Зеленая падь широко и прямо уходит на юг, где сливаются с ясным небом величавые гряды горных хребтов. В пади, под тенистой навесью кустов черемухи и гладкоствольных верб, – голубой поясок неширокой извилистой Драгоценки. В кипрейнике и бурьянах правого берега – черные срубы бань, замшелые плетни огородов, тусклая позолоть крытых тесом шатровых крыш. Из травянистого проулка выбегает дорога, круто срывается в речку, переходит ее и лениво ползет на заречный, дымно синеющий косогор.

На западном краю поселка, у дорожных росстаней – высокий полосатый столб. На столбе – выбеленная солнцем доска. Она указывала раньше название поселка, число жителей и дворов. Дожди и ветры уничтожили надпись. Только жирно и косо написанная восьмерка осталась в нижнем углу доски. Дальше виднеется сопка с белой часовенкой на макушке, с редкими кустиками дикой яблони на южном склоне. У подошвы сопки щедро рассыпаны в болотном вереске и осоках серебряные полтины мелких озер.

Пятистенный дом Улыбиных у самой речки. Он глядит полуовальными, в желтых наличниках, окнами прямо на полдень. У окна, в огороженном дранками садике, вечнозеленые елки, игластая недотрога-боярка да воткнутые в квадратную грядку колья в хрупких колечках прошлогоднего хмеля.

В войну 1854 года отличился на Дальнем Востоке казак Андрей Улыбин. Англичане пытались высадить в бухте Де-Кастри, защищаемой пешей полусотней забайкальцев, десант морской пехоты, чтобы изгнать с Амура русских. Пока с судов английской эскадры, окутанных дымом пальбы, летели гранаты и бомбы, Улыбин лежал за камнями. Но как только пальба утихла и к берегу понеслись, сверкая на солнце веслами и штыками, шлюпки десанта, он вместе с другими казаками выполз на рыжий обрыв у входа в бухту. Первым же выстрелом сбил он на передней шлюпке одетого в белый китель рослого офицера с подзорной трубой в руках. Англичане в замешательстве повернули назад. За это и был Андрей Улыбин первым из забайкальского казачьего войска награжден Георгиевским крестом и представлен к производству в урядники.

С Амура Андрей Улыбин вернулся через два года. Принес он оттуда и поднятую со дна моря, у берега, подзорную трубу. Вся станица ходила к нему любоваться на заморскую диковину, восхищаясь его боевой удачей. Жить бы ему дома да радоваться, но жить было нечем. Родители его умерли, хозяйство пришло в упадок, а идти наниматься в работники он считал для себя зазорным. Первый в войске георгиевский кавалер, и вдруг – последний человек в родной станице! Лучше уж мыкать свою недолю вдали от родимых мест. И Андрей Улыбин начал кочевую жизнь. Из таежных теснин Нижней Аргуни скоро выбрался он на степное приволье верховых караулов, где лето и зиму пастухи богачей-скотоводов пасли на подножном корму неисчислимые косяки лошадей и отары овец. Долго пас он в монгольской степи за рекой Керуленом гулевых лошадей знаменитого на все Забайкалье чиндантского богача Шестакова, пока не свела его судьба с бывшим командиром их сотни подъесаулом Темниковым.

В тот год решил Шестаков узнать счет своему богатству. Все табуны и стада его были согнаны в начале сентября в широкую долину Онон-Борзи. Полюбоваться на это редкое зрелище прибыл из Читы с многочисленной свитой сам наказной атаман. С раннего утра до позднего вечера мимо кургана, на котором расположились под высоким белым шатром хозяин и гости, катились пестрыми тучами овцы-монголки, двигался лес рогов, с тяжелым топотом проносились гривастые кони, не знавшие узды. Померкло от пыли над степью солнце, почернела на много верст долина Онон-Борзи, словно прошел по ней яростный вешний пал. Когда изумленный всем виденным наказной атаман принялся выражать свое восхищение, Шестаков подарил ему на радостях двадцать рыжих и двадцать вороных жеребцов, а каждого из свиты осчастливил конем на выбор.

Темников, желая сказать приятное хозяину, громогласно сообщил за ужином, что видел среди его пастухов одну войсковую знаменитость. Наказной атаман, узнав, что этой знаменитостью является первый георгиевский кавалер высочайше вверенного ему казачьего войска, пожелал увидеть Улыбина и вскользь заметил:

– Георгиевский кавалер – и ходит в работниках. Прискорбно, прискорбно…

Шестаков принял замечание высокого гостя на свой счет, вспыхнул и начал оправдываться:

– Не знал я, ваше превосходительство… Если вы только разрешите…

– Ничего, ничего, дорогой хозяин… Надеюсь, мы это исправим, – перебил Шестакова наказной.

Когда Улыбин появился в доме и замер навытяжку у порога, наказной изволил милостиво поговорить с ним, а потом небрежно, желая показать свою щедрость, подал ему две двадцатипятирублевые бумажки:

– Вот тебе, братец, от меня за храбрость, – и, видя растерянность Улыбина, весело добавил: – Бери, братец, не робей, рука у меня легкая.

Примеру наказного вынуждены были последовать и другие гости.

Через год Андрей Улыбин, истосковавшийся по тайге в песчаных степях Керулена, переселился в поселок Мунгаловский, расположенный на грани лесов и степей. Мунгаловцы, многие из которых знали Улыбина по амурскому походу, приняли новосела радушно. Скоро женился он на красивой и статной девке из семьи казака-старовера. Человек он был работящий и к тому же крепкого на зависть здоровья. Под стать ему оказалась и молодая хозяйка. И житье у них стало постепенно налаживаться. В трудах и заботах годы текли незаметно. Не успели оглянуться они, как стали три сына женихами, а дочь – невестой.

По праздникам ходил Андрей Григорьевич в поселковую церковь всегда в окружении сыновей. По правую руку от него шел большак Терентий, румяный, как девушка, казачина, песенник и гармонист; по левую степенно вышагивал белокурый, слегка сутуловатый Северьян. И, замыкая шествие, ступая след в след отцу, высоко нес чубатую голову младший их брат, Василий, грамотей и отцовский любимец. Приятно было Андрею Григорьевичу пройти с такими молодцами по улице, людей посмотреть и себя показать. Думал он спокойно дожить до старости, но жизнь повернула по-своему.

Подоспело время провожать на действительную службу Северьяна. Обычно мунгаловцы служили в пеших батальонах, разбросанных в пограничных с Китаем станицах. Но Северьяна взяли служить во вновь формировавшийся конный Аргунский полк. На строевого коня и обмундирование пришлось поистратиться. На справу еле-еле хватило двух быков и сусека пшеницы. Прореха в хозяйстве получилась заметная. Не успели Улыбины оправиться от одной беды, как другая нагрянула: началась война с Китаем. В самый разгар сева был мобилизован и ходивший в запасных первой очереди Терентий. А через три недели пришло закапанное слезами письмо Северьяна, в котором он сообщал, что Терентия убили в бою под Абагайтуевским караулом.

«…Похоронил я с товарищами родимого своего братца Терентия Андреевича, – писал Северьян, – на чужой стороне, на берегу озера Джалайнор, а крест на его могилу пришлось делать из железнодорожных шпал».

Почернел от этой вести Андрей Григорьевич. За одну ночь приметно осунулось его лицо, глубже легли морщинки у глаз. Повинным в смерти сына считал он прежде всего себя. На проводинах Терентия, подвыпив, наказывал он ему: «Либо голова в кустах, либо грудь в крестах. Нашей родовы не срами». Понял он на старости лет ту горькую истину, что легче умереть самому, чем узнать о смерти сына. Больше всего его убивало, что зарыт Терентий без гроба и панихиды, в чужой земле. «Никто его там, родимого, не попроведает, цветка на могилу не посадит», – горевал он втихомолку.

Равнодушный ко всему, с воспаленными от бессонных ночей глазами, стал просиживать он по целым дням на лавочке за оградой, крепко сцепив ладони на поставленном промеж ног суковатом посохе. Сидел и все поглядывал на заречную сторону, где вилась убегавшая за увалы дорога, по которой должен был возвратиться с чужбины Северьян. Позовут его семейные чай пить, рукой машет – отвяжитесь, мол. Подойдет обед – и та же история. Немного повеселел Андрей Григорьевич, когда вышло замирение. Но не отслужил Северьян действительной, как подоспела новая война, куда посерьезней китайской. Пришлось Андрею Григорьевичу снарядить на службу и последнего сына. Осталось его хозяйство без головы. За всем доглядывать, со всем управляться пришлось им вдвоем с малолетним внуком Ромкой, первенцем Северьяна. Солоно им доставалось, а толку все равно не выходило. Известно, какая сила у стариков и сметка у ребятишек. В том году пережил Андрей Григорьевич еще одну утрату – смерть жены. Умерла она в одночасье. Села после ужина за прялку, повернулась неловко, ойкнула и упала замертво.

Пусто и неприглядно стало в улыбинском доме. Не подымались у Андрея Григорьевича на работу руки.

Приободрился он только, когда перестали воевать с японцем и вернулся домой Северьян. Истосковавшийся по работе, крепко взялся Северьян за хозяйство. Всякое дело спорилось у него в руках. И постепенно принимала улыбинская усадьба прежний вид.

Довольный Андрей Григорьевич коротал на улице досужее время да приглядывался к соседским девкам. Загодя выбирал он невесту для Василия, обещавшего через год возвратиться домой.

Службу свою Василий отбывал в Чите писарем войсковой канцелярии. До зимы 1905 года Василий аккуратно писал отцу. Но потом – как отрезало. Целых полгода напрасно ходил старик к поселковому атаману справляться о письмах и терялся в догадках, не зная, как истолковать молчание сына.

Выяснилось все, когда вернулся из Читы сослуживец Василия, орловский казак Масюков. От Масюкова и узнал Андрей Григорьевич, какая беда приключилась с сыном. Забрали Василия во время внезапного обыска в общежитии писарей. Нашли у него под тюфяком пачку революционных прокламаций. Произошло это в дни расправы карательных экспедиций Ренненкампфа и Меллера-Закомельского над забастовщиками.

Потрясла Андрея Григорьевича эта черная весть. Не гадал он, не чаял, что когда-нибудь свалится на его голову такое несчастье. Много испытаний сулило оно семье Улыбиных, много обид и наветов. Но не осуждал старик сына, а жалел идущей наперекор всему родительской жалостью. Ни разу не пришла ему в голову мысль отречься от Василия хоть бы только для виду, чтобы сохранить свое положение заслуженного и уважаемого человека. Поддерживало его в этой решимости убеждение, что попал Василий в тюрьму по какой-то досадной случайности, не за свою вину.

Но в поселке рассуждали иначе. «Ни с того ни с сего людей не хватают», – говорили богачи с верховской улицы. Арест Василия был для них равносилен доказательству его вины. И многие начали сторониться Улыбиных. Пример этому показал купец Чепалов, переставший отпускать им товар в кредит. Не отстал от него и священник отец Георгий. В престольный праздник разразился он в церкви проповедью о забастовщиках и смутьянах, упомянув об одном убеленном сединою почтенном старце, не сумевшем наставить своих детей на путь служения царю и отечеству.

Незадолго перед этим Северьян Улыбин был избран одним из уполномоченных на станичный круг для выборов нового атамана. Богатые казаки потребовали тогда созвать неочередную сходку и добились того, чтобы Северьяна заменили другим человеком. Это был жестокий удар, нанесенный самолюбию Андрея Григорьевича. Как оплеванный ушел он со сходки, на которой принадлежали ему раньше лучшее место и первый голос. С тех пор не переступала его нога сборной избы. Даже на соседской завалине, где собирались по праздникам старики, не видели его целое лето. Редко появлялась на людях и его семья, хотя далеко не все посёльщики чуждались ее.

Так прошло около года.

Однажды, когда горевал Андрей Григорьевич на лавочке у ворот, подошел к нему сосед Герасим Косых. Не успев поздороваться, сказал:

– Нынче я, дедушка, вашего Васюху видел. На каторгу его гонят.

Андрея Григорьевича так и подкинуло.

– Да что ты говоришь!.. Где ж это? – задыхаясь от внезапного сердцебиения, спросил он хриплым голосом.

Герасим снял с головы фуражку, не торопясь обмахнулся ею и только тогда начал рассказывать:

– Я ведь нынче в станицу ездил… Подъезжаю к поскотине, а с другой стороны к ней партию каторжан гонят. Свернул я с дороги, остановился пропустить их. А тут меня и окликнули: «Здравствуй, Герасим!» Повернулся на голос и обмер: идет по дороге ваш Василий, кандалами названивает и, глядя на меня, посмеивается. Сразу я его узнал, хоть и отрастил он бороду. Лоб-то ведь у него приметный, крутой, и бровищами Бог не обидел, на тыщу людей одни такие брови попадаются, как две метелки над глазами. Меня по сердцу будто ножом резануло, и горло слезой перехватило. Отвечаю ему: «Узнал, брательник, узнал». Тут на меня конвойный начальник как рявкнет: «Не смей, такой-сякой, разговаривать! Проезжай давай!» Поехал я, а Васюха успел мне вдогонку крикнуть: «Поклон от меня нашим передай…» Так вот повстречались мы и разминулись.

Андрей Григорьевич потер кулаком глаза, тяжело вздохнул:

– Исхудал, однако, Василий?

– С лица он шибко бледный, а глаза, как у парнишки, озорные.

– Не приметил, куда их от Орловской погнали?

– Надо быть, в Кутомару. За поскотиной они с тракта направо свернули…

Через неделю Андрей Григорьевич и Северьян, попустившись сенокосом, собрались в Кутомару. Приехав туда, сразу же отправились к начальнику тюрьмы Ковалеву просить о свидании с Василием. Узнав, с кем они просят свидания, не стал Ковалев и разговаривать с Улыбиными, а накричал на них и велел немедленно убираться из Кутомары.

Так и вернулись они домой, не повидав Василия. Довелось Андрею Григорьевичу свидеться с ним только на следующий год, когда на прииск Шаманку из Горного Зерентуя и Кутомары пригнали работать партию каторжан. Мунгаловцы, часто возившие в Шаманку на продажу дрова, скоро приметили своего земляка, а самые отчаянные даже ухитрились переброситься с ним словечком. Как-то зимой Андрей Григорьевич отправился с возом дров в Шаманку, надеясь хотя бы издали увидеть Василия.

Каторжане работали на дне глубокого карьера у покрытого льдом искусственного озерка. Вокруг них, на рыжих отвалах, опершись на винтовки, стояли конвойные солдаты в полушубках и черных папахах. В карьере дымно пылали на мерзлой земле костры. Время от времени подбегали к ним погреться каторжане в серых суконных шапках. Тут же надзиратель-приемщик с деревянной саженью в руках принимал от казаков дрова и отгонял прочь каторжан, подходивших слишком близко.

Андрея Григорьевича изрядно прохватило мартовским утренним холодком. Когда он договорился о цене и стал складывать дрова на отведенное приемщиком место, пальцы отказывались гнуться. Редкое полено не валилось у него из рук. Приемщик беззлобно пошутил над ним:

– Эх, старик, старик! Погнала же тебя нелегкая с дровами. Тебе на печи лежать надо, а ты торговать пустился.

– Нужда-то не свой брат, – попробовал улыбнулся Андрей Григорьевич, все время искавший глазами Василия.

Надзиратель сжалился:

– Иди, дед, к огню, погрейся, а я пока с другими займусь…

Василий, давно заприметивший отца, зорко наблюдал за ним, стараясь держаться ближе к нему. Когда Андрей Григорьевич подошел к костру и, сняв рукавицы, протянул к огню растопыренные пальцы, Василий поспешил туда же. Он стал на противоположной стороне костра и, чтобы унять волнение, начал ожесточенно потирать над огнем руки. Андрей Григорьевич рванулся к сыну, но тот предостерегающе приложил палец к губам. С трудом отглотнув подступивший к горлу комок, негромко, чтобы не привлечь внимания ближайшего солдата, сказал:

– Ну, здравствуй, отец!

– Эх, Васюха, Васюха, – не сдержавшись, заплакал Андрей Григорьевич. Горько ему было видеть любимого сына в арестантской одежде. – Вот как свидеться-то довелось, – и почувствовал, как земля поплыла у него из-под ног.

– Не надо… Не надо так расстраиваться, отец, – донесся до него напряженный голос Василия. – Как живете-то?

– Наша жизнь известная… А вот ты как? За что осудили тебя?..

Ответить Василий не успел. Солдат, заметив, что он разговаривает со стариком, вскинул на него винтовку и скомандовал:

– Уходи! Стрелять буду!

Василий бросился от костра. Медлить было нельзя, солдат мог и выстрелить. Такие случаи бывали не раз. Андрей Григорьевич, еле сдерживая рыдание, глядел вслед сыну и не замечал, что рукав его полушубка тлеет и дымится.

Солдат спустился с отвала, подошел к старику.

– Ты зачем, борода, с арестантами разговариваешь? Порядка не знаешь?.. Да ты обалдел, что ли? Гляди, у тебя весь рукав обгорел.

Андрей Григорьевич схватился в замешательстве за рукав, обжег пальцы и начал снимать полушубок. Солдат, скаля зубы, допытывался:

– Арестант тебе не родня, случаем? Недаром ты рукав сжег!

– Сын он мне, – с решимостью отчаяния выпалил Андрей Григорьевич и пошел на солдата, выпятив свою квадратную, нестариковскую грудь. – Стреляй меня! Коли, если рука подымается!

Солдат испуганно отшатнулся, побледнел и, понизив голос, сказал:

– Ладно, папаша… Ты ничего не говорил, я ничего не видел. Только уходи скорее. Вон разводящий идет.

Андрей Григорьевич поспешил к своему возу. Увидев его сожженный рукав, приемщик расхохотался:

– Вот это погрелся! Так еще разок погреешься – без шубы домой приедешь…

Тяжелее прежнего стало у Андрея Григорьевича на сердце после такого свидания с сыном. Сам он больше не стремился взглянуть на Василия. Не хотелось растравлять себя понапрасну. Но Северьяна отправлял в Шаманку с дровами несколько раз. Только летом, когда «казна» перестала покупать дрова прямо в карьерах, увидеть Василия можно было только во время переходов каторжан с работы на работу. При таких встречах нельзя было перекинуться ни единым словом. После первого снега казенные работы прекратились, и каторжан разогнали зимовать по тюрьмам. А на следующий год Василий не попал в Шаманку. И Улыбины стали свыкаться с мыслью, что еще долго им не видеть его. Но Андрей Григорьевич думал о нем постоянно. Горе сломило здоровье старика. Мучила его одышка, бил по ночам кашель, ныли к погоде кости. Исчезла его молодцеватая походка, и не так-то просто стало залезать на печь, которая теперь по-особенному полюбилась Андрею Григорьевичу. «Видно, так и помру, не дождавшись сына», – горевал старик на печи, тоскующими глазами наблюдая за снующими по потолку тараканами.

Над синими силуэтами заречных хребтов, в желто-рудых просторах рассветного неба лежали похожие на гигантских рыб сизые облака. По их краям играли алые блики – предвестники солнца. От Драгоценки тянул знобкий утренний ветерок.

На выкрашенное охрой, в точеных перилах крыльцо вышел, позевывая, сутулый и желтоусый Северьян Улыбин. У него побаливала в это утро пробитая японской пулей нога. Почесав волосатую грудь, тяжело вздохнув, грузно протопал он по ступенькам крыльца.

Под крытою камышом поветью, в тени, понуро стояли дремлющие Гнедой и Сивач. У омета прошлогодней соломы лежали два круторогих быка. На одутловатых бычьих боках холодно поблескивала роса. Северьян прошел в сенник. Поплевав в широкие мозолистые ладони, привычно взялся за вилы-тройчатки. Кони подняли головы, оживились. Шумно сопя и отряхиваясь, встали с соломы быки. Там, где они лежали, тоненько вился пар.

Пока Северьян кидал им хрусткое, пахнущее медом сено, с крыльца спустился в ограду Роман, невысокого роста, смуглый и круглолицый крепыш. Из-под выцветшей с желтым околышем старой отцовской фуражки на загорелый лоб его выбивалась темнорусая прядка чуба. Полуприкрытые длинными и темными ресницами, полыхнули озерной синью глаза, когда он вприщур поглядел на солнце, встающее из-за хребтов.

Одет был Роман в вышитую колосьями и васильками много раз стиранную рубаху, туго стянутую наборным ремнем. Широкие из китайской синей далембы штаны были заправлены в ичиги, перевязанные пониже колен ремешками. На концах ремешков болтались сплюснутые, с тупыми концами пули.

Закинув за голову руки, Роман потянулся, улыбаясь невесть чему. Северьян глядел на него и самодовольно покашливал. На мгновенье ему показалось, что это стоит и потягивается не Роман, а он сам, когда было ему восемнадцать лет.

Роман подошел к столбику коновязи, снял сыромятный недоуздок и оживленно спросил:

– Куда поедем, пахать или по дрова?

– Нет, – глухо отозвался, пряча ласковую усмешку в усах, Северьян. – Я сегодня у Софрона в кузнице сошник наварю. Договорился с ним вчерась. А ты поедешь за Машкой. Надо ее, паря, из косяка домой привести. Ей ведь вот-вот пора опростаться. Пусть это время дома постоит, а то как бы жеребенка не решиться…

У Улыбиных в косяке купца Чепалова гуляла трехгодовалая кобыла Машка. По расчетам Северьяна, Машка скоро должна была дать потомство. Жеребенка от нее нетерпеливо ждали в семье все, начиная от деда Андрея и кончая белоголовым семилетком Ганькой. Кобылу водили в станичную конюшню случать с породистым жеребцом-иноходцем. И теперь в беспокойных хозяйских мечтах Улыбины видели себя обладателями резвого иноходца, о котором с завистью и восторгом будут говорить по всей Аргуни.

– На каком коне ехать?

– На Гнедом придется. Силач – тот чтой-то на переднюю ногу жалится. Перековать его, однако, надо… Чай пил?

Роман мотнул головой.

– Тогда сгоняй попоить, да и отправляйся с Богом. Только смотри, не летай сломя голову. Увижу – шкуру спущу…

Роман ничего не ответил.

У Драгоценки, как осыпанные снегом, белели распустившиеся вербы, гляделся в воду никлый старюка-камыш. Вровень с кустами стлался над заводями волнистый туман. На фашинном гребне мельничной плотины, в подсученных выше колен штанах, стоял Никула Лопатин, низкого роста, скуластый и гололицый, любивший поговорить казак. Роман поздоровался с ним.

– Чего ни свет ни заря поднялся?

– Морда у меня поставлена. Вытаскивать собрался, да вода дюже холодная. Ну, попробую…

Никула перекрестился и побрел в воду, зябко вздрагивая всем телом.

– И какая тебе неволя мерзнуть?

– Э, паря, не знаешь ты моей Лукерьи! Захотела рыбки – вынь да положь.

Никула ухватился за торчавший из воды березовый кол, потянул. Частая, плетенная из таловых прутьев морда вынырнула из воды, медленно кружась на месте.

Никула поднял морду, встряхнул. Серебром сверкнула в ней рыбья мелочь. Вытащив морду на сухое, Никула вынул из горловины ее травяную затычку. В котелок из красной меди посыпались корки хлеба и бисерные пескари.

– Вот и уха будет, а ты говорил…

Докончить он не успел. Большая стая чирков со свистом пронеслась над ними и круто упала в камышовой старице. Невнятно всплеснулась в той стороне вода…

– Близко уселись, – по звуку определил Никула. – Надо бы мне дробовик с собой взять! – и вдруг напустился на Романа: – А ты чего стоишь, голова садовая? Я бы на твоем месте живо за ружьем сбегал, да и ухлопал парочку.

Роман повернулся на одной ноге и кинулся с плотины, подхватив на бегу слетевшую с головы фуражку.

В кухне, на обитом цветной жестью красном сундуке, переобувался отец. В кути орудовала ухватами и чугунками Авдотья, мать Романа, а дед Андрей с братишкой Ганькой сидели за самоваром. Увидев в дверях запыхавшегося Романа, все переполошились. Авдотья опрокинула чугунок с водой.

– Что стряслось?

– Утки там… За ружьем я…

– Ну и бешеный, напугал всех. А заряды у тебя припасены?

– Вчера у Тимофея Косых занял.

В горце на ветвистых рогах изюбра, прибитых к простенку, висел пистонный дробовик. Роман торопливо схватил его и, рассовав по карманам мешочки с порохом и дробью, побежал на речку.

– С той стороны подбирайся. Там место способнее, – махнул Никула рукой на заречье.

По зеленеющим кочкам добрался Роман до старицы. Не жалея штанов и рубахи, пополз на курчавый, разлапистый куст черемухи. Осторожно раздвинул ветви и обмер: утки дремали на розовой воде в двадцати, не более, шагах. Трясущимися руками он взвел курок. Неожиданно для самого себя нажал спуск. Широко развернув перебитые крылья, четыре утки ткнулись зелеными клювами в воду, медленное течение закружило их…

В ограде Роман встретил отца, полюбовался на уток, похвалил:

– Молодцом, молодцом… Неужели с одного заряда?

– С одного.

– Силен, значит. Мог бы при случае с Васюхой потягаться, будь он у нас дома. Тот, бывало, до рассвета на озера уйдет, а уж с пустыми руками никогда не вернется, – вздохнул Северьян от нахлынувших воспоминаний; потом сказал: – Давай я твоих уток матери отнесу, похвастаюсь. А ты седлай Гнедого да поезжай…

Роман достал из амбара седло с бронзовыми инициалами отца на передней луке, смахнул с него веником мучную пыль, набил в седельную подушку ветоши и стал седлать Гнедого. Когда, поигрывая витой нагайкой, выезжал из ограды, Северьян распахнул окно, навалился грудью на подоконник и крикнул:

– Помни, Ромка, о чем мой сказ был, а то лучше глаз домой не кажи!

– Ладно, – отозвался Роман и огрел Гнедого нагайкой.

За Драгоценку, на выгон, он поехал не сразу. Крупным аллюром, избоченясь в седле, промчался через всю Подгорную улицу. Нагайкой отбивался от рослых, свирепых собак, которые выбегали из всех ворот и норовили схватить Гнедого за ноги. Только проехав училище и голубую нарядную церковь на бугре у ключа, Роман свернул в проулок.

…У Драгоценки, на берегу, босоногие девки в высоко подобранных юбках толкли в деревянных, похожих на большие рюмки ступах пшеницу, тут же полоскали ее решетами в речке и сушили на полосатых холстинах. Около телеги с поднятыми вверх оглоблями фыркал молочным паром начищенный до блеска пузатый полутораведерный самовар. Высокая сгорбленная старуха в малиновом повойнике суетилась у телеги. Она выкладывала из берестяного короба на махровую скатерть пышные булки, узорчатые фаянсовые стаканы, блюдца и туески с молоком.

– Бог в помощь! – набравшись смелости, поприветствовал девок Роман, небрежно похлопывая нагайкой по голенищу.

Девки дружно откликнулись:

– Заезжай к нам, чаем попотчуем.

– Некогда, а то бы с удовольствием.

– Постой, постой, – подбежала к нему Дашутка Козулина, румяная, туго сбитая девка с карими насмешливыми глазами.

Она придерживала на бегу длинную каштановую косу, переброшенную на грудь, и смеялась, показывая влажно блестевшие на солнце зубы.

Роман натянул поводья, остановился.

– Что за дело у тебя ко мне завелось? – скрывая внезапно охватившую его радость, с напускным безразличием спросил Роман, давно отличавший Дашутку из всех поселковых девчат.

– Да уж завелось. Слезай с коня, на ухо скажу… – сыпала торопливым говорком Дашутка, и в больших глазах ее сверкали озорные искорки.

– Не глухой, с коня услышу. Сказывай, а то мне ехать надо.

– Да ты постой, постой.

– Вот еще, стану я стоять! – недовольно проговорил Роман, а сам потуже подобрал поводья.

Дашутка схватила Гнедого за поводья, повисла на них. «Вот вредная!» – восхищенно глядел на нее сразу вспотевший Роман и не заметил, как с другой стороны подкралась к нему с ведром Агапка Лопатина. Ловко размахнувшись, она окатила Романа водой. Гнедой, словно попала ему под седло колючка, яростно взмыл на дыбы и понес. Роман едва удержался в седле.

– Ах, вот вы как! – разобиделся он на девок. – Теперь я с вами разделаюсь! А с тобой, Дашка, с первой.

Он низко пригнулся к луке, пронзительно гикнул и в намет полетел на девок. Они с визгом и хохотом бросились в кусты. Самые отчаянные отбивались от него хворостинами и пестами, плескали в морду Гнедому воду. Но, минуя их, гнался Роман за Дашуткой. Она бежала к заброшенной мельнице, и коса ее билась по ветру. У самого мельничного колеса он догнал ее, перегнувшись с седла, схватил за руку. Дашутка, тяжело дыша, обернулась. Роман с силой рванул ее к себе, так что треснула на ней сарпинковая кофта, нагнулся, обхватил поперек и кинул к себе в седло.

– Попалась, голуба! Теперь я тебя купать буду.

Он двинул Гнедого ичигом в бок, с крутого берега съехал в воду. Дашутка, всхлипывая, билась в его руках. И нельзя было понять: плачет она или смеется. Роман, зачерпнув в ладонь воды, вылил ее Дашутке за шею. Та ахнула и стала просить:

– Отпусти, Ромка. С тобой пошутили, а ты взаправду. Шуток не понимаешь. – Она рванулась и поняла, что не вырваться. – Да отпусти же, леший! Кому говорят?

– Не отпущу… Перепугалась небось? – заглядывал он ей в глаза и, забыв про обиду, довольно посмеивался.

– Чуть руку не оторвал, – жаловалась, прижимаясь к нему, Дашутка. – Да что же ты меня держишь? Пусти!..

Роману хотелось ее поцеловать, но, испугавшись своего желания, он поторопился выехать на берег и спустил Дашутку на землю.

Не оглядываясь, въехал он на бугор. Выжимая на берегу замоченную в речке юбку, Дашутка пустила вдогонку:

– Эх, Ромка, Ромка, худой из тебя казак!

– Ладно, в другой раз не попадайся.

– Не попадусь. А попадусь, так вырваться – раз плюнуть.

– Посмотрим, – прыгнув с седла, ответил Роман.

Пока подтягивал чуть ослабевшие подпруги, слышал, как потешались девки над Дашуткой:

– За что это он тебя пожалел, не выкупал?

– Откупилась, поди?

– И как он ее, такую колоду, на седло вскинул?

Дашутка со смехом отшучивалась:

– Как же, стану я откупаться! Не на такую напал!

– А пошто не вырывалась?

– Вырвешься от такого, как же. Он мне все кости чуть не переломал…

– Будет вам, халды!.. Раскудахтались. Работа-то ведь стоит, – оборвал девичью веселую перепалку злой, скрипучий голос старухи. И сразу же тупо и мерно застучали песты, зашумела в решетах пшеница.

За излуками Драгоценки начинался выгон – тысячи десятин целинного, никогда не паханного простора. Многоверстная поскотина вилась по мыскам и увалам, охватывая кольцом зеленое приволье, где отгуливались казачьи стада. Белесый ковыль да синий, похожий на озера, покрытые рябью, острец застилали бугры и лощины.

Роман пустил Гнедого в намет. Он любил скакать в степной необозримой шири. Смутно видимую вдали поскотину сразу вообразил он идущей в атаку пехотой, а березы – зелеными знаменами, развернутыми над ней. Вместе со скачкой к нему всегда приходили мечты, упоительная игра в иную, выдуманную жизнь, где любое дерево и камень ширились, росли и могли превращаться во что угодно. При всяком удобном случае погружался он с радостью в беспредельный мир своей выдумки. Никогда ему не было скучно наедине с самим собой. Сбивая нагайкой дудки седого метельника, упрекал он себя: «Зря я оробел. Надо было ее поцеловать. И как я раньше на замечал, что она такая отчаянная?» Южный ветер бил ему прямо в лицо, степь пьянила запахом молодой богородской травы, и запел он старую казачью песню:

Косяк он нашел не скоро. Солнце стояло уже прямо над головой, когда меж клыковидных утесов, в долине у ручья, увидел он около тридцати разномастных монгольской низкорослой породы кобылиц. Вислоухий и белоногий чепаловский жеребец Беркут стоял на пригорке, разглядывая подъезжающего человека.

Роман выехал на пригорок. Беркут тупо стукнул нековаными копытами, повернулся, пошатываясь побрел к косяку. Вид у него был усталый, словно сделали в эту ночь на нем непосильный пробег. «С чего он такой вялый? – удивился Роман. – Захворал, никак?» Он догнал жеребца, объехал вокруг и заметил на правом его предплечье, вершка на два ниже шеи, косую, рваную рану. Когда Беркут шагал, рана раздвигалась, показывая матово-белый комок плечевого мускула. «Да его, кажись, волк хватил. Вот незадача. Все ли в косяке ладно?» Роман спустился с пригорка, внимательно разглядывая косяк. Машки не увидел. «Где это она? В кустах разве?» – подумал он и направил коня в тальник на берегу ручья, едва опушенный длинной и узкой с серебристым подбоем листвой. Кобылицы и там не было.

– Машка! – громко позвал Роман и прислушался, ожидая ее ответного ржанья. Но только короткое, равнодушное эхо повторило его голос в знойных голых сопках. Потревоженный косяк перебрался на противоположный берег и медленно стал удаляться на залежи к сопкам. И тут только от страшной догадки защемило Роману сердце. Из рук его выпали поводья. Он вдруг почувствовал нестерпимую жажду. Долго искал удобного места, чтобы напиться. И пока искал, по-непривычному напряженно размышлял: «Разве к другому какому косяку отшатнулась? Экое горе! Дождались, выходит, жеребенка. И какой черт дернул тятю спустить Машку под Беркута? Теперь вот ищи свищи…»

Отыскав подходящее место, Роман тяжело, по-стариковски, слез с Гнедого. Нагнулся, зачерпнул фуражкой воды. Пил много и долго. Потом сердито крикнул на тянувшегося к траве Гнедого:

– Ну ты, пошали у меня!

От ручья поскакал вверх по долине – туда, где стоял у подножия крутого хребта зубчатый Услонский лес, черный и мрачный, заросший даурской березой, пахучими лиственницами, ольхой. По ночам из леса доносился заунывный волчий вой, который часто слышал Роман, возвращаясь с игрищ. Сейчас он прошел бы этот лес вдоль и поперек, но за версту объехал бы ночью. И не волков он боялся, а старинной, за брошенной шахты, заваленной камнями и гнилыми пнями деревьев. Когда-то, в стародавние времена, казаки похорони ли в ней обитателей тунгусского стойбища, вымершего от чумы.

На дорожной развилке, печаля путников, горюнился белый крест. Желтыми свечками горели кругом в траве цветы стародубка, жаворонок трепетал над ними. Здесь в прошлом году погиб нежданно-негаданно товарищ Романа Федюшка Козлов. Федюшка тоже искал косяк. При спуске с крутого, изрытого тарбаганьими норами косогора ослабели у седла подпруги. Вместе с седлом свернулся Федюшка под брюхо коня. А конь был горячий. Запутавшегося в стремени седока понес он по камням и бутанам, лягая коваными копытами. На развилке выскользнула у Федюшки из стремени нога, и остался лежать он под кустиком жесткой кислицы. Всю ночь искали тогда Федюшку. Только утром наткнулся Роман на его белую брезентовую фуражку. Немного подальше подняли нагайку с переломанным черенком и выпавшую из кармана расческу. А потом нашли и Федюшку на темном от крови песке.

Перевалив через каменистый взлобок, еще издали увидел Роман на закрайке леса темный круг. Круг ярко выделялся на плюшевой, залитой солнцем зелени. Был он величиной с небольшой гуменный ток. Посреди его что-то белело. Роман подъехал ближе и понял: белел ободранный конский остов. На нем дремали жирные черные коршуны и пузатые вороны. Завидев человека, птицы нехотя взлетели. Коршуны стали плавно забирать в высоту, к опаленным кремневым утесам. Вороны, глухо каркая, низко и медленно полетели в лес, где чернели на лиственницах шапки их гнезд. По клочкам золотистой рыжей шерсти, по уродливому копыту задней ноги узнал Роман, чьи это кости. Он тоскливо поглядел на пламенеющие на солнце бесплодные гребни сопок, на черный пасмурный лес, словно искал сочувствия. Но сопки были равнодушны к его горю, а лес враждебно и глухо шумел. Вороны своим карканьем словно дразнили Романа. Уши Гнедого стали торчком, он потянул ноздрями воздух, понюхал выбитую траву и, тревожно всхрапнув, шарахнулся прочь. Роман от неожиданности чуть не вылетел из седла. Гнедой не успокаивался, все время поднимал уши, вздрагивал и рыл копытом песок, не переставая всхрапывать. Роман ласково трепал его потную шею и совсем по-отцовски горестно сетовал: «Где тонко, так и рвется. У богачей десятки кобыл гуляют в степи, и ничего им не делается. А тут одну-единственную волки съели. Такое уж нам, Улыбиным, счастье. Нет нам ни в чем удачи. В прошлом году пшеницу градом выбило, корова в болоте утонула, а нынче вот Машки решились». Взглянув в последний раз на то, что осталось от Машки, он поехал обратно.

Домой вернулся Роман на закате. Любил он, подъезжая к поселку в солнечный, ясный день, разглядывать его черемуховые палисадники, жарко сияющие маковки церковных крестов, крытые цинком и тесом крыши, прямые и широкие улицы. Мычанье телят и щебет ласточек, запах дымка и дегтя – все радовало его на родной земле. Но сейчас он не мог взглянуть на нее по-прежнему доверчивыми глазами. Он смутно сознавал, что чем-то жестоко обманула его жизнь в этот день. Неприветливо здороваясь по дороге с возвращающимися с пашен посёльщиками, подъехал он к своей ограде. Верхом на таловом прутике встретил его босоногий Ганька.

– Где же, братка, Машка? – спросил он и нахмурился. – Пошто ты ее не пригнал? Целый день проездил и не пригнал. Тятя говорит: «Я ему дам…»

– Нет у нас теперь Машки, – строго и грустно ответил Роман. – Съели Машку волки.

Ганька бросил таловый прутик, всхлипнул и кинулся в дом. И не успел Роман еще сойти с коня, как на крыльцо выбежали Северьян и Авдотья с подойником в руках. За ними ковылял Андрей Григорьевич, опираясь на суковатый костыль. Выслушав Романа, старик замахнулся костылем на Северьяна, перемогая одышку, закричал:

– Я тебе говорил!.. Я тебе сколько раз говорил, что не надо жеребую кобылу в косяк пускать! Так нет, по-своему сделал. Выпорол бы я тебя, желтоусого, кабы силы моей хватило!

– Да не кричи ты, ради Бога!

– Что?.. Да как ты смеешь с отцом так разговаривать! Не ворочай рожу на сторону, повернись ко мне…

Северьян нехотя повернулся к нему, заметно выпрямившись. Дожив до седых волос, он все еще побаивался Андрея Григорьевича. Но сегодня не удержался, сказал:

– Тут и без тебя муторно.

– То-то и есть, что муторно, – закипятился старик пуще прежнего, – такой кобылы решиться не шутка. Своевольничать не надо! Надо слушать, что отец толкует. Отец хоть и старик, да не дурак… Да какого лешего с тобой говорить! Хоть и не любо мне к атаману идти, а пойду. Облаву на волков надобно сделать. Расплодилось их видимо-невидимо. Нынче нашу кобылу порвали, а завтра еще чью-нибудь загрызут.

Андрей Григорьевич тяжело затопал по ступенькам, прерывисто, со свистом дыша. Авдотья крикнула ему вдогонку:

– Дедушка, ты бы хоть папаху надел. Куда тебя, такого косматого, понесло?

– Пошла ты с папахой! – сердито крикнул Андрей Григорьевич от ворот.

Авдотья принялась причитать:

– Ой, горюшко! И что за напасти на нашу голову?

– Замолчи! – прикрикнул на нее Северьян, а сам отвернулся к стене. Пряча от Авдотьи лицо, он громко и часто сморкался.

Вечером, накануне праздника Николы вешнего, съехались с пашен казаки. Везде дымились бани, в каждой ограде отдыхали у коновязей потные кони. Распряженные быки, никем не провожаемые, весело помахивая хвостами, тянулись из улиц на выгон. В улицах пахло распаренными вениками, молодой черемуховой листвой и вечерним варевом.

В сумерки застучали в оконные рамы десятники.

– Хозяин дома? – спрашивали они под каждым окном.

– Дома, – отзывались хозяева на привычный оклик.

– Завтра на облаву идти. Сбор возле школы.

Назавтра, когда солнце томилось еще за хребтами, у решетчатой школьной ограды уже шумела большая толпа. Из всех концов в одиночку и группами подходили казаки. Собралось человек триста, вооруженных кто берданкой, кто шомпольным дробовиком, а кто просто трещоткой. После всех подошел с братом и соседями поселковый атаман Елисей Каргин, широкоплечий и широколицый усач, с упругой походкой, с надменным взглядом. Поздоровался.

Опираясь на берданку, спросил:

– Ну, господа старики, откудова начинать будем? Решайте. Да, пожалуй, пора и трогаться.

– С Услонского колка зачнем, – откликнулся первым низовской казак Петрован Тонких.

– Как другие думают?

– В прошлом году с Услона начинали. Стало быть, нынче с Киршихи надо! – разом крикнули справные верховские казаки.

– С Киршихи так с Киршихи, – согласился Каргин. – Давайте с Богом трогаться.

Роман на облаву шел с дробовиком. Берданку взял себе Северьян, который хотя и жаловался на свою ногу, но на облаву заторопился раньше всех. У Драгоценки Роман догнал группу холостых казаков, среди которых шагал с дробовиком за плечами Никула Лопатин. Он размахивал короткопалыми руками и говорил Данилке Мирсанову, дружку Романа:

– Да ежели ты хочешь знать, так я мой дробовик ни на какую централку не променяю, будь за нее хоть двести целковых плачено. Дело не в цене. Дело, голова садовая, в том, какой бой у ружья. А у моего бой надлежащий. Ежели добрый заряд вбухать, так медведя нипочем уложу. Был у меня в прошлом году случай…

– Когда в амбар-то не попал? – спросил ехидно Данилка.

Никула сразу осекся.

– Это еще что за амбар? Чего ты выдумываешь? Ты, паря, наговоришь! – отвернулся он от Данилки и попросил у парней: – Дали бы вы мне, ребята, закурить.

Не меньше пяти кисетов были дружелюбно предложены Никуле. Никула повеселел. Он извлек из-за пазухи сделанную из корневища даурской березы вместительную трубку и стал набивать ее из приглянувшегося больше других кисета.

– Вот трубка у тебя – любо-дорого взглянуть. Где ты ее добыл? – не без умысла спросил Роман.

– Не в лавке же! Сам выдолбил. Я ведь на все руки мастак. Чуть не из целого дерева долбил. Месяц старался, зато и вкус табаку в этой трубке особенный. Зеленуха турецким табаком пахнет. Привык, паря, к ней, беда как привык. Другую мне лучше и не давай.

– Да ну?

– Вот тебе и ну. Врать не стану, не то что твоего папашки сынок. Я ее по целым дням из зубов не выпускаю. Малому дитю соска, а мне трубка. Бывает, что спать с ней ложусь. А ежели в лес за дровами ехать, то скорее топор дома забуду, а трубку – не думай лучше… Поехал я недавно за сушняком. Верст восемь отъехал. Вдруг мне как приспичит – захотел курить, и шабаш. Сунул руку за пазуху, а ее, голубушки, нет. Ну, думаю, по ошибке в карман сунул. Шарю в одном кармане, в другом – не находится. Потерял, думаю. Повернул Савраску и полетел сломя голову искать ее. Уж так я ее искал по дороге, что иголку малюсенькую, и ту бы нашел. И так, понимаешь, огорчился, будто Лукерья меня ухватом вместо блинов угостила…

– Разве она тебя и ухватом потчует?

– Не только ухватом, случается и мутовкой по голове чешет. Может, я от такой бабы и лысым раньше времени стал.

– А с трубкой чем кончилось?

– Очень просто все получилось. Ищу я ее, а сам себя как самого последнего человека ругаю. Вдруг мой Савраска взял да остановился. Гаркнул я на него в сердцах: «А ту ты, кол тебе в спину!» А трубка-то и вывалилась у меня из зубов. Схватил я ее, голубушку, в руки, поднял голову и вижу: стоит конь у моей ограды. Он бы, стервец, и в ограду меня завез, да Лукерья ворота закрыла. А Савраска же хоть и всем взял, да ворота открывать не умеет…

Громкий и дружный хохот покрыл слова Никулы. Шедшие впереди казаки остановились, стали поджидать окруженного парнями Никулу, который с довольным видом попыхивал трубкой. Иннокентий Кустов, богач из верховских, спросил Никулу:

– Чем это ты их так насмешил? Гляди, хохочут – животы надорвут.

– Что я с ними поделаю, ежели их хлебом не корми, а дай похохотать… А ты знаешь, паря Иннокентий, кого я недавно в Шаманке встретил?

– Кого?

– Алеху Соколова. «Я, говорит, не я буду, ежели не подпущу этому жулику, это тебе-то, значит, красного петуха под крышу». Говорит он мне это, а рот у него дергается, как у собаки на муху, и руки все время трясутся. Дюже он на тебя злобится.

Иннокентия всего передернуло, маленькие плутоватые глазки его испуганно забегали по сторонам. Алексей Соколов жил раньше у него в работниках. Иннокентий не платил ему денег, обещая выдать за него свою сестру Ирину и дать за нее хорошее приданое. Соколов поверил и четыре года гнул шею на Иннокентия, который при всяком случае хвалил его и звал Алексеем Ивановичем. Благосклонно поглядывала на Соколова и Ирина, сестра Иннокентия. Но осенью прошлого года за нее посватался богатый жених из Булдуруйского караула. Соколов жил в то время со скотом на заимке. Узнав, что Ирина просватана, он прискакал ночью в поселок с намерением застрелить Иннокентия. Но Иннокентий вовремя заметил его и приготовился к встрече. Едва Соколов переступил порог дома, как он схватил его за горло, с помощью Ирины и сына Петьки связал и отвез к атаману. Атаман пригрозил Соколову судом и отправил на высидку в станичную каталажку. Вернувшись из каталажки, Соколов пришел к Иннокентию за расчетом. Иннокентий кинул ему за долгие годы работы четвертной билет и велел убираться на все четыре стороны. Соколов попробовал найти на него суд и управу, но не нашел. Везде его встречали смехом, в лицо обзывали дураком и советовали быть впредь умнее. Потрясенный такой несправедливостью, Соколов начал пить и несколько раз нападал на Иннокентия с ножом, но всегда жестоко расплачивался за это собственными боками. Многочисленные родственники Кустова избивали его до полусмерти. На прииске Шаманка у Соколова был брат приискатель. Он приехал в Мунгаловский и увез Соколова к себе. Потом слышали в поселке, что Соколов из Шаманки куда-то ушел. Не было о нем ничего слышно месяцев семь. А вот теперь, оказывается, он живет снова в Шаманке. Было от чего и растеряться Иннокентию Кустову, неожиданно узнавшему об этом от Никулы. Придя в себя, Иннокентий усмехнулся:

– Вон оно что… Спасибо, что предупредил. Пусть он только глаза сюда покажет, я ему живо шею сверну.

– Я ему и то говорил, что с тобой шутки плохи. Да ведь он тронутый, ему любая глубь по колено.

– Увидишь его еще раз – передай, ежели поджог сделает, удавлю на первом столбе, – зло сверкнув заплывшими, узенькими глазками, сказал Иннокентий и отошел от Никулы.

– Видели, какой гусь? – обратился к парням Никула, кивнув головой на удалявшегося Иннокентия.

– И дурак Алеха будет, если не сведет с ним счеты, – отозвался Роман, ломая в руках таловую ветку. – Таких сволочей, как Иннокентий, давно проучить надо. Издевался над человеком, издевался, да еще и правым себя считает.

– У этих Кустовых вся семья такая. Все на одну колодку. Не люди, а чистые волки.

– Ладно, ребята, ладно!.. Не нам их судить, – поспешил переменить разговор Никула.

Немного спустя отозвал он в сторону Романа и принялся вполголоса выговаривать ему:

– Зря ты, Ромка, при парнях Кеху сволочью обозвал. На вас богачи из-за Василия давно по-волчьи глядят. Подвернись случай, сожрут они вас и не подавятся. Ты помалкивай лучше, на рожон не лезь. Это я тебе по-соседски говорю.

Роман выслушал его и нахмурился. Трудно было ему примириться с мыслью, что грехи дяди Василия – его грехи. Огорченный, отстал он от Никулы и шел позади всех до самого леса.

Киршинский сивер [1] полыхал фиолетовым пламенем цветущего багульника. Купы кедров и лиственниц стояли над этим неподвижным морем огня, как клубы зеленого дыма. И солнечный воздух переливался над ними тонким, сладостным ароматом багульника, смолистой горечью молодой хвои. Казаки остановились в кустарнике. Покурили, посоветовались. Разбились на стрелков и загонщиков. Загонщики остались на месте, а стрелки – в большинстве пожилые казаки, среди которых был и Северьян Улыбин, – пошли вперед. На дальнем закрайке, у подошвы отсвечивающих бронзой обрывистых сопок, был скотный могильник. Над падалью вечно кружились, каркали и шипели хищные птицы, трусливо разлетаясь, когда из поднебесья, сложив саженные крылья, падал камнем красавец орел.

Стрелки залегли и засели у самого могильника, за огромными, в узорчатых лишайниках валунами. С берданкой наготове Северьян удобно прилег на теплой выбоине валуна. Прилег и услышал: в сивере исступленно токовали тетерева. Когда тетерева умолкали, было слышно, как где-то высоко-высоко звенит колокольчиком жаворонок, а в орешниках негромко ликуют желтогрудые песенники-клесты да мерно постукивает красноголовый дятел.

Загонщики шли медленно. Сначала с их стороны бухнул чей-то выстрел, мячик молочного дыма всплыл над кустами. И вот началось. Загалдели, заухали, ударили трещотками. Стрелки застыли в нетерпеливом, подмывающем ожидании. Но ждать нужно было долго. Загонщикам предстояло пройти чащами не меньше версты. И Северьян решил до времени не томить себя. Он приподнялся с выбоины и повернулся направо. Шагах в сорока от него присел за валуном Платон Волокитин, первый силач по всей Орловской станице. Зорко вглядывался Платон в едва покачиваемые ветерком, осыпанные цветом кусты багульника. «Если на такого чертяку волк напорется – не уйдет», – с завистью подумал Северьян…

Невдалеке чуть слышно хрустнул валежник. Северьян притаился, задержал дыхание. По мелкому редколесью прямо на него бежал ленивой трусцой громадный светло-серый волк. Он часто останавливался, чутко поводил небольшими, косо поставленными ушами. Втягивая воздух в подвижные ноздри, зверь вслушивался в людской галдеж. «Умный, стервец!» – восхитился Северьян и направил берданку в широкий, полого срезанный лоб волка.

Волк потрусил снова. На опушке остановился так близко, что Северьян отчетливо видел сивые волоски подусников на его морде. В редколесье появились еще два волка. Эти были гораздо мельче, с желтоватой шерстью.

Северьян так и прирос к валуну. Чуть покачиваясь, нащупал надежный упор для локтей, замер. В эти секунды двигались только его жилистые, ширококостные руки. Мушка качнулась вверх, вниз и остановилась на тонкой черте звериных бровей. Палец плавно нажал спусковой крючок. Северьян увидел, как подпрыгнул волк, повернулся с невероятной быстротой и кинулся саженными прыжками влево, на голый красно-бурый откос. За ним, едва касаясь земли, неслись два других.

Сидевший в той стороне Каргин торопливо бил по ним с руки. Северьян насчитал три выстрела. Волки уходили всё дальше и дальше, и он остервенело выругался:

– Промазал, черт!

И вдруг обрадованно вздрогнул: большой волк заметно сбавил скорость. Задние догнали его и обошли стороной. Пошатываясь, волк сделал последний прыжок и ткнулся мордой в желтую круговину прошлогоднего ковыля. Северьян, прихрамывая, побежал к зверю, на ходу заряжая берданку. К нему присоединился Каргин.

– Ты, что ли, его саданул? – спросил Северьян Каргина, боясь, что тот ответит утвердительно.

– Нет, я не в него стрелял.

– Тогда, значит, я влепил…

Пуля занизила и попала волку в грудь. Когда подошел Северьян, зверь уже издыхал. В страшной, последней ярости уставленные на человека зрачки его глаз мутились, стекленели. Все более тусклыми делались в них блики света. Сильные когтистые лапы зверя судорожно загребали землю. По шелковистому ворсу подгрудника алым червяком ползла кровь…

С облавы возвращались далеко за полдень. На гибких и длинных жердях, просунутых меж связанных лап, несли четырех волков. Волка, убитого Северьяном, несли Роман и Данилка Мирсанов, часто вытирая обильно выступавший на лицах пот.

На берегу Драгоценки сделали привал. Пили пригоршнями воду, умывались. Прямо над ними, под шаровыми снежно-белыми облаками, кружили, изредка перекликаясь, журавли-красавки.

Неудачно стрелявший во время облавы отец Дашутки Епифан Козулин, рано поседевший казак, взял да и выпалил в журавлей. Пуля не потревожила их.

– Не донесло, Гурьяныч, – посочувствовал Епифану Никула. – Шибко они высоко. Тут из трехлинейки бить надо, а из берданки – только патроны зря переводить.

– А вот посмотри, – ответил Епифан и выстрелил снова.

Но и вторая пуля не потревожила гордых, звонко курлыкающих птиц.

– Разве мне попробовать? – спросил у Северьяна Каргин.

Отмахиваясь веткой черемухи от мошкары, Северьян улыбнулся:

– Не жалко патрона, так попробуй. Их ведь в такой вышине из пушки не достанешь.

– Все-таки попробую.

Каргин встал на колено, хищно прищурился, вскидывая берданку. Хлопнул выстрел.

– Тоже за молоком пустил, хоть и атаман, – съязвил Епифан. – Видно, не нам их стрелять.

– Платон, попробуй ты. На тебя вся надежда. Если уж и ты не попадешь, тогда не казаки мы, а бабы, – сказал Каргин.

Платон сначала отнекивался, но потом согласился. Но и его выстрел был неудачным. Роман, которому тоже хотелось выстрелить в журавлей, не вытерпел, подошел к отцу и попросил:

– Тятя, дай мне пальнуть.

– Ишь ты, чего захотел, – рассмеялся Северьян. – Ну-ну, бабахни. Пускай еще один патрон пропадет.

Роман взял у отца берданку. Сняв с головы фуражку, неловко опустился на колено и застыл, напряженно целясь.

– Народ, берегись! – закричал Никула. – Этот призовой стрелок заместо журавля в момент ухлопает.

Роман выстрелил. Следивший за журавлями Никула завел с издевкой:

– Целился в кучу, а попал в тучу… – и, не докончив, изумленно ахнул: – Ай да Ромка, влепил-таки!

Все увидели, как один из журавлей внезапно остановился, покачнулся и, как сносимый ветром, стал косо и медленно падать. Упал он на широкой приречной равнине, около высыхающего озерка. У мельничной плотины играли казачата. Завидев падающего журавля, они наперегонки пустились к нему. Раненный в крыло журавль затаился в густом тростнике. Его нашли, цепко ухватили за двухаршинные крылья и повели. Шел он танцующим, легким шагом. И когда его неосторожно дергали за раненое крыло, он печально и громко вскрикивал, пытаясь клювом достать казачат.

– Ну, удивил твой Ромка народ, – сказал Северьяну Платон, – а ведь ружья правильно держать не умеет.

– Бывает, – согласился Северьян.

Но Платон не унимался, его самолюбие было задето.

– Он и в корову за десять шагов не попадет, а тут птицу вон на какой высоте срезал. Одно слово – фарт.

Разобиженный словами Платона, Роман сказал ему, посмеиваясь:

– Хочешь, я твою фуражку на лету продырявлю?

– Сопли сперва вытри, а потом хвастай.

– Платон, а ведь ты струсил, сознайся. Фуражки тебе жалко, – подзудил Никула.

– Жалко? Есть чего жалеть. Да он все равно не попадет.

С этими словами Платон снял с головы фуражку, внутри которой на голубом сатине подкладки желтел клеенчатый червонный туз – фабричная марка, отошел шагов на тридцать. Заметно волнуясь, метнул фуражку вверх. Роман, боясь промахнуться, повел берданкой. Хлопнул выстрел.

Платон подбежал к фуражке, поднял ее и удрученно крякнул:

– Потрафил-таки, подлец! Испортил фуражку. А ведь я только позавчера ее купил. Задаст мне теперь моя баба. Уж она меня попилит, прямо хоть домой не показывайся. Сукин ты сын, Ромка!

– Не надо было бросать.

– Затюкали ведь… Поневоле бросишь.

Хохотавший до слез над Платоном Елисей Каргин подозвал Романа, похвалил его и небрежно кинул ему целковый.

– Возьми от меня на поминки по Платоновой фуражке.

Роман поблагодарил атамана, но деньги принять отказался. Никула не вытерпел и толкнул его в бок:

– Бери! Целкаш на сору не подымешь. Я тебе помогу истратить. Вина купим, конфет.

Роман усмехнулся и ответил:

– У меня от конфет зубы болят.

У церковной ограды толпилась собравшаяся на игрище молодежь. Девки, повязанные цветными гарусными шарфами, отплясывали под гармошку кадриль. Пыльный подорожник скрипел под ногами пляшущих пар. Парни с нижнего края сидели на бревнах, пощелкивая праздничную утеху – каленые кедровые орехи. Верховские играли на площади в «козелки» и неприязненно поглядывали на них. Они искали подходящего случая свести с низовскими какие-то старые счеты.

Роман и его дружок Данилка Мирсанов на игрище пришли поздно. Поздоровались с девками и подсели к своим на бревна. Желто-розовая заря догорала над сопками. Изредка по ее светлому фону проплывали черные тучки. Это далеко-далеко над степью летели на ночлег запоздалые стаи галок. В туманной низине за огородами ржал сосунок-жеребенок.

– Хочешь, Роман, орехов? – спросил трусоватый плюгавенький парень Артамошка Вологдин.

– Давай.

– Вы пошто так поздно?

– Да дело было.

– А мы думали, что не придете. Домой уходить собирались.

– С чего это?

Артамошка наклонился к нему, зачастил приглушенной скороговоркой:

– Да тут, паря, верховские беда как задаются. Однако драться полезут. Я на всякий случай тебе эту штуку припас, – он показал Роману спрятанную под рубаху гирьку с ремешком на ушке. – Может, кого-нибудь стукнешь? Верховских теперь не сожмешь. У них Федотка Муратов заявился. Разодетый, как барин. Сейчас у Шулятьихи гуляет.

Словно в подтверждение Артамошкиных слов, на улице, в обнимку с Алешкой Чепаловым, круглолицым и пухлощеким купеческим сынком в лакированных сапогах, появился сам Федотка. Он еле стоял на ногах. На нем синели новые с лампасами шаровары; дорогая, с белым верхом и черным бархатным околышем фуражка, какие носили чиновники горного управления, была небрежно заломлена набекрень.

– Сейчас заварит кашу, недаром возле него Алешка увивается. Подзуживает.

– Его и подзуживать не надо, – сказал Роман, незаметно поднимая камень с земли и пряча его в карман.

Федотка Муратов был саженного роста, нескладно скроенный, но крепко сшитый детина с лихими светло-зелеными глазами, с рыжим чубом. Однажды на пашне у него заупрямился бык. Взбешенный Федотка ударил его кулаком в ухо. Бык сразу лег в борозду, из ноздрей его хлынула кровь. Насилу его отходили. И еще недавно был случай, и тоже с быком. Елисей Каргин продал скотопромышленнику быка-производителя. Дело было в праздник, осенью. Быка вывели за ограду. Дальше он не пошел. Его били бичами, сапогами, тянули за потяг три человека, но он не шел и, застыв, как каменный, тоскливо и глухо мычал. Тогда вмешался сидевший на завалинке с парнями Федотка. Плюнув на руки, он подошел к быку и взялся за потяг.

– Отойди-ка, – сказал он скотопромышленнику.

Бык был раскормленный, угловатый. Его вороная спина, широкая, как столешница, лоснилась. Могучими мехами ходили потные бока. Пунцовые дымки густели в круглых свирепых глазах. Упираясь широко расставленными ногами, бык закрутил тяжелой рогатой головой, вырываясь из рук Федотки. Федотка перекинул потяг на правое плечо. Бык осел на задние ноги. Потяг натянулся, задрожал, как струна. Федотка, нагибаясь, падая всей грудью вперед, потянул за потяг. Прошла секунда, другая, и бык не пошел, а покатился за ним. Через прорезы его копыт брызнули кверху черные струйки земли. Дотащив быка до телеги, Федотка крепко привязал его к оглобле и выпрямился, убирая зернистый пот. Толстяк-скотопромышленник сел в телегу, тронул лошадей. И бык покорно пошел за телегой, по-телячьи помахивая хвостом.

Года четыре тому назад, еще подростком, Федотка нанялся в работники к Петровану Тонких, а последний год работал у Платона Волокитина. В праздники воровал из хозяйских амбаров, подделав ключи, пшеницу, пил ханшин, играл в карты, дрался с низовскими – один на десятерых. Крепко увечил он низовских ребят, увечили и его.

На Святках из поселка Байкинского приехал к купцу Чепалову жених. В ту же ночь Федотка с братом Елисея Каргина Митькой забрались в чепаловский двор и обрезали у жениховских лошадей хвосты. Опозоренный жених назавтра чуть свет ускакал домой. А днем Елисей Каргин полез на чердак зимовья и там под овечьими шкурами нашел мешок с хвостами. Митьку он отхлестал сыромятным ремнем, а Федотке велел убираться из поселка, куда ему любо. Тогда-то и ушел Федотка на прииски. И, как видно, там ему повезло.

– Здорово, публика! – заорал Федотка, подходя к толпе.

– Здорово! – невесело отозвались на его приветствие.

Девки перестали плясать. Испуганно сгрудившись у церковной ограды, стали шептаться. Федотка направился к ним. – Ну, чего, девки, умолкли? Каши в рот набрали?

– Тебя испугались. Ишь, какой ты красивый, – выпалила Дашутка, хоронясь за подруг.

– Не бойтесь, шилохвостки, драки не будет. Низовские, правильно говорю я?

– Не наскочите, так не будет.

– Это кто же такой храбрый? Ромка, ты, что ли?

– А хоть бы и я!..

– Ну и черт с тобой, молокосос! – Федотка махнул рукой. – Жидковат ты супротив меня. Подрасти сначала, а потом задавайся.

– Я не задаюсь.

– Ну ладно, не хочу я сегодня драться. Поняли?

– И хорошо делаешь.

– Сегодня я плясать хочу… Дашутка, ягодка, пойдем кадриль плясать.

– Не пойду. Других поищи…

– И найду! – Осторожно переступив через прыгающую в траве лягушку, которую в другое время обязательно бы раздавил, Федотка подошел к Агапке: – Пойдем, Агапеюшка, с тобой.

– Пойдем, пойдем, – весело согласилась покладистая Агапка.

– Люблю таких! Музыкант, играй, не то играло поломаю!..

Когда расходились по домам, Роман догнал Дашутку.

– Можно тебя проводить?

– Не надо. Боюсь я за тебя. Подкараулит тебя Федотка – изувечит.

– Не напугаешь, – засмеялся Роман и закинул руку на ее правое плечо.

У проулка за школой их догнал Алешка Чепалов. Бурно дыша, он толкнул Романа.

– Отойди, каторжанский племянничек! Нечего чужих девок отбивать!

– Не лезь, а то по зубам съезжу.

– Попробуй только, арестантская твоя морда…

Роман отпустил Дашутку и схватил Алешку за горло. Тот захрипел, но успел громко крикнуть:

– Федот!.. Наших бьют!..

Из-за угла вывернулся тяжелый на ногу Федотка. За ним бежали еще трое. Роман сшиб Алешку и бросился наутек, Федотка погнался за ним.

– Врешь, догоню! – орал он во все горло.

Роман перемахнул через плетень в чью-то ограду. На мгновение остановился и с издевкой поклонился Федотке.

– До свиданья. Пишите!

Домой он вернулся по задворью. Сняв на крыльце сапоги, осторожно, чтобы не скрипнула, открыл сенную дверь. Мимо отца, спавшего в кухне, прошел на цыпочках, разделся и лег на разостланный в горнице потник.

На заре он увидел сон: за ним гнался через весь поселок с железным ломом в руках Федотка. У Романа подсекались ноги. Он бежал долго, а Федотка не отставал, и все ближе звучал за спиной зловещий Федоткин басок:

«Врешь, не уйдешь!»

Вот и дом. Роман, хлопнув калиткой, вбежал в ограду. А Федотка тут как тут. У крыльца он догнал Романа, размахнулся и опустил ему на загорбок пудовый лом. «Ай, ай!» – заревел Роман и проснулся.

Прямо над ним стоял с поясным ремнем в руках дед Андрей Григорьевич, собираясь вторично огреть его пряжкой. Роман вскочил как ошпаренный, схватил дела за руку:

– Ты что?

– Чтобы не фулиганил, не стыдил нас с отцом, подлец! Мы спим, ничего не знаем, а ты людей калечишь.

– Каких людей?

– Память отшибло. А за что ты вчера Алешку побил?

– Какого Алешку?

– Я тебе дам, какого! Раз виноват, казанскую сироту из себя не строй.

– Он сам на меня, дедка, наскочил. Вот те крест, сам! Я пошел девку провожать, а он догнал и ударил меня.

– А ты бы взял и отошел. Разве девок-то мало?

– Каторжанским племянником он меня обозвал. А я не стерпел.

– Гляди ты, какой подлец! – возмутился Андрей Григорьевич. – Нашел, чем попрекать! Паскудный, видать, парень. А только зря ты связался с ним.

– Да я его не бил, а только толкнул.

– Толкнул? Тут ведь сам Сергей Ильич приезжал. Грозится он нас к атаману стаскать. И стаскает, проклятый, чтобы у него пузо лопнуло. Ему тут случай над нами, Улыбиными, поиздеваться. Скажет: «Один у вас на каторге, и другой туда же просится». И придется твоему деду, георгиевскому кавалеру, тянуться перед ним да глазами хлопать. И за кого? За внука… Напрасно, выходит, я тебя умным парнем считал. У-у, запорю! – И расходившийся дед снова огрел Романа пряжкой.

– Да перестань ты! – взвыл Роман и вырвал у него ремень. – Я тебе сказываю, что он сам полез.

На крик вбежала мать Романа Авдотья и принялась ругать деда:

– Постыдился бы, старый, ремнем махать! Мало ли что по молодости не бывает? А ты запороть грозишься. Когда сам молодой был, небось почище штуки выкидывал.

– Выкидывал! – передразнил старик невестку. – Я ему дед али кто? Должен я его учить али пускай дураком растет?.. Наше дело, сама знаешь, какое. Где другим ничего не будет, там с нас шкуру снимут.

– С какой это стати? – не сдавалась Авдотья. – Мы за Василия не ответчики. Он своим умом жил.

– Это мы с тобой так рассуждаем. А у богатеев другой разговор. Они – сынки, мы – пасынки, – угрюмо проворчал старик и приказал Роману: – Пей чай, да на пашню ехать надо. Прохлаждаться нечего.

Проезжая на пашню мимо дома Чепаловых, Роман натянул фуражку на самые уши и скомандовал держащему вожжи Ганьке:

– Понужай!

Улыбины ночевали в поле. Коней стреножили и пустили на молодой острец, а быков после вечерней кормежки привязали к вбитым на меже кольям. За пашней, над круглым озерком, неподвижно повис туман, из ближнего перелеска сильнее повеяло ароматом цветущей черемухи. Вечер был теплый и тихий. Дымок улыбинского костра синей полоской тянулся далеко в степь. Чей-то запоздалый колокольчик доносился с тракта.

Поужинав при свете костра, Улыбины стали укладываться спать под телегой. Только разостлал Северьян войлок и начал мастерить изголовье, как Ганька, дернув его за рукав, прерывисто зашептал, показывая на двугорбую сопку, прямо за пашней:

– Гляди, тятя, гляди! С сопки двое вершников спускаются. Вон они…

Всадники, ехавшие по самому гребню сопки, показались Северьяну неправдоподобно большими. На зеленоватом фоне сумеречного неба четко обозначивались их силуэты с ружьями за плечами. Сомнения быть не могло, спускались они прямо на огонь улыбинского костра. Через минуту всадники круто повернули вниз и сразу пропали из виду. Роман взглянул на отца и увидел, как он пододвинул к себе берданку. Тогда Роман нашарил в траве топор и также положил его рядом с собой, отодвинувшись в тень. Ночью да в безлюдном месте осторожность никогда не мешает.

С топором под рукой Роман вглядывался в ночной сумрак и слушал. По склону сопки из-под конских копыт катились с шуршанием камни. По частому лязгу подков определил он, что всадники едут по крутому спуску и кони все время, широко расставляя ноги, приседают на них, от этого и катятся камни. Скоро дробный топот послышался совсем близко. В свете костра появилась лошадиная морда, вокруг которой сразу закружились ночные грязно-белые мотыльки и мошки. Голос, показавшийся Роману знакомым, назвал его отца по имени.

– Кто это? – спросил Северьян, без опаски выходя на освещенное место.

– Своих не узнаешь. Разбогател, что ли?

С конем на поводу к нему подходил, разминая затекшие ноги, посёльщик Прокоп Носков, добродушный и несколько грузноватый казак, служивший надзирателем в Горном Зерентуе. Был Прокоп из бедной и трудолюбивой семьи и доводился Улыбиным дальним родственником. Вернувшись после русско-японской войны домой, не захотел он идти в батраки и устроился сначала стражником на соляных озерах, а оттуда ушел в надзиратели. Его появление заметно взволновало Северьяна. Раньше относился он к тюремным надзирателям со спокойным безразличием постороннего человека. Их существование не касалось его. Не ждал он от них для себя ни хорошего, ни плохого. Но с тех пор, как Василий попал на каторгу, стал Северьян опасаться, что рано или поздно их семье придется иметь дело с надзирателями. Василий в любую минуту мог решиться на побег. А в таком случае искать его, допытываться о нем будут прежде всего у родных. Поэтому при виде Прокопа невольно мелькнуло у него предположение, что произошло именно то, чего он одновременно желал и боялся. Но он не выдал своего беспокойства.

Притворно зевнув, одернул он привычным движением рубаху, пожал протянутую Прокопом руку и спросил:

– Куда путь-дорогу держите?

