трех правил и Шести установлений; дюди знали свою мать, но не знали отцов; голодными искали пищу, а когда насыщались, то бросали оставшееся. Они пили кровь и делали одежду из шкур и камыша. Тогда Фуси взглянул вверх и увидел форму Неба, посмотрел вниз и «понял устав Земли». Обретя такое понимание, он ввел правила брака и привел в порядок пять первоэлементов, первым закрепил правила людского поведения и начертал триграммы для управления Поднебесной.

Все в мире, по «Книге перемен», объясняется взаимодействием и борьбой сил света и тьмы, напряжения и податливости, а каждая конкретная ситуация символически выражается одним из знаков. Восемь символов из трех черт, так называемые триграммы, появились в глубокой древности, получили определенные названия и были прикреплены к определенным кругам понятий.

Каждая гексаграмма – сочетание шести черточек – может рассматриваться как сочетание двух триграмм. При этом нижняя триграмма относится к внутренней жизни, к наступающему, к созидаемому, а верхняя – к внешнему миру, к отступающему, к разрушающемуся.

Фуси и Нюйва часто изображали с измерительными инструментами в руках – отвесом, циркулем, угольником. Такое представление позволяет предположить, что этих божеств почитали не только как первопредков, но и как создателей и устроителей мира (в европейской традиции было распространено представление о божестве как о Великом Геометре).

Как один из У-ди, Фуси считался правителем Востока. Ему помогал дух дерева Гоуман, обычно изображавшийся с циркулем в руке (одно из возможных толкований этого символа – окружность, то есть солнце), поэтому можно предположить, что Фуси почитался и как небесное и солярное божество.

Из поклонения небу вполне логично вытекает и поклонение небесным светилам, планетам и звездам. Мы уже говорили, что в китайской мифогеографии небосвод делился на пять сфер – по числу главных сторон света. Каждая сфера имела своего правителя, была связана с конкретным цветом, первоэлементом, временем года и священным животным.

В трактате «Хуайнань-цзы» говорится, что стихия Востока – дерево, а бог – Тайхао, чей помощник Гоуман держит циркуль и управляет весной; его дух – планета Суй (Юпитер), а животное – Лазурный дракон.

Стихия Юга – огонь, а бог – Яньди, чей помощник Чжужун держит весы и управляет летом; его дух – планета Инхо (Марс), а животное – Красная птица.

Центр связан с землей, им повелевает Хуанди, помощник которого Хоуту держит веревку и управляет четырьмя сторонами земли; его дух – планета Чжэнь (Сатурн), животное – Желтый дракон.

Запад есть металл, его бог – Шаохао, помощник Жушоу держит циркуль и управляет осенью; его дух – планета Тайбо (Венера), животное – Белый тигр.

Север же сопоставим с водой, его бог – Чжуаньсюй, чей помощник Сюаньмин держит гирю и управляет зимой; его дух – планета Чэнь (Меркурий), животное – Черная черепаха.

Лазурный дракон – Цинлун, его изображение в ритуальных процессиях несли слева, тогда как изображение Красной птицы (или единорога-цилиня) – в центре, изображение Белого тигра Байху – справа, и изображение Черной черепахи Сюаньу, перевитой змеей, – сзади. Каждой сфере соответствует, кроме того, и конкретный звездный дворец-гун – Срединный, Восточный, Южный, Западный и Северный.

Существовало еще одно деление неба, которое мыслилось параллельным делению земли на девять областей, предпринятому Юем. Земной области Цзичжоу (или Цзючжоу) соответствовало Цзичжоу небесное (Цзитянь или Цзи е) – со сферами севера, юга, запада, востока, центра, а также северо-востока, северо-запада, юго-востока и юго-запада, причем все эти сферы имели собственные имена: так, центральная сфера называлась Цзюньтянь – «ровное небо», северная – Сюаньтянь, «черное небо», восточная – Цантянь, «синее небо», и так далее. По этим девяти областям, равно как и по нижнему из девяти вертикальных слоев небосвода, совершали свой ежедневный путь солнце и луна.

Богом солнца в Древнем Китае считался правитель Юга Яньди, которому помогали бог огня Чжужун и правитель летней погоды Чжумин. Само же светило персонифицировалось в образе божества Сихэ, которое считалось одновременно возницей солнечной колесницы и матерью 10 солнц – тех самых, которых расстреливал из лука герой И.

Сихэ называли супругой Дицзюня; их дети-солнца жили на ветвях солнечного дерева фусан, причем девять сыновей сидели на верхних ветвях, а десятый – на нижней (это последнее солнце – то самое светило, которое освещает землю). По мифу, появление солнца предварял петушиный крик: первым кукарекал нефритовый петух на вершине дерева фусан, ему вторил золотой петух с вершины горы Таодушань, следом подавали голоса каменные петухи с вершин других знаменитых гор и обычные петухи, после чего начинался морской прилив и появлялось солнце.

Сихэ не только родила десять солнц и управляла солнечной колесницей; согласно «Вопросам к небу» поэта Цюй Юаня, она повелевала временем («Прикажу я Сихэ замедлить времени бег»), а стихотворное сочинение «Гуйцзан», цитируемое в комментариях к «Каталогу гор и морей», упоминает, что ей подчинялись как солнце, так и луна, что она регулировала восходы и заходы, «чтобы были свет и темнота». О Сихэ как об управительнице хода времени и чередования света и тьмы, суток и времен года говорит и Сыма Цянь: якобы Сихэ предалась некогда разгулу, перепутала времена года и дни. Этой богине также приписывалось изобретение гадания по солнцу.

В поздней традиции образ Сихэ был переосмыслен: место богини заняли два (или четыре) придворных астронома правителя Яо – Си и Хэ. В «Книге преданий» рассказывается, что Яо велел Си и Хэ почтительно следовать за Высочайшим Небом и рассчитать движение солнца, луны, планет и звезд, а также вычислить для людей времена года.

Эта традиция многими учеными признавалась более древней, чем традиция «Каталога», в которой Сихэ выступает как женское божество, однако синолог Анри Масперо убедительно доказал, что версия «Книги преданий» является эвгемерическим искажением мифологического сюжета. Благодаря этому искажению образ богини солнца трансформировался в образы придворных чиновников-астрономов.

К кругу солярных мифов относится миф о великане Куафу, пытавшемся догнать солнце. В передаче «Каталога гор и морей» этот миф выглядит следующим образом: «Отец Цветущего (Куафу. – К. К.) соревновался в беге с солнцем, почти догнал его, но почувствовал жажду и пошел напиться… Воды ему не хватило. Повернул на север, чтобы попить из Большого озера, но, не дойдя до него, умер от жажды. По пути он бросил свой посох, который превратился в Рощу Плодородия»[8].

Часть исследователей видят в этом сюжете мотив наказания дерзкого героя, посмевшего бросить вызов силам природы. Куафу называют умирающим и воскресающим богом растительности, подобным античным Адонису и Аттису, а мотив погони за солнцем истолковывают как поход божества плодородия за солнцем после зимней стужи. Особое значение в толкованиях мифа о Куафу придается его посоху, который упоминается и в историзированных версиях сюжета. Этот посох, превратившийся после смерти великана в плодоносящую рощу, сопоставлялся и с тирсом греческого Диониса, и с кадуцеем Гермеса, и с ваджрой индийского Индры – широкоизвестными символами плодородия.

Существует два рассказа о смерти Куафу; по первому, он погибает от жажды, по второму – его как приспешника мятежника Чию убивает дракон Инлун. Оба варианта смерти Куафу трактуются как подтверждение его статуса божества плодородия.

Что касается лунарных мифов, здесь мы снова встречаемся с представлением о множественности светил. В «Каталоге гор и морей» говорится о двенадцати лунах, рожденных Чан-си, супругой бога Дицзюня. Вполне вероятно, что в архаическом варианте мифа число лун равнялось количеству ночей, как и число солнц – количеству дней, то есть новая луна рождалась каждую ночь.

Известны зооморфные олицетворения луны – жаба и заяц. По позднему мифу, в лягушку (жабу) превратилась богиня луны Чанъэ (Чанси, Шенъэ), похитившая снадобье бессмертия, а образ Лунного зайца, толкущего в ступе на луне снадобье бессмертия, не утратил популярности до наших дней (по буддийскому преданию, заяц получил бессмертие и был помещен на луну за то, что оказал некую услугу Будде).

Миф о богине Чанъэ тесно связан с мифом об охотнике И, супругой которого мыслилась эта богиня. Согласно мифу, И, подобно аккадскому Гильгамешу, устрашился смерти и отправился на поиски эликсира бессмертия. Эти поиски привели его на Запад, где обитала Хозяйка (или Бабка) Запада богиня Сиванму. Хозяйка Запада вознаградила героя эликсиром, но Чанъэ похитила это снадобье и бежала с ним на луну, где и превратилась в жабу.

Также известно предание о коричном дереве, которое растет на луне. Под этим деревом живет человек по имени У-ган, который стремится стать бессмертным. За свои проступки он был сослан на луну постоянно рубить корицу топором, однако любой шрам на коре мгновенно затягивается, поэтому У-ган обречен рубить дерево до окончания времен.

Подобно олицетворениям солнца и луны, земля тоже мыслилась как женский персонаж, схожий с античной Землей-Геей, хотя в поздней традиции этот образ стал мужским и превратился в великого предка и бога земли. В «Речах царств» говорится, что Хоуту привел в порядок девять земель, потому и приносят ему жертвы как богу земли. Однако реконструкция позволяет восстановить «исконный» образ этого божества, которое в древности мыслилось матерью всего живого; как гласит «Книга преданий», Небо и Земля (Ту) – отец и мать всего живого. Вероятно, некоторое время женское божество Хоуту и мужское божество Шэ (бог земли) существовали параллельно, но в иньскую эпоху образ Хоуту был переосмыслен как мужской.

Образ Шэ как главного божества земли постепенно «раздробился» на множество локальных культов и приобрел территориальный характер. В правление династии Чжоу в Китае сложилось сразу несколько культов шэ – ван-шэ, да-шэ, го-шэ и других. Это были культы местных божеств земли, которым ставили квадратные алтари, а вокруг высаживали в строгом порядке различные породы деревьев – тую, катальпу, каштаны и акации. В центре алтаря помещали каменный обелиск или деревянную табличку. Весной и осенью на алтаре каждого шэ совершались торжественные жертвоприношения.

К числу божеств земли принадлежал и легендарный прародитель чжоусцев Хоузци – Владычествующий над просом («Государь Просо», или «Государь Зерно» в «Ши-цзин»). В гимнах «Ши-цзин» он зовется «просвещенным Зерно-Государем», подобным Небу, благодатным и всемогущим.

«Каталог гор и морей» сообщает, что Хоуцзи «посеял все злаки», а Сыма Цянь добавляет, что Хоуцзи возделывал все хлеба в урочные сроки. Из этих сообщений явствует, что Хоуцзи поклонялись как богу земледелия и жатвы; при этом трактат «Хуайнань-цзы» уточняет, что Хоуцзи первым начал сеять и жать; когда же он умер, то стал почитаться как Просо (Цзи).

Исследователи видят в этом божестве хлебного духа, сопоставимого с теми, о которых писали Джордж Фрэзер и Вильгельм Маннгардт; эти духи, как считалось, олицетворяли растущие на полях злаки. В древнекитайском гимне «Рождение людей» подробно описывается обряд, совершавшийся в честь такого духа: зерно обдирают, веют и топчут, промывают, затем готовят в жертву барана, чтобы снова быть с урожаем.

Согласно поздней традиции, Хоуцзи – один из культурных героев, который «первым начал сеять и жать», после чего мудрый правитель Яо (или Шунь) пригласил его к своему двору на должность «министра» земледелия. Однако в традиции архаической Хоуцзи являлся женским божеством, имя которого следует переводить как Владычествующая над просом.

В исторический период, подобно многим другим архаическим божествам, Хоуцзи «преобразился» в предка, к которому возводило свой род племя чжоу.

Аналогичная участь постигла не только главных божеств древнекитайского пантеона, но и тех богов, которых принято считать «стихийными», – богов различных явлений природы. Так, громовник Лэйгун, из кости которого Хуанди сделал палочку для военного барабана, позднее стал почитаться как отец первопредка Фуси и утратил зооморфный облик («Каталог гор и морей» говорит, что у него голова человека и тело дракона). Помощник Лэйгуна, одноногий бык Куй, с которого Хуанди содрал шкуру для того же военного барабана, «превратился» благодаря конфуцианцам в чиновника, ведавшего музыкой при дворе Шуня, и т. д.

Однако целый класс стихийных божеств (или тотемов) эта трансформация практически не затронула (хотя они и стали считаться прародителями великих героев и правителей); речь о драконах (лун).

Вероятно, первоначально тотемами древних племен служили ящерицы или змеи, которые постепенно преобразились в драконов – животных с длинным телом и головой, увенчанной рогами, как свидетельствует изображение на гадательной кости эпохи Инь. Драконы почитались как олицетворения и покровители водной стихии – рек, источников, озер, дождя и прочего, то есть как «хозяева природы». Дракон Инлун, победитель Чию и Куафу, олицетворял дождь; дракон Цзяо приносил «небесную влагу»; дракон Лун-ван (поздняя архаика) повелевал морями и реками.

В образе драконов представлялись божества рек. Так, бог реки Хуанхэ Хэбо, побежденный лучником И, имел, как утверждается в «Каталоге гор и морей», змеиные тело и хвост и человеческую голову. Поздняя традиция (комментарии к «Вопросам небу» Цюй Юаня) называет драконов в числе атрибутов Хэбо. Причем драконов – речных богов, как следует из мифов и преданий, изрядно опасались – ведь их гнев вызывал разливы и наводнения; в одном трактате говорится, что виновником потопа, который сумел усмирить Юй, был именно дракон, да и всемирный потоп, который обуздывала Нюйва, был вызван драконоподобным богом Гунгуном (или Черным Драконом).

Лун Ван «Царь Дракон»

Кроме того, драконы и змеи выступали как хтонические животные, связанные с землей и ее силами. Так, имя одного из богов земли, Гоулуна, переводится как Кривой Дракон, а атрибутами многих богов плодородия, по «Каталогу гор и морей», выступали змеи и драконы: у Куафу в руках две змеи, Гоуман (Вьющийся Терновник) ездит на двух драконах; согласно натурфилософу Ван Чуну, в обряде вызывания дождя обращались к земляному дракону. Словарь «Шовэнь» сообщает, что весной драконы поднимаются в небо, а осенью опускаются в пучину.

Со временем представления о «стихийной злобности» драконов изживались, и дракон-лун стал восприниматься исключительно как благое, даже благостное существо, приносящее не только живительную влагу, но и успех, богатство, удачу.

Не только драконы, но и прочие чудесные животные, упоминаниями о которых, к примеру, пестрит «Каталог гор и морей», обладали божественной сущностью, а многие из них так или иначе принимали участие в создании и устроении мира и впоследствии становились духами местностей.

Например, животное чжанъю, «похожее на обезьяну, но с четырьмя ушами», возможно, являлось локальным божеством воды, поскольку о нем в «Каталоге» говорится, что встреча с таким животным сулила большое наводнение. С водой, очевидно, связана и рыба чжуань, похожая на лягушку, но покрытая щетиной: она предвещала большую засуху. Птица Циньпэй, похожая на орла с белой головой, красным клювом и когтями, как у тигра, напоминает ирландских богинь войны Маху, Бадб и Морриган: появление этих богинь в облике воронов, как и появление птицы Циньпэй, предвещало войну.

Говорящий зверь байцзе обладал всезнанием, ему были ведомы все небесные духи и земные бесы. Он знал, как пишет Юань Кэ, наперечет всех оборотней (в которых превратились неприкаянные бродячие души), живущих среди гор, лесов, рек и озер. По мифу, правитель Хуанди, изловив зверя, позавидовал мудрости байцзе и приказал изобразить на карте всех духов, которых упомянул зверь, и снабдить рисунки подписями. Рисунков оказалось 11 520. И с тех пор Хуанди стало очень удобно управлять нечистой силой.

Древние китайцы различали души по (она появлялась в человеке в момент зачатия) и хунь (входила в человека с его первым вдохом). Душа по после смерти человека уходила вместе с ним в могилу и превращалась в душу гуй, для которой в могилу и клались все предметы, необходимые для «адекватного» посмертного существования. Если предметов было достаточно, а родственники покойного регулярно совершали жертвоприношения, душа гуй оставалась спокойной. В противном случае, как считалось, она могла озлобиться и причинить вред как родственникам, так и посторонним людям.

Душа хунь после смерти человека возносилась на небо и превращалась в духа шэнь. Впоследствии из этого «разделения» душ сформировалось деление духов на злых (гуй) и добрых (шэнь). Считалось, что душа, попадая на небо, становится там чем-то вроде посредника между людьми и сверхъестественными силами. Причем простые люди вообще не имели шэнь, а знать после смерти обретала шэнь, духов, которые действовали на небе сообразно рангу человека при жизни. Со временем эти представления несколько видоизменились, к духам шэнь начали причислять и обычных людей, как-либо проявивших себя и обожествленных после смерти.

Особое место среди чудесных животных занимают зверь цилинь и птица фэнхуан (также хуанняо, фэнняо или луаньняо).

Цилинь – главный среди зверей; его еще называют китайским единорогом. У него туловище оленя, шея волка, хвост быка и копыта коня; во лбу у него торчит рог, заканчивающийся мясистым наростом. Шкура у цилиня разноцветная; ступает он так легко, что не пригибает ни травинки, а питается чудесными злаками. Наряду с драконом-лун, черепахой-гуй и птицей фэнхуан цилиня причисляли к сы лин – священным животным. Его отождествляли с желтым драконом Хуанлуном – священным животным Хуанди как правителя Центра.

Если цилинь – главный среди зверей, то фэнхуан (китайский феникс) – главная среди птиц. В «Каталоге гор и морей» говорится, что эта птица похожа на петуха, «пятицветная, с разводами. Узор на ее голове похож на иероглиф дэ (добродетель), на крыльях – на иероглиф ли (благовоспитанность), на груди – на иероглиф жэнь (совершенство), на животе – на иероглиф синь (честность). Когда ее увидят, в Поднебесной наступят спокойствие и мир».

По преданию, фэнхуан и цилинь появились на китайской земле в конце правления Хуанди, что было истолковано как выражение удовольствия Неба его мудростью и справедливостью.

Подводя итог, можно сказать, что боги Древнего Китая были, по сути, могущественными предками; люди, принося жертвы таким богам, рассчитывали на их помощь и поддержку.

В сочинении эпохи Мин под названием «Полный свод известий о богах трех религий» перечислялись 129 божеств, получившие официальное признание. Исследователи китайского фольклора насчитывают сегодня до 500–600 архаических божеств. Большинство из этих богов имели как бы несколько ликов. Их соотносили в одно и то же время с определенным явлением небесной сферы, историческим лицом и местностью.

Вместе с тем китайский пантеон в его окончательном виде стал результатом «очеловечивания» обожествляемой природы и зооморфных божеств. Это «очеловечивание» – и «обюрокрачивание» – богов традиционно приписывается влиянию конфуцианцев, которые «подменили» мифологию историей (точнее, «праисторией»), преследуя собственные, далеко не всегда благовидные цели.

Однако насколько правомерно такое мнение? Так ли велика «вина» Конфуция и что он, собственно, сделал (если сделал) с древними мифами? Об этом и пойдет речь в следующей главе.

Десятилетия сменялись столетиями, китайское общество развивалось, и вместе с развитием общества развивалась его мифология. Архаические верования постепенно уступали место новым взглядам, в которых было меньше сверхъестественного и больше исторического. Это преображение мифологического Китая принято связывать с именем знаменитого древнего философа Конфуция и с деятельностью его последователей-конфуцианцев.

Конфуцианцы преклонялись перед древностью – образцом и каноном – и одновременно отказывались от нее: согласно конфуцианскому учению, те или иные перводействия совершали не боги и не духи, а «великие предки», такие же люди, как и все прочие, только лучше – благороднее, достойнее, мудрее. Чтобы достичь успеха в том или ином начинании, требовалось следовать примерам, которые дали легендарные предки.

История, согласно Конфуцию и его ученикам, – это не история в привычном современному человеку понимании этого термина, а праистория, то есть рассказ не о том, что было на самом деле, а о том, как было и – по конфуцианским заповедям – как должно быть впредь. Обращение к истории не подразумевало работы с прошлым, которое сохраняется в памяти людей. Конфуцианцы старались воскрешать блаженные времена «Великого единства и Всепроницающей целостности», по сути, времена мифологические, и обряжали тем самым миф в исторические одежды.

Праистория отличается от истории как таковой прежде всего тем, что она притязает считаться правдой, а не вымыслом, однако при этом воссоздает прошлое как живую действительность, как повседневность, наблюдаемую здесь и сейчас.

Корректнее всего отношение конфуцианцев к архаическим мифам можно, в духе афоризмов «Луньюй», изложить следующим образом: «Подражать богам и духам невозможно, следовать примерам предков – необходимо».

Это утверждение приводит нас к основе конфуцианского учения – к культу предков.

Конфуцианский культ предков восходит к архаическим временам, когда, собственно, из почитания умерших и развилось почитание предков. Архаическое отношение к предкам, их почитание у конфуцианцев сохранилось, но весь сонм предков получил в учении Конфуция и его последователей «распределение по значимости»: в самом низу находились личные предки конкретного простолюдина, далее шли предки отпрысков знатных родов, далее – предки наследственных аристократов, далее – предки правителя (вана или гуна); согласно трактату «Ли-цзи», или «Описание правил приличия и обрядов», в клане вана имелось семь храмов предков, один посвящался родоначальнику и всем древним предкам, а остальные шесть – ближайшим предшественникам вана, которые делились на чжао (четных) и му (нечетных).

Алтари и храмы были обязательной принадлежностью каждой семьи. Даже беднейшая семья, боковая ветвь главной линии какого-либо рода, располагала алтарем предков на самом видном и почетном месте в доме. Другие семьи, особенно в главной линии рода, обязательно возводили семейные и родовые храмы предков. Если у группы родичей-властителей был общий предок, ему ставили родовой храм. В семье обо всех событиях – о рождении сыновей, браках, болезнях, смертях и так далее – обычно докладывали почитаемому предку, с ним советовались, ему в дни семейных и всеобщих праздников приносили положенные жертвы.

Почитание предков проявлялось и в поклонении их могилам, причем внимание уделялось не только уходу за могилами, но и выбору «правильного» участка для захоронения, поскольку считалось, что «правильное» место благотворно действует на покойников и не менее благотворно сказывается на живых. Могильные земли поэтому считались неприкосновенной собственностью семьи, их нельзя было ни продать, ни заложить.

Хоронили умерших обычно на каком-либо возвышенном месте, при этом старались выбрать холм, очертания которого напоминали бы то или иное священное животное. На могилах совершались жертвоприношения – душе гуй и душе шэнь, улетевшей на небо. Позднее стали считать, что в момент совершения обряда жертвоприношения душа шэнь нисходит в специальную табличку с «загробным» (или храмовым) именем покойного, хранившуюся в семейном или родовом храме.

Много сведений об обряде почитания предков можно почерпнуть из «Ши-цзин». В одной из «малых од» рассказывается о жертвоприношении предкам: жертвующий почтительно выбирает животных, распределяет, кому надлежит сдирать шкуры, кому варить, а кому – подавать к столу, зовет прорицателя встречать духов и украшает храм: «Званые предки явились в величии к нам!»

Логичным «продолжением» культа предков стал культ семьи, точнее, культ клана (рода), позднее преобразившийся в культ семьи – и сохранившийся по сей день, достаточно вспомнить стремление современных китайцев всюду и везде, даже за границей, по возможности поддерживать связи с семьей. Именно с этим культом – применительно к Поднебесной в целом – связано знаменитое высказывание Конфуция, которое часто цитируют в различных статьях: «Правитель должен быть правителем, чиновник – чиновником, отец – отцом, сын – сыном».

Эти слова – краткая формулировка конфуцианской доктрины отношений в семье и в государстве, понимаемом как большая семья; кроме того, в них отражен конфуцианский принцип «исправления имен», то есть надлежащего исполнения каждым своих «врожденных» обязанностей.

К числу последних относилась и важнейшая обязанность детей – уважительно относиться к родителям. Конфуций много рассуждал о сыновней почтительности – сяо: «Сыновняя почтительность и любовь младшего брата к старшему – вот основа человечности»; «Служить родителям согласно правилам, хоронить их по правилам и приносить им жертвы по правилам – вот что такое почтительность сына». Сыновняя почтительность на всем протяжении истории Китая оставалась одной из важнейших добродетелей; некоторые исследователи считают сяо первым этическим принципом китайской культуры и утверждают, что именно из сяо выросла «гражданская мифология» конфуцианства.

С принципом сяо был неразрывно связан другой важнейший принцип конфуцианства – человечность (или гуманность), неотъемлемая характеристика совершенного человека (цзюньцзы). Олицетворениями человечности и сыновней почтительности конфуцианцы представляли древних богов, «превратившихся» в великих предков, – Юя, который завершил дело своего отца Гуня и усмирил потоп, Яо, Шуня, полулегендарных правителей Вэнь-вана и Чжоу-гуна. Эти великие предки образовали своеобразный конфуцианский пантеон «этических божеств»: по ним полагалось сверять свои поступки, их примерам надлежало следовать. А во главе этого пантеона стояло могущественное, справедливое и беспристрастное Небо.

Конфуцианское Небо (Тяньди) уже значительно отличалось от того Неба, которое мыслилось как верховное божество Шанди. Небо конфуцианцев отдалилось от людей и утратило «личностные» черты, превратилось в абстрактный регулирующий принцип, в Истину, Целесообразность, Абсолютный Порядок. Это Небо лишилось персонификации, обезличилось, с ним стало невозможно договориться (как с предками), людям доступно было только осознание его воли. Конфуций говорил о себе, что в пятнадцать лет обратил помыслы к учебе, в тридцать лет обрел самостоятельность, в сорок освободился от сомнений, а в пятьдесят лет познал волю Неба.

Иными словами, родовое божество Шанди благодаря конфуцианской доктрине преобразилось в рационализированный этический эталон Тяньди, который правит вселенной в том смысле, в каком управляют ею физические законы, безличные и неоспоримые.

«Представителем» этого абстрактного Неба на земле считался правитель – «Сын Неба», получавший от верховного принципа мандат на правление (тяньмин) и совершавший необходимые жертвоприношения «благоподателю» от лица государства. По конфуцианскому учению, этот мандат вручался Небом добродетельному государю и тем самым наделял своего обладателя почти божественным статусом; но если правитель совершал ошибки и «вел себя опрометчиво», Небо могло лишить его своей милости и отобрать мандат.

Именно это, согласно «Книге преданий», произошло с последним правителем легендарной династии Ся, который – по воле Неба – уступил престол добродетельному правителю иньцев Чэн Тану. А несколько столетий спустя по той же причине последний иньский правитель Чжоу Синь, «развратный и недостойный», был вынужден передать власть вождю чжоусцев Вэнь-вану – «справедливому, добродетельному и мудрому», о котором в одах «Ши-цзин» говорится, что он, «царь Просвещенный», был полон усердия и сил, и Небо ниспослало на дары внукам Вэнь-вана, его потомкам.

Впоследствии понятие «смены мандата» – гэмин – стало важнейшим орудием политической борьбы. Духовный наследник Конфуция Мэн-цзы учил, что «самое ценное в стране – народ, затем уж следует власть, а наименьшую ценность имеет правитель», поэтому если правитель недобродетелен, его можно и нужно сменить и передать власть в руки истинно добродетельного государя.

Грамотный чиновник (надпись «многие радости – долгие печали»)

Но каков этот истинно добродетельный государь и как его узнать? Конфуций отвечал на этот вопрос так: когда в Поднебесной следуют Дао, то правила, музыка и приказы исходят от Сына Неба, но когда люди сходят с Пути, то правила, музыка и приказы исходят от местных правителей. Когда следуют Пути, то родовая аристократия не занимается правлением, а простолюдины не осуждают методы правления.

Иначе говоря, истинно добродетелен тот государь, кто следует Дао и соблюдает ритуал (или Ритуал, как пишут иногда, чтобы подчеркнуть «космическую» значимость этого понятия в конфуцианстве).

Конфуцианское Дао отнюдь не тождественно Дао даосов. В конфуцианстве Дао – это путь нравственного совершенствования и правления на основе этических норм, тогда как в даосизме это высший первопринцип, источник бытия и всего сущего, то есть нечто наподобие конфуцианского Тяньди (о Дао у даосов мы подробно поговорим в следующей главе).

Чтобы ощутить разницу этих двух мировоззрений, достаточно сравнить фрагменты канонических текстов – конфуцианского трактата «Луньюй» и даосского трактата «Дао Дэ Цзин». Согласно первому, если в Поднебесной есть Дао, то нужно проявлять себя, а в отсутствие Дао – скрываться; в государстве, где следуют Дао, стыдно быть бедным и незнатным. Во втором же сказано, что превращения невидимого Дао бесконечны, это глубочайшие врата рождения, корень неба и земли. Дао существует вечно, его действие неисчерпаемо. Оно глубоко и темно, но в нем скрыты тончайшие частицы, которые обладают высшей действительностью и достоверностью.

В понимании конфуцианцев Дао – следование по пути великих предков, воспроизведение «инвариантных» образцов, то есть мифологема «вечного возвращения». И движение по этому пути невозможно без точного и сознательного следования ритуалу (ли).

В эпоху Чжоу ритуал сохранял свою архаическую значимость: жертвоприношения совершались ради непосредственного общения с предками. Но постепенно эта «ритуальная коммуникация» перемещалась в область внутреннего мира человека, приобретала значение нравственной самооценки.

Конфуций воспринимал ритуал как нечто исконное, существующее независимо от человека, как своего рода естественный закон. В «Луньюй» говорится, что государь использует чиновников, следуя ритуалу, а чиновники служат государю из преданности.

Ритуал для Конфуция – система взаимосвязей человека с миром, начиная от семьи и заканчивая Небом, система, которую надлежит всемерно сохранять и укреплять. В «Луньюй» сказано, что ритуал ценен, ибо приводит людей к согласию. Нельзя совершать неприглядное и одновременно ради согласия стремиться к этому без ритуала, ведь ритуал исправляет поступок.

«Воплощением» ритуала как высшей упорядоченности и гармонии служила музыка.

О музыке как «космогоническом инструменте» упоминалось еще в архаических мифах (вспомним хотя бы боевой барабан из кожи зверя Куя, изготовленный по приказу Хуанди для войны с великаном Чию, то есть борьбы порядка с хаосом). Конфуцианцы возвеличили роль музыки, тем более что пентатонный ряд китайской музыки было логично увязать с древним представлением о пяти первоэлементах, сочетание которых рождало гармонию.

Классические китайские ноты – гун, шан, цзяо, чжи и юи; они приблизительно соответствуют европейским до, ре, ми, соль и ля. Каждая из этих нот была связана со стороной света, временем года, цветом, элементом социальной структуры. Так, нота гун олицетворяла правителя, нота шан – чиновников, нота цзяо – простолюдинов, нота чжи – дела правления, а нота юи – животных, растения и камни. При первом чжоуском государе, по преданию, к пентатонному ряду были добавлены две дополнительные ноты.

По «конфуцизированному» мифу, великий предок Хуанди создал музыку, выражавшую всеобщее благоденствие, великий предок Яо – музыку, способствовавшую росту всего живого, а великий предок Шунь сотворил музыку всеобщего согласия.

С точки зрения ритуала музыка считалась его неотъемлемой частью, предназначенной помогать в «исправлении имен», то есть в обуздании стихийности и дикости и в установлении порядка и гармонии. «Правильная», «благородная» музыка содействовала упорядочению мира (то есть миротворению), музыка же «дикая», «неблагородная» разрушала мир, и, чтобы его восстановить, вновь требовалась «правильная» музыка, которая возрождала ритуал, так замыкался круг вечного возвращения.

Пожалуй, на этом рассказ о вкладе конфуцианства в китайскую мифологию (именно в мифологию, поскольку этический и социально-политический аспекты учения Конфуция, собственно, и превратившие его в «религию вне религии», имеют лишь косвенное отношение к нашей теме) можно было бы закончить, однако он будет неполным, если не остановиться на сугубо конфуцианских культах – культе грамотности в целом и классических сочинений в частности и культе самого Конфуция.

В 221 году до н. э. правитель царства Цинь, объединивший земли Древнего Китая, принял титул Цинь Шихуанди – «первый государь Цинь». При этом правителе произошла крупнейшая катастрофа в истории конфуцианства: придерживавшийся взглядов легистов («законников», которые требовали неукоснительного соблюдения суровых государственных законов), Цинь Шихуанди приказал закопать заживо 460 виднейших конфуцианцев и сжечь все конфуцианские сочинения, а также запретил изучение конфуцианской «ереси».

Тем не менее учение уцелело, и в начале эпохи Хань (с 206 г. до н. э.) приступили к работе по восстановлению утраченных сочинений: разыскивались случайно сохранившиеся копии, записывались со слов стариков заученные ими фрагменты и т. д.

В этой работе, к слову, принимали участие и знаменитые китайские историки Сыма Цянь, автор «Исторических записок», и Бань Гу, автор истории первой династии Хань «Ханьпу». Постепенно сложился канонический корпус конфуцианских текстов, который приобрел окончательный вид уже в эпоху Сун (X–XIII вв.), когда к канону были добавлены в качестве самостоятельных произведений две главы из трактата «Лицзи».

Этот корпус текстов в итоге составили 13 текстов, девять из которых считаются важнейшими, их знание обязательно для всякого образованного человека. Они входят в состав «Четырехкнижия» («Сышу») и «Пятикнижия» («У-цзин»). К текстам «Четырехкнижия» относятся трактаты «Луньюй» и «Мэн-цзы», а также две отдельные главы из трактата «Лицзи» – «Дасюэ» и «Чжунъюн». К «Пятикнижию» причисляют отредактированные будто бы самим Конфуцием «Книгу песен» («Ши-цзин»), «Книгу преданий» («Шу-цзин»), трактат «Лицзи», историческую хронику «Чуньцю» (вместе с комментарием к ней «Цзочжуань»), а также «Книгу перемен» («И-цзин»), причем последнюю включили в состав канона лишь в эпоху Хань.

Кроме того, к числу канонических конфуцианских сочинений принято относить трактаты «Чжоу-ли» и «И-ли», словарь «Эръя» и «Книгу о сяо» («Сяоцзин»). Постепенно все эти сочинения, которые активно изучались в ханьскую эпоху, «обросли» многочисленными комментариями, причем объем комментариев значительно превышает объем самих текстов.

Со временем конфуцианские каноны стали играть в Китае роль единственного источника мудрости на все случаи жизни. Все прочие сочинения, будь то философские трактаты или исторические хроники и своды, признавались второстепенными, хотя никто не отрицал значения содержавшихся в них более или менее ценных и полезных сведений. Даже относительная ценность всех этих второстепенных сочинений измерялась степенью их соответствия тем основным канонам, принципам и изречениям, которые были собраны в главных конфуцианских книгах.

При этом, хотя многие изречения и цитаты из этих книг широко разошлись в народе и даже превратились в поговорки, изучение – и просто чтение – самих текстов оставалось уделом людей как минимум грамотных, поскольку требовало знания древней письменности (гу-вэнь) и понимания древнего стиля. Неудивительно поэтому, что с эпохи Хань чтение и изучение классических канонов обернулось необычайным уважением ко всем, кто был в состоянии их понимать, что и положило начало подлинному культу грамотности и образования.

Фактически культ грамотности в Китае зародился одновременно с конфуцианством. Основы этого учения, как, кстати, и основы даосизма, были сформулированы представителями сословия ши – грамотных «служивых мужей», из которого вышли в большинстве своем китайские философы и духовные просветители, в том числе Конфуций и Лао-цзы.

Ши состояли на государственной службе, подвизались, например, в качестве хранителей амбаров и архивов, занимали другие чиновничьи должности; правители отличали их за умение четко и связно излагать мысли – «неприукрашенные слова»; в период Борющихся царств даже стали считать, что ши известны тайны мироздания и «истинные» способы управления Поднебесной, поэтому престиж сословия и грамотности чрезвычайно возрос. В эпоху Хань образованные люди, занимавшие государственные посты, сделались своего рода «мирскими жрецами», владея различными знаниями и мудростью.

Чиновников, успешно сдавших экзамены на должность, почитали едва ли не как святых, причем это касалось и тех, кто обладал высшей, третьей ученой степенью (цзинь-ши), и тех, кто получал первую, низшую степень – шэнъюань (или сюцай). Все эти люди входили в особое сословие шэнь-ши, которое, собственно, и управляло страной, а благодаря последнему обстоятельству именно образованность и ученая степень представлялись наивысшими ценностями, с каковыми не шли в сравнение ни богатство, ни личная доблесть.

Ученые-чиновники шэнь-ши воспринимались как наследники и хранители великой мудрости конфуцианства, как защитники незыблемых традиций. После смерти их деяния обрастали легендами. Нередко они сами обожествлялись, становились духами – покровителями того города, где прежде управляли. А легенды о добродетельных чиновниках поддерживали в народе культ мудрых и справедливых шэнь-ши.

Конечно, почтительное отношение к носителям и хранителям знания отнюдь не является сугубо китайским явлением, оно известно всем без исключения традиционным обществам, которые чтили жрецов, мудрецов и философов, но, пожалуй, только в конфуцианском Китае сформировался подлинный культ знаний, отправление которого было неразрывно связано с социальной деятельностью.

Логичным следствием этого культа стало обожествление самого Конфуция. При этом Конфуций, как писал Арнольд Тойнби, вошел в историю ярчайшим примером того, что нет пророка в своем отечестве: «Потомки оценили по достоинству мудрость наставлений Конфуция и попытались применить их для лечения Китая, но не следует удивляться тому, что поколение, которое отказалось принять эти целебные средства, ввергло себя в катастрофу».

Вскоре после смерти Конфуция в городке Цюйфу в провинции Шаньдун, неподалеку от места захоронения мудреца, был воздвигнут храм, а в 195 году до н. э. первый ханьский император Лю Бан совершил на могиле Конфуция торжественное жертвоприношение тай-лао (тройственная жертва, когда закалывали быка, барана и борова, считалась в Китае наиглавнейшей). В 267 году императорским указом было установлено четырежды в год совершать жертвоприношение тай-лао в честь Конфуция как на императорском алтаре в столице, так и в храме в Цюйфу.

В 555 году был обнародован указ о возведении храмов Конфуция в каждом городе страны и о регулярных жертвоприношениях в этих храмах (позднее под влиянием буддизма в этих храмах появились скульптурные изображения Конфуция – точнее, его предполагаемого облика, поскольку прижизненных изображений мудреца не сохранилось). А в эпоху Сун постановили, что каждый соискатель ученой степени и чиновничьей должности обязан совершать жертвоприношения Конфуцию в городском храме в его честь, и с того времени Конфуций сделался официально признанным покровителем учености и чиновников.

Не будет преувеличением сказать, что при всем обилии богов и героев в средневековом Китае первое место во всекитайском пантеоне обожествленных принадлежало именно Конфуцию. Однако Конфуций не являлся божеством в полном смысле этого слова. Он оставался – во всяком случае, для образованных конфуцианцев – великим человеком, чьей недостижимой мудрости они поклонялись не по слепой вере, а в искренней убежденности по поводу совершенства его воззрений.