– Вчерашний день ищем, – расплылся в улыбке круглолицый и толстогубый Прокоп, снимая с плеча винтовку. Увидев недоумение на лице Северьяна, он поспешно добавил: – Разлетелись из нашей клетки пташки. Вот и ловим их по темным лесам…

Из-под телеги вылез Ганька и обратился к Прокопу:

– А я вас первый приметил. Еще на сопке вы ехали, вон там…

Прокоп назвал его молодчиной, а подошедшего следом за Ганькой Романа весело спросил, скоро ли будут гулять у него на свадьбе.

– Об этом после действительной службы думать будем, – ответил за сына Северьян и тут же приказал Роману идти за водой, а Ганьке подкинуть в костер дров.

Когда Роман вернулся от озерка с ведром воды, Прокоп и незнакомый, угрюмого вида надзиратель, приехавший с ним, сидели вокруг огня, подогнув под себя по-монгольски ноги. Прокоп рассказывал, кого они ищут.

Оказалось, на днях из зерентуйской тюрьмы бежало восемь человек уголовных. Прокоп называл их «иванами». Бежали они из партии каторжников, которую вывели в тайгу на заготовку дров. При побеге они зарезали одного конвойного солдата и троих обезоружили. Двое из «иванов» были пойманы еще вчера в кустах на Борзе наткнувшимися на них казаками Байкинского поселка. Но остальные успели скрыться. На поимку их отправили конвойную полуроту и всех свободных надзирателей. У беглых были четыре винтовки, и переполоху они могли наделать немало.

Выслушав Прокопа, Северьян покачал головой. Он считал безрассудным, что двое надзирателей отправились разыскивать шестерых каторжников, вооруженных и готовых на все. Северьян хорошо знал, как дерутся беглые, когда настигает их погоня. Он помнил за свою жизнь по крайней мере десять случаев, когда люди, вышедшие на волю, предпочитали умереть от пули казака или надзирателя, чем снова пойти на каторгу. Он пощипал свой желтый ус и откровенно сказал, что думал:

– Зря ты, паря, к тюрьме пристал. На такой службе ни за грош ни за копейку голову потеряешь. Бросай эту службу, послушай моего совета.

Прокоп бросил окурок папиросы в огонь и захохотал, показывая обкуренные, желтые зубы:

– Ишь ты, враз все мои дела рассудил. – И добавил задумчиво: – Службу, паря, бросить нетрудно, да ведь есть-пить надо, а другая не вдруг подвернется. Я вон как ушел из стражников, полгода без дела слонялся. Так что поневоле за свою должность держишься, какая бы она ни была.

Его спутник поднялся и пошел к привязанному у телеги коню. Он снял с седла переметные сумы и вернулся с ними к костру. Развязав их, стал выкладывать на холстину творожные шаньги, вареные яйца, холодную баранину и нарезанное ломтиками сало, поставил бутылку водки и две жестяные кружки. Северьян покосился на бутылку, обхватил колени руками и сказал со вздохом:

– Эх, ребята, ребята!.. Сладко вы едите и вволю пьете, а я не завидую вам. Мне бы на вашем месте любой кусок поперек горла становился.

– Это почему же?

Если бы Прокоп был один, Северьян прямо ответил бы ему, что считает надзирательскую службу постыдным занятием. Но при чужом человеке не решился на такой ответ. Вместо этого он уклончиво проговорил:

– Боялся бы за беглыми гоняться.

Прокоп принял его слова за чистую монету и стал возражать:

– Бояться нечего, паря. За беглыми мы гоняемся нечасто. За весь год это первый случай. До этого у нас все чин-чином шло. Правда, с уголовщиками всегда ухо востро держи. Зато с политическими ничего живем, дружно. Начальник тюрьмы у нас Плаксин – человек неплохой. Он с «политикой» себя умно ведет, старается не раздражать ее… Только, кажись, его скоро уберут от нас. Разговоры об этом давно идут. Еще на Пасхе приезжал к нам один большой начальник из тюремного управления. И нам и Плаксину он много крови попортил. Помнишь, Сазанов, – обратился он к своему спутнику, – как он орал при обходе: «У вас не тюрьма, а какая-то богадельня! Кто вам дал право устанавливать свои порядки?» А после его отъезда генерал-губернатор Кияшко влепил Плаксину выговор.

– Тогда уберут его, вашего Плаксина, – сказал убежденно Северьян. – На таком месте хороший человек не удержится.

В разговор вмешался Сазанов:

– Плаксин просто хитрюга. Я его уже раскусил. Он бы давно всю «политику» в гроб загнал, да за свою шкуру трясется. Знает, что это даром не пройдет. В момент ухлопают, в любом месте достанут. Вот он и старается «политику» не задевать.

– Да как же они его достанут, если сами за решеткой сидят? – хитренько ухмыльнулся Северьян, решивший, что Сазанов малость заврался.

– Из-под земли достанут, а убьют. И не они это сделают, а их дружки ухлопают, товарищи с воли. У них это дело здорово поставлено. Раньше я, до Горного Зерентуя, в алгачинской тюрьме служил. Был у нас там начальником Бородулин. У него так было: на кого политические не жалуются, тот плохой надзиратель, того раз-два и по шапке… Приструнил Бородулин «политику» крепко, розгами наказывал, человек пять до самоубийства довел. От высшего начальства к каждому празднику благодарность имел и наградные. Его многие предупреждали, что даром это не сойдет. А он только посмеивался… И что же ты думаешь? Перевели его из Алгачей с повышением в Россию, начальником псковской тюрьмы назначили. Там его, как миленького, насквозь и продырявили из револьвера и записку на грудь положили, что убит, дескать, за издевательство над политическими в Алгачах… А от Алгачей до Пскова шесть тысяч верст. Стало быть, длинные руки у них, ежели на таком расстоянии достают… Да и не один он так поплатился. Начальника каторги Метуса недавно в Чите ухлопали. Подошел к нему на вокзале офицер, спросил: «Вы, кажется, полковник Метус?» И только успел тот головой кивнуть, как уже сидело в нем две горошины из стального стручка.

– Неужели офицер убил?

– Какой там, к черту, офицер! Кто-нибудь из революционеров так вырядился.

– И не поймали его?

– Поймаешь таких… Он словно сквозь землю провалился.

Роман был поражен всем услышанным от надзирателей. Он не подозревал, что совсем недалеко от Мунгаловского идет своим чередом такая большая, непонятно грозная жизнь.

Меж тем вода в котле закипела. Роман, жадно слушавший разговор, бросил в котел горсть зеленого чая и щепотку соли. Когда чай напрел, он снял котел с тагана и поставил возле холстины с едой. Прокоп разлил водку и первую кружку поднес Северьяну. Прежде чем принять ее, Северьян покуражился:

– Однако оно и не к чему бы… Да уж ладно, выпью за компанию. – И, не зная, с чем поздравить надзирателей, просто сказал: – Ну, с приездом вас.

Выпив водку, он решил не ввязываться больше в разговоры с надзирателями. Пусть живут, как им любо. Но после третьего подношения не вытерпел и сказал Прокопу, что ходить в надзирателях все-таки не казачье дело.

– Не казачье, говоришь, дело? – заговорил Прокоп. – А по-моему, только казаку и ходить в надзирателях. Он хоть в тюрьме и не служит, а должность у него тоже собачья. Недаром его нагаечка в любом городе посвистывает, и песенки про нее распевают. Не слыхивал?

– Не доводилось.

– Песенка не в бровь, а прямо в глаз… В девятьсот пятом наш полк стоял в Чите на Песчанке. Стыдно теперь вспомнить, что мы делали там… Недаром рабочие на Чите-Первой нашим братом, казаком, ребятишек пугают, – закончил он ожесточенно и вылил в свою чашку остаток водки.

Северьян возразил ему, что там он был не по своей воле, а служба заставила. Прокоп на это сказал, что и в тюрьме он не по своей воле. Когда жрать-пить хочешь, в любую петлю голову сунешь. Но Северьяна его слова не убедили. Он запальчиво крикнул:

– Ну, уж чем каждый день на чужое горе да беду смотреть, так лучше по миру идти!

– Рассуждаешь ты хорошо, – ответил ему Прокоп. – Только не все так думают. Ты думаешь, поймали бы вчера двоих на Борзе, если бы не байкинцы? Они на них, сонных, наткнулись и скрутили.

Северьян раздраженно махнул рукой:

– Не докажешь ты мне все равно.

– Давно ли ты так рассуждать стал? – усмехнулся Прокоп.

– Я всегда так думал.

– Ну, не ври, брат. Раньше, глядишь, по-другому толковал, пока Василий не сел в тюрьму.

– Какой это Василий? – спросил Сазанов.

Прокоп захохотал:

– Да ведь у Северьяна брат в Кутомаре сидит. Восемь лет ему приварили. Служил он в Чите, да и спутался там с «политикой» этой самой.

Сазанов с удивлением поглядел на Северьяна и отодвинул от себя только что налитую кружку чая. Подвыпивший Северьян не заметил происшедшей в нем перемены и сказал:

– Как хотите, а собачья ваша должность.

Сазанов, покраснев, резко оборвал его:

– Лучше уж надзирателем быть, чем каторжником! – И, поднявшись в земли, сказал Прокопу: – Ну, Носков, поехали. Попрохлаждались с твоими посёльщиками, хватит.

– А может, заночуем здесь?

– Нет, надо ехать. Давай собирайся.

– Ехать так ехать, – согласился Прокоп. – А только, по-моему, лучше бы здесь заночевать.

На востоке уже начинало белеть, когда надзиратели тронулись с улыбинского табора. Роман, отпускавший быков на кормежку, слышал, как, отъехав в кусты, Сазанов принялся ругать Прокопа:

– За каким ты меня чертом сюда затащил? С такой родней водиться я тебе не советую.

– Да ведь Северьян-то мне кум.

– А ты от такого кума держись подальше, – услыхал Роман последнее, что донеслось до него из-за кустов.

«Вот собака», – подумал он про Сазанова, но отцу, чтобы не расстраивать его лишний раз, ничего не сказал.

Просторный и прочный, на сером фундаменте дом – лучший в поселке. Стены его обшиты смолистым тесом, карнизы украшены тонкой резьбой. На зеленой железной крыше белеют высокие трубы. В больших окнах нижние стекла цветные. В солнечный день они сверкают, как драгоценные камни. Двухсаженные заплоты ограды и створы широких, крытых тесом ворот выкрашены синей краской. Двор посыпан желтым речным песком. Над ним, от веранды и до амбаров, протянута проволока. По ночам, громыхая цепью, вдоль проволоки мечется волкодав, лающий хриплой октавой.

Много лет тому назад стояла на этом месте осиновая избушка с окошком из мутной слюды. На рыжем корье ее крыши торчали полынные дудки, стлался кудрявый мох. В избе проживал с женой и сыном охотник Илья Чепалов.

Однажды, на исходе мглистого дня, по зимнику, розовому от заката, возвращался Илья с охоты. Он вез притороченного ремнями к седлу гурана с ветвистыми рогами. В четырех верстах от поселка, у заросшей шиповником и орешником сопки повстречалась охотнику волчья свадьба. Бежать было некуда: слева – крутая, почти отвесная сопка, справа – непроходимый, в саженных сугробах тальник, а за спиной – синеватый и скользкий лед озерка, по которому можно было проехать только шагом. Волки были в тридцати-сорока шагах. Они скучились на дороге, готовые каждый миг кинуться на человека, в клочья разнести коня и его самого. Обливаясь холодным потом, перекрестился тогда Илья и вскинул на сошки кремневый штуцер.

Целился он в волчицу.

Он знал, что, если убьет ее, будет спасен. Потеряв самку, звери трусливо убегут прочь. Их связывает и держит в грозной стае только темная сила соперничества и страсти.

От холода или от страха, но дрогнули никогда не дрожавшие руки Ильи. Пуля угодила не в волчицу, а в матерого тощего волка, сидевшего рядом с ней. Волк яростно взвизгнул и закрутился, как колесо, на красном от крови снегу. Волчица, а за ней и вся стая, пьянея от запаха крови, бросились на него – и разорвали в клочья. Потом подступили к Илье. Он скинул с себя доху и встал на дороге с ножом в руках…

На другой день поехавшие за дровами казаки нашли доху, втоптанное в снег ружье Ильи и рогатую обглоданную голову гурана. Подальше, за бугорком, валялись обглоданные кости коня и два волка с разможженными черепами.

Сыну Серьге оставил погибший охотник в наследство завидное здоровье да старый, верного боя штуцер. Серьга вычистил штуцер, повесил его в сухом углу, а сам пошел наниматься в работники. Нанял его скотопромышленник из Орловской станицы Дмитряк, наживший немалое состояние на торговле монгольским скотом. У Дмитряка была дочь Степанида, единственная наследница его капиталов, скучавшая в светлицах большого шатрового дома. Много к ней сваталось женихов. Но никто из них не пришелся по сердцу своевольной девке. А Дмитряк ее в выборе не неволил, не торопил.

Легко тогда носил диковатый и смуглый Серьга большое стройное тело на крепких ногах. Встречаясь со Степанидой, он откровенно жег ее озорным взглядом, мечтая сделаться зятем хозяина. И дрогнуло неприступное девичье сердце, сладко заныло. Напрасно старалась она подавить расцветающее чувство, по-хозяйски помыкая Серьгой, всячески высмеивая его на людях. Чувство росло, и скоро стало трудно скрывать его. Догадливый Серьга сметил довольно быстро, в чем дело.

Как-то повез он Степаниду за покупками в Нерчинский Завод. Возвращались оттуда вечером. Переваливая лесистый хребет, услыхали они волчий вой. Перепуганная Степанида, дремавшая на подушке в задке тарантаса, потребовала, чтобы Серьга пересел с козел к ней. Дважды просить его об этом не пришлось. Успокаивая дрожавшую Степаниду, он обнял ее. Дней через пять после этого, ночью, когда не было дома хозяина, прокрался Серьга из кухни в уютную спаленку Степаниды. Она испуганно вскрикнула и замолчала… С тех пор, забыв про всякую осторожность, часто похаживал Серьга в заветную спаленку. Только на рассвете уходил от нее с синими кругами у глаз. Но однажды у двери спаленки его встретил Дмитряк. В руке у хозяина холодно блеснула оголенная шашка. Ударом плашмя по голове свалил он работника на пестрый половичок. С дикой матерщиной топтал его после сапогами, таскал за каштановую чуприну. В синяках и ссадинах приплелся Серьга к матери в Мунгаловский. Три дня валялся на лавке, худой и черный. А на четвертый день, закинув за плечи мешок с сухарями, жестяной котелок и штуцер, отправился он на таежные прииски. Но не с честной работы старателя, не с фарта, найденного лотком и лопатой, пошла его жизнь в крутой подъем.

Голубые зубчатые хребты на север от Мунгаловского – в дремучей тайге. В тайге бесконечно вьется, петляет тропинка. На глухие Зауровские прииски, к студеным безымянным речкам ведет эта тропинка. По ней пробирались из-за Аргуни на прииски и обратно китайцы. За ними, говорят, и охотился Серьга Чепалов в компании с каким-то отпетым приятелем. Они садились у тропинки и ждали. Если китаец был один и покорно отстегивал набитый золотым песком клеенчатый пояс, они отпускали его. Если же китайцев было много, начинали их терпеливо преследовать и истреблять. Свалив удачным выстрелом одного, обшаривали его пояс и пускались в погоню за остальными. Китайцы, навьюченные поклажей, утомленные перевалами, переходами через зыбкие топи в падях, бежать не могли. Падали они замертво, настигнутые свинцовыми пулями на чужой негостеприимной земле, прижимаясь к ней пробитой грудью, словно могла земля удержать улетающую из тела жизнь…

…В поселок Серьга Чепалов вернулся на паре собственных вороных. Как истый приискатель, он был в широченных штанах из зеленого плиса, в сарапульских сапогах со скрипом. Алая шелковая рубашка была опоясана кушаком с кистями. Из кармана жилетки свисала серебряная цепочка часов и рубиновый, в дорогой оправе брелок. Горемычная мать не дождалась своего ненаглядного Серьги. Уснула она в буранную зимнюю ночь в нетопленой избе, да так и не проснулась. Похоронили ее соседи и наглухо заколотили досками окна и двери неприглядной избушки. Но Серьга не грустил. Весело позвякивая деньгами в карманах, ходил он по Мунгаловскому, почтительно кланяясь старикам. С тех пор и стали его величать по имени-отчеству.

В зимний мясоед заслал Чепалов сватов к Дмитряку. Позеленел от душившей его ярости Дмитряк, но сватов выслушал. Гуляла о его Степаниде дурная молва, давно отшатнулись от нее женихи. Если согласен Чепалов загладить свою вину, пускай заглаживает. И согласился Дмитряк на свадьбу. Вдосталь веселой и пьяной была чепаловская свадьба. Чуть не полпоселка гуляло на ней. Тридцать ведер ханшина выпили гости, в свадебных буйных скачках загнали гривастых чепаловских вороных.

– С ветра пришло – на ветер уйдет, – судачили о свадебных тратах Чепалова мунгаловцы. – Вот поглядите, побарствует, а там опять зубы на полку сложит. Ведь у Дмитряка-то много не получишь, пока он живой.

Но Сергей Чепалов не собирался пускать своего богатства на ветер. После свадьбы он стал скупым и расчетливым, дела свои вел с умом. У разорившегося соседа купил со всеми усадебными пристройками старый дом. В половине, выходящей на широкую улицу, оборудовал лавку. Торговал поначалу керосином, спичками, разной мелочью. С покупателями разговаривал тихим солидным баском. Степанида Кирилловна ежегодно рожала то сына, то дочь, да год от году добрела. Дочери умирали, не научившись ходить. Из сыновей выжило трое: Никифор – вылитый в мать первенец, Арсений – туповатый тихоня, окрещенный по-уличному «тетеря», и самый младший, моложе Никифора на шестнадцать лет, голубоглазый, пухлолицый Алешка – отцовский любимчик.

В 1899 году Никифора взяли на действительную службу. Служить ему пришлось во 2-й Забайкальской казачьей батарее. Смышленый, пронырливый казачина уже через год носил на погонах лычки приказного. За подавление в Китае восстания крестьянской бедноты против иностранных захватчиков получил он Георгия четвертой степени, был представлен к производству в старшие урядники. Командир батареи полковник Филимонов благоволил к нему. И начало русско-японской войны Никифор встретил на должности безопасной и небезвыгодной. Сделал его Филимонов старшим фуражиром батареи. На фуражировку отпускались большие суммы, и крепко погрел около них руки бравый урядник. Махинации были простые. Приезжал он с дружками в глинобитную китайскую деревушку, прямо с коня стучал черенком нагайки в обтянутые промасленной бумагой окошки фанз. Низко кланяясь, встречали незваных гостей китайцы, разглядывая их из-под соломенных шляп задымленными неприязнью глазами. Никифор показывал им горсть золотых и спрашивал на ломаном жаргоне:

– Фураж, манзы ю?

Завязывались оживленные переговоры с помощью пальцев. Показывая китайцам пук клевера или гаоляновый стебель, давал им понять Никифор, что ему нужно. Щедро обещал он оплачивать все, что купит, и для вящей убедительности пересыпал золотые монеты из ладони в ладонь. Китайцы охотно показывали тогда чумизу и сено и начинали торговаться. Потешаясь над их лопотанием, подмигивал Никифор ловким дружкам. В момент нагружались доверху пароконные казачьи двуколки. Потаскав на прощанье китайцев за пыльные, сальные косы, галопом уносились фуражиры прочь от деревушки. Дорогой придумывали ограбленным горемыкам фамилии посмешнее и писали от их имени расписки в получении денег за фураж. Каждая расписка имела один и тот же трафаретный конец: «По безграмотности и личной просьбе крестьянина Сунь Чун-чая из деревни Хаолайцзы расписался казак Ефим Перетягин». Менялись в расписках только фамилии и названия деревушек. Потом фуражиры делили добычу. Львиная доля всегда доставалась Никифору. Ежемесячно приходили в то время из действующей армии денежные переводы на имя Сергея Чепалова. Переводы были по сто рублей и более. Именинником ходил Сергей Ильич по поселку. Присланное Никифором он припрятывал до поры до времени и делал это кстати.

В конце концов проделки Никифора были вскрыты. Добрался ли до полковника, не жалея головы, расторопный китаец, или донес какой-то казак, но только многое узнал командир о своем любимце. Предупрежденный приятелем ординарцем, успел Никифор спутать следы. Только сунул он своему посёльщику Семену Забережному добрую пачку красненьких двадцатипятирублевок, как нагрянул с обыском сам Филимонов. Полковник рвал и метал. Денег у Никифора не нашли, но не пожалел Филимонов его крепких скул. Звонкими пощечинами учил он своего урядника на виду у всей батареи, так что лопнула замшевая перчатка. Лицо Никифора становилось то пепельно-серым, то свекловично-розовым. Затаив дыхание, злорадно посмеивались казаки над горем выскочки и пролазы Чепалова, а у его дружков фуражиров от страха подрагивали губы. На прощанье пригрозил полковник Никифору военным судом и отправил его на гауптвахту. На другой день полетела в станицу Орловскую телеграмма. Просил полковник станичного атамана немедленно сообщить, получал ли денежные переводы от сына купец Чепалов. В Орловской тогда атаманил Капитон Башлыков, доводившийся родственником Чепалову. Получив телеграмму, прикатил Башлыков в Мунгаловский. Перепуганный купец, чтобы как-нибудь замять дело, отвалил ему сотенную. Башлыков, покуражась для виду, выпил бутылку контрабандного коньяку и укатил обратно.

Через полмесяц получил Филимонов спасительный для Никифора ответ. Так и вывернулся урядник сухим из воды. Отделался он смещением из фуражиров да выбитым зубом. С гауптвахты вышел – краше в гроб кладут, худой и желтый, но, не стыдясь, твердо выдерживал удивленные взгляды казаков.

Той же ночью, когда заснула казарма, подкрался к его койке Семен Забережный. Дотронулся рукой до плеча, разбудил:

– Никифор, а Никифор…

– Чего?

– А ведь у меня, паря, беда, – голос Семена рвался, – деньги-то твои украли. Я их в переметные сумы спрятал, кто-то их у меня и спер оттуда…

Никифор схватил Семена за руку, захрипел:

– Врешь, сука! По глазам вижу, врешь! Сам приспособил их.

– Не вру, вот те крест, не вру! Не стал бы марать из-за них свою совесть. Не такой я.

– Не такой… Вся ваша семья воровская. Сознавайся уж…

– Не в чем мне сознаваться.

– Ладно, ладно… Попомнишь ты меня…

– Ну и хрен с тобой! – разозлился обиженный Семен и пошел к своей койке.

Он не врал Никифору: деньги у него действительно украли. Только после войны случайно узнал Семен, что деньгами попользовался копунский казак Яшка Кутузов, построивший на них на Московском тракте постоялый двор.

В конце 1905 года служивые вернулись домой. Дважды раненного Семена ждала в Мунгаловском жена, сгорбившаяся от натужных работ. Изба его, рубленная еще отцом из комлистых лиственниц, горестно покосилась, мохом поросла ее дырявая крыша. Нетоптанный скотиной, первородной голубизной сверкал в ограде снег. Разорилось хозяйство, умерли мать и отец, пока отбывал Семен семилетнюю царскую службу. Неделю беспробудным пьянством глушил Семен лютую кручину, а потом пошел наниматься в батраки к богачам Барышниковым. Пробатрачив четыре года, обзавелся с грехом пополам коровой и лошадью, стал жить своим хозяйством. Не щадил он себя, чтобы выбиться из нужды, да так и не выбился. Лучшие пахотные земли в поселке были давно захвачены справными казаками. Поднять целину можно было только в труднодоступных местах, корчуя там лес и камни. Но Семену, как и многим малосемейным беднякам, была не по силам такая работа. На старых же отцовских пашнях собирал он жалкие урожаи гречихи, в то время как богачи наполняли свои закрома отборной пшеницей, запрягали в плуг пять-шесть пар быков и распахивали залоги на таких участках, куда беднота не могла подступиться.

Трудно жилось Семену. Зато Чепаловы после японской войны размахнулись особенно широко. Три взрослых годовых работника и два подростка засевали им больше тридцати десятин одной пшеницы. За работниками вели догляд Арсений с Алешкой, а Никифор, сняв мундир батарейца, сменил за прилавком отца. Изворотливый добытчик, ездил он за товарами в Читу и даже в Иркутск. При встрече с Семеном, не здороваясь, проходил мимо, жег ненавидящими глазами.

В девятьсот десятом Чепаловы на загляденье всему поселку – в четырнадцать окон по улице – отстроили дом. И добрую половину его отвели под магазины. Находил у них покупатель сукно и барнаульские шубы-борчатки, жнейки «Массей Гаррис» и конные грабли «Мак-Кормик». Два года спустя поставили они на крутом берегу Драгоценки паровую мельницу. Мельница работала круглые сутки зимой и летом, приносила завидные барыши. Была она единственной на все юго-западные поселки Орловской станицы, знаменитой черноусыми пшеницами, наливными гроздьями шатиловских овсов. Тесно становилось Чепаловым в поселке. По совету Никифора, надумал Сергей Ильич перебраться в Нерчинский Завод. Понравился им там магазин на базарной площади, и, наезжая туда, приглядывались к нему Чепаловы. Магазин принадлежал разорившемуся на золотоискательском деле, разбитому параличом купцу Пестелеву. Два раза наведывался к нему Сергей Ильич насчет покупки, и оба раза паралитик, исступленно размахивая ореховым костылем, выпроваживал его вон из дома. Вчера приехал Платон Волокитин с базара из Нерчинского Завода и сообщил Сергею Ильичу приятную новость: видел он собственными глазами, как пышно хоронили старика Пестелева.

– Смотри, магазин не проморгай, – подзадорил Платон.

– Завтра съезжу, поторгуюсь с вдовой. Дорожиться не станет, так сладимся.

Утром Сергей Ильич стал собираться в Нерчинский Завод. Выкатив из-под навеса лакированный тарантас, принялся он мазать колеса. Никифор, позвякивая наборной уздечкой, пошел на выгон привести для поездки коня. Сергей Ильич глуховато буркнул ему вдогонку:

– Поживее поворачивайся, а то ночевать в Заводе придется.

Спутанные ременными путами, рабочие чепаловские кони паслись за Драгоценкой в неглубокой лощине. Никифор поймал вороного гривастого иноходца, уселся на него верхом и тряской иноходью припустил в поселок. Когда подъехал к Драгоценке, из буйно цветущих кустов черемухи его окликнули. Голос был робкий:

– Отец родной, не дай погибнуть.

Никифор остановил иноходца. Густые черемуховые кусты никли над светлой водой, осыпанные пахучим цветом. В них нельзя было ничего разглядеть.

– Экая чертовщина! Померещилось, что ли? – Никифор выругался вслух и тронул было коня.

Из кустов крикнули снова:

– Дай хлебца, родимый.

– А ты кто такой? Хлеба просишь, а глаз не кажешь?

Тогда из белого разлапистого куста робко вылез немолодой человек в серой куртке, обутый в рваные стоптанные коты. Бесшумным кошачьим шагом ступал он по росной траве. Человек был кривой на один глаз, лицо его было в жесткой рыжей щетине.

«Ага, беглый, – сообразил Никифор. – Захватить разве голубчика? Только оно ведь боязно. У него, у черта каторжного, зараз нож припрятан. Да, может, он и не один тут? – покосился Никифор в кусты. – Не из тех ли он, которые из Зерентуя убежали? Надо поскорее убираться, а то, если он не один, они меня живо ухлопают».

Каторжник зорко глядел на него глубоко впавшим здоровым глазом. Никифор решился тогда на другое. Он добродушно улыбнулся:

– Хлеба, говоришь?

Каторжник кивнул непокрытой стриженой головой.

– Век за тебя, родимый, буду Бога молить.

– Нет у меня, паря, ничего с собой. Если хочешь, так подожди, я тебе с ребятишками из дома пришлю.

– Сделай милость, отец родной… Ноги меня не несут. Трое суток маковой росинки во рту не было.

– Давно убег-то? – поинтересовался Никифор.

– Да шестой день никак.

– Куда путь держишь?

– В Костромскую губернию. Оттуда я. Охота, отец родной, на детишек перед смертью взглянуть.

– Ну, так жди… Ребятишки зараз тебе ковригу притащат.

– И сольцы бы, хоть щепотку.

– Можно и соли прислать…

Едва Никифор рассказал о беглом Сергею Ильичу, как тот погнал его к атаману. Каргин собирался ехать на пашню. У крыльца стоял его оседланный конь. Выслушав Никифора, он недовольно выругался, схватил берданку и, вскочив в седло, приказал:

– Зови народ с Подгорной улицы, а я верховских подниму.

И, взвихрив пыль, наметом вылетел из ворот.

Завидев его верхом на коне и с берданкой в руках, казаки, узнав, в чем дело, хватали ружья и шашки, торопливо седлали коней. Скоро набралось у каргинского дома человек двадцать. Каргин приказал Иннокентию Кусову с половиной людей скакать вниз, выехать на Драгоценку в конце поселка и оттуда цепью двигаться вверх по речке. С остальными Каргин пустился прямо на указанное Никифором место. За огородами спешились и рассыпались по кустам с берданками на изготовку.

И беглый каторжник дождался. В кустах зашумело, затрещало. На затененной прогалине мелькнул казак с ружьем, за ним другой. Каторжник, раскаиваясь в своей доверчивости, метнулся вниз к речке. Кубарем скатился с берегового обрыва, под которым его поджидало еще двое беглых, вооруженных винтовками.

– Беда, Сохатый… Казаки! Бежать надо.

Человек, которого он назвал Сохатым, гневно ткнул его кулаком в затылок:

– У, кривая сволочь!.. Навел-таки…

Бежать они бросились на заречную сторону, где кусты были гуще. Кривой зашиб ногу о подвернувшийся камень и стал отставать. Видя, что ему не догнать товарищей, он решил спасаться в одиночку. Голоса преследующих раздавались совсем близко. Он упал и пополз затравленным волком, тоскливо озираясь по сторонам. В одном месте под берегом, размытым весенней водой, была узкая и глубокая расщелина. Над входом в нее висели корни подмытой ольхи. Кривой с трудом протиснулся в расщелину, затаился. В это время там, куда убежали его товарищи, хлопнул выстрел. Дрожа всем телом, каторжник трижды перекрестился и принялся песком и старыми листьями засыпать вход в расщелину.

Уходивших вниз по Драгоценке каторжников первым увидел бывший в группе Кустова Никула Лопатин. Увидев их, он так перепугался, что камнем упал за куст и принялся шептать: «Пронеси, Господи, пронеси, Господи…» Каторжники пробежали в трех шагах от него, злые, готовые на все. Тогда Никула закричал и, не помня себя от страха, выпалил из дробовика. На выстрел подбежал к нему Иннокентий Кустов.

– В кого стрелял? – заорал он на Никулу.

– Двое, паря, с винтовками… Вон туда побежали. Чуть было один меня штыком не пырнул. Ежели бы я не сделал ловкий выпад…

Но Иннокентий, не слушая его, бросился дальше. За ним поспешили остальные казаки, каждому из которых Никула кричал, что его чуть было не закололи штыком. Выдумка насчет штыка ему понравилась, скоро он сам поверил в нее и рассказывал каждому встречному, как ловко отбил берданкой направленный ему в брюхо штык.

Каторжники могли бы уйти, но их заметили ребятишки, толпившиеся на том месте, где спешились с коней казаки. Наткнувшись на ребятишек, каторжники приняли их впопыхах за взрослых, на мгновенье в замешательстве остановились, а потом выругались и ринулись в сторону.

– Вон они!.. Вон они!.. – загалдели возбужденно ребятишки, показывая на перебегающих чистую широкую луговину каторжников.

Подоспевший Иннокентий принялся с колена бить по ним из берданки. Каторжники спотыкались о частые кочки и бежали медленно. Впереди у них было непроходимое болото, но они не знали об этом. Казаки бросились в обход и скоро притиснули их к самой трясине, где и заставили залечь в высоких болотных кочках. Брать их казаки не спешили, а терпеливо дожидались, пока не выйдут у них патроны. Они лежали в прикрытии, курили и переговаривались.

А верхняя группа тем временем подошла к расщелине, где, согнувшись в три погибели, задыхался от сердцебиения кривой.

– Ну-ка, ткни сюда шашкой, – показал Платону на расщелину Каргин.

Платон ткнул так удачно, что, вытащив шашку, увидел на конце ее кровь.

– Нашли тарбагана! Не уйдет, – оскалился Платон и скомандовал: – А ну, вылезай!..

Но кривой, у которого была проколота шашкой мякоть ноги, затаился под корнями ольхи. Платон не торопясь вытер о траву шашку, сунул ее в ножны, подошел и ухватил беглого за ноги. С мрачным упорством цеплялся тот ободранными в кровь руками за корни. Платон разгорячился. Он рванул его так, что кривой моментально очутился на песке под ногами казаков. Окровавленный, перемазанный бурой глиной, плача от злобы и бешенства, поднялся каторжник на ноги.

– Эх, дядя! Креста на тебе нет! – узнав Никифора, крикнул он плачущим голосом.

Неожиданно рванувшись вперед, залепил он в скуластое лицо Никифора обильный вязкий плевок.

– Брось баловать, сволочь! – крикнул Платон. – Давай, Никифор, ремень… Его, псюгу бешеного, скрутить надо…

С руками, связанными за спиной сыромятным ремнем, повел кривого Платон в поселок. На дороге повстречались ему принаряженный Сергей Ильич и Алешка в тарантасе.

– Поймали? – спросил купец.

– Как видишь.

– Ну-ка, дай взглянуть, что за птица?

– Погляди, погляди… Ваш крестник, можно сказать, – оскалил широкие зубы Платон.

Сергей Ильич грузновато перегнулся через крыло тарантаса, равнодушно оглядел кривого.

– Вишь ты, какой худущий и одноглазый. Злой, надо быть… Он не один, что ли, был?

– Нет, у него дружки оказались. Окружили их, да только взять не могут. У них ведь винтовки.

– Как бы они казаков пулями не переметили.

– Авось сойдет, Бог милостив… Стрелки они аховые. Разве случайно в кого влепят… А ты бы, Сергей Ильич, взял да увез этого субчика в Завод. Из-за него людей наряжать в станицу будут, а время рабочее. Тебе же оно за попутье.

– Еще чего не выдумаешь? – накинулся на Платона Сергей Ильич. – Не мое это дело. Веди его лучше к надзирателям. Сейчас только по улице двое проехали – Прокоп Носков и еще какой-то. Они, поди, этих самых волков и разыскивают.

– Ну, тогда об чем говорить! Сейчас его сдам с рук на руки.

– Веди, веди… Ну, Лешка, давай трогай. И так мы с тобой опаздываем.

Прокоп и Сазанов, возвращаясь в Горный Зерентуй, на обратном пути сговорились заехать в Мунгаловский.

Подъезжали они к поселку солнечным утром и еще от ворот поскотины увидели на улицах непонятную суматоху. Первая же встречная казачка сказала им, что ловят беглых каторжников. И словно в подтверждение ее слов от Драгоценки долетела гулкая в утреннем воздухе беспорядочная стрельба. Она показалась им совсем близкой. Оба они были уверены, что вернутся в Горный Зерентуй без всяких происшествий. Они разочарованно свистнули, поглядели друг на друга и, не сказав ни слова, поскакали на выстрелы. Служба требовала принять участие в поимке каторжников.

Проезжая мимо улыбинского дома, Прокоп увидел на крыльце Андрея Григорьевича, глядевшего из-под руки на заречье, откуда доносились выстрелы. Он остановился. Сняв с головы фуражку, поздоровался.

– Здорово, здорово, надзиратель, – недружелюбно отозвался Андрей Григорьевич.

На том берегу Драгоценки, в заросшем лопухами русле старицы, лежало и сидело человек пятнадцать мунгаловцев. Они лениво переговаривались и без конца курили. Прокоп и Сазанов спешились, расспросили их и, низко пригнувшись, стали пробираться старицей к болоту. За ними увязался Никула Лопатин, досаждая Прокопу рассказом о своем геройстве. «Вот привязался, и выберет же времечко», – подумал про него с раздражением Прокоп. Но чтобы Никула не подумал, что он трусит, Прокоп поддерживал с ним разговор. Так добрались они до изгиба старицы, где на склоне пологого каменистого берега, в какой-нибудь сотне шагов от засевших у болота каторжников, лежал с казаками Каргин. Он уговаривал их броситься на каторжников, у которых, по его расчетам, все патроны были расстреляны и их легко было захватить живьем. Но казаки угрюмо отмалчивались. Они не хотели рисковать собой. Они жалели напрасно потерянный день и требовали, чтобы Каргин поскорее отпустил их домой. Громче всех выражал свое недовольство Епифан Козулин, сидевший под суковатой березой.

Увидев надзирателей, сопровождаемых Никулой, Каргин обрадовался. С надзирателями дело должно было пойти скорее. Он весело приветствовал их и сразу же начал объяснять обстановку.

– Каторжники прижаты к болоту и окружены. Их всего двое.

Он показал сперва на кочки, за которыми каторжники отсиживались, потом на кусты вправо, где сидели другие казаки. После этого принялся жаловаться Сазанову, в котором увидел старшего, на посёльщиков.

Епифан, услыхав его слова, угрюмо сказал:

– На черта сдалось нам подставлять лоб под пули. Жалованья нам за это не платят. Вот с надзирателями и попробуй беглых живьем забрать. Эти люди к тому и приставлены. А наше дело – десятое. Нам стараться не из-за чего.

Казаки, хитренько посмеиваясь, подмигнули друг другу и уставились на Прокопа и Сазанова откровенно насмешливыми глазами. Каргин попробовал было прикрикнуть на них, но только пуще разжег их недовольство. Казаки все вдруг обрушились на него и надзирателей. Даже Никула, и тот не отставал от них. Ухмыляясь, он заявил, что посмотрит, как будут кланяться пулям надзиратели.

Прокоп вопросительно взглянул на Сазанова. Тот кивнул ему головой и решительно полез из старицы на берег. Надев на дуло винтовки фуражку и помахав ею, он поднялся во весь рост и стал кричать каторжникам, чтобы они сдавались. В ответ с болота выстрелили. Пуля щелкнула о камень-окатыш у него между ног и рикошетом ударилась о ствол березы. Кусок оторванной пулей коры щелкнул в макушку Епифану. Епифан живо скатился вниз и, сняв картуз, принялся ощупывать голову, косясь на березу. Казаки, увидев, что Епифан невредим, но синие штаны его порваны на коленях, принялись хохотать.

Сазанов, шарахнувшись от пули, упал за куст и, втягивая голову в плечи, пополз вперед. Прокоп понял, что тот готов теперь на все. Понял это и Каргин. Не сговариваясь, поползли они с Прокопом вслед за Сазановым, который, ожесточенно двигая локтями, перебирался от кочки к кочке. Когда до каторжников осталось шагов пятьдесят, он снова крикнул:

– Эй, на болоте!.. В последний раз предлагаем сдаться.

Оттуда крикнули:

– Если жизнь дорога, так не лезь. Живо черепок продырявим…

По голосу Прокоп узнал, что на болоте отсиживается Яшка Сохатый, самый отпетый из зерентуйских «иванов», бегавший с каторги четыре раза и приговоренный в общей сложности к пятидесяти годам. Прокопу сразу вспомнилось столкновение Яшки Сохатого с политическими из-за тюремной кухни. На кухне долгое время хозяйничали уголовные, признанным главарем которых был Сохатый. Из скудных пайков мяса они готовили для «иванов» жаркое, а политическим наливали в бачки одну бурду. Наживались они за счет политических и при раздаче хлебных пайков. Хлеб раздавали дежурные из уголовных. Все они ходили перед Сохатым по одной половице, и слово его было для них законом. Он заставлял дежурных выдавать ему и его компании «иванов» по пять порций, которыми они потом торговали в открытую. Так продолжалось до тех пор, пока не пригнали в Горный Зерентуй черноморских матросов, осужденных за участие в революционных событиях девятьсот пятого года. Матросы решили отобрать у «иванов» право распоряжаться тюремным котлом. Однажды политические во главе с матросом Миколой Богатырчуком при возвращении с прогулки ворвались в кухню, переполненную уголовниками; те уже знали, что им придется с боем отстаивать свои права, и вооружились кто ножом, кто кистенем. Сохатый, размахивая длинным ножом, крикнул: «Режь политику!» – и первый кинулся на Богатырчука. Ударом ноги уложил Богатырчук Сохатого на каменный пол кухни, вырвал у него нож и бросил его в сито, висевшее на деревянной двери в кладовку. Нож пробил сито на самой середине и глубоко вошел в доску. Уголовники, увидев поражение Сохатого и ловкость, с которой владеет Богатырчук ножом, сдались и удалились из кухни с позором. Два раза после этого нападал Сохатый на Богатырчука, но каждый раз получал достойный отпор. Только после этого он присмирел и научился уважать политических.

Сохатый знал, что грозило ему в случае поимки. Поэтому Прокоп был уверен, что главарь «иванов» живым не сдастся, и предупредил Сазанова:

– Тут Яшка Сохатый… Не подымай головы, не рискуй.

– Знаю… Да только у него патронов нет. Иначе бы он давно выстрелил, – отозвался Сазанов, продолжая продвигаться вперед.

Но Прокоп на всякий случай взял на прицел то место, где скрывался Сохатый.

А Сохатый в это время судорожно шарил у себя в карманах, надеясь найти еще хотя бы один патрон. Но в карманах было пусто. Тогда он выругался и с ожесточением швырнул в сторону ненужную винтовку. Затем поднялся над кочками во весь свой немалый рост и, разрывая на груди рубаху, пошел на Сазанова с истерическим криком:

– На, гад, стреляй! Не скрадывай! Не скрадывай. Я тебе не селезень. Бей на месте, сука!

Сазанов вскочил на ноги, прицелился в Сохатого:

– Подыми руки! Все равно скрутим.

– Не дамся! – бил себя кулаками в грудь Сохатый, продолжая идти на него.

– Сдавайся, чего уж теперь. Игра твоя проигранная, – попробовал уговорить его Прокоп.

– Задушу тебя, волчья сыть, тогда и сдамся, – с пеной на губах прорычал Сохатый и кинулся на Сазанова.

Тот подпустил его вплотную и преспокойно выстрелил. Сохатый сделал еще два шага, покачнулся и упал ничком в болотную ржавчину. В горле его забулькало, захрипело. Тело несколько раз дернулось и вытянулось.

Подбежавшие мунгаловцы, увидев, что каторжник мертв, приумолкли, стали снимать с голов картузы и креститься. На Сазанова в этот миг большинство из них глядело угрюмыми, осуждающими глазами. А Епифан Козулин сказал:

– Для тебя, видать, человека убить, что курицу зарезать. Наловчился.

Сазанов огрызнулся:

– А что же мне, по-твоему, делать было?

– Да уж только не убивать. Никуда бы он не девался…

– Ладно, помолчи. Я свою службу знаю.

– Сдох бы ты с твоей собачьей службой, – бросил Епифан и, плюнув, отошел от него.

В суматохе все забыли про второго каторжника, давно стоявшего среди кочек на коленях с поднятыми вверх руками. Руки его тряслись, зубы выбивали дробь. Когда о нем вспомнили и Прокоп стал подходить к нему, он взмолился:

– Сдаюсь. Не убивайте.

– Не убью, не бойся. А только добра теперь, паря, не жди. Если не запорют на кобылине, то в карцере уморят… Пойдем давай.

Каторжник поднялся. Попробовал идти, ноги его подкашивались. Тогда он попросил Прокопа:

– Дал бы закурить мне. Может, силы у меня прибавится. Я ведь трое суток корки хлеба не видел.

– Бегать не надо было. Иди, иди… – и Прокоп подтолкнул его, но тут же потянулся в карман за кисетом.

Назавтра Андрей Григорьевич на верстаке под сараем долго обтесывал и выстругивал лиственничные брусья – один потолще и подлиннее, другой покороче и потоньше, и два совсем маленькие. Потом сколотил из этих брусьев восьмиконечный крест и врезал в него маленькое медное распятие. Покончив с работой, кликнул из избы Романа и Ганьку.

– Унесешь на себе за речку? – спросил он Романа, показывая на крест.

– Донесу. А зачем нести его туда?

– Там русского человека убили. Братская кровь там пролилась. Вот и поставим мы крест на той крови, по старому христианскому обычаю.

– А не нагорит за это от атамана?

– Пускай нагорит, а крест я поставлю.

Не сказав больше ни слова, поднял Роман на плечо крест. Ганьке Андрей Григорьевич приказал взять лопату, и пошли они гуськом за речку. Впереди шел, опираясь на суковатый посох, старик, за ним Ганька, а за Ганькой тяжело ступал Роман с крестом на плече.

Среди зеленых болотных кочек, где густо цвели яркие желтые цветы болотной калужницы, поставили Улыбины этот простой деревянный крест на могиле Сохатого. И долго стоял он там, навевая печаль на сердце каждому проезжему и прохожему.

Когда Чепаловы возвращались из Нерчинского Завода, у перевала к Мунгаловскому нагнал их станичный атаман Михайло Лелеков на взмыленной тройке. Он торопился куда-то по делу, в руках у него была насека в кожаном буром чехле. Поравнявшись, белоусый, невысокого роста, крепыш Лелеков прыгнул из тарантаса, рысцой подбежал к Чепаловым, поздоровался за руку.

– Куда это гонишь? – полюбопытствовал Сергей Ильич.

– К вам, паря, в Мунгаловский. Гости нынче у вас будут. Надо насчет ужина и квартиры покумекать.

– Что за гости?

– Сам атаман отдела катит.

– Вот как! А по какой надобности?

– Места осматривать будет. Если окажутся подходящими, так у вас в этом году шибко весело будет.

– С чего бы это?

– Летние лагеря устроят. От наказного из Читы распоряжение вышло. Будут казаков со всего отдела обучать.

– Гляди ты… Громкая новость. А насчет квартиры того… наказной может у меня остановиться.

– Вот и хорошо. А я только хотел тебя об этом просить.

– Чего же просить… Пожалуйста, с полным удовольствием.

– Значит, одна гора с плеч. Теперь только о встрече забота. Он ведь вот-вот будет. Распек меня нынче здорово: «Поезжай, говорит, распорядись. Я через час после тебя выеду, поэтому, говорит, изволь поторопиться». Садись-ка, Сергей Ильич, ко мне, да погоним. Алеха и один доедет.

– Поедем, поедем, раз такое дело…

Конные десятники переполошили поселок от края до края. Вскоре у окон чепаловского дома собралась большая толпа по-праздничному одетых казаков и казачек. Босоногие ребятишки громоздились на заплотах и крышах. Каргин с тремя Георгиевскими крестами на черном долгополом мундире выстраивал почетный караул из отборных здоровяков. Правофланговым стоял в карауле Платон Волокитин, выпячивая крутую могучую грудь. Рядом с ним поглаживал лихо закрученные кверху усы Епиха Козулин. За Епихой исподлобья поглядывал на толпу Герасим Косых в новой, с желтым околышем фуражке с чужой головы. Возле него покашливал, прочищая глотку, бравый Петрован Тонких. Дальше хмуро отворачивались друг от друга два давних недруга: Никифор Чепалов и Семен Забережный.

Далеко за Драгоценкой, на выезде из березового леска, у седловины пологого перевала, взвихрилась густо пыль и лениво поползла над дорогой.

– Едут! – дружно вырвался крик из десятков глоток.

Черными маленькими мячами катились далекие тройки под гору.

– Мать моя, сколько их! – изумился Никула Лопатин. – Одна, две, три, четыре… – начал считать он вслух.

– Помолчал бы, – огрызнулся на него Каргин. Скрипнув сапогами, обратился он к почетному караулу: – Ну, посёльщики, держись. Не подкачай, посёльщики…

– Да уж постараемся, – ответил за всех Платон.

Последняя тройка спустилась в речку, перемахнула на этот берег и помчалась по улице. Скороговорка колокольцев донеслась оттуда.

Каргин запел срывающимся голосом:

– К-а-р-а-у-л… – И, помедлив, оборвал: – Смирно!

Замерли казаки, ойкнули приглушенно казачки. Рыжебородый красавец кучер в голубых широченных штанах с лампасами круто осадил лихую тройку, запряженную в щегольский, на рессорном ходу тарантас. Розоватые хлопья пены упали из разодранных удилами конских ртов. Вздрогнули последний раз колокольцы под дугой. Михайло Лелеков с рукою под козырек подскочил к тарантасу. Грузноватый, с генеральскими молниями на погонах атаман отдела Нанквасин поднялся ему навстречу. Пухлой рукой протирая пенсне, выслушал рапорт, бросил:

– Хорошо, хорошо…

Невидящим взглядом скользнул по толпе, шагнул к почетному караулу:

– Здорово, братцы!

– Здравия желаем, ваше превосходительство! – зычно гаркнули в ответ.

Слова слились, и получилось что-то несуразное, грохочущее, совсем как у чепаловского волкодава.

– Молодцы, братцы!

И снова дикий вопль:

– Рады стараться!..

В воротах, низко кланяясь, встретил атамана с хлебом-солью на узорном подносе Сергей Ильич. Нанквасин милостиво поздоровался с ним за руку и прошел в дом.

У распахнутых настежь чепаловских окон весь вечер толпился народ. Грозный гость потребовал песенников. Набралось их человек шестьдесят, добрая половина из которых не пела.

Платон Волокитин, заложив руку под щеку, запевал:

И сильные голоса подхватывали тягучее, выстраданное:

И лилась, звенела, брала за сердце родившаяся на кровавых маньчжурских полях грустеба-песня. Хорошо ее пели мунгаловцы. Пригорюнился у набранного стола Нанквасин, поник головой, растревоженный задушевной песней. Сергей Ильич расщедрился. Песенникам подали по стакану водки. Выпили они, крякнули, прокашлялись и весело завели разгульное, подмывающее пуститься в пляс:

Не вытерпел Петрован Тонких, хлопнул в ладоши и пустился в лихую пляску. Оживились казаки и грянули пуще прежнего.

С юга шла гроза. Частые молнии доходили до самой земли. При каждой вспышке их на мгновение становились видными курящиеся вершины далеких сопок, тальники на берегах Драгоценки. Мягким зеленоватым светом заливало притихшую улицу. И когда умолкали песенники, был слышен ворчливый гром и шорох речки на каменных перекатах…

Предвестники близкого ливня – седые облака – заклубились над улицей. Как соколы в поединке, сшибались они в вышине, протяжно шумя. Громовые раскаты накатывались на поселок. Один за другим торопливо покидали палисадник казаки, спеша домой.

Утром атаман отдела в сопровождении адъютантов, Лелекова и Каргина, верхом на белоногой породистой кобылице выехал вниз по Драгоценке. Осмотр не затянулся. Правобережная сухая и широкая луговина за капустными огородами низовских казаков приглянулась Нанквасину. Целая дивизия могла бы раскинуть на ней полотняный город.

– Дальше нечего и смотреть, – сказал он старшему адъютанту сотнику Масюкову, – место идеальное. Воды вдоволь, есть пастбище. А у той горы, – показал он рукой в перчатке на заречную круглую сопку, – великолепное место для стрельбищ. Так что мой выбор решен. Остановимся на Мунгаловском… А скажите, поселковый, – обратился он к Каргину, – в засуху ваша речка не пересыхает?

– Никак нет, ваше превосходительство.

– Значит, на этот счет нечего беспокоиться?

– Так точно, ваше превосходительство.

– Станичный! – позвал Нанквасин.

– Слушаю, ваше превосходительство, – замер, привстав на стременах, Лелеков.

– Вашей станице выпала большая честь. Лагерь кадровцев четвертого отдела Забайкальского казачьего войска будет находиться в поселке Мунгаловском. Ваша обязанность оказать всемерную помощь начальнику лагеря войсковому старшине Беломестных. Смотрите, чтобы никаких недоразумений не было.

– Слушаюсь, ваше превосходительство, – стыл в напряженной позе Лелеков.

На обратном пути Нанквасину попалась навстречу этапная партия. Человек шестьдесят каторжан, позвякивая ножными кандалами, понуро топтали прибитую ливнем дорогу. Солдаты в черных с малиновыми кантами бескозырках окружали их. Впереди на гнедом низкорослом коне ехал начальник партии, немолодой поручик. Он едва успел посторониться и отдать честь атаману, смущенный и мешковатый. Бородатые, бледные каторжане равнодушно оглядывали атамана и нехотя сворачивали при его приближении с дороги.

– Куда? – спросил Нанквасин, проезжая мимо поручика.

– В Горный Зерентуй. Партия политических. Ведет поручик конвойного батальона сто четырнадцатой дистанции Петров-четвертый.

Забрызганные грязью клячи тащили за партией две телеги с жалким арестантским скарбом. На одной из телег, кутаясь в серый бушлат, дрожал в лихорадке изможденный каторжанин с открытым умным лицом. При каждом толчке его лицо кривила судорога, сквозь стиснутые зубы вырывался хрипловатый стон.

Над полями тихо реял золотой свет заката. От сопок тянулись тени, перебегая прибитую вчерашним дождем дорогу. В полях пахло молодым острецом и мышиным горошком. В придорожных кустах заливались щеглы и синицы, звонко куковали беспокойные кукушки. По дороге ехали с пашни Улыбины. Помахивая сероватым кнутом на потного Сивача, сутулился на облучке телеги Северьян, туго подпоясанный черным тиковым кушаком. На кушаке у него болтался в берестяных ножнах широкий нож с костяной рукояткой. Солнце золотило его широкополую соломенную шляпу, из-под которой торчал тронутый сединой клок волос. За пыльной телегой, шумно и мерно вздыхая, скрипели ярмом быки, легко тащившие поставленный на подсошники плуг с начищенными до сияния лемехами. На чапыгах плуга из порожних мешков устроил себе сиденье курносый Ганька. Подражая глухому баску отца, он старательно покрикивал на быков. Немного поодаль в надвинутой на самые брови фуражке ехал верхом Роман с дробовиком за плечами. Мошкара, подобно дымку, вилась над его головой, тонко и нежно звеня.

Полноводная пенистая Драгоценка у брода весело шумела, подмывая высокий левый берег. На берегу сидел Никула Лопатин. Охапка свеженарезанного лыка лежала возле него. Он посасывал трубку и сплевывал в воду.

– Здорово, – приветствовал его Северьян.

– Здорова у попа корова, – оскалил Никула зубы. – Помоги, паря, моему горю, перевези на тот берег. Оно можно бы и вброд, да ног мне нынче мочить невозможно. У меня ревматизма, а с ней, елки-палки, шутки плохие. Не поберегся я нынче, и так она меня скрутила, что хоть Лазаря пой. Намедни…

– Садись, – оборвал его Северьян. – На эту-то сторону как попал?

– Через плотину, у Епихиной мельницы. Переходить там способно, да ведь это, елки-палки, у черта на куличках, а мне недосуг.

Не успев еще сесть как следует, запыхавшийся Никула снова зачастил:

– Теперь, паря, у нас дела пойдут.

– Какие дела?

– А с лагерем. Атаман отдела заявил, что лучше наших мест и искать нечего. Наедет к нам скоро народу тыщи две, а то и все четыре. Словом, елки-палки, знай держись.

– Радости мало.

– Ну и сказал же… Голова садовая, лагерь-то строить надо. Заработки теперь у нас будут.

– Век бы их не было, этих заработков. Зря ты до поры до времени радуешься.

– Да я не радуюсь, а так, к слову. Трогай, что ли…

– Ромку надо подождать: быков на поводу перегонять будем, они у меня, холеры, капризные.

Роман взял концы волосяных налыгачей, надетых на бычьи рога, намотал их вокруг руки и стал тянуть упирающихся быков в реку. Сзади на них покрикивал Ганька. Покапризничав, быки шагнули в воду и, припадая к ней на ходу, перебрались за Романом на правый берег. Вслед за ними переехали и Северьян с Никулой.

Никула слез с телеги, взвалил на плечи золотистое лыко и заковылял по заполью к своей избе, крикнув на прощанье:

– Бывайте здоровы!

Роман свернул с дороги в кусты, пониже брода.

– Ты это куда? – спросил отец.

– Искупаться хочу.

– Да кто же сейчас купается? В момент простуду схватишь.

– Ничего, я только раз нырну. Вы поезжайте, я догоню вас.

– Ты только в омут-то не лезь, там при такой воде живо закрутит!

– Ладно!

Роман разделся и, подрагивая, забрел в речку. Розовая от заката вода смутно отражала его, то неправдоподобно удлиняя, то делая совсем коротким, похожим на камень-голяк. Пузырчатая серебристая пена кружилась в непроглядно черной воронке омута под дальним берегом. Обломок берестяного туеса летал среди пены, изредка показывая крашеное красное дно. Плыть туда Роман не захотел. Присев три раза по плечи в воду, он умылся и, освеженный, вышел на прибрежный песок.

Подымаясь по проулку в улицу, Роман увидел Дашутку. Она гнала от Драгоценки табунок белоногих телят, помахивая хворостиной. Роман наехал на нее конем:

– Посторонись!

Дашутка вздрогнула и отскочила к плетню.

– Здравствуйте, Дарья Епифановна, – раскланялся он, сняв фуражку.

– Испугал, а потом здороваешься. И откуда ты, чертяка, вывернулся?

– С пашни. А ты тут чего делаешь?

– Цветки рву. Не веришь?.. Ну, как, здорово тебе тогда от Алешки попало?

– Так попало, что Сергей Ильич приезжал на меня жаловаться.

– Смелый – так приходи нынче на завалинку к Марье Поселенке.

– И приду, не побоюсь.

– А мамка пустит?

– Ты лучше у своей спроси, а обо мне не беспокойся. Я в куклы не игрывал. – Поглядим, как пятки тебе наши парни смажут.

– Как бы им не смазали… Ты куда торопишься?.. Постой, поговорим.

– Коровы у нас недоены. Дома ругаться будут.

Роман нагнулся, схватил Дашутку за полную смуглую руку, придушенно шепнул:

– Постой…

– Разве сказать что хочешь? – пристально взглянула Дашутка в опаленное румянцем лицо Романа.

Он рассмеялся:

– Дай подумать. Может, и скажу…

– Ну, так думай, а мне некогда, – вырвалась от него Дашутка и легко перескочила через скрипучий невысокий плетень.

Алый платок ее промелькнул в козулинском огороде и скрылся за углом повети. Роман поглядел ей вслед, гикнул на Гнедого и поскакал, счастливый, по улице. Горячая радость переполняла его.

Дома уже садились за ужин. Мать в красной ситцевой кофточке ставила на стол щи и кашу в зеленых муравленых мисках. Отец встретил Романа выговором:

– Пошто наметом летел? Волки за тобой гнались? Доберусь я как-нибудь до тебя… Ешь давай да иди коням сечку делать.

Когда Роман, покончив с делами, вышел на улицу, теплая июньская ночь легла уже на поселок. На молодой месяц, стоявший прямо над улицей, изредка наплывали легкие опаловые облачка. Немолчно баюкала прибрежные кусты Драгоценка, лениво перекликались собаки, да вскрикивали спросонья по темным нашестам куры.

Напротив, в окне у Мирсановых, тускло светился огонек ночника. «Позову Данилку», – решил Роман и трижды свистнул условленным свистом. Данилка не отозвался. Тогда он подошел к окну, тихо постучал в крестовину рамы.

– Кого тебе, полунощник, надо? – распахнув окно, спросила Данилкина мать Маланья, Романова крестная.

– Данилка дома?

– Дома, да только спит давно. Ужинать даже не стал, так умыкался за день. А куда тебе его?

– Да надо.

– Не добудиться его, иди уж один, – сказала Маланья и захлопнула окно.

Роман постоял, переминаясь с ноги на ногу, решая, идти или нет. «Была не была – пойду. Волков бояться – в лес не ходить», – и он размашистым шагом направился вверх по улице.

На лавочке у ограды Платона Волокитина сидели верховские парни. Не узнав Романа, они окликнули его:

– Кто это?

По голосу Роман узнал Федотку Муратова. От этого голоса сразу заползали по спине мурашки. «Вот влип», – подумал он, но прошел, не прибавив шага. Федотка пустил ему вдогонку:

– Женатик какой-то. Отвечать, сука, не хочет. Лень подыматься, а то бы мы…

На плетневой завалинке Марьи Поселенки, смутно белея, сидели верховские девки. Парней возле них не было. Девки пели, Агапка Лопатина сильным грудным голосом заводила:

И десяток высоких девических голосов подхватывал:

Роман подошел, негромко поздоровался.

– Да это никак Ромаха? – удивилась Агапка. – Каким ветром тебя занесло? – И сама толкнула в бок Дашутку.

– На песню поманило.

– И не побоялся?

– Не из трусливых.

– Пока Федотки поблизости нет, – сказала Дашутка и громко засмеялась.

Агапка напустилась на нее:

– Подвинься-ка лучше, чем измываться. Садись, Ромаха, с нами рядком да потолкуем ладком.

Роман втиснулся меж ними. Незаметно нащупав Дашуткину руку, крепко пожал ее. Дашутка на пожатие не ответила, но и руки не вырвала. Прижимаясь к Роману, Агапка спросила:

– Петь с нами будешь?

– Буду. Давай заводи, – согласился Роман, а сам, взволнованный и счастливый, то пожимал, то ласково гладил покорную Дашуткину руку. Пока Агапка спрашивала у девок, какую песню заводить, он шепнул, прикоснувшись к жаркому маленькому уху Дашутки: – Пойдем куда-нибудь?

– Подожди, – почти беззвучно шепнула Дашутка.

Дружно запели девки протяжную песню. Серебряными бубенчиками звенели нежные девичьи голоса, далеко-далеко летела песня в синюю ночь, к расплывчатым очертаниям хмурых сопок, к желтоватому мутному месяцу. Пела Дашутка, пел Роман, вплетая свои голоса в согласный и сильный поток других голосов. Вдруг Дашутка вздрогнула и замолчала. Потом тревожно шепнула Роману:

– Уходи скорей. Парни идут.

– А ты? Пойдем вместе.

– Иди, иди… Подождешь меня у нашей ограды. Я скоро.

Роман незаметно юркнул в тень от заплота. Вдоль заплотов, от дома к дому, дошел до ограды Козулиных и притаился у калитки. Мимо него гурьбой протопали верховские, горланя на весь поселок.

Дашутка пришла запыхавшаяся, взволнованная.

– Насилу вырвалась от Алешки. Привязался, постылый, и не пускает.

У Романа радостно встрепенулось сердце: «Постылый, а кто же милый?» Ему захотелось сказать ей нежное слово, но вместо этого он совсем некстати бухнул:

– Где сядем-то?

– А тебе кто сказал, что я сидеть с тобой буду?

Он увидел, как в бледном месячном свете полыхнули глаза Дашутки, темные-темные, и надменно выгнулись над переносьем тонкие брови.

– Да ты хоть недолго… – попросил он.

Дашутка взялась за кольцо калитки.

– В другой раз… Утром мне подыматься чуть свет.

У него сокрушенно сорвалось:

– А я думал…

– Скажи, если не секрет, о чем думал? – придвинулась к нему Дашутка; по губам ее бегала улыбка, руки теребили полушалок.

– Давай сядем, тогда скажу.

– Не обманешь?

– Нет, – судорожно выдавил он и тихо, но решительно привлек ее к себе. – Пойдем.

Они уселись на лавочке возле калитки. Старый развесистый тополь протяжно и тихо лопотал над ними.

– Ну, говори…

Закинув голову, она глядела ему в лицо, напряженно ждала, до боли прикусив губы. Совсем по-другому он ощущал в этот миг ее близость. Бурно вздохнувши, Роман решился:

– Люба ты мне, вот что, – выпалил он и припал губами к пахнущей ландышевым цветом ее щеке.

Дашутка не оттолкнула его.

Круглые опаловые тучки набегали на месяц, клубилась настоянная на травах теплая мгла, дремотно покачивался и баюкал их тихой песенкой старый тополь. Они не слышали, как, предвещая грядущий день, дохнул из туманных низин прохладой ветерок-раностав, как неуверенно крикнул неподалеку первый петух и смолк, прислушиваясь. Где-то на Подгорной улице бойко ответил ему другой, сразу же заглушенный пронзительным голосом третьего, и скоро заревой переклик петухов закипел по всему поселку. Короткая ночь прошла. Смутно обозначались крыши домов, деревья, заплоты. Дашутка опомнилась первой, испуганно ойкнув, сказала:

– Пусти… совсем светло. Увидят нас с тобой – житья потом не дадут.

– И правда светло, – удивился Роман. – Ну, поцелуй еще раз на прощанье…

– Хватит… Рома… – Она бесшумно растворила калитку и уже из ограды сказала: – Иди, иди. Увидят ведь.

– Где теперь встретимся?

Дашутка рассмеялась:

– Была бы охота, а место найдется. Да иди же, не торчи тут, окаянный…

Роман отвернулся, пошел. Тогда она крикнула:

– Постой!

Догнав, порывисто обвила она руками крепкую шею Романа, поцеловала его прямо в губы и, не оглядываясь, побежала в ограду.

Через два дня приехали в Мунгаловский войсковой старшина Беломестных и несколько офицеров с женами. Поселились они у справных казаков Подгорной улицы, наполнив беленые горенки запахами душистого мыла, одеколона и турецкого табака.

По вечерам выходили приезжие на прогулку. Поскрипывали на улице щегольские офицерские сапоги, тоненько вызванивали шпоры, тупо постукивали о дорогу, как овечьи копытца, высокие дамские каблучки. Сумерничая на прохладных завалинках, с завистью любовались казачки диковинной их одеждой, вслушивались в чужой, не казачий говор.

А на Луговине, где радовался короткому лету курослеп, кипела работа. Строили там столовую, пекарню и кухню. Погромыхивая телегами, навезли скоро туда мунгаловцы горы кудрявого тальника, красноватой липкой глины, смолистых бревен и камня-бутовика. На высоких козлах от зари до зари работали босоногие пильщики, косо кропили землю золотистым дождем опилок. Над кондовыми бревнами сверкали широкие плотницкие топоры. Бородатые печники в брезентовых фартуках месили в измазанных известью ящиках глиняное тесто.

В неделю выросли на луговине плетневые приземистые бараки, крытые желтым тесом. Снаружи их обмазали глиной и побелили. Приняли бараки праздничный вид. Окопанные канавами для стока воды, устланные по подножию плющевым дерном, разбежались вокруг бараков палатки. Белое полотно их хлопало по ветру, как птичьи крылья. Казалось издали, будто вывел гусак с гусынями на замшелую заводь свой шумный многочисленный выводок.

Весело похаживал в эти дни по просторному дому Сергей Ильич, позвякивая связкой ключей. Немалые выгоды сулил купцу этот год. Ежедневно наведывались приезжие в магазин, легко сорили деньгами. И, принаряженный в чесучовую пару, Сергей Ильич мелким бисером рассыпался перед ними, низко кланяясь и улыбаясь.

Без особого огорчения узнал он, что облюбованный им в Заводе магазин достался другому. Продала его купчиха разбогатевшему скотоводу. Сообщил эту новость отцу вернувшийся с базара Никифор. Он ждал, что отец разгневается, обложит купчиху матерщиной, а потом будет долго ходить чернее тучи. Но Сергей Ильич, спокойно выслушав сына, только усмехнулся.

– Продала, говоришь? Ну и ладно… Надо будет, так почище магазин отхватим. Только ноне оно так выходит, что и здесь дела можно делать. Не будь только дураком, а деньги повалят. От офицеров-то, смекай, отбою нет, и то им подай, и другое. – Он помолчал, помахал ключами и заговорил глухо, с хрипотцой: – Я вот думаю, не съездить ли тебе в Сретенск. Дней за восемь обернешься, глядишь. Пригрудишь всякой всячины, оно и набежит пятачок на копеечку.

– Набежать набежит, да ведь овсы сеять надо, – сказал Никифор, которому на склоне лет хлопотная купеческая жизнь становилась в тягость.

Сергей Ильич раздраженно махнул рукой.

– Вот и заладил… С овсом и без тебя есть кому управиться, тут не дюже ума требуется. А ты магазином давай заворачивай…

Никифор недружелюбно поглядел на отца и, зная заранее, что перечить ему бесполезно, спросил:

– А на скольких ехать?

– Да четырех надо гнать. Ежели тракт ноне хорош, сто пудов наверняка можно привезти.

– Не мало ли? Лучше уж один раз помучиться, чем потом сызнова ехать.

– Пока и этого хватит, – ответил Сергей Ильич, – а дальше там видно будет, что и как… Только ты того… не злобствуй. Тут дело, а не пустяки. Сам знаешь, что Арсю с Алешкой не пошлешь, неспособные они к торговому делу.

– Знать-то знаю, только жить по-цыгански надоело.

Сергей Ильич расхохотался:

– Вот еще новости… Какая тебя муха сегодня укусила? Ты смотри, парень, не придуривай. В нашем деле не приходится на печке лежать. Тебе пора это на ус намотать.

Утром Никифор с работником выехал в Сретенск.

…В воскресенье еще не обсохла на лугах роса, как из Нерчинского Завода, лихо наигрывая какой-то марш, нагрянула музыкантская команда. Ослепительно пылали на солнце зевластые трубы, обнимая чубатых здоровяков-трубачей, одетых в белые парусиновые рубашки. В поселковой церкви шла обедня. На паперти и в ограде, среди кустов отцветавшей акации, толпились парни и девки. Девки, перешептываясь, приглушенно хихикали. Парни держались в стороне, покуривали украдкой дешевые папиросы и отпускали по адресу девок забористые шутки. При первых же звуках музыки и тех и других как ветром вынесло из ограды. Завидев нарядную девичью гурьбу, повеселели, приосанились музыканты и пуще дунули в трубы. Красные от натуги, не переставая, до самого лагеря залихватски трубили они, окруженные шумной толпой. Девки строили глазки музыкантам, парни кричали:

– Не надувайтесь!..

– Так и лопнуть можно!..

– Лопнете – сшивать не будем!..

К полудню взвод за взводом начали прибывать походным порядком кадровцы. Были тут и рыбаки, и охотники с низовий Аргуни, низкорослые, скуластые скотоводы степных караулов, были и бородатые богатыри-староверы, потомки яицих соратников Пугачева, переселенные в дикую Даурскую степь.

У распахнутых настежь ворот поскотины встречал кадровцев на сером рослом коне войсковой старшина Беломестных. Наигранным басом он зычно здоровался:

– Здорово, станичники!

Сильными, черствыми голосами вразнобой отвечали ему кадровцы, молодцевато избоченясь в скрипучих седлах, подбадривая нагайками потных коней…

Вечером собрались мунгаловцы на открытие лагеря…

В тусклой оранжевой позолоте дымился закат. На лагерной площадке, посыпанной хрустким речным песком, с фуражками на локтевом изгибе левой руки, томились построенные на молебен казаки. Алые блики заката жарко горели на ризах попов, на атласном шелке хоругвей, на оружии и лакированных козырьках. Отслужив молебен, попы двинулись по лагерным уличкам и переулкам.