Так обстояло дело в кругу образованных людей. В народе же Конфуция почитали как божество, окружили его жизнь множеством легенд (так, утверждалось, что форма головы новорожденного Конфуция сулила ему великую судьбу – на голове у младенца было несколько бугорков, а посредине вмятина, как у одного из великих предков, Фуси, который создал иероглифы, научил людей писать, читать, считать и готовить пищу на огне). Слова и поступки мудреца приобрели статус божественных заповедей и идеальных действий, которые следовало воспроизводить каждому человеку.

Со временем культ Конфуция раздвоился: мудреца стали отождествлять с богом долголетия Шоусином, которого изображали в образе убеленного сединами старца, окруженного детьми; это толковалось как объединение нации вокруг великого учителя и наглядное проявление сыновней почтительности сяо.

Еще одним следствием – поистине глобальным по масштабам – культа знаний в целом и культа Конфуция и конфуцианства в частности стало возникновение и укрепление культа Поднебесной как центра мироздания. В известной степени этот культ можно сопоставить с культом Рима как Вечного города. В Риме, как писал мифолог Жорж Дюмезиль, «история от основания города заменяла мифологию людям, для которых все ценности определялись их городом, и ни окружающий его мир, ни времена, которые ему предшествовали, не представляли особого интереса».

Схожие представления обнаруживаются и в конфуцианском Китае. Поднебесная – центр мироздания и венец творения, окруженный безграмотными варварами, которые обязаны почитать Сына Неба и приносить ему дань. Любые взаимоотношения конфуцианского Китая с соседями на протяжении почти двух тысячелетий всегда рассматривались именно так. Даже в 1793 году, когда в Китай прибыло первое английское посольство, на кораблях развевались флаги с надписью «Носитель дани из английской стороны».

В ином качестве окружающий мир жителей Поднебесной не интересовал, чему немало удивлялись, например, Марко Поло и отцы-иезуиты, основавшие в Китае свои миссии.

Даже внешние завоевания (нашествия монголов и маньчжуров) не смогли изменить восприятие Поднебесной как центра мироздания. Китайская традиция попросту переваривала завоевателей, окитаивала их и не только внушала конфуцианским правителям убеждения в величии, превосходстве и совершенстве китайской цивилизации, но и наделяла их привычкой считать все соседние народы «кандидатами в китайцы».

Основы величия Рима, по Титу Ливию, можно сопоставить с теми характеристиками, которыми, по Конфуцию, должен обладать совершенный человек цзюньцзы: человечность, чувство долга, сыновняя почтительность, уважение к древности, следование Дао и ритуалу. Эти идеалы, ставшие со временем для китайцев заповедями наподобие Моисеевых, и сформировали конфуцианскую цивилизацию Китая – цивилизацию, о которой выдающийся историк Арнольд Тойнби писал: «Двухтысячелетняя посмертная власть Конфуция выдержала междуцарствие, последовавшее за падением империи Хань, вторжение варваров, победоносное шествие махаяны по новому дальневосточному миру и варварское вторжение более поздних времен».

Когда в Китай в XIX столетии вторглись западные державы, это событие на некоторое время лишило Конфуция былого влияния, но сама конфуцианская система сохраняла свой авторитет.

Конфуцианство господствовало в Китае на протяжении тысячелетий и до известной степени продолжает господствовать и по сей день. Однако наряду с ним в стране существовали и продолжают существовать иные мифорелигиозные традиции, к числу которых принадлежит и принципиальный противник конфуцианства –  даосизм.

Суаньни – дракон, наслаждающийся тишиной храмов и запахом благовоний (из серии «9 сыновей Дракона»)

Подобно конфуцианству, даосизм – латинизированное сочетание китайских слов «дао» и «цзяо», буквально «учение о пути» – в своем первоначальном, исконном виде являлся прежде всего философской системой. Однако если конфуцианство, пусть и оставаясь в среде мифологических представлений, практиковало сугубо прагматический, «земной» подход (вспомним хотя бы «превращение» древних богов в великих предков или лаконичный комментарий «Луньюй», по которому «учитель не говорил о чудесах, силе, беспорядках и духах»), то учение даосов исходно являлось мистически-ориентированным, призывало к познанию Неведомого – первозданной полноты бытия, воплощенной в Великом Пути Дао.

Прагматичность конфуцианства позволила этому учению со временем стать государственной идеологией, а мистицизм даосов оттеснил эту доктрину на периферию общественного сознания, но фактически не позволил теориям даосов стать чем-то большим, нежели «духовной пищей для посвященных». При этом оба учения оказали и продолжают оказывать существенное влияние на китайскую культурную традицию; как пишет современный китайский исследователь, каждый китайский интеллектуал, будучи в социальном плане конфуцианцем, в душе, подсознательно всегда немного даос.

Конфуцианство исповедовали прежде всего высшие слои общества и люди образованные, тогда как даосизм всегда был «ближе к народу», что и неудивительно: учение Конфуция изначально представляло собой «конструкт», намеренно созданную социально-этическую теорию управления государством, тогда как даосизм складывался в известной степени стихийно, вырастал из древних аскетических, мантических, магических и шаманских практик и вбирал в себя бытовавшие «в обиходе» мифологические представления и суеверия. Именно стихийность и «народность» даосизма обеспечили ему популярность в народе, даже несмотря на различные метафизические и мистические наслоения.

При внимательном рассмотрении в канонических даосских текстах и практиках нетрудно различить наследие архаической эпохи – в первую очередь шаманизма. Не меньшее влияние на формирование даосского учения оказали гадательные практики, квинтэссенцией которых стала знаменитая «Книга перемен» («И-цзин»), позднее причисленная к конфуцианскому канону, но разительно отличающаяся от других его сочинений.

Например, бросается в глаза сходство между «метафизическими» описаниями Дао в «Дао Дэ Цзин» (они приводились в предыдущей главе) и таким афоризмом из «Книги перемен»: «Возврат исходит из Пути. Какая может быть в этом хула? Счастье!»

С точки зрения мифологии даосизм также выступает наследником шаманизма; в мифах даосов отчетливо прослеживаются характерные черты шаманской мифологии, Центральной фигурой в шаманской мифологии выступает шаман, посредник между людьми и духами; ему подчиняются особые духи-помощники, нередко принимающие облик птиц, рыб или наземных животных. В мифологии даосов аналогичную роль исполняют бессмертные (сянь), которым помогают птицы, звери и даже драконы. Вознесение бессмертных на небо вполне соотносится с шаманскими «странствиями души»; целительные способности шаманов также были «восприняты» даосизмом.

Даос-путешественник

Кроме того, даосизм, подобно конфуцианству, опирался на архаические мифы; но если конфуцианцы видели в древних богах великих предков, деяния и слова которых подлежат обязательному воспроизведению, даосы сохранили архаическое представление о богах – и значительно его расширили. Вдобавок даосизм, в отличие от конфуцианства, создал собственную мифологию, из которой впоследствии во многом выросла народная мифология средневекового Китая.

Даосизм как религия установился в Китае приблизительно во II веке н. э., но «идеологическая» основа даосской мифологии изложена в трех знаменитых трактатах, которые считаются фундаментом даосского канона. Это трактаты «Дао Дэ Цзин», «Чжуан-цзы» и «Ле-цзы» (V–III вв. до н. э.). Авторство первого трактата традиция приписывает легендарному мудрецу Лао-цзы, старшему современнику Конфуция; два других трактата были написаны столетием или двумя позже. Именно в этих трактатах сформулировано представление о Дао – краеугольном камне даосской философии и даосской мифологии.

В «Дао Дэ Цзин» говорится, что Дао возникает в хаосе, прежде неба и земли, оно беззвучно и лишено формы, неизменно и беспредельно. Это мать Поднебесной. Небо следует законам Дао, а Дао следует самому себе. Трактат «Ле-цзы» добавляет, что Дао не имеет начала, но постоянно рождает все сущее. Трактат «Чжуан-цзы» гласит, что, помимо начального и еще не начавшегося начального, существует никогда не начинавшееся безначальное (Дао).

Мы уже говорили, что представление о Дао сложилось в Китае в глубокой древности, упоминания о нем встречаются еще в «Книге перемен». Конфуцианцы трактовали Дао как путь морального совершенствования, олицетворение верховных законов Неба, которые предписывают создание в обществе определенного порядка. Согласно же учению даосов, Дао – всеобщий закон природы, «одно, все и ничто», которое проявляется в «материальной форме» через Дэ – буквально «добродетель».

Будучи «всем и ничем», Дао создает мир. Процесс миротворения в «Дао Дэ Цзин» описан весьма лаконично: «Дао рождает одно, одно рождает два, два рождают три, а три рождают все существа». Этот темный по смыслу афоризм обычно толкуется следующим образом. Дао порождает космическую энергию Ци, из которой состоит все в мире. Из энергии Ци возникают мужское и женское начала – Ян и Инь. Ян и Инь, в свою очередь, создают три «базовых элемента» мироздания – Небо, Землю и Человека, из сочетания которых и происходит мир. Причем все эти метаморфозы возможны только благодаря Дэ, ведь Дао рождает, а Дэ вскармливает, взращивает, воспитывает и совершенствует.

Гармоничный мир – социальный идеал даосов, их «золотой век», главная отличительная черта которого не мудрость древних великих предков, как у конфуцианцев, а природная простота и естественность. Все сущее, дойдя до предела своего созревания, возвращается в сокровенную глубину первопринципа Дао. Но человек может сходить с этого Пути, отступать от первозданной простоты своего бытия и мироздания в целом.

Что касается «зримой» структуры мироздания, рожденной Дао и воплощенной Дэ, эта структура зафиксировала шаманские представления о трех сферах – верхнем мире (Небо), земле и нижнем мире (подземный мир). Эти три сферы связаны между собой мировой горой Куньлунь, которая у даосов считалась местопребыванием первого бессмертного Хуанди и местом жительства Владычицы Запада Сиванму. Также мировой горой считалась гора Тайшань, владыка которой хранил золотые шкатулки с нефритовыми пластинами, содержавшими записи о сроках жизни людей.

Известны и мифы о трех горах-островах Инчжоу, Пэнлай и Фанчжан. Согласно трактату «Ле-цзы», к востоку от залива Бохай есть огромная пропасть, куда стекали воды со всех восьми сторон света, из девяти пустынь и из Небесной реки. Рядом расположены пять гор. Все башни и террасы на горах – из золота и нефрита, все птицы и звери – из белого шелка, деревья – из жемчуга и белых кораллов, у цветов и плодов чудесный аромат и вкус, а кто ими питался, тот не старился и не умирал.

На этих горах обитают «бессмертные и мудрые». Горы двигались вверх и вниз вместе с приливом, не останавливаясь даже на время.

От этого бессмертные и мудрые заболели и стали жаловаться богу. Боясь, как бы [острова] не уплыли на крайний запад и не исчезла обитель мудрых, бог приказал Обезьяне-силачу (бог Юйцян «Каталога гор и морей». – К. К.) подставить под горы пятнадцать гигантских черепах и приготовить им три смены, каждая по шестьдесят тысяч лет. Но только пять гор встали неколебимо, и то, позже, две горы из пяти уплыли на север и погрузились в океан, отчего множество бессмертных и мудрых осталось без пристанища.

Эти горы трактовались как плавающие в океане обители бессмертных, причем вера в их существование была настолько сильна, что император Цинь Шихуанди – тот самый, который приказал сжечь конфуцианские сочинения, – отправил на поиски гор-островов целую экспедицию; ей вменялось в обязанность найти острова и добыть снадобье бессмертия. Позже найти эти острова – и тоже безуспешно – пытался и император У-ди.

Под влиянием буддизма в позднем даосизме сложилось представление о делении верхнего мира на три сферы («три чистоты», Сань Цин) – Юйцин («нефритовая чистота»), Шанцин («верхняя чистота») и Тайцин («великая чистота»).

В сфере Юйцин обитают совершенномудрые (шэн), сфера Шанцин доступна святым (чжэнь), а в сферу Тайцин поднимаются бессмертные (сянь). Божество сферы Юйцин – Юаньши тяньцзунь («изначальный небесный владыка»); в народной мифологии его отождествляли с Нефритовым императором Юйди. Божество сферы Шанцин – Тайшан Даоцзюнь («верховный государь Дао»), оно управляет временем и взаимодействием сил Инь и Ян. Божество сферы Тайцин – Тайшань Лаоцзюнь («верховный старый государь»); это божество отождествляли с Лао-цзы.

Следует упомянуть, что именно в даосской традиции возник миф о Паньгу, из тела которого был сотворен мир (см. главу 2) и которого даосы почитали как члена триады верховных богов наряду с Хуанди (или Юйди) и Лаоцзы. В трактате «Дао Дэ Цзин» говорится, что был первозданный хаос, из которого «самозародился великан Паньгу (Дао рождает одно)». Через 18 000 лет начало создаваться мироздание: «все легкое в хаосе, все чистое (Ян) поднялось наверх и образовало Небо, все мутное, тяжелое (Инь) опустилось вниз и превратилось в землю». Миф о Паньгу, «единственный китайский миф о творении мира», по выражению современного исследователя, представляет собой продукт сознательного творчества, который со временем приобрел широкую популярность и стал восприниматься как «подлинный» миф. Неудивительно поэтому, что Паньгу со временем вошел в даосский пантеон и с тех пор почитается как один из верховных богов.

Пантеон даосизма складывался, образно выражаясь, одновременно сверху и снизу: с одной стороны, его составляли и пополняли «умозрительные», «философские» божества, которых прославляли ученые трактаты, а с другой – боги, позаимствованные у древней мифологии, равно как и бесчисленные святые, бессмертные, герои и духи. В итоге этот пантеон разросся поистине до гигантских размеров и включил в себя множество богов, бессмертных, святых, великих личностей прошлого и неисчислимых героев и духов-покровителей. Причем в число даосских божеств и героев едва ли не по умолчанию включались все хоть сколько-нибудь известные правители и герои древности, даосские проповедники, а также добродетельные или чем-то прославившиеся местные жители, чиновники и другие. Кроме того, сюда же причислялись духи и мистические сверхъестественные силы астрологов, медиков и алхимиков.

Расширению пантеона немало способствовало и то обстоятельство, что хватало обычного уважения к любой незаурядной личности или распространившихся после смерти человека слухов о его духе (является кому-то во сне или содействует в чем-либо), чтобы покойного обожествили, построили в его честь храм, поместили туда статую или изображение и стали приносить жертвы на алтаре. Влияние местных божеств и героев не выходило, как правило, за пределы данной местности (или рода занятий – например, рыбаков), но это нисколько не умаляло значения таких богов.

Разумеется, обилие божеств, божественных и полубожественных персонажей существенно затрудняло их систематизацию и классификацию даже в древности. Известно несколько попыток классификации даосских божеств, зачастую противоречащих друг другу, – верховные боги одной классификации, например, оказываются всего лишь «рядовыми» богами в другой системе, а родоначальник даосизма Лао-цзы признается то членом великой даосской триады, то не более чем легендарным героем древности.

Мастер-кролик. Пекинское локальное божество

Так или иначе, даосский пантеон слишком огромен, разнообразен и аморфен, чтобы можно было упорядочить его в соответствующую иерархию (хорошо знакомую европейцам, к примеру, по классической мифологии – старшие боги, олимпийские боги, полубоги и герои). Тем не менее с известной степенью условности в этом чрезвычайно обширном и разномастном пантеоне можно вычленить три категории божеств – это высшие божества («абстрактные» боги и боги-«личности»), божества-бессмертные, а также «локальные» боги, святые и духи. В дальнейшем изложении мы будем придерживаться именно этой классификации, поскольку она позволяет хотя бы в малой степени сориентироваться в «райской пестроте» даосских божеств.

С известной уверенностью можно утверждать, что во главе пантеона даосов стояла великая триада Сань хуан, то есть «три государя». В Древнем Китае к Сань хуан причисляли богов Нюйва, Фуси и Шэньнуна; впрочем, имелись и другие варианты триады, неизменным членом которой оставался лишь Фуси, а в его «товарищах» выступали и Суйжэнь (легендарный изобретатель огня), и бог вод Гунгун, и бог пламени Чжужун.

В даосизме первоначально сложилось представление о «трех единственных» – абстрактных божествах, олицетворявших, подобно древнеиранским Ахура-Мазде и Амеша Спента, некие «иномирные принципы»: к «трем единственным» (Сань и) относили небесное начало Тянь-и, земное начало Ди-и и высшее начало Тай-и. Последнее божество могло воображаться отцом Дао, оно предшествовало небу и земле, находилось над всеми девятью небесами, в великой чистоте. Это некое первоначальное дыхание, дающее миру и всем существам жизнь. При всей абстрактности божества его описывали как существо с телом петуха и человеческой головой.

Несложно предположить, что Тай-и и подобные ему «умозрительные» боги оставались божествами философских и алхимических трактатов; в народном же даосизме, который с течением времени приобретал все большую популярность, эти абстракции очеловечивались и тем самым становились ближе и понятнее людям. Так возникли боги-«личности».

Применительно к Сань хуан это «очеловечивание» выразилось в возникновении представления о властителях неба, земли и людей – Тянь-хуане, Ди-хуане и Жэньхуане. У Тянь-хуана 13 голов, у Ди-хуана – 11, у Жэньхуана – 9 голов (возможно, количество голов каждого божества равно числу сфер его влияния).

Любопытно, что в трактате «Сокровенная книга о восьми государях – пещерных духах» упоминаются уже не три, а девять правителей: это древнейшие владыки Чу тянь хуан цзюнь («первый владыка – государь неба»), Чу ди хуан цзюнь («первый владыка – государь земли») и Чу жэнь хуан цзюнь («первый владыка – государь людей»); затем идут «средние» правители – Чжун тянь хуан цзюнь («средний владыка – небесный государь»), Чжун ди хуан цзюнь («средний владыка – государь земли») и Чжун жэнь хуан цзюнь («средний владыка – государь людей»); замыкают список Хоу тянь хуан цзюнь («поздний владыка – государь неба»), Хоу ди хуан цзюнь («поздний владыка – государь земли») и Хоу жэнь хуан цзюнь («поздний владыка – государь людей»). Эти «поздние» владыки отождествлялись соответственно с Фуси, Нюйва и Шэньнуном. У двух первых змеиные тела и человеческие головы, а у третьего тело человека и голова быка.

«Средние» владыки унаследовали архаическую зооморфность и многоголовость первой «очеловеченной» триады властителей – у Чжун тянь хуан цзюня змеиное тело и 13 человеческих голов, у Чжун ди хуан цзюня тело змеи и 11 человеческих голов, у Чжун жэнь хуан цзюня тело дракона и 9 человеческих голов.

Именно «средним» владыкам трактат приписывает власть над духами и бесами: в подчинении у государя неба 100 миллионов 9 тысяч небесных воинов и 12 тысяч бесов, государю земли подвластны 100 миллионов 9 тысяч горных воинов, а также все драконы, змеи, крокодилы и черепахи, государь людей повелевает 100 миллионами 9 тысячами земных воинов, душами всех предков семи поколений и душами людей, погибших насильственной смертью.

Кроме того, Чжун жэнь хуан цзюню подчинялись три чиновника Сань гуань – Тянь-гуань, или Небесный чиновник, Ди-гуань, или Земной чиновник, и Шуй-гуань, или Водный чиновник. Этих чиновников соотносили с представлением о Сань юань – трех началах, то есть небе, земле и воде. Считалось, что Тянь-гуань дарует счастье, Ди-гуань отпускает грехи, а Шуй-гуань отводит беды; чиновников Сань гуань обычно изображали вместе, в чиновничьих нарядах и с дощечками для записей в руках.

Дальнейшая «конкретизация» абстрактных представлений о властителях Сань хуан привела к тому, что великую триаду стали составлять не «умозрительные» божества, а легендарные обожествленные предки – Лао-цзы, Хуанди и Паньгу; позднее место Хуанди занял Нефритовый император Юйди (или Юйхуан шанди). Лао-цзы в этой триаде иногда звался именем Лаоцзюнь Тайшань – властитель священной горы Тайшань, а Паньгу вытесняли такие боги, как Тай-ши или Тай-и.

Принадлежность Паньгу к даосской великой триаде Сань хуан, очевидно, объясняется тем, что культ этого божества как творца мироздания широко распространился в народном даосизме. Нетрудно объяснить и принадлежность к этой триаде Лао-цзы – родоначальника учения даосов. А вот присутствие в триаде Сань хуан Желтого предка Хуанди вызывает некоторое недоумение.

Конфуцианская традиция, как говорилось в предыдущей главе, превратила древнего небесного бога в мифического первопредка, культурного героя, изобретателя одежды, стрел, лука, иероглифической письменности и календаря, мудрого правителя, олицетворявшего собой «золотой век». Даосы, вероятнее всего, обратились к мифам о Хуанди, культ которого сохранял широкую популярность, в поисках «инструмента» для распространения своего учения. Они «вернули» Хуанди божественность и провозгласили его первым бессмертным, который постиг Дао и улетел на драконе на небеса, а также покровителем даосского учения наряду с Лао-цзы.

Это представление со временем стало широко известным, и, к примеру, у Сыма Цяня говорится, что даосские философы «изучали учение Хуан-Лао (то есть Хуанди и Лаоцзы. – К. К.) о Дао и Дэ».

В трактате «Хуайнань-цзы» о временах правления Хуанди сказано, что Желтому предку помогали управлять Поднебесной Лиму и Тайшань-цзи. Вместе они упорядочили движение солнца и луны, разделили четыре времени года, установили календарный счет, отделили мужчин от женщин и высших от низших, велели сильным не нападать на слабых, а многим – не причинять зло немногим.

Трактат «Чжуан-цзы» лаконично сообщает: «В старину Желтый предок встревожил сердца милосердием и справедливостью» – и вкладывает в уста Хуанди такое изложение сути учения о Дао: будто бы мелодия началась со страха, породившего наваждение; затем все предались бездействию, а затем впали в смятение, ведущее к омрачению, каковое и приводит к Пути. «Путем можно наполниться и с ним пребывать».

В позднем даосизме Хуанди уступил место во главе пантеона Нефритовому (или Яшмовому) императору Юйди. Яшма и нефрит с архаических времен считались в Китае воплощением «предельного Ян», «семенем дракона» в земле. Китайцы верили также, что звучание яшмы способно немедленно возродить в человеке духовную гармонию. Поэтому неудивительно, что верховное божество пантеона получило имя Нефритового императора.

Культ Юйди сложился на рубеже I и II тысячелетий н. э. Известно, что танский император Чжэн-цзун особым указом в 1012 году включил это божество в состав государственного пантеона.

Юйди обычно изображали сидящим на троне в церемониальном императорском халате, расшитом драконами, и с нефритовой дощечкой в руках; при этом лицо его, как подобает истинно великому даосу, лишено всякого выражения. Обителью Юйди мыслился небесный дворец на высшей из всех сфер небосвода; из этого дворца Юйди управлял всеми небесами, землей и подземным миром, повелевал божествами и духами. В управлении ему помогали существовавшие при дворце управы – например, управа грома (Лэйбу), управа пяти священных пиков (У юэ) и тому подобное.

Как синкретическая фигура, Юйди «унаследовал» многое от своих предшественников во главе пантеона. В частности, легенда о его рождении заставляет вспомнить многочисленные упоминания о подобных случаях в «Каталоге гор и морей», а дидактический финал этой легенды представляет собой явный результат мифотворчества даосов. Согласно даосскому преданию,

Нефритовый император – сын царицы некоего малого царства. Женщина долгое время не имела детей и молила Небо о милосердии. Однажды ночью ей привиделся сон: с небес к ней спустился бог Тайшань (или Лао-цзы) на пятицветном драконе. В руках у него был ребенок. Обрадовавшись, женщина попросила Тайшаня отдать ей младенца. Проснувшись, она обнаружила, что беременна. Через год родился мальчик. Став взрослым, он занял трон отца, покрыл свое имя славой, но потом ушел в горы, сделался отшельником и достиг бессмертия, после чего своими добродетелями и заслужил право занять Яшмовый престол в небесном дворце.

Впрочем, другая легенда, более ранней эпохи Сун, гласит, что некогда жил человек, владевший искусством магии и отличавшийся дурным поведением. После смерти он раскаялся и исправился и со временем был провозглашен Нефритовым императором, а затем явился в вещем сне одному из «земных» императоров, после чего его культ был объявлен государственным.

Постепенно Юйхуан шанди стал одним из наиболее популярных божеств, его почитали в качестве главы всекитайского пантеона, а даосы и буддисты боролись за то, чтобы считать его по происхождению «своим». Видимо, в ходе этой борьбы стали рождаться новые легенды о происхождении Юйхуана. Верх одержали, похоже, именно даосы, объявившие Юйхуана своим высшим божеством, а даосского патриарха – его земным наместником и пророком.

Главенство Юйди в пантеоне иногда подвергалось сомнениям, а на культ этого божества устраивались гонения – прежде всего по политическим соображениям. Так, в эпоху Мин (XIV–XVI вв.) культ Юйди был фактически отменен, а в эпоху Цин (XVII–XX вв.) официально запрещен как еретический. Однако в народе поклонение Нефритовому императору сохранялось, день рождения божества – 9-е число 1-го месяца года – торжественно отмечался в городских храмах и в домашней обстановке.

Третьим членом даосской великой триады богов наряду с Хуанди (Юйди) и Паньгу считался основоположник даосизма Лао-цзы. Имя этого полулегендарного философа можно перевести как «Старый ребенок»; существует легенда, объясняющая происхождение его имени. Согласно этой легенде,

Лао-цзы провел в утробе матери несколько десятков лет (или даже 81 год) и родился уже седым старцем; причем зачат он был от пятицветной жемчужины, в которой была сконцентрирована космическая энергия Ци и которую проглотила его мать.

Существует и множество других легенд о жизни, поступках и словах Лао-цзы, и все они говорят о его особом положении среди людей – особом настолько, что даже «совершенномудрый» Конфуций считал себя обязанным учиться у «Старого ребенка». В «Исторических записках» Сыма Цяня сказано, что Конфуций отправился в Чжоу, чтобы расспросить Лао-цзы о ритуале. Ему поведали, что истинного ритуала почти не осталось. Конфуций после этого сообщил своим ученикам: «Я знаю, что птица умеет летать, что рыба умеет плавать, а дикий зверь умеет бегать. Но не могу понять, как дракон, оседлав ветер и пронзая облака, устремляется к небесам. Я сегодня виделся с Лао-цзы, который подобен дракону!»

В эпоху острого соперничества даосизма с буддизмом появилась легенда о том, что Лао-цзы побывал в Индии и чудесным образом оплодотворил спавшую мать принца Гаутамы, вследствие чего на свет родился Будда (в царствование монгольского хана Хубилая в XIII веке китайские буддисты добились указа о запрещении и сожжении книги «Лао-цзы обращает варваров», в которой излагалась эта легенда).

Так или иначе, культ Лао-цзы сложился уже в раннем даосизме, и основоположник даосского учения был признан одним из верховных божеств пантеона.

Широко известно предание об отъезде Лао-цзы «на запад», случившемся в конце долгой, почти двухсотлетней жизни мудреца. По этому преданию, начальник пограничной заставы обратился к Лао-цзы с просьбой оставить по себе на память хоть что-нибудь. И Лао-цзы, вняв просьбе, оставил трактат «Дао Дэ Цзин», «Книгу о Дао и Дэ»; записанная на бамбуковых планках, она занимала три телеги и составляла 5000 иероглифов.

В отличие от боговдохновленных Библии и Корана, трактат «Дао Дэ Цзин» не является священной книгой; это философский трактат, пусть и составленный божественным (или обожествленным) существом. В нем не содержится ни божественных заповедей, ни предписаний ритуала (в конфуцианском смысле этого термина); это «всего лишь», по выражению французского синолога Анри Масперо, размышления «меланхолического мистика». Тем не менее этот трактат стал идеологической основой философского и – позднее – религиозного даосизма (или сянь-даосизма, то есть даосизма, связанного с поисками бессмертия).

В даосском пантеоне Лао-цзы присутствовал одновременно в двух ипостасях: как верховное божество, олицетворявшее Дао (Тай-чу – Великое Начало), и как обожествленный мудрец (в этой ипостаси он звался собственным именем или именем Тайшань Лаоцзюнь – бессмертный дух-покровитель горы Тайшань). При этом его место в великой триаде богов было неоспоримо: если Хуанди «чередовался» с Юйди, а Паньгу мог «подменяться» Тай-ши, Лао-цзы (или Лаоцзюнь) непременно упоминался как постоянный член триады.

Помимо божеств великой триады, к верховным богам даосского пантеона относились и такие фигуры, как Владычица Запада Сиванму и ее супруг Дунвангун.

Подобно Хуанди, Сиванму – архаическое божество, образ которого был переосмыслен даосами. В «Каталоге гор и морей» о Владычице Запада говорится, что она «похожа на человека, но с хвостом барса, клыками как у тигра, любит свистеть; на всклокоченных волосах надеты украшения». Она управляет небесными эпидемиями и пятью наказаниями и живет в пещере на священной горе Куньлунь.

Лао-цзы говорил, что этой богине подвластны все люди, кроме мудрецов, святых и даосов. Именно к этой архаической богине отправился за снадобьем бессмертия лучник И. Историк Юань Кэ задается вопросом, почему Сиванму, насылавшая мор и ведавшая наказаниями, имела снадобье бессмертия? По его предположению, Сиванму могла отнимать жизни, но могла и одаривать, поэтому люди верили, что у Сиванму хранится снадобье бессмертия, и тот, кому повезло добыть это снадобье и проглотить, будет жить вечно.

Вполне вероятно, что миф наделил Сиванму снадобьем бессмертия по той причине, что местом жительства богини считалась гора Куньлунь, где, согласно «Каталогу гор и морей», росло дерево бессмертия.

Так или иначе, архаический образ зооморфной богини, владеющей плодами вечной жизни, бытовал в китайской традиции на протяжении столетий, причем Владычице Запада поклонялись прежде всего как богине болезней и эпидемий. По мнению американского синолога Гомера Дабса, «популярность культа Сиванму способствовала тому, что даосы превратили ее в свою богиню, придав ей несколько иную „специализацию“, превратив ее в богиню бессмертия».

Изменение представления о Сиванму случилось приблизительно на рубеже нашей эры. В историческом сочинении «Жизнеописание сына Неба Му» подробно описывается путешествие на запад чжоуского правителя Му-вана: он достиг горы Куньлунь и повстречался с богиней, которая уже лишилась зооморфного облика и превратилась в писаную красавицу, наделенную изяществом манер: он угощал Сиванму вином на берегу Яшмового пруда, и она спела гостю песню, а потом он поднялся на гору Яньшань и там посадил акацию и написал на камне: «Гора Сиванму».

Сиванму стали считать воплощением «женской» (иньской) составляющей космической энергии Ци. Ее часто изображали рядом с зайцами, толкущими в ступах снадобье бессмертия; это снадобье, согласно преданиям, получается из персиков бессмертия, растущих в саду на горе Куньлунь.

Как воплощению Инь богине Сиванму требовалась пара Ян. Так у богини появился супруг – бог востока Дунвангун, или Дунванфу (Сиванму, напомним, считалась хозяйкой запада). Если Сиванму как владычица запада покровительствовала металлам, то Дунвангун считался владыкой дерева (в схеме взаимосвязей пяти первоэлементов запад соотносился с металлом, а восток – с деревом).

Некоторые исследователи видят в Дунвангуне «преображенного» правителя Му-вана – того самого, кто беседовал с Сиванму на берегу Яшмового пруда. Обычно Дунвангуна изображали рядом с Сиванму, но если богиню рисовали писаной красавицей с заколками в волосах, то бог, как правило, представал в получеловеческом-полузверином облике – человеческое тело, птичья голова и тигриный хвост.

О саде на горе Куньлунь замечательно сказал великий китайский поэт Ли Бо:

Первоначально дарующими бессмертие считались не персиковые, а некие особые деревья, растущие в саду Сиванму: они цвели единожды в три тысячи лет, и из их плодов готовили эликсир бессмертия. Однако со временем эти деревья были отождествлены с персиковыми, и так сложилось представление о паньтао, или саньтао, – чудесном персике бессмертия, хозяйкой которого является Сиванму, угощающая персиками других божеств и бессмертных.

В знаменитом эпическом романе У Чэнъэня «Путешествие на Запад» рассказывается о множестве чудесных деревьев в саду Сиванму: их три тысячи шестьсот, причем в начале сада растут деревья с мелкими цветами и небольшими плодами, созревающими раз в три тысячи лет. Вкусивший эти плоды превращается в бессмертного. Деревья в центре сада цветут в несколько слоев и имеют сладкие плоды, созревающие раз в шесть тысяч лет. Эти плоды дарят вечную юность и возможность парить на облаках и туманах. А деревья в конце сада несут плоды пурпурного цвета, созревающие раз в девять тысяч лет, и тот, кто отведает этих плодов, становится равным небу и земле.

Согласно мифам, добиться благосклонности богини и получить эти плоды в дар удалось лучнику И, а вот обманом завладевали персиками даосский святой Дунфан Шо и главный герой романа «Путешествие на Запад» царь обезьян Сунь Укун.

Дунфан Шо – божество звезды Суйсин (планеты Венера); в качестве советника он служил императору У-ди и прославился своими познаниями в магии. Когда богиня Сиванму, желая отметить величие У-ди, нанесла императору визит, Дунфан Шо исхитрился похитить у нее персик бессмертия, чтобы поразить своего господина; за эту провинность он был на время изгнан с небес.

Что касается Сунь Укуна, то этого персонажа следует отнести к категории «фольклорных божеств». В романе «Путешествие на Запад» он выступает как спутник ученого монаха Сюань-цзана, однако описаниям его похождений уделено столько места, что нередко именно Сунь Укуна считают главным героем этого романа.

По преданию, Сунь Укун нанялся в услужение к Нефритовому императору, который поставил его охранять персиковый сад богини Сиванму. В канун пира, который богиня устраивала для других божеств и бессмертных, Сунь Укун съел все персики в саду, потом обманом проник в небесный дворец и выпил приготовленный для небожителей эликсир бессмертия; обуздать возгордившегося царя обезьян сумел только бог воды Эрлан – «исключительно благодаря милости Неба и отваге небесного воинства». Сунь Укуна доставили в небесный дворец, где он попытался вырваться на свободу, но был схвачен, низвергнут на землю и придавлен горой Усиншань, причем это деяние совершил не кто иной, как Будда: он вытолкнул царя обезьян к воротам неба, затем превратил свои пять пальцев в пять элементов (металл, дерево, воду, огонь и землю) и сотворил из них гору с пятью вершинами, каковой и придавил Сунь Укуна.

Впоследствии Сунь Укуна извлекли из-под горы и, чтобы стало «возможно возрожденье», направили сопровождать Сюань-цзана в путешествии последнего на Запад. Выдержав множество испытаний, герои романа вернулись в Китай, после чего Сюань-цзан и Сунь Укун вознеслись на небеса и стали буддами.

Похищение Дунфан Шо и царем обезьян персиков бессмертия – фольклорно-мифологическое преображение фундаментальной идеи религиозного даосизма, возможности обретения личного бессмертия. Это состояние толковалось как достижение великого Дао, слияние с ним, доступное только праведным. Человек в этом состоянии не умирал, а исчезал, возносясь, как считалось, на небо, и либо оставался там, либо обретал новую телесную оболочку.

Согласно даосскому канону, первым, кто обрел бессмертие, считался Желтый предок Хуанди, которого Небо таким образом вознаградило за грандиозные свершения. Впрочем, как уже упоминалось, Хуанди был не совсем человеком, изначально имел божественный статус и состоял в «родстве» с теми тысячами небожителей, которые населяли баснословные острова в океане и на поиски которых (а фактически – на поиски бессмертия) снаряжали экспедиции императоры Цинь Шихуанди и У-ди.

То же самое можно сказать о Лао-цзы, о легендарных правителях Яо, Шуне, Юе и о других даосских «патриархах»; все они принадлежали к небожителям, то есть обладали заведомыми «небесными» преимуществами перед обычными людьми. Что же касается людей, им поначалу сулили только потенциальное долголетие; лишь позднее сложились представления о том, что и обычный человек способен достичь святости и стать бессмертным.

В трактате «Дао Дэ Цзин» вскользь упоминается о том, что человек, «знающий меру», может прожить очень долго и что тот, кто сумел овладеть жизнью, не знает, что такое смерть. В трактате «Чжуан-цзы» приводится ряд примеров долголетия, которое достигается мудростью, размеренностью, недеянием и следованием прочим даосским добродетелям, каковым дается обобщающая характеристика: истинный даос имеет способности мудрого, но не идет по пути мудрости, ему нужно учиться, – через три дня он познает отчужденность от Поднебесной, через семь дней научится отчуждаться от вещей, а через девять дней познает отчужденность от жизни. Тогда он станет ясным, как утро, и сумеет забыть о прошлом и настоящем, уйдет туда, где нет ни жизни, ни смерти.

Образцом долголетия считался Пэнцзу («старец Пэн»), потомок легендарного государя Чжуаньсюя. В «Вопросах небу» Цюй Юаня говорится, что Пэнцзу поднес фазаний суп другому легендарному правителю – Яо – и за это получил в награду долгую жизнь; по легенде, он прожил более 800 лет. Даосские трактаты приписывали Пэнцзу отказ от мирских удовольствий и учение о правильном дыхании, которое позволяет достичь долголетия.

Позднее сложилось убеждение, что соответствующий образ мыслей и образ жизни, тренировка дыхания, правильное питание и иные «физиологические» методы способны принести уже не долголетие, но бессмертие. Французский синолог Анри Масперо попытался изложить даосскую «теорию достижения бессмертия»: «Тело каждого человека следует уподоблять мирозданию. Везде действует множество духов, чье присутствие имеет огромное значение для сохранения организма». По Масперо, в теле человека присутствуют 36 000 духов, которые подразделяются на три большие группы, 6 меньших групп и 120 разрядов. Эти 36 000 духов соответствуют 360 дням лунного года и разделены на 24 группы по числу полумесяцев. Каждая группа соотносится с конкретной частью организма, связана с пятью основными внутренними органами, 12 венами, костями, мышцами и всем остальным. Главными в этом сонме духов являются «управители» трех основных частей, на которые подразделяется человеческое тело, – головы, груди с животом и ног.

Обычный человек ничего не знает об этих духах и не заботится о них. Но тот, кто хочет добиться бессмертия, должен постигнуть основные закономерности и связи духов с соответствующими частями человеческого тела, а главное – не допускать, чтобы они покидали тело. Если правильно воздействовать на духов, то их сила внутри человеческого тела будет постепенно расти. Когда же духи станут преобладать в теле, плоть человека словно растворится, и он, став бессмертным, вознесется на небо.

Впоследствии эта доктрина все более усложнялась. Появилось представление о том, что одна половина 36 000 духов ведает «материальной оболочкой тела» и их возможно ублаготворить физическими мерами (правильное питание, дыхание и т. д.). Другая же половина ответственна за «нематериальное» – к примеру, это духи, ведающие добродетелями, несчастьями, болезнями и прочее; умилостивить этих духов возможно лишь подобающим поведением и строем мыслей. Сам статус бессмертного получил несколько градаций: низшая ступень – земное бессмертие, для достижения которого необходимо совершить не менее 300 добродетельных поступков. А чтобы добиться высшего «ранга», то есть бессмертия небесного, требуется уже не менее 1200 добродетельных поступков, причем если совершить 1199 таких поступков и всего один недобродетельный, последний перечеркнет все усилия – и проявится в виде болезни или какого-либо неприятного события.

Фактически духовная практика даосизма состояла в том, чтобы прорастить в себе вечно живое «алмазное» тело и «прочное как алмаз» сознание. У даосской практики было три составляющих – «регулирование тела» (тяо шэнь), «регулирование дыхания» (тяо си) и «регулирование сердца» (тяо синь).

Регулирование тела предполагало физическое и химическое воздействие на организм, от гимнастики до употребления различных снадобий. Регулирование дыхания обозначало системы дыхательных упражнений, дабы дыхание было «ровным, глубоким, плавным, легким, медленным». Регулирование же сердца подразумевало приемы умственного сосредоточения. Главным требованием даосской практики было воспроизведение в своем теле взаимодействия сил Инь – Ян и «пяти стихий».

Желая породить в себе «эликсир бессмертия», даос должен был гармонически соединить в себе воду (функция почек) и огонь (функция сердца), ведь, как писал А. Масперо, «почки – корень, а сердце – цветок человеческой природы». Встреча Воды и Огня – это вдобавок соприкосновение Неба (голова) и Земли (ноги). Местом зарождения «эликсира вечной жизни» считалась таинственная полость в сокровенном центре физического тела; ее связывали с образом Сокровенной Женщины (сюань пинь) – метафорическим наименованием пустоты.

Зримым воплощением представлений о бессмертии со временем стали народные картины, изображавшие святых старцев-даосов с розовыми щеками и ясным взором младенца.

Такова была теория, которую, впрочем, изучали весьма немногие. Большинство людей осваивало «практику бессмертия» – применение талисманов, снадобий, эликсиров, пилюль и иных магических способов обретения вечной жизни. Широкую популярность приобрела алхимия, претендовавшая на обладание секретом составления «пилюль Сиванму», то есть пилюль бессмертия. Основным элементом этих пилюль считалась киноварь – сернистая ртуть, наделенная чудодейственными возможностями.

В алхимическом трактате «Бао пуцзы» о киновари и «золотом растворе» (жидком золоте) говорится: «Золото и киноварь – это такие вещи, что чем больше их накаливают, тем все более сокровенны их превращения. Когда желтое золото помещают в огонь, то оно не разрушается и через сотню переплавок, а когда его погребают, то оно не сгниет до скончания дней. Когда эти два вещества принимаешь внутрь, то закаляешь свое тело, и это дает человеку возможность не стареть, не умирать».

В «Книге духовной киновари девяти треножников императора Хуанди» говорится, что Хуанди «принял эликсир и вознесся к бессмертным». Кроме того, там сказано, что хотя дыхательные и гимнастические упражнения, а также прием снадобий из растений могут продлить годы жизни, но от смерти не избавят. Прием же внутрь одушевленной киновари дарует человеку долголетие без границ, подобное вечности Неба и Земли.

Принявший девять киноварных эликсиров может, если хочет, воспарить в небесную высь или может остаться жить среди людей. Он может по своему желанию исчезать и мгновенно появляться вновь. Ничто не может причинить ему вреда.

Даосские алхимики пытались применять все эти рецепты в повседневной практике, тем паче что недостатка в клиентах они не испытывали (известно, например, что тот же император У-ди принимал «пилюли бессмертия»), однако с годами алхимия становилась все более теоретической, все более «внутренней», а процесс достижения бессмертия все более мифологизировался, благодаря чему в даосском пантеоне сложилась самая, пожалуй, многочисленная категория божеств – категория сянь, или бессмертных.

Божества-сянь у даосов делились на бессмертных небесных (или небожителей) и земных. Первые были бессмертными «по статусу»; в трактате «Чжуан-цзы» о таких бессмертных (тяньсянь) сказано, что они не едят злаков, пьют росу, вдыхают ветер, ездят на облаках, управляют крылатыми драконами и странствуют за пределами Четырех морей (то есть Китая). Живут тяньсянь на чудесных островах или плавучих горах в море – или на горе Куньлунь. Земные же бессмертные (дисянь) – это обожествленные люди, достигшие бессмертия. Таким бессмертным можно было стать по воле Неба, награждавшего бессмертием за праведную жизнь, или уединившись в одном из 24 горных «скитов» (чжи) и предавшись отшельнической аскезе. Земные бессмертные умели путешествовать на облаках, но чаще использовали в качестве средства передвижения журавлей; этих птиц так и называли – журавли бессмертных (сяньхэ).

К числу таких божеств принадлежит, к примеру, Чжан – Небесный Учитель (Чжан Даолин), которого традиция признает основоположником даосской религии наряду с Лаоцзы. Он вернул себе молодость, приняв пилюлю бессмертия, усмирял многочисленных демонов (его обычно изображают верхом на белом тигре и с заклинанием против демонов в руке), совершал различные магические подвиги и сумел передать чудесные способности своим потомкам.

Число земных бессмертных множилось на протяжении столетий, и постепенно эта категория даосского пантеона стала насчитывать многие сотни и даже тысячи персонажей, о каждом из которых складывались легенды и рассказывались сказки. Особой популярностью пользовались – и продолжают пользоваться по сей день – предания о Ба сянь – Восьми бессмертных. Предания о Ба сянь начали складываться приблизительно с эпохи Тан, обрастали все новыми подробностями, и лишь в позднем китайском средневековье повествование о Восьми бессмертных приобрело свой законченный облик.

Помимо многочисленных сюжетов, связанных с каждым из Восьми бессмертных в отдельности, известны, если можно так выразиться, «совокупные» предания, повествующие о совместных походах восьмерки – в частности, об их путешествии к богине Сиванму. Эти предания легли в основу романа У Юньтая «Путешествие Восьми бессмертных на Восток» (или «за море»), перекликающегося по названию и содержанию с романом У Чэнъэня «Путешествие на Запад», о котором говорилось выше. Кроме того, похождения Восьми бессмертных – один из самых распространенных сюжетов в китайской живописи, декоративном искусстве и театральных представлениях.

Первым из Восьми следует назвать Чжунли Цюаня (или Хань Чжунли), старейшего из них, первые семь дней после своего появления на свет он ни разу не заплакал и ничего не ел. Он прославился как полководец, одержал ряд громких побед, но в сражении с тибетскими племенами по воле Небес был разгромлен и бежал в пустынные земли. Там ему повстречался отшельник-даос, который отвел Чжунли к Владыке Востока Цанди, покровителю всех бессмертных мужского пола. Цанди дал Чжунли совет отказаться от бранных подвигов и обратиться к поискам Дао; Чжунли занялся алхимией, научился превращать медь в золото и в голодные годы раздавал это золото беднякам. Однажды ему было небесное знамение, перед ним распахнулась каменная стена, и в пещере он обнаружил нефритовую шкатулку, а в ней – наставление, как сделаться бессмертным. Когда он исполнил в точности это наставление, к нему спустился журавль сяньхэ и унес Чжунли на небо. Обычно этого бессмертного изображают с веером в руке; считается, что своим веером он может возвращать жизнь умершим.

Восемь бессмертных

Второй из Восьми – Чжан Голао (или Чжан Го), человек, который «никогда не рождался» – его никто не знал ребенком, никто не встречал его родственников; по одной из легенд, маг Шэ Фашан поведал тайскому императору Сюань-цзуну, при дворе которого подвизался Чжан, что этот даос – дух белой летучей мыши, возникшей из хаоса в пору сотворения мира. О Чжане рассказывали, что он время от времени умирал, его оплакивали и хоронили, но потом его гроб чудесным образом оказывался пустым, и он воскресал. Чжан ездил на белом муле, способном пробежать за день 10 000 ли (приблизительно 5000 км), причем сидел он на своем животном лицом к хвосту. В конце дневного пути Чжан слезал с мула и складывал животное в бамбуковую трубочку, как если бы оно было из бумаги, а не из плоти и крови. Следующим утром он доставал сложенного мула из трубочки, брызгал на него водой – и мул оживал. Чжану приписывались способности предвидеть будущее и помнить о событиях далекого прошлого, поэтому со временем он стал почитаться как покровитель молодоженов (хранитель народной памяти, воплощенной в браке и детях). Обычно его изображают сидящим на муле с бамбуковой трещоткой в руках – или подносящим младенца; такие изображения принято было вешать в покоях молодых.

Третьим по порядку – а у Восьми бессмертных имеется собственная внутренняя иерархия – идет Люй Дунбинь (или Люй Янь). По легенде, в момент зачатия к его матери спустился белый журавль, благодаря чему Люй от рождения имел шею журавля, спину обезьяны, туловище тигра, лик дракона, глаза феникса, густые брови и черную родинку под левой бровью. Он с детства отличался необычайными способностями – в частности, мог запоминать в день по 10 000 иероглифов. Однажды он встретил Чжунли Цюаня, который десять раз испытал Люя, признал своим учеником и стал учить магии, фехтованию и искусству становиться невидимым. Во сне на некоем постоялом дворе Люй увидел грядущие события собственной жизни, в основном трагические, и этот сон заставил его стать отшельником. Он владел чудесным мечом, с помощью которого усмирял и карал демонов, притеснявших простой народ, побеждал драконов и тигров. В 1111 году Люй Дунбиня официально канонизировали. Обычно его изображают с мечом в одной руке и мухобойкой – атрибутом беспечного бессмертного – в другой. Также встречаются изображения Люя с младенцем на руках; такие картины означают пожелания иметь сыновей.

В области Жуй находится храм Чонян (или Юнле), известный в народе как храм Люй Дунбиня. Этот храм состоит из нескольких залов: зала Изначального, зала поклонения Люй Дунбиню и других. В зале Изначального помещается знаменитая фреска Чаоюань, на которой изображены тридцать два небесных смотрителя, которые определяют тридцать два порядка алхимических превращений, связанных с Небом. Также на фреске изображены Восемь бессмертных, стоящих над тремястами другими бессмертными, и Нефритовый император, олицетворяющий образ Единого начала. Фрески на других стенах этого зала символически изображают алхимический процесс достижения бессмертия, причем среди участников этого процесса – супруга Нефритового императора, управитель знаниями Вэнь Чандисинь, боги Сиванму и Дунвангун, силы Инь и Ян, триграммы Ба гуа, легендарные предки Лаоцзы и Фуси и т. д. Фрески в зале Люй Дунбиня изображают пятьдесят два эпизода его жизни, в том числе – десять испытаний, которым подверг Люя Хань Чжунли.

Четвертый из восьмерки – один из наиболее популярных персонажей народного даосизма Ли Тегуай (или Тегуай Ли, иначе Ли Железный Посох). По преданию, при жизни он был даосом, который, познав Дао, отправился на Небо на встречу с Лао-цзы, а свою телесную оболочку оставил на попечение ученика; перед уходом он предупредил, что будет отсутствовать семь дней, а если не вернется, его тело следует сжечь. Ученик ждал шесть дней, но на седьмой получил известие о тяжкой болезни своей матери; как и подобает почтительному сыну, он поспешил домой, а тело учителя сжег. Тем временем Ли возвратился и, не найдя своего тела, вселился в телесную оболочку только что умершего хромого нищего. Поэтому его обычно изображают и описывают хромцом. Железный посох Ли мог превращаться в различные предметы и в животных: так, когда Ли переплывал реку на листке бамбука, посох превратился в дракона и вынес своего хозяина на берег. Еще одним постоянным атрибутом Ли служила тыква-горлянка; в этой тыкве он носил чудесные снадобья и лекарства, излечивавшие от всех болезней. Ли Тегуая почитали как покровителя аптекарей и магов, а его изображения использовались как вывески аптекарских лавок.

Пятый из Ба сянь – Хань Сянцзы (или Хань Сян), племянник поэта эпохи Тан, конфуцианца Хань Юя. По преданию, он с детства увлекался алхимией и стремился подражать Чжунли Цюаню. Однажды он пытался взобраться на священное дерево за персиком бессмертия, однако упал и разбился – и в тот же миг превратился в бессмертного. Большинство легенд о Хань Сянцзы повествуют о том, как он пытался убедить своего дядю-конфуцианца в подлинности различных чудес и знамений. По одной из легенд, Хань Сян однажды во время пира на глазах у гостей вырастил в тазу с землей два прекрасных цветка, на которых виднелись золотые иероглифы, образующие двустишие:

Пророческий смысл этих строк сделался понятен Хань Юю, когда он оказался на заставе Ланьгуань по дороге в южную ссылку (его сослали за выступление против буддизма). Явившийся ему в облике даоса Хань Сян всю ночь рассказывал дяде о даосских таинствах, убеждая в превосходстве своего учения. Подарив Хань Юю на прощание сосуд из тыквы-горлянки с пилюлями от малярии, Хань Сян скрылся навсегда. Его обычно изображают с корзиной цветов в руках и почитают как покровителя садовников.

Шестой из Восьми – Цао Гоцзю, сын первого министра при сунском императоре Жэнь-цзуне и младший брат императрицы. Он жил при дворе, но мечтал о познании Дао и однажды отправился странствовать по свету. Император дал ему с собой золотую пластину, на которой значилось: «Гоцзю везде может проходить, как сам государь». При переправе через реку он предъявил эту пластину лодочнику, требовавшему с него уплату за проезд, но даос, также сидевший в лодке (это был Люй Дунбинь), укорил Цао за гордыню; тогда Цао швырнул пластину в реку, а Люй пригласил его в ученики. Обычно Цао изображают с кастаньетами (пайбань) в руках и в костюме чиновника; его почитают как покровителя актеров.

Седьмой из Восьми бессмертных – Лань Цайхэ, вечно юный юродивый, бродивший по рынкам, просивший милостыню и распевавший песни, которых он знал великое множество. По одной версии предания, в прежней «земной» жизни он был сановником Чэнь Тао, по другой – актером Сюй Цзянем. Монеты, собранные как подаяние, он нанизывал на веревку и тащил за собой по земле, а потом раздавал встречным или пропивал в винных лавках. Однажды, когда он кутил в лавке близ озера Хаолян, с неба спустился журавль, и Лань поднялся на облако, сбросив наземь свой единственный сапог и рваное синее платье. Обычно его изображают с корзиной хризантем, веток бамбука или персиков (символов бессмертия); почитается он как покровитель музыкантов и садовников.

Замыкает восьмерку бессмертных единственная среди них женщина – Хэ Сяньгу. В раннем детстве она увидела вещий сон: некое божество посоветовало ей питаться слюдяной мукой, чтобы подготовить тело к обретению бессмертия. Повзрослев, она покинула дом и отправилась странствовать по свету, ревниво блюла девственность и однажды средь бела дня вознеслась на небеса, причем помог ей в этом Люй Дунбинь.

На небе она служила подметальщицей персиковых лепестков у ворот Пэнлай: там росло персиковое дерево, которое цвело раз в 300 лет, и лепестки в пору его цветения засыпали проход через небесные врата. По просьбе Люя Нефритовый император причислил Хэ к Восьми бессмертным, а Люй, спустившись на землю, наставил на истинный путь другого человека, который и заменил Хэ на ее небесной должности.

Обычно Хэ Сяньгу изображают с цветком белого лотоса на длинном стебле, изогнутом подобно священному жезлу исполнения желаний. Также встречаются изображения Хэ с бамбуковым черпаком – одна из легенд гласит, что девушка усердно трудилась на кухне, когда ее забрали на небеса. Хэ Сяньгу почитают как покровительницу домашнего хозяйства, как богиню девственности и чистоты и как покровительницу садоводства.

Следует отметить, что во многом образ Хэ Сяньгу близок более позднему образу небесных дев-сяньнюй (обычно это слово переводится как «фея»). Постепенно даосский образ сяньнюй, связанный с учением о бессмертии, слился в китайской культуре с архаическими образами хозяек стихий и чудесных жен. Прежде всего можно вспомнить фею реки Ло, с которой, согласно мифу, повстречался в своих странствиях лучник И, небесных ткачих, истории о связи которых со смертными возлюбленными столь популярны в китайском фольклоре, и других небесных дев, в том числе и представлявших буддийский пантеон. Облик сяньнюй настолько привлекателен, что невозможно отвести взгляд.

Эти небесные девы, «провозвестницей» которых была Хэ Сяньгу, стали в поздней китайской мифологии и фольклоре одними из наиболее популярных персонажей, наряду с оборотнями-цзин и земными бессмертными.

Вернейшим средством уберечь жилище – будь то бедняцкий дом или дворец – от вторжения демонов в Китае считалось (и считается по сей день) изображение Чжункуя, которого даосы признавали главным демоноборцем. Уродливый воин с палицей, как верили и продолжают верить, давал отпор любому бесу, оберегал дом от напастей и сулил долголетие его обитателям.

Вообще среди даосских бессмертных немало укротителей и повелителей бесов и демонов. К таким бессмертным нередко причисляли, скажем, Люй Дунбиня и Чжан Даолина, но особенную известность в этом качестве получили такие персонажи, как Чжункуй и Цзян Тайгун.

Ученый муж Чжункуй, по преданию, несколько раз пытался выдержать экзамен на должность придворного чиновника, но его постоянно отвергали по причине уродливой внешности. В отчаянии он покончил с собой, но Нефритовый император сжалился над ним и назначил его повелителем бесов. Другое предание гласит, что однажды Чжункуй явился во сне приболевшему тайскому императору Сюань-цзуну, сообщил, что победил терзавшего его демона и император теперь непременно выздоровеет, после чего Сюань-цзун повелел придворному художнику запечатлеть киноварью – краской, отгоняющей нечисть, – образ повелителя демонов. Неизменный атрибут Чжункуя – палица, которой он разит демонов (иногда палицу сменяет меч). Обычно картинки с изображением этого бога вешали на створки дверей в качестве охранительного амулета. В поздней традиции Чжункуя нередко отождествляли с Паньгуанем – властелином и усмирителем нечисти (см. следующие главы).

Что касается Цзян Тайгуна, он при жизни был советником и полководцем первого чжоуского правителя Вэнь-вана и помог тому разгромить войско правителя Инь. За это Небо наделило его бессмертием и назначило повелевать демонами и бесами. Впрочем, в романе «Возвышение в ранг духов» Цзян Тайгун – помощник Небесного императора, распределяющий должности среди богов и духов. Так или иначе, на народных картинах Цзян Тайгуна обычно изображали верхом на чудовище и с жезлом исполнения желаний в руке; считалось, что эти картины отваживают злых духов.

Демоны, которых усмиряли Чжункуй, Цзян Тайгун и другие «укротители», не были демонами в том смысле, который вкладывает в это слово, скажем, христианская традиция. Скорее это были стихийные духи, кровожадные и злобные лишь в той мере, в какой может быть дикой, неуправляемой и сокрушительной сама природа.

Согласно трактату «Гуань-инь-цзы», демоны и бесы отличаются от людей и тем более божеств своей неспособностью познать Дао: без Дао нельзя говорить, но то, о чем нельзя сказать, и есть Дао. Совершенная мудрость чревата заблуждениями, а демоны и духи не обладают сознанием. Только то, что недостижимо и неизмеримо, называют Небом, а Небо, судьба и дух вместе есть Дао.

Именно о таких духах, чаще всего зооморфных, неоднократно упоминается, например, в «Каталоге гор и морей»: животное, похожее на лису, но с девятью хвостами; животное, напоминающее собаку, но с человеческим лицом; животные, похожие на лису, у них по девять голов и девять хвостов, а когти как у тигра, и они пожирают людей.

О том же говорит и Гэ Хун в трактате «Баопу-цзы»: на горах, больших и малых, живут духи шэнь и лин. Если в горы придет человек, не ведающий, как защититься от духов, ему грозит беда или даже гибель, – он непременно заболеет, поранится, испугается, увидит огни и тени или же ощутит странный запах. Одни духи валят деревья при полном отсутствии ветра или скатывают со склонов камни, другие лишают людей разума и толкают в пропасть, третьи насылают на людей тигров, волков и гремучих змей. Вообще горные духи похожи на детей и имеют по одной ноге, а приносить вред – радость для них. Если же, наставляет трактат, увидишь в горах призрака, непрерывно просящего еду, брось в него белую траву, и он немедленно умрет. Очень часто призраки в горах настолько смущают людей, что те сбиваются с пути; однако, если в них бросить стебли речного тростника, они тут же погибнут.

Гуй – мелкая нечисть, населяющая миры богов и духов

Единственными «прообразами» демонов в привычном нам значении этого слова могут выступать, пожалуй, «внутренние» духи болезней. Представление о бесах как о бесах наряду с представлениями о преисподней и ее хозяине сложилось в китайской культуре лишь под влиянием буддизма (о чем подробнее будет сказано в следующей главе).

Наконец третью категорию божеств даосского пантеона – и самую многочисленную, если не сказать бесчисленную, – составляют локальные божества и духи. Прежде всего это так называемые земные достопочтенные (дичжи), к которым относятся боги определенных местностей, городов, гор, лесов, рек, морей, божества земли (тушэнь), боги – стражи ворот (мэньшэнь), боги домашнего очага (цзаошэнь), боги родников, источников и колодцев (цзиншэнь), божества отхожих мест (цэшэнь) и прочие.

Кроме того, к этой же категории принадлежат и некоторые «разновидности» бессмертных, например шицзесянь, или бессмертные, «освободившиеся от трупа», то есть умершие и впоследствии воскресшие, а также жэньсянь – бессмертные, пребывающие среди людей, и чжэньжэнь – «истинные люди», постигнувшие Дао, но не стремящиеся к бессмертию.

О последних много говорится, к примеру, в трактате «Чжуан-цзы»: такие люди не идут против малого, не хвалятся подвигами; ошибаясь, не раскаиваются, а если поступают правильно, то не впадают в самодовольство. Они способны войти в воду и не промокнуть, шагнуть в огонь и не обжечься. Даже умирая, они восходят к Пути. Настоящий человек спит без сновидений, когда просыпается, то не печалится, пищей насыщается, но не наслаждается. Глубокое дыхание исходит у него из пят, хотя у обычных людей идет из горла.

Общей для всех этих божеств и духов была «локальность» их культов, географическая, племенная и даже семейная: часто культ конкретного персонажа бытовал в пределах только данной народности, данной местности или, что бывало нередко, в пределах данного рода или большой семьи.

Локальный «характер» этих божеств и духов определял отношение к ним населения той или иной местности: «своим» божествам и духам поклонялись и считали их могущественными, иногда суровыми, но справедливыми, тогда как «чужих» представляли дикими, необузданными и кровожадными и верили, что с ними, в отличие от «своих», вряд ли возможно о чем-либо договориться.

Конечно, подобное восприятие «чужих» богов свойственно не только Китаю: достаточно вспомнить, к примеру, отношение древних греков к божествам Ближнего Востока или более позднее соперничество приверженцев «старых богов» и верующих в Христа. Однако в Китае это деление на «своих» и «чужих» проявлялось особенно ярко – вероятно, во многом благодаря «локусной», семейно-родовой организации общества. Соседний род, пускай он жил всего лишь на противоположном берегу той же реки, был уже «другим», а следовательно, «чужим», почитал иных предков и отправлял иные культы; что уж говорить о родах, племенах и народностях более отдаленных! Чем дальше от места обитания конкретного рода или семьи, тем «чужероднее» становились божества и духи, а люди, поклонявшиеся этим божествам, казались совершенно фантастическими созданиями.

Так или иначе, число локальных божеств и духов, «воспринятых» даосизмом, было весьма велико. Возможно, причина жизнестойкости даосского учения как религии, невзирая на всю его абстрактность и «возвышенность», заключается именно в этой «всеядности», в стремлении не подавлять, но поглощать и «осваивать». Это «освоение», как правило, выражалось в создании и освящении даосским жрецом или монахом статуи локального божества, зримого воплощения божественной силы.

Вплоть до сегодняшнего дня большинство локальных божеств и духов сохранили «местный» характер и именно в этом качестве вошли в поздний народный пантеон, объединивший божеств, героев, бессмертных и духов «трех религий» – конфуцианства, даосизма и буддизма.

Выше кратко говорилось о даосской алхимии и медицине, имеющих непосредственное отношение к религиозно-мифологической составляющей даосизма. Не менее тесно связана с этой составляющей и такая магическая практика, как гадания, прежде всего геомантия – основа столь популярного ныне в западной культуре учения фэн-шуй (абсолютно десакрализованного и превратившегося в модное поветрие).

Гадательная практика в Китае восходит к архаическим временам – вспомним «Книгу перемен» и ее знаменитые триграммы, – однако именно даосы поставили гадания «на поток»: составляли гороскопы, астрологические календари, гадательные книги и пособия, а даосские гадатели и предсказатели со временем сделались профессиональной кастой – по выражению синолога Льва Васильева, «монополистами в сфере оккультных наук», заняв положение древних шаманов.

Многочисленные даосские трактаты соотносили те или иные явления в человеческом организме и те или иные поступки с взаимодействием пяти первоэлементов и сил Инь и Ян, с расположением светил (и «настроением» олицетворявших их божеств), с необходимостью умилостивить или, наоборот, наказать того или иного бога (например, поколотить его кумира). Все эти предсказания и толкования подкреплялись ссылками на волю Нефритового императора или на заповеди «великих бессмертных» – Хуанди, Лаоцзы и других.

То же самое верно и в отношении искусства фэн-шуй (буквально «вода и ветер»), основа которого – древняя геомантия, учение о подборе «правильных» мест для захоронений и для строительства. Как писал китайский натурфилософ Го Пу в трактате «Цзаншу», жизненная энергия ци «передвигается, оседлав ветер, и рассеивается», но она сохраняется при встрече с водой. Древние собирали эту энергию, отчего и появилось представление о фэн-шуй.

Даосы увязали события земной жизни с небесными явлениями, разработали систему взаимовлияний с учетом положения звезд и созвездий, а также знаков зодиака, времен года, пяти первоэлементов, сил Инь и Ян. Для уточнения поведения и местоположения всех этих сил понадобилось совершить техническое открытие – изобрести компас (лопань). Еще для фэн-шуй важны рельеф местности, ее очертания, направления ветров и вод. Совокупность факторов помогает определить, насколько та или иная местность подходит для заселения, строительства дома, храма, деревни, города или закладки могильника. Местность благоприятна, лишь когда соотношение факторов совпадает с «благими веяниями дыхания природы».

Любопытно, что в современном Китае практика фэн-шуй наряду с некоторыми другими официально запрещена, свидетельством чему служит, например, следующий пункт из цитируемого китайским этнографом Вэнь Цзянем устава даосов школы Чжэньи, живущих в миру: «Законной религиозной деятельностью, гарантируемой государством и проводимой даосами школы Правильного единства, проживающими в миру, согласно традициям этой школы являются: чтение ритуальных текстов, проведение утренних и вечерних молебнов, толкование канонов и изложение сущности ритуалов, принесение жертвоприношений, совершение даосских служб и других ритуалов. Подлежат строгому запрету: гадание – вопрошение духа (фу цзи), ритуал выплясывания духа (тяо шэнь), предсказания судьбы (суань мин), физиогномика, изгнание бесов (гань гуй), геомантия (фэн-шуй) и другие виды деятельности, связанные с феодальными суевериями, нарушающие общественный порядок, наносящие вред телесному и духовному здоровью населения».

С учением фэн-шуй неразрывно связано такое явление, как широко распространенное употребление амулетов и благожелательных символов. Эта практика вошла в обиход опять-таки благодаря даосам.

Амулеты и символы принято вешать во всем доме, начиная с входной двери и заканчивая стеной над кроватью. Даосы популяризировали и бронзовые магические зеркала, известные еще с эпохи Чжоу. Во многих даосских трактатах рассказывается о способности этих зеркал показать «истинное лицо» духов и защитить дом и его владельца.

Конечно, говоря об «ответвлениях» даосизма в целом и даосской мифологии в частности, нельзя не упомянуть о таком явлении, как боевые искусства. Даосские «физиологические» практики достижения бессмертия предусматривали комплекс последовательных поз, в которых человек совершал строго определенные телодвижения. Из этих движений одни восходили к ритуальным телодвижениям шаманов, другие представляли собой подражание движениям различных животных. Так возникли «поза тигра», «поза лягушки», «поза медведя» и тому подобные.

С этими даосскими «гимнастиками» генетически связаны такие системы боевых искусств, как Ба гуа чжан («ладонь восьми триграмм»), Тайцзиюань («кулак великого предела»), Син и цюань («кулак формы и воли») и другие. Все это «внутренние» стили ушу, которые противопоставляются «внешнему», буддийскому стилю; ярким воплощением последнего является система ушу монастыря Шаолинь. Идеологическая основа различных школ «даосского ушу» – постижение Дао и следование Пути, которое одно и способно даровать воину силу и победу.

Разумеется, при таком разнообразии воспринятых им культов, воззрений, учений, теорий и практик даосизм не был и не мог быть однородным. Эта религия может казаться единой стороннему наблюдателю, однако внутри она дробится на множество замкнутых сект. Эти секты расходились не в толковании основ даосского учения, но в методах практического воплощения идеалов. С точки зрения мифологии и мифотворчества наиболее интересными представляются такие секты, как Тайпиндао («Учение великого равенства») и Удоумидао («Учение о пяти доу риса»).

Секта Тайпиндао возникла в середине II века на территории провинции Шаньдун. Ее основатель Чжан Цзюэ в известной степени оказался провозвестником эсхатологии – учения о конце света, которого Китай не знал до распространения буддизма. Чжан учил, что «Синее Небо», воплощенное в императорской династии Хань, скоро погибнет, а на смену ему придет «Желтое Небо» – эра благоденствия и счастья. Сторонники Чжана носили желтые головные повязки, поэтому секта Тайпиндао известна в истории и как секта «желтых повязок». В 184 году «желтые повязки» восстали, однако их выступление было жестоко подавлено императорскими войсками.

Тем не менее утопия выжила: бродячие проповедники предрекали неизбежное наступление эпохи «людей-семян», которые будут жить в счастливом мире под властью «Совершенного государя». Эта утопия, во многом «протобуддийская» по характеру, опиралась на даосский трактат «Тайпин-цзин», или «Книгу о великом равенстве». В «Тайпин-цзин» говорилось о том, что рано или поздно в мир придет «божественный человек, не имеющий облика», который откроет «небесные письмена» настоящим людям (чжэньжэнь), а те передадут усвоенное «правителю высочайшей добродетели». Пожалуй, именно в этом трактате впервые на китайской почве идея божественного откровения, столь популярная в конфуцианстве и даосизме, оказалась связанной с эсхатологическими мотивами.

После разгрома секты Тайпиндао уцелевшие ее члены бежали на запад, где на стыке провинций Шэньсу и Сычуань действовала секта Удоумидао. Своим названием она была обязана ежегодной подати в размере пяти доу (около 50 кг) риса, установленной для членов секты ее основателем Чжан Даолином. Это тот самый Чжан Даолин, которого почитали как бессмертного и укротителя демонов и который имел прозвище Небесный Учитель. По преданию, он еще в детстве изучил все даосские тексты, в том числе загадочную «Книгу рецептов Хуанди», благодаря которой сумел создать пилюли бессмертия и в 60 лет вернул себе молодость. Другая легенда гласит, что Чжан учился мудрости у самого Лао-цзы и что последний назначил Чжана своим наместником на земле.

Внук Чжан Даолина Чжан Лу создал на основе секты теократическое государство, граждане которого делились на даосских мужей (даоши), посвященных в таинства бессмертия, и даосский народ (даоминь), учившийся у даоши. Он разделил свои владения на 24 округа, в которые назначал чиновников-«духов» и управляющих грешниками, поручая им воспитывать «провинившихся», то есть больных (по учению секты, болезнь толковалась как результат совершенного ранее проступка). Заболевших размещали в отдельно стоявших домах; когда они раскаивались в своих грехах, от их имени писали имя и просьбу больного на трех полосках бумаги, предназначенных для духов трех мировых стихий – Неба, Земли и Воды.

Государство даосов просуществовало до 1927 года, а даосского патриарха (или папу – тяньши) из рода Чжан продолжают назначать до сих пор на Тайване.

Существовали во множестве и другие секты, однако они, в отличие от двух вышеназванных, не внесли сколько-нибудь значительного вклада в мифологию даосизма, поскольку ориентировались прежде всего на медитацию и этику. Исключение составляет только секта Шэньсяодао («Учение божественных небес»), возникшая в XII веке на юге Китая. Ее основатель даос Линь Линсу проповедовал веру в высшее и срединное небо Шэньсяо и его могущественных божеств. При этом императора он провозгласил воплотившимся на земле для установления даосского правления во всем мире старшим сыном Нефритового императора, Государем Вечной Жизни и правителем Шэньсяо. Других членов императорской фамилии и сановников также отождествили с божествами небес Шэньсяо, а самого себя Линь называл небесным чиновником Чу Хуэем.

Кроме того, при Линь Линсу произошла реформа буддийской обрядности, которая представляла собой «даосизацию» буддизма; отныне буддийских монахов полагалось называть «дэши» (а даосы, или даоши, символически стояли выше, ведь Дэ, или благо, зависит от Дао). Монахам предписывалось одеваться в даосскую одежду и зваться мирскими именами. Будду Шакьямуни переименован в Золотого бессмертного великого пробуждения, архаты стали зваться бессмертными, бодхисаттвы – великими мужьями. Впрочем, реформа оказалась недолговечной и была отменена еще при жизни Линь Линсу, но культ божественности императора сохранился, поскольку он вполне соответствовал древнему учению о правителе как Сыне Неба.

Позднейшие секты и школы даосизма опирались в своей идеологии на принцип «сань цзяо» – единения трех религий. Применительно к религиозно-мифологической сфере этот принцип означал объединение в пантеоне божеств и других персонажей конфуцианства, даосизма и буддизма. Именно влияние последнего радикально изменило китайскую мифологию и привело в конце концов к возникновению в Китае «синкретической мифологии».

Китайское сознание в полном соответствии с идеей Чжунго («Срединное царство», «государство в центре мира») воспринимало окружающий мир как «варварскую периферию», которая не способна соперничать с цивилизацией Поднебесной. Поэтому неудивительно, что мировые религии, «иноземные» по своей природе, на китайской почве не прижились, а в той степени, в какой их адаптация все же состоялась, были китаизированы.

Так, приверженцы ислама находили родство между своей верой и конфуцианством (надпись на стеле в Шэньси гласит: «Великий мудрец Запада Мухаммад жил в Аравии много позже Конфуция, мудреца Срединного царства. Хотя они разделены веками и землями, у них – один разум и одна истина», а христианство – именно как религия, а не как церковь – пользовалась популярностью, к примеру, среди китайских революционеров (Сунь Ятсен говорил, что принадлежит «не к христианству церкви, но к христианству Христа, который был революционером»).

Схожая судьба постигла и третью мировую религию – буддизм, причем эта религия китаизировалась настолько, что была воспринята в других странах Дальнего Востока, прежде всего в Корее и Японии, как сугубо китайская.

В самом же Китае буддизм, даже в его китаизированной форме, столкнулся с сильным сопротивлением конфуцианства и даосизма, на недолгое время восторжествовал, но в конце концов был побежден (на государственном уровне) и трансформировался до неузнаваемости по сравнению с индийским «оригиналом».

При этом буддизм оказал значительное влияние как на конфуцианство (во многом благодаря ему сложились доктрины неоконфуцианства), так и на даосизм и внес существенный вклад в формирование так называемой синкретической народной религии, а мифология буддизма органично вплелась в общекитайскую мифологию.

Рассказывают, будто в 56 году н. э. ханьскому императору Мин-ди явился во сне некий святой, сияющий золотым блеском. Утром император созвал мудрых сановников, чтобы узнать, что это за святой. Все они были в недоумении, и только один мудрец сказал:

«Ваш подданный слышал, что на Западе есть божество-шэнь, его называют Буддой. Это божество и явилось вашему величеству». Тогда император снарядил посольство в Западный край (Центральную Азию), и это посольство вернулось с буддийскими текстами и священными изображениями, которые везли на белом коне. Сопровождали этого коня два монаха – Дхармаратна и Кашьяпаматанга. В столице империи Лояне монахам были оказаны почести, вскоре там возвели первый буддийский монастырь – монастырь Белого Коня (Баймасы).

В этом историческом анекдоте действительности соответствуют только два факта: во-первых, приблизительное время знакомства китайцев с буддийским вероучением (буддизм проник в Китай в I веке н. э.), а во-вторых, географическое направление распространения буддизма – из Центральной Азии по Великому шелковому пути; все же прочее, как выразился когда-то французский поэт Поль Верлен, – «литература».

Первыми буддистами в Китае были, что ничуть не удивительно, центральноазиатские купцы. Торговые дома, которые вели постоянную торговлю с Ханьской империей, основывали в Китае свои представительства и фактории, их работники нередко проживали в Китае всю жизнь, а дети и внуки этих людей уже говорили и читали только на китайском; от старшего поколения они перенимали и опыт, и верования, следовательно, для них требовалось переводить на китайский язык буддийские тексты.

Причем по большей части это были тексты практического содержания (методики дыхательных упражнений и техник созерцания), из-за чего многие в Китае поначалу воспринимали буддизм как ответвление даосизма, уделявшего немало внимания схожим методикам.

Сами даосы относились к буддизму как к «иноземному конкуренту» и прикладывали серьезные усилия к тому, чтобы низвести буддизм до уровня сектантского учения, «отпочковавшегося» от даосизма: так, их стараниями в обиход вошло предание о том, что Лао-цзы, удалившись на запад, в конце концов прибыл в Индию, где и стал наставником Будды. Это предание легло в основу теории «просвещения варваров» (хуа ху), подробно изложенной в апокрифическом сочинении «Канон просвещения варваров Лао-цзы»; в этом сочинении утверждалось, что все деяния, приписываемые буддийскими сутрами Будде, на самом деле совершил Лао-цзы. (В правление монгольской династии Юань «Канон» был признан еретическим сочинением и сожжен.)

Во многом восприятие буддизма как одного из направлений даосизма объяснялось деятельностью – точнее, творческими установками – первых переводчиков индийских сутр на китайский язык. Каждый монах-переводчик переводил только то, чем располагал, и на основании этих фрагментарных переводов первые китайские буддисты составляли представление о буддизме в целом. Вдобавок в китайской письменности иероглифы передают не произношение, а смысл слова, из-за чего переводчики сталкивались с серьезными трудностями при передаче индийских понятий.

Ситуация усугублялась еще и тем, что в китайской традиции уже существовал понятийный аппарат, разработанный конфуцианством и даосизмом, и, особенно на первых порах, переводчики пользовались этим аппаратом для объяснения буддийских терминов. По этой причине понятие «бодхи» (просветление) переводилось как «Дао», понятие «нирвана» – как «увэй» (недеяние), понятие «архат» (святой, достигший низшей ступени просветления) – как «сяньжэнь» (бессмертный); по сообщению английского синолога Джозефа Нидэма, даже индийское представление о четырех первоэлементах (земля, огонь, вода, ветер) было перетолковано как представление об усин – пяти первоэлементах (земля, вода, огонь, металл, дерево).

В результате подобных переводческих «вольностей» буддийские тексты приобретали немалое сходство с даосскими трактатами.

Начало систематическому переводу буддийских текстов, причем не только сутр (притч – жизнеописаний Будды), но и шастр (философских сочинений), положила во II веке школа монаха Ань Шигао, выходца из Парфии. Эта школа опиралась в переводе именно на метод «подстановки», который нередко приводил к значительной терминологической путанице. В V веке был предложен метод «подбора значений» (гэ-и), который заключался в создании неологизмов по аналогии с санскритскими терминами: например, термин «сансара» отныне переводился как «лунь хуэй» (лунь – колесо, хунь – вращение).

Также прибегали к транскрибированию санскритских слов, благодаря чему, к примеру, слово «бодхисаттва» превратилось на китайской почве в «путисадо», сокращенно «пуса». Этим методом пользовалась школа монаха Кумарадживы, переводы которой со временем получили статус канонических. В полном соответствии с китайским мировоззрением этот канон был признан не подлежащим изменениям, и в итоге намного более точные переводы знаменитого Сюань-цзана (VII в.), одного из героев романа «Путешествие на Запад», оказались невостребованными.