После освящения лагеря стали подводить кадровцев к кресту. Шли они, пошатываясь, жарко дыша в подбритые и прижженные солнцем затылки друг другу. Неуверенно ступали занемевшие, обутые в грузные сапоги ноги. Приморившийся старенький протоиерей, часто моргая бесцветными глазами, совал им бронзовое распятие. Торопливо поцеловав крест, повертывались казаки кругом и украдкой вытирали свои обветренные губы.

Взмахом затянутой в лайковую перчатку руки подал Беломестных команду. Ржавое облако залпа окутало выстроенную для салюта сотню, музыка заиграла гимн. И в то же мгновение развернулось над лагерем, захлопало на вечернем ветру трехцветное полотнище флага. Лагерь открылся.

Пожилых именитых мунгаловцев Беломестных пригласил отведать в лагере щей и каши, посмотреть, как устроились на житье служивые. Первым отозвался на приглашение купец Чепалов. Он одернул чесучовый пиджак и, важный, грузновато шагнул вперед, не сомневаясь, что в первую очередь приглашение относилось к нему. За ним, одетые в мундиры, обшитые желтыми галунами, двинулись богачи с Царской улицы.

Завистливыми глазами проводили их неприглашенные и отправились кто по домам, кто догуливать свое в Курлыченский переулок, к спиртоносам-контрабандистам.

А в лагере приглашенных накормили и напоили на славу. На прощание Беломестных, играя темляком серебряной шашки, сказал захмелевшим, чванливым гостям:

– Прошу не обессудить, дорогие гости. Чем богаты, тем и рады… Надеюсь, господа старики, что жить мы с вами будем дружно. В случае каких-либо недоразумений покорно прошу, – с достоинством поклонился он, – обращаться ко мне… Если вам будет угодно, в сенокос и страду наши люди могут изредка помогать вам. Имейте это, почтенные, в виду. А пока, – приложил он руку к козырьку, – разрешите откланяться…

…На туманной заре проиграл побудку трубач. И было далеко-далеко слышно, как пели казаки нестройно, тягуче «Отче наш». Целый день босоногие казачата торчали на трухлявых плетнях огородов. Млея от радости, смотрели они на замысловатые игры взрослых – на учение в пешем и конном строю, на рубку лозы и скачку через барьеры.

Вечером в лагере снова играла труба. Усатый трубач замер на палевом фоне вечернего неба, высоко подняв золотую певунью-трубу. Протяжные звуки ее взволновали притихший лагерь. Из палаток густо высыпали казаки. Глухо топая коваными сапогами, городили двойной частокол шеренг. Началась вечерняя поверка.

С тех пор и приучились мунгаловцы вставать и ложиться по лагерной трубе. Шумно и весело зажил поселок. Всякий погожий вечер принаряженные девки собирались у церковной ограды. Плясали и пели, «крутили любовь» с приходившими в отлучку кадровцами, забыв доморощенных ухажеров. Занятая работой мунгаловская молодежь, по неделям безвыездно жившая на заимках, гневно сучила кулаки на кадровцев.

Веселое забайкальское лето щедро раскидывало в падях все новые и новые цветы – желтый мак и бело-розовые марьины коренья, фиолетовый пахучий бадьян и желтые чашечки лютиков. Глядели парни на это праздничное великолепие земли, и сильно тянуло их в поселок, на игрища, к девкам.

В семи верстах от поселка бьют из сопки незамерзающие ключи. Курчавый моховник, устилая болотную зыбкую землю, купает в студеной воде свои бледные листья. В тенистых чащах целый день беззаботно снуют и посвистывают полосатые бурундуки, в лохматых гнездах на старых лиственницах кричат сизоклювые воронята, голубые и белые бабочки, сверкая, как самоцветы, садятся на влажный моховник. Тишиной и прохладой встречают ключи человека.

Неподалеку от ключей, на пологом пригорке прикорнули в полыни зимовья. За зимовьями, в березовом мелколесье разлогов – пашни. А далее к северу непроходимо легла без конца и без края тайга. Голубеют затянутые текучим маревом россыпи горных хребтов.

Зимовья никогда не пустуют. Летом их коричневые от дыма и копоти стены утыкают пахучими травами и алой сараной косари. Зимой в них безвыездно живут со скотом работники поселковых богачей. К ним на огонек заезжают дровосеки и охотники, гоняющиеся по таежным увалам за быстроногими косулями.

Надолго приехали Улыбины на заимку. Роман и Ганька пахали под пары старинную каторжанскую залежь, заросшую лиловым кипреем, густо испятнанную насыпями тарбаганьих нор.

Северьян работал в лесу. За кочкастым обширным ягодником голубицы рубил он осиновые бревна для телятника. По вечерам, с лицом, припухшим от укусов мошкары, возвращался, усталый и довольный, на заимку, принося в берестяном чумашке белые в рыжих крапинках грибы. Круто посоливши, жарили их Роман и Ганька на ярких углях огнища и лакомились ими вместо мяса.

Народу набралось в зимовья порядком. Жили скученно, грязновато, но весело. В сумерках с яростным треском пылал в кострах звонкий и легкий сушняк. На треногих таганах висели прокопченные котлы, похожие на черные казачьи папахи. Ужинали тут же, под синим пологом неба. После ужина собирались в кружки и вели нескончаемые разговоры. В один из таких вечеров приехал на заимку Никула Лопатин.

– Здорово бывали, – поприветствовал он собравшихся у огнищ, снимая с лысеющей головы войлочную шапку-монголку. – Кто на постой пустит?

– Да хоть к нам пристраивайся, потеснимся как-нибудь, – отозвался Мирсанов, опуская в бурлящий котел галушки.

– Я, паря, ненадолго. Всего дела-то у меня дня на три, – продолжал Никула.

– Ты разве не пахать приехал?

– Где уж мне! Оно бы и надо хоть с восьмуху под пары заготовить, да на одной кобыле не шибко распашешься… Подрядился вот шаманскому приискателю Семиколенке жердей нарубить.

– Что ж, дело хорошее. Глядишь, красненькую и заработаешь.

– Это-то правда, – согласился Никула и посмеялся над собой: – Обернусь из куля в рогожку.

– Пристраивайся с нами чайку попить.

Никула взял из телеги кожаный в желтых заплатах мешок с харчем и подошел к костру. Северьян подвинулся, освобождая ему место рядом с собой. Скрестив под собой кривые ноги, Никула сел. Северьян протянул ему аляповато расписанную диковинными цветами деревянную чашку.

– Угощайся.

– Спасибо, паря, – принимая чашку, сказал Никула и, помедлив, спросил: – На охоту-то ходите?

– Какая тут, к лешему, охота!

Никула почесал накусанную комарами переносицу и похвастал:

– А я вот и ружье с собой взял. Я тут живо косулю добуду.

Подошедший к костру Петрован Тонких показал в улыбке широкие зубы:

– Посмотрим, посмотрим…

– И смотреть нечего, – загорячился Никула, – солонцов тут вон сколько. А на солонцах косуля испокон веков водится. Да ежели ты хочешь знать, так я тут в прошлом году гурана подшиб. Здоровенный козел был, чистоганом три пуда вытянул.

Петрован снова расплылся в ехидной ухмылке:

– Гляди ты, выходит, чуть не с борова.

– А ты как же думал? Ведь ежели…

– Будет, будет, – отмахнулся от него, как от надоедливой мошкары, Петрован. – Рассказал бы лучше, что дома нового.

– Какие там новости! Все по-старому. Только вот с девками сладу не стало. Каждый вечер с кадровцами, шилохвостки паршивые, хороводятся. Не успеют коров подоить, как начинают наряжаться. Прямо стыд и срам. Я уж свою Агапку волосяными вожжами уму-разуму наставлял, чтоб не шаталась по игрищам. Ведь эти кадровцы настоящие кобели, не успеешь глазом моргнуть, как они из девки бабу сделают. А куда ее потом такую денешь?.. Хоть на дрова руби, хоть с кашей ешь, – закончил он под смех.

На закате Мирсанов отправил Данилку домой за харчами. Данилка только этого и ждал. Он живо собрался и размашистой рысью погнал по грязной дороге коня, чтобы успеть побывать на игрище. Заботило его только одно: соберутся ли после такого дождя на лужок девки. Ведь на улицах, гляди, не пройдешь, не проедешь. Перед отъездом отозвал он Романа в сторону, спросил, не передать ли от него поклон Дашутке. Роман, ломая в руках таловый прутик, велел сказать ей, что если крутит она там с кем-либо из кадровцев, так пусть потом на себя пеняет. Обещал Данилка его поручение выполнить в точности.

А разошедшийся Никула, завидев стоявшего поодаль Гордея Меньшагина, белобрысого, туповатого парня, сорвал с головы шапку и раскланялся с ним:

– Мое почтенье, жених.

Был знаменит этот Гордей тем, что, задумав жениться, никак не мог найти себе невесты. Три года зимой и летом ездили они с матерью по всей Орловской станице, по всем тринадцати ее поселкам в поисках подходящей девушки. В Золотоношском какие-то сорванцы заманили Гордея с вечорки на ключи и выкупали в проруби, в Байкинском просто оттузили как следует, а в Солонечном самого жениха не тронули, зато у обоих коней Гордея отрезали хвосты под самые репицы. Одним словом, парень невесты так и не нашел.

«Подходящие» девушки, каких искала Гордеева мать, встречались часто, зато не подходил им курносый и веснушчатый простофиля Гордей. После каждого такого сватовства мать напивалась с горя пьяной и била неудачника сына.

– Что, не подыскал себе невесту? – раскуривая трубку, обратился Никула к Гордею.

– Нет, – отозвался парень, – а что?

Никула возликовал:

– Ага, проняло! Ты думаешь, я тебя зря спрашиваю?

– Да я вовсе ничего не думаю.

– То-то… А я, может, помочь тебе решил. Подходи поближе да слушай, что я тебе сказывать буду.

– Иди, иди… – толкнули упиравшегося Гордея ребята, предвкушая потеху.

Гордей подошел, утирая рукавом рубахи обильно выступившую на лице испарину.

– Ну, так вот, слушай, – продолжал Никула. – Научил меня недавно один верный человек яицкого происхождения присушливому слову. Такое, паря, это слово, что скажи его как следует, так любая девка, что ни на есть краля, зараз твоей будет. Присохнет к тебе – и шабаш, делай с нею, что хочешь, – хоть в гляделки гляди, хоть под венец веди.

Простоватый парень от удивления даже рот раскрыл.

– Ага, дошло, значит! – воскликнул Никула и похлопал Гордея по плечу. – Ежели хочешь, так вот сейчас же, на заре-зарянице, мы и займемся с тобой. Только даром в этаком деле я и рукой не пошевелю. Ежели выставишь мне в Ильин день бутылку винопольского, тогда пожалуйста. Значит, заметано?.. Тогда давай начинать будем.

Никула поднялся на ноги, повернулся на запад, где по краям кучевых облаков играл еще багрянец запоздалой зари, и сказал:

– Пойдем, паря, – и он увел Гордея за зимовья, на невысокий взлобок, на котором смутно угадывался сложенный из камней маяк.

Он поставил Гордея на колени лицом к заре и заставил повторять за собой громким голосом, чтобы слышали у зимовьев:

– Ложусь помолясь, встану благословясь, умываюсь не водою, а Божьей росою, утираюсь белым полотном, иду от двери к двери, становлюсь среди двора широкого, горючим каменьем мощенного. Ночи вы мои, ночи темные, зори вы мои белые, собирайтесь, зореньки, в один суглан. Подумайте, как тошно и грустно ворону на сухом дубу сидеть без рук, без ног, без своих костей, так было бы тошно рабе Лукерье…

– Василисе, дядя Никула, – перебил Гордей.

– Ну, об этом надо было раньше говорить. Теперь поздно. Да и чем Василиса лучше Лукерьи? Дальше вот повторяй… На море, на окияне, на острове на Буяне лежит бел-горюч камень, на этом камне стоит изба, в этой избе лежит доска, на этой доске мечется тоска: «Што ты, тоска, мечешься, што ты кидаешься?» – «Как мне не кидаться? Как мне не бросаться? Куда мне деваться?» – «Соберись, тоска, со всего вольного белого света, кинься в рабу…» Как ее звать-то, Гордей?

– Марфа.

– Ой, паря, путаешь чего-то… Однако ты Василису велел поминать?

– А я передумал. Марфа-то у Сафьянниковых лучше.

– Ишь ты, куда метишь. К самому, значит, Семен Семенычу? Ловкий ты какой! Ну, что с тобой делать? Раз Марфа, так Марфа. Говори дальше… Кинься в рабу Марфу и затоскуй и загорюй о рабе Божьем Гордее и денно и полуденно, и нощно и полунощно, и часно и получасно, ежеминутно, полуминутно, и на еде-то не заедала бы, и на пойле не запивала бы, во сне не видела, ела – не заела, пила бы – не запила, спала бы – не заспала; вся бы кровь в ней выгорела, ретивое сердце выболело, на лом выломило о рабе Гордее. Аминь.

У зимовьев в это время хохотали до слез. Наиболее смешливые, не вытерпев, ничком валились на траву. Никула вернулся от маяка героем. Еще не доходя, весело спросил:

– Ну, орлы, слышали, как девок присушивают?

– Ты бы еще от грыжи заговор прочитал.

– Дайте срок, и от грыжи услышите. Сегодня поздно. Покурю вот, да и на боковую.

Но Северьян встретил Никулу выговором:

– Зря, однако, ты связался с парнем. Он ведь, бедняга, все за правду принимает. Как бы он того… не рехнулся от таких шуток.

– Нашел хуже себя человека и измывается, – поддержал Северьяна Петрован Тонких. – За такие дела пороть надо, снять штаны и всыпать.

Никула сразу присмирел. Он уселся на камень, выхватил из огнища уголек, покидал его с руки на руку, раскуривая трубку, и замолчал. Петрован сказал ему:

– Давно бы так. Молчание-то, брат, золото. Молчи, может статься, умнее будешь. Да и на языке мозоли заживут.

– Вот тебе раз! Уж и пошутить нельзя, – виновато посмеивался Никула.

В знойном небе ни облачка. Радует глаз бездонная синева его, опрокинутая над сопками и падями, над пашнями и дремучим лесом. Утренние просторы земли повиты тончайшим шелковьем лазурного пара, и сверкает земля горячими красками, каких не выдумает ни один художник. Никогда не передаст он того, как тянется к солнцу на мшистом утесе горная астра, – золотой огонек в жемчужной оправе, как светится алым рубином подгрудок птахи, распевающей на молодой березке, как струится стеклянной рябью воздух в ясное утро после дождя.

Роман и Ганька пашут. Впереди упряжки на гладком крупе Сивача сидит Ганька, позади него шагает в ярме пара крутобоких быков. Неугомонно трещат кузнечики в разогретых травах, на багряных лилиях суетятся работяги-пчелы, белогрудые галки важно прохаживаются по пашне, собирая червей и личинок. Серой сеткой висит над пашней мошкара.

Легко и проворно ступает Роман за чапыгами, громко прикрикивает на быков. На поворотах он ловко выбрасывает из борозды тяжелый плуг и с хозяйской гордостью любуется на зеркальные лемеха – только у искусного пахаря сияют они лебединым крылом.

Ганькину спину ласково пригревает солнце. Мутит его голову дрема. Веки слипаются, как склеенные тягучим медом.

Ганька крепится, пробует петь, считает камни на меже и галок, вприпрыжку расхаживающих по бороздам. Но ничто не помогает. И вот он клюнул носом, склонился на луку седла. Из рук его падают поводья. А старый хитрюга Сивач только этого и ждал. Он выходит из борозды, жадно щиплет, звеня удилами, сочный пырей, вымахавший с Ганькин рост. За Сивачом выходят из борозды быки. Плуг начинает скользить, вывертываться.

– Ганька, змея укусит! – Пуще всего на свете Ганька боится змей. В прошлом году в огороде, когда он лакомился гороховыми стручками, ужалила его змея в босую ногу. Нога распухла, как полено. Целый месяц ее лечили припарками.

Ганька еще во сне шарахается в сторону и начинает валиться с седла, просыпаясь на лету. Мягко шмякнувшись в рыхлую, теплую землю, он вскакивает на ноги. Перемазанный землей, смущенный, сердито хватает Сивача за поводья и пробует взобраться в седло. Горькие и светлые кипят на его ресницах слезинки, сережка бурьяна висит в волосах над ухом.

– Что, будешь спать?

– Я вовсе не спал… Я думал.

– О чем же ты думал, если на коне усидеть не мог?

Ганька молчит. Он гневно опускает витую плеть на гладкий круп Сивача, туго натягивает поводья. И снова монотонно скрипит из даурской мореной березы сделанное ярмо, позвякивают кольца валька, шуршит под сошником бурый щебень и покрикивает на быков Роман:

– Цоб, чалый!.. Цобе…

Ганька теперь старается сидеть прямо, громко понукает Сивача. Он смотрит на бурую извилистую каемку дороги, убегающей на юг, к Мунгаловскому. Далеко на дороге он видит всадника. Всадник скачет от поселка. Клубами взрывается за ним дорожная пыль.

– Рома! Эвон кто-то махом летит. Ух и несется!

Роман из-под ладони глядит на дорогу.

– Да это Данилка скачет. Проспал, должно быть, а теперь и наверстывает, – с напускным спокойствием говорит он, а сам думает: «Знатно, видать, погулял. Хоть бы завернул сюда. Не догадается, черт!»

Ему не терпится узнать, повстречал ли Данилка Дашутку и что она сказала ему. Но Данилка проезжает мимо, к зимовьям, помахав ему картузом. И Роман начинает нетерпеливо поглядывать на солнце – не пора ли выпрягать. А солнце, как назло, слишком медленно подымается в раскаленный зенит.

В полдень за зимовьями, в пятнистой тени невысокого деревца дикой яблони, лежали Роман и Данилка. Данилка чертил по земле сухой полынной дудкой, хмурил ястребиные, косо поставленные глаза и рассказывал:

– Видел я Дашутку… Передал, как уговорено.

Роман поиграл концом наборного серебряного ремня, небрежно спросил:

– А она что?

– Я, говорит, не жена ему, чтобы командовать надо мной. Пусть он меня не пужает, говорит.

Роман прикусил губы, поморщился.

– Да где же ты ее видел?

– Знамо где – на игрище… Какой-то чернявый там с ней… По вывеске судить – из караульских. Хотел я его березовым батожком угостить, да поопасился: парнишка широкий.

– А у тебя как дела?

– Да ничего… Помяли траву в одном огороде, – хихикнул Данилка и сладко потянулся, как сытый кот на пригреве. – Спать, паря, хочется, ночью почти не спал.

Он повернулся на спину, надвинул картуз на глаза и через минуту уже похрапывал. Роман немигающими глазами смотрел на глянцевую листву. Листва шумела невнятно и загадочно. Прямо над головой неширокий овальный лист, налитый солнечным светом, сверкал, как золотая медаль. Ревность жгла и давила Романа. Так и подмывало его удариться оземь, прокричать в равнодушный день про свою обиду. Но если бы закадычный друг его Данилка участливо спросил, что с ним, даже ему не сказал бы он правды.

Поздно вечером, когда на нарах крепко спали вповалку усталые казаки, Роман осторожно выскользнул из зимовья. Захватив с собой дробовик, седло и уздечку, прокрался он на залежь к пасущимся лошадям. По дребезжащему звуку медного ботала отыскал в туманной ложбинке Гнедого. Испуганный конь шарахнулся в сторону, звеня колечками пута, тревожно всхрапывая. Протяжно и тихо Роман окликнул его, и конь доверчиво потянулся к нему. Ласково похлопал он коня по крутой теплой шее, угостил ломтем ржаного хлеба и стал седлать, часто оглядываясь на зимовья. В небе медленно плыли облака. Далеко на востоке часто вспыхивало зеленоватое зарево молний, где-то шла там, над синей Аргунью, гроза и щедро поила ковыльную степь.

Шагом отъехал Роман из зимовья. На пригорке, где стояла развесистая береза, похожая ночью на облако, он остановил коня. Прислушался. Тишина стояла над чуть видимыми зимовьями. Роман подтянул потуже подпруги, поправил переметные сумы, в которых стоял жестяной банчок из-под спирта, наполовину наполненный дегтем, и пустился в галоп по темной дороге. Поселок спал. Похожая на гигантского коршуна туча неподвижно стояла над ним. Где-то на выгоне выли волки, и в темных пустынных улицах зло им отвечали собаки.

От ворот поскотины повернул Роман Гнедого прямо в Царскую улицу. Гулко зашлепали по уличной грязи копыта. Справа и слева смутно забелели закрытые наглухо ставни окон. Вот и козулинский дом с шатровой крышей. Вот и та самая лавочка под тополем, где недавно прокоротал он с Дашуткой ночь. Роман невольно пониже пригнулся к луке и почувствовал, как больно сдавило сердце. «Если прохлаждается она с ним на лавочке, то худо им будет. Поверну на них и – была не была – начну конем топтать и плетью пороть», – подумал он, пристально вглядываясь в темноту.

Но на лавочке было пусто. В узком, грязном проулке привязал он Гнедого к плетню. Трясущимися руками вынул из сумы банчок с волосяным помазком и пошел вдоль глухих заплотов обратно. У тесовых, обитых звездочками жести козулинских ворот остановился, воровато оглядываясь. «Пропишет ей завтра Епиха, – злорадно подумал про Дашутку и брызнул с помазка на ворота жирную дегтярную кляксу. – Да и мне житья не будет, ежели дознаются… Каталажки не миную. Проходу потом не дадут в поселке», – подумал Роман и почувствовал, что стало ему не по себе. Он поглядел на кляксу, нерешительно потоптался с ноги на ногу. «Скажут – мазал, да недомазал, побоялся…» И с мрачной решимостью, вновь подступив к воротам, начал смолить их вкривь и вкось.

Епифан Козулин ночевал на мельнице, куда с вечера повез молоть пшеницу. Утром, нагрузив телегу мешками с мукой, он поехал домой. Над поселком гигантскими столбами стояли фиолетовые дымы утренней топки. В приречных огородах и над Драгоценкой низко стлался туман. Под колесами Епифановой телеги жирно чавкала и отливала мазутом грязь.

Подъехав к своим воротам, Епифан спрыгнул с воза и застыл в изумлении: ворота, калитка, заплот и лавочка были густо размалеваны дегтем. Черные, как попало разбрызганные кляксы смотрели на него, как десятки насмешливых глаз. Епифан воровато оглянулся по сторонам: не видят ли соседи его позора, не потешаются ли над ним? Но было еще рано, и в соседних огородах и на улице не было ни души. Тогда он бросился в ограду.

Босоногая, зевающая спросонья жена его, Аграфена, открыла дверь. Она хотела было спросить, не рехнулся ли он, часом, но, взглянув на его лицо, поняла, что стряслась беда:

– Спите? – зловеще спросил Епифан. – Прохлаждаетесь? – и толкнул ее в грудь кулаком.

Аграфена отлетела к стене на кадушку с водой и не заголосила навзрыд, как обычно. Епифан тяжело передохнул:

– Где Дашка?

– Спит… А что сделалось-то?

– Сбегай погляди… На ворота бочку дегтя вымазали. А вы ничего не слышите! Дашку, потаскуху проклятую, зашибу!..

Он зашагал в коридор и направился к закрытым дверям горницы. Аграфена загородила ему дорогу:

– Епифан, голубчик… Не трожь ты ее…

Он снова оттолкнул от себя Аграфену и ворвался в горницу. Грузно протопал по крашеному полу и рванул полог, за которым спала на деревянной кровати Дашутка. Епифан схватил ее за косы, с руганью сбросил с кровати.

– Дошаталась, кобыла, догуляла! – заорал он.

Дашутка схватила его за руки, умоляюще спросила:

– Тятя… родненький… За что?

– Чтобы отца не срамила, гадина. Кому это ты провинилась? Говори – кому? Кто тебе ворота дегтем размалевал?

– Никому я не виновата.

– Врешь… Насмерть забью суку! – хрипел Епифан, намотав на руку волнистую, растрепанную косу Дашутки.

– Ей-богу, тятенька, никому не винилась. Нету на мне греха…

– А за что ворота вымазали?

– Не знаю, вот те крест, не знаю, тятенька.

Едва отдышавшись, Аграфена метнулась к Епифану, повисла на нем и запричитала:

– Епифан! Побойся Бога-то… Дитя родное изводишь! Говорит же она, что не виновата… Опомнись!

– Молчать! – топнул Епифан ногой так, что со столика-угловика упал и разбился муравленный горшок с геранью.

Аграфена не унималась:

– Не дури, не дури, Епифан… Ей, может, за то и мстят, что не из таковских она.

Этот довод немного успокоил Епифана. Он выпустил Дашуткину косу и сокрушенно, со стоном, сказал:

– Стыд-то, стыд-то какой!.. Дознаться бы, кто, так я бы проучил этого подлеца…

– К чистому грязь не прилипнет, нечего убиваться, – скороговоркой выпалила Аграфена.

– Ладно, ладно… Я еще с вами потом потолкую! А сейчас живо у меня идите смывать и соскабливать деготь. Пока никто не видел…

Аграфена вытащила из печки чугун с теплой водой, опрокинула его в ведро и, схватив в одну руку ножик-косарь, а в другую ведро, побежала за ограду, где уже скоблила заплот Дашутка. Она в кровь обдирала руки и беззвучно плакала. Крупные, частые слезы текли по ее щекам. Аграфена принялась помогать ей, охая и причитая. Епифан снял с петель ворота, взвалил их на спину и утащил под сарай. Поселок уже просыпался, и можно было с минуты на минуту ждать, что кто-нибудь пройдет по улице. Епифан, не размышляя долго, вырвал из земли лавочку, обломив одну из ножек, и перекинул ее через заплот в ограду. Следом за ней полетела и сорванная с крючьев калитка, жалобно звякнуло ее медное кольцо. Наконец и Аграфена с Дашуткой управились с заплотом, но, Бог мой, что они наделали! Взглянул Епифан и ужаснулся. Деготь на буром заплоте был заметен гораздо меньше, чем эти пегие царапины от ножей. Теперь всякий дурак, стоит ему посмотреть на заплот, поймет, в чем тут дело. Вот горюшко!.. Епифан с минуту мучительно размышлял, что ему делать. «Разобрать его надо, разобрать к лешему, будто я его поправить собрался», – порешил он и принялся за работу. Тут и пригодилась ему его немалая силушка. Грузные трехсаженные заплотины вылетали из пазов столбов, как легкие прутики. В следующее мгновенье он подхватывал их на плечо и тащил в ограду, где бросал выскобленной стороной вниз.

Гнавший по улице на водопой коней Платон Волокитин, поравнявшись с Епифаном, крикнул:

– Здоровенько, полчанин!

Епифан вздрогнул, как застигнутый на постыдном деле, и, не глядя на Платона, через силу сказал:

– Здорово.

– Раненько за работу принялся.

Епифан покосился на заплотины, криво улыбнулся:

– Примешься, ежели заплот, паря, падать надумал.

– Гляди ты, какое дело! И с чего бы это? – недоумевал Платон. – И столбы будто стоят прямо.

«Вот привязался… Проносило бы тебя поскорее ко всем чертям», – подумал Епифан и, покраснев до ушей, соврал:

– Быки о него ночесь чесались.

– Ну, тогда все понятно. Это уж такая животина… – проговорил Платон и тяжело зашагал за своими конями к ручью.

Епифан ожесточенно принялся разбирать заплот. Синяя ситцевая рубаха его дымилась от пота, липла к телу. Нестерпимо сосало от голода под ложечкой, но завтракать было некогда, хоть и манил его исходивший паром на столе кухни самовар, у которого чаевничала Аграфена. Разобрав заплот, Епифан принялся обтесывать каждую заплотину. Острый топор его неутомимо гнал от комля к вершине нервущуюся щепу, длинную и широкую. У ног его все росла и росла куча желтобурых, свивавшихся в кольца щеп. И когда Платон возвращался с водопоя, Епифан легко вгонял обухом подчищенные заплотины в заросшие лишайником пазы столбов.

«Умеет, холера его забери, работать. И силой его, чертушку, Бог не обидел, и ловкостью наделил», – подумал он про Епифана.

К обеду Епифан, исправив заплот, навесил выструганные рубанком ворота и калитку и даже лавочку поставил на место, заменив сломанную ножку новой. Словом, привел все в полный порядок. Только все равно не уберегся от дурной молвы. Слушок о том, что размалевали дегтем козулинские ворота, упорно ходил по поселку. Тараторили об этом бабы на ключе, шушукались на игрищах девки.

Скоро Дашутке нельзя было показаться на улице. Приставали к ней любопытные, допытывались: кто? Перестала она ходить на игрища, выплакивала тайком свое горе на жесткой подушке. Осунулось, построжало ее красивое лицо, бледнее стали овеянные печалью губы, потухла задорная девичья улыбка.

…Однажды зашел Епифан в чепаловскую лавку. Толпившиеся в лавке люди посторонились, с любопытством уставились на него. Сергей Ильич, тая в бороде поганенькую ухмылку, с напускным равнодушием спросил Епифана:

– Как она, житуха-то?

– Да ничего, живем – хлеб жуем.

– Слышно, будто бы покумился ты?

Удивленный Епифан уставился на него непонимающими глазами.

– Да никак с каторжанской родовой… Говорят, ворота-то тебе улыбинский сынок высмолил.

Кругом весело захохотали. Епифан повернулся и молча пошел из лавки.

Дома Дашутка мыла в горнице пол. Не говоря ни слова, он хлестнул по спине прихваченной в сенях ременной плеткой. На голубенькой кофточке Дашутки сразу проступила красная полоска. Как подкошенная, растянулась она на мокром полу. Епифан стоял над ней и спрашивал незнакомым сиплым голосом:

– Ты не знаешь, кто мазал ворота?

– Утоплюсь!.. – завыла Дашутка.

– Я тебе утоплюсь! – он снова ударил ее. – Кто, ты мне скажи, с Ромкой Улыбиным гулял?.. Не вой, а говори.

– Не гуляла я с ним… Только раз он меня до ворот проводил, – давилась Дашутка слезами. – Он, может, за то и мазал ворота, что гулять я не стала с ним.

– Врешь!

– Расшиби меня громом, ежели я вру, тятенька!.. Не корилась я ни Ромке, ни кому другому. Напрасно меня опозорили.

– Ладно, – процедил Епифан сквозь зубы. – Попадет мне этот выродок, так я ему кишки вокруг головы обмотаю. На каторгу пойду, а за обиду мою он дорого заплатит.

Слух о проделке Романа дошел и до Улыбиных. Сразу понял Северьян, чем это грозит сыну, если дознается Епифан. В руки ему попалась скалка, на которой катают белье. Этой скалкой он и ударил Романа.

– Я тебе, иродово семя, лагушок с дегтем на шею привяжу… По всем улицам проведу тебя в таком виде. Пускай люди знают, какого подлеца Северьян вырастил… Себя не пожалею, а тебя научу уму-разуму. Теперь до смертоубийства дело может дойти. Я Епифана знаю, тебе достанется, да и мне попадет… И в кого ты такой непутевый уродился?

Молча перенес отцовские попреки Роман. Не шевелясь, понуро он сидел перед ним, мучимый раскаянием. На душе было так скверно, что хоть в петлю лезь. Только упрямство мешало ему вслух сознаться в своей вине, попросить прощения.

Пораздумав, Северьян заседлал Гнедого, сунул в карман бутылку водки и поехал к Епифану.

Епифан встретил его в ограде с колом в руках, темный от гнева.

– Зачем пожаловал?

Северьян слез с коня и смело пошел к нему.

– Вот что, Епифан, хочешь бить – бей. Прямо говорю – виноват я перед тобой. Я своего подлеца до полусмерти избил… А теперь вот приехал… Или убивай, или мириться будем… Ежели хочешь, я его за телегой через весь поселок проведу с лагушком на шее.

– Убирался бы ты подобру-поздорову.

– Не уйду… Казни или милуй… Совестно мне перед тобой. Всю жизнь хорошими товарищами жили.

– Сладко поешь! – Епифан рванул на себе рубаху. – Опозорили, осрамили на весь поселок, а теперь мириться вздумали? Убирайся, мне глядеть на тебя муторно! – Он отбросил в сторону кол.

– Я своего выродка перед всем поселком заставлю сознаться, что нет на твоей Дашке вины. Хоть сейчас пойдем к атаману.

Епифан с досадой махнул рукой.

– А ну тебя к дьяволу с атаманом!.. Рвет мое сердце. Люди в глаза насмехаются, по улице пройти совестно…

– Давай-ка, брат, лучше выпьем, да и забудем про все, – предложил Северьян, извлекая из кармана бутылку. – Какая радость врагами-то жить?

– Эх, была не была! – тяжко вздохнул Епифан. – Заходи в дом.

– Ну, спасибо, брат, – сказал растроганный Северьян. – Хорошее у тебя сердце, отходчивое. Прощай уж ты меня, раз такое дело вышло.

Вернулся он от Епифана поздно вечером, изрядно подвыпив. Всю дорогу громко разговаривал с самим собой о том, что Епифан хороший человек и ссориться с ним никак нельзя.

А приехав домой, похвастался Авдотье:

– Помирился я с Епифаном, баба. Плохо, что нельзя Ромку женить до службы, а то бы я Дашутку в два счета высватал. Епифан не прочь с нами породниться.

В один из праздничных вечеров состоялась в Мунгаловском бурная сходка. Платон Волокитин распахал под пары в логу у кладбища десятинную залежь Никулы Лопатина. Никула пожаловался атаману, и атаман собрал сходку.

В сборной избе висела под потолком десятилинейная лампа с потрескавшимся эмалированным абажуром. В переднем углу, под темной иконой Николы-угодника, за столом, покрытым светло-зеленой рваной клеенкой, сидел поселковый писарь Егор Большак. На его шишковатом носу торчали очки с узкими медными ободками. Часто поплевывая на палец, писарь листал потрепанную, с чернильными кляксами на корках книгу протоколов и поверх очков исподлобья поглядывал на входивших с надворья казаков.

Скоро в избе стало дымно и тесно. На лавках не хватало мест, и люди садились на пол, подгибая под себя ноги. Глухой, жужжащий говор стоял в избе. С насекой в кожаном чехле появился Каргин. Раскланиваясь направо и налево, пробрался он к столу, поставил в угол насеку.

– Начнем?

– Пора… Начинай, – как потревоженное гнездо шмелей, загудела сходка.

– Вопрос у нас нынче такой… Платон Волокитин, значит, вспахал залежь у Никулы Лопатина… Так вот рассудить надо: кто прав, кто виноват.

– А ты не знаешь?.. Чего судить-то? Раз залежь Никулина – дело ясно, – раздались голоса.

С лавки поднялся Иннокентий Кустов, хитро сощурился и спросил:

– А ей, этой залежи-то, сколько лет было?

– Да без малого лет пятнадцать, – отозвался из-за порога Никула.

– Вот видели?.. У него пятнадцать годов земля гуляет, и никто не имеет права занять ее. Не вспаши ее Платон, так она бы еще двадцать лет пустовала… Это разве порядок?

– Правильно, – поддержали Кустова Сергей Ильич с Петрованом Тонких.

– Посмотрел бы я, что бы вы запели, ежели бы у вас такую залежь оттяпали, – напустился на Сергея Ильича Семен Забережный. – Залежь-то еще Никулин дедушка лопатой копал… Платон на готовенькое скорый…

– А ты помолчал бы! – прикрикнул на него Сергей Ильич.

– Я тебе не подданный, не приказывай! – огрызнулся Семен.

Поднялся шум, споры, те, что сидели, повскакали с мест, замахали руками.

Каргин надрывался, гремя кулаком по столу.

– Тише!.. Да говорите же по очереди!

Люди горланили все сразу. Уже лезли друг на друга с кулаками. За Платона горой стояли зажиточные. С пеной у рта доказывали они бедноте, что Никулина залежь пустовала очень долго, поэтому Платон мог смело ее захватить. У самих у них также довольно было пустующих залежей, на которых они косили сено. Но они знали, что беднота этих залежей не запашет – не под силу ей, и поэтому ломили напролом, добиваясь своего.

Далеко за полночь постановила сходка, что раз Платон запахал Никулину залежь, то теперь она и принадлежит ему. Но чтобы Никуле не было обидно, пусть Платон ему за нее заплатит. И Платон там же кинул Никуле трешницу:

– Возьми, паря, да не жалуйся.

– Да ты дай хоть пятерку, – попросил Никула. – В залежи-то десятина.

– Хватит с тебя… Все равно пропьешь, – оскалил зубы Платон.

Когда возвращались со сходки, Семен Забережный сказал Никуле:

– Ты эту трешницу не трать… Ты знаешь залежь Сергея Ильича у Озерной сопки?

– Знаю, а что?

– Давай спаримся с тобой, да и запашем ее. А ежели Сергей Ильич наседать на нас будет, мы ему эту же бумажку и кинем.

– Боязно, паря, с ним связываться… Ну его к Богу!

– Тогда дай мне дня на три твоего коня. Я назло горлодерам чепаловскую залежь пахать начну.

– Коня-то дать можно, – согласился Никула.

Назавтра в полдень, только что пообедав, Сергей Чепалов улегся в прохладной спальне подремать. Не успел еще заснуть, как его позвал приехавший с заимки Алешка:

– Папаша!

– Ась, – откликнулся купец, – чего тебе? Не мог подождать-то? – недовольно заворочался он на кровати.

– Дело, папаша, дело. – Алешка помедлил. – Сенька Забережный нашу залежь начал пахать.

Купец мгновенно поднялся с кровати.

– Где?

– У Озерной сопки… Однако с восьмуху уже вспахал.

– Кто ему разрешил-то?

– Никто не разрешал. Заехал, да и пашет. Я у него спросил, пошто чужое хватает, а он говорит: «Не все же вам одним хватать».

– Так и говорит? А ты что же?

– Я сказал, чтобы выметался он с залежи, а он взял с межи камень – и на меня. «Лучше, говорит, уезжай, пока я тебя не тюкнул».

– Вот сволочь! Да он у меня за это своевольство свету не взвидит! Залежь на самом удобном месте, от дому рукой подать, а он, гляди ты, что удумал!.. Подай сапоги. Пойду сейчас к атаману. У нас с Сенькой разговор будет короткий – под суд пойдет.

Войдя в дом к Каргину, Чепалов еще с порога, не успев перекреститься, раздраженно заговорил:

– Атаман… Ф-фу… Какого черта поселок распустил? Ох-ха… Атаман ты или баба? У тебя всякий голяк своевольничает, а ты и ухом не ведешь.

И он принялся жаловаться Каргину на Забережного.

– Мда-а, – выслушав его, протянул Каргин. – Тут не иначе, как в отместку за Никулу задумано. Ты на сходе вон как распинался! А Семен на ус мотал. Что ты с ним теперь делать будешь? Георгиевский кавалер! Взять его под арест у меня прав нет. А молчать он тоже не будет. Ну, пожалуемся мы на него в станицу, а он нас же там и разыграет с Никулиной залежью.

– Не разыграет. Лелеков его и слушать не будет.

– Что ж, дело твое, Сергей Ильич… Если считаешь, что надо жаловаться – жалуйся… А по-моему, плюнул бы лучше на этот пустяк. Твоей залежи тоже ведь лет пятнадцать. Семен на это будет упирать. Ты лучше подыскивай чужую подходящую залежь, да и паши, если тебе не хватает.

– Подумаю. Может, и верно попуститься залежью.

– Лучше попустись.

– Нет, я все-таки посмотрю. Не позволю у меня из рук рвать.

Елисей Каргин проснулся рано. В горнице стояла розовая полумгла рассвета. Крашенный охрой пол холодно поблескивал. Каргин осторожно, чтобы не выронить из рук, снял с подоконника расколотый, перепутанный проволокой горшок с отцветающей сиренью, перенес его на угловик и распахнул окно.

Хорошо бы теперь часок-другой побродить у озера заречья, где кипела суетливая перелетная дичь. Каргин взглянул на двустволку, висевшую на вбитых в простенок ветвистых рогах изюбра, и с сожалением вспомнил, что нет в ней ни одного заряда. Правда, набить десяток гильз – дело всего на пятнадцать минут. Но не было уже той беспокойной страсти к охоте, которая совсем еще недавно подымала его на рассвете, уводила в мокрые, непроходимые заросли речных кривунов, заставляла подкрадываться ползком к притаившимся на озеринах чиркам и кряквам. Погрустив у окна, Каргин отошел к дивану, распрощавшись с думкой об охоте.

Он сел на пружинное сиденье, стал натягивать на ноги скрипучие, с тянутым передом сапоги. Обувался быстро, заученно двигая руками. Вбили навечно эту привычку в неотесанного молодого казака на семилетней царской службе наряды вне очереди и мертвые стойки под шашкой при полной выкладке. Трудно учился он покорности, через силу ломал свой нрав, чтобы не ответить на пощечину ударом тяжелого кулака, способного замертво уложить человека. Немалый срок потребовался для этого. На двух войнах – китайской и японской – побывал казак, до дна испивши горькую чашу службы. С лычками вахмистра на погонах, с тремя Георгиевскими крестами вернулся он в свой поселок. И притупилась, ослабела память у Елисея Каргина, поселкового атамана, сам он научился помыкать чужим достоинством, втаптывать его в грязь, приговаривая при этом:

– Терпи, парень, терпи. Из терпения ничего, кроме пользы, не будет. Нас самих так учили…

Упругим движением поднялся Каргин с дивана, стукнув подковами каблуков, проверил, не жмет ли ногу, и, перекинув через плечо мохнатое китайское полотенце, расшитое голубыми чибисами, вышел в ограду. У крыльца на телеге влажно поблескивала цинковая бочка с водой. Под телегой свилась в пушистый клубок и беззаботно дремала одряхлевшая сука Юла.

– Ишь, где разлеглась. Что, тебе места другого нет? Пошла! – прикрикнул на суку несердитым баском хозяин.

Здесь ли приютилась сука или в другом месте – было ему безразлично. Прикрикнул он на нее просто так, от избытка хороших чувств. Он был доволен освежающим крепким сном, был доволен рано начавшимся утром, ему хотелось поговорить с кем бы то ни было. И он заговорил с Юлой. Юла за долгую верную службу хозяину хорошо изучила, что значит этот глухой, как будто бы злой хозяйский голос. Она продолжала лежать, зорко посматривая полуприкрытыми желтыми глазками на Каргина.

– Ну ладно, лежи. Совсем, видать, постарела.

Зачерпывая из бочки ковш воды, Каргин решил до завтрака полить огуречные гряды под окнами горницы.

Из сеней на высокое резное крыльцо вышла его жена, моложавая, низкорослая толстушка Серафима с черной, заплетенной по-девичьи косой. В одной руке Серафима несла желтый подойник, в другой – разрисованное красными цветами ведро.

– Куда это поднялся в такую рань? – спросила она позевывая.

– Какая же рань? Скоро, глядишь, солнце выкатится. Взгляни на сопки.

Вершины угрюмых зубчатых сопок на западе нежно алели.

– Ты никогда так рано не подымался.

– Мало ли что… Хочу вот огурцы полить да по воду съездить.

– Митьку пошли за водой, братца. Докуда ему дрыхнуть, ночь длинная, выспался.

– Ему надо в поле ехать, дома нечего околачиваться.

– Ну-ну, разомнись…

Поливая зацветающие желтым радостным цветом огуречные гряды, Каргин услыхал дробный, частый и отчетливый топот коня.

Кто-то за заплотом спросил незнакомым голосом:

– Тетка, где тут у вас атаман живет?

– А вот тут и живет, в этом самом доме, – ответил женский голос.

Опираясь на твердый закраек гряды, Каргин поднялся. Калитка ограды распахнулась. С вороным конем на поводу через калитку протиснулся в ограду широкий, в форменной казачьей фуражке, в сером брезентовом дождевике, немолодой человек, широко и косо поставленными глазами зорко вглядываясь в атамана. Он не дошел до него шагов пять и дотронулся смуглой короткопалой рукой до фуражки.

– Не вы будете поселковый атаман?

– Я самый.

– Я до вас с пакетом из станицы. Важнецкий, должно быть, пакет. Мне его сам Лелеков с вечера дал, велел непромедлительно скакать. А куда, к дьяволу, на ночь глядя, поскачешь? Я взял да и переночевал дома, а нынче чуть свет поднялся.

– Плохо службу исполняешь, – грубовато оборвал его Каргин. – Пакет срочный, а ты ночевать его у себя оставил.

– Я бы его и ночью привез, да конь у меня некормленный был, только я на нем с пашни вернулся… А так я завсегда стараюсь.

– Вижу, вижу, – рассмеялся Каргин. – Давай пакет.

Нарочный извлек из-под потной, грязной подкладки фуражки залитый сургучом пакет, подал его Каргину и попрощался:

– Бывайте здоровы.

Листок лощеной плотной бумаги был исписан собственноручно станичным атаманом Михайлой Лелековым. Крупный, внавалку на левую сторону, почерк Лелекова был неразборчив. Буквы, похожие одна на другую, толпились на бумаге как попало, свидетельствуя о том, что Лелеков торопился и был гневен. Еще не разобрав ни одного слова, Каргин понял, что в бумаге содержалась суровая головомойка. «Мунгаловскому поселковому атаману», – прочел он первую строчку.

Дальше шло следующее:

«Станичному правлению стало известно, что в Мунгаловском есть несколько случаев самовольной запашки чужих залежей. 12 июня казак Семен Забережный запахал залежь Сергея Ильича Чепалова. Считаю это безобразием и попустительством поселкового атамана. За такое попустительство ставлю на вид, а казака Забережного прошу направить в станицу».

Каргин ожидал из станицы чего угодно, только не такой бумажки. Сергей Ильич обещал махнуть рукой на распаханную Семеном залежь. Оказывается, нет, не вытерпел, заварил кашу. Недаром вчера в Орловскую ездил. Каргин зло плюнул в песок: «Расхлебывай вот теперь кашу из-за этого рыжего черта!» Повернувшись, разъяренным бугаем метнулся он в дом. На ступеньках крыльца сидел и протирал заспанные глаза Митька. Каргин пнул его носком сапога в босую ногу.

– Не садись на дороге, балда!

Подошла Серафима с ведром парного молока. Митька пожаловался ей:

– Братуха Елисей чего-то задурил. Прямо рвет и мечет. Мне ни за что ни про что такую затрещину закатил, что прямо в кишках заныло.

– Мало он тебе отваливал. Тебя колом надо двинуть, колом.

– Да чего я наделал-то?

– Дрыхнешь до позднешенька, будто барин какой. Люди-то уже пашут давно, а ты дрыхнешь…

На кухне попыхивал белым паром похожий на большую рюмку никелированный самовар, вокруг которого за столом сидели Соломонида – сестра атамана, его отец и ребятишки Санька и Зотька. Санька капризничал. Болтая круглой деревянной ложкой в миске с кипяченым молоком, он плаксиво тянул:

– Все пенки съели. Без пенок я чаевать не буду. Это дедушка всегда все пенки выловит, будто маленький.

Возмущенный дед покачал головой:

– И как тебе не совестно на деда напраслину возводить?.. Выпороть бы тебя, сукина сына.

– Тебя самого выпороть надо.

– Экий ты паскудный парень, – сокрушался дед.

Соломонида погладила Саньку по белобрысой голове и сказала:

– Да пенок-то, Санька, не было. Зря ты куражишься.

– Не омманешь… Так я тебе и поверил! Вон у дедушки в стакане сколько их плавает!

Санька оттолкнул от себя стакан с чаем. Стакан перевернулся и на колени не успевшего подняться деда пролился кипяток. Дед вскочил на ноги:

– Ах ты, поганец! Я тебе уши пооборву!

– Попробуй только, трясунчик, я тогда тебе последний глаз выцарапаю, – заявил Санька.

– Ну-ка, повтори, повтори, что ты сказал! – закричал появившийся на пороге Каргин.

Санька замер в ожидании расправы. Каргин подошел к столу, молча вырвал из рук Саньки ложку и щелкнул его по лбу.

– Уходи из-за стола, подлец… Я тебе покажу, гаденыш, как не слушаться старших! Выпорю нагайкой, так зараз сговорчивым станешь.

Каргин грузно опустился на скрипучий табурет. Соломонида пододвинула ему стакан чая. Он молча выпил его, не притронувшись к шаньгам с творожной начинкой. Выходя из-за стола, забыл перекреститься, и наблюдавший за ним дед понял, что у него что-то случилось. В горнице Каргин туго нахлобучил на седеющий, но все еще густой чуб форменную фуражку с желтым околышем и пошел выполнять предписание из станицы.

На луговом закрайке Подгорной улицы стояла кособокая изба Семена Забережного. На крутой и трухлявой крыше ее стлался бледно-зеленый лишайник, торчали дудки бурой травы. По-старушечьи глядела изба на зыбучую грязную улицу крошечными мутными окнами. В пошатнувшемся березовом частоколе ограды чернели широкие дыры. В дальнем углу торчал над скользким замшелым срубом колодца журавль, на веревке которого поблескивало помятое жестяное ведро. По всей ограде рос цепкий подорожник.

Семен Забережный был угрюмый смуглолицый человек. В жестких и реденьких усах его пробивалась первая проседь, от туго обтянутых скул сбегали к губам глубокие складки. Карими, чуточку косо поставленными глазами смотрел он на все окружающее пристально и строго. Вечные неудачи в жизни сделали Семена замкнутым, неразговорчивым. Но вместе с тем он слыл человеком толковым, рассудительным. Семена уважали за силу, побаивались его крутого характера и острого языка. В русско-японскую войну Семен служил вместе с Каргиным во второй Забайкальской казачьей батарее. Однажды на смотру, когда тяжелые клиновые орудия батареи по два в ряд, густо вздымая желтую лессовую пыль, лихо проносились в галоп мимо командующего войсками генерала Куропаткина, случился непредвиденный конфуз. У одного из орудий слетело с оси бешено крутящееся колесо. С яростным дребезгом колесо покатилось по плацу. Для командира батареи полковника Филимонова могла получиться большая неприятность, если бы не сила и сметка молодого казака Забережного.

На полном скаку, рискуя быть смятым и изуродованным, он перерезал путь колесу. Сильной, до отказа вперед выброшенной рукой, далеко откинувшись в седле вправо, он схватил колесо и продолжал скакать, как ни в чем не бывало. Все это было сделано так лихо и быстро, что Куропаткин и его штаб из-за поднятой пыли ничего не заметили.

На бивуаке полковник Филимонов подарил Семену новенькую четвертную.

– Можешь выпить. Разрешаю. Только пей, да ума не пропивай…

Вечером с двумя приятелями отправился Семен в китайскую харчевню. Закусывая пампушками и варенной на пару свининой, они выпили четверть вонючего ханшина. Когда возвращались обратно, от них разило сивушным духом за целую версту. За вокзалом, около китайской кумирни, они нарвались на какого-то жандармского ротмистра и не отдали ему чести.

– Стой! – заорал ротмистр. – Какой части? Почему пьяны?

Семен надвинулся на него вплотную.

– А оттого, ваше сковородие, и пьяны, что выпили…

Ротмистр, не говоря ни слова, подскочил к Семену и затянутой в лайковую перчатку рукой закатил ему пощечину:

– Стать во фронт, мерзавец!..

У Семена задергался судорожно рот. Он снова двинулся на ротмистра и, по-забайкальски растягивая слова, с недобрым спокойствием спросил:

– Ты это, паря, кого так обзываешь?

– А вот я тебе покажу «парю»! Караульный! – закричал ротмистр, хватаясь за кобуру.

– Ты, паря, орать вздумал?.. Гнида ты этакая! – Семен схватил ротмистра за шиворот, подмял под себя и прошелся по нему разок-другой коленом, так что у того затрещали кости. Потом выхватил из кобуры револьвер ротмистра и швырнул его в грязь.

– Теперь можешь итти, ваше сковородие.

Ротмистр метнулся к вокзалу. А дружки торопливо зашагали в казармы батареи. И хорошо сделали, что поторопились. Едва пришли они в казарму, как к воротам заявился целый взвод жандармов во главе с ротмистром. Ротмистр потребовал, чтобы его провели к командиру батареи. Срывающимся голосом рассказал жандарм Филимонову, в чем дело. Тот выслушал, посмотрел на его вспухшее лицо и спокойно заявил:

– Не может быть… Да вы, ротмистр, не горячитесь. У меня в батарее не может быть пьяных.

Ротмистр не унимался:

– Я прошу, я требую, чтобы выстроили батарею! Я узнаю мерзавцев.

– Вы настаиваете на своем? Хорошо. Я выстрою вам батарею, и вы можете искать виновных. Только еще раз повторю, что вы ошиблись, – твердо заявил Филимонов, а сам подмигнул своему адъютанту, хорунжему Кислицыну.

Пока батарейцев выстраивали в коридоре казармы, Кислицын замкнул пьяных дружков в цейхгауз и строго наказал дневальному не выпускать их оттуда. Ротмистр, сопровождаемый Филимоновым, два раза прошел вдоль строя, жадно внюхиваясь, не пахнет ли от кого-нибудь ханшином, и растерянно приговаривая:

– Странно, странно.. Ведь не слепой же я был!

– Бывает, – сочувственно поддакнул ему с плохо скрываемой издевкой полковник.

Сконфуженный ротмистр, извинившись за беспокойство, удалился. Тогда Филимонов приказал привести дружков к себе. Увидев Забережного, он укоризненно покачал головой:

– И ты, Забережный, здесь? Успел, значит. На твои деньги пили?

– Никак нет, ваше благородие, на ваши.

– На мои, говоришь?.. А помнишь, что я тебе наказывал? Смотри, в другой раз морду отшлифую и под суд отдам… Вы знаете, что вам могло быть за избиение офицера? Военный суд. Там разговор короток: виновен – расстрел. Ваше счастье, что молодцы вы у меня, а то быть бы вам на гауптвахте. – Он помолчал, прокашлялся. – На первый раз прощаю. Тридцать нарядов вне очереди и только.

…Отчаянный казак был Семен Забережный. Каргин хорошо знал это. И, шагая к Семену, подумывал о том, как бы сделать так, чтобы не обрести в Семене врага.

Семен сидел на лавке у окошка и чинил шлею, а жена его, Алена, поила чаем единственного своего сынишку, черноволосого и шустроглазого мальчика лет пяти. Завидев переходившего улицу Каргина, Семен равнодушно сообщил жене:

– Атамана черти несут. Обрадует чем-нибудь…

Каргин вошел в избу, распрямился и больно стукнулся головой о притолоку.

– Здорово живете.

– Доброго здоровьица, Елисей Петрович… Не замарайтесь у нас, шибко грязно живем.

– Ничего, ничего, – сказал Каргин, – не беспокойся.

– Проходи давай, гостем будешь.

– Да гостить-то, Семен, некогда. По делу я к тебе.

– По какому такому?

– Станичный атаман тебя вызывает. Нынче же велел явиться.

– Забавно… Что за дела у него ко мне завелись?

– Кто его знает, в бумаге не сказано, – слукавил Каргин, справедливо полагавший, что в подобном случае лучше всего прикинуться незнайкой.

– Один пойду или под конвоем?

– Что ты, что ты, паря! Какой может быть конвой для георгиевского кавалера? Один поедешь. Дам я тебе бумажку к атаману, с ней, значит, и кати.

Семен захохотал:

– Поедешь, говоришь? А на чем ехать-то? Конь-то у меня того… заболел. Ну ладно. Пехтурой покачу. Написал бумагу-то?

– Нет. Ты пока собирайся. А как пойдешь – зайди тогда к писарю. Он приготовит.

– Значит, клопов кормить отправляешь? В каталажку?.. Ну-ну, старайся, Елисей, прислуживайся богачам… Глядишь, заробишь еще медаль или крест, – зло сказал Семен, особенно нажимая на слово «крест».

Каргин постарался состроить из себя обиженного:

– Ты все язвишь, Семен… Конечно, дело твое. Только я тебе сказать должен, что стараться мне не из чего. К дьяволу, паря, такое старанье… Просто службу исполняю. И ты бы на моем месте был, так тоже бы исполнял, что предписывают. Ничего тут не поделаешь… А в каталажку мне тебя упекать не за что.

– Да я ничего. Сам понимаю – служба… Только ты бы прямо и говорил, что посидеть, мол, придется, тогда бы мне баба хоть хлеба на дорогу испекла.

– Хлеб не помешает. Знаешь поговорку: «Едешь на день – хлеба бери на неделю».

– Вот давно бы так, – криво улыбнулся Семен. Он повернулся к жене: – Выходит, Алена, хлеб печь надо… Припомнил, значит, мне Сергей Ильич залежь… Да ничего, я тоже молчать не стану, я расскажу про все ваши делишки.

Каргин, досадуя на себя за то, что проговорился, постоял еще для приличия, переступил несколько раз с ноги на ногу, обирая с фуражки соринки, потом повернулся и пошел из избы.

– До свиданья.

– До свиданья, да не до скорого, – пошутил Семен.

– Ой, горюшко! – запричитала Алена, едва вышел Каргин. – Ни дров в ограде, ни муки в ларе! И зачем ты лез на эту залежь? Что теперь будем делать? Продержат там тебя до морковкина заговенья, а тут сенокос на носу.

– Не ори, не досаждай, без тебя тошно.

– А мне легко?

– Ты раньше времени не умирай. Может, что и так обойдется. Я там тоже все по порядку обскажу. Им так у бедных можно залежи пахать, а у них нельзя! Нет, врут, я правды добьюсь… Только вот с сенокосом действительно ерунда получается.

Когда-то Семен Забережный собирался зажить хорошо. Давно это было, очень давно. На себе, бывало, таскал он из лесу на дорогу за добрых полверсты семивершковые сырые кряжи. Казалось ему, что все в жизни зависит только от доброго его желания, от силы и смекалки в работе. Но скоро понял он, что этого мало.

Вспоминая об этом, Семен яростно крушил березовый частокол своей ограды на дрова, словно не частокол рубил, а перешибал хребет своим исконным врагам.

Жена испекла три ковриги хлеба. Вместе с папушей табака-самосада сложила она хлеб в заплатанный дорожный мешок.

– А сама что жевать станешь? Пошто весь хлеб мне склала?

– Пробьюсь как-нибудь. Пойду огороды полоть – батрачить не привыкать.

– Давай дели пополам ковриги.

Когда Алена разделила хлеб поровну, Семен поднялся с лавки:

– Однако пора двигаться. Прощай пока. Наказ тебе один: Проньку побереги тут без меня, не пускай его на речку с ребятишками.

Алена заплакала, метнулась к нему. Семен хотел сурово оттолкнуть ее, обругать, но вместо этого схватил ее за голову и поцеловал в сухие, потрескавшиеся губы.

В Орловскую Семен пришел далеко за полдень. В песчаных станичных улицах было пусто и тихо. На площади у двухэтажного хлебного магазина спал в пыльном бурьяне пьяный казак, широко раскинув ноги в приискательских сапогах с подковами. Измятая фуражка с облупленным козырьком и недопитая бутылка водки валялись рядом. «Эко его разобрало», – позавидовал Семен казаку и поглядел напротив, где желтела вывеска монопольки. Монополька была открыта. «Эх, где наша не пропадала, – решил он, – пойду хвачу для храбрости».

Купленную водку выпил Семен единым духом, не отходя от прилавка. Покрутив с сожалением порожний шкалик в руке, сердито сплюнул и положил его в мешок. Одутловатый, с заплывшими глазами продавец, наблюдавший за ним, прикрывая ладонью раздираемый зевотой рот, спросил:

– Никак мала посудина-то?

– Как будто того… не в аккурат, – согласился Семен.

– За чем же дело стало? Возьми да повтори.

– Повторить-то оно следовало бы, только вот в кармане у меня вошь на аркане, а на кукиш много не купишь… Может, в долг поверишь?

– В долг у нас не полагается, – ответил продавец и отвернулся от него.

– Раз не полагается, тогда и говорить нечего, – разочарованно проговорил Семен и, попрощавшись, пошел в станичное правление.

В правлении писаря уже стучали ящиками столов, закрывали на замки высокие вместительные шкафы с делами, заканчивая свой писарский день. Семен вошел и поздоровался.

– Что, братец, скажешь? – обратился к нему почти квадратный, с пышными закрученными усами старший писарь.

– Явиться мне было приказано.

– Приказано, говоришь?

Семен кивнул головой и уселся на широкую некрашенную скамью у порога. Писарь принялся выпытывать у него:

– Что, паря, набедокурил? Подрался с кем или хлеб у кого потравил?

– Ты не поп, а я у тебя не на исповеди, – обрезал писаря Семен. – Раз требуют, стало быть, набедокурил. Как к самому-то попасть?

– Подожди, чего тебе не терпится? Атаман у нас мужик зычный. Подрожать перед ним еще успеешь.

Семен достал из кармана кисет и стал закуривать. В это время вышел из своего кабинета Лелеков, одетый в белый парусиновый китель.

– Михайло Абрамыч! – щелкнул каблуками писарь. – Вас тут человек дожидается, – и кивнул на Семена.

– Откуда? – рявкнул, повернувшись к Семену, Лелеков и, узнав его, зло рассмеялся. – Ага, это ты, голубь?.. Ну, ну, давай рассказывай, что там наделал.

– Ничего я не делал.

– Ты казанскую сироту из себя не строй! Ты мне лучше скажи, по какому праву чужие залежи пашешь?

– Тут, господин атаман, такое дело вышло… – принялся объяснять Семен, но Лелеков, топнув ногой, оборвал его:

– Знаю, какое дело! Все мне, голубчик, ясно. За самовольный захват чепаловской залежи пойдешь на отсидку в каталажку.

– Да ты выслушай, господин атаман. Я ведь, глядя на других, распахал у Чепалова залежь. У нас эта мода с богатых повелась. Платон Волокитин первый у нас на чужую землю позарился. И тот же Чепалов его на сходке больше всех защищал… А как самого коснулось, так сразу давай тебе жаловаться. Вот какая тут штуковина получилась.

– Это мне неизвестно, с кого у вас началось. А своевольничать тебе нечего было. Мы дурь из тебя живо выбьем. Мосеев, в каталажку! – показал Лелеков на Семена. – Под суд бы его надо, да авось и так образумится… Днем будешь дрова пилить, а ночевать приходи в каталажку, – сказал он Семену и выкатился из правления.

Когда атаман ушел, писарь спросил Семена:

– В штаны-то не напустил?

– Интересуешься, так понюхай! – выпалил Семен.

Писарь опешил. Мигая растерянно круглыми навыкате глазами, он молча глядел на Семена. Наконец, опомнившись, рвущимся от злобы голосом сказал ему:

– Пойдем в каталажку. Нынче у нас в каталажке адъютант генерала Кукушкина ночует. Шестой раз с каторги бегает. Он тебе может требуху выпустить.

Арестное помещение, или каталажка, как его называли казаки, находилась во дворе правления. Это было бревенчатое, угрюмого вида пятистенное зимовье, похожее на конюшню. На маленьких окнах были приделаны решетки, дверь запиралась на громадный, с добрую баранью голову, замок. Внутри каталажки, вдоль черных от копоти стен, тянулись такие же черные нары, устланные пыльной и затхлой соломой. В одном из углов вся облупившаяся, оплетенная вверху бесчисленными паутинами, стояла печка-голландка, изукрашенная всевозможными надписями залетных обитателей каталажки. У высокого порога торчала на грязном полу рассохшаяся параша. Влажный от сырости потолок, грозя обвалиться, низко нависал над нарами. В щелях и в соломе кишмя кишели клопы и блохи – самое страшное наказание для всех, кто имел несчастье побывать в этом полутемном, мрачном помещении.

На горбатых нарах каталажки расположился, как дома, седенький, с острыми черными глазами старик. Это был беглый из зерентуйской тюрьмы. Пойманный у Лебяжьего озера козулинскими казаками и привезенный в станицу, старик отрекомендовался Иваном Непомнящим, «адъютантом генерала Кукушкина». Каждой весной из тюрем Нерчинской каторги уходило в бега немало таких не помнящих родства, бездомных бродяг, вся жизнь которых проходила в бегах и путешествиях по этапам. До осени колесили бродяги по необъятной Сибири, умудряясь иногда пробраться даже на Урал, но осенью приходили они с повинной там, где застигала их первая стужа, и шли этапом в обратный путь до Зерентуя или Кадаи, чтобы следующей весной, едва закукуют в лесах кукушки, снова попытать свое бродяжье счастье. Эти люди, не лишенные юмора, при поимке обычно рекомендовались или самим генералом Кукушкиным, или только его адъютантами.

Старик, сидя на нарах, попивал из жестяного помятого котелка чай.

– Здорово, отец! – поклонился ему Семен.

– Здравствуй, мил человек, – отвечал беглый, разглядывая его озорными, беспокойными глазами. – А если с табачком, так еще раз здравствуй, – и рассмеялся, показывая гнилые зубы.

– Табак есть. Ты, что же, куришь или за губу кладешь?

– А я от скуки на все руки, и этак и так – был бы табак.

Закурив, старик удовлетворенно крякнул и спросил:

– Ты, парень, из казаков, что ли?.. С чего тебя сюда затолкали?

– Рожа у меня шибко некрасивая – от этого, должно быть.

– Ты, парень, не смейся, ты толком скажи. Ведь ваш брат казак для начальства как сторожевая собака. У вас не жизнь, а разлюли-малина.

– Сказал! По-твоему выходит – раз казак, то богач… А у нас, отец, тоже не всем сладко живется. Один ходит в сукне да в шелке, а у другого – зубы на полке.

– Все вы народ сволочной, – возразил беглый. – Я вот, к примеру, с каторги уйти удобного случая и днем и ночью искал, чтобы на волю выбраться да погулять на старости лет по белу свету. И ушел, понимаешь ты, да, видно, не с той ноги пошел… Попался на сморчка-казачишку. Я его, суку, Христом богом молил: не трожь, мол, меня, мил человек, дай проходу. Да разве сговоришься с ним. «Я, говорит, на тебе три рубля заработаю, а тебе не все ли равно, где подыхать – в тюрьме или на воле». Скрутил он мне руки и доставил по начальству. Разве это человек? Одно слово – собака. Ему три рубля дороже человека… – Поперхнувшись табачным дымом, старик тяжко закашлялся. Сухой, хриплый кашель долго сотрясал его худое тело.

Семен глядел на него и думал: «Умыкали сивку крутые горки. Должно, не перезимует, бедняга».

А старик, едва миновал приступ кашля, сорвался с нар и заметался по каталажке. Морщинистое лицо его подергивалось, тряслась жиденькая седая бородка. Набегавшись вволю, он остановился перед Семеном и, грозя обкуренным сухоньким пальцем, прохрипел:

– Подождите, казачки! Отольются когда-нибудь волку овечьи слезки, ой, отольются!

Помрачнел от его слов Семен и глухо проговорил:

– Об этом ты, дедка, атаманам говори, богачам, а я почти одного с тобой поля ягода. Наше с тобой счастье на один аршин меряно.

– Волк овце не товарищ! – снова закипятился старик. – Я каторгу вдоль и поперек исходил. Я горе пил, горем закусывал, а ты, может, и не знаешь, чем настоящее горе пахнет. Вот как…

Семен не ответил ему. Неприкрытая ненависть старого бродяги к казакам крепко поразила его, заставила напряженно думать. Семен был из тех, кто тоже мало радости видел в жизни. А вот бродяга считает его счастливчиком только потому, что увидел на нем казачью фуражку. Да и откуда бродяге знать, что Семен – это не Каргин, не Лелеков, что он тоже горюн. Больно было думать, что и его считают цепной собакой простые несчастные русские люди, которых так часто проводят по тракту закованными в кандалы. Правда, Семен им никогда не сделал никакого зла. Да что из этого, если другие казаки не дают им спуску. Ведь совсем недавно убили в Мунгаловском беглого да двоих поймали. Есть такие люди, которые не посовестятся получить по три рубля за каждого пойманного. Выходит, что прав бродяга.

Наступил вечер. Пришел хромой казак-сторож и, не входя, прокричал с порога:

– Ну, орлы, идите довольствие получать!

Семен медлил, но старик торопливо поднялся с нар и позвал его. Они пошли в сторожку. Там получили гречневой каши, по куску хлеба и вернулись обратно. Замыкая их, сторож сказал:

– Огня у нас летом не полагается, в темноте сидите.

Когда поужинали, старик добродушно спросил:

– Закурим, что ли? Табачок-то еще остался?

Семен молча протянул ему кисет. Сделав две-три затяжки, старик заметно повеселел, придвинулся поближе к Семену:

– Я ведь думал – не дашь табачку. Обругал я тебя шибко… Только я тебе, парень, вот что скажу: не серчай на меня. Я ведь, мил человек, понимаю, что казак казаку рознь, да только себя мне перебороть трудно. Обидел меня один из вашего брата, а злоба-то на всех… Так что ты мою ругань забудь. Ты мне лучше расскажи, за что на высидку-то попал.

Старик чиркнул спичкой, зажигая потухшую цыгарку. Трепетный огонек осветил угрюмые стены. Семен успел заметить на ближнем простенке высыпавших из щелей клопов и вскрикнул:

– Мать моя, клопов-то!.. Жарко нам, дед, нынче будет.

– Беда, – согласился, пожав плечами, старик. – И как от них спастись, не придумаешь. Видно, уж терпеть надо. Одному-то из нас на стол можно пристроиться, тут они меньше кусать будут.

– Давай забирайся на стол.

– А ты?

– Я покрепче тебя, как-нибудь выдюжу и тут.

Когда старик устроился на столе, подстелив под голову дырявую куртку, Семен рассказал ему историю с залежью. Старик похвалил Семена:

– Твердый у тебя характер, каменный… Только плетью обуха не перешибешь. А за твердость тебя похвалить можно… Я молодым тоже характер имел. За этот мой характер я из солдат прямо на каторгу угодил. Давно это было. Стояли мы тогда на Тереке, в городе Владикавказе. Был у нас в роте командир, поручик… Вот оказия, никак его фамилии не вспомню… На языке вертится, а не вспомню. Прямо затмение какое-то. – Он повернулся с боку на спину и сокрушенно сказал: – Нет, не вспомню.

– Черт с его фамилией, – сказал Семен. – Рассказывай дальше.

– Так вот этот наш поручик был из себя такой красивый, румяный, как куколка, а характером лютее зверя. Не человек – собака. Чуть что – обязательно норовит солдата по морде. Много я от него вынес. Парень я был косолапый, в строю всегда чужие пятки оттаптывал. А он мне все в рожу норовил заехать. Только не хватило моего терпенья. Устроил он мне однажды рукоприкладство перед всей ротой. Тут меня и проняло, размахнулся я, да и дал ему сдачи. А там разговор короткий. Приговорили к смертной казни сначала, потом помиловали… на каторгу помиловали. С тех пор и не могу с каторгой расстаться. Раз семь убегал. Убежишь, послоняешься по воле, да и снова влипнешь. За всякий побег мне то десять, то пятнадцать лет набавляли. Если сосчитать, сколько мне сидеть, так двух жизней не хватит. Так вот и мыкаю горюшко… Теперь переболело все, пообвыклось. А на первых-то порах от тяжелых дум по целым неделям спать не мог… Всяко бывало.