Над водой в раздумье

Из двух основных направлений буддизма – хинаяны и махаяны – в Китае прижилась и затем распространилась на другие страны Дальнего Востока именно махаяна. Принципиальное различие между двумя этими направлениями заключается в том, что хинаяна («Малая колесница», иначе Тхеравада – «Путь старших») учит возможности достижения просветления только для монахов, избавившихся от оков сансары собственными усилиями (архатов); махаяна же («Большая колесница») утверждает, что просветление доступно любому человеку, не только монаху, но и мирянину, смысл жизни которого – благими поступками достичь состояния бодхисаттвы. В отличие от архатов, уходящих в нирвану, бодхисаттвы остаются среди людей, чтобы помочь другим обрести спасение, «взойти на Большую колесницу».

Если в хинаяне главная цель каждого верующего – приблизиться к состоянию будды индивидуально (каждый сам себе будда), то махаяна ввела в обиход представление о бодхисаттве, от которого до будды нужно сделать всего один шаг. Тому, кто достиг состояния бодхисаттвы, спасение фактически было обеспечено. Однако бодхисаттвы не спешили погружаться в нирвану, потому что заботились об остальных людях, которых тоже следовало спасти.

Хинаяна требует отречения от мира, махаяна же учит, что в этом нет необходимости, достаточно просто верить в возможность спасения. Вероятно, именно возможность «спасения для всех» привлекла первых китайских буддистов в махаяне, поскольку она вполне согласовывалась с конфуцианским идеалом «совершенномудрого» и даосскими поисками бессмертия, то есть соответствовала устоявшемуся мировоззрению.

Впрочем, хинаяна тоже пользовалась в Китае определенной популярностью, тем более что по хронологии разделение «изначального» буддизма на хинаяну и махаяну и проникновение учения Будды в Китай приблизительно совпадали. Среди первых переведенных буддийских текстов имелось достаточное количество «хинаянистских», в результате чего китайский буддизм, окончательно оформившись, приобрел – если рассуждать исключительно в рамках доктрины этого вероучения – «обобщенный» характер с сильным уклоном в махаяну.

Третье основное направление буддизма – ваджраяна («Алмазная колесница»), или тантрический буддизм, – осталось в Китае практически неизвестным, во всяком случае не получило широкого распространения, несмотря на перевод в XI столетии основных тантрических текстов. При этом нельзя не заметить того влияния, какое тантрический буддизм оказал на иконографию буддизма китайского, и не только буддизма. Мифология ваджраяны включает множество сюжетов, связанных с полулегендарными персонажами – великими гуру (духовными наставниками), основателями монастырей и т. д. В этом ваджраяна близка даосизму с его культом бессмертных, поэтому на поздних изображениях даосских святых нередко встречаются тантрические символы и эмблемы.

В своем первоначальном виде буддизм на китайской почве просуществовал недолго, причем китаизации подверглась как теоретическая, так и практическая его сторона. Поскольку китайское общество прежде не знало такого явления, как монашество, буддийских монахов обвиняли в нарушении не просто основополагающих норм культуры и морали, но и вселенского, универсального порядка. Тот, кто соблюдал обет безбрачия и менял при постриге имя, фактически, с китайской точки зрения, отрекался от своих предков, отказывался им служить и продолжать род, то есть совершал аморальный поступок.

Буддийский монашеский устав требовал от монаха полного отказа от собственности и проживания за счет милостыни, что было вполне естественным в индийских условиях. В Китае это давало повод для резких обвинений членов сангхи, то есть монашеской общины, в тунеядстве и безделье. А подобные обвинения часто вели к антибуддийским акциям правительства.

Оправдываясь, сторонники буддизма обычно подчеркивали роль монашества в духовном совершенствовании народа и в деятельности, направленной на благо всех существ, а также, конечно, предков, карма которых улучшается из-за благих деяний их потомков-монахов. Буддисты доказывали, что их принципы служения предкам и сыновней почтительности глубже и шире традиционного китайского подхода.

Кроме того, в Китае сложилась концепция сакрального характера власти императора. Император рассматривался не только как самовластный повелитель своих подданных, но и как «миродержец», управляющий силами вселенной и осуществляющий упорядочивающее воздействие на весь мир посредством присущей ему Благодати – Дэ. Китайское государство, персонифицированное в особе монарха, требовало полного подчинения буддийской сангхи: никаких независимых от государства общин или иных объединений в Китае не было.

Подобное требование встретило на первых порах определенное противодействие со стороны монашества. Знаменитый буддист Хуэй-юань (344–416), создавший большую монастырскую общину на горе Лушань и впервые введший в Китае культ будды Амитабхи, в своем сочинении «Монах не должен почитать императора» соглашался с традиционным пониманием императорской власти, но утверждал, что монах по своему положению стоит выше императора, поскольку тот властвует «от мира сего» и подчиняется сансаре, тогда как монах стремится к освобождению от сансары и к достижению состояния будды, следовательно, он «надмирен» и неподвластен монарху.

Но все же со временем сангха в Китае оказалась полностью под властью государства, которое отслеживало все стороны ее деятельности, включая признание того или иного человека монашествующим (иногда для этого даже требовался экзамен на знание основных сутр) и регулирование численности монашества.

Постепенная «акклиматизация» буддизма в Китае объясняется тем, что это вероучение принесло принесло в Поднебесную особый духовный опыт, в котором, как пишет отечественный исследователь Владимир Малявин, «абсолютное знание сливалось с безграничной любовью». Буддийский идеал виделся альтернативой древней китайской мудрости. Важнейшими среди наставлений китайского буддизма стали доктрины «внезапного просветления» и «поминания Будды» (ниже мы поговорим об этом подробнее), сугубо китайские формы буддизма. Распространение буддизма привело к переоценке китайской традиции: отличия буддизма от китайских вероучений стали выдаваться китайскими буддистами за достоверные свидетельства его глубинного родства с китайской мудростью.

В итоге в Китае сложилась система трех учений, или трех религий (сань цзяо), в которой все принципиальные различия между конфуцианством, даосизмом и буддизмом уже истолковывались как признаки их «глубинного» единства.

Прежде всего, буддийское влияние видоизменило мифологические представления китайцев о мироздании. В архаическом Китае картина мира была трехуровневой – небо, земля и подземный мир; во всяком случае, именно такое деление изображают рисунки на шелковых полотнищах из Мавандуя (II в. до н. э.). Позднее, в основном стараниями даосов, мироздание «среднего уровня» – земля – расширилось по горизонтали (чудесный остров Пэнлай и другие острова-горы), а небесная сфера «раздробилась» на несколько слоев, отличавшихся друг от друга степенью святости. Буддизм же привнес в китайскую традицию представление о подземном аде, неразрывно связанное с учением о карме.

Карма – это воздаяние за совершенные при жизни поступки. Она может быть благоприятной, и тогда в последующих перерождениях душу ожидают относительно «благие» воплощения («относительно» – поскольку все воплощения происходят в сансаре, обители страданий). Неблагоприятная же карма означает усугубление мучений в грядущих воплощениях – например, рождение не человеком, а животным или, пуще того, злым духом. Чем хуже карма, тем длиннее путь до нирваны – избавления от сансары.

Снежный лев

Это учение радикально изменило китайское мифологическое мышление. До распространения буддизма у китайцев не существовало понятия о посмертном воздаянии: считалось, что души наиболее выдающихся людей (или сами эти люди, еще при жизни) возносятся на небеса, а души прочих уходят после смерти в обитель духов, или обитель душ предков, и пребывают там заодно с предыдущими поколениями и легендарными прародителями рода людского.

Буддизм перенес на китайскую почву представление о загробном суде, который вершится в подземном чистилище – диюй. На загробный суд попадают все души умерших – и простых людей, и знатных, и даже императоров, причем каждой из них назначается наказание и местопребывание в зависимости от ее кармы.

Замечательное описание загробного суда и адских мук приводит У Чэнъэнь в своем романе «Путешествие на Запад».

Император Тайцзун после смерти очутился в преддверии ада, к нему вышли десять владык смерти – начальники десяти адских управ, или канцелярий. Они заслушали объяснения Тайцзуна, установили, что он умер преждевременно, и вернули его в «царство света». Прежде чем император возвратился на землю, ему устроили «экскурсию» по преисподней; сопровождавший его сановник Цуй Цзюэ – этакий китайский Вергилий, если сопоставить «Путешествие на Запад» с «Божественной комедией» Данте, – говорит Тайцзуну: «В этом месте царства мрака есть только выход, войти же здесь невозможно. Сейчас, когда мы снова провожаем вас в царство света и вы проходите через колесо превращений для перерождения, мы хотим показать вам царство тьмы и, кроме того, вернуть вас к жизни через перевоплощение».

Император Тайцзун видел Гору теней и «еще много страшных мест, откуда доносились душераздирающие стоны», включая Город смерти, лицезрел переброшенные через бездну мосты – золотой для духов, серебряный для душ праведников и Мост страданий, «под которым завывал ледяной ветер и бушевали кровавые волны».

Кроме того, император наблюдал и Мост шести превращений, китайский вариант чистилища. Как сказано в романе, добросердечные превращались там в бессмертных праведников, верные перерождались в более благородных существ высшего порядка, почтительные к старшим возрождались к счастливой жизни, справедливые получали возможность снова стать человеком, добродетельные обретали богатство, а вот творившие зло становились демонами.

Вернувшись на землю и очутившись в окружении придворных, император поведал им о своем путешествии в ад и о муках, уготованных грешникам: те, кто при жизни нарушал обеты или был непочтителен к старшим, творил несправедливости, вытаптывал хлеб, лгал и обманывал, разбойничал или блудил, подвергаются всевозможным мучениям, их кидают в мельничные жернова, предают огню, толкут и рассекают, поджаривают, варят, подвешивают и сдирают кожу. «Наказаний там столько, что всех и не перечесть».

По поздним представлениям о шести формах перерождения, те, кто творил только добро, перерождались князьями, полководцами и сановниками; менее добродетельные – купцами, учеными, ремесленниками и земледельцами либо вдовцами, бездетными или сиротами. Для «грешных» же уготовано наказание в виде рождения в облике животных, птиц и насекомых или пресмыкающихся.

Преисподняя-диюй состояла из 10 управ, или канцелярий, каждую из которых возглавлял свой владыка (янь-ван). В синкретической народной мифологии эта классификация была разработана значительно подробнее (о чем будет сказано в следующей главе).

Помимо внедрения в китайскую культуру представлений об аде, буддизм оказался причастным и к конкретизации представления о рае, который прежде мыслился как достаточно аморфные (пускай и многоуровневые) «небеса». При посредстве буддизма «небеса» превратились в рай, который обрел все характерные «райские» признаки: медовые реки, золотые деревья с необыкновенными плодами, вечную музыку, пение и блаженство.

Особенность буддийского рая состояла в том, что в нем отсутствовали женщины; если они даже и удостаивались чести быть допущенными в рай, то сразу же превращались в мужчин. А с укреплением в Китае позиций махаяны все большую популярность стала приобретать вера в множественность будд и множественность миров, которые творят эти будды.

Среди неисчислимого множества этих миров, по махаяне, имеются «чистые земли» – миры, где будды достигают просветления. В китайской традиции наибольшую известность получила «чистая земля» будды Амитабхи – Сукхавати, или Обитель предельного блаженства. В сутре «Сухвативьюха» дается описание этого аналога рая: «страна предельного блаженства» окружена семью оградами, семью рядами деревьев и семью рядами сетей с колокольчиками, а все они сделаны из драгоценностей четырех видов, из золота, серебра, ляпис-лазури и хрусталя. Там есть лотосовые водоемы, которые наполнены водой восьми замечательных качеств, и дно каждого водоема покрыто золотым песком. Вокруг этих водоемов стоят прекрасные деревья из драгоценностей семи видов, а в воде цветут удивительные лотосы разных цветов, размером с колесо повозки. Еще там непрерывно играют удивительные музыкальные инструменты.

В этой «чистой земле» дуют приятные и освежающие ветры, а сотни тысяч миллионов небесных музыкальных инструментов сами собой играют; люди слышат эти звуки, вспоминают Будду и дхарму.

Вполне возможно, что популярность «чистой земли» будды Амитабхи на китайской почве объяснялась ее «соположением» с царством богини Сиванму: рай Амитабхи и обитель Сиванму, владычицы бессмертия, располагались где-то на западе. А поскольку вера в Сиванму бытовала с архаических времен – и была впоследствии «усугублена» даосами, – «западный рай» Амитабхи, вероятно, представлялся китайцам новой ипостасью царства богини бессмертия.

Вдобавок широкое распространение в Китае получило учение буддийской школы Цзинту (школы «Чистой земли»), которая утверждала, что для личного спасения достаточно «поминания Будды», по-китайски «няньфо», то есть молитв будде Амитабхе и даже простого произнесения его имени. В результате в китайском языке имя будды Амитабхи (кит. Амитофо) даже приобрело «эмоциональное» значение, превратилось в эмотикон (схожее с русским «Господи!»). «Чистая земля» Амитофо утратила свою метафизичность и стала земным миром, только лучше, а имя этого будды сделалось своего рода инструментом практической магии: к нему взывали ради долголетия, успеха в делах и избавления от страданий.

Будда Амитабха, как считается, дает много обещаний, но важнее всего среди них следующая клятва: любой человек, независимо от своих поступков, непременно обретет рождение в Земле Блаженства, если будет уповать на Амитабху и с нерушимой верой повторять его имя. Даже убийца, если он уверовал в Амитабху, после смерти не попадет в ад, но пробудет в бутоне лотоса столько времени, сколько нужно для исчерпания дурной кармы от убийства.

В известной степени к «чистым землям» можно отнести и Поталу – владения бодхисаттвы Авалокитешвары (Гуаньинь). Как правило, эту территорию упоминают в связи с буддизмом Тибета, однако она известна и в китайской традиции: Поталу, или Путо, локализуют сразу в нескольких местах – на одноименном острове в Восточно-Китайском море, на горе Утай (провинция Шэньси) и в провинции Хэбэй. При этом считается, что бодхисаттва обитает в раю Сукхавати, а в Потале лишь появляется время от времени. В частности, именно в Потале будда Шакьямуни «произвел» Гуаньинь в бодхисаттвы.

Наконец, буддизм привнес в китайскую мифологию эсхатологические мотивы – представление о мировых циклах и конце света, знаменующем собой завершение очередного цикла. До буддизма эсхатология была китайцам неизвестна, считалось, что мир сотворен единожды и существует вечно.

Согласно буддийскому учению, мировой цикл делится на несколько протяженных периодов – кальп; различаются кальпы становления, существования, разрушения и отсутствия. Кальпа разрушения знаменует собой приход в мир будды грядущего – Майтрейи (кит. Милэ). Ученый монах Фа Сянь в своих воспоминаниях о путешествии по буддийским землям так описывал эту кальпу: когда иссякнет учение Будды, срок жизни людей сократится до пяти лет, причем пропитание оскудеет, и люди примутся рвать траву и ломать деревья, но травы превратятся в ножи, а деревья – в палки. Все станут нападать друг на друга, лишь достойные сохранят разум и удалятся в горы. Когда же придет Майтрейя и начнет вращать колесо учения, то прежде всего спасутся те, кто удалился от мира, кто принял «три защиты, пять воздержаний и восемь обетов», кто приносил дары Трем драгоценностям (Будде, дхарме и сангхе). Лишь после них Майтрейя позаботится о связанных мирскими узами.

После прихода Майтрейи мир погибает, и утверждается бесконечное пространство пустоты (у) – мир без качеств и свойств, из которого постепенно «проявляется» новый мир реального (ю), мир бытия «десяти тысяч вещей» (вань у).

Вообще в буддизме наивысшее положение занимает человек, а божества и духи признаются не более чем порождениями человеческой психики, поэтому, с одной стороны, буддийский пантеон включает в себя множество локальных божеств, а с другой – ставит их в подчиненное положение; место «правящих» богов архаических религий в нем занимают именно будды и бодхисаттвы (боги могут достичь нирваны, только переродившись как люди).

При этом в каждом регионе из тех, где утверждался буддизм, пантеон носил ярко выраженный «местный» характер – на передний план в культе выдвигались те будды и бодхисаттвы, которые имели принципиальное «идеологическое» значение для конкретной местности. Поэтому, например, будда Амитабха в Индии, на родине буддизма, оставался второстепенным божеством, а в Китае, Тибете и Японии его культ получил очень широкое распространение. В результате подобной «локализации» чрезвычайно обширный общебуддийский пантеон в каждом отдельно взятом регионе имел свои особенности.

Для Китая первой такой особенностью является скромное, «подчиненное» положение в пантеоне легендарного основателя буддизма принца Сиддхарты Гаутамы, после просветления ставшего буддой Шакьямуни – или просто Буддой. Даосы утверждали, что Будда был учеником Лаоцзы; сами китайские буддисты признавали «приоритет» Шакьямуни, однако в полном соответствии с учением махаяны считали его всего лишь одним из множества будд.

Японский синолог Дзэнрю Цукамото подсчитал, что в известном храмовом комплексе Лунмынь будде Шакьямуни посвящено 94 надписи, тогда как будде Амитабхе – 222 надписи, а бодхисаттве Гуаньинь – 197 надписей.

Популярность в Китае приобрели прежде всего те будды и бодхисаттвы, с именами которых китайцы охотнее всего связывали свои надежды на светлое будущее, на счастливую жизнь и великие перемены. При этом святыни, связанные с Шакьямуни, – например, фаланга пальца Будды, находящаяся в храме Фамэнсы (провинция Шэньси), – истово почитаются верующими.

Прежде чем перейти к описанию наиболее почитаемых в Китае будд и бодхисаттв, необходимо «обратиться к истокам» – объяснить значение этих терминов и их китайскую специфику. Согласно толкованию «Мифологического словаря», будда – это человек, достигший наивысшего предела духовного развития. Всякий будда начинает с того, что принимает решение стать буддой, то есть выйти из сансары и спасти от страданий других живых существ; приняв такое решение, человек становится бодхисаттвой.

В хинаяне число бодхисаттв ограничено 26 фигурами, включая сюда будду настоящего времени Шакьямуни и будду грядущего Майтрейю; в махаяне же – из-за чего последнюю также называют бодхисаттваяной, то есть «Колесницей бодхисаттв», – количество бодхисаттв бесконечно, как бесконечно число миров.

Когда бодхисаттва достигает просветления, он становится буддой, переходит, если опираться на махаянистскую концепцию трикая («трех тел»), из «конкретного» (нирманакая) в «идеальное» (самбхогакая) тело; высшая ступень трикая – «абсолютное» тело (дхармакая), воплощенное в Ади-будде («первоначальном будде»), из которого духовно «произрастают», эманируют другие будды и бодхисаттвы.

В «Сутре лотоса сокровенного закона» именно о дхармакае говорит Будда: все небожители и люди, по его словам, а также демоны-асура всех миров веруют, что истинный будда Шакьямуни неподалеку от города Гая воссел на Трон Пути, обретя истинное просветление. С тех пор как он стал истинным буддой, минули несчетные сотни, тысячи и миллионы кальп. Жизнь истинного будды длится неисчислимые кальпы; она бесконечна и никогда не прекращается.

Задача будды состоит в проповеди дхармы – учения, исповедуя которое можно достичь нирваны. При этом каждый будда проповедует в собственной буддхакшетре, или буддакшетре («поле будды»), но может и содействовать спасению живых существ от страданий в других буддхакшетрах. Известна также особая категория будд – пратьека-будды (буквально «будды для самих себя»): эти будды достигли нирваны, но не проповедуют дхарму. Само слово переводится как «уединенный будда», «будда для себя». Считалось, что такие будды достигают нирваны самостоятельно, не состоя в общине и без опоры на учение Шакьямуни. В народном буддизме идеология пратьека-будд трансформировалась в идею о том, что человек должен совершенствовать личную карму не ради спасения других живых существ, а чтобы переродиться снова человеком или, в худшем случае, божеством.

Все эти персонажи присутствуют в пантеоне китайского буддизма, причем среди будд особым уважением пользуются Амитабха (Амитофо), Вайрочана (Дажи) и Майтрейя (Милэ), а среди бодхисаттв – Авалокитешвара (Гуаньинь) и Кшитигарбха (Дицзанван). «Унаследованные» из Индии, эти образы с течением времени китаизировались настолько, что сегодня воспринимаются как сугубо «автохтонные».

Будда Амитабха («неизмеримый свет») известен только махаяне, хинаяна его не знает. По легенде, до достижения просветления он был бодхисаттвой по имени Дхармакара. В сутре «Сукхавативьюха» он так объясняет свое решение стать буддой и создать «чистую землю» Сукхавати: если достичь истинного просветления, то в стране Будды, наделенной подлинным великолепием, не будет ни злых демонов, ни птиц и зверей, ни летающих и ползающих насекомых. Все те, кто переродится в этой стране, преобразятся силой дхармы Амитабхи, мгновенно достигнут истинного просветления и впредь избегнут «дурных областей» существования.

Выполнив все принятые на себя обеты, Дхармакара стал буддой по имени Амитабха, а его мир превратился в райскую землю. В этом мире практически нет страданий, даже рождаются в нем не из материнской утробы, а из цветка лотоса. Родившиеся в Земле Блаженства люди совершенствуются на пути дхармы под руководством самого Амитабхи, а затем уходят в окончательную нирвану.

Один из обетов Амитабхи – доктрина «поминания Будды», о которой говорилось выше, получил огромную популярность в народном буддизме из-за чрезвычайной простоты достижения спасения.

Из Китая культ Амитабхи проник в Японию, где монах Синран создал школу Истинной веры Чистой земли (Дзедо син-сю), которая на сегодняшний день является самой популярной школой японского буддизма. Синран учил, что люди выродились, отчего им стали недоступны йогические медитации, принятые в других школах буддизма. Поэтому единственный путь к спасению для них – вера в Амитабху и его спасительные силы».

В буддизме ваджраяны сложилось представление об особой ипостаси Амитабхи – Амитаюсе, будде бесконечной жизни. В Китае этот будда полностью отождествлялся с Амитабхой, тогда как в Тибете, например, ему поклонялись как самостоятельному божеству.

В новелле замечательного японского писателя Акутагавы Рюноскэ повествуется, как один самурай, свирепый и неукротимый воин, услышал проповедь монаха о Блаженной Земле Амитабхи. Он выхватил меч и, прижав его к горлу монаха, потребовал, чтобы тот сказал ему, где находится эта земля. «На западе, на западе», – прохрипел монах. Тогда самурай немедленно отправился на запад. Он шел дни и ночи и наконец дошел до берега океана. Лодки у самурая не было, и он залез на дерево, чтобы дальше видеть в западном направлении. Так самурай и сидел неподвижно сутки за сутками, вглядываясь в горизонт, пока не умер от голода и жажды. И тогда на том месте, где он сидел, расцвел огромный благоуханный белый цветок. Этот рассказ, японский по духу, прекрасно передает суть амидизма (веры в будду Амитабху, японское имя которого – Амида).

Будда Вайрочана в Китае считается Ади-буддой, то есть «первоначальным буддой». В комментариях к «Махавайрочана-сутре» говорится, что если исторический будда Шакьямуни передавал свои идеи большому количеству людей, употребляя понятные слова, то вселенский будда Вайрочана изрекал эзотерические истины, не ставя задачей их непосредственное широкое распространение. Китайская школа Тяньтай считала Вайрочану олицетворением изначального, сокровенного знания, своего рода «первопринципом», который вдобавок содержит в себе как добро, так и зло. Гигантская статуя Вайрочаны, космического владыки вселенной, в храме Лунмынь буквально подавляет собой окружающие ее скульптуры канонизированных святых и духов-охранителей.

В Японии культ Вайрочаны пропагандировала школа Сингон, основатель школы Кукай представлял Вайрочану своего рода трансцендентным, «инвариантным» Буддой.

Культ будды грядущего Майтрейи сложился в Китае усилиями одного из первых переводчиков буддийских сутр, монаха Даоаня. Этот будда считался покровителем всех буддийских ученых и толкователей священных текстов, что, по-видимому, и побудило Даоаня выбрать этот буддийский культ и обожествить Майтрейю. Даоань с семьюдесятью ближайшими последователями совершил ритуальную церемонию преклонения перед воздвигнутым в его монастыре изображением Майтрейи и высказал молитвенное пожелание переродиться на том небе, где обитает это божество. Так было положено начало китайскому культу Майтрейи.

В V–VI веках, когда в Китае вновь вспыхнули политические междоусобицы, многие буддисты ожидали пришествия Майтрейи, однако их ожидания не оправдались, и культ будды грядущего стал приходить в упадок – чтобы возродиться в эпоху Сун (X–XIII вв.).

По преданию, в X веке некий монах прославился умением предсказывать погоду; о нем слагали все больше историй, а когда он таинственно исчез, этого монаха признали Майтрейей, спустившимся к людям. С этих пор будду грядущего все чаще стали изображать в образе улыбающегося монаха с огромным животом. Отныне его все чаще называли не Майтрейей, а Милэфо, или Толстобрюхим Милэ. С приходом Милэ связывались чаяния, которые в христианской традиции связываются со вторым пришествием Христа, – установление порядка и справедливости, облегчение страданий и устранение неравенства в отношениях между людьми.

Эти мессианские мотивы привели к тому, что в стране начали возникать тайные общества, стремившиеся приблизить наступление царства Милэ, или царства Белого лотоса. Последний образ связан с тем, что в представлении приверженцев Майтрейи мировая история делится на три периода (царства): царство Черного лотоса – прошлое, царство Красного лотоса – настоящее и царство Белого лотоса – будущее.

«Классический» Майтрейя обитает на небе Тушита – одном из двадцати восьми небес буддийской мифологии, в мире желаний (камалока). Обитель китайского Милэ – небо Доушань, на котором пребывают бодхисаттвы перед воплощением среди людей; это небо также принадлежит миру желаний.

Помимо безвестного загадочного монаха, с Майтрейей отождествляли других представителей китайского буддийского монашества. Кроме того, время от времени появляются «самопровозглашенные» Майтрейи: в частности, не так давно буддой грядущего объявлял себя основатель сайентологии американец Рон Л. Хаббард.

Среди бодхисаттв прежде всего следует упомянуть Манджушри (кит. Вэнь Шу) – ученика будды Шакьямуни, который решил оставаться в сансаре до тех пор, пока в ней имеется хотя бы одно живое существо, нуждающееся в спасении. Этот бодхисаттва воплощает собой познание и мудрость и является героем множества притч, сюжет которых аналогичен – Шакьямуни объясняет Манджушри тот или иной вопрос вероучения. Характерным примером таких притч может служить следующая.

Во времена будды Шакьямуни Манджушри отправился на собрание всех будд. Однако ко времени его прибытия все будды уже разошлись. Только одна девушка все еще находилась в состоянии самадхи. Манджушри спросил у Шакьямуни, как смогла девушка достичь такой просветленности, которая даже ему была недоступна. «А ты верни девушку в чувство и спроси у нее сам», – ответил Шакьямуни.

Манджушри трижды обошел вокруг девушки и щелкнул пальцами, но безрезультатно. Он вознес ее на вершину небес и употребил все свои божественные силы, но так ничего и не добился. Шакьямуни сказал: «Даже сто тысяч Манджушри не смогли бы вывести девушку из размышлений. Но внизу, за пределами двенадцати сотен миллионов миров, находится бодхисаттва Неведения. Он сможет сделать это». В тот же миг бодхисаттва Неведения вырос из-под земли и отвесил поклон Шакьямуни, а тот велел ему пробудить девушку. Бодхисаттва Неведения подошел к девушке, щелкнул пальцами, и девушка тотчас очнулась.

Комментарий к этой мифологизированной притче гласит: «Тот, кто поймет скрытый смысл этого рассказа, сможет войти в царство великого сосредоточения духа, живя в мире суетного».

В «Сутре лотоса сокровенного закона» о Манджушри сказано, что он велик в мудрости и добродетели, привел к спасению бесчисленное множество живых существ, явил дхарму «Единой Колесницы» и повсеместно побуждает все сущее к достижению прозрения.

Как правило, Манджушри изображали в позиции «изучающего Закон» (дхарма чакрамуда) либо держащим эмблемы знания и мысли: в одной руке – меч знания, рассекающий тьму неведения, в другой – книгу. Существуют изображения Манджушри и верхом на льве, и с синим лотосом в руке. Некоторые предания утверждают, что он появился в мире из головы будды Амитабхи.

Подобно Манджушри, бодхисаттва Гуаньинь появилась в мире из тела будды Амитабхи: она вышла из луча света, выпущенного Амитабхой из правого глаза. Это, пожалуй, наиболее популярное и почитаемое буддийское божество в Китае. Ее образ восходит к индийскому бодхисаттве Авалокитешваре, которого в Китае поначалу изображали в мужском облике (с усами), однако со временем он «сменил пол» (вероятно, под влиянием ваджраяны, в мифологии которой женские персонажи занимают особое место; достаточно вспомнить, к примеру, тибетскую бодхисаттву Тару).

Превращение случилось приблизительно в VIII столетии; позже сложилось историческое предание, обосновывающее метаморфозу бодхисаттвы. Согласно этому преданию, Гуаньинь в земной жизни звалась принцессой Мяошань и приходилась дочерью правителю одного из индийских княжеств. Вопреки воле отца, хотевшего отдать ее замуж, она ушла в монастырь, чтобы «приблизиться к Будде». Когда отец узнал о местопребывании Мяошань, то послал отряд солдат, которые сожгли монастырь, а саму принцессу привезли домой. Отец предложил ей выбор – принять его условия или погибнуть. Мяошань предпочла сохранить веру и была задушена. Однако в подземном мире ей достался персик бессмертия, и владыка ада Яньло-ван вернул принцессу в мир людей. На горе Сяншань на острове Путо она встретила будду Шакьямуни, который помог ей стать бодхисаттвой.

Как и ее индийский «прообраз» Авалокитешвара, Гуаньинь – спасительница от страданий. К ней обращаются с молитвами и верят в ее способность защитить от любой напасти; одна народная молитва гласит: «Слава милостивой Гуаньинь! Если бросят меня на груду ножей – они мне не повредят. Если бросят меня в огненное озеро – оно меня не опалит. Если окружат меня голодные демоны – они меня не тронут. Если даже превращусь я в животное – все равно попаду на небеса. Слава милостивой Гуаньинь!»

Считалось также, что она помогает душам умерших находить дорогу в рай своего «отца» будды Амитабхи.

Будучи спасительным божеством и получив женский облик, Гуаньинь, что вполне естественно, стала почитаться и как женская богиня – покровительница, родовспомогательница, дарующая детей и их опекающая. В «Сутре лотоса сокровенного закона» говорится, что всякая женщина, которая хочет иметь сына, должна вознести мольбы Гуаньинь, и через должный промежуток времени ее желание исполнится, а сын будет отмечен счастьем, умом и добродетелью.

При этом Гуаньинь может быть не только милостивой, но и грозной. Когда ее изображают тысячерукой, на ладони каждой руки у нее имеется глаз, благодаря чему она одновременно видит всех попавших в беду в бесчисленных множествах миров; стоит ей заметить страдающего человека, как бодхисаттва спешит на помощь, карает неправедных, усмиряет стихию (поэтому ей поклонялись моряки) и отгоняет демонов. В народной мифологии Гуаньинь нередко действует заодно с богом Эрланом, усмирителем водной стихии и победителем демонов.

Обычно Гуаньинь изображают в образе женщины с младенцем на руках. Еще она может держать в руках кувшин с веткой ивы, веревку (эмблему спасения), четки, посох или трезубец. Пальцы ее рук сложены в мудру – особую фигуру, имеющую символическое значение.

Роль спасителя выполняет и еще один очень популярный в Китае бодхисаттва – Дицзанван (индийский Кшитигарбха), который из любви и сострадания извлекает души умерших из подземного мира и переносит их на небеса, тем самым позволяя людям родиться вновь. В «Сутре основного обета бодхисаттвы Дицзана» будда Шакьямуни говорит, что если благие мужчины или женщины услышат имя этого бодхисаттвы, восхвалят его, будут его почитать и делать подношения его образу, то заслуги, обретенные ими, будут чрезвычайно велики. Еще Будда прибавляет, что в прошлом этот бодхисаттва дал обет не обретать состояния будды до тех пор, пока все живые существа не будут спасены.

Сутра утверждает, что Дицзанван пребывает одновременно в неисчислимом множестве миров (точнее, в неисчислимых преисподних этих миров) и неустанно спасает человеческие души, ибо ему до прихода Майтрейи суждено стремиться к тому, чтобы все живые существа могли «видеть Будду, слушать дхарму и избавляться от страданий».

Монахи учили, что, если кто-либо, сложив руки, совершит поклоны перед изображением Дицзанвана и восхвалит его, такой человек сможет устранить дурную карму, накопленную на протяжении тридцати кальп. Если кто-либо изготовит из глины, камня, золота, серебра или меди статую Дицзанвана, такой человек будет сто раз рождаться в качестве обитателя неба. А если кто-либо станет почитать Дицзанвана, используя музыкальные инструменты и поднося его образу благовония и цветы, то днем и ночью такого человека будут охранять сотни и тысячи духов.

В той же сутре сообщается, что, если человек не знает, где родились его умершие родственники, ему следует изготовить изображение Дицзанвана и сосредоточенно поклоняться ему от одного до семи дней. Тогда, если чьи-либо родственники находятся в дурных формах существования, они непременно родятся среди людей или на небесах. Если же они уже находятся на небесах, то этот человек обретет неизмеримые заслуги.

Также если кто-либо сможет сосредоточенно поклоняться Дицзанвану, не прерываясь в течение двадцати одного дня, и повторит имя бодхисаттвы десять тысяч раз, то бодхисаттва явится ему сам и расскажет, где именно родились его умершие родственники. Если же тот человек сможет в течение тысячи дней повторять имя Дицзанвана по тысяче раз, то бодхисаттва велит духам местности в течение всей жизни охранять его и сделать так, что тот человек всегда будет иметь достаточное количество одежды, пищи и имущества и не будет подвержен болезням.

Если какой-либо человек собирается отправиться в путь среди гор и лесов либо в путешествие по реке, то ему следует перед этим десять тысяч раз произнести имя Дицзанвана. Тогда все демоны и духи, которых он встретит на своем пути, будут его охранять.

В поздней народной мифологии Дицзанван почитался не только как спаситель, исполняющий свой великий обет, но и как владыка преисподней, которому подвластны князья всех десяти подземных судилищ. Кроме того, ему поклонялись как божеству земли (само имя бодхисаттвы означает «сокровищница земли») и повелителю духов местности (тудишэнь). В сутрах, посвященных этому бодхисаттве, многократно упоминаются духи местности, покровительство которых обеспечивает безопасность.

Среди других популярных бодхисаттв можно упомянуть Линцзи, повелителя второго надземного мира (китаизированный индийский бог Индра); небесного воителя Вэйто, которому подчиняются еча (инд. якши) – небесные стражи, охраняющие города, ворота и башни всех небес; небесных полководцев и защитников буддийской веры Довэня (Вайшравану), Чиго (Дритхастру), Ценчжана (Вирудаку) и Гуанмоу (Вирупакшу).

Помимо будд и бодхисаттв, буддийский пантеон включает в себя таких божественных и полубожественных персонажей, как архаты; китайское название – лохань или алохань. Архат – человек, достигший наивысшего духовного развития; на китайской почве архатов нередко отождествляли с даосскими святыми, вследствие чего эта категория пантеона разрослась едва ли не до бесконечности.

Известны 16 великих архатов – ближайших сподвижников будды Шакьямуни; в Китае чаще говорили о 18 лоханях, прибавляя к 16 ученикам Будды монаха-переводчика Кумарадживу и императора династии Лян У-ди, покровителя буддизма в стране (позднее вместо Кумарадживы и У-ди стали называть бодхисаттву Гуаньинь – принцессу Мяошань – и Толстобрюхого Милэ в его земном воплощении – монаха Ци-цы). Каждый великий архат имел по 500–1500 архатов-последователей.

Особым почитанием среди китайских буддистов пользовались так называемые 500 архатов, составлявшие вторую группу святых этого ранга. По традиции 500 архатов – это канонизированные исторические деятели, монахи – участники IV буддийского собора (на этом соборе, состоявшемся на рубеже I–II вв. н. э., махаяна оформилась как самостоятельное направление буддизма). Статуи 500 архатов, иногда именуемых «500 буддами», встречаются в некоторых буддийских храмах.

Эти две категории лоханей также называют соответственно «лоханями без остатка», то есть погрузившимися в нирвану, и «лоханями с остатком», то есть оставшимися в мире и принимающими человеческий облик.

Когда будда Шакьямуни помогал принцессе Мяошань завершить путь просветления и стать бодхисаттвой Гуаньинь, он вручил ей три обруча. Как сказано в классическом китайском романе «Путешествие на Запад», по виду все они были одинаковы, но каждый из них имел «свое назначение и свое заклинание». В частности, один обруч следовало надеть на голову непокорному демону, если тот вздумает сопротивляться буддийским увещеваниям. «После этого глаза демона полезут из орбит, ему покажется, что от боли у него разрываются мозги, и тогда будет совсем легко обратить его в нашу веру».

Божества и святые китайского буддизма вели нескончаемую и успешную борьбу с бесчисленными злыми духами, подвластными богу зла Мо-вану (индийскому Маре). Подобно европейским инкубам и суккубам, соблазнявшим монахов, Мо-ван и его присные искушали и старались сбить с истинного пути прежде всего тех, кто решил помогать живым существам в избавлении от страданий, то есть намеревался стать бодхисаттвой. Сам Мара, как гласит каноническая буддийская легенда, искушал Сиддхарту Гаутаму, сидевшего под деревом Бодхи, но не преуспел в своих намерениях.

Мо-вану подчиняются десять разрядов злых духов; каждый разряд олицетворяет ту или иную негативную эмоцию (вожделение, ненависть и т. д.). Считается, что все мирские искушения и нарушения этических норм происходят под влиянием Мо-вана и обитателей его мира – мира желаний и страстей.

В народном буддизме (и поздней народной мифологии – под очевидным влиянием буддизма) олицетворением зла представлялись так называемые «голодные духи» (эгуй, индийские прета). Согласно буддийскому канону, это духи, неспособные утолить свои желания; в них перерождаются те люди, которые при жизни были жестокими, алчными и прожорливыми.

В китайской традиции «голодные духи» – души мертвых, которые не получили полагающихся жертвоприношений и оттого сделались злобными и мстительными. Тем самым буддийский мотив воздаяния за грехи как бы растворялся в конфуцианских представлениях. Если в классическом буддизме претам отводится особая область сансары – преталока, то в Китае этих «голодных духов» традиция помещала в Гуйфан – «область призраков», расположенную где-то на севере (возможно, это отголоски архаических представлений; еще в «Каталоге гор и морей» упоминается некая северная область, населенная одноглазыми существами с человеческим лицом).

Нидерландский синолог Я. М. де Гроот писал, что «в таинственных землях» призраки и демоны ведут постоянную торговлю, у них есть даже специальные базары. Из этого царства под покровом ночи через воображаемые ворота-гуймэнь (ворота призраков) вылетают орды потусторонних существ. «Днем ворота призраков закрыты, но на закате за ними раздаются человеческие голоса, а из них исходит свет голубого пламени». Считается, что из десяти людей, прошедших через ворота призраков, девять не возвращаются назад.

Как упоминалось выше, повелителем «голодных духов» и демонов в китайском буддизме считался Дицзанван, которому подчинялись князья десяти подземных судилищ. Однако наряду с ним был известен и Яньло-ван, или Янь-ван, – «преображенный» индийский бог смерти Яма. Именно он выносит решение о том, заслуживает ли душа умершего попадания в рай, а если нет – в какой из адов ей надлежит отправиться. Образ Яньло-вана обрел «полноту» и «жизненность» в поздней народной мифологии, однако в китайскую традицию этот образ проник именно благодаря буддизму.