Поздно взошедший месяц серебряными узорами расцветил окна. Четная тень оконной решетки легла на нары. Семен сидел, не смыкая глаз. Старик недолго поворочался и уснул, часто вскрикивая во сне. Семену смутно виднелась его вытянутая вдоль тела рука и посеребренная месяцем остренькая бородка. Семен глядел на нее, и сыновняя горчайшая жалость щемила его сердце.

Вывели Семена из этого оцепенения клопы. Скоро тело его нестерпимо зачесалось от множества укусов. Он поднялся и всю ночь до серого рассвета проходил взад и вперед по каталажке. А намучившийся за день старик даже не шевелился. Он крепко спал, пуская свистящий, прерывистый храп.

Утром за стариком явился сторож. Он был при шашке и револьвере.

– Пойдем, дед, по этапу. Там нонче партия ночевала, скоро она тронется на Зерентуй, так мне приказано тебя сдать конвойному начальнику.

Днем Семен колол во дворе станичного правления дрова и вдруг услыхал глухой и мерный топот множества ног. Оставив топор в нерасколотом чурбане, он вышел за ворота. По улице, гремя кандалами, шла серая колонна каторжников. В конце колонны, припадая на левую ногу, шагал худенький и сутулый старик, подгоняемый рослым конвойным солдатом. Семен крикнул ему:

– Прощай, дедка!

– Прощай, парень, прощай, – откликнулся старик. – Спасибо тебе, мил человек, за табачок.

На крыльце станичного правления, провожая партию, стоял окруженный писарями Лелеков. Он, показывая писарям кивком головы на старого бродягу и Семена, съязвил:

– Рыбак рыбака видит издалека.

Из каталажки Семена выпустили через неделю. Заметно осунувшийся, заросший черным колючим волосом, вышел он из станичного правления, где битый час распекал его на прощание Лелеков. Он сделал вид, будто не знал, что Семен Забережный георгиевский кавалер; по его словам выходило, что простой казак тут и годом тюрьмы не отделался бы.

До Мунгаловского было шесть верст. Семен решил поторапливаться, чтобы попасть домой по утреннему холодку. За воротами станичной поскотины он разулся, расстегнул рубаху. Кругом зеленели на склонах сопок всходы пшеницы. Дорога зигзагами уходила на перевал. За свою жизнь Семен вдоволь находился и наездился по этой дороге. Он знал на ней каждый камень, каждый поворот. С любым бугорком и кустиком были связаны у него незабываемые воспоминания. Однажды, еще мальчишкой, нашел он здесь серебряный рубль – целое состояние. Месяц носил он его в кармане, не зная, на что истратить. Картуз на шелковой подкладке, ножик с перламутровым черенком и розовые пряничные кони в чепаловской лавке одинаково были желанны. А кончилось тем, что загулявший отец взял у него этот рубль и пропил… Вот здесь, на раскате, их с Аленой чуть не вытряхнула из кошевы лихая пара, когда они ездили венчаться в орловскую церковь. А вон у тех кустов, что чернеют на седловине перевала, поцеловал он последний раз Алену, когда погнали его на войну. «Либо грудь с крестах, либо голова в кустах», – наказывал ему на проводах отец. Бедный старик, это он на людях храбрился. Маленьким жилистым кулачком поминутно утирал он в тот день покрасневшие глаза и всем говорил, что в глаз ему попала соринка… Дважды раненный, в шинели, пробитой пулями в девятнадцати местах, возвращался по этой дороге Семен с японской войны. Где-то вот тут и повстречал он Никулу Лопатина. От него и узнал, что мать с отцом приказали долго жить… Эх, да разве вспомнишь все, что пережито и передумано на этой дороге! Не раз, глядя отсюда на расстилающиеся вдали поля, напряженно размышлял он о том, почему на такой богатой земле люди бьются, как рыба на берегу.

«И это не только у нас, – думал он. – В Маньчжурии вон разве лучше живут люди? Насмотрелся я на маньчжуров-то. Тоже маются, как быки в ярме… Разве работать они не умеют? Работают, да еще как! А ведь тоже одни штаны по три года носят… Отец-покойник, бывало, учил меня: «Коли сам плох – не подаст Бог». Ну и ломил я тогда напролом, надрывался и на своей, и на чужой, батрацкой, работе. Зимой и летом ни разу не застало в постели солнце. Не щадил я тогда ни себя, ни других. Никогда себе не прощу, как мучил Алену. Она, сердечная, на сносях была, а я ее погнал в лес бревна валить. Там и скинула, у горелого пенька. Дорого ей мое самодурство стоило, чуть было на кровь не извелась. А что из всего этого вышло? Как говорится, хомут да дышло. Только оперились малость, только жить начали, как на службу идти пришлось. Справляй, казак, всю казачью справу – строевого коня, седло, обмундирование, – а на какие шиши? За семь-то лет все и пошло прахом. Отец опять на чужие поля работать пошел, так в батраках и умер… Правда, можно было вернуться и со службы с деньгами, кабы потерять там свою совесть. Подвертывалось ведь счастье, когда Никифор Чепалов ворованные деньги мне сунул на сохрану. А я даже и не подумал об этом. Да и теперь не жалею, что уплыли те деньги мимо моих рук. Только вот жалко, – махнул он в сердцах рукой, – что не вывел я Никифора на чистую воду».

Погруженный в думы, Семен не заметил, как одолел крутой подъем. Перевал заливало солнце. В ливнях света купались цветы и травы, пахло шиповником и ромашкой. На солнцепеке шумела дикая яблоня. Семен остановился. Любил он оглядывать с горных вершин необозримую ширь и даль. Как море, которое видел он в Порт-Артуре, синели, сливаясь с небом, далекие сопки. Причудливо лепились на взгорьях пашни, в падях сверкали озера, зеленело в сиверах густолесье. Невольно Семен распрямился, почувствовал себя моложе. «Красивая же у нас земля и богатая, – подумал он. – Будь наша жизнь путевой, так здесь только бы и развернуться во всю силу-силушку… Ведь вон какая кругом ширь и красота. Посмотришь – и то веселее на душе делается». Но это его раздумье продолжалось недолго. Суровая обыденность снова напомнила о себе.

Вдали, у озерной сопки, виднелась запаханная Семеном чепаловская залежь. Совсем крошечной казалась она отсюда. Взглянул на нее Семен и подумал: «Даром отберут или три рубля, как Никуле Лопатину, кинут».

Он поправил за плечами мешок и стал спускаться в лощину.

В поселке стояла знойная тишина. По всей Подгорной улице в тени домов и заплотов спасались от оводов и жары гулевые косяки лошадей, табуны быков. Лошади, как привязанные, уткнулись мордами в заплоты, изредка помахивая хвостами. Сонные быки лежали прямо на дороге, занятые бесконечной жвачкой. Они даже не пошевельнулись, когда Семен проходил мимо. Горячее дыхание быков то и дело обдавало его босые ноги.

Дома изба оказалась на замке. Алена ушла, должно быть, на поденщину и увела с собой Проньку. Семен нашарил рукой на выступе верхней колоды ключ. Отомкнув замок, вошел он в прохладные сени, где на земляном полу шевелились узкие полоски солнечного света. У стенки стояла крашеная кадушка с водой. Семен с жадностью выпил целый ковш тепловатой, пахнущей сосновым одоньем воды. Потом сбросил с плеча пустой мешок и начал умываться. Умывшись, почувствовал, что хочет есть. Заглянул в угловой шкаф, где обычно лежал хлеб. Хлеба там не было. Два больших таракана дрались на нижней полке из-за сухой крошки. Потревоженные, они поспешно удрали в щель. В печке стоял только чугунок с водой. «Выходит, и у Алены нечего есть», – с горечью подумал Семен и прилег на скрипучую кровать, застланную стареньким, из разноцветных лоскутков, одеялом. Незаметно для самого себя он заснул и проспал до прихода Алены. Она принесла в узелке ковригу хлеба. Семен спросил, у кого Алена работала.

– У Волокитиных… третий день огород полю, – сказала она дрогнувшим голосом и заплакала.

У Семена судорожно дернулись веки. Но нарочито грубым голосом прикрикнул он на жену:

– Ну-ну, нечего! – И обратился к цеплявшемуся за материнский подол Проньке: – Ну, как ты тут, Прокопий, хозяйничаешь? Плохо? Иди-ка ко мне, поздороваемся, а потом я тебе что-то, брат, подарю.

Не узнавший сначала отца, Пронька радостно вскрикнул и с раскинутыми руками метнулся к нему.

Алена смахнула рукой слезы и принялась разжигать самовар, налив его горячей водой из чугуна.

Под вечер Семен решил сходить к Северьяну и попросить у него взаймы полпуда муки. Он знал, что Северьян был готов последнее разделить пополам. Улыбины только что сели ужинать, когда он пришел к ним.

Семен снял картуз, помолился на божницу, произнес обычное:

– Хлеб да соль.

– С нами за стол, – пригласил его Северьян.

– Благодарствую, недавно чай пил.

– Чай – не в счет. Давай продвигайся к столу. Авдотья, ложку!..

Семен присел на широкую лавку рядом с Романом. Хлебали окрошку с луком и яйцами. Два-три раза зачерпнув из миски, Семен отложил ложку в сторону и обратился к хозяину:

– А я, Северьян Андреич, до тебя. Не одолжишь мне с полпудика яричной муки? Нужда меня одолела.

– Об чем разговор! – ответил Северьян. – Дам. Только полпуда, однако, тебе маловато будет?.. Я уж тебе лучше пуд нагребу. С кем горе да беда не случается.

В амбаре он нагреб муки чуть не полмешка. Когда свесили во дворе на весах, оказалось без малого два пуда. Семен подосадовал:

– Перехватили через край. Отсыпать придется.

– Нечего взад-вперед таскать. Бери всю. У меня муки до нового хлеба хватит, да еще и останется.

Он помог взвалить Семену мешок с мукой на спину, проводил его до ворот. Только за воротами сказал:

– О худом ты, Семен, брось думать. Свяжись с собакой, сам собакой станешь. Ну его к черту, этого купчика!..

Вернувшись от Улыбиных, Семен разговорился с Аленой. На все лады они судили-рядили о том, за что теперь ему приняться. Возить продавать дрова – себя не прокормишь; в работники идти – значит, надо проститься с мечтой о собственном хозяйстве. А они еще втайне надеялись, что рано или поздно станут жить по-людски. Решили, что поедет Семен на прииск Шаманку в артель к старателям и поработает там до покоса.

Старый рыжий конь Забережных все время, пока Семен был в каталажке, пасся на выгоне. Семен решил сходить за ним, чтобы не искать его утром. Он собирался выехать в Шаманку назавтра, как можно раньше.

Долго ходил Семен по выгону. Уже смеркалось, когда натолкнулся он на коня в овраге, заросшем кустами смородины. За неделю конь заметно поправился, и поймать его удалось не сразу. Только загнав его в густой тальник у ворот поскотины, Семен ухитрился схватить его за гриву и накинуть уздечку.

Скормив коню прихваченный с собою кусок хлеба, Семен поехал в поселок, слушая затихающие голоса перепелов в туманных ложбинах. В лагере, смутно белевшем на луговине у Драгоценки, сыграли уже вечернюю зорю. Навстречу Семену наряд вооруженных кадровцев, громко переговариваясь, гнал в ночное табун лошадей. На каменистой дороге из-под кованых конских копыт брызгали голубые искры. Один из кадровцев, в сером дождевике, подъехав к Семену, попросил огонька. Прикурив, он поблагодарил Семена, щедро угостил махоркой и пустился догонять товарищей. В задумчивости Семен не заметил, как очутился у брода. Позвякивая удилами, конь потянулся к воде, в которой смутно отражались кусты и звезды. Вдруг Семену бросилось в глаза, что небо над поселком странно покраснело, заструилось. Не понимая, в чем дело, он поспешил на берег. На бугре, за темными церковными куполами, медленно подымались кверху клубы черно-бурого дыма, проколотые рыжими языками огня. В озаренном полымем небе кружились, как птицы, пучки обгорелой соломы. «Пожар», – испуганно вздрогнул Семен и поскакал на зарево. Торопливые звуки набата летели ему навстречу.

В проулке, ведущем от ключа к Драгоценке, заметил он человека, который, низко пригнувшись, бежал вдоль плетней. Это показалось Семену подозрительным. Он пустил коня наперерез. Завидев его, человек перескочил через плетень и кинулся полем к болоту. Семен перемахнул на коне невысокий плетень и погнался за человеком, который, не разглядев в темноте неглубокой, но вязкой трясины, влетел в нее и упал, тщетно пытаясь выбраться.

– Кто это? – спросил, подскакав, Семен. Человек молчал, тяжело отпыхиваясь. Тогда Семен скомандовал: – А ну, выходи, кажись, кто ты таков!..

– Я тут, паря, – отозвался тот, и Семен узнал по голосу Алеху Соколова.

Сообразив, что убегал от него Алеха неспроста, Семен прикрикнул:

– Ну, сознавайся, гусь лапчатый, что наделал?

– Кеху поджег, не видишь? Хватай меня, веди к атаману. Пусть меня убивают, мне теперь все равно…

Выбравшись кое-как из трясины, Алеха со злобой готового на все человека подступил к Семену:

– На, вяжи меня!.. Пей мою кровушку!..

Семена ошеломило, заставило содрогнуться отчаяние Алехи. Он сказал примирительно:

– Дура… Не ори во все горло. Не больно мне надо об тебя руки марать, – и прикрикнул на Алеху: – А ну, уметывай отсюда на все четыре! Да только Кустовым, смотри, не попадайся. Ежели в Шаманку потопаешь, не ходи по дороге. За тобой, как пить дать, погоня будет.

Алеха подошел к Семену вплотную, глухо и прерывисто спросил:

– Ты, может, не слышал, в чем я повинился?

– Слышал… Уходи давай, а я поеду глядеть, что натворил ты.

Круто повернув коня, Семен пустил его с места в карьер.

Горели крытые соломой громадные кустовские повети. Когда Семен прискакал, на пожаре уже было полно народу. На огненном фоне суетливо мелькали растерянные фигуры людей с баграми и топорами. Звякали в темноте ведра, мычали телята, доносился тревожный говор. Пламя с треском взлетало в черное небо. Казалось, никакая сила не укротит слепую и страшную ярость огня. И у Семена мелькнула беспокойная мысль: «Ладно ли я сделал, что отпустил Алеху? Он, кажись, натворил беды не одному Кехе…» Оставив коня, перескакивая через заплоты, Семен очутился у поветей. Первый, кто бросился ему в глаза, был Иннокентий. В измазанных сажей полосатых подштанниках, в ичигах на босую ногу, Иннокентий без толку бегал взад и вперед, вопил плачущим голосом:

– Воды давайте, воды!.. Все займется, все погорит… Помогите же, ради Бога!..

Парни, девки и бабы носили ведрами воду из кустовского колодца в огороде, сталкивались, падали. Кучка растрепанных, простоволосых старух стояла поодаль с высоко поднятыми иконами в руках. От ключа напрямки через разобранные прясла заплотов въезжали бочки с водой. Каргин, с багром в руке стоявший на куче сваленного у поветей навоза, зычно командовал:

– Столбы рубите, столбы!..

– Топоры, топоры давай! – орал, заглушая треск и грохот пожара, Платон Волокитин.

Десятка два казаков с топорами бросились к столбам, на которых держались крыши поветей, и принялись ожесточенно подрубать их.

Искаженные ужасом лица старух, щемящие сердце вопли баб, деловая суетня нерастерявшихся посёльщиков заставили Семена очертя голову ринуться вперед. Охваченный общим порывом, он неведомо как очутившимся у него в руках топором принялся крушить столбы. Не прошло и трех минут, как крыши затрещали, качнулись и рухнули.

Тучи искр взмыли в небо. Светлее и реже сделался дым. Постепенно люди одолевали огонь. С топором на плече стоял Семен, отдыхая. У него были опалены ресницы и обожжена щека. Глаза почему-то слипались, и он часто моргал ими. Мимо него пробежал Иннокентий. При виде его заплаканного красного лица Семену стало противно… «Завопил небось, как на самого беда нагрянула. Вперед, толстомордый, умнее будешь, не станешь над работниками подлые штучки выкидывать, оплеухами за работу платить», – позлорадствовал он над Иннокентием.

Заливая водой догорающие перекрытия поветей, казаки возбужденно переговаривались:

– Алеха Иннокентию удружил. Больше некому.

– А может, окурок кто бросил?

– Алехой этот окурок зовут. Хорошо, погода тихая, а то бы кустовский крестник многих по миру пустил.

– И я бы тут за чужие грехи пострадал, – горячился сосед Иннокентия Петрован Тонких.

Платон размахивал обгорелой метлой и угрюмо басил:

– Надо поискать Алеху. Далеко он убежать не успел. Он, так и знай, к себе в Шаманку направился. Опередить его да подождать в узком месте, у старых отвалов.

– Да откуда оно известно, что Алеха поджег? – не глядя на Платона, спросил Семен, а сам подумал, что плохо Алеха сделает, если по тракту пойдет, а не степью.

Семен уже подходил к своему коню, когда ему повстречался Никифор Чепалов. Прошли они мимо друг друга, до хруста отвернув голову. До Семена донеслось, как Никифор говорил кому-то:

– Вышел, сволочь… Мало его продержали у клопов на довольствии.

«Не унимаются, собаки, – опалила Семена обида. – Рады со свету сжить… Да только мы еще посмотрим, кому смеяться, а кому плакать придется», – погрозил он, уезжая из кустовской ограды.

Приехав домой, он пустил стреноженного коня на межу в огороде. Алена еще не спала, дожидаясь его. Она спросила, хочет ли он есть, но Семен отказался и стал укладываться спать, промыв холодной водой воспаленные глаза. Заснул он не скоро, без конца громоздились в памяти события, пережитые за день. Перед ним неотступно стояли: перекошенное отчаянием тонкобровое смуглое лицо Алехи; плутоватые, бегающие по сторонам глаза Иннокентия; темные лики икон, вынесенных старухами на пожар. Думая о своих поступках, неожиданных и противоречивых, он не жалел, что дал уйти Алехе. Именно так и следовало поступить. Но внутренний жестокий голос посмеивался над ним, когда он вспоминал, как рьяно тушил он повети Кехи Кустова.

Назавтра, приехав в Шаманку, Семен первым делом пошел к Пантелею – брату Алехи. Семену не терпелось узнать, вернулся ли Алеха и что он собирается делать.

– Брат дома? – едва поздоровавшись, спросил он Пантелея.

– Еще вчера утром куда-то черти унесли.

– Он ведь, паря, ночесь Кустовых поджег.

Пантелей схватился за голову:

– Вот навязался на мою голову братец! Нас теперь с ним по судам затаскают. Ох, ну и подлец!.. Уж если оказался дураком, дал себя обмануть, так и терпел бы. Я ему морду в кровь расчешу, пусть только заявится.

«Заявится ли только он?», – подумал Семен, но не сказал больше ничего Пантелею. Он подозревал, что ночью Кустовы ездили караулить Алеху. Но говорить об этих подозрениях было пока преждевременно. Алеха мог, не заходя в Шаманку, убраться подальше.

Семен попрощался с расстроенным Пантелеем и отправился подыскивать подходящую старательскую артель. На базаре он встретил знакомого казака из поселка Байкинского, и тот указал ему две артели, где требовались компаньоны, имеющие лошадей.

Устроился Семен в тот же день. Артель, в которую его приняли, состояла из семи человек. Заправилами в ней были два опытных приискателя, исколесившие вдоль и поперек долины Газимура, Унды и Урюмкана. Это были широкоплечие, кряжистые мужики лет сорока пяти, оба с окладистыми рыжими бородами. Одного из них звали Митрохой Сахалинцем, другого – Петрухой Томским. У Сахалинца был длинный и загнутый книзу нос, у Томского – короткий и задорно вздернутый кверху. Томский хромал на левую ногу, а Сахалинец косил на правый глаз. Носили они необъятные широкие плисовые штаны и войлочные шляпы, подпоясывались семицветными шелковыми кушаками, за которыми постоянно болтались у них кисеты с махрой и кривые ножи в обшитых замшей ножнах. Сахалинец и Томский откровенно презирали остальных членов артели, которые, как и Семен, были новичками. Были это все казаки-бедняки из Орловской станицы, пришедшие на прииск подзаработать в свободное от домашних дел время.

Обосновалась артель в четырех верстах от Шаманки, в узкой пади среди крутых сопок, северные склоны которых были покрыты кустарником, а южные – мелкой, выгоревшей за лето травой. Устье пади выходило к Драгоценке. Артель неподалеку от речки промывала пески старинной каторжанской выработки, ежедневно добывая около двух золотников. Сахалинцу и Томскому этого было мало, и они часто посмеивались над собой: «Летом моем, а к осени взвоем». Промывкой занимались только они двое. Остальные артельщики доставляли им в таратайках на берег Драгоценки песок с отвалов.

Семен работал, по целым дням не разгибая спины. Снова, как и много раз прежде, казалось ему, что на этот раз придет к нему в руки удача. И от этого не был ему в тягость однообразный и утомительный труд. Все эти дни он был весел и необычайно разговорчив.

Часто по вечерам, когда после ужина курили у костра, Сахалинец жаловался на бедную дневную выработку и вслух мечтал о том, чтобы поживиться золотом от китайцев, идущих за границу с таежных приисков. Он хвастался, что они с Томским не раз встречали и ощипывали до последнего перышка жирных фазанов, как называл он людей из-за Аргуни. У артельщиков от его рассказов разгорались глаза. Только один Семен возмущался и бросал Сахалинцу:

– Не знал я, какие вы с Томским соловьи-разбойники. Давно, видать, совесть пропили.

– Без совести, паря, легче ходить, – щуря косой глаз, лениво говорил Сахалинец.

А Томский, посмеиваясь, прибавлял:

– Нам совесть – как двухпудовая гиря. Разве с таким грузом за богатством угонишься?

Однажды, разгоряченный спором, Семен запальчиво сказал Сахалинцу:

– Эх, и паршивый же ты человек! Надо пришлепнуть тебя, как поганую муху.

Сахалинец обиделся не на шутку. Его косой глаз задергался.

– Еще не родился человек, чтобы меня шлепнуть!.. – крикнул он Семену. – А ты мне из себя святого не строй… Вишь какой праведник выискался. – И, обращаясь к артельщикам, заговорил спокойно: – Полюбуйтесь на него, ему, дураку, китайцев жалко. А мне только бы попался фазан в глухом месте, я сразу кишки из него выпущу.

– Чего ты на них так злобишься? Тебе-то китайцы какую межу переехали?

– Они мне вот где сидят, – похлопал Сахалинец себя по затылку. – Тут этих косых приискателей развелось видимо-невидимо. Плюнь – попадешь в китайца. Из-под носу у нас золотишко рвут. Приходят в тайгу тайком и таким же манером обратно уходят. Сотни пудов золотишка каждое лето за Аргунь сплавляют. Да если бы моя власть была, так я бы границу на семь замков замкнул, ни одного китайца на нашу сторону не пустил бы.

Сахалинец возмущал Семена своей проповедью истребления китайцев. Страшной и отвратительной казалась Семену эта проповедь. Он вдоволь нагляделся на китайцев за две войны и научился уважать их как врожденных работяг, у которых есть чему поучиться. Не от сладкой жизни шли эти примерные домоседы на чужую сторону. И далеко не все занимались контрабандой. Многие из них работали старателями и сдавали намытое золото русской казне. Но если бы даже глухой стеной отгородили от них Забайкалье, разве сделалась бы жизнь лучше в том же Мунгаловском? Да сроду бы этого не было. Стало быть, видел Сахалинец только у себя под носом. «Мелко он плавает», – решил Семен, но не находил простых и понятных доводов, чтобы доказать Сахалинцу свою правоту. От этого он чувствовал глухое и непонятное раздражение и на себя и на Сахалинца, с которым перестал затевать споры, и несколько дней держался от всех в стороне.

Был в артели один человек – Михей Воросов из поселка Байкинского, с которым Семен сошелся ближе, чем с другими. Полагая, что только у них в Байке идет все плохо, Воросов решил однажды перекочевать в соседний Чашинский поселок. Но там не зажился и через полгода надумал ехать в караульские станицы и попытать счастья в скотоводах. За шесть лет он девять раз переезжал с места на место, окончательно разорился и вынужден был снова вернуться в Байку, где осталась у него заколоченная изба.

О своих поисках лучшей доли Воросов умел рассказывать так, словно вышучивал самого себя. В одинаково смешном виде изображал он, как перешедшие из-за Аргуни хунхузы наткнулись на него в степи под Цурухайтуем и забрали у него двух коней, как, решив заняться ремеслом контрабандиста, в первую же поездку чуть не был он схвачен таможенниками на ночлеге и убежал от них в чем мать родила. Вынужденный почти голым вернуться на родное пепелище, Воросов пошел в приискатели. Вспоминая свои кочевые мытарства, любил он поговорить о том, что жизнь везде ни гроша не стоит, коли нет человеку удачи. В его словах Семен узнавал свои выстраданные, испытанные на собственном горбу невзгоды.

Однажды после обеда Семен уехал в Шаманку за печеным хлебом. Возвращаясь назад, он увидел на желтой макушке самого высокого отвала своего артельщика Фильку Чижова. Филька скатился на тропинку прямо к ногам коня, торопясь и заикаясь, заговорил:

– Я, паря, на карауле… Там у нас фазанов поймали. Жирные, кажись, попались. Сахалинец и Томский теребят их. Так что разживемся золотишком.

Семен бросил Фильке мешок с хлебом и поскакал. Подоспел он вовремя. Китайцев, пойманных на чистом месте, Сахалинец и Томский завели в густые кусты на берегу Драгоценки. Когда подъехал Семен, они уже стояли на коленях с поднятыми кверху руками. Томский и Воросов, чего никак не ожидал Семен от последнего, стояли с наведенными на китайцев берданками. Сахалинец, скаля обкуренные зубы, снимал с них брезентовые пояса с кармашками, в которых они обычно носили золотой песок. Остальные артельщики взволнованно наблюдали за ним горящими глазами.

– Что же это вы, ребята, делаете? Как не стыдно вам! Таких же, как вы, старателей грабите! – закричал Семен, прыгнув с коня; он думал, что ему удастся тихо и мирно уговорить артельщиков.

Сахалинец недовольно обернулся, взглянул на Семена с бешенством.

– А ты не шуми, не шуми! – угрюмо зарычал он. – Не любо, так проваливай, без тебя обойдемся. – И, видя, что Семен готов кинуться в драку, приказал Томскому: – Петруха, взгляни на него черным глазом. Пусть он нам обедни не портит.

Томский в одно мгновение направил берданку на Семена, Воросов отвернулся в сторону, артельщики криво ухмылялись. Сахалинец принялся за прерванное занятие. С минуту Семен стоял, размышляя, собираясь с духом, а потом коротким, молниеносным ударом отшиб направленную в его грудь берданку, схватил Томского за горло и бросил наземь. Через секунду-другую берданка Томского уже была у него в руках. Передернув затвор, он вскинул ее на Сахалинца:

– Прикрывай лавочку, слышишь?.. Я тебя живо на тот свет… – докончить он не успел. Словно десятипудовая глыба земли свалилась ему на голову. Из глаз посыпались красные искры, как подломанные, подкосились ноги. Упал Семен лицом в промоину на сырой и прохладный ил, неловко подвернув под себя правую руку.

Когда он очнулся, в кустах оставались только китайцы. С туго связанными вместе косами, они по-прежнему стояли на коленях, низко опустив побритые головы. Семен сел, потер свою налитую свинцовой тяжестью голову. В ушах гудело, во рту была сухая, противная горечь. Словно во сне, он подумал: «Кто же это меня так трахнул?» Поднес к глазам руку, но крови на пальцах не было, – понял, что голова цела. С трудом добрался до воды, напился и намочил виски. Шум в ушах не прекращался, но стало легче. Он снял с себя исподнюю рубаху и туго стянул голову. Только потом подошел к китайцам и тут заметил, что солнце уже закатилось.

Невесело рассмеявшись, Семен дотронулся до синей далембовой курмы ближнего китайца и, коверкая слова, спросил:

– Миюла золотишка?

Китаец вздрогнул и медленно поднял голову. В черных раскосых глазах его было такое горе, такая щемящая покорность судьбе, что Семену стало не по себе. Он поспешил развязать косы китайцев и, желая ободрить их, сказал:

– Ну, паря, ходи к себе, в Чифу.

Не веря в свое избавление, китайцы перебросились парой гортанных слов, встали с земли, закинули на плечи плохо слушающимися руками рогульки со скарбом. Ни одного слова жалобы не сорвалось с их запекшихся губ. Медленно побрели они гуськом по тропинке, часто оглядываясь назад. Семен пожалел их: «Работали, глядишь, бедняги, от зари до зари, целое лето, а теперь топают голенькие и пожаловаться не знают кому».

Артельщики ужинали у палатки. Сахалинец, завидев Семена, как ни в чем не бывало весело спросил:

– Ожил, едрена-зелена? И откуда это тебя ни раньше, ни позже принесло? Не мог, холера, самую малость в Шаманке задержаться… Трещит голова-то?

Семен с ненавистью посмотрел на него. А Сахалинец не унимался:

– А ведь это тебя твой дружок Воросов звезданул. Мужик дрянцо, а рука у него тяжелая. Ты ему эту стуколку припомни. Мог бы, холера, полегче ударить…

– Давайте расчет, – сказал, насилу сдерживаясь, Семен. – С такими гадами больше знаться не хочу. Неохота связываться, а то бы я вас стаскал куда следует. А тебе, Михей, я когда-нибудь поверну глаза на затылок.

Воросов, часто моргая, стал оправдываться:

– Не сердись, Семен, золотишко попутало… Да разве бы я в другом разе ударил тебя? Сроду бы этого не было. А тут себя не вспомнил…

Сахалинец, скаля зубы и подмигивая кривым глазом, спросил Семена:

– А перышки с фазанов тоже сыпать на весы?

– Себе возьми, может, подавишься. Мне чужих слез не надо.

– Ну, как хочешь, – поморщился Сахалинец и достал из берестяных сум маленькие, с роговыми чашечками весы, на которых отвесил заработанную Семеном долю.

Остальные артельщики, не подымая глаз, отмалчивались. Семен взял завернутое Семеном в тряпицу золото и пошел запрягать коня. Когда уезжал, Сахалинец крикнул ему вдогонку:

– А жаловаться лучше не думай! Себе дороже станет…

– Ладно, подлецы… В узком месте мне теперь не попадайтесь!..

Едва он уехал, как потребовали расчет и остальные артельщики. Они опасались, что Сахалинец и Томский сбегут от них со своей добычей. Сахалинец было заартачился, но вид артельщиков, вооружившихся берданками и топорами, заставил его быстро уступить. Отчаянно ругаясь, отвесил он каждому его пай, а потом откровенно признался:

– Ну, ребятки, вовремя вас бог надоумил. Хотели мы с Петрухой нынче же ночью податься от вас вместе с золотишком, да не выгорело дело.

Высоко над степью горели ясные, крупные звезды. Далеко на востоке часто вспыхивали трепетные зарницы. Там на мгновение обозначались суровые очертания горных гряд. На болотах у речки неумолчно квакали лягушки, вскрикивали спросонья чибисы. Семен ехал в телеге, доверху набитой прохладной, только что скошенной травой. Трава источала крепкие смешанные запахи. Приторно сладкий запах исходил от цветущей солодки, жесткий стебель которой Семен держал в руке; терпкую горечь струила полынь. Медовый аромат земляничных листьев перебивала резким и сильным душком чемерица.

Голова у Семена перестала болеть. Он лежал на спине и немигающими глазами глядел в беспредельное равнодушное небо. На мягкой дороге телега укачивала, как люлька, расслабляя тело и усыпляя мысли. Но горькое бешенство закипало в сердце Семена снова и снова, едва вспоминал он предательский удар Воросова и злорадный смешок Сахалинца. Неотступно он видел перед собой и скорбные фигуры китайцев, послушно вскинувших кверху натруженные, в неистребимых мозолях руки. Больше всего ему запомнились на китайских побритых до синевы головах опившиеся кровью комары, похожие на гроздья алой костяники.

Впереди забрехали собаки, смутно зачернела городьба мунгаловских огородов. Семен подивился тому, как незаметно доехал. Но, взглянув на семизвездье Большой Медведицы, узнал, что близка уже полночь. «Нигде сейчас, однако, вина не добыть. Все контрабандисты дрыхнут. А выпить надо бы», – рассуждал он про себя, слезая с телеги открыть ворота поскотины. Он считал, что после всего случившегося сегодня самое лучшее дело – напиться, чтобы ни о чем не думать.

На Подгорной улице пели на бревнах еще не угомонившиеся парни. Сильные чистые голоса уверенно вели старинную казачью песню, которую в молодости часто певал и Семен:

Послушав песенников, Семен проехал в Курлыченский переулок и стал стучать к контрабандисту Лаврухе Сахарову. Купив у него банчок спирта, поехал домой. Алена встретила его и переполошилась:

– Батюшки-светы! – всплеснула она руками. – Вся головушка перевязана. А побледнел как, прямо лица на тебе нет. И что за напасть с тобой приключилась?

Семен тяжело опустился на лавку, глухо проговорил:

– Не вой, девка, не вой. Обойдется. Это меня камнем в яме шибануло. Лучше расскажи, как жила тут, на кого горб гнула.

Алена, вытерев слезы, попробовала улыбнуться и вдруг расплакалась пуще прежнего. Она дожидалась мужа с деньгами, а он вернулся с проломанной головой. Еще расхворается, чего доброго, а тут сенокос подошел.

– Да ты, девка, чего меня, как покойника, встречаешь? – хрипло рассмеялся Семен. – Я, слава Богу, жив. Подавай лучше, что есть, на стол. Журиться тебе нечего. До нового хлеба проживем. Вот они мои заработки, – кинул он на стол завернутое в тряпицу золото.

Помолчав, он спросил:

– А Пронька где?

– Давно спит на печке.

– Я ему гостинцы привез, – и он достал из мешка завернутые в бумагу китайские леденцы. Алена обрадованно перекрестилась и, заглянув в окно, торопливо спрятала золото на божницу, потом принялась собирать на стол. Нарезала хлеба, поставила миску простокваши и тарелку квашеной капусты. Семен развел спирт, сел к столу и принялся за ужин. Пить натощак он не стал. Только когда была опорожнена миска с простоквашей и заметно поубавилась горка хлеба, он налил два стаканчика вина, разгладил усы и сказал:

– Погуляем, завьем горе веревочкой. Выпьешь, что ли?

– Мне оно ни к чему, нездоровится с него. Пей уж один, а я спать буду.

Алена разделась и улеглась на кровать, украдкой наблюдая за мужем. Она знала, что, подвыпив, начнет он чудить. Сначала Семен пил молча. Но потом, когда опьянел, принялся разговаривать сам с собой. Он всегда воображал в таких случаях, что он находится в гостях, и начинал разыгрывать угощение неведомым, но радушным хозяином Семена Евдокимовича Забережного. Меняя голос, он почтительно обращался к самому себе:

– Милости просим, дорогой гостюшка, Семен Евдокимович. Выпейте, Семен Евдокимович, наливочки. Да вы до дна, до дна, – и отвечал воображаемому хозяину:

– С полным удовольствием, почтенный Назар Иванович. За ваше здоровье, – и залпом выпивал стаканчик. Удовлетворенно крякая, добавлял: – Вишь ты, оно какое дело. Для кого я Сенька, а для кого и Семен Евдокимович… А наливочка у тебя, Назар Иванович, хороша. Давно мне такой выпивать не доводилось, – любовно постукивал он пальцем по бутылке.

– А ну, Семен Евдокимович, по второй, – начинал он после короткой передышки. – Прошу покорно, дорогой гостенек… Да вы закусывайте, закусывайте… Вот малосольной рыбки, – тыкал он вилкой в тарелку капусты, – холодной баранинки, котлетки с огурчиком, – и снова вилка втыкалась в ту же капусту.

Алена все видела, ей было смешно и горько. С бабьей проницательностью давно она поняла, отчего пьяный Семен занимается таким чудачеством. Всю жизнь для других был он Сенькой-батраком или просто Семеном. А ведь ему, как и всякому, хотелось прозываться полным именем-отчеством. Вот и выговаривал он, подвыпив, затаенные свои желания, немую тоску по хорошей жизни. Трезвый, он никому и ни за что не признался бы в этом. «Как дите малое тешится», – пожалела его Алена и снова принялась смахивать закипевшие на ресницах слезы.

– Что у вас, почтенный Семен Евдокимович, с головой? В каких боях-сражениях участвовать изволили? – донеслось от стола.

Алена невольно приподнялась, испуганно уставилась на Семена. Он раздраженно взмахнул зажатой в руке вилкой и отвечал:

– Эх, Назар Иванович, какие тут бои-сражения?.. Не китайцы, не японцы, свои дружки-приятели чуть было жизни меня не решили. И не за что-нибудь, а за честность мою, за справедливость. Как перед Святым Духом говорю. Рвет, брат, сердце у меня, душа огнем горит… Артельщики китайцев с золотишком трясти начали, а я уговорить их хотел. Вот они меня и уговорили… Человек, которому я больше других верил, прикладом меня сзади трахнул… Где же, брат, после этого правда на белом свете? Где, я тебя спрашиваю? – Семен схватил себя за горло, начал трясти. – Молчишь?.. Ну и молчи, хрен с тобой!.. Знаю я вас, все вы ищете, что плохо лежит… – Голос его дрожал и рвался.

Обхватив руками голову, поник он над столом и молчал, пока не успокоился. Потом снова принялся пить.

Когда банчок был опорожнен и капуста съедена, заплетающимся языком наговорил себе Семен от имени хозяев кучу любезностей, велел низко кланяться и передавать поклоны с приветами дражайшей своей супружнице Алене Степановне, любезно распрощался с хозяевами и вышел во двор. Вернувшись в избу, упал он, не раздеваясь, на лавку и сразу же захрапел. Алена встала, накрыла его стареньким одеялом и, тяжело повздыхав, улеглась. Засыпая, видела, как синело за окнами.

Пьяных разговоров с самим собой Семен никогда не помнил. Утром он страшно изумился, когда Алена сказала:

– С хорошими товарищами ты связался, нечего сказать. Они убить бы тебя могли.

– А ты откуда знаешь об этом?

– Сорока на хвосте принесла, вот откуда… Обманывал еще, – обиженно проговорила Алена.

– Нет, ты постой, девка, постой… Ты путем скажи, откуда? – недоуменно потирал Семен трещавшую с похмелья голову, виновато моргая глазами.

– Сам все выложил. Пока пил ночесь, у тебя только и разговору об этом было. Выбрал тоже времечко для гулянья. Голова проломлена, а он водку, как воду, хлещет.

Семен долго крякал и ворочался на лавке, потом несмело спросил:

– Опохмелиться нечем?

– Хватился… Да разве ты оторвешься, пока все не вылакаешь. Вон он, банчок-то, сам погляди…

– Что же, на нет и суда нет, – покорно согласился Семен.

Поднявшись, он вышел в сени, зачерпнул в кадушке ковш холодной воды и пил не отрываясь, пока не заныли зубы.

Вскоре после открытия лагерей появился в поселке кузнец Нагорный. Это был по-городскому одетый, подвижный и разговорчивый человек лет тридцати пяти. Он умел так добродушно и заразительно смеяться, ловко, с умом польстить, что Каргин отнесся к нему весьма благожелательно. Паспорт Нагорного, по которому он значился мещанином города Нерчинска, был в полном порядке. Приехав в Мунгаловский, он первым делом явился к атаману, чтобы предъявить паспорт и выпросить разрешение на постройку кузницы. Увидев в горнице атамана довольно большой шкаф с книгами за стеклянными дверками, Нагорный с непритворным удивлением сказал:

– Вот уж не ожидал я, господин атаман, что увижу у вас столько книг. Даже у караульских богачей этого не встретишь.

Каргин гордился своей библиотечкой, и вольная или невольная похвала приезжего человека пришлась ему по душе. Он стал вдруг необыкновенно любезным, поздоровался с Нагорным за руку и, узнав, что он кузнец, обрадовался.

– Что от меня зависит, все сделаю, – пообещал он. – Хороший кузнец нам дозарезу нужен. У нас тут не кузнецы – одно горе. Коня еще с грехом пополам подкуют, а чтобы исправить косилку или там молотилку, на это у них соображения не хватает. А народ у нас живет справно. Одних жнеек штук тридцать наберется. Есть и молотилки, и веялки. Так что добрый кузнец нам очень ко двору придется. Работой завалим… И надолго вы к нам?

– Как поживется. Думаю, что с годик-два поживу.

– Оставайтесь насовсем! – предложил Каргин, кладя руку на плечо Нагорному. – Мы вам и кузницу сами соорудим. Устроим мирскую помочь, сделаем все, что нужно. Не поскупимся, раз нужный вы нам человек.

Нагорный поблагодарил атамана и пошел устраиваться с жильем. Пустил его на квартиру бездетный Петрован Тонких, к нему в дом и переехал он с земской квартиры в тот же день.

Впервые у Каргина шевельнулось в голове что-то вроде подозрения, когда выбирали место для кузницы. Он советовал Нагорному поставить кузницу под бугром, на полынном пустыре, неподалеку от ключа. Нагорный возражать ему не стал, но сделал по-своему. Обосновался он далеко на задворках, у Драгоценки.

– Какой-то чудной человек наш кузнец. Леший его знает, что у него на уме. Зачем он к черту на кулички забирается? – высказал свои сомнения Каргин в разговоре с Чепаловым.

– А чего тут удивительного? – заступился купец за Нагорного, который уже побывал у него в лавке и, отказавшись от платы, исправил дорогой, в полпуда весом, дверной замок. – Просто человек любит жить подальше от людей. У ключа ему от баб и ребятишек покою не будет, а у речки никто мешать не станет.

На мирскую помочь выехали сорок посёльщиков на восьмидесяти подводах. Бревен, дров и корья на крышу привезли больше, чем требовалось. Кузнец устроил вечером угощение с выпивкой и сразу расположил к себе добрую половину Царской улицы.

Когда Семен Забережный вернулся с прииска, в кустах у Драгоценки уже весело дымила новая кузница. Со всех концов поселка охотно шли туда все, у кого было дело до хорошего кузнеца. Скоро проложили по луговой осоке торную дорогу. Везли по ней плуги и жнейки, тащили разную мелочь и из распахнутых дверей кузницы далеко разносился звон наковальни. И каждый не мог нахвалиться добротностью работы Нагорного, прочностью исправленного им. Только одно некоторых удивляло: казалось бы, от такого наплыва заказов следовало только радоваться, а Нагорный был этим как будто недоволен. Правда, он не отказывался исправить любую вещь, но было видно, что он не слишком гонится за хорошим заработком. И это удивляло казаков больше всего.

Первый месяц Нагорный часто заходил после работы к атаману, подолгу разговаривал с ним. Однажды во время такой беседы Нагорный заговорил о событиях 1905 года в Чите. Говорил он тоном безучастного ко всему человека. Он не сочувствовал рабочим, не осуждал их, словно старался подчеркнуть, что говорит он об этом как человек сторонний. И все же один раз его слова насторожили Каргина. Рассказывая о разгоне казаками большой демонстрации во время похорон убитых жандармами рабочих Читы-Первой, Нагорный не то шутя, не то серьезно сказал:

– Поработали тогда станичники. Полосовали шашками и нагайками так, что к вечеру все больницы были завалены избитыми и ранеными.

– Стало быть, следовало, если пороли, – сказал с улыбкой, но жестким голосом Каргин.

Глаза Нагорного как-то странно блеснули, и что-то похожее на внутреннюю боль исказило его красивое чернобровое лицо. Каргину тогда показалось: ударит сейчас кузнец кулаком по столу, встанет и скажет ему злые, идущие от сердца слова, каких он еще не слыхал от него. Но этого не случилось.

– Да, стало быть… – выдавил Нагорный безликую, вялую фразу, прячась в тень от самовара.

Потом, поглядев на свои часы, удивился, что так долго просидел в гостях, и стал прощаться.

После этого разговора отношение его к Каргину изменилось. При встречах он по-прежнему первый вежливо раскланивался с ним и разговаривал как будто охотно, но разговоры вел самые пустячные. Заходить же к нему стал все реже и реже, а потом и совсем перестал. Каргин решил, что он просто много работает и сильно к вечеру устает. «Перестал ходить – не ходи, дело твое, – думал он о Нагорном. – Важно, что уважение мне оказываешь. Почти задаром исправил жнейку и конные грабли, сковал железные оси для новой телеги. Выгода от тебя большая, а это самое главное».

Старый мунгаловский кузнец Софрон, повстречав однажды Каргина, заговорил с ним о Нагорном, жалуясь, что тот отбил у него всю работу. Каргин в ответ только улыбнулся.

– Напрасно ты на него несешь. Ты лучше поучись у него. Это не кузнец, а золото. Он тебе любую машину с закрытыми глазами исправит. Да что машины, если он даже самовары лудит и такие замки делает, к каким ни один мазурик ключа не подберет. Мой тебе совет: подружись с ним и выведай у него все секреты. Он поживет да уедет, а ты останешься.

– Стар я, паря, чтобы на поклон к молокососу идти, – с обидой ответил Софрон. – А ты бы все-таки сказал ему, что старого кузнеца обижать не след. Мне ведь пить-есть надо, да и семью кормить.

– Ладно, ладно, – пообещал Каргин, – скажу я ему, чтобы коней ковать он отсылал к тебе.

Семен Забережный познакомился с Нагорным, когда наслышался о нем от других. Пришел он к нему с просьбой наварить заплату на треснувшую литовку. Нагорный мельком взглянул на литовку и веселым тенорком бросил:

– Можно. Дело нетрудное.

– А сколько за работу сдерешь? – угрюмо спросил Семен.

Нагорный оглядел его с головы до ног и рассмеялся:

– Заноза ты, видать, добрая. Сдерешь!.. И где это ты учился так с людьми разговаривать? Другой бы на моем месте тебя за это самое «сдерешь» из кузницы выгнал, а я уж, так и быть, стерплю. Я о тебе кое-что слышал. Такие люди, как ты, мне нравятся.

– Какие же это такие?

– А те, которые всё правду на белом свете ищут и никому не дают себе в кашу плюнуть.

– В кашу-то мне не наплюют, это верно, – согласился Семен, – да вот только я этой каши по году не вижу.

– Сюда, что ли, закладываешь? – стукнул себя Нагорный пальцем по шее.

– Меньше, чем другие.

– В чем же тогда дело? Спать, может, любишь?

– А сплю еще меньше.

– Ну, значит, лентяй.

– А ну тебя с твоими разговорами! – разозлился Семен. – Давай говори свою цену, да будем работать, нечего зря балясы точить.

– Моя цена – гривенник. Если устраивает, становись к мехам.

Семен молча скинул с себя старенькую волосяную куртку, засучил рукава много раз стиранной рубахи и принялся раздувать мехи. В горне тотчас же встрепенулось и загудело, разгораясь, пламя. Нагорный отыскал в куче железной рухляди, валявшейся у порога, небольшой обрубок полосового железа и бросил его в горн. Затем сунул туда же и литовку. Когда обрубок железа раскалился добела, он выхватил его из горна щипцами и понес к наковальне. Семен уже ждал его с занесенным над головой молотом в руках.

– Бей! – скомандовал Нагорный.

А через каких-нибудь четверть часа Семен уже любовался своей литовкой, на которой отливала синевой аккуратная наварка. Уходя из кузницы, он сказал Нагорному:

– Заходи как-нибудь, посидим, чайком побалуемся.

– Зайду, зайду, – охотно согласился Нагорный.

И в первый же воскресный вечер зашел он к Семену. Поздоровался с ним и с Аленой за руку, извинился, что не мог прийти днем, и выставил на стол бутылку водки и круг завернутой в газету колбасы.

Алена кинулась было зажигать лампу, но он остановил ее:

– Вы, хозяюшка, сначала закройте ставни, а потом зажигайте. Нечего прохожим смотреть, кто у вас в гостях.

Загостился он у Забережных чуть не до рассвета. Когда Семен вышел проводить его за ворота, в поселке уже горланили петухи и над Драгоценкой висела полоса тумана.

Утром Семен отправился к Улыбиным. Северьяна с Романом он застал у сарая, где они мастерили грабли. Поговорив с ними, он пошел к Андрею Григорьевичу, который сидел на кухне и чаевничал в одиночестве.

– Хочу я тебе, Григорьич, кое-что про Васюху рассказать, – шепнул он старику на ухо украдкой от Ганьки, сидевшего у порога и занятого кормлением толстого рыжего щенка.

Они ушли в горницу, прикрыли дверь за собой, и Семен, взяв со старика обещание молчать об услышанном, стал рассказывать. Из всего его рассказал понял Андрей Григорьевич, что пострадал Василий за правду, что нужно не сетовать на него, а гордиться им.

– От кого же ты все это узнал? – спросил он под конец Семена.

– От умного человека, – ответил Семен. – А кто он такой и где живет, ты лучше и не пытай. Все равно не скажу. Я ведь все это не зря пересказать тебе надумал. Хочу, чтобы не убивался ты за Васюху и дожил до того дня, когда он домой вернется.

Мунгаловцы ведут свою родословную от участников пугачевского восстания – яицких казаков, сосланных в каторжные работы на нерчинские заводы. Отбыв двадцатилетнюю каторгу, оставшиеся в живых пугачевцы пошли на поселение. Поселили их в окрестностях рудных гор, на землях, принадлежащих царской фамилии и называвшихся «кабинетскими». Приписанные к заводам, доставляли они туда лес и уголь, возили руду, сеяли на раскорчеванных пашнях казенную десятину. Эту повинность они выполняли не только за себя, но и за всех престарелых, увечных и недужных членов крестьянской общины. Свободного времени для своих работ оставалось им в самый обрез. Мунгаловцев не брали в солдаты. Более страшная участь была уготована им. Каждый здоровый парень, едва достигнув семнадцати годов, уходил на двадцатилетнюю барщину самых богатых российских помещиков – царей. Мало кто из них возвращался обратно. Многие встречали свой смертный час в шахтах Благодатска и Зерентуя, подкошенные цингой или тифом, запоротые на кобылинах розгами или батогами.

Так продолжалось до тех пор, пока не началось, с экспедиции капитана Невельского, завоевание Амурского края. Далекий Амур, обширное царство «Пегой орды», давно манил к себе русских. Еще в середине семнадцатого века смелый опытовщик Ерофей Хабаров с ватагой якутских казаков пришел на Великую реку. Разбив дауров, занял он город Албазин и построил на его месте укрепленный казацкий острог. Из Албазина Хабаров спускался в низовья Амура, брал и зорил даурские крепости, облагал население ясаком. По его следам пришли на амурские берега приказчики и воеводы. Тогда-то под Албазин неожиданно и нагрянуло многотысячное китайское войско при ста пятидесяти пушках. Казаков в Албазине оказалось не более двух-трех сотен. Воевода Толбузин, выговорив у китайцев право своему малочисленному отряду беспрепятственно удалиться, сдал Албазин. Китайцы сожгли казацкий острог до основания и уплыли обратно. Осенью в том же году, получив подкрепление в Нерчинске, Толбузин вернулся на Амур, восстановил острог. Через полгода снова явилась семитысячная китайская армия с множеством пушек и обложила Албазин.

В то время впервые в Пекин был послан русский посол Головин. Китайцы на время сняли осаду Албазина, но в Срединное царство, к богдыхану, Головина не допустили. Китайские уполномоченные с большим войском прибыли в Нерчинск. Головина вынудили пойти на уступки. После долгих переговоров был подписан Нерчинский договор, по которому Амур оставался за китайцами. Границей были признаны Аргунь и Становой хребет. Однако русские не помирились с потерей Великой реки, являющейся ближайшей дорогой в Охотский край и Камчатку.

Для обратного захвата Амура и было создано, по царскому повелению, Забайкальское казачье войско. Государственные и горнозаводские крестьяне Забайкалья в 1851 году стали казаками. Потерянное прадедами казачье звание и обрели тогда снова мунгаловцы. Старые забайкальские казаки, которые были прямыми потомками дружинников Ермака Тимофеевича и давно несли дозорную службу на китайской границе, долго не могли помириться с тем, что уравняли их с бывшими каторжниками и поселенцами. К новым своим собратьям относились они крайне презрительно и смеялись над ними: «Курица не птица, мунгаловец не казак».

В 1901 году мунгаловцы, как и большинство казаков четвертого отдела, ходили в пеших батальонах на подавление боксерского восстания в Китае, а накануне русско-японской войны они были перечислены из пеших казаков в конные. Во время войны служили они в Аргунских полках и 2-й Забайкальской казачьей батарее.

Еще после Амурского похода щедро наградили их за верную службу из фонда кабинетских земель пахотными, лесными и сенокосными угодьями. Припеваючи зажили многие из них. На целинных распаханных землях снимали они богатые урожаи пшеницы, ставили в падях сотни стогов и зародов сена. Приходила к ним наниматься в работники голь перекатная из обделенных землей крестьянских деревень, жители которых, бывшие горнозаводские рабочие, были не в пример им обойдены монаршей милостью. «Жерновами» и «гужеедами» дразнили они при встречах крестьян. Мунгаловские покосы тянулись на двадцать верст и доходили до самой поскотины деревни Мостовки, жителей которой ежегодно тянули они к ответу за потраву своих лугов.

В этом году разбивку покосов на паи начали в последнее воскресенье перед Петровым днем. На разбивку поехали Елисей Каргин и писарь Егор Большак с двумя понятыми. Из поселка они выехали еще до солнца, зябко поеживаясь на заревом холодке. Вымахавшие в тележное колесо травы были покрыты росой, в низинах перекликались перепела. У полосатого столба, за поскотиной, Каргин попридержал коня, повернулся к понятым – Северьяну Улыбину и Платону Волокитину:

– Откуда зачин будем делать?

Северьян потрогал желтый ус, не спеша откликнулся:

– Давайте погуторим… Расплантуем, как оно и откуда, да и тронемся с Богом.

Совещались недолго. Решили начинать разбивку с ближних покосов, потом перебраться на средние и уже оттуда перевалить за Мостовский хребет, в таежную болотистую падь Кабанью, где были самые дальние мунгаловские покосы. От столба сразу поехали зеленой целиной. Кони по брюхо тонули в черноголовнике и цветущем вязиле. Они тянулись к бледно-розоватым метелкам травы, звеня удилами. То и дело из-под копыт коней с фырканьем вырывались перепела и летели низко и прямо, как по натянутой нитке.

– Отменный ноне тут покос выйдет. Сорок копен с десятины наверняка будет, – проговорил Каргин.

– Не меньше, – согласился рассудительный Северьян. – Кому-то подфартит. На таких лугах не кошенье, а благодать. За неделю откоситься можно.

Поотставший было Платон, догнав Каргина и Северьяна, спросил, о чем идет разговор. Узнав, что они заранее завидуют тому, кто вытащит жребий на этот луг, Платон сказал:

– Мне-то уж, наверное, не достанется. Мне всякое лето, как нарочно, шипишка с камышом достается.

Северьян ответил, что и он на свой фарт не надеется. На этом месте он тоже лет шесть не кашивал. Потом, подумав, добавил, что трава здесь тоже бывает годом да родом. Достался здесь однажды его соседу Мирсонову, так литовкой негде было ударить.

– Сколько же тут пайков класть? – спросил Егор Большак.

– По траве судить – так пайков сто надо бы.

– Не многовато ли? – усомнился Платон. – Ты, Северьян, как полагаешь?

– Сто не сто, а восемьдесят клади – не ошибешься.

Егор вытащил из кожаной сумки, висевшей у него через плечо, замусоленную тетрадь, нацарапал невозможными каракулями: «От поскотины до мельницы Епихи Козулина – 80».

Около мельницы они переехали по броду на заречную сторону. Трава здесь была еще выше и гуще. Огоньками горели в ней маки, синели гроздья колокольчиков. Участок этот в своей тетради Егор Большак назвал: «От Епихиной мельницы до лиственницы с вороньим гнездом на закрайке Долгого колка». Оценили его в сто двадцать пайков. Только к полудню выбрались они на Мостовский хребет, с южных склонов которого, в холодных лесных ключах, брала свое начало быстрая Драгоценка. Березовое густолесье шумело на хребте. По самому гребню его грозно теснились зубчатые утесы. На одном из утесов торчала опаленная молнией ветвистая береза, похожая на человека с длинными, широко раскинутыми руками. На макушке березы пускал по ветру пух молодого рябчика бурый коршун. Платон прицелился в него из дробовика. Хищник камнем ринулся вниз, не дожидаясь выстрела, и скрылся за утесами.

Спускаясь с хребта, неожиданно наткнулись в лесу на старинную каторжанскую залежь. Крупная земляника густо краснела по всей залежи. Платон прыгнул с коня, лег на траву и начал уплетать за обе щеки ароматную ягоду. Его примеру последовали и остальные. Спелая земляника так и таяла на языке. Собирая ягоду, Северьян все печалился, что нет под руками туеса, его тут можно было наполнить в один момент. Каргин посмеялся над ним.

– А чем твое брюхо не туес! Собирай в него – не пропадет.

Вдоволь натешив себя земляникой, поехали дальше. В самом устье Кабаньей пади уже видна была Мостовка. Тесовые крыши ее жарко блестели на солнце за развесистыми кустами ольховника и черемушника. Дорога спустилась с хребта и пошла по левой стороне пади, где нежно голубел густой острец. То и дело встречались здесь выкосы. В это время рабочих лошадей кормили свежей травой. Но траву для них полагалось косить не на покосах, а на залежах. Об этом неписаном правиле знал любой подросток.

– Вот сволочи… Все луга испортили, – выругался Каргин.

– Мостовцы стараются, – подзадорил его Платон. – В прошлом году мы их за потраву здорово штрафнули, вот и мстят они.

– Поймать бы хоть одного, так опять бы они у нас завыли.

– А чего ж, взять да и подкараулить!

В разговор вмешался Северьян:

– И чего это вы кипятитесь? Не стоит грешить с ними. У нас супротив ихнего покосу раза в три больше.

– Ну ты, мужицкий радетель! – сердито проговорил Каргин. – Достанется тебе покос здесь, так другое небось запоешь.

Проехали кусты краснотала, поднялись на невысокий взлобок. Впереди, совсем близко, виднелась мостовская поскотина.

– Смотрите, смотрите, – закричал вдруг Егор Большак, показывая вперед, – вон как нашу траву косят!

В какой-нибудь сотне шагов от них, за кустиками тальника, у дороги, косил мунгаловский острец мужик в розовой рубахе. Накошенную им траву торопливо кидал на телегу белобрысый парнишка.

– Ловить надо, – сказал Каргин и, ударив коня нагайкой, поскакал.

Следом за ним пустились Платон и Егор. Платон на скаку рванул из-за спины дробовик.

«Вот дураки-то… Я им в этом деле не товарищ», – решил Северьян и попридержал рванувшегося за ними Гнедого.

Первым увидел казаков парнишка. Заголосив, он кинулся прочь от телеги, выбежал на дорогу и припустил по ней что было духу к Мостовке. Мужик, обернувшись на его крик, выронил от неожиданности литовку из рук, но сразу же поднял ее опять. Каргин скакал прямо на него.

– Не подъезжай… Зарежу!.. – страшным голосом закричал мужик и взмахнул литовкой.

Каргин опешил. Пользуясь этим, мужик кинулся к телеге, взобрался на нее и схватился за вожжи. Но конь не тронулся с места. Впопыхах мужик забыл, что сам же и привернул коня вожжой к оглобле, как только приехал. На мгновенье он растерялся, но потом прямо из телеги прыгнул на круп коня. Оглядываясь на Каргина, рвал он невпопад вожжи, затянутые на конце оглобли.

– Ускачет ведь! – крикнул проскакавший мимо Каргина Платон с дробовиком в руках. – Стой! Ни с места! – скомандовал он мужику, направив на него дробовик.

Но мужик попался не из трусливых. Он ловко махнул с коня на противоположную от Платона сторону и, готовый на все, снова схватил литовку.

– Брось литовку! Брось, тебе говорю! – надсаживался Платон, не зная, на что решиться, и все еще надеялся взять мужика на испуг.

Но тот понял, что казак стрелять трусит, и пошел прямо на него. В одной руке у него была литовка, другой он грозил Платону и кричал:

– На, гад, убивай!.. Убивай, гуран проклятый.

– Застрелю! – пригрозил еще раз Платон, но, видя, что мужика этим не проймешь, повернул коня и поспешно отъехал в сторону.

Отступление Платона задело за живое Каргина. «Вот гужеед драный! Он так и впрямь уйдет», – подумал Каргин и, низко пригнувшись к луке, зычно гикнув, пустил коня в карьер. Но конь у него был с норовом. Не доскакав до мужика двух-трех шагов, свернул он круто в сторону, чуть было не погубив самого хозяина: сверкающая литовка свистнула над головой Каргина. Отскочив, Каргин принялся с ожесточением хлестать коня нагайкой. Платон поспешил к нему на помощь. Мужика окружили, но подступиться к нему боялись. Платон попробовал вступить с ним в переговоры:

– Сдавайся, дядя. Покуражился, помахал литовкой – и будет. Штраф все равно придется платить.

– Убивайте или уходите с дороги. Живым я вам в руки не дамся.

– Экой ты, дядя, вредный. Ведь нас четверо, распалишь нас, так плохо тебе придется.

– Плевал я, что четверо вас. Сунься, попробуй!..

Пока препирались они, парнишка тем временем успел добежать до деревни.

– Тятю мунгаловцы убивают! Там… За поскотиной! – крикнул он мужикам, катавшим на улице бабки.

Мостовцы, многие из которых по случаю праздника были изрядно навеселе, похватали кто ружье, кто добрую орясину, и человек тридцать понеслись на конях выручать своего. Плохо пришлось бы казакам, если бы мостовцев вовремя не заметил Северьян.

– Убегать, Елисей, надо. Народ сюда скачет, – предупредил он Каргина.

– Какой народ? Что ты врешь!.. – завел было Каргин, но, услыхав приближающийся конский топот, даже не оглянувшись, хватил коня нагайкой и поскакал прочь.

Вслед за ним припустил и Платон. Передние мостовцы показались уже из-за кустов.

Платон, надеясь на своего коня, вдруг остановился и, подпустив их поближе, закричал:

– А ну, подъезжай, кому жизнь надоела! В момент на тот свет отправлю!

Мостовцы остановились. Это все была безусая молодежь, гнавшаяся за казаками не от злобы, а из озорства. Парень на чалой кобыленке оскалил зубы и с издевкой крикнул Платону:

– Ты что-то недолго храбрился. Вон какой верзила, а улепетываешь без оглядки. И не стыдно тебе?

– А вам не стыдно? На какое дело решились! Проучим мы вас за это, стаскаем к мировому. Так и дома скажите.

– Плевали мы с высокой березы на твоего мирового. А вот приедешь косить сюда, так мы тебе уши на затылок пришьем. Вам, сволочам, вольготно, а нам дохнуть негде…

Платон вволю наругался с парнями и догнал своих. Они, ожидая его, варили чай на берегу речушки Листвянки под тенистыми черемуховыми кустами. Каргин, желая оправдаться, сказал Платону:

– Жалко, что шашки у меня не было. С шашкой я бы один их всех разогнал.

– С шашкой, оно, конечно, – сказал Платон. – Ты бы вот с пустыми руками попробовал. А что теперь делать с ними будем, скажи ты мне?

– Пожалуемся куда следует. Даром этого мы им не спустим.

Северьян, который все время добродушно посмеивался в желтый ус, сказал Каргину:

– Не то, паря, не то. Лучше худой мир, чем добрая ссора. По-моему, надо это дело полюбовно кончить. А то у нас дальше наверняка до убийства дойдет. Мы у себя и то не душа в душу живем. А ежели еще с мостовцами вражду завяжем, тогда и совсем житья не будет.

Но Каргин продолжал стоять на своем. Платон поддерживал его. Спорили, пока не сварили чай. За чаем разговор незаметно свернул на другое. Платон, в молодости вдоволь пошатавшийся по приискам, сказал, что, судя по приметам, в Кабаньей есть золото. Разговоров о золоте им хватило не только на время чая, но и на всю обратную дорогу до Мунгаловского.

Средний покос достался Улыбиным возле Долгого колка. Делать зачин они выехали утром после Петрова дня. На передней телеге, в которой сложены были грабли, вилы и литовки, обернутые старой холстиной, сидели рядом Северьян и Авдотья. Помахивая без надобности бичом, Северьян понукал Сивача. В задней телеге поглядывали по сторонам Роман и Ганька, оба в одинаковых рубахах из белой китайской дрели, в старых картузах с волосяными накомарниками. В ногах у них стоял лубяной ящик из-под чая. На каждом ухабе в ящике глухо бренчали оселки с деревянными рукоятками, бабка и молотки для отбивки литовок.

Уже обсохла роса, когда они приехали на покос. Место для балагана выбрали на сухой полянке, у самой опушки леса. Пока Северьян отбивал литовки, Авдотья косила траву на балаган, Роман рубил в лесу молодую ольху и березки, очищал их от веток а Ганька таскал их к телегам. Покончив с литовками, Северьян принялся мастерить из палок конусообразный остов. Скоро покрытый толстым слоем травы, укрепленный связанными ветреницами балаган был готов. Стало в нем темно и прохладно. Сложив в него постель, мешки с харчем, покидали туда же конскую упряжь и пошли делать зачин.

Северьян поточил литовку, размашисто перекрестился и начал прокос. Следом за отцом, расстегнув воротник рубахи, пошел Роман. А за ним неширокими взмахами, стебель к стеблю, начала укладывать траву Авдотья. Ганька поглядел на косцов, покувыркался в кошенине и пошел стеречь лошадей.

Когда косцы вернулись к балагану варить обед, из поселка подъехали братья Косых – Герасим и Тимофей с ребятишками.

– Вместе стоять будем? – спросил Герасим, не слезая с телеги.

– Милости просим, – откликнулся Северьян. – В куче оно веселее.

Герасим и Тимофей тоже первым делом принялись за устройство балагана.

День выдался сухой и жаркий. После сытного обеда взрослые легли на часок вздремнуть, а ребятишки отправились в лес. Ганька повел их рвать спелую красную смородину, которую нашел он, когда ходил за сухим валежником. С полными фуражками спелой ягоды вернулись они и стали наперебой угощать проснувшихся косцов.

Вторая половина дня была менее жаркой. Небо от края до края заполнили мелкие облака. На западе, за сопками, изредка стало погромыхивать. В той стороне тучи поили землю косым дождем.

Авдотье нужно было ехать домой доить коров. Наверно, заждался ее оставшийся домовничать Андрей Григорьевич. Но только Роман принялся запрягать ей коня, как небо над балаганом почернело и заклубилось. Через мгновенье сверкнула молния, оглушительно ударил гром и долго перекатывался, замирая. Сразу же вверху зашумело протяжным, нарастающим шумом. Едва Роман успел, привязав коня к телеге, спрятаться в балаган, как стена воды тяжело обрушилась на землю. Белой завесой закрыло и лес и сопки.

– Вот это дождище! – вскрикивал возбужденный Северьян, то и дело выглядывая наружу, где ровно и глухо гудело да изредка всплескивало.

Авдотья тянула его за рукав, умоляюще шептала при каждой вспышке молнии, не забывая перекреститься.

– Не выглядывай, не гневи Бога. Не ровен час ударит.

Вдруг Северьян выругался, схватил себя за волосы:

– Батюшки!.. Что я наделал! – и кинулся из балагана.

В полдень, отбивая литовки, он положил под себя шубу, чтобы удобнее было сидеть, а убрать позабыл. Когда он вернулся обратно, на нем не было сухой нитки. Злосчастная шуба стала, как тесто. Авдотья дотронулась до нее и запричитала:

– Ой, горюшко! Пропала шуба.

– Ганьку, стервеца, пороть надо. Прохлаждался в лесу, а шубы не убрал… Подожди, доберусь я до тебя, – повернулся Северьян к сыну, робко выглянувшему из-под надвинутого на голову дождевика.

Ганька боялся грозы и сидел под дождевиком ни живой ни мертвый. Но отцовский гнев был пострашнее грома, и Ганька поспешил оправдаться:

– Не видал я шубы, а то бы убрал, – угрюмо протянул он, готовый расплакаться.

– Глядеть надо было, чертенок! На то ты и приставлен, чтобы глядеть!

За Ганьку вступилась Авдотья.

– Не кричи ты на него, Северьян, сам виноват. Чего уж…

Гром скоро стих, но дождь все лил и лил. Непроглядная темнота висела над балаганами. Авдотья осталась ночевать на покосе, хотя и беспокоили ее недоеные коровы. «Догадался бы телят к ним спустить дедушка или хоть соседку какую позвал бы», – думала она, засыпая под баюкающий шум дождя.

Утром ушли из балаганов улыбинские кони. Ночью после дождя, выглядывая дважды из балагана, видел Северьян неподалеку у кустиков смутно белеющего Сивача, слышал звук медного ботала у него на нее. Но когда проснулся на заре, коней не видать было, не слыхать. Он разбудил Романа. Роман закинул на плечо уздечки и отправился на поиски.

Было туманно, сыро и холодно. След коней, заметный на мокрой траве, шел сначала через перелесок на заречную сторону. Роман решил идти по направлению к поселку. Нашел он своих коней у нижнего края леса, где они пристали к чужим. Он поймал их, распутал и поехал обратно. Тем временем застилающий падь туман раздвинулся, показалось солнце. Под бугром у речки Роман увидел два островерхих балагана и брезентовую палатку. Какая-то девка варила у палатки утренний чай. Подъехав поближе, признал он в девке Дашутку. Неожиданная встреча смутила его. Хотел было свернуть в сторону, спрятаться, но было уже поздно. Дашутка из-под руки глядела на него. Тогда он надвинул пониже на лоб картуз, невольно приосанился и поехал прямо на нее. Узнав Романа, она вспыхнула и отвернулась.

– Здравствуй, Даша!

Дашутка не ответила. Волнуясь, ломала сухие таловые ветки и кидала в огонь.

– Не узнаешь? Загордилась, что ли?

– Давно узнала. Только не хочу я с таким подлым разговаривать.

Роман прикусил губы, поиграл поводом.

– Сердишься?

– А ты думал – нет? Ты думал, что стоит заговорить – и все по-старому пойдет? Нет, Роман Северьяныч, кончилась наша дружба. Смотреть мне на тебя тошно.

– Ты прости меня. Погорячился я, каюсь…

– Об этом надо было прежде думать… Сейчас наши чай пить придут, так что уезжай, не подводи меня под новую беду.

– Не уеду, пока не простишь…

– От тебя и это станется. Совесть свою ты давно потерял.