В правление монгольской династии Юань в Китае распространился ламаизм – особая форма буддизма, своего рода синтез махаяны, ваджраяны и народных верований монгольских племен. Однако персонажи ламаистской мифологии остались вне общекитайского буддийского пантеона.

Однажды некий купец, перевозивший груз из 50 свертков хлопка, сильно утомился в дороге и решил передохнуть в пещере поблизости. В этой пещере стояло каменное изваяние будды Шакьямуни. Купец настолько устал, что мгновенно заснул, а когда проснулся, то увидел, что все свертки хлопка пропали. Он поспешил пожаловаться властям.

На суде было установлено, что свертки, скорее всего, похитил каменный будда, поэтому статую приказали арестовать: «Будда должен заботиться о благосостоянии людей, но он пренебрег своей обязанностью».

Каменные львы

Эта притча наглядно отражает, во-первых, степень мифологизации и фольклоризации буддийских представлений (статую будды подозревают в злоумышлении, очень похожем на проделки проказника Сунь Укуна, царя обезьян, о котором подробно рассказывалось в главе о даосской мифологии). Во-вторых, в этой притче повседневное сталкивается с мистическим, и из их столкновения возникает осознание Дао – на что, собственно, и направлены духовные усилия тех, кто исповедует особое направление буддийского вероучения. Это вероучение известно в Китае как чань-буддизм, но в мире его обычно называют по-японски дзен-буддизмом.

Именно это направление буддизма, абсолютно китайское по своей сути, оказало наибольшее влияние на китайскую – и не только китайскую – культуру. Как писал современный индийский мистик Ананда Кумарасвами, чань-буддизм настолько же отличается от классической махаяны, насколько учение Христа отлично от догматов позднейшей христианской церкви, а сам чань-буддизм в сочетании с даосизмом является не просто религией, но сущностью культуры народов Дальнего Востока.

Знаменитый исследователь дзен Дайсэцу Судзуки так характеризовал это направление буддизма: «Дзен решительно не является системой, основанной на логическом анализе». Судзуки утверждал, что дзен-буддизм скорее антипод логики, дуалистического образа мышления. И прибавлял: «Если бы меня спросили, чему учит дзен, я ответил бы, что он ничему не учит. Мы сами себе создаем учения. Дзен только указывает путь».

Дзен-буддизм (или чань-буддизм – в дальнейшем будем придерживаться китайского наименования) представляет собой «предельную форму» буддизма. Согласно учению чань-буддизма, нет необходимости думать о грядущем, стараться стать бодхисаттвой и совершать для этого аскетические подвиги; Будда (как общее понятие) – всегда и везде, вокруг человека и в нем самом. Поэтому следует жить здесь и сейчас, искать Будду в себе и в окружающем мире, отказываясь при этом от чрезмерного «умствования», от книжной мудрости, от интеллектуального анализа, который не способен проникнуть в глубь мироздания. Нужно уметь жить, понимать жизнь, воспринимать ее во всей полноте – и тогда придет просветление, подобное озарению (в Японии оно называется сатори).

Все прочее – шелуха, прах, который следует поскорее отряхнуть; как учил проповедник чань-буддизма монах Исюань: «Убивайте всех, кто стоит на вашем пути. Если встретишь Будду – убей Будду. Если встретишь патриарха – убей патриарха, если встретишь лоханя – убей лоханя». Иначе говоря, ничто не свято и не имеет цены рядом с великим сосредоточением и индивидуальным просветлением.

Отечественный востоковед Николай Абаев приводил и другие примеры «чань-буддийского нигилизма»: чань-буддисты высмеивали собственные святыни, обряды и сакральные установления гораздо чаще, нежели конфуцианские. В частности, один чаньский патриарх, Юньмэнь, на вопрос некоего монаха, кто такой Будда, ответил: «Палочка-подтирка!» Другие патриархи тоже не стеснялись в выражениях: «Будда – сухой кусок варварского дерьма», «дыра в отхожем месте», а легендарный первооснователь школы чань Бодхидхарма – «бородатый варвар». По мнению исследователя, «мотив самоотрицания… в чань-буддизме стал одной из самых ведущих, устойчивых и характерных черт, и в этом смысле она гораздо ближе к архаическим традициям, в том числе к народному празднику, чем к какому-либо развитому традиционно китайскому учению».

Это не выходки из хулиганских побуждений и не пристрастие к сквернословию, а стремление вызвать в ученике «позыв к просветлению». Ведь «просветленное» состояние изначально присутствует в обыденном сознании каждого человека, поэтому его следует искать не в религиозных символах и категориях, не в ритуальных формах и предметах культа, а в «истинной природе» человека, которая и есть «природа Будды». Чаньский патриарх Шэньсю говорил, что все буддийские учения изначально присутствуют в сознании каждого человека. Поэтому попытки обрести такое сознание вне себя равнозначны бегству от собственного отца.

По учению чань, каждый человек сам себе будда, а чтобы понять это, необходимо постичь вселенскую пустоту (кун), ту самую, о которой говорится, например, в сутре «Праждняпарамита-хрилая»: всему на свете присуще свойство пустоты, где нет ни начала, ни конца, ни совершенства, ни его противоположности. В пустоте нет ни формы, ни восприятия, ни имени, ни понятий, ни знания, нет органов чувств, тела и ума, нет формы, звука, запаха, вкуса. Даже нет разложения и смерти.

В этой пустоте заключена вся вселенная, время от времени эта пустота порождает бытие; будда подобен этой пустоте и познаваем лишь в миг озарения: «Пустота и есть будда. Будда и есть ты сам».

Постижение «буддической» природы самого себя равносильно умиранию и возрождению, то есть фактически просветление представляло собой своего рода инициацию. За ритуальной «великой смертью» (дасы) следовало «великое пробуждение» (дацзюэ), возвращение к новой жизни, которое вполне закономерно знаменовалось «великой радостью» (далэ).

Примером такого восприятия мира может служить чаньское изречение, авторство которого приписывается Цин-юаню (ум. 740): «Когда я еще не начал изучать чань, горы были горами, а реки – реками; когда я начал изучать чань, горы перестали быть горами, а реки – реками; когда я постиг чань, горы снова стали горами, а реки – реками».

Как всякое духовное учение, тем более столь популярное и столь влиятельное, чань-буддизм породил собственную мифологию. В центре этой мифологии стоит образ «бородатого варвара» Бодхидхармы (как его называли в Китае, Путидамо или просто Дамо), двадцать восьмого патриарха буддизма, легендарного основателя школы чань.

Предание гласит, что Бодхидхарма пришел в Китай из Индии в VI веке – по одной легенде, он переплыл море в соломенной сандалии. Д. Судзуки со ссылкой на японского монаха Догэна, автора трактата «История распространения света истины», так излагает предание о появлении Бодхидхармы: этот «Учитель, провозгласивший новый закон», родился в семье брахмана на юго-западе Индии, с юных лет отличался умом и проницательностью, а самой заветной его целью было тщательное изучение махаяны. Его чрезвычайно огорчал упадок буддийской веры в отдаленных краях, и, став монахом, он решил отправиться в Китай, чтобы проповедовать буддийское вероучение в царстве Вэй. «Страждущие духом с преданностью шли за ним, а люди ограниченные на него клеветали».

В китайских исторических хрониках сохранились упоминания о встрече Бодхидхармы с императором династии Лян У-ди. Император спросил мудреца, воздастся ли ему за то, что он строил монастыри и храмы, жертвовал на развитие монастырей, поддерживал переводчиков сутр. Бодхидхарма ответил, что все это не имеет значения, поскольку является «мирским», а следовательно, иллюзорным. Важна только «беспредельная пустота».

После долгих странствий Бодхидхарма пришел в монастырь Шаолинь, где монахи заучивали наизусть сутры, не понимая их смысла. Когда они не услышали его призыв «прозреть сердце Будды» (осознать Будду внутри себя), Бодхидхарма удалился в пещеру неподалеку и провел в ней девять лет, созерцая монастырскую стену и медитируя. За эти девять лет он заснул лишь единожды – и так рассердился на себя, проснувшись, что вырвал свои ресницы и бросил их наземь.

Предание гласит, что сам будда Шакьямуни подобрал эти ресницы и посадил их в землю; из них выросли чайные кусты, листья которых, будучи заваренными, позволяли сохранять бодрость. Так было положено начало употреблению чая (по другой легенде, выращивать чай и устраивать чайные церемонии людей научил Лао-цзы).

От девятилетнего пребывания в неподвижности тело Бодхидхармы задеревенело, однако он особыми физическими упражнениями восстановил способность двигаться – и заповедал монахам сочетать молчаливое созерцание с этими упражнениями. Скорее всего, эти упражнения представляли собой различные техники психосоматического свойства, воздействующие на сознание и на физическое тело; среди них были и техники кулачного боя. Монахи, глядя на Бодхидхарму, стали усердно тренироваться, и так родился знаменитый комплекс боевого искусства монастыря Шаолинь; первым мастером этой системы физических упражнений считается сам Бодхидхарма.

Учение Бодхидхармы заключалось в «двух путях» и «четырех действиях». Два пути – это путь духовного проникновения (постижение своей истинной природы) и путь праведного поведения. Четыре действия состоят в следующем: не испытывать ненависти, быть покорным карме, не иметь желаний и пребывать в гармонии с дхармой (то есть с мирозданием). Кроме того, он учил, что истину нельзя ни выразить словами, ни объяснить письменами («не следует опираться на иероглифы»); на нее можно лишь непосредственно указать – в диалоге наставника и ученика, подразумевающем спонтанные ответы (вот, так сказать, «прообразы» дзенских коанов – парадоксальных изречений, тренирующих ум и дух).

По преданию, именно из таких непосредственных указаний состояло обучение монаха Хуэйкэ, преемника Бодхидхармы, который даже отрубил себе руку, чтобы доказать чистоту помыслов и решимость постигнуть истину.

Легендами окружена и смерть Бодхидхармы. Так, утверждается, что тело патриарха сожгли по буддийскому обычаю, сохранилась лишь одна сандалия, которую как реликвию доставили в Шаолинь. В монастыре она хранилась 300 лет, а потом бесследно исчезла. Самого же Бодхидхарму через несколько лет после сожжения видели в добром здравии в Туркестане, причем в одной сандалии.

Как бы то ни было, память о Бодхидхарме тщательно сберегается – в каждой келье и каждом молельном зале Шаолиня имеются его изображения, а в пещере, где он провел девять лет, висят его нетленные одежды. Если рассуждать с мифологической точки зрения, Бодхидхарма – яркий образец китайского обожествленного мудреца, объединившего в себе черты даосского святого и буддийского бодхисаттвы.

Чань-буддизм практикуется в Китае по сей день, однако в мире широко известен его японский вари-ант – дзен-буддизм, оказавший непосредственное влияние на идеологию самураев и знаменитый кодекс «Бусидо», на чайные церемонии и искусство икебаны, на садовую архитектуру (сады камней) и боевые искусства, шире – сформировавший то самое сугубо японское («восточное») мироощущение, которое так привлекает людей западной культуры.

Присущие чань-буддизму радикализм и «нигилизм» у многих вызывали и продолжают вызывать сомнения в том, является ли это учение буддийским по сути. Однако чань-буддизм при всей своей радикальности сохранил главный буддийский посыл – стремление к состоянию просветления, к так называемому «состоянию Будды». Пусть в школе чань нет места священным текстам, статуям и даже самому будде Шакьямуни, сторонники этой школы отвечают утвердительно на вопрос, можно ли считать ее составной частью буддизма. Более того, они утверждают, что только последователи чань являются истинными буддистами, ведь другие прибегают к внешним «подпоркам» в виде религиозной литературы и поклонения статуям, а вот чань-буддисты, подобно Шакьямуни, стремятся прежде всего постичь саму конечную реальность.

Учение школы Чань стало наивысшим достижением философского буддизма в Китае. Что же касается буддизма народного, в котором – на бытовом уровне – учение Будды воспринималось не как религиозно-философская доктрина, а как способ облегчить себе жизнь в этом мире и обеспечить благополучие в мире загробном, потустороннем, – народный буддизм в Китае достаточно рано начал смешиваться с народным же даосизмом, «отягощенным» конфуцианскими этическими нормами (как их понимали простые люди) и культом предков.

Итогом этого смешения стало возникновение системы «трех религий» (сань цзао), в рамках которой обычным явлением сделались молитвы одновременно Конфуцию, Лао-цзы и Будде (или Амитабхе, или Гуаньинь) и почитание всех без исключения божеств, духов и святых, вне зависимости от их «идейной» принадлежности. Считалось, что надо уважать всех богов, всех духов и всех святых, ведь неизвестно, кто именно из них услышит мольбы и придет на помощь, а лишний заступник перед Небесами никогда не помешает.

Подобное «загрязнение» буддизма вызывало негодование у ортодоксальных сторонников этого учения. Наиболее радикально настроенные из них, впрочем, отвергали и доктрины философских школ, будь то школа Цзинту или даже Чань, на том основании, что эти доктрины не соответствуют духу канонического буддизма.

Идеологический спор между «непримиримыми» и «ренегатами» продолжается по сей день.

Если на государственном уровне буддизм, после сравнительно недолгого периода благоденствия в эпоху Тан, вплоть до недавнего времени подвергался гонениям и запретам (так, в 845–848 годах власти закрыли и ликвидировали 4600 монастырей, разрушили свыше 40 000 пагод, конфисковали монастырские земли, расстригли 260 000 монахов и монахинь, а в годы культурной революции всех без исключения буддийских монахов отправляли на «трудовое перевоспитание»), на уровне бытовом он продолжал оказывать влияние на китайский менталитет. По существу, буддизм – единственная религия спасения, известная китайцам, и именно в этом качестве он оказался востребованным в народе.

Что касается буддийской мифологии, то она – опять-таки на бытовом уровне – довольно быстро сделалась частью мифологии общекитайской. Прежде всего это выразилось во включении буддийских божеств в сводный народный пантеон, в котором такие персонажи, как будда Амитабха, бодхисаттвы Гуаньинь и Дицзанван, заняли места рядом с Нефритовым императором Юйди, Хуанди, Шунем, Юем, Лао-цзы и Конфуцием. Кроме того, буддизм оказал непосредственное влияние на «визуализацию» пантеона, на появление в храмах статуй божеств и святых, на возникновение такого культурного явления, как китайский народный лубок (подробнее о нем будет сказано в следующей главе).

Иными словами, без буддизма китайская народная мифология, которую также называют синкретической, потому что она вместила в себя мифологии буддизма, конфуцианства («историческая мифология») и даосизма, – без буддизма эта мифология была бы намного беднее, скуднее и, если позволительно так выразиться, преснее.

По предыдущим главам могло сложиться впечатление, что религиозно-мифологическая система Китая развивалась поступательно: сначала архаика (древнейшая мифология), затем конфуцианство, затем даосизм, затем буддизм. На самом же деле, если исключить архаический период, сведений о котором почти не сохранилось, все эти традиции складывались практически одновременно – в исторической перспективе, разумеется – и сосуществовали на протяжении столетий и даже тысячелетий. Вполне естественно, что они оказывали влияние друг на друга; не менее естественно и то, что результатом этого влияния стала новая мифологическая традиция, получившая наименование «синкретической» и вобравшая в себя мотивы и сюжеты как древней мифологии, «обработанной» конфуцианцами, так и мифологий даосизма и буддизма, не говоря уже о суевериях и фольклорно-мифологических представлениях, бытовавших в народе.

Именно так возникла та китайская мифология, которую принято называть поздней и в которой органично соединились официальная государственная религия, чудеса даосов, эсхатология буддистов и «приземленные» верования простого люда.

На «практическом» уровне конфуцианство, даосизм и буддизм, так сказать, разделили сферы влияния. Конфуцианство господствовало в областях этики, семейных и социальных отношений. В нем отсутствовали мистика, магия и прочие «суеверия», что с избытком восполнялось даосизмом, который подчинил себе обряды богопочитания и поклонения бессмертным, а также мантические (гадательные) и магические ритуалы. Буддизм же, привнесший в китайскую культуру представления об аде и рае, заботился о спасении души и замаливании грехов.

На уровне же «философском» три вероучения (сань цзяо), несмотря на взаимное влияние, оставались непримиримыми противниками, каждый из которых претендовал на статус «истинной религии». Вплоть до наших дней они сохранились как самостоятельные доктрины, вопреки неоднократным попыткам «синтезировать» их идеалы. Во многих случаях эти попытки диктовались сугубо политическими, если не сказать – утилитарными соображениями: так, даосы, отвергая обвинения в ереси, утверждали, что даосизм выражает «внутренний смысл» учения Конфуция (ведь «Учитель не говорил о духах»), а буддисты по тем же причинам заявляли, что буддизм есть изложение «сокровенных основ» учения древних китайских мудрецов.

Однако известны и «концептуальные» попытки синтеза конфуцианства, даосизма и буддизма, основанные на вере в то, что «глубинный смысл» трех учений следует искать где-то вовне.

В таких «концептуальных» учениях преобладали буддийский мессианизм (связанный с ожиданием прихода будды Майтрейи – Милэ) и эсхатология, даосско-буддийское «всеобъемлющее» отношение к мирозданию и конфуцианский культ предков, суливший по окончании времен возвращение в «родную деревню Изначальной пустоты».

Главным божеством пантеона, которому подчиняются Лао-цзы и Конфуций, даже Христос и Мухаммад, такие учения провозглашали Ушэн лаому – Нерожденную Праматерь. Как сказано в средневековом трактате «Книга о собрании Драконьего цветка», прежде самого Начала не было ни неба, ни земли, ни солнца, ни луны, ни людей, ни животных, ни растений. Затем из Истинной пустоты возник Беспредельный Старый Будда, который установил небо и землю. Некая Нерожденная Праматерь следом породила Инь и Ян и двух младенцев, мальчика и девочку. Мальчика звали Фуси, а девочку – Нюйва, и они сообща породили человечество.

Среди «концептуальных» (или «нечестивых», как именовались они в официальных документах) учений наиболее известны следующие:

– Байлянцзяо («Учение Белого лотоса»), связанное с верой в будду Амитабху;

– «вегетарианская секта» Ло Цина, позднее обожествленного под именем Патриарха Ло (Лоцзу) и утверждавшего культ Истиннейшего Старого Предка Изначального Хаоса (Хуньюань чжичжэнь Лаоцзы);

– Багуацзяо («Учение Восьми триграмм»), доктрина которого основывалась на космологии «Книги перемен»;

– Сяньпяньдао («Путь прежнего Неба»), призывавшее к очищению веры от «наносов» и искажений;

– Игуаньдао («Путь всепроникающего единства»), призывавшее к исполнению посланий Нерожденной Праматери, переданных через духовного учителя – инкарнацию Будды;

– Сюаньюаньцзяо («Учение Сюаньюаня»), провозгласившее необходимость «возрождения китайского духа» и поклонения Желтому предку Хуанди (он же Сюаньюань).

Последнее учение до сих пор популярно на Тайване, как и секта Игуаньдао.

Впрочем, эти синкретические учения, как и идеологические расхождения трех религий, не оказали значительного влияния на собственно мифологию по причине своей очевидной «умозрительности».

Поздняя китайская мифология, в отличие от религии, формировалась «на улице», которая не делала различий между конфуцианством, даосизмом и буддизмом и создала «народную религию», в которой объединились разнообразные верования и суеверия, основные нормы конфуцианства во главе с культом предков и наиболее элементарные и широко доступные принципы буддизма, а также многочисленные даосские обряды.

Именно «на улице» сложился и поздний китайский пантеон, в который на равных правах вошли «историзованные» легендарные предки и бесчисленные бессмертные наряду с буддами, бодхисаттвами и лоханями. Государство приняло этот пантеон и – с характерным для Китая стремлением к упорядочиванию – разделило богов, духов и их культы на три категории: государственные, то есть официально одобренные; народные, то есть не одобренные, но признававшиеся; и непристойные, то есть подлежащие запрету и искоренению.

По замечанию Владимира Малявина, «обычно признаком „непристойности“ считалось „поклонение демонам“ или „нечестивым богам“ (яо-шэнь)». В описании позднего китайского пантеона мы будем придерживаться этой «исконно китайской» классификации.

Перечень государственных культов был достаточно обширным, а возглавляли его культы Неба, земли (то есть Поднебесной) и культ предков.

«Первосвященником» этих трех культов считался император, олицетворявший собой посредника между людьми и божествами. Как Сын Неба (Тяньцзы) он совершал жертвоприношения в пекинском храме Неба. Ритуал этих жертвоприношений в правление последней императорской династии Цин подробно описан выдающимся отечественным синологом Никитой Бичуриным (в монашестве о. Иакинф) еще в середине XIX века:

«Жертвоприношение в честь Неба совершалось обычно под Новый год – в начале весны – и в зимнее солнцестояние. Центральное помещение храма Неба – трехъярусное круглое здание (круг – архаический символ Неба. – К. К.) с куполообразной крышей – расположено в центре террасы, тоже круглой в плане, которая представляет собой три возвышающиеся одна над другой и уменьшающиеся кверху концентрические окружности. Крытая глазурованной синей черепицей крыша символизирует цвет небосвода.

Церемония жертвоприношения обычно совершалась ночью, при свете фонарей. Накануне император прибывал в храм и прежде всего направлялся во дворец поста, где проводил несколько часов в молчании, готовясь к священнодействию. По истечении поста император в синем платье поднимался на верхнюю террасу, останавливался, преклонял колено, затем совершал земной поклон перед табличкой Неба, обращался к Небу с молитвой, совершал жертвенное возлияние вина».

Также в жертву Небу приносили животных, которых сжигали в специальной жертвенной печи.

Жертвы земле приносили в день летнего солнцестояния, жертвоприношения совершались в пекинском храме Земли, который, как и храм Неба, сохранился до наших дней. Этот храм имел квадратный облик (квадрат – символ земли) и располагался на двух террасах квадратной формы, причем на нижней террасе помещались изображения священных рек и горных вершин (вспомним древнее обозначение земли в Китае – «реки и горы»).

Помимо жертвоприношения, император на священном храмовом поле проводил в начале весны ритуал первой борозды, тем самым восстанавливая плодородие почвы после зимней спячки. Только после совершения этого ритуала на севере страны приступали к полевым работам (на юге, где ежегодно получали по два и даже три урожая, это правило не соблюдалось). Императрица же совершала жертву в честь богини шелководства, супруги легендарного Желтого предка Хуанди.

В конце года император совершал обряд поклонения предкам – в храме Предков перед табличками с именами всех предков-императоров во главе с основателем династии, а в другом храме раз в десять лет он приносил жертвы в честь основателей всех предшествовавших династий.

Отправление этого культа, как и культов Неба и земли, являлось исключительной прерогативой императора, если же жертвы Небу, земле и предкам приносил обыкновенный человек, его обязанностью было пропустить наиболее существенные («сокровенные») части церемониала, иначе он рисковал совершить святотатство и разрушить сакральную чистоту ритуала, как его понимали конфуцианцы.

Безусловно, ни небо, ни земля – в силу своей абстрактности – не являлись божествами в строгом значении этого термина; скорее они выступали как первопринципы китайского мироздания, наделявшие правителя властью над Поднебесной.

Во главе же пантеона собственно божеств стояли такие фигуры, как Нефритовый император Юйди, «темный» бог Сюаньтянь, основоположники трех религий – Конфуций, Лао-цзы и Будда, легендарные первопредки Фуси, Шэньнун и Хуанди, бодхисаттва Гуаньинь и бог войны Гуаньди.

Как говорилось в главе, посвященной даосской мифологии, культ Юйди (или Юйхуана шанди) сохранял официальное признание сравнительно недолго, а в эпоху Цин был даже объявлен еретическим, однако в народе этого бога продолжали чтить как главу пантеона, и следы почитания Юйди сохранил, в частности, китайский классический роман, восходящий во многом к фольклорно-мифологическим сюжетам.

Во многих произведениях Нефритовый император называется «священным властителем Неба», как бы подменяя собой древнего Шанди, а также «всемилостивейшим», «высочайшим», «наимудрейшим» и т. д. Среди его придворных – Всевидящий глаз и Всеслышащее ухо, он обитает в небесном (или облачном) дворце с золотыми воротами, его окружают божественные военные и гражданские сановники, ему подвластны не только боги и духи, но и князья преисподней во главе с бодхисаттвой Дицзанваном.

Бога-повелителя севера Сюяньтяня (или Сюаньу) почитали прежде всего как победителя демонов, который, согласно одному сюжету, всего за неделю по поручению Юйди избавил Поднебесную от демонов и бесов. Его называли «Темным богом», ибо он олицетворял собой северный небосвод, имевший, как считалось, черный цвет с красным оттенком.

Усмирителем демонов провозглашали и бога войны Гуаньди, однако своей славой и популярностью это божество обязано не столько ратным подвигам, сколько непоколебимому следованию нормам конфуцианской морали. Кроме того, культ Гуаньди – ярчайший пример обожествления реального исторического лица; в средневековом Китае подобное обожествление сделалось едва ли не повседневной практикой (по саркастическому замечанию французского синолога Анри Масперо, почти каждый китайский бог – это в прошлом человек, обожествленный покойник).

В романе Ло Гуаньчжуна «Троецарствие» о «прототипе» Гуаньди – полководце III века Гуань Юе – говорится, что он прилетает на подмогу, как гроза, с сияющим мечом в руках. «Где конь его ступит ногой, там духи и демоны стонут», а остудить гнев Гуань Юя способен только поток вражеской крови.

Исторический Гуань Юй был знаменит тем, что, даже попав в плен и будучи приговорен к смерти, не отрекся от своего друга Лю Бэя, которому принес клятву на верность. Эта легендарная верность, вместе с другими традиционными конфуцианскими добродетелями, приписанными Гуань Юю молвой, сделалась широко известной. Императоры различных династий жаловали этому герою почетные титулы, а в 1594 году он был удостоен высочайшего в стране титула ди («государь») и звания «Помощник Неба, защитник государства».

Отсюда было подать рукой до обожествления и превращения в бога войны Гуаньди.

Хотя Гуаньди считался богом войны, как и положено обожествленному полководцу, среди его «обязанностей» преобладали мирные занятия. Этого бога почитали как покровителя литературы (по преданию, Гуань Юй любил перечитывать древнюю хронику «Весны и осени»), как защитника торговли и богатства, даже как подателя сыновей. Эти сугубо гражданские «обязанности» бога-воителя, вероятно, объяснялись тем, что в Китае – в отличие, скажем, от Японии или Европы – престиж гражданского чиновника был намного выше престижа военного.

Впрочем, возможно и другое толкование: в китайской небесной иерархии, по образу и подобию иерархии земной, каждую чиновничью должность занимали одновременно два подданных Небесного императора – чиновник военный и чиновник гражданский. Именно таким военным чиновником и был Гуаньди – во всяком случае, как бог богатства, что подтверждается существованием в китайской мифологии его гражданского альтер эго – божества достатка Биганя.

В эпоху Цин Гуаньди стал, пожалуй, самым популярным божеством народного пантеона: храмы, посвященные ему, строились по всей стране, а в деревенских кумирнях, где обычно ставили на алтарях таблички с именами наиболее важных, по мнению крестьян, божеств-заступников, имя Гуаньди практически всегда соседствовало с именами Конфуция, Лао-цзы и Гуаньинь.

О популярности этого бога говорит и тот факт, что среди китайских буддистов ходило предание о приобщении Гуаньди к «четырем благородным истинам», а даосы, с легкостью презрев очевидный анахронизм, сложили легенду о победе Гуаньди и воинства Пяти священных пиков (У юэ) над мятежным великаном Чию, мифическим противником «первого бессмертного» Хуанди (о Чию мы говорили в главе об архаической мифологии).

Не меньшее количество преданий окружало и буддийскую бодхисаттву Гуаньинь, наиболее почитаемую богиню позднего китайского пантеона. Культ этой богини, несмотря на его «чужеродность», пользовался личным благоволением императора, а в народе Гуаньинь считалась самым благожелательным среди божеств, истинной «матушкой-заступницей», индийское происхождение которой давным-давно забылось.

В романе «Путешествие на Запад» ее восхваляют как владычицу четырех добродетелей. Она прекрасна и в «ответ на каждое моленье» старается помочь страждущим, поэтому «ей молится с надеждою народ».

К культу Гуаньинь как покровительницы женщин и подательницы детей тесно примыкал культ богинь-няннян. Эти богини плодородия (в широком смысле слова), известные еще в архаической традиции и у даосов, в поздней мифологии сделались спутницами и помощницами Гуаньинь. На народных лубках Гуаньинь часто изображали в окружении няннян – «матушек», каждая из которых отвечала за здоровье того или иного органа тела или покровительствовала конкретной стадии появления на свет ребенка (свидание влюбленных, страсть, зачатие, роды).

Так, богиня Сунцзы-няннян наделяла новобрачных даром плодовитости, богиня Яньгуан-няннян предохраняла младенцев от заболеваний глаз, а богиня Цуйшэн-няннян ускоряла роды, и тому подобное. Всего няннян насчитывалось девять.

В деревнях почитали и других богов плодородия – тянь-шэнь, или тянь-цзу. Эти божества, в отличие от Гуаньинь и ее помощниц-няннян, «заведовали» плодородием не человека, но природы: к ним обращались с молитвами об урожае, само их название означает «полевые духи».

В городах и городских окрестностях особое значение приобрел культ божественных чиновников-чэнхуанов и их деревенских помощников туди (туди-шэнь).

Каждый город, вне зависимости от размеров, имел собственного чэнхуана (или чэнвана), а в крупных городах их насчитывалось даже несколько. Это божество выполняло роль своего рода «министра-администратора» – управляло городом и округой, выступало как верховный судья, карало тех грешников, которых не настигло справедливое возмездие при жизни, защищало население от стихийных бедствий и нападений, регулярно отчитывалось перед Нефритовым императором Юйди о положении дел на вверенной ему территории.

Часто чэнхуанами после смерти становились важные чиновники, прославившиеся своими добродетелями; установлено, что каждый из полутора или двух тысяч китайских чэнхуанов имеет точную и строго прописанную биографию, которая тщательно увязывалась с реальными историческими событиями и личностями.

Именно с чэнхуанами как с непосредственными защитниками и покровителями конкретного города связан известный обычай «наказания богов»: если люди полагали, что тот или иной чэнхуан не выполняет своих обязанностей надлежащим образом, императорский чиновник мог подвергнуть его статую порке или даже сослать ее (и самого чэнхуана) в отдаленную местность.

Отечественный синолог Леонид Васильев со ссылкой на современных китайских историков описывает обряд моления о прекращении засухи: «В ход пускались все выработанные веками ритуалы и мольбы о прекращении дождя». Например, совершали молебен в кумирне туди-шэнь или в храме чэнхуана, а если это не помогало, то устраивали специальные шествия, дабы напомнить Лун-вану или чэнхуану о долге: изображение божества водружали на высокий бамбуковый шест и несли по деревне или по городской улице под грохот барабанов. Если божество не откликалось, прибегали к «репрессиям»: табличку с именем или изображение Лун-вана выносили из храма под палящие лучи солнца. Дальнейшее молчание божества воспринималось как доказательство того, что божество забыло о народе и должно быть сурово наказано. В частности, глиняные фигурки богов могли топить в реке. Известно, что в начале XIX века император Цзяцин при длительной засухе распорядился выслать Лун-вана (изображение божества в столичном храме) в отдаленные места, и только слезные мольбы перепугавшихся сановников остановили расправу.

О значительности роли, которую играли чэнхуаны в китайской культуре, свидетельствует и такой факт: в Пекине был построен храм чэнхуанов всех местностей, где люди, волею случая оказавшиеся далеко от дома, могли обратиться с мольбами к своему «домашнему» богу и совершить жертвоприношение перед табличкой с его именем.

В деревнях «от имени и по поручению» чэнхуанов действовали туди-шэнь (также звавшиеся туди-гунами и лаое). Эти боги ведали всеми деревенскими делами, заботились о местных жителях и исправно извещали канцелярии чэнхуанов и саму Небесную канцелярию обо всем, что происходило на их территории. Подобно чэнхуанам, в туди-шэнь могли превращаться обожествленные за свою высокую нравственность жители той или иной деревни. Также подобно чэнхуанам, туди-шэнь могли вмешиваться в дела загробного мира: считалось, что в течение трех дней после смерти человека туди-шэнь доставляют его душу к князьям преисподней; верили, что должным образом поднесенные жертвы могут умилостивить туди-шэнь и заставить их облегчить за гробом участь души умершего.

Кроме туди-шэнь, в деревнях почитали и ту-шэнь, богов – подателей благополучия. А на юге Китая по сей день сохранилось почитание богов фудэ чжэншэнь («истинных божеств счастья и добра»), которые выступали в том же качестве, что и туди-шэнь; причем сегодня исследователи отмечают, что в современных Гонконге и Макао своего божественного покровителя имеет едва ли не каждый подъезд.

Чэнхуаны и туди-шэнь являлись местными представителями небесной бюрократии (в храмах статуи этих божеств нередко находились в окружении многочисленных секретарей, призванных записывать все события вверенной им местности; то же касается и изображений на народных лубках).

На самих же небесах бюрократический аппарат был организован следующим образом: верховный бог Юйди имел собственную канцелярию (Небесную канцелярию), при которой существовало 11 управ, или министерств, – управы Грома, Огня, Воды, Времени и времен года, Пяти священных гор, Изгнания демонов, Войны, Финансов, Медицины, Общественных работ и Литературы.

Каждую из управ возглавлял главный божественный чиновник (Ло Сюань – управу Огня, Лэйцзу – управу Грома, Тай Суй – управу Времени, Лу Сюн – управу Воды и т. д.), у которого в подчинении состояли четыре-пять старших чиновников и множество духов-помощников.

Бог богатства Хотэй

Фактически поздний китайский пантеон рационализировал народные верования через официальную идеологию. В частности, бюрократическая иерархия выступала своего рода универсальным принципом устроения сверхъестественного мира. Обитатели небесных дворцов и канцелярий являлись, по сути, двойниками земных чиновников. При этом в народных представлениях божества зачастую имели мало общего со своим официальным статусом.

Расхождения между официальным положением бога и его фактической значимостью наглядно раскрывает, например, небесная управа Грома. Ее главе Лэйцзу, согласно «штатному расписанию» культа, помогали известные еще с архаических времен бог грома Лэйгун и бог ветра Фэнбо, а также богиня молнии Дяньму и бог дождя Юйши.

Однако последний был далеко не так популярен, как повелитель драконов-лун Лун-ван, к которому прежде других обращались при засухе с молениями о дожде. Если эти моления не имели отклика, люди обращались опять-таки не к Юйши, а к своему туди-шэню или чэнхуану, причем жертвы приносили не только простые люди, но и городские чиновники.

В управе Воды формально главенствовал Лу Сюн, которому подчинялся дракон Лун-ван, он же Ао Гуан, дракон Восточного моря. Однако в народе именно Лун-вана считали главным водным божеством и именно к нему обращались с просьбой о помощи при засухе или наводнении. Лун-ван повелевал остальными драконами, олицетворявшими моря, реки и озера Китая.

Среди «пресноводных» драконов особо почитались духи четырех важнейших рек – Хуанхэ, Янцзы, Хуайхэ и Цзихэ. Любопытно, что в поздней мифологии Хэбо, архаического духа реки Хуанхэ, с которым некогда сражался лучник И, вытеснил дракон Лин Юань. Духом Янцзы считался дракон Гуан Юань, духом Хуайхэ – дракон Чжан Юань, духом Цзихэ – дракон Цин Юань. Кроме богов озер и рек, к подданным Лун-вана причисляли духов пересохших рек (вэй) и высохших озер (мянь), а также духов колодцев и ирригационных каналов.

Несоответствие между официальными обязанностями божеств и народными представлениями о них отражает и управа Пяти священных гор, в которую входили боги пиков Хэншань в провинции Шаньси, Суншань, Хуашань, Хэншань в провинции Хунань и горы Тайшань. Официально у этой управы не было единоличного главы, ее божества подчинялись непосредственно Небесному императору, однако в народе считалось, что управу возглавляет бог горы Тайшань – Тайшань-ван. Этого бога почитали как повелевающего людскими судьбами, распределением титулов и богатств. О самой горе Тайшань говорили, что в пещере близ ее вершины расположен вход в подземный мир и что на ней хранятся золотые шкатулки с нефритовыми пластинами, на которых записаны сроки жизни людей.

По сравнению с Тайшань-ваном божества других священных гор исполняли менее значимые обязанности: бог горы Хэншань в Хунани повелевал звездами и водными животными, бог горы Хэншань в Шаньси – остальными животными, бог горы Хуашань ведал металлами, бог горы Суашань – землями, водами и растительностью. Притом что «на бумаге» главенство Тайшань-вана не признавалось, на практике в его честь возводились храмы по всей стране, а пекинский храм этого бога выделялся среди прочих не только размерами, но и финансовой поддержкой со стороны императорского двора.

В известной степени проявлением бюрократического духа китайской культуры можно считать и необычайную популярность божеств-покровителей, которых создавали (или присваивали) себе все без исключения профессии и группы, чтобы иметь собственного представителя в Небесной канцелярии. Как правило, для создания нового покровителя достаточно было того, чтобы объединилась группа людей, после чего покровитель легко обнаруживался.

Этим покровителем мог оказаться древний мудрец, герой, даосский бессмертный – или обычный человек, прославившийся при жизни своими добродетелями и обожествленный после смерти. Так, советник основателя династии Чжоу князя Вэнь-вана Цзянтайгун, которого князь встретил, когда тот удил рыбу, стал почитаться как патрон рыбаков, а искусный плотник древности Лу Бань превратился в покровителя плотников (более того, миф приписал ему изобретение плотницких инструментов, лодки и весла, строительство дворца богини Сиванму на горе Куньлунь и даже ремонт небесных подпорок).

Покровителем литераторов и ученых считался Вэньчан, чиновник эпохи Тан, отличавшийся блестящими способностями, а покровителем медиков – Яо-ван, он же медик эпохи Тан Сунь Сымяо, преуспевший в исцелении недугов. Покровителями различных профессий признавались и знаменитые Восемь бессмертных (о которых мы говорили в главе о даосской мифологии). На народных картинах часто встречались изображения восьми магических предметов – атрибутов этих персонажей; толковались такие изображения, как пожелание долголетия, выраженное от имени Восьми бессмертных.

В потустороннем мире своих покровителей, как указывают современные исследователи, имели решительно все профессиональные группы китайского общества, от чиновников до нищих, проституток и воров. Например, существовало божество Чжан Сянь, которое покровительствовало бездетным и беременным женщинам. Что забавно, это было мужское божество, его изображали обычно с луком и стрелами. Считалось, что Чжан Сянь поражает своими стрелами Небесного пса – демона, мешающего рождаться сыновьям и сокращающего срок жизни новорожденных.

Также был популярен бог пути Кай Лушэнь, покровительство которого очищало дорогу от демонических сил и устраняло их влияние. Со временем он превратился в покровителя пути во время погребальной процессии от дома до могилы.

Особую разновидность богов-покровителей составляли хранители дверей – мэнь-шэнь. Культ этих божеств восходил к архаическим временам. В «Каталоге гор и морей» говорится, что посреди океана есть гора Душо, на которой растет большое персиковое дерево, раскинувшее ветви на три тысячи ли. Между его ветвей расположены врата, через которые проходят сонмы духов. Эти врата охраняют духи Юйлэй и Шэньту. Они проверяют каждого, и злых духов связывают тростниковой веревкой и отдают на съедение тигру. Деревянные фигурки этих божеств с веревками в руках ставились по обе стороны от двери или ворот.