Схватив с земли порожний котел, она понесла его зачем-то в палатку и сразу же вернулась обратно, не желая больше замечать Романа. Он постоял, невесело улыбнулся и сказал:

– Ну, прощай тогда…

Уезжая, он чувствовал на себе Дашуткин взгляд и надеялся, что она окликнет его, улыбнется. Но Дашутка молчала. Тогда он оглянулся и не увидел ее у костра. «Значит, ошибся. Она и смотреть на меня не хочет». Он сердито ударил Гнедого ичигом в бок и поскакал прочь.

Весь этот день Роман был сам не свой. Все время ощущал он во рту непонятную горечь. Махая литовкой, неотступно видел перед собой Дашутку. Видел ее сжатые, побелевшие от волнения губы, ставшие чужими, но по-прежнему желанные глаза, вспоминал ее слова о том, что кончилась их дружба, и покорно соглашался: «Да, кончилась». Но было слишком больно верить этому. «Может, только мучает, только мстит», – появлялась у него робкая надежда. И тогда ему снова хотелось повстречать Дашутку, поговорить с ней по душам. Забывшись, он много раз останавливался на прокосе. Приводил его в себя голос матери, которая насмешливо подгоняла его:

– Ну-ну, шевелись, жених, а то пятки обрежу!

Он вздрагивал и начинал с удвоенным усердием махать литовкой, уходя далеко вперед матери, невольно любовавшейся им.

На сопке за лесом стоял высокий серый утес. В погожие вечера собиралась туда после ужина молодежь с окрестных покосов. На самом вершине утеса разжигали тогда большой костер, садились в тесный кружок и заводили песни. Вместе с Тимофеем Косых, который осенью должен был уйти на службу и отгуливал последние дни, много вечеров подряд приходил на утес Роман, надеясь повстречать Дашутку. Но Дашутка не приходила. От подруг она знала, что Роман бывает там каждый вечер, из-за этого и не ходила туда, с завистью слушая доносившиеся с утеса песни и смех, жадно вглядываясь в мелькавшие у далекого костра фигуры парней.

Однажды Роман не вытерпел, украдкой от других спросил Агапку Лопатину:

– А Дашутка пошто не ходит?

– Из-за тебя, голубчик, – грубо ответила ему Агапка. – Ты ей всю жизнь испортил.

Роман схватил Агапку за руку, превозмогая стыд, сказал:

– Ты скажи ей… скажи: кается, мол, он. Простить, мол, просит.

Но и после этого Дашутка не пришла на утес. «Вот возьму и уеду из Мунгаловского, – сгорая от обиды, не зная, чем досадить Дашутке, думал во время косьбы Роман. – И пусть она тут с другим крутит. Пожалеет, может, да поздно будет». И блекли, увядали мечты, становилась пресной, как хлеб без соли, игра в выдуманную жизнь.

Однажды кони снова ушли от балагана. С радостью кинулся их искать Роман. Он надеялся и на этот раз найти их на прежнем месте. Но коней там не оказалось. Встреченный им на дороге Никула Лопатин, ехавший из поселка, сказал ему, что видел их уже возле поскотины. Пока Роман ходил за ними туда, на покосах уже начинали полдничать. Значит, и думать было нечего о встрече с Дашуткой. Поравнявшись с палаткой Козулиных, Роман зычно гикнул и поскакал галопом.

В тот же день Улыбины начали сгребать кошенину. С греблей, как всегда, поторапливались и после обеда отдыхать не стали. Нужно было пользоваться хорошей погодой. На этот раз работал и Ганька. Но дело у него спорилось плохо. Пока прокатывал он один валок, взрослые успевали справиться с тремя. Наконец Ганька совсем уморился, прилег в тень обкошенного куста и моментально уснул. Северьян хотел его разбудить и отправить за ключевой водой, но Авдотья пожалела и будить не стала. Когда Ганька проснулся, солнце уже стояло над самыми сопками и жар сменился прохладой. Он взглянул на луг и не узнал его: везде стояли копны, и длинные тени от них тянулись по лугу. У самой дальней копны довольный отец втыкал в землю вилы, а мать шла к балагану.

Утром, едва обогрело, завели Улыбины большой зарод. Ганька верхом на Сиваче возил копны, мать поддевала их, а Северьян с Романом стояли у зарода и покрикивали на Ганьку, чтобы поторапливался. Когда зарод довели до половины, Северьян с помощью вил, которые держал Роман, взобрался на зарод и принялся утаптывать его да причесывать граблями. Вершить зароды был Северьян большой мастер. Показал он свое искусство и на этот раз. На лету подхватывал граблями кидаемые Романом навильники сена, ловко перевертывал в воздухе и ровнехонько укладывал пласт за пласт. На загляденье всем вывел он у зарода острое овершье, круто навесил широкие лбы. Восемь пар крепко связанных березовых ветрениц уложил он на нем ряд к ряду. Поздно вечером, спустившись по веревке с зарода, трижды обошел он его кругом, довольно покручивая свой желтый ус. А когда пошел к балагану, оглянулся на зарод и не удержался, похвалил себя: «Ай да Северьян!..»

Но недолго пришлось ему полюбоваться зародом. В Забайкалье лето всегда стоит грозовое. С юга снова надвинулась громадная туча. Она была еще за много верст, но земля уже глухо содрогалась от тяжких раскатов грома. Северьян, словно предчувствуя беду, показал на тучу и сказал Герасиму:

– Наделает, паря, однако, делов. Не иначе, как с градом.

От первой же молнии загорелся улыбинский зарод. Над зародом взвился голубоватый дымок. Северьян в это время как раз смотрел на него. Еще не понимая, в чем дело, подивился он про себя неожиданному дымку – и вдруг обмер: там, где был дымок, плясало пламя. Через мгновение полымя охватило все овершье зарода.

– Господи боже мой! – воскликнул Северьян. – Зарод зажгло! Да что же это такое? – схватился он за голову.

Авдотья вскрикнула, часто-часто закрестилась и заголосила навзрыд:

– Прогневали мы господа, ой, прогневали!

В эту минуту полил дождь. Роман выглянул из балагана, но пылающего зарода не было видно.

– Тушить надо! – прокричал он отцу, перекрывая гул ливня.

– Не потушишь теперь, – ответил Северьян, у которого сразу опустились руки. – Наказывает нас за какие-то грехи Бог.

Но, увидев, что Роман побежал к зароду, кинулся следом за ним, позвав по дороге Герасима и Тимофея Косых.

Когда они добежали до зарода, пламя на его поверхности было залито, но он все дымился. Единственно, чем можно было спасти зарод, это раскидать его верхушку, чтобы налило воды в середину. Промокшие до костей, принялись они раскидывать сено по лугу, то и дело ослепляемые молниями. Провозившись дотемна, растаскали навильниками весь зарод, но большая часть его была безнадежно испорчена.

Через несколько дней сено высохло, но почернело. Сложили они из него три небольших стога, чтобы лучше их обдувало ветром. Это было все, что осталось от первого улыбинского зарода.

Стояли первые дни сентября. В сиверах заречья, устилая заячьи тропы, падал блеклый лист, табунились на ягодниках рябчики и тетерева. По ночам уже подмораживало. Но стоило только выглянуть солнцу, как дымком уносился с заплотов и крыш оседавший под утро иней, таял на заберегах Драгоценки хрупкий ледок. Закончили трехмесячное обучение, разъехались из поселка кадровцы, увозя с собой на память о милых любушках немало вышитых платков и кисетов. Мунгаловцы дожинали последний хлеб, копали в огородах картофель и на исходе страды все чаще поговаривали о предстоящих девичниках и свадьбах.

Елисей Каргин этим летом и сенокос и страду прожил безвыездно дома. Раньше у поселкового атамана только и дела было, что поважничать с насекой в руках на воскресной сходке. Нынче же всякий день приходилось ему наведываться в полной форме к войсковому старшине Беломестных и, вытягиваясь в струнку, справляться, не угодно ли чего его высокоблагородию. Беломестных жил на квартире у Сергея Ильича. Утренний чай, во время которого являлся к нему обычно Каргин, он пил на открытой чепаловской веранде. И Каргину приходилось стоять перед ним навытяжку на виду не только семьи Чепаловых, но и всех, кто заходил в этот час к ним по торговому делу.

Иногда вместе с Беломестных прохлаждался за чаем и Сергей Ильич. Он откровенно посмеивался в бороду, когда случалось Каргину при нем замирать у веранды с рукой под козырек. Ухмылки купца были больше всего не по душе атаману, привыкшему к почету и уважению. Ругал он Сергея Ильича на чем свет стоит, но службу свою продолжал исполнять аккуратно. Только с отъездом кадровцев вздохнул он вольготно. Едва проводив их, он в тот же день уехал на заимку, где брат Митька и сестра Соломонида дожинали овес. Но пробыть ему там пришлось недолго. Дня через два привезли на заимку пакет от станичного атамана. В пакете Лелеков сообщал, что в Нерчинск едут из Читы генерал-губернатор и наказной атаман Кияшко. Каргину предписывалось явиться в Орловскую девятого сентября, утром, во главе мунгаловских георгиевских кавалеров, для встречи грозного гостя. Чтобы заблаговременно предупредить казаков, имевших отличия за китайскую и русско-японскую войны, Каргин поспешил с заимки домой.

Вечером на водопое повстречал он Семена. Семен, не дав напиться своему недавно выменянному на рыжего вороному коню, погнал его прочь от ключа, едва завидел атамана. Каргин крикнул ему:

– Подожди, не торопись!.. Собирайся, паря, ехать.

– Это еще куда? – недружелюбно спросил Семен, помахивая таловым прутиком.

– Встречать наказного атамана.

– За что это я такой чести удостоился? Мне на него Лелеков и глазом взглянуть не даст. Так что уволь уж меня заранее.

Каргин, искавший подходящего случая задобрить Семена за историю с залежью, смело выдержал его пристальный, неприязненный взгляд, с жаром заговорил:

– Ты георгиевский кавалер. Кому же и ехать, если не тебе.

– У Северьяна Улыбина вон тоже два Георгия и две медали с японской войны, – сощурился на атамана Семен. – Его тоже возьмешь встречать атамана?

– Ну, Северьян – особа статья, – стараясь не замечать ядовито насмешливого тона Семена, возразил Каргин, – а ты?.. Лелекову я на этот раз тебя в обиду не дам. Хочешь знать, так я и теперь жалею, что не по правде с тобой Сергей Ильич поступил. Не ожидал я от него такой пакости.

Семен выпрямился, нарочно громко захохотал:

– Не ожидал… Да ты, может, его сам и подзуживал!

– Что ты, что ты… Мы с тобой как-никак, а две войны вместе отбухали, не первый год друг друга знаем. Я целый день Сергея Ильича уговаривал, да разве он послушает. А сейчас я сделаю так, что ты поедешь назло Сергею Ильичу встречать наказного.

Этот довод заставил Семена взглянуть на Каргина более благодушно. Досадить Сергею Ильичу стоило. Но он тут же вспомнил, что ему для такого случая нечего будет надеть: мундир поистрепался, а сапог и в помине нет. Стыдно ему было жаловаться на свою бедность. Долго он мялся, прежде чем сказал об этом Каргину. Тот поспешил заверить его, что за справой дело не станет, оборудуют все в лучшем виде. Прощаясь, он пообещал ему сегодня же послать сапоги с папахой и выпросить для него у кого-нибудь из казаков мундир. И верно, на другой день ранним утром прислал Каргин все обещанное. Не забыл отправить даже новые георгиевские ленты для крестов и скрученный из золотой мишуры темляк на шашку.

Когда приехали в Орловскую, Лелеков, увидев среди мунгаловцев Семена, гневно спросил Каргина:

– Без этого обормота не обошлись?

Каргин попробовал отшутиться:

– А чем он плохой казак? У него один чуб чего стоит.

– Ты зубы не скаль, тебя всерьез спрашивают! – прикрикнул Лелеков. – Как хочешь, а Забережного убери.

Каргин вышел из себя. С лицом, покрытым багровыми пятнами, подошел он вплотную к Лелекову и запальчиво, с придыханием сказал:

– С какой это стати Забережного убирать понадобилось? У него крестов на груди поболе, чем у других, и получил он их не за чистку офицерских сапог. Вот что я тебе скажу.

Лелеков, просидевший всю японскую войну в полковой канцелярии и награжденный крестом неведомо за какие подвиги, принял эти слова на свой счет. У него не хватило смелости по-начальнически оборвать Каргина. Вместо этого он неловко затоптался на месте, а Каргин, наседая на него, продолжал:

– Вы и так отличились с Сергеем Ильичом, когда посадили Забережного в каталажку. У нас теперь только и разговоров об этом в поселке. А если еще и ныне обойти Забережного, народ зашумит того пуще.

– А чего же орать-то? – укоризненно сказал Лелеков. – Я только так спросил. Раз ты считаешь нужным, чтобы Забережный был здесь, пусть будет. Горячку пороть нечего, – и, найдя предлог, поспешил удалиться от Каргина.

Кияшко должен был прибыть в Орловскую во второй половине дня. Но уже с утра на площади возле церкви собралась и не убывала празднично разодетая толпа. Чтобы не было пьяных, монопольку закрыли. Над многими домами были подняты трехцветные флаги. Солнце перевалило далеко за полдень, когда сломя голову прискакали в станицу казаки, дежурившие на тракте за поскотиной. Они доложили Лелекову, что губернаторский эскорт уже появился на хребте. Тотчас на площади стал выстраиваться почетный караул. Толпа встрепенулась и замерла, жадно взглядываясь в прямую широкую улицу, в конце которой должна была появиться тройка белогривых губернаторских рысаков. В это время из ворот ближайшего дома выбежала на улицу пестрая свинья с поросятами. Завидев ее, Лелеков истошно вскрикнул:

– Гоните ее к черту!

Не менее пятидесяти человек кинулись исполнять его приказание. Напуганные свистом и улюлюканьем, поросята бросились в разные стороны. Пока загоняли их обратно в ограду, Лелеков чуть не рвал на себе волосы:

– Чьи поросята? Голову сниму с сукиного сына!

Не кончился еще переполох, когда в улицу влетели казаки губернаторского конвоя с желтыми и голубыми флажками на пиках. Следом за ними вымахнула, заливаясь колокольцами, белая тройка. Едва остановилась она у крыльца станичного правления, как вылощенные генеральские адъютанты, сорвавшись с коней, бросились со всех ног к карете, распахнули ее крытые черные лаком дверцы и помогли выйти грузному, с солидным брюшком губернатору. Потом стали высаживать пышногрудую губернаторскую половину. Томно опираясь на плечо адъютанта, она ступила на подножку, карета тяжело покачнулась. Губернаторша была гораздо полнее пухлощекого и розовенького, похожего на раскормленного боровка губернатора и, когда стала с ним рядом, оказалась выше его на добрую голову. С минуту Кияшко щурился на солнце, разглаживая холеную белую бородку, потом шагнул вперед. К нему подскочил с рукой под козырек Лелеков, лихо щелкнул каблуками и несвязно, но громко отдал рапорт. Выслушав его, Кияшко в сопровождении многочисленной свиты подошел к почетному караулу и, невольно залюбовавшись на рослых и широкоплечих, подобранных молодец к молодцу казаков, крикнул:

– Здорово, братцы!

Ответили ему так зычно и согласно, что он, довольный, растрогался и похвалил:

– Молодцы, братцы…

Приняв хлеб-соль из рук стариков, Кияшко под руку с супругой последовал в двухклассное станичное училище, где был приготовлен ему орловцами знатный обед.

Из мунгаловцев на обед были приглашены только Каргин и Сергей Ильич, который пожертвовал на его устройство сотенный билет и ящик дорогих вин. Рассаженные вперемежку с офицерами губернаторской свиты (как пожелал Кияшко), хозяева обеда сидели как на иголках, не зная, куда девать свои ноги и руки. В середине обеда Кияшко поднялся с бокалом в руке и милостиво изволил похвалить орловцев. Он сказал, что польщен радушием, с которым приняли они наказного атамана. Он, слуга белого царя, принимает это как свидетельство их верности отечеству и престолу.

– Мой тост, – закончил он, – за храбрых на войне, зажиточных и гостеприимных дома орловцев.

Вовремя надоумленные офицерами, хозяева разноголосо прокричали «ура». Отвечал наказному белобородый, с иконописным обликом старик, отец станичного казначея. Сначала он заикался, но потом разошелся и без запинки прочитал постановление схода выборных от всех тринадцати станичных поселков, где было сказано, что наказной атаман Забайкальского казачьего войска генерал-лейтенант Кияшко единодушно записан в почетные старики Орловской станицы. Кияшко растрогался до слез, приложил к глазам надушенный платок, потом прислонил руку к груди и сказал:

– Сердечно благодарю вас за оказанный почет и с радостью соглашаюсь быть вашим станичником. Мне это дорого потому, что я сам кубанский казак, которому близки и понятны традиции казачества. Еще раз благодарю вас, братцы…

Когда старик передавал ему это постановление, он удостоил его пожатием руки.

В дороге губернатора сопровождал, помимо его личного конвоя, еще и почетный конвой той станицы, по юрту которой он проезжал. В почетный конвой брались только особо проверенные казаки, однако Лелеков не стал возражать, когда Каргин сказал, что берет в конвой и Семена. Семен отмахивался от этой милости руками и ногами, заявив, что ему и так есть нечего, а если проездит он две недели в конвое, то совсем до ручки дойдет. Но Каргин сказал, что ездить он будет не даром, от станичного правления пойдут ему суточные. Семену пришлось согласиться. Орловский юрт граничил на юге с кабинетскими землями, на которых были разбросаны тюрьмы Нерчинской каторги. Поэтому назначенные в конвой орловцы должны были, пока не подсменят их, сопровождать губернатора до самой Аргуни, где находились следующие казачьи станицы. Елисей Каргин, когда Лелеков сказал ему, что он будет командиром почетного конвоя, хотя и попросил уволить его от такого дела, но в душе был рад. До позднего вечера придирчиво проверял он справу назначенных в конвой, выдавал им под расписку полученные от станичного цейхгауза трехлинейки и по четыре обоймы патронов к каждой. «Поездка-то, стало быть, нешуточная, если считают, что нам одних шашек мало», – шевелилась у него все время беспокойная мысль.

Переночевав в Орловской, губернатор отправился дальше. Места начинались опасные, поэтому конвой окружал его карету со всех сторон. А на каждой остановке, едва он выходил из кареты, как вокруг него начинал крутиться, настороженно оглядываясь по сторонам горячими глазами, телохранитель-черкес. Слепая преданность маленького вертлявого человека в малиновой с газырями черкеске каждому бросалась в глаза. Наблюдая за ним, Семен размышлял: сколько могут платить этому человеку за его должность? Решил, что платят немало, если он так старается.

На одной из остановок Семен подъехал к Каргину. Утирая лицо рукавом, сказал вполголоса:

– Нашего посёльщика, может, в Кутомаре увидим.

– Это кого, Василия Улыбина?

Семен молча кивнул головой. Каргин огляделся по сторонам, вздохнул:

– Будто и казак неплохой был, а вот попал. И как это его угораздило?

– За свою простоту, наверное, поплатился. Больше не за что.

– Ну, об этом не нам с тобой судить… Давай, паря, помалкивай, – оборвал он Семена и снова опасливо покосился на губернаторский конвой.

Кутомарская каторжная тюрьма, обнесенная двухсаженными палями, стояла в болотистой пади на берегу Кутомары. За тюрьмой, на косогоре, горюнилась неприглядная деревня того же названия. Выше по течению речки давно заросли шиповником и лопухами круглые белые печи заброшенного сереброплавильного завода, который был выстроен в двадцатых годах восемнадцатого столетия и просуществовал лет пятьдесят. С той поры и возникла в Кутомаре тюрьма. Поездка генерал-губернатора Забайкалья в район Нерчинской тюрьмы была вызвана главным образом событиями в этой тюрьме.

Политические в Кутомаре добились от тюремного начальства ряда льгот и уступок. Они уже не носили кандалов и наручников, заходили свободно в камеры друг к другу. Тесно сплоченные в коммуну, не снимали они шапок перед начальством и отвечали ему только тогда, когда оно обращалось к ним на «вы». Вести об этом дошли до главного тюремного управления. Вскоре начальник тюрьмы был смещен и заменен новым, которому было предписано в самый короткий срок навести в Кутомаре обычный режим каторжной тюрьмы.

Новый начальник Головкин служил до этого на строительстве Амурской «колесухи», где собственноручно избивал каторжан. На первой же вечерней поверке в Кутомаре произошло у него столкновение с политическими. Под надзирательскую команду «смирно» вихрем влетел он в камеру.

– Здорово!

– Здравствуйте, – вразброд ответили два-три голоса.

Остальные угрюмо молчали.

На щеках Головкина отчетливо выступили все щербины, судорожно задергались уголки его бескровных губ. Он тяжело передохнул и через силу выдавил:

– Тэк-с… Значит, здороваться не желаем? Важных персон из себя строим? Похвально, весьма похвально. Только боюсь, господа хорошие, что вы забыли, где находитесь. Берусь вам подсказать, – голос его перешел в крик, – находитесь вы на каторге! А на каторге нет ни политических, ни уголовных, есть только каторжные. Для всех здесь один закон, одинаковые кандалы и розги. Да, да, розги, вы не ослышались! И я предупреждаю: если вы будете упорствовать, я не остановлюсь ни перед чем. А засим прошу прощения, – и он исчез из камеры так же стремительно, как появился в ней.

После этого Головкин пошел напролом. Через день он объявил политическим, что выписка продуктов им с воли ограничивается тремя рублями в месяц. Вечером, когда он пришел на обычную поверку, после команды «смирно», вместо того чтобы встать, политические демонстративно сели. От неожиданности Головкин остолбенел. Косые глаза его блеснули недобрым огнем.

– Ах, так?.. Ну, я заставлю вас стоять! – пригрозил он.

– Напрасно так думаете, – ответил ему рабочий-сормовец, которого вся тюрьма звала дядей Гришей. – Нас нельзя согнуть в дугу по своему капризу. Это вам не Амур, – закончил он под молчаливое одобрение всей камеры.

– Хуже будет, чем на Амуре. В струнку стоять будешь! – И Головкин приказал надзирателю схватить дядю Гришу и посадить в карцер.

В ответ политические объявили голодовку, которая длилась семь дней.

Встревоженный этими событиями, в Кутомару приехал начальник Нерчинской каторги полковник Забелло. Узнав о причинах голодовки, он приказал удовлетворить все требования заключенных, а больных и слабых перевел на усиленный больничный паек. В тот же день голодовка прекратилась, и кутомарцы вздохнули свободней.

Этим, возможно, и ограничилось бы все, если бы не вмешался губернатор Кияшко. В рапорте, присланном ему, Забелло изложил причины голодовки и меры, которыми удалось прекратить ее. Кияшко возмутился. Он положил на рапорте Забелло размашистую резолюцию: «Если арестанты не хотят принимать пищу только потому, что начальник тюрьмы строго соблюдает закон, то это их частное дело. Подкармливать их запрещаю. Тюрьма не богадельня, а карательное учреждение. Требую впредь с так называемыми политическими не нянчиться».

Резолюция Кияшко за подписью тюремного инспектора была препровождена полковнику Забелло «для сведения и исполнения». Копию ее услужливо послали и Головкину. Узнав, что его действия одобрены, Головкин вновь перевел арестантов на общеуголовный котел, лишил их больничного питания. Когда его попробовали припугнуть новой голодовкой, он заявил:

– Пожалуйста… Ваше дело – умирать, мое дело – хоронить.

Скоро в Кутомару прикатил инспектор главного тюремного управления Сементовский. Бездушный чиновник, грубиян, обходя камеры политических, он вел себя нагло, обращался на «ты» и в каждой камере намеренно громко наказывал Головкину:

– Режим должен быть для всех одинаков. Если уголовным говорят «ты» и они отвечают «здравия желаем», то этого нужно требовать и от политических.

– Слушаюсь, – отвечал ликующий Головкин.

В одиночных камерах Сементовский вел себя еще грубее. Зайдя в одиночку дяди Гриши, он вызывающе произнес:

– Здорово!

– Здравствуйте, – тихо отозвался дядя Гриша.

Не показывая своего гнева, Сементовский вступил с ним в разговор. Сначала он обратился к нему на «вы», а потом внезапно спросил:

– Ну, а как тебя звать-то?

Поняв это как вызов, дядя Гриша спокойно ответил:

– Вы, сударь, научитесь сперва вежливости, а потом уже разговаривайте с людьми.

Сементовский затрясся и прохрипел, выбегая из камеры:

– Наказать его!

– Подлец! – крикнул ему вдогонку дядя Гриша и только повернулся к двери спиной, как в камеру ворвалась толпа надзирателей, схватила его, выкручивая руки назад.

Связанного по рукам и ногам дядю Гришу утащили в баню, где и подвергли порке. Вся тюрьма, узнав об этом, зашумела глухо и тревожно. Политические решили снова начать голодовку.

В тот день на поверку Головкин пришел в сопровождении усиленной охраны. С плохо скрываемым здорадством объявлял в каждой камере:

– Отныне всякий, кто не встанет по команде «смирно» и не будет здороваться по инструкции, подвергнется наказанию розгами. Сегодня один уже наказан. Это же может случиться с любым из вас. Если попробуете сопротивляться, пущу в ход оружие…

Его молча слушали и молча провожали. В ту же ночь в одной из камер отравилось шесть человек.

Ценой своей гибели решили протестовать они против дикого произвола, царившего в тюрьме.

Вести о кутомарских событиях получили широкую огласку и скоро стали известны в столице. Оттуда предписали губернатору Забайкалья личным вмешательством навести порядок на Нерчинской каторге.

Кияшко приехал в Кутомару осенним ненастным утром. Белая тройка его в окружении конвоя пролетела в карьер по каменистой улице и остановилась у земской квартиры, где топтались под дождем спозаранку собранные для встречи мужики и бабы.

В тюрьме арестантов разбудили чуть свет. К десяти часам утра надзиратели в новых мундирах и начищенных сапогах стали выгонять их на мокрый и темный двор. Под окнами первого корпуса выстроили в две шеренги политических. Напротив них, ближе к воротам, поставили уголовных, которым по распоряжению Головкина было выдано по чарке водки и обещано по другой, если губернатору не будет заявлено никаких претензий.

Из торопливых сентябрьских туч сеялся мелкий холодный дождь. За тюремными палями курились сопки, голый боярышник чернел на прогалинах. В горном ущелье, закрыв зубчатый хребет, лежал белесый туман. Арестанты, одетые только в старые, изношенные бушлаты, быстро промокли. Уголовные открыто ругали забившихся под навес надзирателей и требовали разрешения закурить, а за «великое стояние», как успели они назвать эту выстойку на дожде, увеличить вдвое обещанную награду. Старший надзиратель то и дело бегал их уговаривать, а возвращаясь под навес, велел запоминать наиболее горластых, чтобы задать им потом порку.

К обеду дождь перестал на время, и Кияшко не замедлил явиться. Был одет он в черную косматую бурку и каракулевую шапку. За ним упругим кошачьим шагом неотступно шагал телохранитель. Он появлялся из-за его широкой спины то справа, то слева. «Скрадывает, как курицу», – позлорадствовал Семен Забережный, находившийся среди сопровождавших губернатора конвойцев.

Уголовные, с которыми Кияшко поздоровался в первую очередь, дружно ответили ему «здравия желаем». Не задерживаясь, прошел он дальше. Два раза быстро прошелся вдоль строя политических, оглядывая их. Тихо и мертво стало на дворе. Вдруг Кияшко остановился, и бурка его распахнулась, когда он повернулся к арестантам.

– Я губернатор Забайкалья, – сказал он вместо приветствия. – Я приехал поглядеть, что у вас тут творится. Я знаю: вы не слушаетесь начальства, не желаете с ним здороваться и отвечать, когда к вам обращаются на «ты». Вы изволите в присутствии начальника тюрьмы кувыркаться по нарам, как обезьяны. – Он повернулся к Головкину: – Так это?

Головкин, покраснев от натуги, ответил:

– Так точно, ваше высокопревосходительство.

– Этого больше быть не должно, – повысил голос Кияшко. – Вы заявляете, что вы политические, а не солдаты. А я заявляю вам, что здесь нет ни политических, ни уголовных, а есть только каторжные… Господин начальник, откуда вы взяли слово «политические»? Чтобы этого слова больше не было в стенах вашей тюрьмы!

– Слушаюсь! – вытянулся снова Головкин.

А разошедшийся Кияшко продолжал:

– У меня есть верноподданные и скверноподданные государя. Вы скверноподданные. Но вы должны беспрекословно подчиняться законам… Вот рядом с вами стоят солдаты, верные защитники родины и престола, и они не протестуют против общепринятой уставной формы приветствия.

Подбежав к солдатам конвойной команды, Кияшко гаркнул во весь голос:

– Здорово, молодцы!

– Здравия желаем, ваше высокопревосходительство!

Кияшко вернулся к политическим, спросил:

– Видели?.. А теперь, как истый русский человек, я поздороваюсь с вами по-русски… Здорово, ребята!..

Слова его прозвучали и замерли без ответа. Только чье-то одинокое «здравствуйте» робко раздалось в строю. Кияшко от неожиданности весь передернулся, прикусил губу. И вдруг затрясся от бешенства, заорал:

– Мерзавцы!.. Свиньи!.. Так-то вы отвечаете генерал-губернатору, начальнику края?.. Я, может быть, имел намерение облегчить ваше положение, а вы… – Он задохнулся от гнева, побагровел, судорожно хватаясь руками за бурку.

– Хорошего мы от вас не ждали и, кажется, были правы, – сказал ему чернобородый сутулый арестант.

– Что? Что ты сказал?.. В карцер мерзавца!.. Сейчас же! Немедленно!.. А всех остальных по камерам! – приказал он Головкину и без оглядки пошел прочь, вытирая перчаткой холеную бородку.

Политических, подгоняя прикладами, загнали в камеры. Двойной наряд надзирателей толпился в коридорах. Им было приказано при малейшем неповиновении пускать в ход оружие.

На следующее утро Кияшко решился на обход камер. В одной из камер он обратился к высокому арестанту с темно-русой курчавой бородой. Каргин, назначенный в конвой для сопровождения губернатора, взглянул на арестанта и вздрогнул от неожиданности. Он узнал в нем Василия Улыбина. Первым движением Каргина было желание спрятаться за спины других, чтобы Василий не узнал его. Но Василию было не до него. Кияшко спрашивал его:

– Как фамилия?

– Улыбин.

– Откуда родом?

– Забайкальский казак.

Седые брови Кияшко удивленно полезли вверх, гневно сверкнули глаза.

– За что сидишь?

– В приговоре сказано: за принадлежность к сообществу, поставившему себе целью ниспровержение существующего строя.

– Стыдно, братец… Позоришь честь казачества…

– Мне не стыдно, господин атаман, – отрезал Василий. – За мои убеждения и поступки краснеть мне нечего.

Кияшко вспыхнул, но сдержался, прикусив незаметно губу. Потом спросил безразличным тоном:

– Претензии имеешь?

– Никак нет.

Отойдя от него, Кияшко обратился к другому арестанту с такими же точно вопросами. Все были поражены тем, что резкий ответ Улыбина остался безнаказанным. Конвойцы двинулись следом за губернатором, но Каргин задержался и очутился на виду у Василия. Глаза их встретились. Он понял, что Василий узнал его, хотя ничем не выдал своего изумления. Голова Каргина как-то непроизвольно дернулась, словно хотел он кивнуть Василию. Но в следующее мгновение он выпрямился и твердо выдержал взгляд Василия, стараясь не показать своего смущения. Знай он Василия меньше, ему легко было бы назвать его мерзавцем, изменником казачеству и тем успокоить совесть и оправдать свое поведение при этой неожиданной встрече. Но ничего плохого он не мог сказать про Василия. Поэтому было тяжело ему видеть своего посёльщика в арестантском одеянии, с кандалами на ногах. «И что он про меня подумал? – мучился Каргин, шагая вслед за губернатором по длинным коридорам каторжной тюрьмы. – Поздороваться, скажет, побоялся, в трусости упрекать будет. Эх, лучше бы нам не встречаться…»

Раньше Каргин полагал, что на каторгу идут только отъявленные негодяи. Но теперь в нем шевельнулось сомнение: а так ли это на самом деле? И причиной всему явился Василий, на которого оставалось только досадовать за то, что ничего худого сказать о нем было нельзя.

Когда уезжали из Кутомары в Горный Зерентуй, Каргин махнул рукой Семену, чтобы тот подъехал к нему. Семен приблизился, и Каргин, нагнувшись к нему, сообщил шепотом:

– А ведь я, паря, повидал-таки Василия Улыбина.

– Когда же это ты успел?

– Сегодня, когда атамана сопровождал при обходе.

– Узнал Василий тебя?

– Должен бы узнать. Только я ним не разговаривал и не поздоровался даже. Наказной его допрашивал, кто он такой, за что каторгу отбывает. А он шевелит своими бровищами, глядя на атамана, и режет, как по-писанному: за принадлежность к сообчеству, говорит, которое, дескать, против существующего строя.

– Гляди ты, какое дело! И что это за сообчество? – с притворным удивлением сказал Семен. – Дошел, видать, Васюха. А тебе, Елисей, я, знаешь, что скажу. Доведись до меня, так я бы не то что при наказном, а при самом царе со своим посёльщиком поздоровался. Ведь мы с ним соседи, да и славный он был парень в молодости – справедливый, честный. Да что тебе говорить. Сам знаешь, какой человек был Васюха… Обиделся он, наверно, на тебя. Не сладко ему в тюрьме-то. Эх, тонка у тебя кишка! – раздраженно махнул он рукой.

Каргин нехотя согласился с ним.

– Да, паря, как-то оно не того получилось… – отозвался он, а про себя подумал: «Легко тебе говорить, попробовал бы на моем месте».

В неприветливой узкой долине, сдавленной хмурыми сопками, раскиданы улицы Нерчинского Завода. Одни из них, непроходимо грязные, тянутся вдоль мелководной и мутной речушки Алтачи; другие – каменистые и всегда сухие – затейливо лепятся по склонам сопок. Сопки в буйной заросли березового мелколесья, шиповника и боярки. Крутая гора «Крестовка» испятнана желтыми отвалами старых, давно заброшенных шахт. На берегах Алтачи скупо поблескивают громадные насыпи черно-синего шлака.

У Нерчинского Завода солидный возраст. После острога Аргунского и казачьего караула Цурухайтуя это одно из самых старых русских поселений в Восточной, или Нерчинской, Даурии, как называли этот обширный и малонаселенный край в семнадцатом веке. Пришельцы-казаки нашли на отрогах Крестовой сопки разрушенные временем копи и следы плавки руды. По старинным преданиям, добывали здесь серебро монгольские ханы. На месте мунгальских копей и был основан Нерчинский сереброплавильный завод. Основал его рудознатный мастер Левандиан в лето 1701 года.

После завоевания Амурского края, когда было учреждено Забайкальское казачье войско, Нерчинский Завод был сделан резиденцией атамана четвертого военного отдела. Маленький городок стал тогда весьма оживленным. Крепко обосновались в нем купцы, золотопромышленники и разный чиновный люд.

На квадратной базарной площади городка сверкали вывесками большие, нарядные магазины. За ними, повыше в гору, тянулись бесчисленные мучные лабазы и соляные склады. Гордо возносил к голубому небу золоченые маковки куполов громадный собор.

В этом соборе и было устроено торжественное богослужение по случаю приезда в Нерчинский Завод начальника области. В собор Кияшко проследовал со своим конвоем. Следом за ним стали пускать туда и «чистую» публику – купцов, чиновников и офицеров с их семьями. Остальной народ полицейские гнали прочь. Каргин и Семен, как конвойцы Кияшко, прошли беспрепятственно. Кияшко поместился у правого клироса. Между ним и остальной публикой живой стеной стояла его свита.

Телохранитель-черкес все время стоял вполоборота к публике. «И зачем эту некрещеную харю в собор пустили? Откуда тут, к черту, возьмутся революционеры?» – с неудовольствием косился Семен на телохранителя.

Служила в соборе по столь торжественному случаю целая дюжина попов. На правом клиросе пел большой церковный хор, состоявший из гимназисток и чиновников. Серебряными колокольчиками звенели голоса девушек, величаво рокотали басы, среди которых выделялась густейшая октава письмоводителя почтовой конторы Васи Баса.

Семен, впервые попавший с собор на такое торжественное богослужение, не столько молился, сколько разглядывал публику, расписанные изображениями святых стены, ризы попов и резные царские врата, сиявшие золотом. Послушав Васю Баса, он с удовольствием шепнул Каргину:

– Вот это глотка! Почище, чем у нашего Платона Волокитина.

Каргин сердито толкнул его локтем, и он замолчал. Скоро Семена заинтересовала одна дородная купчиха в короткой плисовой шубке и широченном платье, на котором он насчитал целых двадцать две оборки. «Из одного такого платья моя Алена могла бы сшить четыре», – подумал он.

Уже долгая служба подходила к концу, когда Семен обратил внимание на женщину в темно-синей бархатной шляпке с вуалью. В руках у нее была кожаная сумка с блестящими застежками. В собор она пришла позже всех и поэтому стояла сзади, почти у самых выходных дверей. Семену показалось, что женщина жадно ищет кого-то глазами и сильно волнуется. Он невольно приосанился и непривычно подумал: «Бывают же такие красотки на свете».

Семен стал следить за богато одетой, красивой женщиной, но когда публика под оглушительный трезвон колоколов покидала собор, женщина замешалась в толпе, и он потерял ее из виду. Выйдя из церковной ограды, они с Каргиным остановились поглядеть, как пойдет из собора Кияшко. Этого же дожидалась и стоявшая по обе стороны от ворот публика, перед которой прохаживались полицейские.

Кияшко вышел из собора рядом с атаманом отдела Нанквасиным. В трех шагах от них следовала свита, а по обеим сторонам и сзади – личный конвой. В этот момент Семен и увидел снова женщину в синей шляпке. С запечатанным конвертом в левой высоко поднятой руке она бросилась мимо полицейских навстречу губернатору. Выражение ее лица надолго запомнилось Семену. Один из полицейских кинулся за ней, схватил ее грубо за руку.

– Прошение!.. Прошение подать… Пустите же, ради Бога!.. – умоляюще кричала она, вырываясь от полицейского.

Публика зашумела на полицейского, послышались слова: «Нахал! Грубиян!» – и, глубоко смущенный, он отпустил женщину. Она подбежала к губернатору и протянула ему конверт. Кияшко остановился и, настороженно поглядывая на женщину, сказал:

– Я вас слушаю.

– Прошу принять прошение.

– Кто просит?

– Я, – ответила женщина, и в тот момент, когда Кияшко протянул руку за прошением, все увидели, как над его золотым погоном блеснул маленький никелированный кинжал.

Губернатор в ужасе заслонился рукой. Публика испуганно ахнула, шарахнулась в стороны. Женщина нанесла удар, затем другой. В это время подоспели телохранители, и женщина забилась у них в руках.

Кияшко отделался только испугом. Женщина сильно волновалась, и оба удара кинжала пришлись в широкий погон на плече губернатора. Во второй раз, задев вскользь погон, кинжал распорол кастор генеральского мундира и нанес поверхностную рану.

Поняв, что он жив и почти невредим, Кияшко хриплым, злым голосом спросил женщину:

– Что вас заставило?..

– Месть за наших друзей в Кутомаре!

– Убрать мерзавку! – побагровев, истерически вскрикнул Кияшко.

«Вот тебе и красотка!» – страшась и невольно восхищаясь женщиной, подумал Семен и в раздумье почесал затылок.

В тот день по всему городу только и говорили о покушении. На базаре и на улице, в харчевнях и на постоялых дворах горячо обсуждали его самые различные люди.

Семен, решивший перед отъездом домой сходить пообедать в харчевню, слышал разговоры о покушении на каждом шагу.

– Гадина она, эта баба! – кричал возле соляного магазина в толпе народа казак в кумачовой рубахе. – Таких надо всю жизнь за решеткой держать!

Тут же стояли два приисковых рабочих – старый и молодой. Молодой говорил вполголоса:

– Она тут, дура, дела не сделала, а навредить навредила. Теперь из-за нее арестантам на каторге совсем жизни не будет.

– Не в этом главное, – сказал ему старик. – Всех губернаторов и министров не перебьешь. Их у царя хватит…

Заметив, что подошедший Семен прислушивается к его словам, старик дернул за рукав молодого:

– Пойдем отсюда. Наше дело с тобой маленькое…

В китайской харчевне, куда зашел Семен, было прохладно и дымно. Только успел он заказать себе две порции щей и шкалик водки, как опять донеслись до него обрывки разговора о покушении. Семен безошибочно определял профессию людей, разговаривавших об этом, по острому запаху квасил и кожи, который исходил от их одежды. Было их четверо. Сидевший к Семену спиной, с красной от загара шеей, сутулый рабочий спрашивал другого, усатого, с умным и злым выражением лица:

– А кто, по-твоему, она?

– Известно, кто… Эсерка…

– Да откуда ты можешь знать? – усомнился первый.

– У эсеров такая мода. У них, кроме этой моды, ничего другого за душой не имеется. Настоящие революционеры делом занимаются, а эти кинжальчиками и бомбами балуются. Нашему рабочему делу от них только помеха и вред…

«Вишь ты какой, – глядя на усатого, подумал Семен. – Однако тебе, парень, тоже тюрьмы не миновать».

Из харчевни Семен ушел навеселе, по дороге прихватив полбутылки водки про запас. Когда поехали из Нерчинского Завода, взбрела ему, пьяному, мысль подзадорить Каргина и других конвойцев, возмущенных покушением на губернатора, хотя и сознавал он, что начинает игру с огнем.

– Храбрец баба! Поднесла наказному прошение. Не погон, так быть бы ему на том свете.

– Ты не болтай, Забережный, чего не следует, – пригрозил байкинский богач Никифоров. – А то мы тебя живо следом за той барынькой за решетку отправим!

– Вот тебе раз… А что я такое сказал?

– Такое, что за это живо упекут куда следует…

Тогда вмешался Каргин. Он строго прикрикнул:

– Семен! Ты свой язык не распускай. Пьяный, пьяный, а знай, что говорить…

Семен попробовал было огрызнуться, но он приказал ему:

– Я начальник конвоя. И приказываю тебе молчать!..

Когда на повороте дороги к Мунгаловскому остались они вдвоем, Каргин укоризненно сказал:

– И что ты на себе шкуру дерешь? Сам знаешь, какой человек Никифоров, он под стать нашему Сергею Ильичу…

– А с чего ты такой добрый? Что ты меня уговариваешь? Ведь ты – атаман.

– Вот потому и говорю, что атаман, – уклонился Каргин от прямого ответа.

Но Семен понимающе рассмеялся:

– Врешь! Это тебе Васюха Улыбин в голову врезался.

Каргин ничего ему не ответил и принялся сбивать нагайкой кое-где уцелевшие на придорожных березах жухлые листья.

Хорошо потрудились мунгаловцы за время отсутствия Каргина и Забережного. Пользуясь сухой и ясной погодой, занимались они скирдовкой хлеба. Еще с дальнего бугра увидели Каргин и Семен давно знакомую, но вечно новую и радостную картину. В золотисто-розовом свете вечернего солнца виднелись на казачьих гумнах любовно сложенные скирды, багряные стога гречихи, белые ометы овсяной зеленки. Тесно было гигантским скирдам богачей на просторных гумнах. Как горы, выглядели они рядом с тощими скирдами поселковой бедноты.

Когда проезжали мимо гумен купца Чепалова, Платона Волокитина и братьев Кустовых, Каргин с завистью сказал:

– Гляди, сколько у них наворочено. Что ни кладь – амбар хлеба. Всем нос утерли. За такими нам, грешными, не угнаться. Умеют…

– Чужими руками и не то можно сделать, – зло перебил его Семен. – Эти сволочи пшеницей засыплются, а работникам при расчете по пятнадцати рублей за год отвалят.

– И чего ты злишься, Семен? Каждый справный хозяин у тебя обязательно сволочь, мошенник, подлец. Других и слов у тебя для них нет. Нехорошо, паря, так. Надо же рассуждать по справедливости и меру знать.

– Я по справедливости и рассуждаю. Мой отец всю жизнь гнул на них спину, да и я немало годов побатрачил на их полях. Вот теперь и гляди: у них вон горы зерна, а у меня на гумне полынь да крапива.

– А кто же виноват в этом?

– Все, кто мне ходу в жизни не дает. Все, на кого я работал.

– Ну, это ты через край перехватываешь. Нечего на других пенять, если сам во всем виноват. С умом нужду всегда можно осилить.

– Конечно, если совесть потерять, так рубли сами в карман полезут.

– Чудно ты рассуждаешь, – хлестнув коня нагайкой, раздраженно сказал Каргин. – По-твоему, у нас только бессовестные хорошо живут. С такими рассуждениями, паря, недолго и в Кутомару попасть.

– Что же, если донесешь куда следует, очень свободно могу вместе с Васюхой Улыбиным очутиться.

– А ну тебя к черту! – выругался Каргин и поспешил расстаться с Забережным, свернув в первый попавший переулок.

Вечером пришли к Каргину послушать новости Платон Волокитин и Петрован Тонких.

– Ну, как твой кузнец? – спросил Петрована Каргин. – Он теперь что-то и глаз ко мне не кажет.

– Работы у него много, – сказал Петрован. – Бывает, что и ночует в кузнице. Совсем заработался. А потом, если хочешь знать, дело тут не совсем чистое. Приезжают к нему в кузницу по ночам какие-то неизвестные люди. Замешкался я намедни у себя на мельнице и домой возвращался уж далеко за полночь. Поравнялся с кузницей, гляжу – огонек. «Долгонько не спит», – думаю. Решил зайти покурить, заодно спросить, какую ему еду на обед прислать. Подхожу, брат, и вижу: стоят у кузнечного станка привязанные кони в седлах, а Нагорный с гостями в кузне сидит, разговаривает. Как завидели они меня, сразу замолчали. Вижу, не рад мне кузнец. Объяснил я тогда, зачем побеспокоил его, и ушел. Назавтра решил спросить, что это за люди у него были. Смутился малость кузнец, а потом, как по-писанному, рассказал, что приезжали к нему люди с прииска Шаманки. Возвращались они, дескать, из Нерчинского Завода домой, а за попутье привезли ему посылку от знакомых.

– Хорошее попутье – семь верст крюку, – рассмеялся Платон.

А Каргин тоненько свистнул и нараспев проговорил:

– Подозрительное дело… Спасибо, Петрован, что сказал. Живем мы рядом с каторгой, а в таком месте всякое может случиться.

На другой день Каргин поехал в станицу, чтобы сделать отчет о поездке Михайле Лелекову, и, хоть и не любил выскакивать вперед раньше времени, не удержался, рассказал о подозрительном поведении Нагорного.

Заметно важничавший перед Каргиным, станичный атаман долго молча расхаживал по кабинету, поскрипывая новыми сарапульскими сапогами. Потом строго прикрикнул:

– Смотри не зевай! Тут дело серьезное, политикой пахнет. Чуть что – сразу хватать надо… А потом запомни, господин поселковый атаман, раз и навсегда: за станицу в ответе я. И нечего тебе без моего ведома пускать на жительство всяких проходимцев.

За кузницей была установлена слежка. Подговорил Каргин на это дело безродного поселкового бобыля Канашку Махракова, пообещав ему в случае удачи две красненьких. И ровно через неделю, на рассвете, Канашка забарабанил как полоумный в ставни каргинской горницы.

– Какого черта грохаешь так? – выругался Каргин, открывая дверь. – Не можешь полегче?

– Дело, атаман, не ругай ты меня. Зря будить я не стану… – скороговоркой заговорил Канашка и попросил, входя в комнату: – Дай Канашке горло промочить, согреться, и он тебе расскажет. Такое расскажет, что ахнешь! Только выпить надо. Продрог, как собака.

Как ни торопил его Каргин, Канашка молчал, пока не получил стакан водки. Опорожнив его одним духом, он взял из рук Каргина бутылку с оставшейся в ней водкой и сунул в карман домотканой шинельки. Только тогда начал рассказывать:

– Лежит это, паря, Канашка в кустиках, краюху уплетает да звезды на небе считает. К утру от холода зуб на зуб не попадал, и крутился Канашка, как червяк на огне. А когда первые петухи запели, услыхал вдруг Канашка – за речкой телега скрипит, прямо к кузнице сворачивает. Затаился тут Канашка ни живой ни мертвый. Подъехала телега, вылезли из ее двое. А кузнец их, надо быть, давно дожидался. Только стукнули они в дверь, как он на пороге. Выгрузили они из телеги какой-то сундук, занесли в кузницу, и начался у них потом разговор. Подполз я тут к самой стене, прислонился к отдушине и замер. Всего я не понял, мозги у меня не так устроены, чтобы все понять, а что тебе надо, понял. Разрази меня гром вот на этом самом месте, ежели я не слыхал, что разговор о побеге шел!

– О каком таком побеге?

– Из тюрьмы, паря, из тюрьмы. Все, говорят, к побегу готово. Сигнал об этом из тюрьмы на волю дали. Потом приезжие о каких-то паспортах спрашивали, а Нагорный сказал, что у него все на мази. Будто и паспорта и лошади на всех станках до самого Сретенска приготовлены.

– Из какой тюрьмы побегут-то? Каторга велика. А тюрем да каталажек у нас больше, чем церквей.

Канашка хлопнул себя ладонью по рыжей шапке:

– Экая оказия! Ведь этого, атаман, я так и не узнал. Еще когда там лежал, подумать успел: спросить бы, мол. Да не насмелился, постеснялся.

– Смотри ты, какой стеснительный! И в кого ты такой уродился! – язвительно сказал Каргин. – Как это ты не догадался спросить Нагорного, куда ему нож способнее воткнуть, чтобы он сдох и не пикнул.

Он приказал Канашке идти спать, а сам пошел будить понятых. И утром, когда из поселка, гремя, выезжали первые телеги за снопами, наряд вооруженных понятых подкрался к кузнице. Нагорный спал, с головой завернувшись в тулуп. Как только распахнулась сорванная с петель дверь, он вскочил на ноги и выхватил из-под изголовья револьвер, но выстрелить не успел. Ударом кулака свалил его с ног Платон Волокитин. Пока Нагорного вязали, Каргин обыскал кузницу. Сундук, о котором говорил Канашка, вытащили из угла, заваленного углем. В сундуке оказалось четыре комплекта формы чиновников горного ведомства и четыре револьвера.

– А где паспорта, господин кузнец? – спросил Каргин, подходя к Нагорному, усаженному понятыми на стоявший подле порога чурбан.

Нагорный с ненавистью посмотрел на него и ничего не ответил.

– Что, язык отнялся? – прохрипел Каргин. – В морду дать тебе, чтобы разговорился, а? Могу оказать тебе эту любезность, – и он ударил Нагорного по лицу.

Нагорный покачнулся, выплюнул окрашенную кровью слюну и по-прежнему продолжал молчать. Каргин собирался ударить его снова, но в это время шаривший под крышей Платон крикнул:

– Нашел! – и, спрыгнув с сундука, подал Каргину бумажник красной кожи, завернутый в клеенку.

В бумажнике лежали четыре паспорта, триста рублей денег и удостоверение, выданное управлением горнозерентуйского горного округа на имя начальника геологоразведочной партии, инженера Фивейского.

– Чисто работают, сволочи, – разглядывая документы, с нервным смешком проговорил Каргин.

Семен Забережный поил на ключе коня, когда на дороге от кузницы показались понятые, в середине которых шагал со связанными руками Нагорный. От неожиданности Семен оцепенел, покрылся холодным потом.

В тот вечер, когда он вернулся домой из своей поездки в конвое губернатора на Аргунь, Нагорный пришел к нему. После небольшой выпивки он спросил Семена:

– Хочешь, Семен, сделать одно доброе дело и заработать? Очень хорошо заработать?

– Смотря по тому, какое дело, – ответил Семен. – Может, ты мне предложишь Сергея Ильича зарезать. Дело это, конечно, доброе, да ведь оно тюрьмой пахнет.

– Резать, брат, никого не придется. Требуется только подать хорошую тройку на прииск Шаманку и отвезти до следующего станка четырех инженеров.

– С чего это ты об инженерах хлопотать вздумал? Инженеры по прогонным листам ездят. Их на каждом станке тройки дожидаются… Хитришь ты что-то, как я погляжу. Давай лучше в открытую играть. Если дело подойдет, возьмусь и сделаю, если нет – ищи другого, а я тебя не выдам. Я ведь немножко догадываюсь, из какой ты братии.

И Нагорный решил поговорить с ним откровенно. Он сказал, что на днях из Горного Зерентуя должны бежать четыре видных революционера – большие и очень нужные на воле люди, закаленные борцы с самодержавием. Их нужно доставить в Сретенск, и как можно быстрее, а там о них должны позаботиться другие люди.

После всего, что слышал Семен от Нагорного во время прежних бесед, внутренне он был готов к тому, чтобы помочь в крайнем случае таким людям. И вот этот случай представился. Подумав немного, он сказал Нагорному:

– Попробую тебе помочь. Зарабатывать на таком деле не стану, а подыскать подходящих ямщиков попытаюсь.

И Семен успел уже договориться с контрабандистом Лаврушкой, человеком отчаянной жизни, о лошадях и даже вручить ему полученный от Нагорного задаток. Лаврушка выговорил условие – в случае неявки пассажиров в указанное место к указанному сроку оставить задаток за собой. Он был готов к выезду по первому слову, а Семен ждал этого слова от Нагорного.

Вот почему Семен был совершенно ошеломлен, когда увидел, как шел и пошатывался на ходу Нагорный, низко опустив свою курчавую голову. «Если выдал, значит, заберут сейчас и меня», – подумал Семен, не двигаясь с места.

Поравнявшись, Каргин и понятые поздоровались с Семеном, как всегда, а Нагорный даже не взглянул на него. Стараясь не выдать своего смятения, Семен спросил Каргина:

– Что это случилось, Елисей?

– Да вот словили молодчика, по которому тюрьма давно плачет… – неопределенно ответил Каргин.

– И кто бы мог подумать! – покачал Семен головой, пристально глядя на Нагорного и глубоко переживая его беду.

…В тот день весь поселок только и говорил о Нагорном. Одни ругали его, другие жалели тайком. А Лаврушка-контрабандист, повстречав Семена, спросил его с хитрым смешком:

– Ну что, улыбнулся задаточек?

– Ничего не улыбнулся. Нагорный здесь ни при чем.

– Ври, ври… Так я тебе и поверил! Только ты не бойся, не выдам.

Через месяц Семен узнал от Каргина, что Нагорному был суд в Нерчинском Заводе. Каргин присутствовал на суде в качестве свидетеля. Нагорный оказался членом социал-демократической партии большевиков. По заданию партии он должен был содействовать побегу с Нерчинской каторги видных участников революции 1905 года. На суде с ним рядом сидели и его сообщники, один из которых сумел поступить водовозом в тюрьму, из которой предполагался побег. Всех их осудили на десять лет каторги.

Алешка Чепалов долго упрашивал отца сватать за него Дашутку Козулину. Сергей Ильич стал уже думать, что из-за Алешки были вымазаны дегтем ворота Козулиным, и, наконец, дал согласие.

В начале зимнего мясоеда снарядили Чепаловы сватов к Епифану Козулину. Сватами поехали Платон Волокитин, крестный отец Алешки, и жена Иннокентия Кустова Анна Васильевна, расторопная круглолицая говорунья. В обитую малиновым бархатом и золоченой тесьмой кошеву запрягли для них пару лучших коней. К размалеванной дуге с колокольцами навязали разноцветных лент. Проводить сватов вышел и сам Чепалов. Заботливо усадив их в кошеву, он снял с головы шапку из лисьих лап и сказал построжавшим голосом:

– Ну, дай Бог… Теперь все глаза проглядим ожидаючи.

Анна Васильевна, поправляя на плечах голубую кашемировую шаль, расплылась в улыбке:

– Постараемся, не сумневайся…

Козулиных сваты застали врасплох. Насорив по всей кухне, Епифан распаривал в печи березовые завертки к саням. Аграфена чистила на залавке самовар, а Дашутка пошла за дровами для утренней топки. Только успела она взять в руки два полена, как в раскрытые настежь ворота влетела в ограду чепаловская пара. Платон круто осадил ее возле коновязи. Украшенная лентами дуга объяснила без слов Дашутке, какие гости пожаловали. У нее сразу подкосились ноги, упали из рук поленья. Платон, поскрипывая сапогами, молодцевато подбежал к ней, спросил:

– Родители дома?

Дашутка с зардевшимися щеками ответила ему кивком головы. Сказать что-нибудь у нее не хватало сил. Платон рассмеялся, подхватил Анну Васильевну под руку и повел в дом. На крыльце Дашутка опередила их. Сердце ее стучало, глаза застилало мутью. В коридоре она столкнулась с отцом, озадачив его непонятным криком:

– Не соглашайтесь, не пойду я!..

Забежав в горницу, упала она на кровать и уткнулась лицом в подушки. Но через минуту поднялась, взглянула на себя в зеркало и заметалась от окна к окну, словно слепая, натыкаясь на столы и стулья. Ей было ясно, что спокойная жизнь ее в девичестве кончилась, хорошего ждать теперь нечего. Отец и мать обязательно согласятся, и не переслушать ей уговоров и попреков. Снова придется плакать и ходить в синяках от отцовских побоев. «Попался бы он мне сейчас, так я бы ему все гляделки выцарапала», – с ненавистью думала она об Алешке, которому разрешила всего лишь два раза проводить себя с вечерки и только затем, чтобы подзадорить Романа. Ведь Романа она давно простила и втайне надеялась рано или поздно помириться с ним. Если бы Алешка заикнулся о своих намерениях раньше, она бы его живо отвадила.

Пока Дашутка горевала в одиночестве, сваты приступили к делу. Войдя в кухню, они прежде всего помолились на божницу, поздоровались и, не дожидаясь приглашения, уселись на лавку под самой матицей. Епифан и Аграфена выжидающе поглядывали на них, хотя уже и догадались, о чем пойдет разговор. Платон, широко расставив колени, держал на них свои большие, тяжелые, как топоры, ладони. Не зная, с чего начать, сидел он весь красный, словно только что вышел из бани. Наконец, чувствуя, что надо начинать разговор, он вынул из нагрудного кармана коробку папирос, протянул ее Епифану и сказал нараспев:

– Закурим, полчанин?.. Папироски беда душистые!

Епифан, хотя и не курил, но папиросу взял. Платон услужливо чиркнул спичку. Закурили, но разговор по-прежнему не клеился. Тут Анна Васильевна не вытерпела и зло толкнула локтем Платона в бок. Платон недовольно поморщился, на лбу у него выступила испарина. Он вытер лоб ладонью и не своим, напряженным голосом завел:

– Хорошая, паря, зима ныне…

Но здесь Анна Васильевна так стукнула его под мышку локтем, что он поперхнулся и закашлялся от дыма папиросы.

«Вот чертова баба!» – выругал он ее про себя и снова, как будто совсем некстати, спросил:

– С хлебом-то как, пообмолотились?

– Да, близко к концу.

– Значит, оно и погулять можно, – оскалил он крупные зубы и, круто повернув разговор, сказал: – А мы до вас с добрым делом, со сватаньем…

Тут оба они поднялись с лавки, низко поклонились хозяевам и выложили скороговоркой:

– Ваш товар, наш купец. У вас красная девица, у нас молодец. Велит вам Сергей Ильич кланяться и спрашивает, не выдадите ли Дарью за Алексея?

– Благодарствую за честь, – помедлив, откликнулся Епифан. – Только рано нашей дочери о женихах думать.

Анна Васильевна, замахав полными руками, перебила его масленым голоском:

– Что ты, Епифан Лукич, что ты, родной… В самый раз… ведь ей восемнадцатый годок.

– Восемнадцать лет не годы, – грубо отрезал Епифан. – Да и жених не по нам. Нам надо попроще, чтоб не корили нас потом худым приданым.

– Это такой крале да за бедного? Нет, не дело, Епифан Лукич, думаешь. Да ведь ты и сам не последний человек в поселке, – удачно вмешался Платон, – ведь не за усы же зовут тебя серебряным.

У Епифана после этих слов не было желания говорить наперекор. С явным удовольствием разгладил он свои серебряные усы, похожие на подкову, и поспешил подтвердить:

– Бога гневить нечего, большого богатства нет, но достаток есть.

– Так какой же нам ответ будет? – поторопилась спросить Анна Васильевна.

Епифан уже был не прочь сказать, что согласен, однако приличие требовало не соглашаться так скоро, а поломаться перед сватами, набить себе цену. К тому же была у него на Сергея Ильича и обида. Не мог забыть он, как жестоко посмеялся над ним купец, когда сынок Северьяна Улыбина напрасно ославил Дашутку. «Смеялся тогда надо мной, а теперь кланяется. Ну и пусть покланяется», – решил он снова стать несговорчивым.

– Ответ наш один, свашенька, – повернулся он к Анне Васильевне. – Пущай Сергей Ильич себе невестку в другом месте ищет. Я к нему в родню не набиваюсь.

Дашутка давно стояла за дверью в коридоре и слушала родительский разговор с гостями. В узкую щель видела она мать. Та стояла у печки. Нескрываемая радость была у нее на лице. Дашутка, едва взглянув на нее, поняла, что мать ей теперь не опора, и пригорюнилась, по щекам ее покатились крупные слезы. Но слезы эти мгновенно высохли, когда она услыхала слова отца… «И чего это они не уходят? Он не соглашается, а они, бестолковые, сидят и сидят», – мысленно ругала она сватов, желая, чтобы отец их выгнал как можно скорее.

Но сваты раскусили уже Епифана. Анна Васильевна незаметно подмигнула Платону, и на столе появились две бутылки китайской запеканки. Поставил их Платон с веселой прибауткой:

– Сухая ложка рот дерет, трезвому разговор на ум не идет… Давайте, дорогие хозяин с хозяюшкой, выпьем, а потом и потолкуем.

После выпивки Епифан стал покладистее. Когда опорожнили две бутылки и на столе появилась третья, извлеченная из карманов все той же борчатки Платона, он, к ужасу Дашутки, положил на плечо Анны Васильевны руку и сказал:

– Ежели Сергей Ильич ко мне с открытой душой, тогда я не против. Давайте, значит, скажем прямо, что мы с Аграфеной согласны. Только не наше тут последнее слово. Что Дашутка думает, того мы не ведаем. Давайте ее спросим… Ну-ка, Аграфена, зови сюда дочь.

При этих его словах Дашутка опрометью бросилась из коридора в сени, из сеней на крыльцо. Была она в одной кофточке, и ей стало холодно. Не помня себя, добежала она до зимовья, где держали в холодное время ягнят и кур. В зимовье было темно и угарно, но она решила не возвращаться домой, пока сваты не уедут. Присев на корточки в запечье, поймала она сизого курчавого ягненка и принялась ласково гладить его, мучительно размышляя, что теперь делать, куда деваться. Ягненок тыкался точеной мордочкой ей в колени, выгибал глянцевитую спинку. И, любуясь им, Дашутка горько улыбалась и с тревогой поглядывала в маленькое окошко. Ей было видно, как затерянная в беспредельной дали гасла над потемневшими сопками полоска неяркой зари. Невольно сравнивала она себя с этой зарей, погибавшей в полоне зимних туч, и ей сделалось страшно. Необычайно отчетливо поняла она весь ужас своего положения. И тогда показалось ей, что нет у нее выхода. С этим чувством обреченности и пошла она домой, когда уезжали сваты.

На кухне горела висячая лампа, жарко топилась плита. Отец сидел за столом. Закинув одну руку за спинку скамьи, другой он крутил перед собой пустую бутылку, с явным сожалением разглядывая ее на свет. Дашутка робко переступила порог, чувствуя, как чугунной тяжестью налились ее ноги. Она думала, что отец сразу примется ее бить, но он посмотрел на нее осоловелыми глазами и спокойно спросил:

– Ты это где шаталась, голубушка?

– Ягнят убирала, – соврала она и покраснела.

– Ты эти фокусы брось… Убежала, а нам с матерью краснеть за тебя пришлось.

Дашутка присела на кровать и, набираясь решимости, уставилась глазами в пол, потом тихо, но твердо вымолвила:

– Не пойду я за Алешку. Не с богатством жить, а с человеком.

– А он, что же, не человек? Ты брось нос в сторону воротить… К ней первый жених по всей станице сватов шлет, а она брыкается, дура…

– Руки на себя наложу, а за Алешкой не буду!

– Врешь, заставлю пойти! – закричал Епифан и грохнул бутылкой по столу. Бутылка разлетелась вдребезги. Только горлышко, сверкая острыми краями, осталось в его руке. Из порезанного мизинца закапала на столешницу кровь. Не чувствуя боли, Епифан продолжал: – Ты моя дочь и жить тебе, как я хочу. Я тебе плохого не желаю. А дурь я живо из тебя выбью. Ты мне не перечь.

– Ну и убивай, загоняй в гроб… – со слезами на глазах ответила Дашутка, и у нее так жалко дрогнули и скривились губы, что Аграфена не вытерпела и напустилась на Епифана:

– Изверг!.. Аспид!.. Креста у тебя на вороте нет… Да Бог с ним и с богатством, ежели ей жених не по душе. Не дам я тебе родное детище губить, не дам!

Она подбежала к Дашутке, прижала ее к себе.

Епифану осталось только изумиться: «Вот и пойми их, этих баб! Сама меня упрашивала быть посговорчивее со сватами, а теперь принялась отчитывать. Да ведь как отчитывала, как отчитывала! И дал же ей Бог язык». Он мрачно поднялся с лавки, плюнул и, пошатываясь, вышел из кухни. Потом надел полушубок, надвинул на самые брови папаху и крикнул:

– Я своего слова менять не буду! У меня по две пятницы на неделе не бывает. Не хочу, чтобы люди надо мной смеялись. Как придут сваты за ответом, чтобы без фокусов обошлось, а иначе завоете у меня!

Захлопнув дверь, он прищемил второпях конец кушака, выругался и рванулся так, что разодрал кушак. Выбежав за ворота, остановился, сообразил, куда идти. Решил сходить в Подгорную улицу, на картежный майдан. Там наверняка можно было достать контрабандного ханшина.

Когда Епифан ушел, Аграфена вытерла платком глаза и озабоченно проговорила:

– Загуляет теперь. Плохо наше дело. Он ведь под пьяную руку изуродовать может.

– Я сегодня уйду ночевать к Агапке Лопатиной.

– Иди, иди… А только, девка, зря ты упрямишься. И чего тебе Алешка не по душе?

– Оттого, что другой в душе-то… – сказала и потупилась Дашутка. Кончики ушей у нее порозовели, побелела прикушенная губа.

Аграфена развела руками.

– И кто это тебе, девка, голову закрутил? Да, по-моему, никого в поселке лучше Алешки нет.

– Ну, так и выходи за него сама, – сказала и испугалась сказанного Дашутка.

– Опомнись, опомнись, негодница… Да разве можно такое матери родной говорить! Много ты, девка, о себе думаешь. Я сама молодой была. И не то чтобы сказать, а даже подумать плохо о родителях боялась. А ты вон что мне бухнула. Как язык-то у тебя повернулся? – Разобиженная Аграфена тяжело передохнула. – Ты думаешь, я по любви за твоего отца вышла? Да у меня ему только и прозвище в девках-то было, что Епишка. А как прикрикнул на меня тятя да поучил нагайкой, так и пошла…

На печке сидела девятилетняя Верка, сестра Дашутки. Она погрозила матери пальцем и нараспев сказала:

– Хитрая ты, мама. Сама небось за тятю вышла, а Дашутке велишь за чужого идти. За тятю-то и я бы пошла.

Аграфена всплеснула руками и рассмеялась. Дашутка угрюмо молчала. Петлей-удавкой давили ей горло спазмы, мертвенная бледность легла на лицо.

– Не ходи за Алешку – и весь разговор! – крикнула ей Верка.

У Дашутки от ее слов выплеснулись из глаз слезы. Она судорожно запричитала:

– Горемычная моя головушка!.. Надоела я отцу с матерью, объела их, обносила…

Материнское сердце отходчиво. Острая жалость вспыхнула у Аграфены, и она, забыв обо всем, кинулась к дочери.

– Не разрывай ты мне сердце, не наветничай… Горюшко ты мое!.. – заплакала она, опускаясь на лавку.

– Мама… Родимая… Тяжело мне, – вырвалось у Дашутки, и голова ее беспомощно и доверчиво, как бывало в детстве, уткнулась в материнские колени.

Перебирая рукой растрепавшиеся Дашуткины волосы, роняла Аграфена на них соленые слезы и говорила:

– Я тебя не неволю. Сама решай…

После ужина Дашутка отпросилась у матери на вечерку. Шла она туда с твердым намерением встретить Романа и поговорить с ним. Но его на вечерке не оказалось. Низовские парни и девки гуляли в этот вечер у себя, на Подгорной улице.

Дашутка подсела к подругам и пригорюнилась. Ей обязательно нужно было повидать Романа, но как это сделать – она не знала. Выручила ее Агапка. Широко зевнув, она сказала:

– Ой, да уж и скука у нас. Сидим, как на поминках.

– Какое, девоньки, веселье, если половины народу нет, – охотно подхватила Дашутка. – И с какой стати нам, девкам-то, делиться?

– Делиться нечего. Да только низовские своих девок к нам не пускают.

– Ну, тогда давайте мы к ним пойдем.

Агапка согласилась и принялась сговаривать девок сходить посмотреть, как веселятся низовские. Желающих набралось человек десять. Из парней согласился идти с ними только гармонист Назарка Размахнин, который хорошо уживался со всеми. Он перекинул через плечо гармонь и скомандовал:

– Ну, кто с нами – становись!

Федот Муратов крикнул им вдогонку:

– Смотрите, холеры, долго не шатайтесь, а то мы заявимся туда и все играла у музыкантов поломаем!

Федот отгуливал последние дни перед уходом на действительную службу. Каждый вечер он пил вино – в будни и в праздники, буяня больше обычного.

– Тебя там самого напополам согнут, – ответила Федору с порога Агапка.

У низовских вечерка была в разгаре. Девки были приветливо встречены, и для них освободили место на передней лавке. Сразу же затеяли плясать многопарную кадриль. Дашутка плясала с Назаркой. Во время пляски она успела заметить, что Романа не было и здесь. Сразу тогда и на этой вечерке стало ей скучно, а полная изба показалась пустой. Она устало опустилась на лавку.

Вдруг ей показалось, что от порога кто-то пристально глядит на нее. Она вскинула глаза и вспыхнула, увидев Романа. От радости у нее перехватило дыхание. Она рассмеялась и кивком головы показала Роману на свободное место рядом с собой. Но он не понял ее и по-прежнему стоял, не сводя с нее глаз. Тогда она шепнула Агапке, чтобы та позвала Романа. Агапка бросила мимоходом Роману одно лишь слово, от которого он покраснел, и вернулась обратно. Улучив момент, Роман нерешительно подошел к ним, не глядя на Дашутку, спросил:

– Можно с вами посидеть?

– Садись, садись, – ответила Агапка и, показывая на Дашутку, добавила с веселой улыбкой: – Познакомься, Рома, с моей подружкой. Из городу она, нездешняя.

Роман тоже засмеялся и смело протянул Дашутке руку. Тогда Дашутка незаметно для Агапки шепнула Роману:

– Поговорить мне надо с тобой.

– Сейчас?

Она кивнула головой. Потом покосилась на Агапку, разговаривающую с Назаркой, и прошептала:

– Я сейчас на крыльцо выйду. Приходи туда…

Скоро оба они были на крыльце. Дашутка порывисто взяла Романа за руку, потянула за собой:

– Пойдем. Разговор у нас долгий будет.

Только вышли они за ворота, Дашутка повернулась к нему, тихо спросила:

– А ты не забыл меня?

– Я? – рванулся Роман к ней. – Эх, еще спрашиваешь!.. Да я тебя всякую ночь во сне видел, а не то чтобы…

Не находя подходящих слов, он схватил ее за руку и принялся крепко прижимать. Тогда Дашутка прислонилась к нему и, задыхаясь, с отчаянием проговорила:

– Пришла я к тебе, сама пришла…

– И хорошо сделала, – опалил ее ухо радостным, порывистым шепотом Роман.

Он схватил ее голову, запрокинул и стал целовать в губы, щеки, глаза. Она принимала его поцелуи, не отвечая на них. Только потом, когда присели за ветром на чью-то лавочку у ворот, с которой Роман смел рукавицами снег, она обвила его шею и со стоном впилась ему в губы. Оторвавшись, она заглянула ему в глаза. На ресницах ее Роман заметил слезы. Теребя кисти полушалка, она спросила:

– Ты слышал, что меня за Алешку сватали?

– Нет, не слыхал. А ты не согласилась? – нагнулся он к ней.

– Согласилась, так не была бы здесь…

– Дашутка, милая… – бурно выдохнул Роман и снова хотел поцеловать ее.

Она отстранилась и, словно облив его холодной водой, сказала:

– Подожди с целовками… Я-то не согласилась, да отец с матерью согласились. Дал мне отец неделю сроку. Забьет он меня, насмерть забьет, если не пойду за Алешку. – Она помолчала и с прежней решимостью выпалила: – Пойду за того, кого люблю…

Роман опять было рванулся к ней, но она остановила его:

– Ладно, не лезь… Разве ты не видишь, что я за тебя замуж напрашиваюсь?.. Ну, что ж ты, остолбенел? Пошли…

– Пойдем, пойдем, – поспешно вскочил на ноги Роман.

Но она уловила в его голосе нерешительность и тревогу. Переступив с ноги на ногу, с укором бросила:

– Не очень ты что-то обрадовался?

– С чего ты это взяла? Рад я, только отец мой ничего не знает. Как бы он меня тоже вожжами не почал учить, – откровенно высказал он свои опасения.

Дашутка сразу побледнела и отшатнулась от него. Опомнившись, она сказала:

– Ладно… Пошутила я. Я и не собиралась идти за тебя сейчас.

Он снова схватил ее за руки.

– Пойдем! Не выгонит отец… Я уговорю его.

– Не надо, – вырвалась Дашутка. – Ничего не надо. Домой я пойду, – и она бросилась бежать. Он догнал ее, не решаясь притронуться к ней, спросил:

– Рассердилась?

– Нет, с чего ты взял?

– Тогда постой.

– Нет. Спать хочу…

– Дашутка!.. Не обманывай. Сердишься, по глазам вижу.

– Вот еще… Раз сказала – нет, значит нет.

Но слова ее не успокоили Романа. Едва поспевая за ней и не зная, как удержать ее, он говорил:

– Ты, может, думаешь, не люба ты мне, раз сказал, чего не следует. Да это я просто по дурности своей бухнул.

– По дурности? – язвительно перебила его Дашутка, но он не заметил насмешки, всецело погруженный в думы о том, как успокоить ее.

Так они дошли до ворот козулинского дома. Он надеялся, что здесь они остановятся постоять, но Дашутка бросила на ходу:

– Прощай! – и пошла в ограду.

– Дашутка! – умоляюще крикнул Роман.

Она остановилась.

– Ну?

– Скажи, ты не пойдешь за Алешку?

– Подумаю.

– Подумаешь, – протянул он с обидой. – Ведь мне только отцу сказать, предупредить его, я завтра же за тобой приду. Будешь ждать?

– Сам должен догадаться! – бросила она и побежала к крыльцу.

Роман решил, что она не сказала ему прямо о своем согласии выйти за него только из-за пустой обиды. Поэтому, хотя еще и гнездилась в сердце смутная тревога, посеянная разительной переменой к нему Дашутки, он надеялся на лучшее. Но он не додумал всего. Не понял он, что нанес ей обиду, которую не прощают. Дашутка надеялась, идя к Роману мириться, что стоит ей только заикнуться о согласии выйти за него, как дальше все пойдет гладко.

Вот почему все время, пока провожал он ее к дому, ей было совестно за свой порыв. С презрением думала она о Романе: «Отца испугался, а туда же: люблю да люблю». Она порывалась сказать об этом ему, но так и не сказала.

Много раз Роман порывался заговорить с отцом о женитьбе, но всякий раз им овладевала такая робость, что он сразу забывал приготовленные на этот случай слова. От одной мысли о предстоящем разговоре его бросало в пот. Легче, казалось, нарубить три воза дров, чем сказать о своем намерении отцу. Он опасался, что отец подымет его на смех, а потом и думать запретит о женитьбе. Раньше Романа часто спрашивали в семье, скоро ли приведет он невесту. Но с той поры, как вымазал он козулинские ворота, никто не заикался об этом. Теперь такие шутки пришлись бы весьма кстати. Роман ошеломил бы родных, сказав, что дело за ним не станет, что у него и невеста есть. А после сказанного, хотя бы и ради смеха, легко было бы появиться домой с Дашуткой. Пусть бы тогда крякал и чесал затылок отец. Но все, как назло, разучились шутить. Пришлось Роману, сгорая от стыда, начать самому щекотливое объяснение. Случилось это только на третий день, когда они с отцом убирали на ночь быков и коней.

Северьян, закрыв ворота сенника, стоял, поглядывая на выкатившийся из-за сопок месяц. Роман тронул отца за рукав полушубка. Северьян медленно повернулся, спросил:

– Чего тебе?

– Я нынче, тятя, невесту приведу.

– Что такое? – переспросил Северьян.

– Невесту, говорю, приведу…

– Я тебе приведу… Я тебе так приведу, что волком у меня взвоешь! Жених какой выискался!.. А ты спросил отца с матерью, поклонился им?..

Видя, что все вышло так, как он и думал, Роман круто повернулся и пошел прочь. Тогда Северьян крикнул ему:

– Постой, постой!.. Сразу и надулся… Да ты хоть скажи толком, кого привести-то хочешь?..

– Дашутку Козулину.

– Дашутку? А что Епифан скажет? Ведь за нее Чепаловы сватались.

– Она за Алешку не хочет идти, за меня хочет.

– Гляди ты какое дело! – изумился Северьян. Ему было лестно, что Дашутка не дорожит Алешкой, а дорожит его сыном. Поэтому, помедлив, он добавил: – Что ж, девка неплохая. Коли такое дело, с Богом, парень, хоть и рано оно…

На вечерку Роман не шел, а летел на крыльях. Прямо с вечерки собирался он увести Дашутку к себе домой. В проулке, где лежали по сугробам голубые тени плетней, повстречался ему Данилка Мирсанов. Увидев Романа, он протяжно свистнул. Роман подошел к нему, спросил, усмехаясь:

– Чего шатаешься?

– Да так, – отозвался смущенный Данилка, который прохаживался вдоль проулка в ожидании своей зазнобы.

Помолчав, он обратился к Роману:

– Новости слышал?

– Какие?

– Пропиванье сейчас у Козулиных идет. Дашутка, оказывается, тебя с носом оставила…

– Врешь?

– Вот тебе и врешь, – сказал Данилка, довольный, что задел за живое дружка. – Своими глазами только что видел: Сергей Ильич с Епифаном за столом в обнимку сидят.

У Романа земля поплыла из-под ног, а в небе неведомо отчего принялся подпрыгивать месяц. До крови прикусив язык, не говоря ни слова, бросился он от Данилки вверх по проулку. «Убью ее или убью Алешку», – повторял он без конца на бегу, с бешенством сжимая кулаки. Выбежав на бугор, к церкви, он остановился, тяжело и прерывисто дыша. Первая вспышка обиды и гнева прошла. Легче хотя от этого не сделалось, но мысли в голове стали более связными. Роман поглядел на снег, разлинованный тенью решетчатой церковной ограды, на облитые зеленоватым светом высокие купола и стал размышлять, что теперь делать.

«Вот ведь какая вертихвостка, – подумал он про Дашутку. – Сама пришла за меня замуж набиваться, а подождать не захотела. Не мог же я без спросу отца ее к себе вести… Убью я кого-нибудь из них». Тут он нагнулся, схватил пригоршню снега и стал тереть свой лоб, прислушиваясь к непрерывному шуму в ушах. Капли растаявшего снега катились по щекам, падали за воротник тужурки, но ему было по-прежнему жарко. Немного успокоившись, Роман направился на Царскую улицу. И как-то само собой вышло, что он скоро оказался у козулинского дома.

Этот дом был мечен для Романа особой метой. Пока жил Роман в ссоре с Дашуткой, непонятное смятенье охватывало его всякий раз, когда упоминали при нем фамилию Козулиных. Ко всей семье их испытывал он чувство глубокого уважения только потому, что была она семьей Дашутки. У первой любви, легковерной и мнительной, всегда свои причуды. Были они и у Романа. Когда случалось ему проезжать мимо вот этого дома, сердце его замирало от смутных, сладких предчувствий, смешанных с легкой тревогой. Никогда не глядел он прямо на козулинский дом. Смущаясь и робея, всегда бросал он на него неуловимые для других мимолетные взгляды. А если приходилось мимо дома ехать дважды на дню, он старался миновать как можно скорее пять его голубых, выходящих на улицу окон, ни разу не взглянув на них. Пуще всего желал тогда Роман, чтобы никто из Козулиных не увидел его, не показал на него пальцем. И в то же время он любил этот дом за то, что в нем жила Дашутка, любил цветы на его подоконниках за то, что были они ее цветами… А вот сейчас при виде козулинского дома ощутил он в душе одну лишь ноющую боль.

Не отдавая себе отчета, зачем он это делает, Роман крадучись подошел к дому, все окна которого были уже наглухо закрыты ставнями. Месяц затянуло тучами, и в улице стало темней. Вдруг Роман испуганно дрогнул и прижался к заплоту. «И зачем меня принесло сюда, – подумал он. – Увидит еще кто-нибудь здесь, так засмеют потом. Пойдут звонить». Он порывался уйти и не мог. Понял он, что ему надо обязательно увидеть Дашутку, посмотреть на нее хотя бы мельком.

Он подошел к окнам, из которых сквозь узкие щели в ставнях падали на улицу желтые полоски света. Окна были высоко от земли. Чтобы заглянуть в них, нужно было встать на завалинку. Только поднялся Роман на обледеневший сруб завалинки, как на улице раздались шаги. Пришлось спрыгнуть и затаиться. Шли по улице, как узнал он по голосам, верховские парни: Федот Муратов и Петька Кустов. Роман слыхал, как Петька сказал Федоту, что у козулинской завалинки кто-то есть.

– Собака, наверно. Турни ее камнем, – посоветовал Федот.

– А ну ее к черту! Она такой переполох подымет, что Епиха сейчас же выскочит. Как расписал ему Ромка Улыбин ворота, так он с тех пор лютый стал.

И Петька принялся рассказывать Федоту, как Епифан чуть не побил его, когда он однажды огрел его собаку палкой.

«Ну, пронесло», – с облегчением подумал Роман и осторожно поднялся на завалинку, боясь малейшим скрипом выдать себя. Заглянув в щель ставни, увидел, что Козулины ужинали, но Дашутки за столом не было. Епифан, должно быть изрядно подвыпивший, говорил громко и оживленно. Это было ясно видно по движению его губ. Но напрасно Роман вслушивался. Сквозь двойные рамы не пробивался наружу ни один звук. «А где же все-таки Дашутка?» – подумал он. Решил заглянуть в окна горницы.

В горнице, на столике, у зеркала, тускло горела восковая свечка, поставленная в стакан. В груди у Романа заныло. Он понял, что Дашутка дома. И верно, минуту спустя она и Агапка Лопатина вышли из-за полога и уселись по обе стороны столика. Дашутка села лицом к Роману. Лицо у нее было заплаканное. Агапка принялась со смехом что-то рассказывать, но Дашутка плохо слушала ее. Она взяла стоявшую на столике большую фотографическую карточку и изредка, стараясь это сделать незаметно от Агапки, проводила ладонью по глазам. Повеселел немного Роман, догадываясь, что за карточку держала она в руках.

Дашутка сказала что-то Агапке, та наклонилась к ней, и они стали вместе разглядывать карточку, показывая кого-то на ней друг другу. В это время Дашутка повернула карточку лицевой стороной к нему, и он узнал ее, потому что у него была точно такая. Это было в прошлом году, в Троицын день, сфотографировал на гулянье в черемухе парней и девок заезжий фотограф Вася Долгих. Были на этой карточке и Роман и Алешка. Посередине, разделяя их, сидели вперемежку девки с обоих краев поселка. Дашутка ткнула указательным пальцем правой руки в карточку, и Роман увидел на пальце обручальное кольцо. «Надела уже, а сама плачет», – мелькнула у него горькая мысль. Он так неосторожно прижался к ставню, что оборвался и с грохотом полетел с завалинки.

Когда, поспешно поднявшись, он снова заглянул в окно, свечка была уже потушена. Но совсем нечаянно наткнувшись в колоде на отверстие для болта и прислонив к нему ухо, услыхал невнятный, испуганный говор Дашутки с Агапкой:

– Да это, может, собака…

В ответ донесся взволнованный, торопливый голос Дашутки:

– Не знаешь ты его. Он такой, он на все решится. Так и знай, что он тут был. У него ведь, чего доброго, хватит духу и убить меня.

Этого Роман не вынес. Он приложил губы к отверстию и, забыв о всякой осторожности, громким голосом, полным обиды и гнева, крикнул:

– Не бойся, не убью!.. Милуйся со своим купцом!.. – и, спрыгнув с завалинки, бросился вдоль по улице, переполошив всех собак.

Дома не спали. Роман заглянул в окно. Все были приодеты по-праздничному. Андрей Григорьевич достал из сундука свой форменный мундир и, заметно важничая, держался молодцом. У матери давно уже вскипел самовар, стояли на кухонном столе подносы печенья, прикрытые белыми полотенцами. А отец уставил весь залавок бутылками где-то добытого вина. Едва Роман стукнул калиткой, как Авдотья, а следом за ней и Северьян выбежали на крыльцо. Увидев, что сын идет один, Северьян разочарованно спросил:

– А где же невеста? Волки съели? Ведь мы тут, брат, с матерью давно все наготове держим. Даже дед, и тот все кресты и медали на грудь нацепил.

Роман не думал, что в семье кипят такие хлопоты, иначе он не показался бы домой до утра. Но теперь делать было нечего, приходилось краснеть.

– Да ты скажи, ради Бога, что поделалось? – не вытерпела Авдотья.

– Мне слово дала, а сама за Алешку согласилась… Пропили ее нынче вечером.

– Эх, жених, жених! – покачал сокрушенно головой Северьян. – Да разве так отчаянные-то делают? Ты бы ее из рук не выпускал, как слово дала тебе.

– Думал я, что выгоните меня с ней. Тебя боялся, а то бы…

Но Северьян гневно перебил его и сказал совсем неожиданно такое, что Роман готов был разрыдаться от раскаяния и горя:

– Экий ты разиня? Да разве за это выгоняют? Поругать бы, оно, конечно, поругал, да и то больше для порядку. А ты оробел… Эх, не в меня ты! – махнул он с досады рукой.

Только теперь понял Роман, какую он сделал непоправимую глупость. Дашутка сама пришла к нему. «А ведь ей это чего-нибудь да стоило, – пожалел он ее, – а я не решился, отца струсил. И правильно она сделала, что плюнула на меня. Она ко мне как на исповедь шла, а я… Так мне и надо!»

Отец и мать давно ушли в дом, а Роман все стоял на крыльце, опустив голову, держась рукой за перила.

Знатную свадьбу устроил своему любимчику Алешке Сергей Ильич. Гулять на свадьбе пригласил он не только свою родню, но и всех родственников невесты. В четырнадцать пар и троек снаряжен был разукрашенный лентами свадебный поезд. Венчаться Алешку с Дашуткой повезли в Горный Зерентуй, так как мунгаловский поп хворал и давно не служил в церкви. Тусклое зимнее солнце стояло уже прямо над падью, когда проводили поезд, многочисленные колокольцы которого долго доносились еще с тракта.

Из-под венца свадьбу ожидали поздно вечером. К этому времени в раскрытой настежь чепаловской ограде нельзя было протолкнуться от народа, собравшегося поглазеть на молодых. Ограду освещали цветные китайские фонари, привязанные к длинным жердям, обвитым полосками кумача. По обычаю полагалось, когда молодые выйдут из кошевы и направятся в дом, щедро бросать в них овес и пшеницу, чтоб жили они, не проедая белого хлеба, вдоволь теша себя пивом и брагой. Сергей Ильич не поскупился и тут. Пять мешков, набитых под вязки отборным зерном, вынесли работники из амбаров в ограду. Парни, ребятишки и девки налетели на мешки, как стая прожорливых косачей, и принялись набивать зерно в рукавицы, за пазухи и в карманы, готовясь к веселой потехе. То и дело в ограде вспыхивала ложная тревога. Стоило только кому-нибудь крикнуть: «Едут!», как толпа начинала шуметь и переталкиваться с места на место, словно зыбь, поднятая на озере порывистым ветром.

Но свадьба была еще далеко. Из Горного Зерентуя тронулась она только в сумерки. У Чингизова кургана, от которого оставалось до Мунгаловского восемь верст, поезд остановился на короткий отдых. Оттуда подгулявшие чванливые поезжане, не жалея коней, понеслись вперегонки. Каждому хотелось первым влететь в чепаловскую ограду, чтобы знал потом поселок, чьи кони лучше всех. От кургана вырвался далеко вперед на тройке своих каурых тысяцкий Платон Волокитин, гикая и размахивая бичом. Но скоро стали его настигать вороные Елисея Каргина, за которыми вплотную держалась рыжая тройка Чепаловых, закидывая снегом из-под копыт спину Каргина и Петьки Кустова. На переезде через Драгоценку Каргин обогнал Платона и не удержался, крикнул ему:

– До свиданья, тысяцкий!

Задетый за живое, Платон поднялся в кошеве во весь свой немалый рост и, захлебываясь от встречного ветра, яростно крутя бичом над головой, заорал во всю глотку:

– Врешь, не уйдешь!..

На крутом повороте от резкого толчка кошева накренилась, зачерпнула кучу снега, а Платон ткнулся головой в сугроб, но вожжей из рук не выпустил. Пока искал он в сугробе папаху, обгонявшие его Чепаловы и Каргин были уже далеко. Крепкая встряска моментально отрезвила Платона. Он потер ушибленное колено, кряхтя залез в кошеву, и разгоряченные кони опять рванули вперед.

Заливистым лаем оповестили поселок собаки о приближении свадьбы, едва она вымахнула из-за речки. В чепаловской ограде народ прижался к заплотам, чтобы не попасть под копыта коней. Скоро донеслась с Подгорной улицы бешеная скороговорка колокольцев. Первой влетела в ограду вороная тройка с белоногим коренником. В воротах отвод кошевы задел за столб и с треском переломился. Толпа испуганно ахнула и замерла. Не успел Каргин вылезти из кошевы, как подъехали молодые.

У крыльца живо разостлали туркменский ковер. На нем, дожидаясь молодых, стали с ковригой на блюде принаряженные купец Чепалов с женой. Только тронулись молодые от кошевы к ним, как со всех сторон их стали забрасывать зерном, норовя ударить как можно больнее. Алешка закрывался руками, прятал лицо в воротник лисьей шубы. Но Дашутка с нарумяненными холодком щеками прямо несла свою гордую голову, терпеливо снося острые укусы зерна.

Платон Волокитин услужливо загородил ее своей широкой спиной и зычно крикнул:

– Эй, публика!.. Полегче малость, полегче…

Молодые подошли к ковру, встали на колени и трижды поклонились в ноги купцу с купчихой. После этого тысяцкий и сваха помогли им подняться на ноги, а купец перекрестил троекратно их головы ковригой и дал откусить от нее сначала Алешке, а затем Дашутке. Толпа, затаив дыхание, наблюдала, кто из них откусит больше. Больше откусила Дашутка. По толпе от края до края прокатился восхищенный говорок:

– Вот это кусанула!

– Чуть не полковриги отхватила.

– Зубастая будет баба, себя в обиду не даст…

Прячась за спины парней, Роман не отрываясь глядел на Дашутку. Вся жизнь его была в ней, только ее одну он и видел в толпе, надвинувшейся со всех сторон к крыльцу. Не раз порывался он уйти, чтобы не растравлять себя напрасно. Но все продолжал стоять. С мучительным любопытством смотрел он и не мог наглядеться на зарумяненное морозом лицо, на крепко сжатые, чуточку пухлые губы Дашутки. «Гляди вот теперь да кайся», – без конца попрекал он самого себя, находя в этом жестокое, одному ему понятное удовлетворение. Но, терзаясь, Роман втайне все еще надеялся на какое-то чудо, которое вернет ему Дашутку.

Молодых повели в дом. Следом за ними хлынула и толпа, в которой замешался Роман, низко надвинувший на лоб папаху с алым верхом. В большом чепаловском зале свадебные столы, покрытые белоснежными скатертями, ломились от всевозможных вин и закусок. Посреди стола, в залитом сливками рисе дымился огромный осетр. Был он длиною чуть не в сажень. Толпа при виде его невольно ахнула.

Когда молодых усадили за стол, рядом с Алешкой грузно опустился на стул Платон Волокитин, а возле Дашутки, на голове которой лежала тяжелая гроздь восковых цветов, села Анна Васильевна. Купец Чепалов первую рюмку подал тысяцкому, вторую – свахе, а потом принялся обносить вином поезжан. Скоро перед каждым из гостей стояло по рюмке. Платон поднялся и крикнул во всю глотку:

– Горько!

Алешка и Дашутка вспыхнули, смущенные встали, неловко поцеловались.

– Мало! – закричал Елисей Каргин. – Еще раз горько!

– Горько, горько!.. – дружно поддержали его поезжане.

И снова начали целоваться Алешка с Дашуткой, каждым своим поцелуем заставляя Романа чуть не кричать от обиды и боли. Только тут он отчетливо понял, что Дашутка потеряна для него окончательно и бесповоротно. Никакого чуда ждать больше нельзя. Не в силах больше оставаться в зале, он начал проталкиваться к выходу. У порога остановился, оглянулся и увидел, что Дашутка заметила его. Он насилу удержался, чтобы не крикнуть ей: «Прощай!» В его взгляде, в выражении лица было столько муки, что Дашутка поняла его и без слов.

Роман вышел из дома и остановился в задумчивости у ворот. Мимо прошли девки. Пронзительно и весело они пели частушку, каждое слово которой ранило Романа:

«Обо мне, это обо мне», – горько думал Роман.

Когда он остался один, распаленное воображение ясно нарисовало ему все, что должно было случиться с Дашуткой в эту ночь. И такая гнетущая тяжесть навалилась на него, так невыносима была эта мысль, что он упал на чью-то завалинку и глухо зарыдал.

Вернувшись домой, он, не раздеваясь, прилег на постель. Но сон не шел к нему. Далеко за полночь он встал и вышел из дому.

Полный месяц стоял высоко в студеном небе. В ограде тускло искрился истоптанный снег, лежали короткие синие тени. В садике, на осыпанных снегом елках, беспрерывно гасли и вспыхивали холодные крошечные огоньки. Роман пошел к садику, точно его кто-то вел туда за руку. Ему захотелось почему-то взглянуть на куст черемухи, который посадил он весной, после первого объяснения с Дашуткой. Кустик стоял в тени у заплота. Только на одной его ветке, протянутой навстречу Роману, нестерпимо сверкали серебряные звездочки, переливался голубой огонь. Роман осторожно дотронулся пальцами до хрупкой ветки и с огорчением подумал: «Никогда Дашутка не узнает, что я думал, когда садил тебя. Расцветешь, а Дашутка не моя и не будет моей». Он нагнулся как можно ниже и ясно ощутил исходящий от ветки тонкий, крепкий запах молодой коры и снега. И невольно подумал, что мог бы сейчас стоять здесь вместе с Дашуткой. От этого у него закружилась голова, заныло в груди. Прикоснувшись губами к ветке, он распрямился, еще раз оглядел весь садик и, не зная зачем, побрел к сараю.

Издалека донеслась проголосная песня. «От Чепаловых, видно, расходятся, – решил он. – Сейчас Дашутку с Алешкой спать поведут». По-прежнему невыносимо тяжело было думать об этом.

В станице Чалбутинской на Аргуни, замужем за казаком Меньшовым, жила сестра Северьяна Марфа. На Рождество Роман и Андрей Григорьевич собрались к Меньшовым в гости. Сивача с Гнедком запрягли в размалеванную цветами кошеву. Роман нарядился в отцовскую, крытую темно-синим сукном борчатку, закутал горло в полосатый с радужными кистями шарф, концы его заткнул за кушак.

В подметенной по-праздничному ограде суетившийся у кошевы Северьян, любуясь сыном, ухмыльнулся:

– Смотри, с невестой не заявись. Девки там разлюли малина.

– А что, со мной он не пропадет! – молодецки притопнул ногой Андрей Григорьевич, подмигивая Роману. – Живо самую хорошую окрутим. Теперь не прозеваем, как думаешь? – хитро подмигнул он Роману.

Роман отвернулся и почувствовал, как словно тисками сдавило сердце. Северьян то ли не расслышал слов Андрея Григорьевича, то ли решил пропустить их мимо ушей, но Роман в душе был благодарен отцу за то, что он не отозвался на эту шутку.

Выехали на заре. Над поселком тянулись в небо столбы дыма. Солнце вставало над седловиной хребта в белом морозном кольце. Гребни сугробов нежно розовели. У Драгоценки, в черемухах и тальниках, висела пушистая кухта, тянул с низовья резкий ветерок – хиус.

Андрей Григорьевич, одетый поверх полушубка в козлиную доху, пытался руками в двойных рукавицах поднять воротник. Грузно ворочаясь в кошеве и кряхтя, он тщетно теребил воротник негнущимися руками и, наконец, удрученно крякнув, попросил внука:

– Подыми мне воротник, Ромаха… До костей проняло.

Роман попридержал коней, повернулся к нему. Лицо старика побелело, на бороде серебрился иней, а на ресницах стыли надутые ветром бусинки слез. Подымая воротник, Роман озабоченно проговорил:

– Закоченел? Только за огороды выехал, а отмахать надо тридцать верст с гаком. Может, домой вернемся?

– Не дури, не дури, – закрутил бородою Андрей Григорьевич. – Засмеют нас, ежели воротиться.

– А не замерзнешь?

– Теперь меня из пушки не прошибешь. Только вот оно сидеть неловко. Сена ты мало в кошеву набил.

– Накутал ты на себя много, оттого и неловко.

– Накутал, накутал… Поживи с мое, не столько накутаешь. Я, слава Господу, до восьмидесяти пяти дожил. Погляжу вот Марфу с внучатами, а там оно и помереть можно.

– Чего помирать, живи, пока живется.

– Поживешь! – процедил сквозь зубы Андрей Григорьевич. – Женишься вот, возьмешь, прости Господи, вертихвостку какую-нибудь, живо на тот свет угонит.

– А может, не женюсь? Холостягой лучше, забот меньше.

Андрей Григорьевич закипятился еще прежнего:

– Не дело говоришь… Какой из тебя, из неженатого, толк? Наш улыбинский род старинный, не женишься – конец ему выйдет. Выхватим вот в Чалбутинской деваху – первый сорт, – причмокнул старик губами, – заявимся домой, скажем отцу: «Играй свадьбу – и никаких!» Хоть на свадьбе твоей в последний раз отгуляю.

Роман не ответил. Правда, он меньше теперь тосковал о Дашутке, но забыть ее, выкинуть навсегда из сердца не мог. Он свистнул, взмахнул бичом, и кони броско рванулись вперед. Кошева покачивалась, как люлька. Пели бесконечную однообразную песню полозья. Андрей Григорьевич поворочился, покряхтел, привалился поудобнее к задку и затих. Езда навевала легкие, текучие думы. Не тревожа и не печаля, плыли они одна за другой, как плывут по тихой воде облетевшие листья в осенний безветренный день. Думал, погоняя коней, и Роман. Он поглядывал по сторонам, примечая каждый кустик и каждый ухаб на дороге, как человек, который собирался еще много раз пройти и проехать по этим местам.

На перевале сонно никли в сугробах березняки, стояла невозмутимая тишь. За поворотом у просыпанного кем-то на дороге овса кормились серые куропатки. Они близко подпустили к себе кошеву. Потом тревожно крикнули и все разом рассыпались в придорожных кустах. На снегу дорожной обочины осталась узорная стежка следов.

– Куропатки!.. – вскрикнул Роман и тут же пожалел, что нет при нем ружья.

– Куропаткин? – не понял его вздремнувший Андрей Григорьевич. – Какой Куропаткин?

– Генерал Куропаткин. Не знаешь? – оскалил зубы Роман. – Укачало? На куропаток наехали, чуть не потоптали.

В Чалбутинскую приехали после полудня.

Над Аргунью, застилая китайский берег, лежала белесая полоса тумана. Дорога оборвалась вниз, запетляла по балке. В устье балки смутно маячила городьба, желтели ометы соломы. По узкому переулку выехали они на широкую накатанную улицу, повернули по ней вверх. Роман подбоченился, сбил набекрень барсучью папаху, натянул покрепче вожжи. Кони, зачуяв близкий отдых, перешли на крупную рысь. С гулким цокотом секли копыта обледеневшую дорогу. Едва проехали церковь с зелеными луковицами куполов, как старый Сивач повернул налево, к знакомым воротам.

Гостей увидели. На крутое крыльцо выбежал в красной рубахе Лука Меньшов. За ним высыпала орава дочерей. Самая расторопная, в накинутом на плечи пуховом платке, распахнула ворота:

– Въезжайте, въезжайте…

С крыльца басовито откликнулся Лука:

– Милости просим. Заворачивайте поближе к крыльцу. Да никак сам тесть приехал? Вот радость-то!..

Лука подбежал к кошевке, вцепился в козлиную доху Андрея Григорьевича, помогая ему подняться.

– Ну, здравствуйте! – отдышавшись, проговорил поставленный на ноги старик.

– Здорово, здорово!

Они обнялись и троекратно расцеловались. От Луки уже изрядно разило ханшином. Пожимая Роману руку, он оглядел его с головы до ног и удивленно произнес:

– Экий ты, паря, вымахал! Молодцом, молодцом…

– Однако давай, зять, веди нас скорее в дом. Заколел я, – переминаясь с ноги на ногу, сказал Андрей Григорьевич.

– Экий я недогадливый! – спохватился Лука и взял тестя под руку. – Пойдем, пойдем. – Потом оглянулся на дочерей и крикнул: – Клавка! Коней распряги, да живее!

В жарко натопленной кухне, поправляя на ходу чуть тронутые сединой волосы, встретила гостей Марфа Андреевна.

– Раздевайся, батюшка… И как это вы надумали? Мы вас ждали, ждали, да уж и ждать перестали.

– Надумаешь, ежели дочь про отца забыла. Заявились вот, – обрывая с усов и бороды ледяные сосульки, проворчал нарочито строгим голосом Андрей Григорьевич.

Марфа Андреевна, сметая с отцовских катанок снежный бус, оправдывалась:

– Не до гостей нам было. Запутались тут совсем. Назара-то у нас по осени на службу взяли. Только вырастили, женить собрались, а его, голубчика, и забрили.

– Что ж, на то мы и казаки. Даст Бог, героем вернется, ежели в меня вышел, – сказал Андрей Григорьевич и потрогал приколотый на груди Георгий.

Из горницы с рюмками на подносе и с пузатым графином в руке вышел, покачиваясь, Лука:

– Ну, как, тестюшка, хлопнем с холодку-то?

Андрей Григорьевич покосился на дочь:

– Уж не знаю, пить ли?

Марфа Андреевна рассмеялась:

– Вот еще новости! В гостях да не выпить.

Поднося налитую с краями рюмку к губам, Андрей Григорьевич приосанился, построжал лицом и громко поздравил:

– С праздником вас, с Рождеством Христовым.

– Пей, пей на здоровье. Да закусить милости прошу.

Лука провел гостей в горницу, свежевыбеленную, застланную домоткаными половиками. Тестя он усадил на широкую, крашенную охрой скамью с резной спинкой, под портрет генерала Скобелева. И начались у них бесконечные разговоры про всякую всячину, пока Марфа Андреевна, гремя посудой, накрывала на стол и расспрашивала Андрея Григорьевича про Василия. Роман ходил от простенка к простенку, рассматривая семейные карточки Меньшовых. Изредка он косо взглядывал на себя в стенное зеркало, верхняя половина которого была украшена нарисованной по стеклу китаянкой с высокой прической и веером в руке.

После обеда, отдохнув, Андрей Григорьевич и Лука ушли догуливать по родне. Следом за ними принарядилась и ушла Марфа Андреевна. В доме остались старшие дочери Меньшовых – Клава и Настя. Перемыв посуду, девушки стали собираться на вечерку. Клавка спросила Романа:

– Ты, братка, пойдешь с нами?

Роман знал, как неприветливо встречают приезжих на вечерках у них, в Мунгаловском. Прежде чем ответить, он спросил Клавку:

– А шею мне там не накостыляют?

– У нас гостей не трогают, если они на наших девок не заглядываются, – рассмеялась Клавка.

– Я не буду заглядываться. Пойдем.

Вечерка была в проулке, у самой Аргуни. Большая изба, битком набитая парнями и девками, ходуном ходила от пляски. Еще подходя, Роман услыхал, как выбежавшие на минутку из избы девки пели на высоком крыльце частушку:

В избе было душно и дымно. Длиннолицый, горбоносый парень в лакированных сапогах с увлечением наигрывал на гармошке залихватскую «Барыню», притопывая ногой и поматывая начесанным на брови чубом. «Барыню» плясали двенадцать пар. Парни отчаянно отстукивали окованными каблуками, девки кружились, размахивая платочками. Те из девок, которые не плясали, дожидаясь своей очереди, сидели у парней на коленях. Парни, не стыдясь, целовали их у всех на виду и дымили китайскими сигаретами. В запечье женатые казаки гвардейского роста тянули по очереди прямо из бутылки китайскую запеканку. Один икал и все время грозил кому-то угрюмым басом:

– Подожди, коршунячий твой нос!.. Я тебе сверну глаза на затылок.

Романа, как гостя, пропустили вперед. Клавка растолкала в переднем углу девок и усадила его.

Когда кончилась пляска, одна из девок, статная и голубоглазая, с толстой золотистой косой до пояса, подошла к нему, обмахиваясь платочком:

– Можно к вам?

Роман не успел ничего ответить, как девка спокойно уселась к нему на колени. «Ну и ну, – удивился он, – какая отчаянная!» Ему сразу сделалось жарко.

– Откуда будете? – повернулась к нему девка, разглядывая его в упор своими голубыми глазами. Резко изогнутые золотистые брови ее почти сходились у переносья.

– Дальний. Из Мунгаловского.

– Родня меньшовская?

– Ага, деда гостить привез.

– Рассказывай! Знаем мы вас, – улыбнулась девка и как будто бы невзначай прижалась к нему.

Роман немного осмелел и спросил:

– А вы чьих будете?

– Гордова.

– Звать как, ежели не секрет?

– Лена, – шепнула она, почти коснувшись губами его уха.

В это время от порога подошел к ним парень в белой папахе.

– Ленка, – сказал он, – пойдем-ка на пару слов.

– Ну тебя к Богу!

– Пойдем, пойдем. – И он потянул ее за рукав, опалив Романа косым взглядом.

Ленка поднялась и нехотя пошла за ним.

Когда они вышли в сени, к Роману подсела Клавка, спросила:

– Понравилась?

– Не шибко.

– Отчего так?

– Больно храбрая.

– У нас здесь все такие.

– Кто это ее в сени повел?

– Ухажер ее. Отвязаться от него не может. Такой он отчаянный, такой вредный! Может в момент ворота дегтем вымазать.

Роман невольно покраснел при этих словах Клавки, а она, ничего не замечая, продолжала:

– Только ты не робей. Как пойдем с вечерки, я Ленку в сторону отзову. Бери нас тогда под руки, не зевай. Она ведь с нами рядом живет.

Ленка вернулась из сеней явно расстроенная. Она подсела к девкам напротив, изредка, украдкой поглядывая на Романа. От порога угрюмо следил за ней парень в белой папахе.

Вечерка затянулась далеко за полночь. Когда расходились, в станице кричали вторые петухи. Стожары, сиявшие с вечера прямо над улицей, стояли низко над сопками. По-утреннему звонко скрипел под ногами снег. На крыльце к Роману припала на минутку Клавка, шепнула:

– Подожди на лавочке у нашей ограды. Мы зараз туда прибежим.

Возле ворот, попыхивая сигаретами, стояли парни. В одном из них Роман узнал Ленкиного ухажера.

Роман незаметно расстегнул борчатку, сжал до хруста кулаки и пошел от ворот нарочито медленным шагом. Дойдя до меньшовской ограды, он присел на запушенную снегом лавочку.

Клавка и Ленка выбежали из ближнего проулка, откуда он их не ждал. Добежали до него, принялись наперебой рассказывать:

– Он у ворот нас ждал… А мы взяли да через забор перелезли… Дворами бежали… Всех собак переполошили.

Вдруг Клавка спохватилась:

– Ой, девонька, я телят отлучить забыла. Побегу я. А ты, Роман, проводи Ленку.

– Я и одна дорогу знаю, – усмехнулась Ленка и направилась к своей ограде.

Клавка толкнула Романа в спину:

– Беги, догоняй… Экий ты!.. Роман нахлобучил глубже на голову папаху и бросился за Ленкой. Догнал, схватил за руку и только тогда спросил:

– Разрешите?

Не вырывая руки, Ленка оглядела его насмешливыми глазами:

– Шли бы лучше спать. На улице скоро утро будет.

– Успею, – перешел почему-то на шепот Роман и услыхал глухие толчки своего сердца.

– Вон вы какие, – рассмеялась Ленка.

– Да уж такой, – ответил он и, нагнувшись, поцеловал ее в щеку, от которой пахнуло на него холодком и запахом мяты.

Ленка от неожиданности ахнула. Потом ехидно спросила, сбиваясь на «ты»:

– Ты это со всеми так делаешь?

– Как? – опешил Роман.

– Да так. Не успел познакомиться и сразу полез целоваться?

– Разглядел, не бойтесь, – прижал он ее к себе.

Покрытые инеем пряди Ленкиных волос щекотали ему подбородок. Он нагнулся, чтобы поцеловать ее, но она сильным неожиданным движением вырвалась от него и пустилась бежать. Роман кинулся за ней, но не догнал. Перед самым его носом захлопнула она решетчатую калитку, помахала ему рукой:

– До завтра…

Она дошла до дома, поднялась на крыльцо и принялась стучать в дверь. Роман, чувствуя себя одураченным, побрел прочь. Ленка показалась ему теперь совсем другой, более желанной и менее доступной, чем он думал на первых порах.

Утром, когда Роман, накрытый с головою стеганым одеялом, спал на кровати, Лука дотронулся до его плеча, разбудил:

– Северьяныч, а Северьяныч! Вставай, а то блины остынут. Будем завтракать да на бега поедем. Сегодня у нас китайский рысак против русского иноходца бежит. Народу соберется видимо-невидимо. За того и за другого большие деньги закладывать будут.

Бегунцы должны были бежать по дороге на льду Аргуни. Андрей Григорьевич на бега не поехал. Когда Лука и Роман прикатили туда, там уже было черно от народа. Две громадные толпы китайцев и казаков, каждая ближе к своему берегу, стояли не сходясь. Обе группы шумно переговаривались. Между ними важно прохаживались по льду русские и китайские таможенники. На вопрос Романа, что это за люди, Лука ответил:

– Петухи и фазаны, – а когда увидел недоумевающий взгляд своего гостя, снисходительно пояснил: – Прижимальщики нашего брата. Не приведи Бог к ним в лапы попасть.

На правом крутом берегу Роман увидел глинобитные фанзы и магазины с громадными вывесками на двух языках. Они тянулись над самой Аргунью далеко вниз. Над дверями магазинов ветерок раскачивал красные бумажные фонари и широкие ленты в иероглифах и драконах, нарисованные черной тушью. За магазинами, в глубине, виднелась семиэтажная, с причудливой крышей круглая пагода, в верхнем этаже которой переливчато сверкали на зимнем солнце цветные стекла.

Безотрывно глядел Роман на китайскую сторону. Он впервые видел чужой, незнакомый берег, фанзы, магазины, глиняные стены таможенной крепостцы, стоявшей в стороне, и пагоду, поразившую его своим величественным, спокойным видом.

– Полюбуйся, Северьяныч, на китайских мадам, – весело обратился к Роману Лука, – вон их сколько высыпало.

Роман поглядел на китаянок и удивился. Изумила его их походка. Шли они по ровному месту мелкими, осторожными шажками, словно ноги у них были вывихнуты и каждый шаг причинял им нестерпимую боль. Все китаянки были обуты в такие маленькие меховые туфли, что впору десятилетним русским девчонкам. Роман спросил у Луки:

– Отчего это они так ходят?

– А как же им, мил человек, ходить, ежели у них вместо ног культяпки! Несчастные они, эти китайские мадамы. Ноги им в детстве бинтами стягивают, расти не дают. У них ведь все не по-нашему. У нас бы такую бабу никто замуж не взял, а у них она – красавица.

Заставили Романа оторваться от разглядывания китаянок улюлюканье, свист и крики. Протолкавшись вперед, он увидел, как неслись от острова впряженные в беговые санки белый рысак и гнедой иноходец. В толпе казаков кричали:

– Наш впереди!

Китайцы тоже возбужденно кричали и размахивали руками. Незаметно обе толпы сдвинулись теснее. Теперь их разделяла только дорога. В это время торжествующие голоса казаков смолкли. Роман понял, что рысак догнал иноходца. Потом он услыхал, как рядом с ним удрученно крякнул Лука, и хотя сам ничего не видел, но верно решил, что иноходец сдает. Бегунцы были уже совсем близко, когда казачий ездок жестоко огрел иноходца бичом. Сбившись на галоп, иноходец догнал и обошел рысака.

Только пролетели бегунцы мету, как вспыхнул невообразимый галдеж. Казаки и китайцы вплотную придвинулись друг к другу, размахивали кулаками, горланили. Роман увидел, как хозяин рысака, толстый, круглолицый китаец с тонкой скобкой черных висящих усов, грозил пальцем, на котором у него было два кольца, рыжебородому гигантского роста казаку в косматой черной папахе. Роман догадался, что казак – владелец иноходца. Он протолкался поближе и услыхал, как китаец, сверкая в гневе золотыми зубами, на ломаном русском языке кричал:

– Ваша мало-мало машиника!.. Моя деньги не плати, давай сынова беги. Ваша шибко ори, а наша не боиси.

Казак с остервенением только яростно жег китайца глазами. При последних его словах он не вытерпел, поднес ему под нос увесистый кулак и сказал:

– Не заплатишь деньги – голову оторву. Вот так!

Желая показать китайцу, как будет отрывать ему голову, он повернул его к себе спиной и намотал его длинную косу на кулак так, что у того глаза полезли на лоб. Когда он отпустил косу китайца, тот запальчиво крикнул:

– Сыволочи! – и, плюнув казаку под ноги, пустился от него наутек.

В два прыжка догнал его казак и схватил за рысий воротник синей шубы.

– Стой!

Но китаец вырвался и побежал. Казак настиг его снова и только хотел ударить, как другой китаец, не ниже его ростом, ловко дал ему подножку и заставил опрокинуться навзничь на скользкий лед. Китайцы при виде его падения весело засмеялись и двинулись к своему берегу. Казак тяжело поднялся на колени и плачущим голосом обратился к своим:

– Это чего ж, братцы, делается? Китайцы казака бьют, а вы глядите? Крушите их, братцы!

Казаки глухо заворчали и, не сговариваясь, двинулись вслед за китайцами. Китайцы пустились бегом. Но казакам преградили путь русские таможенники, выхватив револьверы. Таможенников сразу же смяли и пошли, не задерживаясь, дальше. Китайские таможенники приготовились было тоже задержать казаков, но, увидев, как расправились они со своими таможенниками, быстро замелькали на бегу войлочными туфлями, спеша убраться на свой берег. Кто-то кинул куском льда и попал одному из китайцев-таможенников в голову. Тот поскользнулся и несколько шагов катился на коленях. Вскочив на ноги, таможенник увидел, что казаки вот-вот поймают его. Тогда он схватился за револьвер и трижды, раз за разом, выпалил в небо.

– Ага, он пугать нас?!

– Бей его!

Когда таможенника схватили и стали вырывать у него револьвер, раздался выстрел. Один из казаков как стоял, так и ткнулся на лед, неловко подвернув под себя левую руку. Все на мгновение опешили, видя, как натекает возле казака красная дымящаяся лужица. Таможенник воспользовался замешательством и успел убежать. Тогда прокатился над Аргунью воющий голос, который услыхали на обоих берегах:

– Арсюху убили, брата!..

И сразу оцепенение прошло. Вся тысячная казачья толпа завыла и с матерщиной понеслась на крутой берег, к фанзам и магазинам. У многих появились в руках вывернутые из саней оглобли. Два-три выстрела раздались навстречу казакам, но это не остановило их. Роман видел, как, одолев подъем, хлынули они бурным валом вперед, круша и ломая все, что попадало им под руку. Полетели сорванные с петель ставни, зазвенело в окнах стекло, закружились в воздухе обрывки расписанных иероглифами лент.

«Вот это дерутся так дерутся!» – с испугом и в то же время с восхищением подумал Роман.

Его подмывало кинуться вслед за толпой, но, вспомнив, что он здесь гость и что это не просто праздничная драка, решил не ввязываться. Он поискал глазами Луку, но его не было видно. «Стало быть, тоже там», – поглядел он на китайский берег, где все магазины уже зияли пустыми проемами выбитых окон. Тут ему вспомнились изуродованные ноги китаянок. «Как же они убегать будут? Всех их перебьют», – пожалел он их.

Только поднялся Роман с Аргуни на берег, как на той стороне ударили из пушки: это китайские солдаты начали из старинной пушчонки своей глинобитной крепости палить в казаков. Вслед за выстрелами затрещали ружья. Скоро посыпались с того берега на Аргунь казаки, нагруженные тюками товара, чая, обуви, которые прихватили они на прощание в магазинах. «Вот народ, прямо разбойники какие-то», – подумал про них Роман, злясь и негодуя. Не оглядываясь, пошел он к меньшовскому дому. Там уже знали о драке и нетерпеливо дожидались его и Луку. Когда Роман сообщил, что Лука тоже побежал драться, Марфа Андреевна сказала:

– Дурной он у меня. Нигде не отстанет. Как бы его там, холеру такую, не изувечили.

Роман сидел у окна и видел, как Лука въехал во двор и поднял из кошевки набитый доверху мешок с синей продольной полосой. Воровато покосившись на окна своего дома, он шмыгнул в амбар. Оттуда он вышел уже без мешка. Войдя в дом и хитренько посмеиваясь, сразу же отозвал в сторону Марфу Андреевну, что-то шепнул ей, после чего та накинула на плечи шаль и побежала в амбар. Вернулась она оттуда с двумя банчками спирта. Лука открыл их и принялся разводить спирт водой. Роман сразу невзлюбил после этого Марфу Андреевну, на лице которой так и сияла радость. «Видно, немало приволок дядя чужого, если она так радуется. И не стыдно же людям!» – негодовал он. Ему так стали противны и приторная ухмылка Луки, и откровенная радость тетки, что он совсем было решился звать деда домой, но вспомнил про Ленку и подумал, что, пожалуй, лучше всего это сделать завтра.

За обедом Лука, вдоволь хватив дарового спирта, хвастливо рассказывал Андрею Григорьевичу, как проучили китайцев. Но тот сердито оборвал его:

– Храбрые вы, где не надо! На войне небось в кусты норовите, а здесь вон как безобразничаете. Ну что вам плохого китайцы сделали, скажи на милость? Они вашего брата в мошенничестве уличили, а вы драться полезли. Нет, много у вас дрянного народа, как погляжу я на вас… Ты что, тоже хапнул на свою долю из китайских лавок?

– Что ты, что ты, тесть! Да оборони Бог меня от этого! – забожился Лука. – Я ведь только так, подраться бегал.

Роману захотелось тут же, на глазах деда, уличить Луку , и он еле сдержался. Однако оставаться больше за столом он не мог, резко поднялся и под недоуменные взгляды Луки и Марфы Андреевны выбежал из горницы в кухню, где принялся жадно пить холодную, с льдинками, воду.

Вскоре после обеда Клавка и Настя повели Романа к Ленке Гордовой, у которой собирались на гулянку парни и девки. Гордовский дом с обшитыми тесом стенами был выкрашен в ярко-зеленый цвет, а ставни полуовальных окон расписаны голубыми петухами.

Ленка встретила их в прихожей. Увидев Романа, она зарделась до самых волос и смущенно, с потупленными глазами подала ему руку. Еще больше вчерашнего поразили Романа ее глаза. Голубые, в густых темных ресницах, они играли, как ключевая вода на солнце. Когда глаза их встретились, сердце Романа так и обдало сладким жаром. Одета была Ленка иначе, чем вчера. На ней было просто коричневое платье и вышитый белый передник. Все время, пока она угощала гостей, бегая то и дело из кухни в горницу, Роман безотрывно глядел на нее. А когда удавалось ему поймать ее мимолетный взгляд, он задыхался от радостного смятения. Чем-то неуловимым напоминала она Дашутку. Вспоминая о Дашутке, Роман больше не чувствовал прежнего раздражения и горечи.

Ленка подошла к нему с рюмками на подносе, пригласила его выпить.

– С гостями вас, – каким-то деревянным голосом, за который сразу же возненавидел себя, сказал Роман, поднося к губам рюмку, и так неловко выпил вино, что сразу закашлялся, отчего смутился и сидел, стесняясь подойти к столу.

Клавка силой заставила его сесть за стол, успев шепнуть, что он рассердит Ленку, если не будет у нее закусывать, как дома.

В это время в горнице появился невысокого роста казак с частой сединой в окладистой бороде, расчесанной надвое. На нем были штаны с лампасами и лакированные сапоги. Он принялся здороваться со всеми парнями и девками за руку. Дойдя до Романа, протянув ему руку, сказал:

– Этого что-то не признаю… Откуда будешь, молодец?

– Из Мунгаловского.

– Чей родом?

– Улыбин.

– Гляди ты, какого молодца Северьян вырастил! – удивился казак. – А давно ли мы с ним сами такими, как ты, были. Я ведь, брат, с твоим отцом две войны отвоевал. Передай ему поклон от меня. Скажи, что кланяется ему старший урядник Гурьян Гордов.

Тут только понял Роман, что перед ним отец Ленки. Он вспыхнул, словно его уличили в краже. Но Гурьян хлопнул его дружески по плечу и крикнул:

– Ленка! Неси-ка две рюмки вина, выпью я с сыном моего сослуживца.

Когда Роман, выпив из рюмки самую малость, хотел поставить ее на поднос, Гурьян схватил его руку.

– Нет, брат, всю давай, всю… Ты казак, а не красная девица… Вот это другой коленкор… – сказал он, когда Роман осушил рюмку до дна.

Гурьян уселся рядом с ним и начал бесконечные расспросы об отце. Только когда девки и парни пошли от него в другой дом, он с сожалением отпустил Романа, поцеловав его на прощание.

Весь этот вечер Роман и Ленка в каждом доме сидели рядом, закусывали с одной тарелки, а как только выходили на темную улицу, норовили спрятаться в тень и торопливо целовались. А когда гулянка кончилась и они вместе шли домой, Ленка спросила:

– Завтра увидимся?

– Каждый день будем видеться.

Роман был навеселе и говорил без стеснения.

– Как это так?

– А вот так… Приеду домой и скажу отцу, что нашел себе невесту, краше которой для меня нет и не будет. Скажу: жени меня на ней и ни на ком больше.

– А меня ты спросил, пойду ли я за тебя?

– Разве нет? – улыбнулся Роман и попытался обнять Ленку, но она оттолкнула его руку и сердито спросила:

– Ты чего надо мной смеешься? Когда это я обещала за тебя замуж идти?

Роман стал оправдываться:

– Да я и не говорю, что обещала. Я говорю, что жизнь без тебя мне теперь не жизнь. Вот так.

– То-то! – сказала насмешливо Ленка, прижалась к нему и, заглядывая в глаза, спросила: – А шибко я тебе нравлюсь?

– Так нравишься, что, как взглянешь на меня, внутри у меня все гореть начинает. Веришь?

– Может быть, и верю.

– А ждать меня будешь?

– Недолго, так подожду.

– До Пасхи подождешь?

– Подожду.

– А задаток дашь?

– Вот еще новости! Я и так не обману.

Но Роман так настойчиво продолжал требовать задаток, что она под конец сдалась. Перестав смеяться, она сорвала с головы платок, кинула ему.

– Вот, возьми! – и бросилась от него в калитку.

После свадьбы повязала Дашутка голову бабьим повойником, заплела волосы в две косы. С этого и началась ее будничная жизнь в замужестве, привыкать к которой оказалось трудно и горько. Все Чепаловы стали звать Дашутку молодухой, исподволь приглядываться к ней. Старшие невестки Федосья и Милодора вели себя первое время сдержанно и старались во всем угождать Дашутке с той приторной предупредительностью, в которой всегда легко угадать затаенную неприязнь. Но как только убедились они, что Дашутка была покладистой и работящей, то живо свалили на нее все кухонные дела. Не стесняясь, начали они покрикивать на нее, как на прислугу, и раздраженно высмеивать за любую оплошность. Особенно доставалось Дашутке в то время, когда появлялись на кухне мужчины. Все, что ни делала она тогда, спешили невестки согласно охаять. Целыми днями скучавшие от безделья, при виде мужей и свекра бросались они показывать Дашутке, как ставить на стол самовар или выкатывать тесто. И все это делалось с видом искреннего желания научить бестолковую молодуху заведенному в доме порядку. Больно задевала Дашутку такая унизительная, мелочная опека. Чувство стыда и возмущения охватывало ее, на смуглых щеках ее проступали беспокойные пятна румянца. Сама не замечая того, начинала она то и дело покусывать губы и делала все невпопад и не вовремя. Сергей Ильич и Никифор в таких случаях понимающе ухмылялись и хитренько подмигивали друг другу. Алешка, смущаясь за жену, угрюмо отмалчивался, не смея поднять глаз от стола. И только обычно неразговорчивый Арсений иногда сердито приказывал своей Милодоре замолчать и не придираться к Дашутке.

Дашутка Арсению сразу понравилась. Он заметно краснел и терялся, когда доводилось ему разговаривать с ней. Милодора видела это и ревновала его к Дашутке. И, приказывая Милодоре замолчать, Арсений только подливал масла в огонь. Не без опаски поглядывая на Сергея Ильича, Милодора принималась доказывать, что желает она молодухе добра, а не худа, что святая ее обязанность сделать Дашутку хорошей хозяйкой. От Милодоры не отставала и Никифорова Федосья. Вдвоем они доводили Арсения до того, что он вскакивал из-за стола и выбегал из кухни.

Так продолжалось до тех пор, пока не сказал своего властного слова Сергей Ильич. Молодухой он был вполне доволен и если раньше не вступался за нее, то по той лишь причине, что считал полезными для нее и несправедливые нападки невесток. Но когда решил, что молодуха с честью выдержала испытание, то быстро и круто заставил невесток держать язык за зубами. Однажды нарочно громко расхвалил он сваренный Дашуткой обед, а Федосью и Милодору нашел повод обругать сороками. Этого оказалось достаточно. Больше в его присутствии они не осмеливались попрекать Дашутку. Но ни та, ни другая не могли так скоро смириться с тем, чтобы считать Дашутку своей ровней. Оставаясь с ней наедине, принимались они потихоньку донимать ее насмешками над плохим ее приданым, которое уместилось всего-навсего в одном сундуке. Сами Федосья с Милодорой были взяты из богатых скотоводческих семей верхней Аргуни. За каждой из них пришло к Чепаловым по нескольку голов крупного рогатого скота, не считая окованных медью громоздких сундуков со всевозможным добром. Кстати и некстати, чтобы только как-нибудь досадить Дашутке, хвасталась Милодора тремя дюжинами шелковых платьев, шубами на беличьем и лисьем меху. Не уступала ей и Федосья. Она гордилась двумя десятками мериносовых овец, от которых расплодилась у Чепаловых, на загляденье всему поселку, большая отара. А ведь, кроме овец, были еще и золотые запястья, и кольца, и серьги с изумрудами, и чайный сервиз из тончайшего китайского фарфора. И разве могла после этого Федосья считать себе ровней такую голь, как Дашутка, которая принесла к мужу в дом всего лишь несколько дешевеньких платьев и кофточек?

Много раз доводили они Дашутку до слез. Свое горе выплакивала она втихомолку, никому не жалуясь на злые насмешки Федосьи и Милодоры. И уже не раз пожалела она, что так необдуманно сунула свою голову в петлю. Одну себя винила она в своем несчастье, которое осознала как следует только теперь, когда повернулось к ней замужество обыденной стороной. Раньше все представлялось ей в другом свете. Оскорбленная нерешительностью Романа, возненавидела она его и, чтобы отомстить ему, согласилась идти за Алешку. Желание мести все заслонило тогда в ее глазах. В душевном неведении утешала она себя тем, что Алешка нисколько не хуже Романа. Она надеялась привыкнуть к нему, если не полюбить. «Стерпится – слюбится» – часто приходила ей на память в те дни старая пословица, много раз слышанная от матери. Но сразу же после свадьбы с ужасом убедилась Дашутка, как невыносимо тяжко было уступать Алешке, который властно, по-хозяйски приставал к ней с ласками и сердился, если она не отвечала на них. В такие минуты он ревновал ее к Роману и всячески старался причинить ей боль. Это ожесточило ее. Первое время она доверчиво разговаривала с Алешкой и старалась найти в нем хорошее. Теперь же больше не искала привлекательных черт в характере мужа и разговаривала с ним лишь о самом необходимом. Терпя помыкательства Федосьи и Милодоры, она и не подумала искать защиты у мужа. От одной мысли об этом ей делалось не по себе. «Сама в петлю лезла, никто не толкал тебя, дуру», – обливаясь горючими слезами, корила она себя в бессонные ночи и все никак не могла поверить, что связали ее с Алешкой до гробовой доски. Где-то в глубине души все еще теплилась у нее надежда на внезапную счастливую перемену в жизни, после которой ее замужество окажется всего-навсего неприятным девическим сном. И все чаще вспоминала она Романа, уже не чувствуя к нему ни ненависти, ни досады.

По заведенному в поселке обычаю первую зиму молодожены по-прежнему продолжали ходить на вечерки. Парни и девки охотно принимали их в свою компанию, зная, что недолго молодоженам веселиться с ними, что отгуливают они последние дни.

Часто бывали на вечерках и Алешка с Дашуткой. Алешка ходил туда без всякой охоты и сидел там где-нибудь в углу, ревниво следя за Дашуткой. Много раз он пытался, ссылаясь на усталость или нездоровье, остаться дома, но Дашутка сильно дорожила часами, которые удавалось ей провести среди оживленных и беззаботных подруг, поэтому твердо стояла на своем. Недовольно ворча себе под нос, Алешка вынужден был одеваться и вести ее на вечерку. А Дашутка собиралась туда каждый раз с радостью и беспокойством. Ведь там глядели теперь на нее совсем не такими глазами, как прежде. Кроме того, там можно было всего скорее встретить того, о ком она зареклась не думать и все-таки думала. Страстно желала Дашутка и в то же время страшилась этой встречи. Никак не могла она представить себе, что сделает при виде Романа, как будет смотреть на него. Сложны и переменчивы были ее желания. То хотелось ей показать Роману, что она очень довольна своей судьбой и давно забыла его, то хотелось, чтобы с первой же встречи понял он, как несчастна она с Алешкой.

Приходя на вечерку, еще с порога торопливо оглядывала она битком набитую парнями и девками избу. Не увидев Романа, облегченно вздыхала, но в то же время с горечью чувствовала, как покидало ее праздничное настроение, а содрогавшаяся от топота пляшущих пар изба начинала казаться пустой. Равнодушно проталкиваясь тогда вперед, Дашутка подсаживалась к девкам-перестаркам, напрасно дожидавшимся от парней приглашения, и сидела там до конца вечерки, зевая от скуки в ладонь. Но иногда у нее внезапно возникала уверенность, что в избе с минуты на минуту должен появиться Роман. Тогда она мгновенно преображалась, и все узнавали в ней прежнюю Дашутку Козулину, непоседу и хохотунью. Она до упаду плясала, пела и так заразительно весело смеялась, что девки-перестарки вздыхали от зависти и думали о ней, как о самой счастливой молодухе в этом году.

Но Романа все не было и не было. После Дашуткиного замужества пропала его былая слава песенника и плясуна. Редко видели его с той поры на вечерках. Чувствовал он там себя всегда неуверенно и тревожно. Все время боялся внезапно столкнуться лицом к лицу с Алешкой и Дашуткой, которых представлял себе не иначе как сияющими от счастья. У него судорожно сжимались кулаки и что-то горячее прокатывалось в груди. Знал Роман, что, окажись он на вечерке в присутствии Алешки с Дашуткой, все, кому только не лень, начнут слишком часто и пристально поглядывать на него, перемигиваться между собой и ждать, не устроит ли он в сердцах какого скандала. Вот почему предпочитал Роман отсиживаться дома. Но иногда он запасался решимостью и отправлялся на вечерку. Смело доходил вплоть до крыльца освещенной по-праздничному избы, из которой сквозь пазы и щели валил на улицу белый пар и глухо доносились голоса и топот пляски. Здесь решимость покидала его. Крадучись, подымался он на высокую, крутую завалинку и заглядывал в окно, чтобы убедиться, на вечерке ли ненавистные молодожены. Если они были там, он поворачивал обратно, даже не успев разглядеть их, а если их не было, шел он в темные сени, куда то и дело выскакивали охолодиться парни и девки. Оттуда незаметно втискивался в переполненную избу. И уже только под конец вечерки, когда становилось ясно, что молодоженов не будет, Роман оживал и смело пробирался в передний угол.

Так до самого Рождества ухитрился он ни разу не встретиться с Дашуткой.

А на Рождество прошел по поселку слух о поездке Романа на Аргунь за невестой. Узнав об этом, Дашутка пробовала себя утешить тем, что, холостой или женатый, для нее Роман теперь все равно потерян – и навсегда. В тот день не пошла она на вечерку, а отправилась на бабью гулянку, где много пила вина и училась по-бабьему протяжно петь старинные песни. И впервые поймала она тогда себя на желании покориться своей судьбе. Но когда вернулся Роман домой без невесты, с радостью приняла она эту весть и снова стала мечтать о встрече с ним, словно была не мужней женой, а девушкой.

На праздниках Дашутка часто наведывалась к родным. Приходила, поливала в горнице цветы, гляделась в круглое зеркало в простенке над столиком, и от этого становилось ей легче. Аграфена приглядывалась к ней и материнским чутьем угадывала, что недовольна дочь своим замужеством. Однако напрасно пыталась она выведать у дочери, какой червяк сосет ее сердце. Дашутка крепилась и с напускной веселостью уверяла мать, что живется ей хорошо. То же самое говорила она всем родным и знакомым. И только однажды чуть было не пожаловалась Дашутка на свое замужество целому сборищу баб. Случилось это на ключе у колодца, где бабы часами простаивали на каменных обледенелых приступках, передавая друг другу поселковые новости. Встретила там Дашутка Маланью Мирсанову, крестную мать Романа. Маланья кому угодно, не стесняясь, говорила правду в глаза. За это ее побаивались и уважали. Когда Дашутка подошла к колодцу, Маланья с уже зачерпнутыми ведрами громко разговаривала с бабами. И не успела Дашутка поздороваться, как Маланья оборвала рассказ, погрозила ей рукой в белой варежке и принялась отчитывать ее звонкой скороговоркой:

– Эх ты, вертихвостка! Слово дала одному, а выскочила за другого. Разве так-то делают? На богатство позарилась и про все забыла. Только я тебе, бесстыжей, прямо скажу: променяла ты сокола на ястреба. Ромка бедный, да золотой, не медный. И твой муженек ему не чета… Подожди, покаешься еще, что на капиталы чепаловские польстилась.

«Покаялась, десять раз уже покаялась», – захотелось признаться Дашутке, но вовремя спохватилась она, прикусила до крови губы и, опустив голову, теребила конец пухового полушалка. Посмеиваясь про себя, бабы с любопытством оглядывали ее с головы до ног. И Дашутке стало стыдно за свой порыв. Она гордо мотнула головой, выпрямилась и кинула Маланье:

– Ты, тетка, обо мне не заботься! Проживу, даст Бог, без твоих забот. А ежели ты на меня за своего крестника зуб имеешь, так скажи ему, что он сам виноват.

Вскинув на плечи ведра, из которых выплеснулась под ноги Маланье вода, пошла Дашутка от колодца. Маланья только и нашлась, что крикнула ей вдогонку:

– Ух ты, какая недотрога!..

Бывая у отца с матерью, Дашутка всякий раз звала их к себе. Они обещали приходить и не приходили, ссылаясь то на одну, то на другую причину, которая их задерживала. Сначала Дашутке казались убедительными их отговорки, но в конце концов поняла она, что отец и мать по какой-то причине не хотят бывать у нее. Тогда решилась она допытаться у матери, в чем дело. Тяжело вздыхая, Аграфена, как обычно, стала торопливо и невпопад отговариваться:

– Куда уж мне, девка, по гостям ходить! До гостей ли мне теперь? Да и непривычная я гоститься. Я из дому выхожу… годом да родом.

– Слушай ее, она тебе напоет, – сказал тогда подвыпивший за обедом Епифан. – К другим она ходит, а вот к тебе сходить некогда.

Аграфена зло напустилась на Епифана:

– Не мели, не мели!..

– Я не мелю, а правду говорю. Да я и сам-то не лучше тебя. Выдал дочь за первого богача, а сходить к ней не смею.

– Да отчего же? – спросила Дашутка.

– Рылом мы с твоей матерью не вышли. Не станет нас Сергей Ильич принимать.

– Да он все время звать велит. Рассержусь, говорит, ежели не придут. Ничего этого на самом деле Сергей Ильич не говорил. Не зная зачем, придумала все это Дашутка. Но Епифан поверил ей и, горячась, сказал:

– Вот он какой, сват-то! Теперь в гости звать вздумал. А того небось не помнит, как он меня на свадьбе перед полным домом гостей на смех поднял, на всю жизнь опозорил.

Тут Епифан и поведал о своей беде. Оказалось, на второй день свадебной гулянки купец Чепалов умудрился жестоко оскорбить свою новую родню. Когда поезжане нагрянули в дом Козулиных, Епифан стал обносить их вином. Чувствовал он себя неловко. Среди гостей был станичный атаман Лелеков, адъютант атамана отдела щеголеватый хорунжий Кибирев и поп с попадьей. Таких гостей Епифану принимать еще не приходилось, и он не знал, как угодить. От волнения у него то и дело выступали над переносьем капли пота, которые он смахивал, за неимением платка, прямо ладонью. Как на беду, две рюмки у него на подносе оказались с отбитыми краями. Увидел их купец и расхохотался на всю горницу.

– Чего же ты, сват, из ломаной посуды нас угощаешь? Стыдно, сват, стыдно. Ежели не было у тебя к свадьбе доброй посуды, ко мне надо было прийти. Я ведь не обеднел бы. Я тебе этих паршивых рюмок, каких угодно, не одну дюжину подарить могу.

От купеческого бахвальства гости почувствовали себя весьма неловко и сразу притихли. Остолбеневший Епифан растерянно глядел на Чепалова и пробовал улыбнуться. Но улыбки не получилось. Рюмки у него тем временем с дребезгом опрокинулись, вино полилось ему на рубаху. А он все стоял и не двигался. Выручил его Елисей Каргин, сказавший ему:

– Плюнь ты, Епифан, на него. Дело не в рюмках, а в том, чем они налиты. А настойка у тебя отменная. Ну наливай, да выпьем за здоровье молодых.

Епифан, благодарный ему, заторопился наполнить рюмки, но по тому, как неловко он это делал, всем было видно: купеческим куражом расстроен он не на шутку. «Осрамил, на весь век осрамил!» – терзала его все заглушавшая мысль, когда принялся он снова обносить гостей.

Гулять на свадьбе в тот день Епифан больше на захотел. Проводив гостей, выпил он без передышки два стакана неразведенного спирта, поднес затрещину Аграфене, чтоб впредь не совала ему в руки битых рюмок, упал ничком на кровать и все выл от незаслуженной обиды, пока не уснул. Тогда-то и зарекся он ходить к Чепаловым.

Выслушав рассказ отца, Дашутка стала выговаривать ему:

– Не грозил бы ты мне, тятенька, так ни в жизнь бы я не пошла за Алешку… Теперь вот и тебе тошно. А мне-то каково приходится? – И вдруг призналась: – Меня Федосья с Милодорой поедом заели, сто раз на день бедностью попрекают. Ни от кого слова ласкового не слышу.

Епифан смущенно моргал глазами и норовил не глядеть на Дашутку. Но Аграфена, жалеючи дочь, начала причитать:

– Ой ты, моя горемычная! Да пожалуйся ты на невесток свекру со свекровкой. Не на то мы тебя выдавали, чтобы ты у них в работницах ходила. Ты ведь им не кухарка, а законная Алешкина супружница.

– Я и жаловаться боюсь, – призналась Дашутка.

– А ты не бойся, обижать себя не давай, – сердито зашевелил усами нашедший повод оправдаться Епифан. – Ежели будут тебя по-собачьи держать, мне жалуйся. Не побоюсь, что они купцы. Суда-управы я искать на них не пойду, без того обойтись сумею. Ты это растолкуй Алешке.

– Он и не знает, что мне от невесток житья нет. Не говорила я ему.