Позднее культ Юйлэя и Шэньту – но не мэнь-шэнь – утратил популярность; место «старых богов» заняли обожествленные полководцы VII века Цинь Шубао и Ху Цзиндэ, а народные картины с изображениями этих божеств сделались едва ли не самым распространенным новогодним подарком. Как правило, на этих картинах мэнь-шэнь изображались в облике грозных духов с алебардами; их суровый вид призван был отпугнуть злоумышленников – как из плоти и крови, так и потусторонних.

Исследователь китайских народных картин Ли Юйшань писал: «Изображения мэнь-шэнь, наклеенные на двери и ворота, чтобы отгонять злых духов, должны были быть видны издалека, да и самим мэнь-шэнь полагалось иметь грозный и немного свирепый вид. Поэтому народные мастера рисовали их такими огромными, чтобы „голова подпирала небо, а ноги стояли на земле“».

Во многом поздняя китайская мифология с ее бесчисленными духами и богами-покровителями напоминает мифологию Древнего Рима, в которой каждый ручей, лес, дорога, перекресток, дверь, петля, порог каждого имени имели своего бога, у каждого человека был свой гений, дух-покровитель, каждый дом имел свою Весту, богиню домашнего очага, а каждое мгновение какого-либо процесса находился под наблюдением конкретного божества.

Известно предание о бедняке-лентяе по имени Чжан, которого содержала жена. Под Новый год она послала мужа к своим родителям за рисом. Лентяй забрал мешок, не подозревая о том, что родители из жалости к дочери подложили туда серебряные монеты, и пошел домой. Очень быстро ему надоело нести мешок, и он отдал свой груз встречному нищему. Разъяренная жена забила бестолкового мужа насмерть, но, не желая портить себе новогоднюю ночь, не стала спешить его похоронить и прикопала труп под очагом. При этом у нее оставались еще какие-то чувства к погибшему, поэтому она повесила над очагом поминальную табличку с его именем и стала молиться перед ней.

Этот бедолага Чжан в народных верованиях постепенно превратился в бога домашнего очага Цзаована, имя которого означает «князь очага».

Обязанности этого бога применительно к конкретному дому соответствовали обязанностям чэнхуанов и туди-шэнь в городах и деревнях: Цзаован следил за порядком и благополучием дома и в конце каждого года отправлялся на небеса к Нефритовому императору Юйди с докладом. В канун очередного доклада божество всячески старались умилостивить: перед его изображениями ставились дары, приносили в жертву различные сладости (дабы он сообщал императору только о приятном), с той же целью изображению бога мазали губы медом или сладкой патокой.

Как писал немецкий синолог Эдуард Вернер, «проводы и встречу Цзаована праздновали в Китае буквально все. Ежегодно продавалось 40–50 миллионов его красочных изображений, причем висели они в каждом доме. Популярность этого домашнего божества соперничала с популярностью наиболее влиятельных персон китайского пантеона». Придумывалось множество историй, связывавших происхождение культа Цзаована с историческими событиями и личностями.

Цзаован считался главным «домашним» чиновником, в его подчинении находились все прочие домашние божества – например, бог брачной постели, дух дома Чжай-шэнь, духи шести направлений (четыре стороны света, верх и низ) и т. д., в том числе и богиня отхожих мест Цзыгу. Согласно одному конфуцианскому трактату, Нефритовый император Юйди повелел стать Цзаованом святому Чжан Чжаню с горы Куньлунь. Тот преобразился сразу в пять владык очага (по числу сторон света и центру), а эти пятеро, в свою очередь, превратились в 10 000 цзаованов, которые и стали наблюдать за людьми во всех домах.

К божественным покровителям относятся и такие сугубо китайские божества, как боги богатства (цао-шэнь или цай-шэнь). Подобно другим «очиновленным» божествам, этих богов делили на военных и гражданских: в качестве военного бога богатства обычно почитался Гуаньди, а в качестве гражданского – Бигань или обожествленный богач эпохи Троецарствия Ши Чун.

Более того, облик богов богатства разнился от местности к местности: в центре и на юго-западе страны божеств изображали в образе черноликого купца верхом на драконе и называли Чжао Сюаньтань, а на севере бога богатства нередко представляли в облике мусульманского купца и называли Хуэйхуэй Цао-шэнь, то есть «мусульманский Цао-шэнь».

Даосы утверждали, что на небесах существует управа Финансов во главе с Чжаобао тяньцзюнем – «Небесным государем, призывающим сокровища». Однако в народе гораздо популярнее был бог по имени Цзэнфу цао-шэнь – «Бог богатства, прибавляющий счастья» (возможно, ипостась Биганя), а также считавшиеся его свитскими бог монет Лю Хай и божества-покровители прибыльной торговли Хэхэ. На народных лубках бога богатства часто сопровождает богиня Цайму – «Матушка богатства».

В Центральном и Южном Китае в качестве богов богатства еще почитались У шэн, или «Пять мудрых», – пять раскаявшихся разбойников, которые, по преданию, раздали награбленные богатства простым людям.

Последний культ принадлежит к числу так называемых «непристойных». В большинстве своем «непристойными» эти культы объявлялись по той причине, что божества, ставшие объектом культа, имели демоническое происхождение (например, темноликий Сюаньтянь) или, если речь шла об обожествленных после смерти реальных людях, отличались при жизни «неподобающим» поведением (агрессивность, непочтительность к старшим и т. д.).

В докладе некоего средневекового чиновника говорится: «Непристойные культы происходят из-за невежества глупых людей, которые утверждают, что убитый в драке человек может после смерти стать богом». В фольклоре обожествленные герои обычно представали людьми не слишком благочестивыми, а после смерти принимались насылать на живых разные напасти и не унимались до тех пор, пока им не начинали поклоняться. В этом отношении особенно показателен распространенный в Центральном и Восточном Китае культ «духов, погибших молодыми» (шан-шэнь).

Наконец, духами-покровителями считались и священные животные – сы лин, а также такие животные, как тигр, лев и лиса. К священным животным сы лин принадлежат дракон (лун), единорог (цилинь), феникс (фэнхуан) и черепаха.

Дракон почитался в Китае с архаических времен – как божество вод, податель дождя (вспомним о молитвах Лун-вану), как покровитель императора и даже как защитник всей Поднебесной. Каждый год 5-го числа 5-го месяца китайцы отмечают праздник Дракона, который первоначально был связан именно с культом дракона, а позднее стал считаться днем памяти поэта Цюй Юаня (III в. до н. э.), утопившегося в реке, чтобы избежать несправедливых обвинений. В этот день по рекам плавают на больших лодках с носами в виде морды дракона и приносят жертвы духу Цюй Юаня (которого после его смерти стали отождествлять с водным драконом).

Единорог-цилинь, согласно преданию, появляется среди людей лишь раз в несколько столетий. Будто бы он на заре времен помогал первопредку Паньгу творить из хаоса небо и землю, а потом удалился в дремучий лес, откуда выходит крайне редко. Его появление предвещает рождение великого мудреца (легенда гласит, что цилиня видели незадолго до рождения Конфуция). Появление же феникса означает добродетельное правление и благополучие населения Поднебесной, «великое умиротворение» (по мифу, впервые среди людей эти птицы, подобно птице чунмин, появились во времена мудрого правителя Яо).

Черепаху почитают прежде всего как олицетворение долголетия, поскольку считается, что черепаха живет тысячу лет. Кроме того, черепаха выступала как дух – покровитель речных плотин; изваяния черепах для защиты от наводнений ставили по берегам рек. Еще это животное выбирали своим патроном гадатели – по легенде, именно на спине черепахи, которая выползла из Хуанхэ, были начертаны Восемь триграмм (Ба гуа), «фундамент» китайской системы гадания.

На народных лубках изображения сы лин символизировали различные благопожелания. Так, по комментарию китайского исследователя народных картин Ван Шуцуня, изображение единорога, изрыгающего чудесную книгу, заключало в себе «пожелание новобрачным или дому, где должен родиться ребенок, чтобы в этой семье появился совершенномудрый человек».

На таких картинах пространство вокруг исторгающего из себя чудесную книгу цилиня заполнялось изображениями различных предметов, тоже благопожелательных символов: например, рог носорога – символ удивительных сокровищ; доска для шахмат, цитра, книга и картина символизируют четыре традиционных для Китая вида искусств, в которых должен добиться успехов новорожденный; кораллы олицетворяют могущество и богатство, а жезл исполнения желаний и слиток серебра сулят, что все надежды непременно сбудутся.

Дракон и феникс на лубках символизировали идеальное супружество (поскольку дракон трактовался как олицетворение императора, а феникс – как олицетворение императрицы). Тигра именовали защитником людей и усмирителем нечисти, его изображениями украшали двери домов, чтобы отогнать злых духов, а внутри дома вешали лубки с изображением этого животного. Более того, многих победителей демонов (например, Чжункуя) нередко рисовали верхом на тигре. Китайцы верили, что тигриные полоски на лбу животного складываются в знак ван – «царь, князь», и поэтому называли тигра, а не льва царем зверей.

Самый известный тигр китайской мифологии – Байху, «Белый тигр», дух – покровитель Запада. По преданию, такого тигра поймали в 61 году до н. э.; правивший тогда император счел поимку зверя за подарок Неба и повелел воздвигнуть храм в честь этого события. Байху часто изображали на стенах погребальных сооружений и на знаменах, которые в походах несли позади войска (впереди обыкновенно несли знамя с зеленым драконом Цин-луном). Считалось, что Байху обладает свирепым нравом, но не трогает людей и других тварей. Впрочем, в народных верованиях Байху представал порой и злым духом, появление которого предвещало смерти и прочие беды, поэтому его еще называли «зловещим Белым тигром» (санмэнь Байху) и «Белым тигром, отнимающим богатство» (туй цай Байху).

Что касается льва, это животное в Китае не водилось, его культ пришел в Поднебесную вместе с буддизмом (и поэтому лев навсегда остался в китайской традиции символом буддизма – отсюда изваяния львов у входа в буддийские храмы).

Лиса – едва ли не самый противоречивый звериный персонаж китайской мифологии и фольклора. Ее почитали, боялись, приносили ей жертвы и боготворили как подательницу богатства. Лиса считалась воплощением души умершего, верили, будто она способна перевоплощаться в прекрасную женщину, соблазнительницу смертных мужчин, и потому ставили кумирни этому животному, чтобы умилостивить его – и отвести от мужчин конкретной деревни и даже конкретного дома «лисьи чары».

Выдающийся отечественный синолог академик Василий Алексеев писал, что лиса у китайцев является «в роли божества, наделенного к тому же способностью принимать всевозможные формы, начиная от лисы-зверя и кончая лисой-женщиной и лисом-мужчиной», она соблазняет человека всевозможными химерами, создавая «самое необыкновенное течение событий там, где обычная человеческая жизнь проста, убога, скучна».

Еще упомянем здесь, что во многих преданиях лиса выступает именно как покровительница: она приходит к человеку, влюбляет его в себя, становится восхитительной любовницей и верной подругой, добрым гением, охраняющим своего друга от злых людей и демонов. Она ставит человека на край гибели и одновременно приносит ему исцеление. Она владеет пилюлей вечной жизни, которая способна оживить даже разложившийся труп. Она пугает – и дарит человеку мир и счастье.

Китайцы демонизировали лис с глубокой древности. Еще в «Ши-цзин» говорится о «страшном крае рыжих лисиц», Чжуан-цзы утверждал, что «злобные лисицы предвещают недоброе», а люди верили, что лисы вызывают болезни и помешательство. Поскольку лисьи норы часто встречались рядом с могилами, мало-помалу сложилось убеждение в том, что в лис переселяются духи умерших. При этом, поскольку лиса считалась животным исключительно коварным и злобным, ей как оборотню приписывались особые демонические таланты.

По замечанию нидерландского синолога Я. М. де Гроота, «главная опасность оборотней-лисиц заключалась не столько в том, что они, как и прочие призраки, насылали сумасшествие и болезни, сколько в том, что чаще всего они поступали так исключительно из собственной, ничем не спровоцированной злонамеренности». Даже когда лисица помогает человеку – а число подобных историй в поздней китайской мифологии и фольклоре чрезвычайно велико, – она все равно преследует собственные коварные цели, и ее помощь неминуемо приведет к смерти опекаемого ею человека.

В «Рассказах Ляо Чжая о необычайном» (XVII в., другое название на русском языке – «Странные истории из кабинета неудачника») проделкам лис посвящено множество новелл, воспроизводящих мифологические и фольклорные сюжеты. Так, один герой похвалялся: «Молодцу нечего бояться беса или лисы. Если придет ко мне лис, у меня про него найдется острый меч. Если же придет лиса, то я еще сам выйду, открою дверь и приму к себе». Но в итоге лиса его соблазнила и заставила жениться на себе, объяснив, правда, что она «не из той породы, которая выбирает людей для того, чтобы за их счет поправить свои силы». Мол, есть на свете род лисиц, которые людям не вредят, и она принадлежит именно к этому роду. А вот другие лисы сродни бесам и всячески норовят навредить.

Среди всех мифологических и фольклорных лис-оборотней известнее всего, пожалуй, сегодня – во многом благодаря кинематографу и аниме – девятихвостая лиса; в Китае она зовется хули-цзин, но чаще встречаются ее корейское и японское названия – соответственно кумихо или кицунэ.

О таких лисах упоминается уже в «Каталоге гор и морей», где сказано, что в краю Зеленых Холмов обитают лисы с четырьмя лапами и девятью хвостами.

В трактате «Сюаньчжун-цзы» представления о необыкновенных способностях девятихвостых лисиц увязываются с их возрастом: когда лисице исполнится пятьдесят лет, она может превратиться в женщину; в сто лет она становится красавицей-чародейкой или взрослым мужчиной, вступающим в отношения с женщинами. Эти лисы ведают обо всем, что происходит за тысячу с лишним ли от них, могут отравлять людей чарами или смущать их умы, по вине лис люди теряют память и разум. Когда же лисице исполнится тысяча лет, она поднимается на небеса и становится Небесной лисицей.

В «Пестрых заметках с южного склона горы Ю» Дуань Чэнши (IX в.) говорится, что «промыслом Дао» есть на свете особая порода небесных лисиц – у них девять хвостов и золотистая шкура. Эти лисы прислуживают в небесном дворце Солнца и Луны и могут превращать Инь в Ян.

При всей демоничности лисьей породы – а быть может, именно по ее причине, – лису почитали как божество. В целом лиса представлялась существом полезным – во-первых, лисьи шкуры высоко ценились; во-вторых, в народной медицине находили применение различные части лисьего организма (печень будто бы способна исцелять лихорадку, истерию, внезапные обмороки и пр.), а лисье мясо, если его приготовить должным образом, избавляет от последствий крайнего испуга, обмороков, бессвязной речи, от «скопления холода во внутренностях», от «злостного отравления» и других болезней. Лисья же кровь, сваренная с просом, позволяла избегать опьянения.

Культ лисицы был известен и популярен на всей территории Китая, практически повсюду можно было встретить кумирни в честь этого животного, и находились люди, утверждавшие, что своим благополучием в жизни обязаны именно лисам.

Всем этим божествам, духам и сверхъестественным покровителям совершались обряды поклонения, самый элементарный из которых состоял в возжигании перед идолом (статуей или изображением) связки курительных палочек или свечей (две пары по две штуки). В особо важных случаях обряд поклонения сопровождался жертвоприношениями. Считалось как минимум желательным поднести духам свинину, цыплят и рыбу, чай и вино, сласти и фрукты. Выбор жертвенных яств во многом зависел от особенностей местной кухни и от личных вкусов дарителя. При этом, как и в других мифологических традициях, бытовало убеждение, что духи поглощают «духовную» часть жертвуемых яств, а люди могут насыщаться их «плотской» частью.

Своеобразной жертвой божествам было сожжение жертвенных предметов, с эпохи Средневековья – повсеместно бумажных, причем считалось, что «поддельная» жертва богам приятнее, нежели подлинная. С правления династии Тан широко распространилась практика сожжения бумажных денег – как «золотых», вырезавшихся из желтой бумаги и предназначавшихся для богов и предков, так и «серебряных», которые сжигали, чтобы умилостивить «голодных духов». Также существовал обычай сжигать бумажные изображения богов (мачжи, буквально «бумага для жертвоприношений») – иначе лубки.

Эти картины – как мачжи, так и няньхуа («новогодние рисунки») – имеют непосредственное отношение к китайской мифологии, являясь зачастую едва ли не единственными источниками сведений о бесчисленных локальных божествах и духах. Причем в самом Китае исследователи мифологии до недавнего времени фактически пренебрегали народными картинами, поскольку считали их слишком «низменными» для изучения. Эти народные картины рисовали профессиональные художники, хорошо знавшие традиционную литературу и историю. Бедняки покупали такие картины перед Новым годом и наклеивали в своем жилище – на воротах, на дверях комнат и на стенах, на потолке и на опорах для крыши, на шкафчиках и сундуках для одежды, на глиняных чанах для воды и риса, даже на телегах и лодках.

В кухне над очагом обычно вешали лубок с изображением Цзаована и его супруги. Нередко рядом вешали и лубки эротического содержания, которые должны были предохранить дом от пожара (соединение мужского и женского начал толковалось как слияние неба и земли, то есть как дождь). В конюшне и в хлеву вешали лубки с изображениями духов – покровителей домашнего скота: Ню-вана, Ма-вана и других. Обычно даже бедная семья покупала до десяти лубков для украшения жилища к празднику Нового года, а «некоторые лубочные картины полагалось дарить ко дню рождения – с пожеланием долголетия – или к свадьбе с пожеланием мужского потомства».

Эти лубки являлись неотъемлемой частью культа благопожеланий, основанного прежде всего на принципе сань-до (буквально «трех много») – пожелания многих лет, многого достатка и многих сыновей. На лубках с пожеланием потомства обычно изображали бодхисаттву Гуаньинь и ее помощниц-няннян, на лубках с пожеланиями богатства – кого-либо из цао-шэнь, на лубках с пожеланием многих лет – бога долголетия Шоусина.

Причем все эти божества представали в окружении различных предметов, призванных «усугубить» пожелания и понятных только человеку, сызмальства воспитывавшемуся в китайской культуре. Так, глиняный сосуд у ног бога богатства символизировал пожелание многократного умножения личных средств, олень на картинах с изображением Шоусина олицетворял собой пожелания долголетия (как и журавль – вспомним изображения даосских бессмертных-сянь) и повышения жалованья, а зерна граната на лубках с изображением «женских» богинь выражали пожелание иметь многочисленное потомство.

В целом можно сказать, что народная картина в Китае, наряду с китайским классическим романом, сыграла роль хранителя мифологических сюжетов, своего рода визуализированного мифологического свода, этакой «Эдды» или «Пополь-Вух» в картинках. Не возникни в китайской традиции этот изобразительный жанр, наше представление о поздней китайской мифологии было бы куда более скудным: ведь конфуцианская идеология, окончательно утвердившаяся в Поднебесной в Средние века, не одобряла «разговоров о духах» и записей их деяний, а потому народный лубок оказался фактически единственным средством фиксации поздних мифов, в большинстве своем «непристойных» с точки зрения официальной морали.

Совершенно особое место в мифологических представлениях китайцев занимал культ предков, известный с незапамятных времен и во многом сохранивший свою значимость до сегодняшнего дня. На уровне мифологии этот культ отражался, во-первых, в представлении о предках как о духах – покровителях семьи или рода (и всей страны, если говорить о первопредках Фуси, Хуанди и других); в поздней мифологии это представление, унаследованное из архаической традиции, продолжало оказывать существенное влияние на народное сознание. Во-вторых, с культом предков были неразрывно связаны представления о судьбе души в загробном мире; картина последнего – во многом под влиянием буддизма – претерпела в средневековом Китае значительные изменения.

Если в древности считалось, что у каждого человека две души, по и хунь, первая из которых после смерти тела остается в могиле и нисходит в подземный мир, а вторая возносится на небеса, то в Средние века к этим двум душам прибавилась третья – ша, воплощавшаяся в табличке с именем человека на семейном алтаре.

Душа по все так же оставалась в могиле вместе с телом, а вот судьба души хунь заметно усложнилась. Эта душа после смерти человека попадала в подземное судилище диюй, где и решалось, какая участь (адские муки, череда перерождений или райское блаженство) ее ожидают.

Как говорилось в предыдущей главе, само понятие преисподней как места наказания грешников китайцы позаимствовали у буддизма. В архаической традиции подземный мир мыслился как обитель духов, терпеливо ожидающих повеления верховного божества, чтобы подняться на небеса, а в поздней китайской мифологии с ее буддийскими мотивами этот мир стал своего рода чистилищем; сама концепция посмертного суда, неизвестная древним мифам, пришла в Китай вместе с учением Будды.

Китайская новогодняя народная картина: «Цилинь, приносящий счастье и детей»

Подобно земным публичным учреждениям Поднебесной, китайский ад был организован как канцелярия, где трудились многочисленные секретари, писцы и другие чиновники, несли службу гонцы и даже своего рода «грузчики» (духи чжа-шэнь, доставлявшие души умерших в преисподнюю).

Подземная канцелярия состояла из 10 судилищ – возможно, правильнее называть их на бюрократический лад инстанциями, – где определялась посмертная участь души, вершились наказания и выносился вердикт о необходимости и длительности последующих перерождений. Возглавлял диюй буддийский бодхисаттва Дицзанван; в Северном и Восточном Китае владыкой преисподней нередко называли божество по имени Дунъюэ дади (Великий император Восточного пика), оно же – бог горы Тайшань, а в Южном Китае бог подземного мира носил имя Фэнду дади – Великий император горы Фэнду.

Впрочем, наиболее популярным божеством был именно Дицзанван, наряду с которым особо почитали еще Яньло-вана – начальника пятой подземной палаты, «китаизированного» индийского бога смерти Яму.

В первой палате преисподней судья Циньгуан-ван выносил решения о том, куда надлежит отправить очередную душу: безгрешных отсылали в десятую палату для нового перерождения, грешников ставили перед зеркалом Нецзинтай («зеркалом зла»), в котором они видели собственные дурные дела, после чего разводили по остальным инстанциям, согласно тяжести прижизненных грехов. В самой первой палате имелись такие места наказаний, как Цзичан («двор голода»), Качан («двор жажды»), Вуцзинсо («камера восполнения священных текстов») – сюда направляли монахов, которые брали плату за чтение заупокойных молитв, но не дочитывали их до конца. Также в первой палате находился Вансычэн – «город напрасно рожденных», куда после повторного рождения в облике «голодных демонов» (эгуй) и истечения срока второй жизни попадали души самоубийц; считалось, что из этого города уже нет пути к перерождению.

Во вторую палату, которую возглавлял судья Чузцян-ван, направляли души тех, кто прелюбодействовал, воровал, обманывал. Описания загробных мук в этой палате очень напоминают муки в христианском аду: только грешников не поджаривают, а держат по горло в нечистотах.

Третья палата, которой управлял судья Сунди-ван, предназначалась для «политических»: сюда в первую очередь доставляли тех, кто думал и говорил, что император не заботится о своих подданных, а также чиновников, пренебрегавших своими обязанностями.

Четвертой палатой заведовал судья Угуан-ван, вершивший суд над теми, кто не платил налогов, обвешивал покупателей, продавал поддельные лекарства или жульничал как-либо иначе, завидовал богатству других, нарушал слово, лгал и запугивал людей. Этим грешникам уготована река нечистот Найхэ, а убийц, запятнавших кровью домашний очаг или храм, ожидал «кровяной пруд» Сюэучи, в котором они должны пребывать, не высовывая голов.

Пятой палатой, как уже упоминалось, руководил Яньло-ван – индийский бог смерти Яма. В индийской традиции Яма – «первый мертвый», первый человек, который умер и тем самым открыл путь к смерти для других; Ригведа называет его не божеством, но «царем мертвых». В эпосе Яма стал божеством и судьей царства мертвых, и именно в этой последней ипостаси его образ и переняли буддисты, а позднее он проник в религиозно-мифологические представления народов тех стран, где распространился буддизм. В китайской традиции Яньло-ван выступал как суровый, но справедливый и неподкупный судья, не чуждый, впрочем, милосердия: по некоторым преданиям, первоначально он возглавлял первую палату, но был переведен оттуда, поскольку отпускал на землю души грешников, умерших от несчастных случаев.

В пятой палате несли кару те, кто нарушал при жизни конфуцианские заповеди: не выказывали сыновней почтительности, не выполняли последнюю волю родителей, не делились деньгами с нуждающимися, не исполняли законов государства и т. д. Известна любопытная «мера предосторожности», к которой прибегали грешники, чтобы заранее задобрить Яньло-вана: 8-го числа 1-го месяца года, в день рождения этого бога, его именем клялись избегать грехов; считалось, что этой клятвы достаточно, чтобы умилостивить Яньло-вана.

Шестой палатой заведовал судья Бяньчэн-ван. К нему на расправу попадали те, кто крал позолоту и драгоценности со статуй божеств, неаккуратно обращался с книгами (!) и тому подобное. О муках грешников в этой и других палатах писал в своем романе «Путешествие на Запад» У Чэнъэнь: там тянут жилы, мучают в темницах, сажают в огненные ямы и подвергают иным наказаниям, ведь «для тех, кто прежде убивал и мучил, исход перерождений невозможен!»

Седьмой палатой управлял судья Тайшань-ван, помощники которого вели книгу шэнсы-бу («книгу живота и смерти»), куда записывали имена тех, кто питался человечиной; такие души обрекались на вечный голод. Еще сюда попадали отцы и матери, бросившие новорожденных, разбойники и те, кто играл на деньги.

Восьмую палату возглавлял судья Души-ван, к которому доставляли души тех, кто не похоронил родителей; считалось, что подобная непочтительность обязательно укоротит жизнь родителей в следующем перерождении.

В девятую палату, где руководил судья Пиндэн-ван, направляли грешников, изготавливавших яды и «дурные книги», совершавших поджоги и рисовавших неприличные картины. Эта палата обнесена железной решеткой.

Наконец, в десятой палате судья Чжуаньлунь-ван приговаривал души к перерождению в том или ином качестве, которых насчитывалось шесть – три желательных и три неблагоприятных. К первым трем относятся перерождения в качестве бога, человека и водного духа, ко вторым – в качестве подземного демона, «голодного духа» и животного. Все эти перерождения не были вечными: по истечении определенного срока переродившиеся вновь умирали, попадали в первую палату, и все повторялось сначала». Прервать цепочку перерождений способен, как утверждал буддийский канон, только бодхисаттва или будда.

В десятом святилище расположены шесть мостов, которые соединяют преисподнюю с миром живых. По ним души, приговоренные к перерождению, отправлялись в свои новые сферы обитания.

В целом представление о преисподней в поздней китайской мифологии было по духу вполне буддийским, однако в нем отчетливо прослеживается влияние конфуцианства (прежде всего в перечне грехов, за которые полагаются адские муки) и отчасти даосизма (например, магический, по сути, способ заблаговременно умилостивить Яньло-вана).

В отличие от других религиозно-мифологических традиций адские бесы, мучившие души грешников, не принадлежали, с точки зрения китайцев, к «нечистой силе»; это были не более чем второстепенные и третьестепенные божества со своим четко ограниченным кругом обязанностей. Людям на земле вредили не они, а злые духи, к которым причисляли стихийных духов, диких и кровожадных по самой своей природе, а также тех, кто переродился в качестве «голодного духа» (эгуй), причем первых одновременно боялись и почитали как божеств.

Что касается вторых, обреченных дурной кармой – или небрежением родичей, не совершавших покойникам положенных подношений, – на злобу и свирепость по отношению к живым, к ним относились как к своего рода заблудшим родственникам, причем считалось, что они ведут жизнь, во многом схожую с жизнью на земле.

Как писал нидерландский синолог Я. М. де Гроот, призраки обыкновенно приходят к людям в человеческом облике или близком к человеческому. Они говорят по-людски, испытывают чувства любви и зависти, их снедают желания и страсти; более того, они вступают в интимные связи между собой и с человеческими существами. Они владеют оружием, объединяются в шайки и отряды, от них можно отбиться обычными стрелами, мечами и копьями. Они едят человеческую пищу, пьют вино и одеваются, как люди; «китайцы создали себе духов в полном смысле слова по своему образу и подобию».

Тот же де Гроот предложил классификацию злых духов китайской мифологии, которая охватывает если не весь сонм демонов и бесов, то большую его часть. По этой классификации злые духи делятся на: призраков гор и лесов, водных демонов, демонов земли, демонов-животных (то есть оборотней), демонов-растений, «призраков – безжизненных предметов», призраков, приводящих к самоубийству, призраков, обладающих материальным телом, и вампиров, призраков-людоедов и некрофагов, а также духов эпидемий и моровых поветрий.

Как и всякая классификация, система де Гроота достаточно условна и искусственна, однако ей нельзя отказать в логичности, отсутствием которой зачастую грешат подобные построения. Можно вспомнить, например, классификацию животных, предложенную неким китайским ученым, на которого любил ссылаться Хорхе Л. Борхес. Согласно этой классификации, все животные делятся на а) принадлежащих императору, б) набальзамированных, в) прирученных, г) сосунков, д) сирен, е) сказочных, ж) отдельных собак, заключенных в эту классификацию, и) бегающих как сумасшедшие, й) бесчисленных, к) нарисованных тончайшей кистью из верблюжьей шерсти, л) прочих, м) разбивших цветочную вазу и н) похожих издали на мух.

О большинстве злых духов из классификации де Гроота достаточно подробно говорилось в предыдущих главах, здесь же мы остановимся на оборотнях (цзин) и на категории, у де Гроота отсутствующей, – на еретиках.

Демонизация еретиков свойственна, пожалуй, всем без исключения религиозно-мифологическим традициям, в которых возникало такое явление, как ересь (в широком смысле слова). Достаточно вспомнить европейскую инквизицию и ее обвинения в адрес еретиков – например, катаров или альбигойцев – и ведьм. В средневековом Китае роль еретических учений играли даосизм и буддизм, долгое время соперничавшие друг с другом во влиянии на умы. В этом соперничестве «пальма первенства» доставалась то одному, то другому противнику, но в итоге победа все же осталась за «чужеродным» буддизмом, успешно внедрившимся в китайскую культуру.

Об отношении к даосам как к еретикам много интересных сведений содержится в романе У Чэнъэня «Путешествие на Запад», одна из глав которого называется «О том, как последователи еретического учения (даосы. – К. К.) приложили все силы к тому, чтобы обмануть последователей истинного учения». Сцена состязания между даосами и приверженцами истинного учения весьма показательна.

Даосы предлагают царю обезьян Сунь Укуну состязаться в самосозерцании. Спутник Сунь Укуна монах Трипитака принимает вызов – и побеждает, несмотря на уловку, к которой прибегли даосы, чтобы лишить его сосредоточенности и неподвижности. Тогда даосы стали предлагать другие испытания, но Сунь Укун и его спутники всякий раз выходили победителями, не брезгуя отвечать хитростью на хитрость, но не забывая при этом следовать пути «четырех благородных истин». Вынужденный признать свое поражение, старший даос произнес стихи, в которых раскаялся в «еретичности» даосизма:

Как уже не раз упоминалось, автор «Путешествия на Запад», как и авторы других классических китайских романов, охотно использовал в своем сочинении сюжеты из народной мифологии; вряд ли подлежит сомнению, что и мотив соперничества сторонников истинного учения и «еретиков»-даосов имеет фольклорную основу. Буддийская доктрина, особенно в ее упрощенном, «народном» варианте, была намного ближе народному сознанию, чем «умствования» и алхимические штудии даосов. Неудивительно поэтому, что в поздних мифологических сюжетах, когда речь заходила о соперничестве вероучений, еретиками и последователями ложного учения чаще всего объявлялись именно даосы, в которых видели зловредных колдунов, порочащих истинную веру, и даже коварных демонов, отправленных на землю, чтобы искушать неокрепшие души.

О том, чем даос отличается от буддиста, писал академик Василий Алексеев: даос приходит покарать злых и восстановить справедливость, может навести чары, стереть границу между сном и действительностью, сменить облик на чужой, пройти сквозь стену или призвать небесную деву с луны; он помогает добродетельным, карает алчных и несовершенных, однако «вечным спасителем не будет, предоставляя этим заниматься милосердному бодхисаттве в лице бритого хэшана – буддийского монаха».

Сами даосы обвиняли в ереси как буддистов, так и конфуцианцев, особенно тех, кто «загрязнил» учение Конфуция. В трактате Гэ Хуна «Баопу-цзы» говорится, что человеколюбие и справедливость появляются, когда в Поднебесной начинается смута, а о сыновней почтительности и материнской любви заговаривают, когда шесть родственников не пребывают в согласии. В древние времена не было ни государей, ни подданных. Людей ничто не сковывало, они все добывали сами и не знали оружия, не ведали ни славы, ни позора; все сущее пребывало в Дао-Пути. Но затем явились знания и мудрость с их уловками, отчего Дао-Путь и Дэ-Благо оказались отброшены, и теперь живущие в изобилии и роскоши возвышаются пуще прежнего, а неимущие теряют последнюю выгоду – «таков смысл ритуала».

Что касается оборотней-цзин, представления о них восходят в китайской традиции к архаическому периоду с его зооморфными божествами и духами. По мере развития общества эти божества и духи постепенно теряли свой звериный облик и приобретали человеческие черты, а их повадки традиция передавала реальным животным, наделяя тех чудесными способностями. Известны оборотни-тигры и оборотни-волки, оборотни-собаки и оборотни-рептилии, оборотни-птицы и даже оборотни-рыбы, однако наибольшую популярность, наибольшее уважение и наибольший страх завоевали в Китае оборотни-лисы, о которых подробно говорилось чуть ранее.

Исчерпать богатство поздней китайской мифологии, вобравшей в себя сразу несколько фольклорно-мифологических традиций, в одном очерке, конечно же, невозможно. Но хочется надеяться, что читатель получил хотя бы общее представление об этой мифологической системе.

Летучая мышь – китайский символ счастья

Никакая другая мифология (за исключением, быть может, чрезвычайно популярной среди авторов жанра фэнтези мифологии кельтской) не может похвастаться столь длительным «жизненным циклом», как мифология же китайская, которая и в наши дни остается живой традицией.

Разумеется, эта мифологическая традиция жива потому, что никогда не являлась замкнутой системой; будь иначе, она бы не приняла в себя с такой легкостью буддийскую космологию, а сводный китайский пантеон недосчитался бы многих божеств, в том числе бодхисаттвы Гуаньинь и Толстобрюхого Милэ.

По замечанию отечественного синолога Бориса Рифтина, многие образы китайской мифологии родились, видимо, в глубокой древности на основе мифологических представлений, общих для целого ряда народов Восточной, Центральной, Юго-Восточной, а иногда и Южной Азии. Так, китайский миф о стрелке И, убившем девять солнц из десяти, известен у многих соседних народов, равно как и предания о женщине, живущей на луне (китайской богине луны Чанъэ).

Тем не менее даже среди мифологий соседних народов китайская стоит особняком – именно по причине своей синкретичности, всеохватности; не будет преувеличением сказать, что она выступила в роли «плавильного тигля», в котором смешались воедино мифы древних племен, рационалистические историзации конфуцианцев, предания даосов, одновременно чрезвычайно умозрительные и нарочито приземленные, вобравшие в себя все богатство народных суеверий, и представления буддистов о неизбежном конце света, посмертном суде и спасении из мира страданий, к которому непременно нужно стремиться.

Китайская мифология многолика и поразительно разнообразна, как многолик и разнообразен сам Китай; для человека, знакомого лишь с европейской мифологической традицией, восходящей к Древней Греции или к «Старшей Эдде», она вдобавок экзотична; и если нам удалось пробить хотя бы малую брешь в «великой китайской стене», разделяющей мировоззрения Востока и Запада, – значит, читатель потратил время на чтение этой книги не зря.

АДИ-БУДДА («ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЙ БУДДА»)

В буддизме Ади-будда – воплощение сущности всех будд и бодхисаттв, наиболее совершенное из трех тел (Трикая) – дхармакая. Из Ади-будды «возникают» (эманируют) все прочие будды и бодхисаттвы. В Китае Ади-буддой считается будда Вайрочана.

АМИТОФО

В китайском буддизме один из наиболее популярных будд, китайский «вариант» будды Амитабхи, правитель «чистой земли» Сухватати (Ситянь), в которой могут возродиться все живые существа, уверовавшие в этого будду.

АО

В народной китайской мифологии гигантская черепаха, на спине которой стоят три острова-горы – Инчжоу, Пэнлай и Фанчжан. На этих горах живут бессмертные.

По некоторым источникам, Ао – не черепаха, а огромная рыба с человеческой головой (возможно, беюй). Впрочем, Юань Кэ в «Мифах Древнего Китая» утверждает, что черепаха не одна, что первоначально их было пятнадцать, и они держали на себе пять священных плавучих гор – три названных выше, а также горы Дайюй и Юаньцзяо. Случилось так, что последние две горы утонули в мировой бездне вместе с шестью черепахами, которые их держали, и из пятнадцати черепах осталось только девять.

БА

В архаической китайской традиции олицетворение засухи («Ведьма-Засуха»), дочь Хуанди. Когда Хуанди воевал с великаном Чию, Ба остановила ливень, вызванный Чию.

БА ГУА («ВОСЕМЬ ТРИГРАММ»)

Восемь сочетаний горизонтальных цельных (символизирующих начало Ян) и прерывистых (символизирующих начало Инь) линий. В каждом из восьми сочетаний присутствуют три линии; отсюда название «триграммы». По легенде, эти триграммы придумал и ввел в употребление первопредок Фуси, который нарисовал первые триграммы, «вслушиваясь в свист ветров восьми направлений». Позднее триграммы легли в основу системы гадания, будучи «усовершенствованными» до гексаграмм (комбинаций шести линий), которых насчитывалось 64.

Знаменитую «Книгу перемен» также считали творением Фуси, а Конфуций, по преданию, опирался на нее в своих поучениях, причем как на философский трактат, а не как на гадательный свод; примеру учителя конфуцианцы следовали на протяжении многих поколений, а один из виднейших последователей Конфуция Сюнь-цзы прямо утверждал, что люди, гадающие по «Книге перемен», не понимают ее истинного назначения.

Тем не менее на «бытовом» уровне гадания по триграммам и гексаграммам с использованием «Книги перемен» были очень популярны в китайском обществе – а в наши дни пользуются широкой популярностью и во всем мире.

БАЙДИ («БЕЛЫЙ ПРАВИТЕЛЬ»)

В народной китайской мифологии правитель запада, один из у-ди, также дух планеты Цзиньсин (Венера).

БАЙХУ («БЕЛЫЙ ТИГР»)

В народной китайской мифологии одно из священных животных (сы лин), дух – покровитель запада, белый тигр, одно только появление которого заставляет нечисть разбегаться в страхе. Даосы почитали Байху и духа – покровителя востока Цинлуна как стражей храмов.

БАЙЦЗЕ

В архаической китайской традиции говорящий зверь, наделенный всеведением. Как сказано у Юань Кэ, который ссылается на историка IX века Ван Гуана, байцзе «были ведомы все духи небесные и бесы земные». Император Хуанди, позавидовав мудрости байцзе, приказал изобразить на карте всех духов, которых упомянул зверь, и снабдить рисунки подписями. Рисунков оказалось одиннадцать тысяч пятьсот двадцать. И с тех пор Хуанди «стало очень удобно управлять всей нечистой силой».

БАОГУН («КНЯЗЬ БАО»)

В народной китайской мифологии справедливый судья в загробном мире, обожествленный сановник Бао Чжэн (999–1062), который прославился успехами в расследовании преступлений и неподкупностью, причем последняя даже вошла в пословицу: «Взяткой не подкупишь только Яньвана и почтенного Баогуна».

На народных картинах Баогуна всегда изображали с черным лицом (черный – цвет неподкупности); по этой причине в поздней традиции его иногда отождествляли с черноликим богом Куйсином – помощником божества литературы Вэньчана.

БА СЯНЬ

См. Восемь бессмертных.

БЕЮЙ

В архаической китайской традиции чудовищная рыба, которую называли рыбой-черепахой или однорогой рыбой-драконом. У рыбы беюй четыре лапы, жила она в море, но могла выходить на сушу. Ей ничего не стоило проглотить лодку. Спину и живот беюя покрывали острые шипы. Как только рыба появлялась на поверхности, начинал дуть ветер и поднимались волны. Иногда беюя называли линъюй, или холм-рыба, и говорили, что у него тело рыбы, а голова, руки и ноги – человеческие.

БИГАНЬ

В народной китайской мифологии гражданский бог богатства. Военным богом богатства считался Гуаньди.

БИИНЯО

В архаической китайской традиции чудесные птицы. Они выглядели как дикие утки с зелено-красным оперением, причем у каждой было только одно крыло, одна нога и один глаз. Бииняо могли летать лишь парами (некоторые историки утверждали, что одна из птиц в паре была зеленой, другая – красной). По замечанию Юань Кэ, цитирующего «Каталог гор и морей», бииняо водились поблизости от некоей Страны твердогрудых, жители которой имели характерную особенность: кости у них на груди выдавались вперед, как кадык у мужчин. Птицы бииняо считались символом счастливого супружества.

БИНФЭН

В архаической китайской традиции чудовище. Оно похоже на кабана, покрыто черной щетиной; у бинфэна две головы – спереди и сзади.

БИСЯ ЮАНЬЦЗЮНЬ («ГОСПОЖА ЛАЗОРЕВЫХ ОБЛАКОВ»)

В народной китайской мифологии богиня-чадоподательница, покровительница детей, обитающая на священной горе Тайшань; отсюда ее второе, гораздо более распространенное имя – Тайшань няннян («Матушка горы Тайшань»). Даосы считали Бися Юаньцзюнь дочерью «первого бессмертного» Хуанди и небесной феей. Кроме того, культ Тайшань няннян был своеобразным «ответом» даосов буддийскому культу Гуаньинь. Богиню обычно изображали сидящей на троне, подле которого стоят другие «матушки» (няннян) – например, охранительница от глазных болезней Яньгуан, приносящая детей Сунцзы или защищающая от кори Тяньхуа.

БИФАН

В архаической китайской традиции чудесная птица. Ее появление вблизи людских поселений вызывает пожары.

БОДХИСАТТВА

В буддизме бодхисаттва – человек или иное существо, принявшее решение стать буддой. Буддизм махаяны провозгласил доступность пути бодхисаттвы для всех и каждого.

Согласно буддийским сутрам, продолжительность этого пути составляет приблизительно три «неисчислимых» кальпы, длящихся каждая миллионы лет. По истечении третьей кальпы бодхисаттва, многократно перерождавшийся, достигает наивысшего, десятого уровня в своем развитии, и ему остается лишь полностью отрешиться от мира, чтобы стать буддой. В китайской традиции наиболее популярные бодхисаттвы – Гуаньинь и Дицзанван.

БУДАЙ-ХЭШАН

В народной китайской мифологии божество радости, благополучия и довольства, один из 18 лоханей, «ипостась» будды Майтрейи (кит. Милэфо). По легенде, под этим именем был обожествлен буддийский монах Цицы, считавшийся воплощением Майтрейи. Изображается обычно в образе улыбающегося толстяка с обнаженным животом.

БУДДА

В буддизме человек, достигший наивысшего предела духовного развития. Согласно учению махаяны, в «невыразимом множестве» миров находится неисчислимое множество будд, и каждый из них создает собственный мир – буддакшетру (или буддхакшетру). Разрушение мира в конце кальпы будд не затрагивает, они продолжают существовать. Учение о трех телах (Трикая) провозгласило тождество всех будд.

В Китае наибольшей популярностью пользуются такие будды, как Амитабха (Амитофо) и Майтрейя (Милэ). Будда Шакьямуни, он же просто Будда, официально признается основоположником буддизма, однако его культ не столь популярен, как культ того же Амитабхи.

БЭЙДОУ

В поздней народной китайской мифологии духи созвездия Большой Медведицы, повелевающие судьбами людей. Эти духи владели чудесными предметами – мечом Цисинцзянь, разрубавшим нечисть, и снадобьем бессмертия.

К бэйдоу причислялась и «матушка Ковша» – богиня Доуму, охранительница от войн; согласно мифам, Доуму вместе со своим супругом Доуфу и девятью сыновьями ведают людскими смертями и рождениями. Изображения бэйдоу (или иероглифы их имен) вешались на дверях домов, чтобы отвратить злых духов.

БЯНЬ ХЭ

В народной китайской мифологии бог – покровитель ювелиров, обожествленный чиновник династии Чжоу.

БЯНЬ ЦЯО

В народной китайской мифологии бог – покровитель врачей, образ которого восходит к упомянутому в древних трактатах сподвижнику Хуанди, который помогал «первому бессмертному» распознавать целебные свойства растений. Поздняя традиция обожествила под именем Бянь Цяо врача VI века до нашей эры Цинь Юэжэня, который якобы получил чудесные способности к врачеванию от некоего бессмертного.

ВАН ЛИНГУАНЬ

В даосской традиции небесный полководец, страж дворца Нефритового императора. Обычно изображается в облике краснолицего трехрукого человека, который держит в руке палку или кнут, чтобы отгонять демонов.

ВАН ШУ

В архаической китайской традиции возница луны. Имя Ван Шу упоминает поэт Цюй Юань.

ВОСЕМЬ БЕССМЕРТНЫХ (БА СЯНЬ)

У даосов восемь героев, которые считаются покровителями различных умений и ремесел: Хань Чжунли – покровитель врачей, Люй Дунбинь – покровитель воинов, Чжан Голао – покровитель литераторов, Цао Гоцзю – покровитель актеров, Ли Тегуай – покровитель магов, Лань Цайхэ – покровитель музыкантов, Хань Сянцзы – покровитель цветоводов, Хэ Сяньгу – покровительница домашнего уюта. Известны многочисленные предания о восьми бессмертных – об их путешествии за море, о посещении богини Сиванму и прочее: эти легенды были обработаны У Юньтаем в романе «Путешествие восьми бессмертных на Восток».

ВОСЕМЬ СКАКУНОВ

В народной китайской мифологии чудесные кони, наделенные необыкновенной резвостью и выносливостью (за ночь способны проскакать десять тысяч ли). По преданию, эти кони принадлежали царю Му-вану, который удостоился чести беседовать с богиней Сиванму.

ВЭЙ ГУ

В народной китайской мифологии бог – покровитель врачей, обожествленный целитель VIII века, которому император пожаловал титул яована («князя врачей»). У даосов этот бог известен под именем Гуйцзан.

ВЭЙТО

В буддийской традиции небесный воин, охранитель монастырей, страж дхармы (закона). Согласно мифу, будда Шакьямуни перед своим уходом в нирвану поручил Вэйто блюсти закон и повсюду преследовать злых духов.

ВЭЙ ШАНЦЗЮНЬ

В народной китайской мифологии бог – покровитель медицины, даосский монах, одна из «ипостасей» Яована.

ВЭЙШЕ (ВЭЙВЭЙ)

В архаической китайской традиции двуглавый змей. Он водился на горе Цзюишань – Горе девяти сомнений. Юань Кэ, ссылаясь на «Каталог гор и морей», говорит, что вэйвэй выглядел как двуглавая змея: «Стоило человеку увидеть эту змею, как он тотчас же умирал». Однако, по преданию, владыка княжества, увидевший такую змею, мог стать владыкой всей Поднебесной.

ВЭНЬЧАН

В народной китайской мифологии бог литературы, в ведении которого также находятся экзамены, позволяющие человеку – при удачном исходе – занять чиновничью должность. Обычно Вэньчана изображали в одежде чиновника, в руке у него скипетр – олицетворение исполнения желаний. Рядом с ним – два помощника, Куйсин и Чжуи; считалось, что последний тайком подсказывает экзаменующимся.

ВЭНЬШУ

В буддийской традиции небесный воин, охраняющий дхарму, защитник праведников, ипостась будды Манджушри.

ВЭНЬ-ШЭНЬ («ДУХИ ПОВЕТРИЙ»)

В народной китайской мифологии пять духов, соответствующие пяти сторонам света (восток, запад, север, юг, центр) и несущие людям «пять поветрий», то есть мор и эпидемии. К ним обращались с мольбами отвратить болезни. В даосских текстах этих духов называют «великими государями управы эпидемий».

ГОУМАН

В архаической китайской традиции дух дерева, помощник первопредка Фуси. В более поздние времена почитался как один из у-ди – владык пяти первоэлементов.

ГО ЦЗЫН

В народной китайской мифологии бог счастья, обожествленный сановник-конфуцианец, прославившийся своим благочестием, удачной карьерой и семейным счастьем. Обычно Го Цзына изображали в облике почтенного старца, окруженного семью сыновьями и множеством домочадцев.

ГУАНЬДИ

В народной китайской мифологии и в позднем официальном культе бог войны и богатства, обожествленный полководец Гуань Юй (160–219), к рождению которого был якобы причастен некий дракон, передавший мальчику свою силу. Буддисты почитали Гуаньди как охранителя монастырей, а даосы именовали его усмирителем демонов.

Официальный культ Гуаньди был установлен императорским указом в 1128 году, в 1594 году этот бог получил титул ди – «государь», а в 1856 году – титул шэн – «совершенномудрый», которого удостаивался только Конфуций.

По легенде даосов, Гуаньди убил великана Чию, известного в архаической традиции. Среди конфуцианцев Гуаньди почитался как покровитель литераторов – вероятно, потому, что любил перечитывать летопись «Весны и осени» (его нередко изображали с этой книгой в руках). В городах Гуаньди поклонялись как военному богу торговли и богатства, а в деревнях его почитали как победителя болезней и подателя дождей.

ГУАНЬИНЬ

В буддийской традиции бодхисаттва, спасительница, заступница, подательница детей и покровительница женщин, одно из наиболее популярных божеств. Гуаньинь – «китаизированный» вариант индийского бодхисаттвы Авалокитешвары. Первоначально ее почитали в мужском облике, но со временем возникла вера в то, что Гуаньинь – «посвященная» буддой Шакьямуни принцесса Мяошань, буддийская мученица за веру. Известны 32 ипостаси Гуаньинь, в которых она появляется в различных мирах.

ГУЙ

В архаической китайской традиции дух умершего, позднее – общее название демонов. Гуй похож на человека, но не имеет подбородка, не отбрасывает тени, обладает способностью внезапно становиться невидимым, превращается в животных и в человека, чтобы завлечь ничего не подозревающего путника и убить. В большинстве случаев гуй – душа умершего насильственной смертью или самоубийцы.

Он боится громкого крика, календаря, меча, которым зарубили много людей, мочи, плевка, персикового дерева и различных амулетов; еще его можно отогнать, если прочесть отрывок из конфуцианского сочинения или буддийской сутры. У гуя много разновидностей – шуйциньгуй (дух утопленника), дяоцзингуй (дух повешенного), хогуй (огненный), маогуй (волосатый), баньфангуй (дух умершего в тюрьме от голода) и т. д.

Китайские буддисты опасаются перерождения в качестве эгуй – «голодных духов», которые суть «китаизированные» индийские преты, или духи, не способные удовлетворить свои желания. В частности, они не могут насытиться, ибо при огромном чреве имеют крохотные рты. Претами, согласно буддийскому канону, рождаются те люди, которые в прежней жизни отличались скупостью, жестокостью и ненасытностью.

ГУЙМУ («МАТЬ БЕСОВ»)

В архаической китайской традиции женское божество, которому «Каталог гор и морей» приписывает способность рождать небо и землю. В китайском буддизме известна Гуйцзыму («Мать бесенят»), обращенная буддой Шакьямуни в истинную веру; ее изображения имелись в каждом женском монастыре.

ГУЙСЮЙ

В космологических представлениях китайцев мировая бездна, расположенная к востоку от залива Бохай. Туда стекают воды восьми сторон света, а также воды Небесной реки (Млечного пути).

ГУНГУН

В архаической китайской традиции бог воды, побежденный божеством огня Чжужуном (в поздних вариантах – Хуанди или Юем). Согласно «Каталогу гор и морей», раздосадованный Гунгун бился головой о гору и «надломил подпорку небес». Ущерб, нанесенный Гунгуном, исправила богиня Нюйва, починившая небосвод.

В исторических сочинениях этот бог выступает как коварный сановник, враг мудрого правителя Шуня.

ГУНЬ

В архаической китайской традиции герой, боровшийся с потопом, отец Юя. Чтобы справиться с водами, он похитил у Верховного владыки (Хуанди или Яо) чудесную саморастущую землю сижан, но не сумел усмирить потоп и был казнен. Однако его тело три года оставалось нетленным, а потом из распоротого чрева Гуня вышел Юй, который продолжил борьбу с потопом. По другой версии мифа, после смерти Гунь превратился в трехлапую черепаху и погрузился в пучину.

ГЭГУ («ТЕТУШКА ГЭ»)

В народной китайской мифологии богиня – покровительница повитух, обожествленная повивальная бабка, славившаяся своим умением принимать роды.

ГЭ СЯНЬВЭЙ («БЕССМЕРТНЫЙ СТАРЕЦ ГЭ»)

В народной китайской мифологии бог – покровитель красильщиков.

ДАНАЙ ФУЖЭНЬ («ГОСПОЖА ВЕЛИКАЯ БАБУШКА»)

В народной китайской мифологии богиня-родовспомогательница, родившаяся благодаря бодхисаттве Гуаньинь, которая превратила один из своих пальцев в луч, вошедший в чрево матери Данай Фужэнь и ее оплодотворивший. За помощь императрице, благополучно родившей наследника, Данай Фужэнь была награждена многими титулами и впоследствии канонизирована под именем Цуйшэн няннян («Матушка, ускоряющая роды»).

Ее обычно изображали с ребенком в левой руке и веткой коричного дерева в правой. Помощницы Данай Фужэнь – Пэйтай няннян («Матушка, помогающая зачатию») и Инмэн няннян («Матушка, приносящая детей»).

ДАНХУ

В архаической китайской традиции чудесная птица, похожая на фазана. У нее над клювом росли усы, заменявшие данху крылья. Мясо этой птицы исцеляло глазные болезни.

ДАО

Основополагающий символ китайской культуры, основа, на которой строится китайская модель вселенной. Как символ имеет несколько значений:

– путь, дорога (буквальный перевод);

– метод, средство достижения цели, этика, справедливость;

– учение, истина, путь жизни.

Дао непостижимо и невыразимо; «Дао, которое может быть выражено словами, не есть настоящее Дао». Оно лишено внешних атрибутов, однако люди, способные прозревать в частном общее, могут познать мяо – сокровенную сущность Дао.

В китайской философии Дао – первопричина видимого мира, Высший Закон, Всеобъемлющая Субстанция, Сущность, не имеющая внешней причины и порождающая все явления из самой себя, мировая закономерность.

В конфуцианстве Дао – путь нравственного совершенствования и правления на основе этических норм, а в даосизме – высший первопринцип, источник бытия и всего сущего.

Дао – путь к сверхъестественному совершенству. Обрести последнее возможно через преобразование собственного тела, которое в процессе трансформации обретает сверхчеловеческие черты (умение летать, сжимать время и пр.), и через преобразование сознания – благодаря медитациям, позволяющим ощутить единство со всем сущим и Дао как первоосновой мироздания.

Человек, идущий путем Дао, становится шэньсянь (бессмертным); известны три категории шэньсянь:

– небесные бессмертные, чиновники во дворцах Полярной звезды и созвездия Большой Медведицы;

– земные бессмертные, оставшиеся на земле на священных горах (мин шань) или в особых «пещерных небесах» (дун тянь, своего рода параллельных измерениях);

– бессмертные, «освободившиеся от трупа», т.е. святые, преобразившие свою плоть через смерть и последующее воскресение.

Высшим путем к бессмертию считалась алхимия. Даосы разделяли алхимию «внешнюю» (вай дань) и «внутреннюю» (нэй дань). Первая предполагала создание в реторте модели космоса, в котором под действием огня вызревает эликсир бессмертия – или алхимическое золото, полученное в процессе превращений других металлов. Алхимия «внутренняя» была алхимией лишь по названию, поскольку на самом деле представляла собой комплекс психофизических упражнений, направленных на трансформацию сознания (именно поэтому «внутреннюю» алхимию называют иногда «даосской йогой»).

ДАФЭН

В архаической китайской традиции свирепое животное, чудовище неясного облика, о котором упоминается в древнем трактате «Хуайнань-цзы». Кроме того, дафэн – чудесная птица, огромный феникс, причинявшая вред человеческим жилищам. Отважный стрелок И, повстречав птицу дафэн, поразил ее стрелой, к концу которой привязал веревку, сплетенную из зеленого шелка. Этой веревкой он притянул птицу к земле и разрубил мечом на несколько кусков. Так люди были избавлены от зла, которое причиняла им птица.

ДАШИВАНГО

В фольклоре китайцев чудесные деревья, произрастающие в одноименной стране. Это деревья с красными листьями и зелеными ветвями. На их ветвях растут маленькие дети, которые при виде людей начинают смеяться и болтать руками и ногами. Если ветку сломать, ребенок, растущий на ней, умрет.

ДЕРЕВО-ЖЕНЩИНА

В фольклоре китайцев чудесное дерево, растущее на горе Иньшань. На рассвете на этом дереве рождаются дети; когда солнце восходит над горой, они начинают ходить, а когда солнце закатывается – умирают.

ДЕРЕВЬЯ-МЕЧИ

В народной китайской мифологии чудесные деревья, растущие в аду по дороге к месту суда над умершими. Грешникам они наносят раны своими ветвями-мечами.

ДИ КУ

В архаической китайской традиции герой и первопредок, потомок Хуанди, идеальный и справедливый правитель.

ДИЦЗАНВАН

У китайских буддистов один из наиболее популярных бодхисаттв, спасающий души умерших из преисподней, китайский «вариант» индийского бодхисаттвы Кшитигарбхи.

В народной мифологии Дицзанван – владыка подземного мира, которому подчинены правители 10 судилищ преисподней. Его обычно изображали в облике человека в монашеской рясе; в одной руке у него металлический посох, в другой – жемчужина, свет которой рассеивает мрак преисподней.

ДИЦЗЮНЬ

В архаической китайской традиции верховный правитель, культ которого после утверждения династии Чжоу был вытеснен культом Хуанди. Супруга Дицзюня – богиня Сихэ, родившая 10 сыновей-солнц.

ДИЦЗЯН

В архаической китайской традиции чудесная птица, напоминавшая своим видом желтый мешок; порой она краснела и становилась похожей на алый шар. У нее шесть ног и четыре крыла, но нет ни ушей, ни глаз.

ДИША

В народной китайской мифологии духи звезд, оказывающих дурное влияние на человека. Таких звезд семьдесят две. Диша противостоят тяньган – духам звезд, благотворно влияющим на человеческие судьбы. Повелитель диша – юный маг; он расправляется с духами, протыкая тех вилами и бросая в земляные кувшины, которые затем относит в пустынные земли и швыряет в огонь. А поскольку пламя очерчено кругом извести, диша не могут выбраться.

ДИЮЙ

В буддийской традиции и народной китайской мифологии преисподняя.

Владыкой диюй считается Дицзанван, которому подчиняются 10 князей подземных судилищ. В первом судилище грешников отделяют от безгрешных; последние отправляются в рай, тогда как первых ожидают адские муки в 8 судилищах. В десятом судилище «сходятся рай и ад», там определяются порядок и последовательность перерождений.

ДОУМУ («МАТУШКА КОВША»)

В народной китайской мифологии богиня, ведающая жизнью и смертью. Буддисты почитали ее как охранительницу от войн, даосы обращались к этой богине для защиты от болезней. По даосским легендам, у Доуму есть супруг Доуфу и девять сыновей-звезд.

ДРАКОН (ЛУН)

В Китае дракон – олицетворение мудрости, величия, могущества. В китайской традиции дракон обозначается иероглифом «рю», который выражает идею мощи и величия и одновременно является собственным именем дракона. Китайские драконы-лун олицетворяют мужское начало – Ян, светлую силу. Впрочем, в некоторых преданиях они сохранили связь с темной силой Инь: драконы живут под землей, где охраняют клады; им известно расположение земных жил.

В одном старинном трактате, который цитирует в своей книге Юань Кэ, облик луна описан так: «Голова, как у верблюда, рога, как у оленя, глаза, как у зайца, уши, как у коровы, шея, как у змеи, живот, как у морского зверя, чешуя, как у карпа, когти, как у ястреба, лапы, как у тигра…»[16]

Правит китайскими драконами Лун-ван – повелитель вод. Он гораздо больше прочих драконов, его длина около пятисот метров. У каждого моря есть свой Лун-ван, и все они – братья мировой черепахи Ао. Кроме того, считалось, что лун-ваны есть у четырех главных рек Китая и у больших озер. В китайской дворцовой геральдике дракон с пятью когтями был символом императора, а придворные носили эмблемы драконов с тремя и четырьмя когтями. Образ дракона с пятью когтями трактовался как сила императора, господствующая над четырьмя стихиями, или элементами.

ДУАНЬЧАН (ЕГЭ, ГОУВЭНЬ)

В фольклоре китайцев чудесная трава, которая, если ее проглотить, раздирает горло, подобно крючку (либо вытягивает из человека кишки и рвет их).

ДУ КАН

В народной китайской мифологии бог – покровитель виноделов и виноторговцев, обожествленный винодел, который жил во времена Хуанди и первым начал изготавливать вино.

ДУНВАНГУН

У даосов божественный повелитель востока, супруг богини запада Сиванму.

ДУНФАН ШО

У даосов бессмертный (сянь), покровитель ювелиров (прежде всего мастеров золотых и серебряных дел). При жизни был сановником императора У-ди, которому, в частности, добыл чудесную росу – напиток бессмертия (или похитил у богини Сиванму персик, дарующий бессмертие). Когда он постарел, с неба спустился дракон Цинлун и забрал Дунфан Шо на небеса.

ДЯНЬМУ

В народной китайской мифологии богиня молнии, помощница бога грома Лэйгуна. Ее также называют Шаньдянь наннян – «Матушка, сверкающая молниями».

Обычно изображается в облике женщины с двумя зеркалами в руках; считалось, что богиня то сводит, то разводит эти зеркала, отчего и возникает молния. Эта молния освещает землю, освещая грешников, которых затем поражает бог грома Лэйгун.

ЕЧА

В китайском буддизме небесные воины (инд. якши).

ЖО (ЖОМУ)

В архаической китайской традиции священное дерево, растущее за Южным морем, у горы Куньлунь. Красные цветы этого дерева своим сиянием освещают землю. На верхушку дерева жо опускаются десять солнц, завершив свой дневной путь по небосводу.

См. также Фусан.

ЖУН ЧЭН

У даосов легендарный маг, наставник Хуанди, изобретатель календаря, учивший, что мужскую силу Ян необходимо пополнять за счет женской силы Инь; таким образом – при регулярном пополнении Ян – можно достичь бессмертия.

ЖУШОУ

В архаической китайской традиции божество осени, дух металла.

И (ХОУИ)

В архаической китайской традиции культурный герой, сын верховного бога Дицзюня, посланный на землю для избавления людей от стихийных бедствий и чудовищ.

Стрелок И убил девять из десяти солнц, победил быка-людоеда, одолел птицу дафэн, однако Дицзюнь разгневался на своего сына и лишил его бессмертия. Тогда И отправился к Владычице Запада богине Сиванму и получил от нее эликсир бессмертия. Но жена стрелка Чанъэ похитила этот эликсир и бежала от мужа на луну, поэтому И остался на земле и впоследствии был убит своими слугами, которых подкупил его лучший ученик. После смерти его стали почитать как божество, отгоняющее бесов.

КАЙМИНШОУ

В архаической китайской традиции чудовищный зверь с девятью головами. Ростом он выше четырех метров, туловищем напоминает тигра, а все девять лиц у него человеческие. Он охраняет девять ворот на священной горе Куньлунь, на которой стоит, оборотясь на восток. По замечанию Юань Кэ, кайминшоу охраняет не девять ворот, а дворец – «обитель всех духов».

КОНФУЦИЙ (КУН-ЦЗЫ)

Легендарный основоположник конфуцианства (ок. 551–479 до н. э.), этико-политическое учение которого оказало глубочайшее воздействие на китайскую культуру. Был обожествлен во II веке до нашей эры, а в 267 году императорский указ предписал совершать в честь Конфуция жертвоприношение тай-лао – тройственную жертву быка, барана и борова. Позже в каждом городе страны появились храмы в честь Конфуция. В эпоху Сун Конфуция официально признали покровителем ученых и чиновников. В поздней народной мифологии у Конфуция появилась «ипостась» в лице бога долголетия Шоусина.

КУАФУ

В архаической китайской традиции божество плодородия. Согласно «Каталогу гор и морей», Куафу состязался в резвости с солнцем. Согласно другому мифу, Куафу выступил на стороне мятежного бога Чию против небесного императора Хуанди и погиб в сражении.

КУЙ

В архаической китайской традиции чудовище – одноногий и безрогий пепельно-синий бык. Куй мог ходить по воде; стоило ему ступить на воду, как тотчас же поднимался сильный ветер и начинался ливень. Глаза чудовища излучали нестерпимый блеск.

По другим источникам, облик Куя был еще ужаснее: у него лишь одна, задняя нога, человеческое лицо и туловище обезьяны, и он умел говорить. Голос Куя был слышен за пятьсот ли. Желтый владыка Хуанди повелел изловить Куя. С чудовища содрали шкуру и натянули на барабан. Когда в этот барабан били палочкой из кости бога грома Лэйгуна, вражеские войска пугались насмерть.

КУНЬЛУНЬ

В архаической китайской традиции священная гора, китайский вариант мировой горы. От нее, как считалось, начиналась река Хуанхэ. На этой горе располагалась нижняя столица Шанди, позднее «унаследованная» Хуанди. Также на этой горе находилась обитель богини Сиванму. Гора Куньлунь славилась тем, что на ней водились различные диковинные существа – например, кайминшоу – и происходили чудесные события (например, по словам Юань Кэ, в огромном пламени на вершине горы жила мышь величиной больше быка; выходя из пламени, она обливала себя водой и издыхала, а ее шерсть стригли, пряли нить и ткали ткань, а потом шили из нее одежду, которую никогда не требовалось стирать).

ЛАО-ЦЗЫ

Легендарный основоположник даосизма, обожествленный в первые столетия нашей эры. По легенде, он родился без отца – от солнечной энергии, которая накопилась в жемчужине, проглоченной его матерью, – и пробыл в материнской утробе не менее 70 лет, откуда его прозвище – Старый Ребенок. В даосских трактатах Лао-цзы – глава бессмертных, появившийся на свет вместе с небом и землей. Прожив среди людей около 200 лет, он отправился «на запад» и, покидая страну, оставил начальнику пограничной заставы трактат «Дао Дэ Цзин». В народной китайской мифологии Лао-цзы почитали как покровителя кузнецов и ювелиров.

ЛИ БИН

В поздней китайской мифологии бог года, свирепое божество, которому чиновники приносили умилостивительные жертвы в начале весны (китайский новый год начинается весной).

ЛИНЪЮЙ

См. Беюй.

ЛИ ТЯНЬВАН («НЕБЕСНЫЙ КНЯЗЬ ЛИ»)

В китайском буддизме бог – охранитель небес, позднее почитался как защитник монастырей.

ЛОХАНИ (АЛОХАНИ)

В китайском буддизме люди, достигшие высшей степени духовного развития, но еще не ставшие буддами; в Индии таких людей называют архатами. На китайской почве образ индийского архата слился с даосскими представлениями о святых бессмертных (сянь). Лоханей принято делить на две группы – великих лоханей, достигших нирваны (их 18), и тех, кто обрел святость, но остался в мире (таких 500).

ЛО ЦЗУ («ПРЕДОК ЛО»)

В народной китайской мифологии бог – покровитель нищих и цирюльников. В нем видели ученика Лао-цзы, вернувшегося в мир и зарабатывавшего на жизнь услугами цирюльника. Ло Цзу обычно изображали с книгой по брадобрейному ремеслу в руках.

ЛО-ШЭНЬ («ДУХИ ЛО»)

В народной китайской мифологии духи-целители. Их также называют яньмусы («хозяева глаз») и минму-хоу («князья, просветляющие глаза»); эти имена связаны с тем, что ло-шэнь отвечают за здоровье глаз.

Существует предание, что некий цензор был сослан из столицы в провинцию и там столкнулся с пятью братьями Ло, которые творили бесчинства. Однако братья вдруг раскаялись и покончили жизнь самоубийством. Со временем цензора помиловали и разрешили вернуться, и тут у него на глазу появилась катаракта. Ночью ему приснились пятеро братьев Ло, а наутро он почувствовал, что зрение восстановилось. Цензор впоследствии построил храм, куда приходили просить исцеления все, кто страдал заболеваниями глаз.

ЛУАНЬНЯО

В архаической китайской традиции чудесная птица. Внешним видом она напоминает нечто среднее между петухом и павлином, оперение у нее красное (или сине-зеленое). Голос луаньняо похож на звон колокольчика. Наряду с другими разноцветными птицами, хуанняо и фэнняо, птицы луань относятся к фениксам. Считалось, что они появляются, только когда в стране царят мир и покой.

ЛУ БАНЬ

В народной китайской мифологии бог – покровитель плотников, своего рода культурный герой: по преданию, он изобрел осадные лестницы, различные строительные инструменты, научил людей навешивать двери; традиция приписывает Лу Баню строительство угловых башен Запретного города в Пекине, а также постройку дворца Сиванму на горе Куньлунь и даже укрепление небесных подпорок.

ЛУН

В китайской традиции дракон. Эти драконы олицетворяют мужское начало – Ян. Драконы-лун крылаты; они либо летают по небу, либо плавают по воде. Считалось, что от этих драконов пошли все звери и птицы. Первоначально драконов-лун было четверо:

– Тяньлун, или Небесный дракон, сторож обители богов;

– Фу Цанлун, или Подземный дракон, охранял богатства земных недр;

– Цинлун, или Земной дракон, повелевал реками и водоемами;

– Шэнь-лун, или Дождевой дракон, управлял ветрами и дождями.

Позднейшая традиция разделила драконов-лун на пять родов по цветам: хуанлун – желтые, цинлун – зеленые, чилун – красные, байлун – белые и сюаньлун – черные.

Кроме того, драконы различаются и по внешнему виду: есть цзяо – чешуйчатые драконы, есть цю – рогатые и чи – безрогие. У всех драконов-лун на лапах по пять пальцев (в отличие от корейских и японских драконов, у которых соответственно по четыре и по три пальца). Появление луна сулит удачу.

ЛУН-ВАН

В китайской традиции глава драконов-лун, повелитель вод. Он гораздо больше прочих драконов, его длина около пятисот метров. У каждого моря есть свой лун-ван, и все они – братья черепахи Ао.

Лун-ван восточного моря звался Гуандэ («прибавляющий мудрости»), западного – Гуанжун («увеличивающий благосклонность»), северного – Гуанцзэ («увеличивающий щедрость») и южного – Гуанли («прибавляющий богатства»). Кроме того, считалось, что лун-ваны есть у четырех главных рек Китая и у больших озер.

В фольклоре китайцев лун-ван представляется старцем, живущим во дворце на дне моря. Этот дворец набит несметными сокровищами, которые охраняют морские твари.

ЛУСИН

В поздней китайской мифологии бог – покровитель чиновников, обожествленный чиновник Ши Фэн, который жил во II веке до нашей эры.

ЛЭЙГУН

В архаической китайской традиции бог грома, предположительно – отец первопредка Фуси. На рельефах из храма У Ляна этот бог изображен в облике человека на колеснице, катящейся по облакам; он бьет молотком по двум барабанам. В поздней мифологии Лэйгун считался богом-помощником и заступником, обращение к которому может вызвать дождь.

ЛЭЙЦЗУ

В архаической китайской традиции богиня грома и супруга Хуанди, также покровительница шелкопрядения.

В народной китайской мифологии Лэйцзу – бог грома, глава небесной управы грома. Обычно его изображали в облике человека с третьим глазом на лбу. Его помощники – Цзютянь лэйгун («Громовник девяти небес») и Уфан лэйгун («Громовник пяти сторон света»), а также богиня молнии Дяньму, громовник Лэйгун, бог дождя Юйши и бог ветра Фэнбо.

ЛЮ ДИН (ЛЮ ЦЗЯ)

В народной китайской мифологии духи – хранители небес, небесные воины, несущие стражу в покоях божеств.

ЛЮ ХАЙ

У даосов бог монет, входящий в свиту бога богатства Чжаобао. Даосские легенды называют его сановником императора Тайцзуна, под влиянием одного из Восьми бессмертных – Люй Дунбиня – обратившимся к истинному учению и сумевшим изготовить пилюли бессмертия.

Этого бога обычно изображали в облике смеющегося человека с распущенными волосами (эмблема отрешения от мира) и со шнуром, на который нанизаны монеты, в руках. Под ногой у бога жаба – злейший враг Лю Хая, переродившийся жабой за свою алчность; также трехлапая жаба – эмблема наживания денег.

МА-ВАН

В народной китайской мифологии бог – покровитель лошадей. Этого бога обычно изображали в образе трехликого существа – одновременно «конского предка» (Мацзу), праматери коней (Сяньму) и «первого всадника» (Машэ). На лубочных картинках Ма-ван выступает как царь лошадей и зовется Сыма Дашэнь – «Великий бог, управляющий конями».

МА-ГУ

В народной китайской мифологии небесная дева, помогающая людям. Обычно изображалась с такими атрибутами долголетия и бессмертия, как персик или волшебный гриб личжи (см. Чжи). Иногда ее изображали и в окружении маленьких мальчиков – как богиню, дарующую детей.

МАН

В китайской мифологии чудовищный змей, четырехпалый дракон или дракон с четырьмя когтями. Согласно словарю «Эръя», считался царем змей.

МЭНЬ-ШЭНЬ

В архаической китайской традиции духи – хранители ворот. В «Каталоге гор и морей» говорится о вратах духов, через которые проходят «сонмы духов». У этих врат несут стражу двое духов, которые проверяют каждого; если увидят зловредного духа, то связывают его тростниковой веревкой и отдают на съедение тигру.

В поздней традиции богов-стражников Шэньту и Юйлэя, культ которых к рубежу I тысячелетия нашей эры был практически забыт, в качестве мэньшэнь вытеснили обожествленные полководцы Цинь Шубао и Ху Цзиндэ.

НЮ-ВАН

В народной китайской мифологии бог – покровитель крупного рогатого скота. Согласно преданию, под этим именем был обожествлен некий ученый, живший в XIII веке и разорившийся по причине вторжения в Китай монголов. Этот ученый сделался земледельцем и, работая в поле, никогда не бил своего вола.

НЮЙВА

В архаической китайской традиции богиня – творительница мира, создавшая из глины людей, починившая небосвод, который чуть не обрушил бог разливов Гунгун, установившая обряды бракосочетаний и даровавшая женщинам плодовитость.

Супругом (а иногда и братом) Нюйва в мифах называется Фуси.

НЯННЯН («МАТУШКИ»)

В поздней китайской мифологии женские божества, покровительницы женщин и детей, подательницы здоровья.

ПАНЬГУ

У даосов первопредок, из тела которого возник мир. Архаической китайской традиции Паньгу неизвестен. Исследователи полагают, что даосы создали миф о Паньгу с сугубо утилитарными целями – используя понятные широким массам мифологические образы, они желали популяризировать свое учение. В позднем даосизме Паньгу наряду с Лаоцзы и Хуанди входил в верховную триаду божеств.

ПАНЬГУАНЬ

В народной китайской мифологии общее название секретарей владыки загробного мира Яньло-вана. Они ведут записи в книгу судеб. Также паньгуанями звались секретари любого другого божества. Кроме того, Паньгуань – бог судьбы, помощник бога городов Чэнхуана. Традиция гласит, что под этим именем был обожествлен ученый Цуй Цзюэ, сумевший продлить жизнь императору Тайцзуну: он исправил в книге судеб единицу на тройку, благодаря чему император прожил «лишние» 20 лет. Еще Паньгуаня почитали как усмирителя демонов и в этом качестве нередко отождествляли с Чжункуем.

Известна особая разновидность народных лубков – «У гуй нао Пань», или «Пять бесов веселят Паньгуаня»: верили, что демоны и бесы настолько страшатся Паньгуаня, что всячески стремятся его задобрить.

ПАНЬТАО

В народной мифологии и фольклоре китайцев персик, дарующий бессмертие. Представление о персиковом дереве как подателе долголетия и бессмертия возникло у даосов. В даосских легендах также утверждалось, что владеет персиковыми деревьями, которые дают чудесные плоды, богиня запада Сиванму. На народных лубках с персиком обычно изображается бог долголетия Шоусин.

ПУСА (ПУТИСАДО)

Китайская транскрипция санскритского слова «бодхисаттва». В народных верованиях этим словом называли не только буддийских святых (лоханей), но и всех других святых, духов и божеств.

ПУСЯНЬ

У китайских буддистов бодхисаттва Самантабхадра, распространитель и защитник учения Будды. Согласно «Сутре лотоса сокровенного закона», он объезжает на белом слоне земли всех остальных бодхисаттв и читает эту сутру для всех живых существ.

ПЭН

В архаической китайской традиции гигантская птица, размах ее крыльев составляет несколько тысяч километров. Как сказано в старинном трактате, который цитирует Юань Кэ, обитающая в море огромная рыба кунь порой «превращается в птицу, которую называют пэн». Когда птица пэн взлетает в гневе, «крылья ее подобны свисающим с неба тучам». Юань Кэ также сообщает, что рыба кунь и птица пэн – две ипостаси бога моря Юйцяна, который имел тело рыбы, руки, ноги человека и восседал на двух драконах.

ПЭНЛАЙ

У даосов обитель бессмертных (сянь), плавучая гора, которая покоится на спине черепахи Ао. Исторические хроники утверждают, что несколько императоров снаряжали экспедиции на поиски этого острова.

ПЭНЦЗУ

В архаической китайской традиции долгожитель («китайский Мафусаил»), проживший более 800 лет. Своим долголетием он обязан тому, что оказал услугу Небесному владыке (или правителю Яо). Даосы приписывали Пэнцзу учение о правильном дыхании и дыхательной гимнастике.

САНЬ ГУАНЬ («ТРИ ЧИНОВНИКА»)

В народной китайской мифологии божества трех стихий – Тяньгуань («Небесный чиновник»), Дигуань («Земной чиновник») и Шуйгуань («Чиновник воды»). В даосизме представление о Сань гуань наложилось на учение о Сань юань («трех началах мироздания»), отсюда – «освящение» 15-го числа 1-го, 7-го и 10-го лунных месяцев, которые связывались соответственно с этими стихиями.

САНЬСАН

В фольклоре китайцев гигантское дерево без ветвей, ствол которого тянется от преисподней до неба.

САНЬСИН («ТРИ ЗВЕЗДЫ»)

В народной китайской мифологии триада звездных духов, связанных с конкретными небесными телами и благополучием в человеческой жизни. К этой триаде относятся бог карьеры Лусин, бог счастья Фусин и бог долголетия Шоусин.