– А ты скажи. Он муж, он и должен за тебя стоять.

– Тихоня он, суженый-то мой. Все помалкивает. Надежда на него худая.

– Ничего. Раз умел жениться, пусть и держать тебя умеет.

– Лучше мне уйти от него, – сказала и содрогнулась от сказанного Дашутка. – Чужой он мне, и на всю жизнь чужим останется.

У Епифана затопорщились усы, он гневно топнул ногой.

– Ты эту бабью дурь выкинь из головы! Раз навсегда выкинь! Не смей больше и думать об этом! Привыкать к Алешке надо, а смешить людей нечего. Ты с Алешкой такой веревочкой связана, что не порвешь ее, не разрежешь… А житье тебе наладить я помогу. Себя не пожалею, а на своем поставлю. Но ежели брыкаться станешь – на себя пеняй! Так что давай веди себя умненько.

Епифан не первый год жил с людьми. Ему ясно представлялось, что будет, если Дашутка в самом деле уйдет от Алешки. На этот счет у людей жестокий и скорый суд. Худо ли, хорошо ли живет Дашутка с мужем – до этого никому нет дела. Никто не осудит ее мужа и свекра, как бы плохо они ее ни держали. Но в то же время никто не помешает и Епифану за плохое отношение к его дочери набить морду любому из Чепаловых. Каждый знает – в семейной жизни не без греха. И совсем по-другому поведут себя люди, если рискнет Дашутка уйти от мужа. Тогда на стороне Чепаловых окажутся Бог, и власть, и молва людская. Живо заявятся тогда к Епифану купец с атаманом и понятыми. Пристыдят его, затюкают, а может статься, и поучат кулаками. Дашутку же привяжут к оглоблям саней или телеги и с веревкой на шее отведут по улице к мужу. Такое бывало в поселке не раз. Хорошо знал Епифан мунгаловские обычаи. Вот почему он крепко испугался и грубо накричал на Дашутку, хотя втайне жалел ее. Расстроенная ушла Дашутка из отцовского дома. И как ни жалко ей было расставаться с мечтами о Романе, решила она больше не думать о нем, не утешать себя несбыточным, а все силы души и сердца отдать на то, чтобы наладить свою жизнь с нелюбимым человеком. «Ведь живут же другие. И я проживу, ежели нельзя по-иному», – говорила она себе, шагая по чисто выметенной снежной улице, озаренной грустным светом закатного солнца.

Но плохо еще знала она себя.

В проулке катались с крутого бугра на санках ребятишки и девки. На бугре, у высокого тына, стояла с гармошкой куча парней, наблюдавших за ними. Услышав смех, Дашутка подняла голову и сразу увидела среди парней Романа. В заломленной набекрень белой с крупными завитками папахе, в отороченном мерлушкою полушубке стоял он на дороге. Проулок был очень узкий. Роман с увлечением следил за катающимися девками и не заметил, как рядом с ним оказалась Дашутка. Безотчетно вздрогнув, он обернулся. Глаза его встретились с глазами Дашутки. Он весь зарделся и, смущенный, поспешил посторониться. Отвернулась и опешившая Дашутка. Но тут ей преградил дорогу Данилка Мирсанов и, показывая на Романа, спросил с ухмылкой:

– Ты чего, девка, старых знакомых не узнаешь? Загордилась?..

Чувствуя, как подсекаются ноги, Дашутка на мгновение смешалась, но потом смело отрезала:

– Меня тоже не узнают, отворачиваются, – и она взглянула на Романа с той самой неповторимо ласковой и лукавой улыбкой, которую он так любил у нее.

Данилка захохотал.

– Как бы не так! Вон он как покраснел, а ты говоришь…

– А ну тебя с разговорами! Дай пройти-то! – оборвала его Дашутка и покосилась на Романа.

Запыхавшаяся, с пылающими щеками, спустилась она с бугра. И смешными показались ей все недавние зароки насчет Романа.

Однажды, убирая после завтрака со стола посуду, Дашутка нечаянно разбила стеклянный стакан с голубым ободком и надписью: «Приятного аппетита». Стакан, как на грех, принадлежал Милодоре. Он был подарен ей крестной матерью в день ее именин, лет десять тому назад, и Милодора сильно им дорожила. Увидев осколки стакана, она набросилась на Дашутку с руганью. Испуганная Дашутка долго отмалчивалась, но потом не удержалась и обозвала Милодору в запальчивости дохлой щукой. Милодора грохнулась на лавку и разревелась. Федосья просеивала в кути муку и от неожиданности уронила сито. Сито стукнулось о ножку стола и покатилось под лавку, оставляя на полу белую узкую дорожку, а Федосья, всплеснув руками, на голос запричитала вместе с Милодорой.

На шум прибежал из магазина, гремя связкой ключей, сам купец, из спальни пришла свекровь Степанида Кирилловна, рыхлая, вечно недомогавшая женщина.

– Это еще что за ярмарка? – спросил купец, едва переступив порог.

– Ой, батюшка!.. Ой, родненький!.. – давилась слезами Милодора.

– Да говори ты толком, черная немочь!

– Она… Она меня, батюшка, облаяла. Мой стакан разбила и меня же дохлой щукой обозвала, – тыкала Милодора пальцем на Дашутку, робко прислонившуюся к печке.

Купец круто повернулся к Дашутке:

– Ты часом не сбесилась, молодуха? Ремня захотела? С какой стати посуду бить начала?

– Я неснароку, нечаянно.

– Снароку, снароку!.. На вред мне сделала! – закричала Милодора.

– Замолчи! Тебя не спрашивают, – огрызнулся на нее купец и снова повернулся к Дашутке: – Ну, чего молчишь – воды в рот набрала? Сумела наделать шуму, умей и ответ держать.

Дашутка размашисто перекрестилась:

– Вот те крест, батюшка, я нечаянно!

– А ругалась зачем?

– Жизни мне нет от них. Вконец извели, хоть в петлю лезь. Надоело терпеть…

– Вон как ты заговорила? – удивленно протянул Чепалов.

«Вишь ты, когда ее проняло», – подумал он про себя. Он знал, каковы его старшие невестки, и охотно оправдывал Дашутку. Но чтобы показать ей свою власть, приучить ее на всю жизнь ходить по одной половице, он схватил подвернувшийся под руку ремень и туча-тучей пошел на нее.

Дашутка виноватой себя не считала. С побелевшим лицом, отступая от купца в куть, она угрожающе крикнула:

– Не трогай меня, батюшка… Не трогай, говорю!..

Купцу это не понравилось. Загоревшись желанием проучить непослушную молодуху, он догнал ее и ударил ремнем по руке, которой заслоняла она голову. Дашутка вскрикнула и схватила стоявший у печки ухват. Вскинув его наперевес, как солдат винтовку, она угрожающе сказала:

– Ударь еще, попробуй… Я тебя так по башке съезжу!..

Не зная, как подступить к ней, купец остановился в замешательстве. Потом принялся грозить кулаком и кричать:

– Брось ухват! Брось, а не то…

– Уйди, не доводи до греха! – оборвала его Дашутка, подымая ухват.

Купец опасливо покосился на него и начал пятиться. Молчавшая до этого Степанида Кирилловна принялась увещевать Дашутку:

– Господа Бога, молодуха, побойся! Опомнись, погляди, на кого ты ухват подняла. Сергей Ильич твой свекор, и поучит, так ничего тебе не сделается. В семье оно всяко бывает.

Но Дашутка упрямо твердила, наступая на купца:

– Уйди!.. Уйди лучше!

Чепалов выругался, плюнул и побежал из кухни. Видя его отступление, снова заголосили притихшие было Федосья и Милодора.

– Замолчите вы, поганые! – рявкнул он и, на бегу огрев Милодору ремнем, яростно хлопнул дверью.

В кухне сразу стало тихо. Невестки подавленно молчали, испуская тяжелые вздохи. Степанида Кирилловна сокрушенно качала головой. Дашутка поставила на прежнее место ухват, поправила выбившиеся из-под платка волосы и, не зная, что делать, прислонилась к печке. Она жалела уже о случившемся, и было ей явно не по себе. Степанида Кирилловна, немного выждав, заговорила с укором:

– И не стыдно? Вон какой скандал затеяла. Нет, матушка, такие повадки бросать надо. Сергей Ильич до старости дожил, а этакого сраму в своем доме не видел. И Федосье с Милодорой перечить негоже, они постарше тебя, да и в дому у нас не первый год живут.

– Отродясь бы я им не перечила, да сами вяжутся.

– Черт бы к тебе вязался!.. – не сказала, а прошипела Милодора. – Оборони меня Бог с тобой связываться. Я тебе теперь слова не скажу.

– И не надо. Не шибко я в твоих словах нуждаюсь.

Степанида Кирилловна гневно забормотала:

– И в кого ты, молодуха, уродилась такая? Ни одного слова не терпишь. Досталось Алешеньке золото, нечего сказать. Хватит он с тобой горюшка.

Невыносимо обидными показались Дашутке эти слова свекровки. Она тяжело опустилась на стул и зарыдала. Закрыв лицо ладонями, раскачиваясь из стороны в сторону, с трудом выговаривала сквозь слезы:

– Да что я вам сделала-то? За что вы невзлюбили меня?

– Вот давно бы так! – злорадно пропела Степанида Кирилловна и, помедлив, добавила: – Поплачь, поплачь, авось ума прибавится.

Считая, что больше в кухне делать нечего, Степанида Кирилловна заботливо подобрала свою длинную юбку и удалилась к себе в жарко натопленную спальню. Федосья с Милодорой остались и злорадно поглядывали на Дашутку. Некоторое время спустя из коридора заглянул в кухню купец. Заглянул и скрылся. Федосья и Милодора переглянулись и стали ждать. Купец снова показался в дверях с нагайкой в руке. Стараясь не стукнуть, не скрипнуть, подкрался он к ничего не подозревавшей Дашутке и начал ожесточенно хлестать ее нагайкой, приговаривая:

– Не хватайся за ухват… Не хватайся, паршивая!

Дашутка пронзительно взвизгнула, сорвалась со стула и бросилась бежать в коридор. В двух или трех местах проступили у нее на спине сквозь желтую кофту темные полосы. Купец кинулся за ней, но, увидев на кофточке расплывшиеся полоски, понял, что это кровь, и остановился. Желая оправдать свою жестокость, нарочно громко сказал:

– Вот и допрыгалась! Будешь знать теперь, как со свекром жить.

А Дашутка схватила на вешалке шубу с полушалком, открыла наружную дверь и вылетела из дома. Жадно глотнув на крыльце широко раскрытым ртом морозный воздух, всхлипнув несколько раз, решила идти к родным. Пошла не улицами, а гумнами, за дворами.

Епифан с Аграфеной цепами молотили на гумне овес, когда пришла к ним Дашутка. Завидев ее, Епифан воткнул в сугроб молотило и весело сказал, выпуская изо рта клуб сизого дыма:

– Вот легка на помине! Только мы с матерью о тебе речь вели. Без тебя у нас молотьба не шибко споро идет. Да ты чего такая пасмурная?

У Дашутки жалобно дрогнули губы:

– Столбовой нагайкой меня Сергей Ильич отхлестал. Вся спина у меня огнем горит.

– Да что он, сбесился?

– Стакан я нечаянно разбила. Невестки пожаловались, а он и сдурел.

– Сними-ка шубу, покажи спину.

– Матушки вы мои! – заревела Аграфена, как только сняла Дашутка шубу. – Да у тебя вся спина от крови мокрая. Ах, он изверг! Гляди, Епифан, гляди! Ведь он ее насмерть бил!

Прикусив обледеневший ус, Епифан поглядел на Дашуткину спину, не сказал ни слова, повернулся и быстро пошел с гумна.

– Ты это куда?

– А вот поговорю с ним… Я ему за это душу в пятки вобью!

– Да подожди ты, Христа ради! – кинулась за ним Аграфена и вцепилась ему в рукав. – Ты лучше Дашутку к фельдшеру вези.

– Пошла ты к черту с фельдшером!

– Ну, так домой пойдем. Охолонись малость, одумайся, а потом и иди разговаривать… Только добра от своих разговоров не жди. Хуже собаки Сергей Ильич. Погубили мы дочь ни за грош, ни за копейку. И все ты виноват…

– Ты, ты… Заладила! А сама небось больше всех радовалась, что с купцом породнилась… Да не держи меня! – вырвался от нее Епифан и стал участливо спрашивать Дашутку: – Тебя, может, и верно к фельдшеру свозить?

– Не надо. Без него обойдется.

– Тогда пойдем в избу. Отдохнешь немного, а потом поведу я тебя к Сергею Ильичу. Я его, подлого, живо отважу так обходиться с тобой.

– Не пойду я к ним, – чуть не плача сказала Дашутка.

– Пойти-то придется. Тут уж все, девка, по гроб завязано. Только не бойся, я за тебя постою.

Когда вернулись в дом и пообедали, Аграфена уговорила Епифана до вечера не ходить к Чепаловым. Но и вечером не пришлось ему идти. Едва закатилось солнце, приехали к нему в кошевке Сергей Чепалов и Алешка. Увидев их в окно, Епифан усмехнулся:

– Сами, значит, пожаловали. Пойдет у нас теперь разговор…

Дашутка, переодетая в материнскую кофточку, испуганно ойкнула и заметалась по кухне, потом спряталась в запечье. Аграфена начала торопливо убирать со стола. Хотя было еще довольно светло, но Епифан приказал Верке закрыть ставни, а сам зажег лампу и уселся на лавке, нетерпеливо поигрывая концом пояса.

Первым в кухню вошел Сергей Чепалов. Войдя, он помолился на иконы так, словно чистил пуговицы на своей борчатке, и глухо пробубнил, не глядя на Епифана:

– Здравствуй, сват.

Епифан угрюмо пригласил:

– Проходи, присаживайся.

Купец крякнул, положил шапку с рукавицами на лежанку, прошел неторопливо вперед. Присел на краешек лавки, расстегнул воротник борчатки и зло спросил:

– Куда дочь спрятал?

– Что мне ее прятать-то? У меня она. Увидела тебя и за печку полезла.

– Так, так… Что же она домой не является? Приглашения ждет?

Насилу сдерживая закипевшее бешенство, Епифан спокойно сказал:

– Не знаю, тебе видней, – и забарабанил пальцами по столу, в упор глядя на купца.

Не подымая головы, не отвечая ему, Чепалов стал звать Дашутку:

– Ну, Дарья, вылезай из-за печки да расскажи отцу с матерью, как со свекром разговариваешь…

– Как тебя свекор нагайкой до полусмерти избил, – не вытерпев, добавил Епифан.

Чепалов ожег его ненавидящим взглядом и снова принялся звать Дашутку.

Дашутка упорно молчала и не показывалась. С надворья тем временем, впустив в кухню белый клуб холода, вошел Алешка. Он поздоровался, но ни Епифан, ни Аграфена ему не ответили. Алешка смутился и не посмел пройти вперед, а присел на табурет у порога. Выждав, пока разошелся на кухне холод, купец обратился к сыну:

– За печку твоя законная спряталась. Иди поклонись, может, соизволит выйти.

Алешка что-то невнятно промычал себе под нос. А купец продолжал:

– Приголубили ее отец с матерью. Ее проучить надо было да к мужу отправить, а они ее прятать давай…

У Епифана лицо мгновенно покрылось красными пятнами, задергалось судорожно веко левого глаза. Но и на этот раз у него хватило выдержки. Не повышая голоса, но решительно оборвал он купца:

– Хватит, сват, понаветничал… А теперь слушай, что я тебе скажу: хоть ты и почтенный человек, а дочь мою увечить я тебе не позволю. Нагайкой жеребят учат, а не бабу.

– А что же прикажешь делать, ежели баба от рук отбилась? – сердито засопел и заворочался на лавке купец. – На божницу, что ли, ее заместо иконы ставить?

– Ерунду, сват, говоришь. Ей у вас от баб житья нет, а ты не разобрался и на нее же понес. Не годится так порядочному человеку делать.

– Кому от кого житья в моем доме нет – про то я знаю. Не тебе меня учить. – Купец поднялся с лавки и властно скомандовал: – Дарья, выходи, а не то силой выведем! Нам с тобой долго возиться некогда.

Его наглая самоуверенность вывела, наконец, Епифана из себя. Епифан повысил голос:

– Не покрикивай, сват, не покрикивай! Ты не дома!

Чепалов отмахнулся от него и, тяжело затопав ногами в черных бурках, пошел в запечье. Епифан решительно загородил ему дорогу. Купец закрутил бурой бородой, по-медвежьи зарычал и толкнул Епифана. Но Епифан даже не пошатнулся, хотя и был на целую голову ниже купца. Он поднес ему под нос свой увесистый кулак и сказал:

– Этого ты не нюхал, сват? Покомандуй еще, так я тебе покажу, где Бог, а где порог… Садись лучше… – силой усадил он купца на лавку. – Сел? Вот и хорошо. А теперь давай разговаривать.

Купец рванулся с лавки, но Епифан положил ему на плечи свои ручищи и притворно-ласково попросил:

– Нет, ты уж посиди, сват, посиди!..

Задыхаясь от бессильной злобы, напрасно купец пробовал сбросить с своих плеч Епифановы руки. Они давили его все крепче и крепче. Поняв, что ему не вырваться, Чепалов начал ругаться и звать на помощь Алешку. Алешка вцепился в Епифана сзади и стал тянуть его за рубаху.

– Ах ты, гнида! – Епифан схватил Алешку правой рукой за шиворот и легко, словно мальчишку, усадил его рядом с отцом. Потом пододвинул к себе ногой табурет и, глядя немигающими глазами в бороду купца, опять повторил: – А теперь давайте разговаривать.

Купец попробовал пригрозить ему:

– Я тебя, сукиного сына, под суд упеку!..

В ответ Епифан сдавил ему плечи, будто клещами, и прикрикнул:

– Молчать у меня!..

Не на шутку перепуганный купец сразу присмирел. Разгневанный Епифан мог в любую минуту стукнуть его головой о стенку. Но слишком стыдно было купцу так скоро покориться Епифану, и потому он продолжал ругаться. Епифан больше не горячился. Вволю дав купцу накричаться, он не громко, сильно растягивая каждое слово, заговорил:

– Атаманом ты меня не пугай. Не люблю я этого. Ты знаешь, какой у меня нрав?

Купец кисло улыбнулся:

– Самый распоганый твой нрав. Ты да Сенька Забережный – пара.

– Верно, не хвастаюсь своим нравом. И вот тебе мой сказ: то, что избил ты в кровь Дашутку, пусть оно будет в первые и в последние… Нет, мордой ты не виляй, не крутись, а заруби это себе на носу. Иначе я себя не пожалею, а тебя с землей смешаю… Верка!.. Дай сюда Дашуткину кофточку, пусть поглядит мой зять, как папаша с его женой обращается.

Верка живо шмыгнула в запечье и вернулась с кофточкой. Епифан взял ее и развернул перед Алешкой. Кофточка была порвана в двух местах. Неширокими полосками запеклась на ее внутренней стороне кровь. Алешка насчитал шесть таких полосок. Купец чувствовал себя очень скверно и на кофточку даже не поглядел. Ему было ясно, что Епифан кругом прав. Но одно дело было сознавать это, и совсем другое – помириться, признать свою глупую опрометчивость. Епифана он всегда считал гораздо глупее себя. А на поверку получилось, что Епифан оказался далеко не дураком. Держал он себя с достоинством и слов на ветер не бросал. А он, Сергей Ильич, этим похвастаться не мог. Говорить с Епифаном было ему противно. Но говорить было нужно. И не просто разговаривать, а признаться в своей неправоте, попросить прощения. Иначе нечего было и думать, что сегодняшняя встреча закончится тихо и мирно. И долго колебался купец, прежде чем поборол свое ущемленное самолюбие и заговорил обычным, глуховатым голосом.

– Ладно, Епифан, – выдавил он из себя через силу. – Погорячился я некстати, сознаюсь, брат. Доконал ты меня. Только ведь бил я Дарью не со зла. Я тебе прямо говорю: баба она ладная, с ней мы не прогадали. Говорю это, как на исповеди… Только вот со свекром разговаривать не умеет. Я постращать ее хотел, а она за ухват… Да и начала им орудовать. Пришлось мне из кухни побитым кобелем уходить. От стыда перед своими бабами некуда было глаз девать… Вот и подкараулил я ее в сердцах с нагайкой… А зла я на нее не имел. Пусть она об этом и не думает. И ежели так выходит, что невесткам у меня тесно стало, то я возьму и поделю сыновей. За этим дело не станет… – Тут купец передохнул и впервые взглянул на Епифана: – А пугать тебе, сват, меня не след. Дуром в таком деле ничего не сделаешь.

– Правду говоришь, – согласился Епифан. – Только не сваливай всю вину на Дашутку и на меня. Со мной ведь сам ты не захотел по-человечески разговаривать. Гордости у тебя шибко много.

Разговор снова становился неприятным для купца, и он поспешил его закончить:

– Хватит, хватит. Кто старое помянет, тому глаз вон.

Но Епифан хотя и добродушно, а все-таки добавил:

– А кто забудет, тому два долой. Я так, сват, думаю… А теперь давай ради доброго конца выпьем по маленькой, – и он приказал Аграфене поставить на стол бутылку вина.

И началась у них выпивка и мирные разговоры. Но Сергей Чепалов чувствовал себя неловко. Глядя на подвыпившего и ставшего разговорчивым Епифана, он жалел, что все вышло не так, как следовало бы, по его мнению. Дашутке Епифан приказал выйти к столу. Когда она вышла, раскрасневшаяся и смущенная, он велел ей и Алешке поцеловаться и больше не ссориться. Купец сидел и криво улыбался от этих его чудачеств.

Вырваться от Епифана удалось им с Алешкой только глубокой ночью. Уехали они, увозя с собой Дашутку. Дорогой напрасно Алешка пытался утешить ее обещаниями никому и никогда не давать ее в обиду. Она вздрагивала от встречного резкого ветра и сосредоточенно молчала.

Назавтра купец приказал им с Алешкой собираться и ехать на заимку, где зимовал у него крупный рогатый скот под присмотром пожилого работника. Алешка к отцовскому решению отнесся с явным неудовольствием. Жизнь на заимке была скучная и нудная. Он начал ворчать, но Сергей Ильич прикрикнул, и Алешка стал покорно готовиться к отъезду.

Дашутка же этой поездке была рада. Она знала, как незавидно живется на заимке, но готова была жить там хоть два года, лишь бы не видеть каждый день противных ей Федосьи и Милодоры. На заимке Дашутка надеялась быть сама себе хозяйкой.

И в этом она не ошиблась. Прожили они там около двух месяцев. И прошли эти месяцы незаметно в ежедневном уходе за скотом, в ежевечерних разговорах у ярко топящейся плиты с работником Якимом и его женой Настасьей, которая знала бесконечное количество всяких бывальщин и сказок. Там, борясь со своим сердцем, приучилась Дашутка более терпеливо относиться к Алешке. Она многое ему простила за его неподдельное огорчение и неумело выраженное участие к ней в тот вечер, когда отец заставил ее снова вернуться в чепаловский дом.

О Романе она думала по-прежнему часто. Но как-то все более и более смирялась с мыслью, что навсегда разошлись их стежки-дорожки. Думать об этом было хотя и горько, но уже не так мучительно, как раньше.

Перед масленой на заимку приехал навестить их сам купец. Дашутка угостила его блинами и свежей, только что снятой сметаной. Выйдя из-за стола, купец принес из кошевы мешок и достал из него цветастую кашемировую шаль.

– Иди-ка сюда, – поманил он Дашутку.

Когда она подошла, он накинул ей на плечи шаль и сказал:

– Это тебе, чтобы зла на меня не имела.

Уезжая, он разрешил им с Алешкой приехать на праздники в поселок. Дашутка попробовала было отказаться, но Алешка на этот раз оказался несговорчивым и настоял на своем.

Масленую в Мунгаловском праздновали весело. Все три дня с утра и до позднего вечера на чисто выметенных улицах неумолкаемо шумел народ. Звонко наигрывали на морозе гармошки, скрипели полозья, далеко разносились смех и говор. Ребятишки в отцовских папахах и башлыках скакали на необъезженных жеребятах, слетались на площади у церкви «улица на улицу» и яростно рубились вместо шашек таловыми прутьями. Старики беззлобно поругивали их не для острастки, а больше для очистки собственной совести и втайне любовались жестокими их забавами, расхваливая про себя наиболее увертливых и смелых. Разодетые парни катали девок из края в край поселка на тройках, с лентами и колокольцами. К полуденному обогреву, когда с дымящихся крыш падала на завалинку первая капель и глуше похрустывал под ногами приталый снег, на тракте за поскотиной устраивались конские скачки, на которых отчаянные любители спускали все до нитки.

А в последний день Масленицы, в Прощеное воскресенье, собирались мунгаловцы на обширной луговине, у Драгоценки, посмотреть на лихую осаду снежного городка, где показывали все желающие свою ловкость и удаль. Городок начинали строить задолго до Масленой. Строили его добровольцы из ребятишек и парней. Много вечеров проводили они там, возводя из снежных глыб зубчатые стены и башни. Накануне праздника приходили к ним на помощь девки с ведрами на коромыслах. На Драгоценке спешно выдалбливали прорубь. Оглашая прибрежные кусты смехом и бойкой песней, принимались девки носить из проруби воду и поливать городок, чтобы заледенели и сделались неприступными его саженные стены. Перед самым началом осады приезжал к городку поселковый атаман с бородатой, заметно важничающей свитой, выбиравшейся для этого случая на сходке из наиболее уважаемых стариков. Они привозили с собой трехцветный флаг на гибком и легком бамбуковом древке. Самый старый из свиты кряхтя слезал с коня и водружал флаг на маленькой площадке в центре городка.

Этот флаг и старался захватить каждый из участников осады, пробиться с ним к располагавшемуся поодаль на бугре атаману, выслушать стариковские похвалы и получить потом богатый приз – каракулевую папаху с алым верхом и лакированные сапоги, на покупку которых ежегодно устраивалась общественная складчина. Но нелегко было завоевать тот флаг. В городок вели трое узких ворот, в каждом из них смельчака встречали тучей снежков ребятишки и девки, сбивали с коней пудовыми глыбами казаки, занимавшие ради этого стены вдоль извилистых тесных проходов. Редкому из нападающих удавалось прорваться к флагу, схватить его. Но еще труднее было выбраться с флагом обратно и отбиться от тех, кто дожидался смельчака за воротами, чтобы отнять у него дорогую добычу. Вот почему только немногие решались на это испокон веков заведенное состязание в силе и молодечестве, где все зависело не только от всадника, но и от его коня.

С малых лет любил Роман эту праздничную потеху и за нее одну считал Масленую самым веселым праздником. В осаде городка Роман еще не участвовал ни разу, но уже несколько зим был одним из самых неутомимых строителей и защитников городка. Как защитник, он был на отличном счету. Еще в позапрошлом году ухитрился он сбить с коня метко брошенной глыбой снега неоднократного победителя в состязаниях Платона Волокитина, первого силача в поселке. Долго тогда об этом судили и рядили мунгаловцы. Много раз доводили они Платона до белого каления сожалениями и расспросами, как это опозорил его у всех на виду не равный ему по силе казачина, а безусый молокосос. При каждой встрече выговаривал за это Платон Роману, и хотя в шутку, но обещал отомстить ему при удобном случае.

Знал Роман, что был он далеко не последним среди отчаянных всадников, нападавших на городок, но не смел и заикнуться в своей семье, что ему пора попытаться завоевать почетный приз. Он боялся насмешек отца и деда. В этом году ему неожиданно помог Герасим Косых.

Герасим, проводивший осенью брата Тимофея на действительную службу, приходил к Улыбиным чуть не каждый вечер и просиживал в жарко натопленной кухне до поздней ночи, коротая время в неторопливых обстоятельных разговорах.

В один из таких вечеров Герасим, ездивший днем на базар в Нерчинский Завод, сообщил Андрею Григорьевичу и Северьяну, что своими глазами видел, как покупал Елисей Каргин сапоги и папаху на приз. У Романа при его словах сразу загорелись глаза. От Герасима это не ускользнуло, и он, посмеиваясь, спросил, не думает ли Роман нынче попробовать отвоевать приз.

– А на каком коне пробовать-то? На наших не напробуешь, – угрюмо ответил Роман.

Северьян терпеть не мог, когда при нем хулили что-либо в его хозяйстве. Он напустился на Романа:

– А чем тебе Гнедой не конь! Ты не смотри, что он тяжел на ногу. Он зато ничего не боится. Его снежками с дороги не своротишь, ежели седок на нем будет добрый… Только вот за тебя я не ручаюсь. Усидишь ли? – подзадорил он сына.

Задетый за живое, Роман сказал:

– Усижу. Не беспокойся.

– Усидит, – подтвердил Герасим и обратился к Андрею Григорьевичу: – А ты, отец, как думаешь?

Андрей Григорьевич погладил бороду, приосанился:

– Ежели в меня Ромаха, то усидит. Я в свою пору эти призы не раз брал.

– Тогда в чем же дело? Пусть снаряжается, – согласился Северьян.

После этого вечера принялся Роман готовиться к Масленой, заботливо выхаживать Гнедого. Каждое утро кормил он его отборным овсом, водил проминать за поскотину. В ясные дни обливал его теплой водой и, накрыв попоной, ставил на выстойку на ветер. И через две недели толстобрюхий, толстоногий Гнедой сделался стройным, подбористым конем, на котором можно было хоть сейчас идти на службу. Андрей Григорьевич помогал Роману советами и частенько поругивал, если он что-нибудь делал не так, как следует. А Северьян тем временем постарался исправить свое форменное седло. Он переменил у седла заднюю подпругу, перевязал стремена, прошил ремешками нагрудники и набил коровьей шерстью седельную подушку. Не поленился он сшить Гнедому из белой сыромятной кожи и новую уздечку, украсить ее медными кольцами и бляхами. Хотелось ему, чтобы выглядел под его сыном Гнедой, как следует выглядеть доброму казачьему коню.

Однажды, выехав проминать Гнедого, Роман повстречал на дороге возвращавшегося с дровами Семена Забережного.

– Ты, паря, не на службу ли собрался? – спросил его Семен. – С чего это коня проминать вздумал?

– Скоро Масленая.

– Вот ты куда метишь! Ну-ну, попробуй, авось и оттяпаешь приз… Дружков-то себе на подмогу много подговорил?

– На какую подмогу?

– Вот тебе раз. Да ты что, вчера родился? Неужели ты думаешь один на осаду ехать?

Роман поспешил сознаться, что так оно и есть.

Тогда Семен сказал Роману, что не видать ему приза, как своих ушей.

– Ну, это мы еще посмотрим! – задорно возразил Роман.

– И смотреть нечего… Ты думаешь, в прошлом году Петрован Тонких в одиночку работал? Черта с два. Знаю я их, верховских-то. Человек десять, не меньше, помогали Петровану.

– Да ведь это же не по правилу!

Тогда Семен сказал Роману, что на правила верховские плюют. Они знают, что в одиночку приза не завоюешь, а поэтому заранее сговариваются действовать сообща. И действуют очень хитро. Только доберется до флага один из их компании, как они стараются окружить его тесным кольцом. Со стороны глядеть – они флаг у него как будто стараются отнять, а на самом деле заслоняют его от тех, кто не в сговоре с ними. Только так и завоевывают они приз четвертый год подряд.

Семен посоветовал Роману сколотить крепкую компанию из низовских казаков и действовать всем вместе. Он снял рукавицы и, загибая на левой руке пальцы, начал перечислять тех, кого следовало бы привлечь в компанию. Насчитал он четырнадцать человек.

– Вот таким манером ты утрешь верховским нос. А иначе нечего и хлопотать напрасно, – закончил Семен.

Отъехав от него, Роман решил, что раз верховские мошенничают, то не стоит и состязаться с ними. Пусть забирают себе и нынешний приз. Но скоро переменил свое решение и сказал, что он не он будет, если не удастся ему нынче перехитрить верховских. Вернувшись домой, Роман отправился к Герасиму, переговорил с ним, а потом пошел по своим дружкам. И в тот же вечер заручился согласием двенадцати человек. Назавтра он снова встретил Семена, и тот похвалил его:

– Молодчина! Давно богатей осадить надо. Не одним им казаковать. Я сам с вами поеду, раз такое дело. Поднесем мы им пилюлю.

Когда наступил долгожданный день, Роман поднялся с постели задолго до света. Еще не успело выкатиться из-за сопок солнце, а у него конь уже был давно накормлен и напоен теплой водой, приготовлено все необходимое. Сводив коня на короткую проминку, он привязал его к столбу на выстойку, а сам, чтобы как-нибудь скоротать медленно тянувшееся время, принялся в радостном возбуждении разметать в ограде перепавший за ночь снежок. Работая, он то и дело поглядывал на ясное, заметно пригревающее солнце и не раз мысленно просил его поторопиться.

С улыбинского крыльца был хорошо виден на приречной луговине снежный город. Политые с вечера водой стены и башни городка сверкали на солнце. Роман часто подымался на крыльцо поглядеть, не собирается ли там народ, не развевается ли уже над зубчатыми стенами флаг. Но все еще было рано, и там только мелькали забегавшие туда из улиц собаки.

За долгим и обильным праздничным обедом отец поднес Роману стакан водки и пошутил:

– Ну-ка, брат, хлопни для храбрости. Глядишь, и на коне крепче сидеть будешь.

Роман выпил, и у него приятно зашумело в голове, стало клонить ко сну. Не желая поддаться дремоте, он сразу же после обеда вышел на улицу. Взглянул из-под руки на городок, на стоявшее еще высоко солнце и решил пойти к Данилке Мирсанову. Данилку он нашел во дворе. Тот готовился седлать коня.

– Куда собираешься? – спросил он его.

– Надо же хоть раз по улице проехать, на народ посмотреть.

– Тогда подожди меня, вместе поедем.

Роман побежал седлать Гнедого.

Немного спустя они ехали с Данилкой по улице к церкви, помахивая нагайками и поглядывая по сторонам. В улице было полно народу. С бугра за церковью катались на больших санях девки. Словно огромный букет желтых, красных и белых цветов, сверкали их полушалки, когда они падали с криками и смехом в сани. Под бугром, у ключа, дымилась наледь. Белый пар подымался в ясное небо. На Драгоценке весело синел тальник, и дальние сопки сияли на солнце, как сахарные головы.

Едва Роман очутился на улице, как праздничное настроение захватило его. Захотелось ему скакать на коне в снежную светлую даль, громко и упоенно петь. Он ударил Гнедого нагайкой и понесся в галоп по улице, крикнув Данилке:

– Не отставай!

Проскакав по улице из края в край, они заехали на обратном пути к Семену Забережному. Туда же скоро стали съезжаться все, кто решил на этот раз бороться с верховскими за приз. Собрались все четырнадцать человек. У Герасима оказалась с собой бутылка водки. Он попросил у Семена стаканчик и стал всех угощать. Едва была опорожнена бутылка, как с улицы донеслись голоса ребятишек:

– Поехали!.. Поехали!..

Все заторопились из избы. Каждый знал, что атаман со свитой наконец отправился к городку. Оживленно переговариваясь, быстро отвязывали коней и вскакивали в седла.

Только выехали из ограды и построились по трое в ряд, как Семен, поднявшись на седле, предложил:

– Споем, что ли? Пусть богачи узнают, что мы не хуже их петь умеем. – И он затянул сильным, немного хриплым голосом:

И все остальные подхватили:

На въезде в проулок, ведущий к Драгоценке, встретились с верховскими. Их было человек тридцать. Ехали они двумя группами. Впереди одной был Платон Волокитин в косматой черной папахе. И тем и другим хотелось первыми попасть в проулок. Не желая уступать друг другу, они резанули коней нагайками и понеслись наметом, ломая строй. Первой влетела в проулок группа Платона. Повернувшись в седле, он крикнул низовским:

– Жидки ваши коняги! За нашими им не угнаться!

– Посмотрим! – запальчиво ответил ему Семен, сдерживая коня.

В это время хотел проскользнуть в проулок Алешка Чепалов со своими, но Семен осадил его, рявкнув во все горло:

– Не лезь, вошь, вперед таракана! – и замахнулся нагайкой.

Алешка посторонился.

У городка подъезжавших казаков встречал Каргин, здоровался, скаля зубы в усмешке:

– Здорово, орлы!

– Здравия желаем! – охотно отвечали ему.

В воротах городка и на зубчатых стенах уже толпились, запасаясь снежками, ребятишки, парни и даже девки. Роман взглянул туда и невольно вздрогнул. Он увидел там Дашутку. Она стояла на стене с глыбой снега в руках и что-то кричала толпившимся внизу девкам и молодухам, на щеках ее играл яркий, горячий румянец. «Везде успеет!» – с беспричинным раздражением подумал про нее Роман и в то же время почувствовал, что сегодняшнее состязание приобрело для него особую волнующую остроту. Нужно было постараться не ударить лицом в грязь.

Из поселка торопливо бежали и ехали опоздавшие. Никула Лопатин, яростно настегивая пегую кобыленку, вез в санях кучу подгулявших баб и все время кричал:

– Посторонись, народ! Старух на свалку везу.

А какая-то баба, обняв его за ноги, пела:

Шестью группами выстроились нападающие. От каждой улицы было по группе, а от Царской две. Казаки поглубже нахлобучивали папахи, обматывали лица шарфами, чтобы хоть сколько-нибудь уберечь себя от снежков. Зрители отхлынули назад, раздвинулись вправо и влево. Горяча коня, Каргин выехал вперед, окликнул защитников городка:

– Эй, в городе! Готовы?

– Готовы! – разом отозвались оттуда десятки голосов.

Каргин отъехал в сторону, на бугор. Роман видел, как Петрован Тонких подал Каргину дробовик. Каргин трижды махнул им над головой, призывая к вниманию. Роман потуже натянул рукавицы, подобрал поводья. Каргин поднял дробовик кверху. Раскатисто бухнул выстрел.

Свистя и гикая, казаки поскакали к городку. Из-под конских копыт полетели комья снега, глухо загудела мерзлая земля. Рядом с Романом очутился Семен Забережный. Он крикнул Роману:

– Платона берегись! – и обогнал его, жестоко нахлестывая коня.

Первым у ворот городка очутился брат Елисея Каргина – Митька, и его же первого вышибли из седла удачно сброшенной со стены глыбой. Потеряв всадника, конь его, лягаясь задними ногами, помчался в поселок. Следом за Митькой к городку подлетел низко пригнувшийся к луке седла Платон. Его осыпали тучей снежков. В одно мгновение стал он белым с головы до пяток, но по-прежнему настойчиво пробивался вперед. «Прорвется, однако, черт», – с завистью подумал про него Роман и тут же невольно рассмеялся. Кто-то так ловко смазал Платонова коня глыбой в морду, что конь встал на дыбы и круто повернул назад, не слушая поводьев. Тщетны были попытки и других, оказавшихся впереди Романа казаков. Они отпрянули назад, грозя кулаками весело хохотавшим защитникам. Громче всех смеялась Дашутка в полушалке, осыпанном алмазною снежной пылью.

– Держись! – крикнул тогда, не помня себя, Роман и пустил Гнедого прямо в проход, где на стене стояла Дашутка. Навстречу ему полетели тяжелые заледеневшие снежки, нанося чувствительные удары сквозь папаху и полушубок. Но он не обращал на них внимания и старался, низко пригнувшись, укрыть только лицо. Гнедой вел пока себя на славу. Он послушно несся вперед, сердито всхрапывая от каждого попадавшего в него снежка. Стоявшие в проходе парни, запустив в Романа комьями снега, поспешили посторониться, боясь попасть под копыта Гнедого.

– Ага, струсили! – злорадно вскричал Роман, и в это же мгновенье ему показалось, что на него свалилась целая гора. Это скатила на него большую глыбу какая-то расторопная молодуха. Глухо вскрикнув от боли, помчался он дальше:

– Врешь, не сшибешь!

Новая глыба, угодившая ему прямо в спину, заставила его замолчать. Он пошатнулся в седле. В ушах зазвучал долгий тягучий звон, глаза застлало розовым дымом. Но, через силу тряхнув головой, он выпрямился, гикнул на Гнедого и полетел по проходу, крутя над головой нагайкой.

– Прорвался!.. Прорвался!.. – донеслись до него как из-под земли голоса, и они заставили его забыть про боль и звон в ушах.

По-прежнему крепко били его со всех сторон снежки, но он понял, что теперь доберется до флага.

Внутрь городка прорвался не один Роман. По другому проходу летели к флагу Платон и Алешка. Однако Роман оказался у флага первым. Отбиваясь нагайкой от парней, хотевших сорвать его с коня, он левой рукой схватил древко флага и повернул назад. Платон кинулся ему наперерез, заставив всех защитников разбежаться по сторонам, но конь под ним споткнулся, и это спасло Романа. Налетевшего на него Алешку он так толкнул в грудь, что тот чуть было не вылетел из седла, а сам поскакал по проходу назад, торжествуя победу. Алешка не хотел уступать ему флаг. Пользуясь тем, что его конь был более подвижен, он догнал Романа, и они поскакали рядом, один нападая, другой отбиваясь. Оба они молчали и только тяжело и прерывисто дышали. А следом за ними, крича во все горло, скакал Платон.

Увидев Алешку и Романа, несущихся назад, Дашутка опешила. Они должны были проскакать мимо нее. В руках она держала поданную ей Агапкой глыбу. Нужно было кинуть эту глыбу в того или другого. Но в кого – вот о чем думала она в те короткие мгновения.

Один был ее мужем, а другой…

Вдруг Роман почувствовал, что Алешка отстал. Едва Роман вылетел из городка, как его успели окружить Герасим, Семен и еще несколько человек своих. Подымая коней на дыбы, свистя и гикая, защищали они Романа от наседавших со всех сторон верховских. Завязалась отчаянная потасовка. Люди хватали друг друга за тужурки и полушубки, стаскивали с седел, а кое-где уже награждали своих противников ядреными тумаками. Семен Забережный, ухитрившийся ловким рывком сбросить с седла в снег Никифора Чепалова, громко ободрял своих:

– Держись, низ! Смелее!..

Но верховских было больше. Скоро они прорвали окружение и добрались до Романа. Сразу с двух сторон напали на него Назарка Размахнин и чепаловский работник Юда Дюков. Роман отчаянно отбивался от них, но вырваться не мог. Назарка уже схватился за древко и рвал флаг к себе. И вырвал бы, если бы не подоспел на помощь Роману Герасим. Верткий и жилистый, бешено крутясь в седле, добрался он до Назарки, схватил его за руку и оторвал от Романа. Роман воспользовался этим и ринулся вперед. Уже недалеко было до атамана, когда он почувствовал, как крепко схватили его сзади за воротник и сразу подняли над седлом. Не оглядываясь, он понял, что это настиг его Платон Волокитин. «Пропало, все пропало», – подумал он с горечью и ожесточением. И тут же увидел, что к ним приближается Семен Забережный. Тогда Роман, как ни жалко было ему расставаться с флагом, взял и кинул его, как пику, навстречу Семену. Семен в одно мгновение подхватил флаг на лету и помчался на бугор, к атаману. Одураченный Платон выругался, наградил Романа таким тумаком, что у него искры из глаз посыпались и пустился догонять Семена.

Но было уже поздно. Легко отбившись от Алешки Чепалова, догнавшего было его, Семен подскакал к Каргину и передал ему в руки флаг.

Толпа приветствовала победителя буйными возгласами «ура» и долго кидала над головами шапки и рукавицы.

Роман, вытирая выступивший на лице пот, люто досадовал, что вынудил его Платон попуститься флагом. Как ни приятна была ему победа низовских, но все же Роману жаль было, что не он, а Семен добрался с флагом до Каргина. Он слез с коня и стал водить его по луговине, не глядя ни на кого.

В это время к нему подъехал Данилка, спросил:

– Ты видел?

– Кого?

– Дашутку!

– Видел. А какое мне дело до нее?

– Тебе-то, может, и нет, да у нее зато есть. Ты знаешь, почему Алешка от тебя отстал?

– Нет, – буркнул сердито Роман.

– То-то и оно, что нет… А ведь его Дашутка так смазала, когда вы мимо нее скакали, что у него папаха с головы слетела. Из-за этого он и отстал от тебя.

– Ты наговоришь, тебя только слушай.

– Да ей-Богу же, не вру, правду говорю!

– Ну и ладно, отвяжись с ней от меня! – сказал Роман и стал садиться на коня.

А когда уселся, невольно стал искать глазами Дашутку. Но ее в толпе уже не было. Тогда он подумал про нее с теплотой и жалостью: «Достанется ей от Алешки, если тот заметил, какую штуку она ему подстроила».

С того дня и начали снова двоиться мысли Романа. Думал он то о Ленке, то о Дашутке. Но если о Ленке думать было приятно и радостно, то воспоминания о Дашутке были напитаны болью и горечью. И, не зная, зачем это делает, стал искать он встречи с Дашуткой.

Так и дожил Роман до новой весны.

Ночью с нагретых солнцем песков далекой Гоби принесся ветер. Широкий и шумный, летел он над степью, озаренной зеленоватым светом молодого месяца. На курганах и взлобках земно кланялся под ветром старый метельник, глухо шумели в долине кустарники, катились по черным дорогам колючки, похожие на рыжих лисиц. Скоро заполнили небо плотные тучи, бежавшие торопливо на север. Робко выглянув из-за них в последний раз, скатился за молчаливые сопки месяц. Степь потемнела, невнятно гудя и всплескивая, как озеро в бурю.

К рассвету ветер затих. Медленней поплыли тогда тучи, и стал накрапывать редкий теплый дождь. В степи сразу волнующе пахнуло весной, повеяло дальним югом. А когда занялось над сопками тихое утро, дождь перешел в ливень. Дымным пологом косо падающей воды надолго закрыло утренние дали. К вечеру мелководная Драгоценка взбугрилась, помутнела и яростно кинулась из берегов в лога, в степь шалой, неукротимой рекой. На пенных бурых гребнях ее крутились плоские льдины, неслись деревья, с корнями вывернутые из земли, не спеша проплывали копны слежавшегося сена, на которых каркали отощавшие за зиму вороны. По макушки в воде стояли прибрежные тальники.

На третий день к обеду выглянуло солнце. Веселое чистое солнце весны. И сразу преобразилась неприглядная, скупая земля. В тонком мареве зазывно заголубели сопки; сливаясь на горизонте с бездонным небом, заструился в долинах синий пар. В поселке, радуя глаз, засверкали тесовые крыши, загорланили на поветях и заборах петухи. И, выходя из жилищ на воздух, невольно улыбались люди солнцу, дымящимся лужам и горланящим петухам.

За зиму у Улыбиных поистратились запасы муки. И с первых же дней, как начали работать на Драгоценке мельницы, Северьян начал расспрашивать хозяев мельниц, не согласится ли кто-нибудь из них пустить его на помол. Но у всех в эту пору был большой завоз, и целую неделю Северьян не мог ни с кем договориться. Везти же хлеб на паровую мельницу к Сергею Ильичу он не хотел. Он никак не мог простить купцу того, что тот высватал Дашутку за Алешку. И когда Андрей Григорьевич посоветовал смолоть хлеб у Сергея Ильича, Северьян поспешил заявить:

– Ну его к черту! Он ведь не мелет, а только зерно переводит. Сам знаешь, ни разу из его муки добрых булок Авдотья испечь не могла. Я лучше день-другой еще подожду да смелю на водяной мельнице по своему вкусу.

В тот же день вечером он вернулся домой довольный: согласился его пустить на помол Епифан Козулин.

Утром, когда нагрузили телегу мешками с зерном, он приказал Роману сходить к Козулиным за ключом от мельницы. Его приказание обрадовало и испугало Романа. Заявиться к родителям Дашутки было для него не так-то просто: ведь он, а не кто-либо другой вымазал у них ворота. Заявись к ним, а Епифану взбредет в голову пробрать за старое, и придется там глазами моргать. И Роман невольно замешкался. Только после того, как отец прикрикнул на него, он пошел в избу, приоделся, словно на праздник. Ему хотелось прийти к Козулиным таким молодцом, чтобы они пожалели, что не он у них ходит в зятьях.

Увидев вышедшего из избы Романа принаряженным, Северьян ехидно прищурился и спросил:

– Ты это чего? Ведь я тебя, кажись, не на свадьбу отправляю.

Роман покраснел и, ничего не ответив, ушел.

У ворот козулинского дома на лавочке под голым еще тополем сидела сестренка Дашутки, Верка. Покосившись на лавочку и на окна дома, Роман спросил ее напряженным голосом:

– Отец дома?

Верка помотала головой.

– А мать?

– В огороде. А тебе на что ее?

– Ключ от мельницы взять надо.

– Он в сенях висит. Пойдем, я тебе его дам…

Взяв от Верки ключ и выйдя за ограду, Роман горько рассмеялся. Ни к чему, выходит, был весь его бравый вид. Все получилось слишком просто и буднично. Шел, как на исповедь, а дальше сеней и побывать не пришлось. И с упавшим настроением пошел Роман по еще не просохшей улице на мельницу, продолжая посмеиваться над самим собой.

А в это время из проулка к отцовскому дому подошла Дашутка. Подходя, она видела, что из ограды дома вышел какой-то человек. Поэтому, встретив Верку, она первым делом спросила, кто это был у них. Узнав, что был Роман, она на мгновенье вспыхнула, прикусила губы и только потом стала расспрашивать, зачем он приходил.

Козулинская мельница стояла на излучине Драгоценки, под сопкой-коврижкой. Неторная извилистая дорога вела к ней, минуя камышовое болото, через широкую луговину, заросшую острецом и черноголовом.

Когда Роман пришел на мельницу, отец уже был там. У самой мельничной двери стояла распряженная телега. Конь был привязан к таловому кусту. Прибывшая после дождя вода легко вращала громадину мельничного колеса. Под пенной мощью низвергающейся с высокого русла воды гудели и гнулись колесные плицы, сотрясались мшистые стены мельницы, сизый бус сеялся с них. Северьян суетился возле мельничного колеса, смазывая дегтем железное гнездо, в котором, мягко шлепая, ходила блестевшая на солнце колесная ось.

Роман отомкнул дверь. Оглядевшись, увидел мешки на темных помостьях, ларь для муки, каменный очаг у порога и кучу сухой соломы возле него. Внизу мерно и мягко постукивало зубчатое колесо передачи, волчком крутилась матово блестевшая шестерня.

– Скоро, скоро, – похвалил Романа, подходя, Северьян и велел носить мешки.

Засыпав в ковш первый мешок, он принялся регулировать сыпь, чтобы мука получалась мягкого помола. Добиться этого ему удалось не сразу. Сначала мука выходила слишком крупчатой. Северьян попробовал ее на язык и все убавлял сыпь. Наконец он довольно щелкнул пальцами и сказал:

– Ну, вот теперь в аккурат.

Роман взял щепотку горячей муки, стал растирать ее между пальцев. Отец спросил:

– Как, ничего?

– Подходяще.

Северьян прислушался к показавшемуся ему неровным стуку зубчатого колеса передачи и, не уловив перебоев, успокоился.

– Придется, паря, тебе за мельника оставаться, – повернулся он к Роману. – Я сейчас домой пойду. Надо будет новое ярмо быкам сделать. Так что давай управляйся тут без меня… Ночевать-то один не побоишься?

– Вот еще новости… – рассмеялся Роман.

– Ну, тогда смотри. Я пошел.

Проводив отца, Роман отвязал коня и спутал его ременным путом. Над мельницей заливались в лазурном небе жаворонки. Потягиваясь и жмурясь на солнце, Роман послушал жаворонков и беспричинно улыбнулся. Потом отправился в кусты наломать хворосту. В кустах у речки было еще сыро и прохладно, кое-где под крутым берегом лежал голубовато-зеленый лед с вмерзшими в него камешками, ветками и старой листвой. Один круглый янтарный камешек в ледяной глыбе показался Роману необычайно красивым. Он взял похожий на топор камень и стал разбивать глыбу. Скоро очаровавший его камешек был у него в руках. Но, вынутый из льдины, он оказался самым обыкновенным, ничего красивого в нем не было. Роман покатал его на ладони и без сожаления бросил в воду.

Набрав охапку хвороста, вернулся он на мельницу. Варить чай было еще рано, есть не хотелось, и он присел в углу на застланное соломой дощатое ложе, на котором спали помольщики. Монотонный стук жерновов и плеск воды на колесе убаюкивали его. Незаметно для самого себя он задремал.

Проснулся он оттого, что в мельнице вдруг стало светло. Роман открыл глаза и обмер: у порога раскрытой настежь двери стояла Дашутка с корзинкой в руке.

– Ой, да тут вон кто! – удивленно заговорила она. – А ведь я думала, отец тут мелет. Я веники ходила ломать, да и завернула сюда отца проведать.

Роман молчал, исподлобья оглядывал ее.

– Что таким бирюком смотришь? – спросила Дашутка, переступив порог.

– На чужих жен не заглядываюсь. – Роман сердито отвернулся к стене.

Давно он мечтал о такой встрече. А теперь, когда встретились, ему захотелось и виду не подать, что он обрадован и взволнован до глубины души.

– А ты погляди, – сказала Дашутка дрогнувшим голосом.

Роман взглянул на нее и увидел, что на ресницах ее повисли слезы. Ему стало жалко ее. Но спросил он все с тем же угрюмым видом:

– Что, с мужем поругалась?

Дашутка тряхнула головой, выпрямилась:

– А хоть бы и так. Тебе-то какое дело?

– Вон какого богатого мужа выхватила, да печалишься. По-моему, не с чего.

– Смеешься?.. Эх, ты!.. – Дашутка круто повернулась и пошла из мельницы.

– Я не смеюсь! – вырвалось тогда у Романа, испугавшегося, что Дашутка и в самом деле уйдет.

Дашутка сразу остановилась и совсем по-другому спросила:

– Сердишься на меня?

– А чего мне сердиться?

– Нет, ты все-таки скажи: сердишься?

– Да что ты привязалась, – снова нахмурился Роман.

Дашутка заметно повеселела. Она поставила корзинку на пол и спросила:

– Можно с тобой посидеть? Приморилась я.

– Сиди.

Дашутка оглядела внутренность мельницы, поправила платок на голове, потом сказала насупившемуся Роману:

– Хоть бы чаем меня угостил. Я с самого утра ничего не ела.

Роман принялся разжигать в очаге хворост. Дашутка смотрела на него и чувствовала себя неловко. Намокшие в талом снегу прутья никак не разгорались. Тогда Дашутка присела на корточки рядом с ним и задорно бросила:

– Экий ты неуклюжий! Дай-ка мне спички.

Роман подал ей коробок. На одно мгновенье их руки коснулись. Роман вздрогнул.

– Пойду за водой, – поспешил он подняться.

Необыкновенно ярким показался ему день, когда он вышел из мельницы. Лицо его горело, сердце билось сильно и часто. Он подошел к замшелому руслу и, прежде чем подставить котелок под холодную струю воды, бившую сквозь щель в желобе, долго счастливыми глазами глядел на небо, на бегущие по нему легкие золотистые облака. Потом улыбнулся жаворонку, трепетавшему в синеве, и поспешил на мельницу.

Там уже весело трещал в каменном очаге огонь. Дашутку он сперва не увидел и испугался, что она ушла. Но она и не думала уходить. Она сидела за дверью на ложе и держала перед собою левую руку, указательный палец которой был в крови. Роман участливо спросил:

– Что с тобой?

– Наколола о хворостинку, – сказала она и попросила: – Нет ли у тебя чистенькой тряпки?

Не говоря ни слова, достал Роман из кармана чистый носовой платок с голубенькой каемкой, разорвал его пополам и стал перевязывать ей палец. Для этого ему пришлось опуститься перед ней на колени и невольно коснуться локтями ее колен. У него сразу задрожали руки, пересохло во рту. Дашутка, наблюдая за ним, тепло и ласково улыбалась.

С грехом пополам перевязав ей палец, Роман хотел подняться. Но она взяла его за руку и негромко, с придыханием, сказала:

– Ой, какая у тебя рука-то горячая…

– Зато сердце холодное, – пошутил он.

Дашутка положила его руку к себе на колени и стала гладить ее, все ниже и ниже склоняясь к нему. Он слышал ее прерывистое дыхание. И, чуть повернув голову, увидел в глубокий вырез ее ситцевой кофточки упругие смуглые груди и светлую ложбинку между ними. Он отвернулся и убрал руку с коленей. Но Дашутка снова схватила ее и мягко, но настойчиво потянула к себе. Тогда он мотнул головой, выпрямился и, забыв обо всем, стремительно обнял ее. Дашуткино дыхание опалило ему лицо. И с радостью припал он к ее губам. А Дашутка обхватила его руками за шею, льнула к нему и шептала:

– Дверь, Рома… Дверь-то…

Когда они опомнились, вода в котелке наполовину выкипела и огонь в очаге догорал. Дашутка, подбирая растрепавшиеся волосы, кинулась заваривать чай. На Романа она и взглянуть не смела. А он, смущенный не менее ее, начал нагребать из ларя муку и зачем-то пристально разглядывать под помостьями зубчатое колесо передачи.

Первой решилась заговорить Дашутка. Она позвала его пить чай. Немного помешкав, Роман подошел к ложу, где стоял дымящийся котелок и лежал на бересте нарезанный Дашуткой хлеб.

– А чашка-то у нас одна, – сказал он, не зная, как теперь разговаривать с Дашуткой.

– И из одной напьемся, – виновато улыбнулась Дашутка и испытующе спросила: – Ты ведь мной не брезгуешь?

– С чего брезговать-то?

– Да кто тебя знает. Может, теперь ты на меня и глядеть не захочешь?

– Экая ты чудная! – сказал Роман и привлек ее к себе. Поцеловав в щеку, он усадил ее на ложе рядом с собой. И Дашутка повеселела, оживилась. Она налила в чашку чаю, поднесла к губам Романа ломоть хлеба и приказала:

– Кусай!

Он покорно откусил от ломтя порядочный кусок. Тогда она поднесла ему чашку и заставила пить. Потом спросила, не хочет ли он сахару.

– Разве у тебя есть?

– Есть. Сколько хочешь для тебя есть. Вот, получай, – рассмеялась она и поцеловала его прямо в губы.

«Так же вот, поди, и с Алешкой играет», – подумал внезапно Роман и стиснул зубы. Вспомнив об Алешке, он нахмурился, переменился в лице. Невыносимо обидным показалось ему то, что был он у Дашутки не первым. До сегодняшнего дня он не видел в этом ничего особенного. Но сейчас понял, что это нелегко ему будет забыть. И захотелось сказать ей обидное, жесткое слово. А Дашутка, не замечая случившейся с ним перемены, все еще дурачилась. Она трепала его за волосы, целовала то в шею, то в щеки. И тогда он спросил ее с нескрываемой горечью:

– Научилась?

– Чему? – не поняла Дашутка.

– А этому самому… Скоро дошло… – зло процедил он сквозь зубы и так сдавил чашку, которую подала ему она, что чашка сухо треснула и раскололась на две половинки.

С нескрываемым испугом уставилась на него Дашутка. Губы ее жалко дрогнули. Она закрыла лицо руками, ткнулась головой в солому и горько-горько заплакала.

Тогда так же внезапно пропала у Романа вся злость, и он стал утешать Дашутку.

– Прости меня, – дотронулся он до ее плеча. – Я ведь и сам мучаюсь. Обидно, что не моя ты… Как бы мы с тобой жили!..

– Уйду я от Алешки, все равно уйду.

– Уйдешь, а тебя на веревке назад приведут.

– Тогда утоплюсь, мне все равно… Не могу я с ним, не могу! – И она снова залилась слезами.

– Да будет тебе. Перестань. Слезами тут не поможешь… Давай думать, что нам делать, может, что-нибудь и придумаем.

– Придумаешь, как же. Мне и с тобой не жить теперь. Всегда меня попрекать будешь Алешкой.

– Не буду. Хоть тяжко мне, а не буду. Забудь ты про это.

Дашутка приподнялась, утерла платком глаза и сказала, что, если Роман ее любит, она готова в любое время уйти с ним куда угодно.

– А куда пойдешь? – криво усмехнулся Роман.

– Да хоть в Китай. Наймемся там у китайских купцов.

– Выдумала, нечего сказать. В Китае-то и своим места нет. Вон сколько их оттуда на нашу сторону идет. Значит, несладко и там. Лучше на какой-нибудь прииск податься, в тайгу. Только далеко забираться надо, не то найдут нас и своим судом расправятся: либо удушат, либо убьют.

Долго сидели они и разговаривали. Договорились, что Роман постарается все разведать насчет приисков, исподволь приготовить все необходимое для побега. Говорил больше Роман. Дашутка слушала его и изредка согласно кивала головой. Наконец она собралась уходить. Когда они вышли из мельницы, солнце уже клонилось к закату и на бурой прошлогодней траве лежали длинные тени кустов. За Драгоценкой по травянистому косогору катился широкой огненной дугой вешний пал, белые башни дыма величаво и медленно подымались в голубое прозрачное небо. А вдали торжественно синели и звали к себе таежные хребты.

Взявшись за руки, глядели Роман и Дашутка на огненный вал, катившийся в сопки, слушали доносившийся оттуда ровный глухой шум и вдыхали тревожный запах гари. Дашутка вдруг повернулась к Роману, сказала:

– Все вынесу, все… Лишь бы с тобой быть… – И, закинув руки за голову, стала поправлять волосы.

Роман схватил ее на руки и закружился с нею.

Роман и Дашутка продолжали встречаться тайком. Для коротких и редких встреч приходилось им пускаться на всяческие уловки, чтобы уберечь себя от людской молвы. Они считали, что рано или поздно, наперекор всему, уйдут из поселка. И первое время не терзались заботами о будущем, ничем не омрачая радости встреч. Так, по крайней мере, старался держать себя с Дашуткой Роман. Но постепенно он осознал, что тешатся они несбыточною мечтой.

Не так-то легко и просто было увезти чужую жену. Это значило – порвать с родными, навсегда распрощаться с Мунгаловским, где слишком многое было Роману мило и дорого, и навлечь на себя необузданный гнев Чепаловых, Козулиных и всей их многочисленной родни. И все-таки, если бы знал Роман, что их оставят в покое после бегства Дашутки от нелюбимого мужа, он не задумываясь пошел бы на то, чтобы стать отщепенцем в своем роду. Но он не сомневался, что его и ее родные попытаются вернуть их на суд и расправу, если только не забьют насмерть по дороге. Избежать этого можно было только, скрывшись в недосягаемое для родственников место, а в свои девятнадцать лет Роман не знал таких мест.

И когда ему стало это ясно, уж не радовали его, а тяготили встречи с Дашуткой. Ему было совестно глядеть в глаза матери и отцу. А когда случалось встретить Епифана или Аграфену, он готов был провалиться сквозь землю. Несмотря на это, он не мог отказаться от свиданий с Дашуткой. Едва приближался условленный час, забыв обо всем, бежал он в черемушник на той стороне Драгоценки, где встречались они чаще всего.

Густ и развесист был тот черемушник. В самый светлый день в иных местах там стояли прохладные сумерки. Много было там и укромных местечек, в которых считали себя Роман с Дашуткой надежно скрытыми от людских глаз. Были убеждены они, что только тенистый черемушник и знает их тайну. Но это было не так. И первый убедился в этом Роман.

В один из праздничных дней пришел он на бревна к церкви, где коротала под тополями досужее время большая группа парней и пожилых казаков. Платон Волокитин, расстегнув воротник чесучовой вышитой рубашки, сидел на бревне и рассказывал очень длинные и всегда смешные истории из времен своей службы в Маньчжурии.

Больше всего любили парни много раз слышанный рассказ о том, как довелось однажды Платону в Харбине бороться с цирковым борцом. Все слышали этот рассказ неоднократно. Но при каждом удобном случае просили Платона повторить его. Так случилось и на этот раз. Данилка Мирсанов, подмигивая дружкам, обратился к Платону:

– Дядя Платон, расскажи, как с силачами боролся.

– Да ведь слышали вы про это не один раз, – пробасил Платон. – Вам бы только зубы поскалить. Кобылка…

Наконец, уступив настойчивым просьбам, начал рассказывать:

– Стояли мы, значится, в городе Харбине… А в Харбине есть огромнющий цирк. Однажды, по случаю Пасхи, нас туда и пригрудили, весь полк сразу. Шесть сотен нас привалило, а заняли мы всего половину скамеек. На остальных, конечно, вольная публика расположилась: китайцы купеческого звания в шелковых халатах, русские барыни с зонтиками да собачками и прочая, значится, белая кость. Посмотреть в цирке было на что. Мадамы там разные на веревках зыбались да по воздуху, что тебе птицы, летали. Фокусники-китайцы здорово работали. Один поставил китайчонка к деревянному щиту, да и давай в щит ножи кидать. Меня на первых порах оторопь взяла. Думал я, капут китайчонку будет. Стоит он, сердечный, белый-белый, и не шелохнется. А ножи у него вокруг головы прямо впритирку вонзаются… А другой китаец, так тот зажженную паклю глотал и в шапке горох выращивал. Дошлый был, холера его возьми.

Под конец представления вышел на круг здоровенный дядя в красных штанишках, которыми едва грех свой прикрыл. Я вот на свой рост не жалуюсь, а он меня на целую голову повыше был, да и в плечах куда пошире. Напружинил, холера, руки, и вспухли на них шишки величиной с пудовую гирю. Дядя этот с лица весь красный, прямо лопнуть хочет. Он там перед этим всех других силачей под себя уложил. Ни один против него не устоял… Ну, значится, вышел он и давай по кругу этаким фертом прохаживаться. Публика ему, конечно, в ладоши шлепает, цветы кидает… Потом про него и объявили, что ищет он желающих померяться с ним силой. Раз объявили и два, но желающих не находится. Тут вахмистр нашей сотни и говорит мне: «Иди, Платон, да покажи ему, как с такими фертами аргунцы расправляются». Я, конечно, руками и ногами замахал: уволь, мол. А он, вахмистр-то, хитрюга был. Знал, как меня подзудить. «Вот, говорит, не думал, что Платон Волокитин трус». Ну и завел меня. Встаю я тут и кричу, что желаю, мол, на силача выступить, а у самого дух перехватило, глаза дымом застлало. Одни тут мне шлепать начали, а другие разные обидные словечки пущают. Дескать, куда, мол, тебе, гурану, он, мол, тебя напополам переломит. Рассердили меня не на шутку. А меня только рассерди… Дурацкий у меня характер… – весело осклабился Платон и, сплюнув, продолжал:

– Только вызвался я, как меня вежливенько, значится, пригласили пройти к хозяину цирка. Записали там мое имя и звание, раздеться заставили, а потом тоже в детские штанишки вырядили. Только цвет у них другой был. После этого под музыку на круг вывели. Поставили нас с силачом напротив друг друга и объявили публике, что состоится борьба чемпиона Сибири и Квантунского края Ивана Чугунного с казаком Аргунского полка Платоном Ворокитиным. Даже фамилию мою, и ту перепутали. Разозлили этим меня еще больше. А когда публика начала Чугунному снова в ладоши шлепать и кричать, чтобы он проучил меня как следует, тогда я совсем раскипятился.

Тут заставили нас с Чугунным друг другу руки пожать, а потом развели в стороны и сигнал подали… А через две минуты, – самодовольно покрутил Платон усы, – Ивана Чугунного водой отливали. Я с ним долго возиться не стал. Схватил его, голубчика, поднял на воздуся и трахнул оземь. По правилам-то нужно было его на две лопатки уложить, а я не поскупился и сразу на все четыре пригвоздил… Поувечил я его ладно. Говорят, его из цирка потом в больницу увезли. Какую-то внутренность я ему повредил…

– А тебе за это ничего не было?

– Как не быть, было… Четвертную мне тогда командир полка, его высокоблагородие, полковник князь Голицын отвалил. Молодец, говорит, Волокитин, не посрамил своего полка. Вот, говорит, тебе четвертная и можешь пить, сколько душа желает.

– А ты что же?

– Выпил, конечно… Только потом в китайском веселом заведении с приморскими гусарами подрался… Месяц «губы» за это получил да десяток раз по зубам от сотенного командира… Так-то вот. – И Платон поднялся с бревен, чтобы идти домой.

Поднявшись, он увидел сидевшего поодаль Романа.

– Подойди-ка, Ромка, ко мне, – позвал он.

Роман подошел. Платон взял его за руку и, увлекая за собой, пробасил:

– Поговорить мне с тобой надо. Разговор у меня серьезный будет.

– О чем? – спросил недоумевающе Роман.

– Сейчас узнаешь, подлая твоя душа.

Когда отошли от бревен шагов на сорок, Платон крепко сдавил Роману руку и спросил:

– Ты что это, подлец, делаешь?

– Да ты о чем? – изумился Роман и попробовал вырвать у него свою руку.

Не выпуская его, Платон ошарашил его вопросом:

– Ты что же, кобель бессовестный, с Алешкиной бабой путаешься? Девок тебе нет, что ли?

Роман начал было запираться. Тогда Платон сказал, саданув его в бок кулаком, что собственными глазами видел, как сидел Роман в обнимку с Дашуткой в черемушнике. Роман смущенно заморгал глазами. А Платон взял его левой рукой за шиворот, встряхнул и процедил сквозь зубы:

– Ежели хочешь, чтобы была у тебя башка на плечах, не путайся больше с Дашуткой. Алешка мой крестник, и ежели ты будешь его бабу в кусты водить, пришибем тебя, блудливого, и следов не оставим. Заруби это себе, кобель несчастный, на самом видном месте. Жалеючи Алешку, не стал я прошлый раз скандала затевать. А то бы вы у меня как миленькие прошлись по улице на поводке. Пусть бы тогда краснели за вас отцы с матерями.

Роман потупился и шел за Платоном, ничего не видя, не чувствуя ног под собой. Было ему стыдно и мерзко. Только раз в своей жизни он пережил такой же стыд. Это было лет семь тому назад, когда поймал его в своем огороде Иннокентий Кустов с карманами, набитыми стручками гороха. Иннокентий намотал ему тогда на шею добрую охапку гороха и по людной праздничной улице повел к отцу. Не отцовские лютые побои запомнились навечно в тот день Роману, а это позорное шествие с зеленым хомутом на шее. Сейчас его шею не обвивали гороховые стебли и никто из людей не догадывался, о чем толковал с ним Платон, но было ему не легче.

Долго срамил его Платон. Всячески добивался он от Романа обещания не встречаться больше с Дашуткой. Роман, готовый на все, глядел в землю и отмалчивался, до крови прикусив язык. Не раз Платон готов был стукнуть его головой об заплот. Но кругом были люди, и это заставляло Платона сдерживаться.

– Ладно, – сказал, наконец, Платон. – Давай катись ко всем чертям. Посмотрим, что ты родному отцу скажешь. С ним я нынче же потолкую. Вот пообедаю и схожу к нему.

– Иди… Мне теперь один конец, – с мрачной решимостью ответил Роман.