САНЬ ХУАН («ТРИ ГОСУДАРЯ»)

В архаической китайской традиции три высших правителя, связанные с тремя основными стихиями – водой, огнем и землей.

Воду олицетворял Фуси, огонь – бог Чжужун, землю – Шэньнун.

Известны также три «стихийных» государя – Тяньхуан (небо), Дихуан (земля) и Жэньхуан (люди); см. Сань гуан. В поздней мифологии термином «Сань хуан» обычно обозначали трех легендарных правителей – Фуси, Хуанди и Шэньнуна.

САНЬ ЦЗЕ («ТРИ МИРА»)

У китайских буддистов три мира, составляющих вселенную, – это нижний мир желаний (юйцзе, 2 земных яруса и 8 небесных), средний мир форм (сэцзе) и верхний мир отсутствия форм (усэцзе). В каноническом буддизме этим трем мирам соответствуют Камадхату, Рупадхату и Арупадхату.

САНЬ ЦИН («ТРИ ЧИСТОТЫ»)

У даосов три сферы высшего мира – Юйцин («нефритовая чистота»), Шанцин («верхняя чистота») и Тайцин («великая чистота»). Сфера Юйцин доступна совершенномудрым, сфера Шанцин – святым, сфера Тайцин – бессмертным. В народных представлениях сфера Юйцин соотносилась с Нефритовым императором Юйди, а сфера Тайцин – с богом Тайшан Лаоцзюнем, он же Лаоцзы. По воззрениям буддистов, три правителя этих трех сфер олицетворяют собой концепцию «трех тел» (Трикая): правитель сферы Юйцин есть духовная природа Будды, правитель сферы Шанцин – известная природа Будды, а правитель сферы Тайцин – земная природа Будды.

САОЦИН-НЯН («МАТУШКА, РАЗМЕТАЮЩАЯ ТУЧИ»)

В народной китайской мифологии богиня хорошей погоды. Обычно изображалась в облике женщины, засучившей рукава и подметающей пол в доме.

СЕ ТЯНЬЦЗЮНЬ («НЕБЕСНЫЙ ПРАВИТЕЛЬ СЕ»)

В народной китайской мифологии бог планеты Хосин (Марс) и божество огня. Обычно его изображали стоящим на огненном колесе и с золотой плетью или мечом в руках.

СИВАНМУ

В архаической китайской традиции женское божество, хозяйка страны мертвых, расположенной где-то на западе. «Каталог гор и морей» наделяет Сиванму полузвериным обликом. Усилиями даосов «звериная богиня» превратилась в ослепительную красавицу, владеющую секретом вечной молодости; в ее садах на горе Куньлунь растут персиковые деревья, плоды которых дают бессмертие. В даосских легендах у Сиванму появился муж – правитель востока Дунвангун.

СИЖАН

В архаической китайской традиции саморастущая земля, с помощью которой герой Гунь пытался остановить потоп. Как сказано у Юань Кэ: «Сижан – это кусок земли, который может увеличиваться беспредельно. Он кажется не больше обычного комка. А если бросить его на землю, этот маленький кусочек сразу же вырастает и образует горы и дамбы».

СИНСИН

В архаической китайской традиции чудесное животное с песьим туловищем и человечьим лицом. Оно отличалось умом и умело разговаривать по-человечьи. Чтобы поймать это животное, ставили несколько кувшинов с вином, около них несколько чашек и черпаков и деревянные сандалии, а сами люди прятались. Животные догадывались, что люди поставили им ловушки, и начинали всячески бранить людей. Они ругались так долго, что у них пересыхало горло, и жажда заставляла синсинов пробовать приготовленное вино; в итоге опустошали до дна все кувшины. Тогда люди, прятавшиеся в засаде, выбегали и крепко связывали этих животных веревками. Согласно «Каталогу гор и морей», туловище у синсин не песье, а свиное.

СИТЯНЬ

У китайских буддистов название «чистой земли» будды Амитабхи (Амитофо) – Сукхавати. Сам Амитабха как владыка Ситянь именуется Ситянь Цзяочжу – «Наставник и повелитель Ситянь».

СИХЭ

В архаической китайской традиции богиня солнца, мать десяти солнц, девять из которых были убиты лучником И, а также возница солнечной колесницы.

В «историзованном» варианте мифологического сюжета образ Сихэ «раздваивается», и богиня «превращается» в придворных астрономов Си и Хэ, которые, согласно повелению правителя Яо, измеряют ход небесных светил.

СИ-ШЭНЬ («ДУХ РАДОСТИ»)

В народной китайской мифологии божество радости и удовольствия, покровитель браков. Обычно изображается в облике мужчины, несущего корзину или решето с тремя стрелами из персикового дерева (такими стрелами отгоняли злых духов). Си-шэня часто рисовали на народных лубках в свите бога богатства.

СУЙМУ

В архаической китайской традиции чудесное дерево, затмевающее собой солнце. Согласно древнекитайскому трактату, «есть огненное дерево суйму, раскинувшееся на десять тысяч цинов. Сова клюет это дерево и извлекает из него сверкающий огонь».

СУНЬ БИНЬ

В народной китайской мифологии бог – покровитель сапожников и шорников, обожествленный полководец Сунь Бин, потомок Сун-цзы. Его обычно изображают опирающимся на костыли и в сапогах с высокими голенищами (по легенде, Сунь Бина обвинили в преступлении, которого он не совершал, и в наказание отрубили ему ступни ног; впоследствии он изготовил себе кожаные сапоги, а поскольку на коня все равно было трудно вскакивать, изобрел еще и седло).

СУНЬ СЫМЯО

В народной китайской мифологии бог – покровитель аптекарей, лекарей и торговцев целебными снадобьями, обожествленный медик, который славился своим искусством врачевания.

СЫ ЛИН

В китайской мифологии общее название священных животных – единорога (цилинь), феникса (фэнхуан), дракона (лун) и черепахи (гуй).

СЫМА СЯНЖУ

В народной китайской мифологии бог – покровитель торговцев вином, обожествленный поэт II века до нашей эры, который, по легенде, открыл на взятые в долг деньги винную лавку.

СЫМИН

У даосов божество, от которого зависит человеческая жизнь. Сымин живет во Дворце нефритовой пустоты, ведет список заслуг и проступков людей, сокращает жизнь тем, кто много грешит, и продлевает ее тем, кто творит добро. В народной китайской мифологии именем Сымин называли бога домашнего очага Цзаована.

СЮАНЬУ

В архаической китайской традиции бог – повелитель севера, эмблема которого – черепаха, перевитая змеей (олицетворение брачного союза земли и неба). Поскольку север в натурфилософских представлениях китайцев был связан с водой, Сюаньу также почитали как божество вод. У даосов Сюаньу – владыка севера и усмиритель демонов, всего за семь дней уничтоживший всю нечисть в Поднебесной.

СЮЙ ЧЖЭНЬЦЗЮНЬ

У даосов герой, победитель драконов и усмиритель наводнений.

СЮНЬХУАЦАО

В фольклоре китайцев чудесная трава-однодневка, которая утром зеленеет, а вечером гибнет.

СЮНЧАН

В фольклоре китайцев чудесное дерево, из коры которого делают одежду, когда на престол восходит мудрый правитель.

СЯНЬ

У даосов святые, достигшие бессмертия. На народных лубках обычно изображались в облике убеленных сединами старцев.

СЯНЬНЮЙ

В народной китайской мифологии небесные девы, повелительницы стихий, а также дочери божеств. Поздняя традиция нередко смешивает сянь-нюй и дев-оборотней (цзин).

СЯО-ГУН

В народной китайской мифологии бог – покровитель морей, озер и рек.

ТАЙИ

В архаической китайской традиции верховное божество. У даосов Тайи – отец Дао, предшествующий небу и земле, существо с телом петуха и головой человека, несмотря на свою материальную плоть, пребывающее в человеческом мозгу. Также Тайи считался духом Полярной звезды.

ТАЙ-СУН

В народной китайской мифологии божество времени и дух планеты Суйсин (Юпитер).

ТАОТЕ

В народной китайской мифологии чудовищный зверь-людоед. Обычно изображается в виде головы без тела – или даже одного желудка, – как предостережение алчным: по мифу, таоте пожирал людей, не зная пресыщенности, но в конце концов лопнул от обжорства.

ТАОУ

В народной китайской мифологии зверь, похожий на тигра, но с человеческим лицом. Он обитает в Западной пустыне и, как сказано в «Книге о чудесном и необычном», «бесчинствует в ней».

ТАОЦЮАНЬ

В архаической китайской традиции чудовищный зверь, обитавший в стране Иму – то есть в Стране одноглазых. Это «саранча-собака», обликом схожая с собакой зеленого цвета. Таоцюань питался людьми.

ТАЙШАНЬ

В архаической китайской традиции священная гора, правитель которой – внук Небесного государя и повелитель умерших. В поздней мифологии гора Тайшань – вход в подземную преисподнюю, а ее правитель – владыка рождений и смертей. Считалось, что камни с этой горы, если положить их перед входом в дом, защитят от злых духов.

ТУ-БО

В архаической китайской традиции хранители ворот в подземном царстве мрака. Это рогатые великаны с тремя глазами, у них голова тигра и туловище вола. Юань Кэ цитирует поэта Цюй Юаня, который в стихотворении «Призывание души» восклицал: «Душа, вернись, вернись, душа! Не опускайся и в Столицу мрака». Там прячется Ту-бо, который «изгибается девятью изгибами». Его рога острее всего на свете, пальцы в крови, и он любит гоняться за людьми.

ТУДИ-ШЭНЬ

В поздней китайской мифологии боги – покровители местности, охранители крестьян, оберегающие от невзгод и приносящие благополучие и удачу. После смерти человека туди делал пометку об этом в особой книге. Обычно туди изображали в виде старика в шляпе гражданского чиновника; эти изображения «на удачу» наклеивались на стены комнат.

ТУ ЖУ-ШЭНЬ

В народной китайской мифологии одна из пяти разновидностей единорога. Главная отличительная особенность ту жу-шэня – его сходство со львом. У этого зверя львиное тело и грива, изо лба растет рог, а вместо лап раздвоенные копыта.

ТЯНЬ («НЕБО»)

В архаической китайской традиции абстрактное верховное божество, наделяющее царя (а позднее императора) правом управлять на земле от своего имени (отсюда – титул «Сын Неба»).

Государственный культ Неба существовал в Китае до 1911 года. В народной мифологии небо – место обитания пантеона во главе с Нефритовым императором Юйди.

ТЯНЬГОУ

В фольклоре китайцев чудесный зверь, похожий на лисицу, но с белой головой. Появление тяньгоу сулило мир и спокойствие, а его лай отпугивал разбойников.

ТЯНЬДИ («НЕБЕСНЫЙ ГОСУДАРЬ»)

В народной китайской мифологии верховное божество, глава богов и духов. Можно без преувеличения назвать его «синонимом» таких божеств, как Тянь и Шанди.

ТЯНЬЦЗЯН

У даосов 36 небесных полководцев.

ТЯНЬ-ХОУ («НЕБЕСНАЯ ГОСУДАРЫНЯ»)

В народной китайской мифологии богиня моря, которой молились перед выходом в море.

ТЯНЬ-ШЭНЬ

В китайской мифологии общее название небесных духов.

ТЯНЬЮЙ ЮАНЬШУАЙ

В народной китайской мифологии небесный воитель, усмиритель демонов. Обычно изображается с гром-камнем в одной руке и с желтым («императорским») знаменем в другой.

У-ДИ

В китайской мифологии и натурфилософии собирательное название «пяти государей», «пяти великих», то есть пяти небесных правителей или духов пяти стихий. В первом варианте у-ди соответствуют пяти направлениям – четыре стороны света и центр; во втором варианте они олицетворяют собой пять стихий – воду, землю, огонь, дерево и металл.

У ФАН ШЭНЬ

В китайской мифологии и натурфилософии духи пяти главных направлений, то есть четырех сторон света и центра. Каждому направлению соответствует свой первоэлемент (дерево, металл, вода, земля, огонь), свой цвет и свое животное. Имена духов пяти направлений таковы – Чжужун (огонь), Гоуман (дерево), Жушоу (металл), Хэбо (вода) и Сюаньмин (земля).

У ЮЭ («ПЯТЬ ПИКОВ»)

В архаической китайской традиции и у даосов пять священных гор – Дунъюэ («Восточная»), Бэйюэ («Северная»), Чжунъюэ («Срединная»), Нанъюэ («Южная») и Сиюэ («Западная»).

Позднее эти горы были признаны священными и китайскими буддистами; впрочем, гора Сиюэ (Хуашань в провинции Шэньси), на которой, согласно мифу, совершал жертвоприношения мудрый правитель древности Шунь, осталась сугубо даосским святилищем. На этой горе даосы приносили жертвы богиням, приносящим детей (см. Няннян).

ФУСИ

В архаической китайской традиции первопредок, супруг (и иногда брат) богини Нюйва, культурный герой. Он научил людей охотиться, ловить рыбу и варить мясо, изобрел триграммы (Ба гуа) и иероглифы, рыболовные сети и музыкальные инструменты, установил правила браков.

ФУСАН

В архаической китайской традиции чудесное дерево, растущее в долине, где обитают десять солнц. Каждое утро эти солнца поднимаются на верхушку дерева фусан и оттуда начинают свой дневной путь по небосводу. Считается, что у дерева фусан два ствола, растущих от одного корня, а толщина его составляет более двух тысяч обхватов.

См. также Жо.

ФУСИН

В народной китайской мифологии бог счастья, образ которого нередко сливается с образом небесного чиновника Тяньгуаня, ниспосылающего счастье. Наряду с Лусином и Шоусином этот бог принадлежит к Саньсин – триаде звездных духов.

ФЭНБО

В архаической китайской традиции бог ветра, имевший зооморфный облик – тело оленя с пятнами на шкуре, как у барса, голова птицы, хвост змеи и рога.

ФЭНЪИ

В архаической китайской традиции божество вод (дождя). У даосов Фэнъи – бессмертный, обладавший способностью не тонуть в воде.

ФЭНХУАН

В архаической китайской традиции чудесная птица. У фэнхуана клюв петуха, зоб ласточки, шея змеи, хвост рыбы, а туловище в разводах, как у дракона; спереди птица выглядит как лебедь, со спины – как единорог (цилинь). Как считается, появление фэнхуана сулит Поднебесной мир и спокойствие.

ФЭНШЭНШОУ

В архаической китайской традиции чудесный зверь, «рожденный ветром». Он величиной с кошку зеленого цвета, не горит в огне и не боится ни меча, ни молота; убить его можно, ударив несколько тысяч раз по голове. Если убить зверя и приготовить отвар из его мозга, то это снадобье позволяет прожить до пятисот лет.

ХАЙЖЭНЬ

В народной китайской мифологии чудесная рыба с лицом прекрасной девушки. В средневековом сочинении говорится: «Кожа ее бела, как нефрит, когда же она выпьет немного вина, становится как цветок персика. Вдовцы и вдовы, живущие на морском побережье, часто ловят ее и держат в прудах».

ХОСИН

В народной китайской мифологии божество огня, двуликое, как римский Янус. Обычно его изображали в облике свирепого краснокожего существа с шестью руками, в каждой руке – по мечу или секире; одно лицо перекошено в жуткой гримасе, второе – благодушное и улыбчивое.

Считалось, что Хосин преследует повелителя бесов Чжан Тяньши и устраивает пожары там, где последний останавливается.

ХОУ

В китайской мифологии животное-оборотень с головой дракона и телом шакала. В классическом китайском романе У Чэнъэня «Путешествие на Запад» о хоу упоминается как о ездовом животном богини Гуаньинь.

ХОУ-ТУ

В архаической китайской традиции божество земли, первоначально почитавшееся в мужском облике и, в отличие от туди-шэней, повелевавшее не отдельными местностями, а землей в целом. В поздней мифологии образ Хоу-ту был переосмыслен и «сменил пол».

ХОУЦЗИ («ГОСУДАРЬ ПРОСО»)

В архаической китайской традиции культурный герой, легендарный родоначальник племени чжоу. Он научил людей сеять злаки, прежде всего просо.

ХО-ШЭНЬ

В поздней китайской мифологии общее наименование божеств огня. Все эти божества служат в небесной управе Хобу, возглавляет которую Ло Сюань – «государь звезды Огня», то есть планеты Марс.

ХУАНДИ («ЖЕЛТЫЙ ПРЕДОК»)

В архаической китайской традиции культурный герой, мудрый правитель, научивший людей мастерить телеги и лодки, создавший медицину как науку, проложивший дороги и т. д. Также Хуанди почитали как одно из божеств направлений, конкретно – как бога центра; именно в этом качестве его образ впоследствии слился с образом верховного божества Шанди.

У даосов Хуанди – «первый бессмертный», который постиг Дао, взобрался на дракона и скрылся в небесах. Наряду с Паньгу и Лао-цзы его причисляют к верховной триаде даосских божеств.

ХУНЬ

В архаической китайской традиции душа, связанная с Ян и управляющая духом человека (в отличие от души по, связанной с Инь и управляющей телом). После смерти человека хунь возносится на небо, где начинает путь к будущим перерождениям. Считалось, что с помощью особых ритуалов можно заставить хунь предка покинуть загробный мир и подняться в небесный дворец Южной вершины, т.е. подарить предку бессмертие.

ХУНЬДУНЬ

В архаической китайской традиции чудесный зверь, похожий на собаку с длинной шерстью; лапы у него медвежьи, но без когтей. В трактате «Шэнь и цзин» говорится, что у хуньдуня есть глаза, но он не видит, есть уши, но он не слышит, зато чует приближение человека. «На добродетельных он кидается, к злодеям льнет». Юань Кэ добавляет: когда зверю нечего делать, он «с удовольствием кусает собственный хвост», задирает голову, смотрит в небо и громко хохочет. Согласно «Каталогу гор и морей», Хуньдунь – олицетворение первоначального хаоса.

ХЭБО

В архаической китайской традиции дух реки Хуанхэ. Согласно мифу, стрелок И победил Хэбо и взял за себя его жену Лопинь.

ХЭЙДИ

В архаической китайской традиции один из пяти богов направлений, божество севера. Позднее отождествлялся с мудрым правителем Чжуаньсюем.

ХЭХЭ

У даосов и в народной китайской мифологии божества из свиты бога монет Лю Хая. По преданию, эти божества – братья от разных отцов, которые вели совместное дело, приносившее большую прибыль. Один из братьев присвоил всю прибыль себе, и началась жестокая вражда, продолжавшаяся «семь перерождений», пока некий небожитель не примирил братьев и не превратил их в богов согласия и благополучия.

ЦАЙ-ШЭНЬ

В народной китайской мифологии божества богатства, среди которых существовало «мирское» разделение на гражданских и военных. Согласно воззрениям даосов, на небе имеется управа богатства, в которой служат все цай-шэнь; возглавляют эту управу Чжаобао тяньцзюнь – «небесный государь, призывающий сокровища» – и Нацянь тяньцзюнь – «небесный государь, приносящий деньги».

ЦЕЛАНЬ-ШЭНЬ

В поздней китайской мифологии духи – хранители монастырей и храмов, изображавшиеся обычно в облике вооруженных воинов устрашающего вида.

ЦЗАОВАН

В народной китайской мифологии бог домашнего очага, опекун дома и хранитель семейного благополучия. Известен сюжет, согласно которому Нефритовый император Юйди назначил Цзаованом святого Чжан Чжаня с горы Куньлунь. Получив императорское повеление, Чжан превратился в пять цзаованов (четыре стороны света и центр), а те, в свою очередь, «умножились» до 10 000 богов очага, которые стали наблюдать за людскими делами во всех домах. Обычно Цзаована изображали на лубках вместе с супругой и помощниками, однако выпускались и лубки с одним Цзаованом, поскольку некоторые верили, что в доме, где висит изображение Цзаована и его супруги, между членами семьи согласия не будет.

ЦЗИЛЯН

В народной китайской мифологии пятнистые лошади с красной гривой и глазами «как золото». По мифу, тот, кто ездит на такой лошади, проживет тысячу лет.

ЦЗИН

В народной китайской мифологии общее название оборотней. Считается, что животные, прожившие на свете долгий срок (не менее 500 лет), могут по желанию превращаться в людей; отдельным животным – например, тигру, – чтобы перекинуться в человека, требуется не меньше тысячи лет. Оборотням-цзин посвящено немало литературных произведений, самое известное из которых, пожалуй, – знаменитые «Странные истории из кабинета неудачника» Пу Сунлина.

ЦЗИНВЭЙ

В архаической китайской традиции чудесная птица, в которую, согласно мифу, превратилась прародительница всего живого на земле Нюйва. В «Каталоге гор и морей» она описывается как птица, похожая на ворону, но с пестрой головой и красными лапами. Она постоянно носит куски дерева и камни с Западных гор, чтобы засыпать Восточное море.

ЦЗИНТУ («ЗЕМЛЯ ЧИСТОТЫ»)

У китайских буддистов земля, которую посетили и где проповедовали будды и бодхисаттвы.

ЦЗОУУ

В фольклоре китайцев чудесный пятицветный зверь с хвостом длиннее тела. За один день на этом звере можно проскакать тысячу ли (то есть около 600 км).

ЦЗЫГУ

В народной китайской мифологии богиня отхожих мест.

ЦЗЮЙБИЧЖИШИ

В архаической китайской традиции мифологии демоны, обитавшие в тех же краях, что и зверь таоцюань. Юань Кэ описывает их так: у них кривые шеи, головы с длинными спутанными волосами свисают на грудь, руки будто обрублены, а тела напоминают гладко выструганный ствол. По другим источникам, облик цзюйбичжиши немного иной: у них как бы переломленные шеи и распущенные волосы, а одной руки нет.

ЦЗЮЙЛИН

В архаической китайской традиции божество реки, расколовшее гору Хуашань (см. У юэ), чтобы проложить путь воде.

ЦЗЮ ТЯНЬ («ДЕВЯТЬ НЕБЕС»)

В китайской космологии и мифологии девять сфер, составляющих небесный свод. Также бытовало представление, что Цзю тянь – это девять частей неба, разделенного по восьми направлениям (четыре стороны света и промежуточные направления) плюс центр; в этом случае употреблялся и термин цзю е – «девять полей». На земле цзю тянь соответствовали девять областей (цзю чжоу), на которые разделил территорию Поднебесной правитель Юй. По воззрениям даосов, в нижней небесной сфере расположена граница земного и небесного миров, а в центральной области небосвода находится дворец Небесного владыки.

ЦЗЯНЬМУ

В архаической китайской традиции чудесное дерево, растущее «в центре неба и земли»; согласно мифу, по этому дереву поднимались на небо и спускались на землю великие предки. По «Каталогу гор и морей», дерево цзяньму напоминает своими очертаниями быка, а его желтые плоды подобны плодам мыльного дерева.

ЦЗЯОЖЭНЬ

В архаической китайской традиции люди-рыбы. Они обитают в море, но часто садятся за ткацкие станки; каждая слезинка цзяожэнь превращается в жемчужину. По другому преданию, люди-рыбы очень похожи на людей – у них такие же брови, глаза, рот, нос, руки и ноги. Все они необычайно красивы.

ЦИ

В китайской натурфилософии космическая энергия, благодаря которой возникло все сущее.

ЦИЛИНЬ

В архаической китайской традиции чудесный зверь, схожий с европейским единорогом. У цилиня туловище оленя, шея волка, хвост быка, копыта коня; во лбу у него торчит рог, заканчивающийся мясистым наростом. Шкура у цилиня разноцветная. Ступает он так легко, что не пригибает ни травинки, а питается чудесными злаками. Это главный зверь, подобно тому как фэнхуан – главная птица. Появление цилиня сулило плодородие и процветание, предвещало рождение мудреца.

ЦЮНСАН

В фольклоре китайцев гигантское дерево, растущее на берегу Западного моря и плодоносящее раз в тысячу лет. Считается, что его плоды даруют необычайно долгую жизнь.

ЦЮНЦИ

В архаической китайской традиции чудесный зверь. Внешне он напоминает крылатого тигра. Цюнци понимает язык людей и отличается странной привычкой: он частенько набрасывается на ссорящихся и всегда поедает невиновного. Честным людям он откусывает носы, а обманщикам и злодеям дарит мясо животных, которых сам убил. В «Каталоге гор и морей» говорится: «Зверь цюнци похож на тигра с крыльями. Он ест людей, начиная с головы. Иногда его жертвы прикрывались от него волосами».

ЧАНШЭНЬ

В народной китайской мифологии гневные демоны. Они управляют пятью колесницами, на которых умерших доставляют в подземное царство смерти бога Яньло-вана.

ЧЖАН-СЯНЬ

В поздней китайской мифологии божество, дарующее мужское потомство.

ЧЖАН ТЯНЬШИ

В народной китайской мифологии и у даосов главный маг и повелитель бесов. Образ Чжан Тяньши вобрал в себя многие легенды о даосском патриархе Чжан Даолине, который считался могущественным усмирителем демонов и человеком, познавшим сокровенные тайны бытия.

ЧЖИ (ЛИНЧЖИ, ШЭНЬЧЖИ)

В народной китайской мифологии и у даосов волшебный гриб, дарующий долголетие и обладающий способностью воскрешать мертвых.

Пятицветный гриб чжи считался олицетворением совершенной мудрости правителя. Известны многие разновидности этого гриба, в том числе шичжи, растущие на скалах, жоучжи («мясистые грибы») и др. Особо почитались грибы чжи, растущие на тысячелетних деревьях.

ЧЖИНЮЙ

В архаической китайской традиции небесная ткачиха, круглый год ткавшая из облаков парчу. Отец девушки пожалел ее и выдал Чжинюй замуж за Нюлана (олицетворение созвездия Волопаса), однако после свадьбы Чжинюй перестала ткать. Рассерженный отец приказал дочери вернуться под отцовский кров и разрешил ей встречаться с мужем только раз в году – 7-го числа 7-го лунного месяца, а Нюлана переселил на другой берег Небесной реки (Млечного пути). В народной мифологии Чжинюй считалась богиней – покровительницей ткачей.

ЧЖУАНЬСЮЙ

В архаической китайской традиции первопредок, внук или правнук Хуанди. При нем духи Чжун и Ли разделили небо и землю, чтобы люди более не могли свободно подниматься на небеса.

ЧЖУЖУН

В архаической китайской традиции божество огня, повелитель юга.

ЧЖУНКУЙ

В народной китайской мифологии и у даосов повелитель и усмиритель демонов.

ЧИМЭЙ

В фольклоре китайцев чудесный зверь с лицом человека и звериным туловищем, у него одна рука и одна нога. Считается, что эти звери любят обманывать людей.

ЧИЮ

В архаической китайской традиции божество войны, восставшее против Хуанди. По некоторым версиям мифа, у Чию было много братьев, которые поддержали его мятеж. Сам Чию имел человечье тело, коровьи копыта, четыре глаза и шесть рук, на голове у него рос острый рог, а волосы за ушами напоминали мечи и трезубцы. Питался Чию песком, камнями и кусками железа. Небесный владыка Хуанди долго не мог одолеть Чию и его братьев, но в конце концов победил – с помощью дракона Инлуна, повелевавшего дождями, и чудесного меча, который «мог разрезать нефрит, словно глину».

ЧУАН-ШЭНЬ

В народной китайской мифологии божества кровати – Чуангун («Господин кровати») и Чуанпо («Матушка кровати»), которые, как считалось, охраняют спальни и могут, если их умилостивить, даровать потомство.

ЧУН-ВАН

В народной китайской мифологии бог – покровитель вредных насекомых, земноводных и червей. Обычно изображался в облике старика с вазой в руках; в этой вазе он и держит своих «подданных».

ЧУНМИН

В архаической китайской традиции чудесная птица с двойными зрачками. Она похожа на петуха, но поет, как феникс. Считалось, что она умеет изгонять нечистую силу и прогонять волков, тигров, барсов и шакалов.

ЧУНЬ

В фольклоре китайцев чудесное дерево, которое не увядает на протяжении десяти тысяч лет.

ЧЭНХУАН

В поздней китайской мифологии бог города, культ которого с 1382 года стал государственным. У каждого города свой чэнхуан, которому подчиняются духи данной местности (см. Туди-шэнь). Кроме того, в фольклоре китайцев чэнхуан – чудесный зверь, обитавший в Стране белых людей, у жителей которой все тело и даже волосы были белыми. Чэнхуан видом напоминал лисицу, на спине у него росло два рога. Бегал он очень быстро; поэтому еще этих зверей называли фэйхуан – «летающие желтые». Предание говорит, что люди, которым доводилось ездить на чэнхуанах, жили две тысячи лет.

ШАНДИ

В архаической китайской традиции верховное божество, образ которого постепенно слился с образами Тянь и Тяньди. У даосов Шанди – великий предок Дао. В поздней мифологии имя этого божества стало титулом Нефритового императора Юйди.

ШАОХАО

В архаической китайской традиции внук или правнук Хуанди, мудрый правитель. Также Шаохао считался духом – повелителем запада; в этом качестве его отождествляли с Байди.

ШИЖОУ

В архаической китайской традиции чудесное животное, «зрячая плоть», лишенная костей и конечностей. Оно считалось лучшей пищей, так как его нельзя было съесть без остатка: вместо откушенного тут же вырастал новый кусок.

ШИЭР ШЭНСЯО-ШЭНЬ («ДУХИ ЖИВОТНЫХ 12-ЛЕТНЕГО ЦИКЛА»)

В народной китайской мифологии духи годов 12-летнего цикла летосчисления. Этих духов изображали обычно в образе людей со звериными головами.

ШОУСИН

В народной китайской мифологии бог долголетия, с которым иногда отождествлялся Конфуций. Обычно Шоусина изображали в облике седобородого старца с посохом или бумажным свитком (символом долголетия) в одной руке и персиком – эмблемой бессмертия – в другой.

ШУНЬ

В архаической китайской традиции мудрый правитель, которого владыка Яо за его благочестие выбрал своим наследником в ущерб правам собственного сына. Шунь, по преданиям, усмирил четырех злодеев, изводивших население Поднебесной, а также установил правила почтительного поведения.

ШЭНЬ

В китайской мифологии общее название доброжелательных духов.

ШЭНЬНУН

В архаической китайской традиции культурный герой, научивший людей земледелию и первым сумевший распознать целебные растения, поэтому в народной мифологии он считался одним из покровителей медицины.

ЭРЛАН

В народной китайской мифологии бог – покровитель дамб и плотин, защищающих от наводнений. Кроме того, Эрлана почитали как небесного воителя, уничтожающего демонов.

ЭРШИ БАТЯНЬ («ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ НЕБЕС»)

У китайских буддистов двадцать восемь земных и небесных сфер, прохождение которых снизу вверх равносильно достижению нирваны. Низшую земную сферу населяют демоны и души грешников, в верхнем земном слое расположена «чистая земля» будды Амитабхи, а выше находится сфера Доушуай – небо, на котором селятся бодхисаттвы, готовые спуститься в мир людей. Именно в сфере Доушуай ожидает часа своего пришествие в мир бодхисаттва Милэ (будда Майтрейя).

ЮЙ

В архаической китайской традиции культурный герой, усмиритель потопа, сын Гуня. Усмирив потоп, он разделил территорию Поднебесной на 9 областей (цзю чжоу), и государь Шунь, восхищенный деяниями Юя, передал ему престол. С Юя началась легендарная династия Ся. Кроме того, юй звались демоны змеиного вида, обитавшие в стране Юйминь, очень ядовитые и злобные. В «Книге песен» демоны юй сравниваются с оборотнями.

ЮЙДИ

У даосов и в поздней китайской мифологии верховное божество, Нефритовый император, которому подчинены вся вселенная, все божества и духи.

ЮЙЦЯН

В архаической китайской традиции божество моря и ветра.

ЮЙШИ

В архаической китайской традиции божество дождя, культ которого сохранялся вплоть до XX столетия нашей эры.

ЮЭСЯ ЛАОЖЭНЬ («ПОДЛУННЫЙ СТАРЕЦ»)

В народной китайской мифологии бог бракосочетаний. Обычно изображался в облике старика с мешком, в котором лежат красные нити (красный – свадебный цвет). Этими нитями он, как считалось, связывает тех, кому суждено стать супругами.

ЮЭ ТУ («ЛУННЫЙ ЗАЯЦ»)

В народной китайской мифологии Нефритовый (или Яшмовый) заяц, живущий на луне. Он толчет в ступе снадобье, дающее бессмертие.

ЯН ЦЗЯНЦЗЮНЬ

В народной китайской мифологии бог – покровитель лодочников и плотогонов.

ЯНЬ-ВАН (ЯНЬЛО-ВАН)

В народной китайской мифологии владыка подземного мира; в государственном культе – правитель пятого судилища преисподней (диюй).

ЯНЬГУАН

В народной китайской мифологии богиня зрения, исцеляющая глазные болезни.

ЯНЬ-ГУН

В народной китайской мифологии бог – покровитель моряков, обожествленный сановник XIII века, утонувший во время бури и явившийся после смерти своим родственникам, которые ввиду этого воздвигли ему храм как святому. Считается, что именно Янь-гун спас Шанхай в 1522 году от нападения морских разбойников.

ЯНЬДИ

В архаической китайской традиции бог солнца и дух – повелитель юга. По мифу, Яньди враждовал со своим братом Хуанди, но был побежден последним. Образ Яньди достаточно рано слился с образом Шэньнуна, и мифы о них практически не поддаются различению.

ЯО

В архаической китайской традиции идеальный правитель, при котором, согласно конфуцианцам, Китай пережил свой «золотой век».

ЯОВАН

У даосов и в народной китайской мифологии бог – покровитель аптекарей и врачей. Кроме того, титулом яован император награждал прославившихся своим искусством медиков.

ЯЮЙ

В архаической китайской традиции чудесный зверь с головой человека или дракона, змеиным туловищем, лошадиными ногами и тигриными когтями. В «Каталоге гор и морей» сказано, что голос у яюя как у ребенка и что он ест людей.

Беседы и суждения (Луньюй) / Перевод и комментарии А. В. Кривцова. М.: ЭКСМО, 2005.

Гэ Хун. Баопу-цзы // Религии Китая. Хрестоматия / Перевод и комментарии Е. А. Торчинова. СПб.: Евразия, 2001.

Дао Дэ Цзин // Дао. Гармония мира / Перевод Ян Хиншуна. М.: ЭКСМО, 2002.

Каталог гор и морей (Шань Хай Цзин) / Перевод, предисловие и комментарии Э. М. Яншиной. М.: Наука, 1977.

Книга перемен (И-цзин) / Перевод и комментарии Ю. К. Щуцкого. М.: ЭКСМО; СПб.: Мидгард, 2005.

Книга песен (Ши-цзин) / Перевод и комментарии А. А. Штукина. М.: Наука, 1987.

Кукан. Значение звука, знака, истинно сущего (Се дзи дзиссо-ги) // Буддизм в Японии / Перевод Л. Г. Фесюна. М.: Наука, 1993.

Ле-цзы // Дао. Гармония мира / Перевод Л. Д. Позднеевой. М.: ЭКСМО, 2002.

Ло Гуань-Чжун. Троецарствие / Перевод В. А. Панасюка. Стихи в обработке И. Миримского. М.: ГИХЛ, 1954.

Пу Сунлин. Странные истории из кабинета неудачника / Перевод и комментарии В. М. Алексеева. СПб.: Петербургское востоковедение, 2000.

Сукхавативьюха / Перевод и комментарии А. Гунского. Самара: Издательство СГУ, 1997.

Сутра лотоса сокровенного закона // Религии Китая. Хрестоматия / Перевод А. Н. Игнатовича. СПб.: Евразия, 2001.

У Чэнъэнь. Путешествие на Запад / Перевод А. Рогачева. Рига: Полярис, 1994.

Хуайнань-цзы (Философы из Хуайнани) / Перевод и комментарии Л. Е. Померанцевой. М.: Мысль, 2004.

Чжуан-цзы // Дао. Гармония мира / Перевод Л. Д. Позднеевой. М.: ЭКСМО, 2002.

Абаев Н. В. Чань-буддизм. Новосибирск: Наука, 1983.

Алексеев В. М. Китайская народная картина М.: Наука, 1966.

Алексеев В. М. Лисьи чары (предисловие переводчика) // Пу Сунлин. Странные истории из кабинета неудачника / Перевод и комментарии В. М. Алексеева. СПб.: Петербургское востоковедение, 2000.

Бичурин Н. Я. (Иакинф). Китай, его жители, нравы, обычаи, просвещение. СПб., 1840.

Ван Шуцунь. К истории китайской народной картины // Редкие китайские народные картины из советских собраний. Л.: Аврора; Пекин: Народное искусство, 1991.

Васильев Л. С. Культы, религии, традиции в Китае. М.: Восточная литература, 2001.

Вэнь Цзянь, Горобец Л. А. Даосизм в современном Китае. Благовещенск: Издательство АГУ, 2002.

Георгиевский С. М. Мифические воззрения и мифы китайцев. СПб., 1892.

Гроот Я. М. де. Демонология Древнего Китая / Перевод Р. В. Костенко. СПб.: Евразия, 2000.

Дуань Баолинь. Китайская народная литература. М.: Восток-бук, 2019.

Конрад Н. И. Запад и Восток. М.: Наука, 1966.

Ли Юйшань. Коротко об эстетике китайских народных новогодних картин // Редкие китайские народные картины из советских собраний. Л.: Аврора; Пекин: Народное искусство, 1991.

Малявин В. В. Китайская цивилизация. М.: Астрель, 2000.

Маслов А. А. Китай. Укрощение драконов. Духовные поиски и сакральный экстаз. М.: Алетейа, 2006.

Масперо А. Даосизм. СПб.: Наука, 2007.

Половцев Д. В. Культ бодхисаттвы Кшитигарбхи в дальневосточном буддизме Махаяны // Шестая буддологическая конференция: Тезисы / Сост. С. Э. Коротков, Е. А. Торчинов. СПб.: Издательство СПбГУ, 1999.

Попов П. С. Китайский пантеон. СПб., 1907.

Рифтин Б. Л. О китайской мифологии в связи с книгой Юань Кэ // Юань Кэ. Мифы Древнего Китая / Перевод под редакцией Б. Л. Рифтина. М.: Наука, 1987.

Рифтин Б. Л. О китайском лубке и его русских собирателях // Редкие китайские народные картины из советских собраний. Л.: Аврора; Пекин: Народное искусство, 1991.

Судзуки Д. Основы дзен-буддизма // Буддизм. Четыре благородных истины. М.: ЭКСМО, 2000.

Торчинов Е. А. Введение в буддологию. СПб.: Санкт-Петербургское философское общество, 2000.

Торчинов Е. А. Даосизм. Опыт историко-религиоведческого описания. СПб.: Лань, 1998.

Федоренко Н. Т. «Ши-цзин» и его место в китайской литературе. М.: ГИХЛ, 1958.

Юань Кэ. Мифы Древнего Китая / Перевод под редакцией Б. Л. Рифтина. М.: Наука, 1987.

Яншина Э. М. Формирование и развитие древнекитайской мифологии. М.: Наука, 1984.

Перевод А. Адалис.

Перевод Л. Позднеевой.

Перевод И. Минаева.

Перевод А. Адалис.

Перевод В. Вересаева.

Перевод Л. Померанцевой.

Перевод Э. М. Яншиной.

Перевод Э. Яншиной.

Здесь и далее перевод А. Кривцовой.

Перевод В. Малявина.

Перевод А. Штейнберга.

Первод Л. Позднеевой.

Первод В. Топорова.

Перевод Л. Меньшикова.

Перевод Ф. Петровского.

Перевод под ред. Б. Рифтина.