Когда Платон отпустил его, Роман вернулся к парням, тщетно пытаясь показать, что ничего с ним не случилось. Но озабоченное выражение глаз и все еще горевшее лицо выдали его.

– За что это тебя Платоха пробирал? – спросил его Митька Каргин, щеря в ехидной усмешке рот.

– Горох воровать не велел, – невесело пошутил Роман и, обернувшись к Данилке, стал звать его домой.

Он не сомневался, что Платон сдержит свое слово и придет жаловаться отцу. Равнодушно дожидаться этого часа Роман не мог. Придя домой, он то и дело поглядывал в окна, беспокойно прислушиваясь к каждому звуку на улице. И невыносимо тяжело было ему глядеть на ничего не подозревавших родителей, на празднично одетого деда, собиравшегося куда-то в гости. Наспех пообедав, решил Роман уйти из дому, чтобы не попасть отцу под горячую руку. Он зарядил ружье, рассовал по карманам припасы и пошел за Драгоценку на дальние озера.

Ликующий день был горяч и светел. На теплой зелени заречных луговин кусты разостлали свои пятнистые тени. По желтому песку на отмелях бегали, звонко окликая друг друга, кулики-красноножки, сизым дымком вилась над водой мошкара. Пахло острым и терпким черемуховым цветом. Прогретая вешним солнцем, спешила жить и радоваться суровая родная земля.

Но сегодня Роман не мог радоваться вместе с природой. Тоскливо и бесприютно сделалось ему, едва очутился он на щедро залитых светом луговинах заречья. Идти на озера сразу расхотелось. Стало ясно ему, что никакие озера не разгонят заботы, не спрячут его от тяжких упреков собственной совести, не отдалят предстоящих объяснений с отцом.

Он тяжело опустился на траву под первым попавшимся кустом и стал бесцельно глядеть в горячую недоступную синеву неба. Было обидно, что такой запутанной и горькой оказалась у них с Дашуткой любовь. И не люди запутали ее. Все испортила безрассудная гордость Дашутки и его собственная, во всем другом чуждая ему, нерешительность. И тяжко было ему сознавать сейчас, что нельзя уже ничего изменить, начать снова. Правда, еще и сейчас был выход из этого положения. Все узлы можно было бы разрубить, убежав с Дашуткой. Но ведь это означало сделаться бездомным и безродным, заставить отца и деда без конца выслушивать издевки и наветы, сделать их посмешищем в глазах людей. И без того косились на них из-за дяди каторжника, а после его побега отца и деда со света сживут. А ведь дед у него не кто-нибудь – первый георгиевский кавалер Забайкальского войска. С малых лет внушали ему, что дедом он должен гордиться. Роману было приятно, когда родные и соседи говорили про него, что он весь в деда. Эта лесть сладкой отравой пролилась в его душу, поселила в ней желание со временем стать таким казаком-молодцом, которым могла бы гордиться вся Орловская станица. И это во многом определило его характер, приучило с ранних лет считаться с тем, что говорят о нем люди. Стоило ему теперь подумать, какие разговоры пойдут в поселке после его побега с Дашуткой, каким несчастьем это станет для всей семьи, как последние колебания покинули его. Он решил порвать с Дашуткой. Пусть она думает о нем что угодно, он постарается забыть ее. Нечестно так поступать с ней, но иначе поступить он не может…

Тени от кустов становились темнее и длиннее. Все дальше и дальше бежали они по яркой зелени на восток. От речки потянуло сыростью. Из поселка с поднявшимся вдруг ветерком донесло хоровую девичью песню. Это девки шли встречать возвращавшееся из степи стадо. Скоро за кустами, вровень с сопкой-крестовкой, поднялось пронизанное косыми лучами солнца золотисто-шафранное облако пыли, послышался далекий грузный топот и мычание коров. Потом к этим звукам присоединились возбужденные голоса. Это у поскотины девки кинулись разбирать своих пеструх и буренок.

Роман приподнялся и увидел на том берегу Драгоценки своего черного кобеля Лазутку. Лазутка гонялся за пестрыми бабочками, кружившимися на мельничной плотине. Бабочки, словно дразня Лазутку, садились у него под самым носом. Он ползком крался к ним, но все неудачно. Поняв, наконец, что хитрые бабочки только дразнят его и ни за что не дадут себя поймать, Лазутка принялся лаять на них. Роман позвал его. Услыхав знакомый голос, Лазутка взвизгнул и кинулся через речку вброд. Весь мокрый, ткнулся он Роману в грудь и все норовил лизнуть в лицо. Роман заставил Лазутку лечь и принялся дразнить его веткой черемухи. Лазутка притворно сердился, рычал и старался схватить ветку зубами. Но скоро ему эта игра надоела, и он без сожаления покинул Романа, пустился домой. У речки он оглянулся, позвал Романа лаем и, не дождавшись, ленивой трусцой скрылся за плетнями. Роман невольно позавидовал Лазутке, которому нечего было бояться дома.

Солнце меж тем закатилось, в кустах стало темно и совсем прохладно. И, запасаясь решимостью, Роман побрел из кустов, едва передвигая ноги.

– А у нас Платон был, на тебя жаловался, – поспешил «обрадовать» Романа встретившийся в ограде Ганька и, повернувшись к открытому в кухне окну, крикнул: – Пришел он, тятя!

Тотчас же показался в окне Северьян, молча оглядел непутевого сына и отвернулся. У Романа сразу появилось желание плюнуть на все и убежать куда глаза глядят. Но он подавил в себе этот порыв и переступил порог сеней. В кухне сидел один отец. Мать доила коров, а дед не вернулся еще из гостей. Романа обрадовало это. Он приободрился, хотя виду не подал. Сесть он постарался от отца подальше и за каждым его движением наблюдал зорко.

– У-у, каторжник! – проговорил вдруг отец, но с места не двинулся.

Роман бесцельно крутил в руках фуражку и молчал. Когда отец спросил, было ли то, в чем обвиняет его Платон, он мрачно подтвердил:

– Было.

– И что же ты о своей голове думал? Как ты решился на такое подлое дело?

Нечего было ответить на это Роману. Он не мог произнести ни слова, не смел взглянуть на отца.

– Да ты понимаешь, кто ты после этого? – не унимался отец.

– Не маленький, знаю… – через силу выдавил Роман, подумав: «Бить, так уж бил бы, чем душу выматывать».

Но отец продолжал донимать его, распаляясь все больше и больше:

– Прохлопал бабу, сопляк, а теперь лезешь. Грех затеваешь, отца на старости лет позоришь… Чтобы не было этого больше, слышишь? Ведь скажи Платон купцу или Епифану, и жизни из-за тебя не будет. Живо на сходку потащат, срамить начнут, а потом заставят собственными руками тебя, варнак ты этакий, выпороть. А этого покажется мало, так ухлопают тебя из-за угла. Сергею Ильичу к этому не привыкать. Душегуб он, каких мало свет видел… По тебе в Чалбутинской вон какая девка сохнет – рассказывали мне Меньшовы на базаре. А ты на чужую бабу прельстился, против божеского закону пошел.

Долго бы еще срамил сына Северьян, но в ограде показался Андрей Григорьевич, которого вел под руку Герасим Косых. Увидев их, Северьян умолк, заявив напоследок:

– Не хочу старика расстраивать… Уж он бы костыль о твою голову обломал, только скажи ему.

Роман облегченно вздохнул: значит, дед ничего не узнает. А деда он побаивался пуще отца. Осмелев, он повернулся к отцу, спросил, гнать ли поить коней.

– Гони… Только помни, что тебе говорено было, – махнул тот рукой.

И Роман, столкнувшийся в дверях с дедом, поспешил на двор. Шел – и не верилось ему, что уже позади все, чего ждал он с таким трепетом. Не по вине легкой показалась ему отцовская головомойка. Но только напрасно он думал, что все кончилось для него благополучно.

Улыбины досевали на заимке овес и гречиху. Народу в зимовьях, как всегда в это время, жило много, и хозяевам пришлось потесниться. С окончанием сева все запаздывали. Мешали частые дожди.

Последние дни погода как будто установилась. Жарко пекло до самого вечера солнце. Появились оводы, тучами облеплявшие быков и лошадей. Радуя глаз, дружно пошли в рост хлеба и травы, пышнее стали кроны деревьев.

Роман и Ганька распахали под гречиху десятинную пашню на плоской вершине высокой Волчьей сопки. Назавтра приехал из дому отец с семенами. На крутую сопку, куда нельзя было подняться на телеге, семена доставляли в мешках, навьюченных на лошадей.

После обеда Северьян с берестяным лукошком на кушаке, перекинутом через плечо, принялся расхаживать по мягкой пашне из конца в конец. Полной горстью разбрасывал он коричневые зерна гречихи, и белогрудые галки чинно разгуливали за ним по пятам. Роман, в розовой рубахе с расстегнутым воротом, весело покрикивая на лошадей, бороновал засеянное. А на межах в тенистом лесу лазал по старым лиственницам Ганька и носился с лаем среди зеленых кустарников Лазутка, разыскивая сидевших на гнездах куропаток.

От синего неба и солнца, от яркой зелени чувствовал себя Роман необыкновенно хорошо. Отрадно было ему смотреть на пашню, на лес, на открывавшиеся глазам просторы. На востоке он видел сверкающие под горою серебряные зигзаги Драгоценки, зеленые и черные квадраты пашен на склонах сопок, на юге видел затянутые текучим маревом Мунгаловский, знойно блестевшую на солнце цинковую крышу поселковой школы, голубые круговины озер в кустах на равнине. И казалось ему в тот день, что самый счастливый удел в мире – это удел хлебороба.

Ночью обложило звездное небо темными тучами. Заря над горными хребтами алела недолго – мглистым крылом погасил ее черногрудый морок. Вышедший на двор Северьян, даже не взглянув на небо, понял, что будет дождь. Босоногий Иннокентий Кустов с хворостинкой в руке выпускал из закуты быков на кормежку. На сизой от обильной росы траве дымились темные впадины бычьих следов.

– Кажись, опять задожжит, – повернулся Кустов к Северьяну.

Северьян поглядел на курившиеся сопки, на поникшие в разлогах березы:

– Ненадолго. Ранний дождь – до обеда.

Он снял с тагана мокрый от росы котелок, выплеснул из него остатки вчерашнего чая и отправился за водой. Стал накрапывать дождик. Черные пятна от первых капель появились на серой дороге, на тупоносых запыленных Северьяновых ичигах. В сетке дождя тонули дальние сопки, меняя свой синий веселый цвет на цвет арестантской дерюги. У ключей было тихо и холодно, пахло моховником, хвойной прелью. На самой высокой лиственнице сидел старый ворон. Он пошевелился, равнодушно оглядел человека и обронил перо. Замшелая в прозелени приступка над горловиной ключа захлюпала, едва Северьян ступил на нее. Он пристроился поудобнее на корточки и стал умываться. Только две пригоршни успел он плеснуть на заспанное лицо, как руки нестерпимо заныли, словно взял он ими обух топора на крещенском морозе. Он не удержался, крякнул:

– Ух и вода!..

Подолом рубахи досуха вытер лицо, повернулся к востоку и трижды размашисто перекрестился. Набрав воды в котел, зашаркал подошвами по сырой дороге, одолевая пригорок. От зимовья тянуло дымком, доносился невнятный говор. Навстречу бежали, названивая котлами, ребятишки Герасима Косых. У огнища, одетый в дождевик, Роман рубил хворост.

– Куда тебя черти подняли? – рассмеялся Северьян, любуясь, как ловко сын перерубал толстые сучья с одного удара. – Спал бы да спал. Вишь, как погода закуролесила. До обеда на пашню и носа не сунешь.

– Я думал, что ясно.. Чай-то где варить – здесь али в зимовье?

– Вари здесь. До большого дождя успеешь. А я пойду у Ганьки обутки починю.

В зимовье еще не рассеялась темнота. По слезящимся стеклам окошек сонно ползали оводы: верная примета большого ненастья. У распахнутой настежь двери сидел, зевая, Иннокентий Кустов. Он будил своего работника Спирьку, белобрысого десятилетка из крестьянской деревни Мостовки. С неуловимой издевкой начал он ласково и протяжно:

– Спиря… Вставай, милок, вставай, голубь…

Измучившийся за день на непосильной работе, парнишка даже не пошевелился.

– Зачем его будишь? Пусть поспит, – вступился за Спирьку Семен Забережный.

– Быков, паря, надо заворотить, а то они скоро в хлеб зайдут, – пояснил Иннокентий и снова повернулся к Спирьке.

Ласковый тенорок его стал заметно глуше и строже:

– Спирча, вставать пора…

В ответ Спирька повернулся с правого бока на левый да натянул повыше тулуп. Терпение Иннокентия пришло к концу.

– Эй, Спиридон Кузьмич! Да ты оглох, что ли? – не сказал, а прорычал он.

Парнишка заворочался, почесал накусанную блохами спину и опять пустил переливчатый храп.

– Спирька! – рявкнул тогда Иннокентий. – Вставай, чертенок!..

Спирька вскочил как ошпаренный. Протирая немытыми кулаками слипшиеся глаза, обалдело глядел он на хозяина.

– Обувайся, да поживей у меня. Там быки к пшенице подходят. Ты у меня не в гостях, а в работниках… Живо, одна нога здесь, другая там!..

– Экий ты пакостный человек! Мог бы и Петьку своего отправить быков заворотить, так нет, надо над парнишкой покуражиться, – сказал Иннокентию Семен, а Спирьке посоветовал: – Ты, паря, лапотину надень, не то перемокнешь весь.

– А ты не суйся не в свое дело! – раздраженно сказал Иннокентий Семену. – Сочувственник какой выискался. От этого вот и носишь одни штаны по три года. А я своих работников даром не кормлю, из-за этого и живу по-людски.

– По-собачьи ты живешь, а не по-людски. Морду вам, таким, бить надо! – плюнул в сердцах Семен и вышел из зимовья, хлопнув дверью.

– Сволочь какая, – пустил ему вдогонку Иннокентий. – Облаял ни за что ни про что, и прав…

– Ты его не сволочи, Кеха, – сказал тогда Северьян. – Семен человек бедный, да справедливый.

– И ты туда же? – с обидой проговорил Иннокентий. – Придется от вас в другое зимовье переехать, – и выбежал вон.

После завтрака густо понабилась в зимовье молодежь. Появилась откуда-то колода потрепанных карт. Карты были китайские – с косатыми валетами в пестрых халатах, с узкобородыми, косоглазыми королями и тонкобровыми дамами в высоких прическах. Парни сразу же затеяли ожесточенную игру в «носки». Били друг друга нещадно по носам, зычно хохотали и без конца курили едучий самосад, опоражнивая кисет за кисетом. А в подслеповатые, обшитые берестой окошки почти непрерывно хлестал косой дождь. Северьян попросил Никулу, мастерившего из свеженадранной бересты вместительный туес:

– Позагадывал бы им, чертям неугомонным, загадки. Ты на все руки мастак. А то они с этой игрой хуже горькой редьки надоели.

– Давай, давай, Никула, – стали просить со всех сторон.

– Можно и позагадывать, – быстро согласился Никула, почесывая лысину. – Только уговор сделаем: кто загадку не отгадает, тому выпить эту чашку воды. Согласны?

– А ты лучше без воды. Водой они от твоих загадок опиться могут.

– Ладно, без воды так без воды. С чего бы это начать?.. Ага, вспомнил для начала. Вот слушайте… Пятеро толкают, пятеро держат, да двое смотрят, – и Никула довольно прищурил глаза, с хитрой ухмылкой оглядывая парней. – Ну, чего зажурились? Отгадайте. Загадка для толкового человека не дюже трудная.

Северьян не вытерпел:

– Я, однако, паря, твою загадку знаю. Это ты, однако, насчет иголки с ниткой загаднул.

Никула хлопнул себя ладонями по ичигам:

– Вот, зараза, угадал!.. Тебя, старого воробья, выходит, на мякине не проведешь.

Веселый хохот всплеснулся кругом.

– А ну-ка, вот разгадай: царь приказал, к боку палку привязал, а у палки этой снасть, куда палочку класть.

Северьян удрученно развел руками: что, мол, хочешь делай, а загадка мне не по зубам. Никула заликовал.

– Не раскусишь? То-то и оно! – подмигнул он парням.

– Ножик! – крикнул из угла Данилка Мирсанов.

Никула передразнил его:

– Но-ожик… Сам ты ножик.

– Ну, тогда шило.

– Заладил Данило: шило да шило. Тут думать надо. Только ты думай не думай, а раз на службе не был, то и загадки не отгадаешь. Может, уж сказать вам?..

– Скажи, не томи.

– Пошто говорить-то? – сказал Семен, выглядывая из-под шубы. – Плевая твоя загадка. Палка – шашка, снасть – ножны. Вот и все.

Данилка хлопнул картузом по нарам:

– А я чуть-чуть не угадал. Только вот о шашке не подумал.

– Чуть не считается, – возразил Роман.

Возбужденный Никула не унимался:

– Лежит сохатый, весь дыроватый. – Ну, это, брат, и мой Ганька знает. Знаешь? – спросил Северьян у Ганьки.

– Знаю, – буркнул и смутился Ганька, – борона.

– Гляди ты, какой стервец, – изумился Никула. – Башковитый малый… Какой бы загадкой всех вас как обухом по голове стукнуть, – размышлял он вслух. – А вот попробую… Четыре стукоты, четыре громоты, два коктырка, два моктырка, да еще коктырек, да еще моктырек.

Мудреную загадку отгадывали все. Бились над ней с полчаса к великому удовольствию Никулы, который покуривал трубку и посмеивался в опаленные усы. Наконец торжественно сообщил:

– Телега.

– Телега… Отчего же бы это телега?

– А оттого, что четыре стукоты, значит – колеса. Четыре громоты – шины на них. Коктырки с моктырками – оглобли и тяжи. Еще коктырек – шкворень, а моктырек – для складу, чтобы ловчее было. Загадка, паря, настоящая, без обману.

– Загадывать ты мастак, ничего не скажешь. Отгадывать вот умеешь ли? – решив посоперничать с Никулой, сказал Семен. – Отгадай, что я тебе загадну… Заревел медведь на Павловском, заиграл пастух на Дудаевском, а во царском дворе, на крутой горе, над черемухой да ракитами кони в землю бьют копытами.

– Шибко красивая загадка, так за душу и берет. Сразу такую и разгадывать язык не повертывается. Помолчу я, пусть публика подумает, склад ее почувствует. А я-то ее еще от деда слыхал, – вымолвил, глубоко вздохнув, Никула.

Он отодвинулся подальше в темный угол и замолчал, словно в молчании надеялся сохранить как можно дольше одному ему ведомое очарование старинной загадки. Хрипло захохотал Петрован Тонких:

– Ага, и Никула отговорками занялся. Молодец, Семен, доконал ты, кажись, его.

– Да быть не может, – притворно удивился Северьян, разглядывая в окно, идет ли дождь.

Никула не вытерпел и заговорил:

– Отговорки… Стану я отговорками заниматься. Ежели ты хочешь знать, загадал Семен про колокола… Правда ведь? – спросил он Семена.

Тот утвердительно кивнул головой.

…Пахать в тот день так и не выезжали. Дождь перестал под вечер. Солнце выглянуло из разорванных туч, уже низко склонившись к сопкам. После раннего ужина стал собираться Никула на солонцы попытать свое охотничье счастье. Роман попросился к нему в компанию. Взяли они с собой по краюхе хлеба да топор, чтобы устроить «сидьбу».

К солонцам в верховьях Ягодной пади, где высоко громоздились утесы дремучего хребта, добрались они засветло. Сразу же Никула заставил Романа рубить прутья, а сам принялся мастерить из них «сидьбу» шагах в двадцати от большой круговины иссиня-черного солонца. В землю он вбил четыре березовых кола с рогульками на вершинах. На рогульки положил перекладины и стал заплетать их прутьями. Скоро «сидьба» была готова.

– Давай теперь раскурку устроим, – сказал Никула, – ночью не покуришь – до утра терпеть придется. Козуля табачный дух за версту чует.

– Может, и сейчас не курить?

– Нет, сейчас можно. С хребта, пока заря горит, ветерок тянет. Он моментом здесь воздух очистит. Так что кури, не сумлевайся.

На востоке в оранжевом зареве подымался месяц, скупо светились узорчатые кромки облаков. На покатях хребта появилась белая полоса тумана и начала сползать в ущелья.

Но вот где-то далеко в глубине тайги рявкнул козел-гуран. Звонкое эхо прокатилось по ущельям и падям. Никула насторожился:

– Слышишь?.. Теперь жди.

Никула потуже запахнулся в ватник и замер, слушая гураний рев.

Роману, впервые вышедшему на такую охоту в ночную тайгу, было чуточку не по себе. Ему казалось, что кто-то хитрый и сильный незримо подкрадывается к нему и обязательно с той стороны, куда он не смотрит. Каждый шорох невольно заставлял его оглядываться по сторонам и, не замечая того, придвигаться поближе к Никуле. И если бы не было рядом с ним спокойного, привычного к тайге человека, он не усидел бы здесь.

Уже на рассвете Никула чуть слышно дотронулся до него плечом, прошептал, подымая тускло блестевшую берданку:

– Идут… Слышишь?

Роман напрасно вслушивался. Ни единого шороха не улавливало его ухо. Но Никула уже передернул тихонько затвор и, не оборачиваясь, обронил:

– Не шевелись. Вон у куста одна мелькнула.

Затаив дыхание, вытянув шею, смотрел по указанному направлению Роман, но ничего хоть сколько-нибудь похожего на косулю приметить не мог. В редеющей темноте различал он только зубчатую неясную стену леса да очертания хребта за ним. А Никула целился, весь подавшись вперед. Дребезжащим, раскатистым рокотом отозвались на выстрел и падь и хребет, вздрогнув каждым деревом и каждым камнем. И еще не замерло эхо, как вскочил Никула на ноги и крикнул:

– Своротил, кажись!

– Да в кого ты стрелял?

– В медведя… Эх ты, охотник!… – чуть не выругался в сердцах Никула, но тут же подобрел и с заметной гордостью пояснил снисходительно: – По козулям бахнул… Я, паря, в пень не стреляю… Три штуки… приходило. Я в самую большую метил. Вон против того кустика была… А ты и не видел?

– Нет, – откровенно сознался, досадуя на себя, Роман.

– Экий ты, паря!.. Ну, ничего… В другой раз, глядишь, и ты своротишь гурана.

– А может, еще посидим?

– Теперь сиди не сиди – не дождешься. Лучше уж завтра притащимся.

Подстреленную косулю искали долго. На траве, на деревьях лежала обильная роса. И Никула с Романом вымокли, как под дождем, пока искали свою добычу. Наткнулся на косулю Никула далеко за солонцом, в осиннике.

– Вот она, голубушка… Давай сюда, Северьяныч… С мяском теперь мы.

Роман срубил тонкую длинную жердь, пока Никула связывал лычками тонкие, с острыми точеными копытами ноги косули. Жердь просунули между связанными ногами. Маленькая, красивая голова с черными смородинами незакрытых глаз беспомощно повисла и качалась из стороны в сторону.

Синяя полутьма раннего утра еще стояла в тайге. Весело журчал в кустах ключ, пахло багульником и мхами. Узкая тропинка, по которой они возвращались, вилась среди камней и кочек. Справа был болотистый непроходимый лес, слева – красноватые столбы утесов.

Последний раз они остановились напротив утеса, похожего на гигантскую голову в шляпе. Жердь опустили в траву, и Роман распрямился, потирая рукой натруженное плечо. Вдруг где-то совсем близко оглушительно грохнуло и одновременно больно толкнуло Романа в плечо. Он увидел, как подпрыгнули и начали падать деревья, тропинка вздыбилась и стала ускользать из-под ног, а ближний хребет с сумасшедшей скоростью понесся прямо на Романа. Он удивленно ойкнул и повалился неловко, боком, на курчавый кустик багульника. Перед глазами поплыл красный ровный туман…

Никула в ужасе прыгнул с тропинки в сторону, упал за черный обгорелый пень и трясущимися руками, боясь приподняться, стал рвать висевшую за плечами берданку. «Господи, пронеси, Господи, пронеси», – шептали его побледневшие губы. Он ждал нового выстрела и уже прощался с жизнью. Выстрела не было. От утеса, медленно растекаясь, плыл белый пороховой дымок. Никула успел изготовить берданку и начал ждать, не покажется ли кто-нибудь на утесе. Теперь он намеревался дорого продать свою жизнь Но от утеса не доносилось ни звука.

Не в силах больше выносить напряженного ожидания, Никула раз за разом дважды выстрелил по утесу, потом пополз к ближним кустам. Очутившись в лесу, он поднялся и, увязая в болоте, побежал. Бежал и, сам не замечая того, плакал…

На зимовьях Никулу заметили еще издали. Он что-то кричал и призывающе махал руками.

– Ой, паря, что-то случилось, – сказал Семен Забережный Северьяну и вскочил на коня, только что оседланного для выезда на пашню. Следом за ним вскочили на своих лошадей Данилка и другие соседи Улыбиных.

С обезумевшими глазами, с кровавыми ссадинами на лице добежал до первого зимовья Никула. И тогда все услышали его исступленный крик:

– Убили!.. Романа убили…

– Где? – спросил подскакавший к нему Семен.

Никула показал ему рукой в сторону тайги и повалился в траву, тяжело дыша. Семен саданул коня стременами и поскакал. За ним пустились все, кто был на конях.

Сквозь окружившую Никулу возбужденную толпу протолкался Северьян. Он схватил Никулу за шиворот…

– Кто убил?.. Говори… Душу из тебя вытрясу!..

– Не знаю… Ей-Богу, не знаю. Шли мы домой… Козулю несли… Тут нас и подкараулили. Ромаху сразу наповал, он только ойкнул, сердечный… А я за пень успел отскочить, отстреливаться начал…

– Да ты его не сам ли как-нибудь нечаянно уложил? – спросил Иннокентий.

– Что ты, Кеха!… Да ты за кого меня считаешь? У меня крест на вороте.

– А кто тебя знает, – тянул свое Кеха.

Северьян бессильно опустился рядом с Никулой, схватился за голову. Но тотчас же вскочил на ноги и стал просить себе коня. Коня ему привели, помогли сесть на него. Проглотив подступившие слезы, подобрал Северьян поводья, посмотрел вокруг себя невидящими глазами и поскакал в Ягодную падь.

Очнувшись, Роман услыхал тягучий жалобный стон. Стонал кто-то совсем неподалеку. Роман попробовал повернуться, чтобы разглядеть стонавшего, но не смог. С ним произошло что-то непонятное, значительное: было такое ощущение, словно туго-натуго спеленали его по рукам и ногам, отняли силу. Мучительно хотелось пить. Такой нестерпимо палящей жажды он еще не испытывал. Голова почему-то стала непомерно большой. Мысли были вялыми, скоро ускользающими.

Собрав все силы, поднес он к глазам, точно чужую, правую руку. Пальцы были в крови, а два листа – желтый, похожий на новенькую копейку, и зеленый, похожий на крестик, прилипли к ним. «Откуда же кровь?» – попытался он сообразить, с тревогой прислушиваясь к стону, о котором на одну минуту совсем забыл. И тут внезапно пришла все осветившая догадка: «Да это меня убили. Помираю я», – решил он и в ужасе рванулся, взмахнул здоровой рукой. Мгновенным видением мелькнули тогда перед ним золотые от солнца лиственницы, синее небо в просветах ветвей и белый клочок тумана, зацепившийся за фиолетовый пик хребта. И снова, кружась и ломаясь, надолго исчезло все, с чем он так не хотел расстаться.

Он не слыхал, как подскакали к нему возбужденные казаки, как всех опередивший Семен, сорвавшись с седла, припал ухом к его заплывшей кровью рубашке, прислушался и обрадованно уведомил остальных:

– Живой он…

Семен, обрывая пуговицы, сбросил с себя суконную куртку, а следом за ней исподнюю бязевую рубаху. Рубаха была порядком заношена, но ничего другого не было под рукой. Он начал рвать ее на повязки. Тем временем проворный Данилка сбегал в лес, принес в фуражке ключевой волы. Романа бережно приподняли, разрезали до самого воротника напитанный кровью рукав его ситцевой рубашки и обмыли рану. Потом Семен наложил на нее, как умел, тугую повязку. Роман опять пришел в себя, попросил воды. Пил он долго и жадно, по-детски всхлипывая. Напившись, открыл неузнаваемо запавшие глаза, спросил склонившегося над ним Семена:

– Кто это меня?

– Не знаю, паря, не знаю… Потом дознаемся. Из-под земли выроем, а найдем. Ты не поддавайся, держись.

– С утеса… Оттуда стреляли, – успел сказать Роман и снова откинулся навзничь, вцепившись рукою в ветку багульника.

Подоспевший Северьян, узнав, что сын жив, начал часто-часто мигать, усы его задергались, в жалкой улыбке скривились губы. Он виновато оглянулся по сторонам и стал тереть кулаком глаза…

На зимовьях о работе никто и не думал. Всех потрясло загадочное нападение на охотников. Толпясь у зимовья, в котором жили Улыбины, люди на сотню ладов обсуждали случившееся. Одни в этом видели какую-то месть. Другие доказывали, что попали охотники на беглых каторжников. Больше всех говорил Никула. Он успел убедить себя, что напало на них по крайней мере пять человек. Выстрелы, посланные им неизвестно в кого, и паническое бегство по чащам и топям считал он теперь за подвиг. И чем больше он рассказывал, тем сильнее верил, что он ничего не выдумывает, а только припоминает.

– Одного-то из них я уж наверняка ухлопал, – слышался его голос в одном месте. – Совсем близко они, гады полосатые, от меня были. А я ведь и не на таком расстоянии редко мимо стреляю. Рука у меня твердая и глаз соответственный. Ежели хочешь знать, так нагнал я им холоду…

– За командира у них здоровенный дядя был. Рыжий, собака, и бородатый, – через минуту говорил Никула в другом месте. – Я ему отметину на лоб посадил. Все мозги разнесло. Пусть знают, как с казаком связываться.

Наконец его болтовня всем надоела. Герасим Косых не утерпел, прикрикнул на него:

– Да помолчи ты, холера!.. Ромку, может, только ранили, а ты его бросил. Ведь его в таком разе добить могли. Вот что ты наделал, а еще хвастаешься.

– Чего там, паря, добивать-то было? Его, милягу, сразу наповал срезали, – ответил ему убежденно Никула, но тут же понял вдруг, что слишком уж разошелся, и предпочел за лучшее присмиреть.

Едва появились на закрайке леса казаки, как все бросились им навстречу и принялись их наперебой расспрашивать. Но побывавшие на месте ранения Романа рассказать им могли немного. Они установили только, что подкараулил охотников один человек. Стрелял он из-за выступа утеса. Нашли там три махорочных окурка и пустой коробок от спичек. Подальше в густом осиннике видели место, где был привязан конь, подкованный только на передние ноги.

У зимовья Романа сняли с седла, положили в тень на разостланный войлок. Люди разглядывали его осунувшееся лицо, слушали прерывистое дыхание и негодовали, что погублен такой казачина нивесть за что. Большинство считало Романа уже не жильцом на белом свете.

Северьян и Семен запрягли коней, чтобы успеть довезти Романа живым до Мунгаловского, где мог оказать ему помощь фельдшер из лагеря кадровцев. В облук телеги набили соломы, поверх ее разостлали две шубы, в задке устроили из подушек высокое изголовье. И это печальное ложе, на котором вытянулся во всю телегу Роман, напоминало многим недавние годы японской войны, где вдоволь было пролито казачьей кровушки.

Повез Романа отец. Сгорбившись, кое-как пристроился Северьян в передке и с места в карьер погнал коней по серой мягкой дороге, по которой так часто приходилось ему ездить с Романом, глядеть на него и радоваться тайком, что сумел вырастить такого сына. Не гадал он, не чаял, что скоро придется везти ему сына, распростертого замертво в тряской телеге. Думать об этом было до того тяжело, что к горлу подступал спиравший дыхание ком, а на глаза навертывались слезы. Он оглянулся, поглядел на Романа, поправил накинутый на него брезентовый дождевик и расплакался.

После отъезда Северьяна остались в зимовьях Никула, потрошивший косулю, Семен, Герасим и Данилка. Отозвав Данилку в сторону, Семен сказал ему:

– Есть у меня, паря, подозрение на Алешку Чепалова. У них с Ромкой давнишние счеты. На чепаловскую заимку ты со мной не съездишь? Может, по горячим следам и допытаемся.

– Чего же не съездить, поедем… Только пусть Никулу черти унесут.

Выждав, когда Никула ушел на пашню, они собрались и поехали. Чепаловская заимка была в соседней пади за крутым и высоким хребтом, по гребню которого рос березняк. Отправились они не по дороге, а прямо через хребет, чтобы их никто не видел.

С хребта чепаловская заимка, окруженная пашнями и березовыми перелесками, открылась как на ладони. Над заимкой курился голубой дымок. Стволы берез белели на солнце, как чудом уцелевший снег. В пади за чернолесьем блестело круглое озерко, желтая лента тракта вилась по косогору.

В широком чашеобразном логу пахали на быках чепаловские работники. Черновину свежей пахоты ярко оттеняла зелень осинника, росшего по межам, и пашня выглядела, как картина в красивой раме. Звонкий голос погоныча отчетливо доносился с пашни.

Семен и Данилка подъехали незамеченными. Семен насмешливо поздоровался с работниками, которые были не из Мунгаловского:

– Здорово, купцовы работнички!

Ходивший за плугом немолодой скуластый работник вздрогнул и обернулся. Увидев незнакомых вооруженных людей, почтительно снял он с чубатой головы фуражку с желтым, выцветшим добела околышем и откликнулся густейшим басом:

– Здравствуйте!

– Хозяева ваши на заимке? – спросил Семен.

– Арсений тут. Вон он за леском под овес пашет, – показал работник обкуренным пальцем на дальний березняк. – А Алеха, тот с вечера домой за харчем уехал и еще не вернулся. Дожидаемся вот.

– Да ты остановись, чертушка. Поговорить надо.

– Тпру-у! – закричал работник, и быки остановились.

Он прислонил к чапыгам плуга чищалку с железным наконечником и выжидающе уставился на Семена.

– У вас тут утром никто не проезжал?

– Нет как будто. Может, другие видели? Фролка! – окликнул он погоныча. – Ты никого не видал?

Белобрысый погоныч с запыленным лицом весело оскалил белые зубы и отрицательно помотал головой.

– Кроме вас, кто-нибудь живет на заимке?

– Каргины живут, Волокитины.

– Ночью из них никто в лес не ездил?

– Нет, дрыхли все. А что?

Не отвечая на вопрос, Семен и Данилка переглянулись. Потом Семен спросил:

– А не врешь?

– С чего мне врать-то! Кого хочешь спроси, то же скажет.

– Ну, тогда счастливо оставаться. А мы до Арси съездим.

Работники не тронулись с места, пока приезжие не скрылись в осиннике.

Потом погоныч сказал:

– Ищут кого-то мунгаловские.

– Должно быть, – отозвался старший и скомандовал: – А ну, поехали!..

Когда Семен и Данилка спустились под бугор и пашня скрылась из виду, начался у них разговор.

– Ничего мы, паря, однако, не разнюхаем, – поделился своими сомнениями Семен.

– Я тоже соображаю, что не много узнаем. Может, Ромку порешили и они, да только как к ним подступишься? Не следователи мы.

– Ничего. С Арсей, во всяком случае, потолковать надо. Посмотрим, как он глядеть на нас будет.

Арсений завидел их издали и встретил приветливо и спокойно. Незаметно было, чтобы он волновался. Едва поздоровались, поспешил он справиться, куда они едут. Когда же узнал, что утром ранен Роман, то искренно изумился и пожалел его. Видно было, что он держит себя без всякого притворства. Семен поспрашивал его о том же, о чем и работников. Выкурив по папиросе, стали они с Данилкой собираться уезжать. Пахал Арсений на конях. Перед тем как уехать от него, Семен нашел удобный предлог осмотреть, как подкованы его кони. Арсений хотя и удивился такому любопытству, но ничего не сказал. Семена же осмотр убедил, что ни один из этих коней не был привязан в осиннике, когда стреляли в Романа. У всех коней были по четыре подковы.

От Арсения завернули они на заимку. Митька Каргин с работником очищал там от коры заготовленные зимой бревна. Пока Семен разговаривал с Митькой, Данилка сходил в зимовье поглядеть, есть ли там какое-нибудь оружие. В чепаловском зимовье висели берданка и дробовик. Из берданки, как убедился Данилка, не стреляли по крайней мере неделю. Семен из разговоров с Митькой также ничего не узнал.

К обеду они вернулись на свою заимку. Оставалось только думать, в самом ли деле провел эту ночь Алешка в поселке. Скоро и это сомнение было рассеяно. Ездивший в поселок за хлебом Петька Кустов подтвердил, что возвращался оттуда вместе с Алешкой и что дорогой повстречался им Северьян.

Северьян не заметил, как проехал семь верст от заимки до Мунгаловского. От ворот поскотины, не заезжая в поселок, повернул он к лагерю. На широкой луговине шло учение. Кадровцы, блистая на солнце шашками, рубили лозу, скакали через рвы и барьеры. В иное время Северьян обязательно бы остановился полюбоваться на них. Но сейчас было не до этого, надо было спешить к лагерному околотку.

Толстый заспанный фельдшер, потирая ладонью круглую бритую голову, встретил Северьяна на крылечке лагерного околотка. Сладко зевнув, фельдшер лениво спросил:

– Ну, с чем пожаловал, старик?

– Сына у меня в лесу ранили. В беспамятстве он. Помогите, господин фельдшер, вся надежда на вас. Век благодарить буду, спасите только…

– Что могу – сделаю, папаша… Лысухин! – крикнул он.

На крыльцо выбежал краснорожий прыщеватый казак. Одна нога у него была в сапоге, на другой болталась портянка.

– Помоги старику парня в помещение занести, – приказал ему фельдшер.

– Слушаюсь, – ответил казак и бросился помогать Северьяну.

Когда Романа положили на топчан, застланный простыней в желтых пятнах, фельдшер прощупал ему пульс и покачал головой. Снимая с раны повязку, он недовольно хмыкнул и выругал Северьяна:

– Что же ты, дуб этакий, грязными лоскутьями рану перевязал?.. Эх, бить вас некому!

Северьян виновато отмалчивался.

Фельдшер чем-то промыл рану, наложил на нее чистую повязку, потом сказал:

– Ну, старик, если хочешь, чтобы сын в живых остался, сейчас же вези его в Нерчинский Завод. Я твоему горю плохой помощник. Рана у парня скверная, и крови он много потерял. Может быть, доктора его и выходят…

В Нерчинский Завод Северьян приехал уже под вечер. Дорогой Роман два раза приходил в себя и просил пить. Северьян останавливался и поил его холодным чаем, который успела налить в туес Авдотья, когда Северьян заезжал из околотка на минуту домой.

Долго стучался он в двери больницы, пока их не открыла сиделка с круглым лунообразным лицом.

– Чего стучишь, как полоумный? Прием у нас давно кончился.

– Сын у меня раненый. Его к доктору скорей надо.

– Доктора нету в больнице.

– Да как же быть-то?

– С сестрой разговаривай, мое дело маленькое, – сказала сиделка и хотела уйти.

Северьян закричал на нее:

– Ты что, тетка, сдурела! У меня сын помирает, а ты нос на сторону воротишь. Креста на тебе нет…

На шум вышла другая женщина в белом халате.

Она послала сиделку за доктором и, не дожидаясь его, велела нести раненого. С помощью двух сиделок Романа внесли в приемную.

Очкастый доктор пришел недовольный; его оторвали от ужина с гостями. Бросив окурок папиросы в плевательницу, он потребовал халат. Сестра подала ему халат и стала разбинтовывать Романа.

– Гм-м… огнестрельная рана, – едва взглянув, определил доктор. – Любопытно… Это кто же его?

– И сами не знаем, ваше высокоблагородие, – поспешил вытянуться Северьян, видевший начальство и в докторе.

Доктор сердито поглядел на него сквозь очки.

– Я штатский, а не военный. С меня хватит, если я буду просто господином доктором. Понял?

Испугавшийся Северьян торопливо и почтительно кивнул головой.

– Раненого в палату! И живо приготовить все для операции, – распорядился доктор.

– Господин доктор! Останется он в живых-то? – рванулся к нему Северьян.

Доктор развел руками:

– Я не Бог. Но будем надеяться… Завтра утром придешь справиться. Сделаем все, что можно, а там… будем надеяться.

– Спасибо вам, – прослезился Северьян и с тяжелым сердцем направился к выходу.

Роман пришел в себя и долго не мог сообразить, где он находится. Он лежал в высокой белой комнате с полуовальными окнами. В комнате было полутемно, за окнами стояла густая синева летнего ясного утра. Было слышно, как где-то буйно горланил петух, мычали коровы. Роман попробовал приподняться, но это ему не удалось. По скрипу, вызванному его движением, узнал он, что лежит на пружинной койке. Но все еще никак не мог понять, куда это он попал. «Куда это меня привезли? Вот так штука… А пить-то все еще хочется», – подумал он и огляделся по сторонам. Справа у изголовья своей койки увидел столик, тускло поблескивавший масляной краской. На столике стояла эмалированная кружка. С трудом дотянулся он до кружки. В ней было что-то холодное и кислое, очень понравившееся ему. Он выпил все до дна.

Скоро его стало клонить ко сну. Здоровой рукой он потянул на себя одеяло, чтобы укрыться с головой. От одеяла пахло застарелым противным запахом каких-то лекарств. Роман понял наконец, что находится в больнице. Рядом кто-то заворочался на койке, застонал, потом плаксивым тонким голосом стал требовать:

– Утку… Няня, утку!..

«Это зачем же ему утку-то? – изумился Роман. – Выдумал же! Утка ему понадобилась».

А больной продолжал надсадно тянуть свое:

– Да подайте же, ради Бога, утку! Оглохли все, что ли? – и наконец принялся стучать кружкой по столику.

За полуоткрытой дверью зашлепали чьи-то торопливые шаги. Потом в комнату просунулась в белой повязке голова и равнодушный голос спросил:

– Чего надоть?

– Утку мне.

Роман думал, что на такое дикое требование сиделка рассердится или по крайней мере расхохочется, но она покорно и удручающе монотонно бросила:

– Сейчас, – и куда-то снова зашлепала по коридору.

Через минуту она вернулась с белой эмалированной посудиной, отдаленно напоминавшей ковш.

«Вон тут какие утки-то бывают», – подумал Роман и почувствовал, что у него тоже есть надобность в такой утке, но сказать об этом сиделке не посмел. Было стыдно, а еще более противно. Он попытался подняться.

Сиделка, услыхав, что он шевелится, подошла к нему и, видя его намерение встать, строго сказала:

– А вставать-то не полагается. Лежи, парень, лежи. Тебя насилу от смерти вызволили. Долго тебе еще лежать то.

– Да мне бы того… выйти, – мялся Роман.

Сиделка пришла ему на помощь:

– Тебе по-большому или по-маленькому?

– Мне эту самую… как ее… утку, что ли? – через силу выдавил Роман и почувствовал, что весь вспотел.

…Днем пришел навестить Романа отец. В палату его не пустили, так как день был неприемный. И Северьян вынужден был писать сыну записку. Роман едва разобрался в отцовских каракулях. Отец спрашивал, как он – пришел ли в себя после операции и что ему требуется. Дальше писал, что встретил на базаре Луку Меньшова, который передает ему привет и желает быстрой поправки. Писать Роман еще не мог. От малейшего напряжения у него кружилась голова, темнело в глазах. Поэтому он передал отцу с сиделкой, что дела у него пока неважны, но что доктор не велит беспокоиться и обещает полное выздоровление. Но сиделка еще раз принесла от Северьяна записку. В ней был только один вопрос: «А руку у тебя не отняли?» Подавая Роману это послание, сиделка рассмеялась.

– Беспокойный у тебя отец-то! Сколько я ему ни говорила, что цела твоя рука, не верит – и все. Напиши ему хоть два слова…

Роман с великими усилиями вывел на бумажке огрызком поданного сиделкой карандаша: «Рука целая. Не беспок…» И вынужден был от нестерпимой боли, от которой сразу все пошло кругом, закрыть глаза и вцепиться зубами в противно пахнувшее одеяло.

Поправлялся Роман медленно. Только через две недели стал градусник показывать нормальную температуру и Роману разрешили ходить. Дома уже поднимали пары и готовились к сенокосу, а Роман все еще не знал, когда его выпишут. Несколько раз он спрашивал об этом доктора Сидоркина, который извлек из его плеча свинцовую мятую пулю, но Сидоркин всякий раз говорил ему:

– Не торопись, молодой человек. Придет время – задерживать не будем. Я обещал твоему отцу выходить тебя и свое слово сдержу… Я на свадьбе у тебя гулять собираюсь, с дедом твоим познакомиться хочу и калекой тебя из больницы не выпущу, – посмеивался Сидоркин в седые усы.

Отец навещал Романа каждое воскресенье. За это время он совсем сбился с ног. Если бы не Герасим Косых, помогавший ему, не были бы в этом году у него распаханы пары, стояли бы непрополотыми хлеба.

В один из воскресных дней, когда начали приходить к больным родные и знакомые, в палату Романа вошла сестра и кокетливо улыбнулась:

– К вам посетители…

Роман думал, что это отец, и продолжал спокойно сидеть на койке. И велико было его изумление, когда в дверях появилась Клавка Меньшова, а за ней Ленка Гордова. От неожиданности он выронил из рук зеркальце, в которое разглядывал свое исхудавшее лицо и стриженную машинкой голову. Обе девушки были под стать друг другу: рослые, красивые, нарядно одетые. Само здоровье вошло с ними в палату. И все больные невольно залюбовались на них. Как зачарованный, глядел Роман на Ленку, красивую, в легком светлом платье, с желто-зеленым китайским платком на плечах.

– Здравствуй, Рома! – кинулась к нему Клавка, протягивая руку.

Роман поднялся ей навстречу, а сам не переставал глядеть на Ленку. Ленка подошла к нему зардевшаяся, в глубоком смущении пожала ему руку, не в силах вымолвить хотя бы одно слово. Первым заговорил Роман. Дрожащим от счастья голосом он сказал Ленке:

– Спасибо, спасибо…

Потом пододвинул две крашеных табуретки и пригласил садиться. Клавка все время не спускала глаз с Романа, а Ленка только изредка кидала на него короткие, но много говорившие его сердцу взгляды.

– Мы ведь к тебе давно собирались, – зачастила Клавка. – И пожалели же мы тебя, когда узнали про эту беду! А нынче вот отпросились на базар, да и заявились к тебе. Рад или не рад?

– Рад, да еще как. Не чаял я Лену встретить, этого мне и во сне не снилось, – сказал Роман и, вспомнив про Дашутку, покраснел до ушей.

– Отчего же это? – взглянув на него, спросила Ленка.

Роман понизил голос:

– Думал, что забыла, – и еще тише добавил: – Думал – с глаз долой, так и из сердца вон…

Ленка укоризненно покачала головой:

– Эх, ты!.. Плохо ты обо мне думаешь!

– Не обижай ты ее, Роман, – сказала Клавка. – Не заслужила она этого. Все время только о тебе и говорит.

– Правда это? – Роман осмелился и взял Ленку за руку, терзаясь от своей вины перед ней.

– Не слушай ты ее. Врет это она… – шептала Ленка одно, а глаза ее говорили другое.

Роман с благодарностью пожал ей руку.

В это время в палату вошел Северьян. Увидев у кровати Романа девушек, засмеялся:

– Ну, раз с девками беседу ведет, значит, совсем молодцом.

Не переставая улыбаться, он подал Клавке руку:

– Здравствуй, племянница, здравствуй… А это кто? – повернулся он к Ленке.

И тут Роман совершенно неожиданно для себя выпалил:

– Это моя невеста.

Ленка вспыхнула и закрыла лицо платком. Северьян погрозил пальцем сыну:

– Да ты, я вижу, парень не промах… Губа у тебя не дура, – и расхохотался, окончательно смутив Ленку, а потом совершенно серьезно проговорил: – Ну-ну, дай Бог…

Присев рядом с Клавкой на подставленную ему кем-то из больных табуретку, Северьян шепнул ей:

– Чья она будет-то?

– Гордова Гурьяна.

– Да что ты говоришь! – изумился Северьян. – Моего, значит, сослуживца Гурьяна Корнилыча дочь? Гляди ты, какую кралю Гурьян вырастил! Вот не думал я… – Он повернулся к Ленке, ласково оглядел ее и спросил: – А правду Роман говорит?

– Врет, все врет, – засмеялась Ленка, кусая кончик платка.

В палату заглянула из коридора сестра и пропела:

– Ух, как тут у вас весело!.. Заканчивайте беседу. Время для посетителей вышло…

Ленка и Клавка сразу поднялись и стали прощаться. Роман вышел проводить их в коридор. Подавая ему руку, Ленка спросила шепотом:

– Ты зачем это сказал? Ой, как стыдно!.. Что теперь твой отец подумает про меня?

– А ничего… Только со свадьбой поторопится.

– Правильно, правильно, Рома, – услыхав их разговор, громко сказала Клавка.

– Пиши мне, Лена, ждать буду, – попросил Роман.

– Если сам вперед напишешь, то буду писать, – увлекая за собой Клавку, бросила Ленка на ходу.

Дав Роману проститься с ними, вышел из палаты и Северьян. Взглянув на него, Роман убедился, что отец в самом отличном настроении. И он не ошибся. Северьян положил ему руку на плечо, расплылся в улыбке:

– Ну, ежели не врешь, то дай Бог… Обрадовал ты меня, шибко обрадовал. Поправляйся скорей, а осенью и о свадьбе подумаем. За великую честь почту с Гурьяном породниться…

Всю ночь радостно взволнованный Роман пролежал с открытыми глазами. В самых мельчайших подробностях переживал он снова и снова свое нежданное свидание с Ленкой. Рядом с ним метались во сне, стонали и бредили больные. Невыносимой показалась бы ему эта бессонная ночь в палате, если бы не было в сердце такого полного ощущения счастья, такой окрыляющей радости.

Он думал о Ленке, и странным казалось, что еще совсем недавно он готов был навсегда отказаться от нее ради другой.

Уже синий рассвет глядел в окна, уже затихли, как всегда на рассвете, больные, дыша глубоко и ровно, а Роман все не мог уснуть. И спать ему совсем не хотелось. Неотступно стоял перед его глазами все заслонявший образ Ленки, и звали его к большому счастью, к вечно желанной жизни ее глаза, ее улыбка, похожая на первый утренний луч июльского солнца.

А утром во время обхода Сидоркин, выстукав и выслушав его, сообщил:

– Ну-с, молодой человек, готовьтесь к выписке. Все зажило, как на хорошем волкодаве.

Через четыре дня Роман уже был в Мунгаловском. Его раненое плечо стало немного пониже здорового и ныло к перемене погоды.

Родные твердо порешили женить его осенью на Ленке и с лета начали исподволь готовиться к свадьбе. Но скоро случились такие события, которые сломали навсегда привычную, размеренную жизнь.

Елисей Каргин атаманил последний год. Атаманство ему порядком надоело, и он с нетерпением дожидался Покрова, когда обычно, раз в два года, бывали в поселке выборы нового атамана. В конце мая снова раскинулся у Драгоценки полотняный городок кадровцев и по-прежнему ежедневно ходил Каргин к Беломестных получать распоряжения. В поселке давно уже косили сено, а он еще ни разу не удосужился побывать на покосе, где работали у него брат Митька с сестрой. Только перед самым Ильиным днем, когда началась метка зародов, отпросился он у Беломестных на помощь косарям.

Уже заметно припекало, когда выехал Каргин из поселка. По неумолчной трескотне кузнечиков в полыни, по крикам домашних гусей и уток в озерке у поскотины решил Каргин, что к вечеру соберется гроза, и стал поторапливаться.

За поскотиной догнал его Платон Волокитин на громыхающей телеге.

– Здоровенько, Елисей Петрович! Размяться, говоришь, поехал?

– Да вот вырвался кое-как. Мне атаманство вот где сидит, – похлопал себя Каргин по затылку. – Я ведь не богач, для меня оно чистый разор: дела не делаю и от дела не бегаю… А ты, говорят, всех обогнал?

Платон любил прихвастнуть. Рассмеявшись, он с готовностью сообщил:

– Да, не жалуюсь. Сто копен сметано и в кошенине лежит не меньше. Через недельку оно и конец. Покос мне хороший достался. Накошу нынче сена с избытком. Только бы вот дождя эти дни не было, а то попортит кошенину.

– Ну, тогда поторапливайся. Примечаю я, что без грозы сегодня не обойдется. Вишь, как парит, – сказал Каргин.

На перекрестке Платон свернул налево.

– Прощевай пока, – приподнял он соломенную шляпу, – мне сюда.

– Подожди, подожди. Мне тебя спросить надо…

– О чем это? – обернулся к нему Платон, и самодовольная улыбка сразу слетела у него с лица.

– Что это у тебя в воскресенье за потасовка с кадровцами была?

– Да полезли они на меня по пьяной лавочке… Вот и поучил я их маленько.

– Маленько, говоришь? А у Палашки дверь вместе с косяками вывернул?

Смущенный Платон, то и дело моргая глазами, принялся оправдываться.

– А что же мне было делать, ежели они уцепились за дверь и уходить не желают?

– Сколько их было?

– Да, кажись, четверо. Путем я не разглядел: темно было. Я их сперва пробовал уговорить, да где там, подвыпили ребята и давай задираться. Обхватил я их всех руками, да и потянул – не особо чтобы здорово, а колоды-то возьми и вылети… Ребятки потом бить меня кинулись. Пришлось мне их через плетень покидать…

– А как же у Палашки ты оказался?

– Да ведь она мне кума. Зашел к ней, да и засиделся ради праздника, – врал Платон, боясь взглянуть на Каргина.

А Каргин не унимался. Он знал, что к Палашке Платон похаживает неспроста, поэтому продолжал его допрашивать:

– Что-то ты шибко часто к ней похаживаешь, да все ночью норовишь…

– Враки… Не хочу я их слушать, тороплюсь! – крикнул Платон и принялся нахлестывать коня.

Каргин с ухмылкой поглядел ему вслед и поехал дальше. Но не успел он отъехать и тридцати шагов, как Платон окликнул его:

– Эй, погоди!..

Каргин осадил коня, обернулся.

– Ты ничего не видишь?

Платон показывал рукояткой бича на перевал, по которому вилась дорога к Орловской. На перевале густо взвихрилась пыль, медленно растекаясь по широкой его седловине. Через минуту на жгуче блестевшей дороге появился черный ком и стремительно покатился вниз. Скоро можно было различить лихую, с рвущимися в стороны пристяжными тройку, которую гнала по опасной крутизне какая-то забубенная сорвиголова. Что-то смутно краснело над тройкой. Лентами ли обвитая дуга, алая ли ямщикова рубаха, или гарусный шарф его милой любушки? Как ни вглядывался Каргин, заслоняясь от солнца руками, но разглядеть не мог.

– А ведь, кажись, откосились, паря, – донесся до него неузнаваемо изменившийся голос Платона.

Гулко копытила, буйно рвалась оголтелая тройка. Вот она скрылась в ложбине, мелькнула за кустиками и вынеслась на каменистый пригорок. Бешеная скороговорка колокольцев донеслась оттуда. На одно мгновение, на один непередаваемо короткий миг поредела над нею ржавая пыль, и тогда увидел Каргин красный флажок.

– Война! – крикнул он Платону и круто повернул коня.

Яростно настегивая его бичом и вожжами, поскакал к поселку, надеясь перерезать тройке дорогу, но не успел. В каких-нибудь двадцати шагах от него пролетели ее вороные, роняя на дорогу горячие хлопья пены. Звонко били подковы дорожный камень, высекая искры; крутились, сливаясь, колесные спицы; подпрыгивая, грохотал тарантас. Сквозь клубы пыли разглядел Каргин в тарантасе станичного казначея Таскина, прокричал ему хриплым от напряжения голосом:

– С кем?

Таскин, обернувшись, махнул ему рукой и что-то крикнул в ответ. Но сквозь гул карьера и трезвон колокольцев донесся похожий на стон обрывок:

– …ан-ни-е-ей!..

«С кем же? – мучительно размышлял Каргин, мчась вслед за тройкой. – Если с Японией или с Китаем, так нынче же в бой… Вот тебе и покос, вот тебе и праздничек!»

…Над знойной улицей лениво растекалась поднятая тройкой пыль. На дороге билась попавшая под тарантас белая курица, вокруг которой бегали с печальным писком желтые цыплята. Над курицей причитала растрепанная Аграфена Козулина. Завидев Каргина, она бросилась к нему, принялась жаловаться.

– Не до этого теперь, дура баба! – заорал на нее Каргин. – Тут война объявлена, а ты над курицей воешь. Пошла с дороги!

– Война? О господи! – испуганно всплеснула Аграфена руками.

Не успел Каргин доехать до дома, как повстречались ему Беломестных и хорунжий Кобылкин, скакавшие в лагерь. Лица их были взволнованны, движения порывисты. Круто осадив коня, Беломестных сказал:

– Война, Елисей Петрович! Мы немедленно выступаем. Приготовьте семьдесят одноконных подвод…

Он резанул коня нагайкой по гладкому, лоснящемуся крупу, и, высекая искры из дорожных камней, понес его конь по жаркой улице. Каргин успел спросил Кобылкина:

– С кем?

– С Германией! – ответил тот и, подхватив чуть не слетевшую с головы фуражку, помчался следом за Беломестных.

Не распрягая, бросил Каргин в ограде коня и кинулся к сборной избе, где дожидался его растерянный Егор Большак. Перекинувшись двумя словами, побежали они собирать десятников, чтобы оповестить народ на покосах. Скоро четыре конных десятника с красными флажками в руках, не жалея коней, понеслись в луга. Завидев их, бросали мунгаловцы кошенину, недометанные зароды и, вскочив на коней, неслись со всех сторон к поселку…

Улыбиных весть о войне застала на дальнем покосе. Все утро косили они густой и сочный пырей, косить который было легко и приятно. Солнце уже стояло прямо над головой, когда вернулись они на табор к островерхому зеленому балагану, стоявшему в кустах над студеной таежной речушкой. Повязанная белым платком, Авдотья тотчас же принялась варить обед. Северьян уселся отбивать литовки. Откинув с лица волосяной накомарник, сидел он в тени у телеги и весело постукивал молотком. Неподалеку от него умывались прямо из речки Роман и Ганька, а рядом с ними кувыркался в траве беззаботный мокрый Лазутка. Изредка Северьян бросал довольные взгляды на жену и сыновей и радовался, что есть у него такая семья, с которой можно жить и работать не хуже других.

Скачущего по дороге всадника с красным флажком увидела раньше всех Авдотья.

– Северьян! Ребятишки! – с болью и отчаянием закричала она. – Глядите, глядите!.. Беда ведь какая-то.

Северьян вскочил на ноги и, глянув на всадника, выронил из рук молоток. Подбежавший к нему Роман увидел, как он сразу переменился в лице.

– Ну вот и отработались, Роман, – сказал он. – Запрягайте коней, ведь это война.

Пока Роман и Ганька запрягали лошадей, отец с матерью торопливо укладывали на телегу литовки, постель и одежду. Недоварившийся суп пришлось вылить на землю, и за него, давясь и чавкая, принялся Лазутка. Отец пнул его в сердцах, огляделся с тоской по сторонам и приказал:

– Садитесь… Кучери давай, Роман…

Только выехали на дорогу, как их нагнали спешившие в поселок верхами Семен Забережный, Матвей и Данилка Мирсановы.

– С кем, Семен, война-то? – спросил Северьян.

– С германцем, паря. Хорошо, что хоть не с японцем, а то бы наше дело – с покоса да прямо в бой.

– Радость от этого небольшая. Все равно всем нам солоно придется: война теперь куда побольше будет, чем с японцами.

– И за каким чертом только воюют и воюют? От прежней войны не опомнились, а тут новая. И что это оно делается на свете? – стараясь перекричать стук телеги, недоуменно спрашивал Северьян.

– Кому-то, стало быть, от этих войн выгода, – наклоняясь к нему с седла, говорил Семен.

Скакавший по другую сторону телеги Матвей, услыхав слова Семена, прокричал ему:

– Какая же от войны выгода может быть? Просто полез на нас германец, тут – хочешь не хочешь – воюй.

Роман, которому от охватившего его возбуждения тоже хотелось говорить, не утерпел и сказал казакам:

– Не устоит против России Германия. У нас народу в три раза больше. Да и народ-то какой! Один наш казак десяти германцам бубны выбьет.

– Дурак ты после этого, – ткнул его в спину отец, – раз не понимаешь ничего, так помолчи. На войне-то ведь не кулаками дерутся.

Разобиженный Роман умолк и принялся хлестать бичом лошадей.

Кадровцев проводили после обеда. Походным порядком пошли они на станцию Даурия, куда должны были поспеть за двое суток. А под вечер пришел из Орловской приказ о мобилизации пяти возрастов.

Уже на закате собрались мобилизованные на площади у церкви. Длинной шеренгой стояли они, разложив на попонах перед собой свое походное обмундирование. Тут же находились и их оседланные кони, которых держали на поводу отцы и старшие братья призывников. Каргин и Егор Большак придирчиво проверяли казачью справу. У всех нашли они справу в полном порядке. Но, когда стали осматривать лошадей, забраковали коня у Ивана Гагарина. Конь припадал на заднюю ногу.

– Ты что хромого коня подсовываешь? – напустился Каргин на Гагарина. – Его ветеринар наверняка забракует, а я должен за тебя головомойку получать? Давай другого коня.

– А где я тебе его возьму? У меня ведь табунов нету, я и на этого-то едва собрался. Последнюю корову продал, ребятишек без молока оставил. Да и чем мой конь хуже других? Оступился он у меня, когда я с покоса домой скакал. К завтраму у него все пройдет, – загорячился Гагарин.

– Ну, это еще бабушка надвое гадала, – не сдавался Каргин. – А вдруг у него мокрец или копытница?

– Типун тебе на язык! – закричал в это время подошедший к ним отец Гагарина, седой и сутулый старик, подвыпивший с горя.

– Ты с кем это так разговариваешь? – повернулся к нему взбешенный Каргин. – Одного сына не мог снарядить как следует. Где хочешь, а доставай другого коня!

– Господин поселковый атаман! Елисей Петрович, – взмолился, трезвея, старик, – прости ты меня за мое слово, а только нет у коня ни мокреца, ни копытницы. Оступился он, ей-Богу, оступился. Это я подлинно знаю. Ведь ты же видел, каким мы его купили.

– Ничего я не видел. А ты давай мне коня, как по уставу положено.

– Зря ты, Елисей Петрович, к Гагариным придираешься, – сказал Каргину стоявший неподалеку Семен Забережный, – конь у них по всем статьям гож. Зашиб он ногу, а это не беда. День-два – и будет он в полном порядке.

Подошедшие на шум старики, осмотрев гагаринского коня, поддержали Семена, и Каргину волей-неволей пришлось уступить.

Когда он отошел от Гагариных, отец Ивана поклонился старикам и со слезами на глазах сказал:

– Ну, спасибо, посёльщики… Выручили, дай Бог вам здоровья.

– А ты подожди радоваться! – крикнул старику Сергей Чепалов. – Неизвестно еще, что в станице скажут. Коней-то еще ветеринары щупать будут.

Старик рванулся к Чепалову, прохрипел:

– Радуешься, сволочь, чужой беде? Катись лучше к дьяволу, пока я тебе по уху не съездил! Ты нам, кровопивец, хуже всех супостатов!

Купец поспешил убраться, а расходившегося старика принялся уговаривать Северьян Улыбин.

Всю ночь в поселке горланили гульбища, шли сборы. Утром, лишь только из-за сопок выглянуло солнце, повел Каргин в Орловскую около тридцати мобилизованных мунгаловцев, которых провожала многочисленная родня до самого перевала. Бабы и девки навзрыд голосили, старики требовали побить скорее германцев и возвращаться домой. В ответ мобилизованные обещали не посрамить земли русской, не уронить казачьей славы.

Только выехали из улицы, как Каргин сказал:

– А ну, братцы, затянем песню. С песней оно веселей.

Платон Волокитин, потрепав по мокрой шее своего гнедого строевика, завел рыдающим голосом:

Тряхнув чубами, все дружно подхватили:

И долго замирали в нагретых солнцем травах дрожащие тенора подголосков.

На перевале остановились проститься и выпить в последний раз с родными, обнять детишек и жен и в слезах полюбоваться на родную, широко разбежавшуюся степь, на зеленые сивера, щедро разукрашенные цветами и травами короткого лета, на голубые хребты, затянутые знойным маревом. Неподалеку было кладбище. Многие сбегали туда проститься с дорогими могилами, захватить с них щепотку земли, которая, по старинному поверью, оберегает служивых от пули и шашки. Потом выпивали и прощались. Многие после выпивки не могли сидеть в седлах, их усадили в телеги. Отцы и матери перекрестили своих сыновей и долго махали им вслед фуражками и платками.

Много семей оставила война в Мунгаловском без хозяйских, до всего доходчивых рук. Загорюнился и притих поселок. У церковной ограды не собирались больше в будничные вечера охочие до веселья девки. Под темным и теплым небом не звучали там песни кадровцев, не мелькали красные огоньки папирос, не шептались в тени тополей влюбленные пары. Распрямились и загустели на месте игрищ полынь и крапива. Целыми днями разгуливали в них наседки с цыплятами, спали разморенные зноем свиньи.

Пусто было не только в поселке. Меньше виднелось народу и на густотравных ближних и дальних покосах. В широких падях стояли деляны некошеной травы, лежала неубранная кошенина, давно превратившаяся в заплесневелую труху. За воротами поскотины, у дороги к заимкам, зарастало остистым пыреем поле низовского казака Лукашки Ивачева, наполовину распаханное перед войной. Выпряженный плуг валялся в затравенелой борозде. На широком лемехе его, когда-то ясном, как зеркало, вила затейливые узоры ржавчина; мышиный горошек, усеянный крошечными стручками, беззаботно оплел колесные спицы и бычье ярмо. На меже стояли рассохшийся лагушок из-под воды и трехногий таган, на котором болталась какая-то выбеленная солнцем тряпка.

Первое время мунгаловцы не замечали горького запустения на лугах и полях. Было им не до этого. Провожали они в чужедальнюю сторону сыновей и братьев. Провожали с выпивками и песнями, с пьяным бахвальством. Требовали старики на проводинах от своих служивых не посрамить в боях казацкого звания и со славой вернуться домой. Никто из них не думал в те дни о работе. Тряхнув стариной, вспоминали седые служаки Вафаньгоу и Тюренчен, Мукден и Ляоян. И было им, пьяным, по колено любое море.

Но отшумели прощальные гульбища, и наступило безрадостное похмелье. Неприглядная обыденность властно напоминала о себе всем, кто остался дома. Снова нужно было впрягаться в работу, наживать горбы и мозоли в заботах о хлебе насущном. В ту пору и бросились людям в глаза нераспаханные пары, тоскующие о литовках травы.

Проезжая мимо Лукашкиного плуга, с болью глядели на него старики и бабы и по-особенному тяжело переживали нагрянувшую беду. Не одна молодуха глотала соленые слезы, а старики угрюмо вздыхали и с тоской оглядывали поля, где начинала уже приметно желтеть пшеница, волнуемая горячим ветерком, и никла долу под наливными колосьями белесая ярица. Умудренные опытом, знали старики заранее: надолго затянется в этот год страда и немало хлеба, выбитого осенней непогодью, вылущенного прожорливой птицей, уйдет под снег. И от тягостных дум сушила сердца стариков кручина.

А далекая война, словно вешний пал, раздуваемый сильным ветром, охватывала тем временем все новые города и страны. Узнавали о том мунгаловцы в праздничные дни, когда собирались послушать новости, которые вычитывал им Елисей Каргин из «Газеты-копейки» и «Сельского вестника». Даже такие дряхлые старики, как Андрей Григорьевич, приходили на эти читки. Всем не терпелось узнать, на чьей стороне победа. В сумерки разбредались они от Каргина по домам, и в зорях на западе мерещились им зловещие отсветы грозного полымя, охватившего целый мир. Наиболее суеверные из них во всем искали и находили дурные приметы, пугая ими старух и ребятишек.

Довелось старику Пестову три вечера подряд услыхать петушиный крик, и объявил он в своей семье, что не к добру поют петухи в неурочный час. Надо, мол, ждать теперь какой-нибудь новой напасти. Назавтра рассказать о худой примете заявился он к своему однополчанину Андрею Григорьевичу. А у Андрея Григорьевича оказалось припасенным, в свою очередь, не просто примета, а целое предзнаменование. В позапрошлую душную ночь плохо спалось ему в горнице. Вышел он в самую полночь на крылечко охолодиться, успокоить старческую одышку. Зеленоватое небо было густо усыпано сочными переливчатыми звездами. Только успел он окинуть его взглядом от края до края, как понеслись по нему огненные стрелы. Множество белых полос прочертили они в вышине с востока на запад.

Охнул старик Пестов, когда поведал ему об этом Андрей Григорьевич. Охнул и торопливо зашепелявил:

– Худая, кум, примета, шибко худая.

Андрей Григорьевич оробел и невольно перекрестился.

– К чему бы оно такое? – спросил он с дрожью в голосе.

– Точно я тебе, кум, не скажу. Один Господь Бог о том знает. А только сдается мне, – поднял старик указательный палец левой руки, – конец света близко. Это тебе Божье знаменье было, не иначе.

– Неужто знаменье? – искренно изумился Андрей Григорьевич.

– Оно, кум, оно! Сподобился ты, грешный, великой благовести Господней.

Роман сидел за столом и, посмеиваясь украдкой, слушал разговор стариков. При последних словах Пестова он не выдержал, прыснул со смеху. Пестов услыхал и напустился на него:

– Ты чего тут зубы скалишь? Жеребец проклятый! Все хиханьки да хаханьки. Совсем от рук отбились. Разве можно над старшими смеяться?

– Я не смеюсь, это у меня кусок в горле застрял.

– Кусок… Знаем мы, какой кусок, – не унимался старик. – Охульничаешь, гневишь Бога, вот он тебя и наказывает.

Андрею Григорьевичу намек гостя на недавнюю расправу с Романом не понравился. Он крякнул и холодно оборвал его:

– Бог тут ни при чем, кум. Подлые люди это сделали.

– Бога здесь приплетать нечего, – поддержал Андрея Григорьевича Северьян, – не Бога наш Ромка прогневил, а Чепаловых. Только чисто сработали, сволочи, уличить их нельзя.

– Да что он им сделал такое? За что они извести его решились? – спросил Пестов и, чтобы лучше услыхать ответ Северьяна, приставил ладонь к заросшему сизым волосом уху.

Северьян кивнул на Романа:

– Об этом его самого спрашивай.

Пестов спросил. Густо покраснев, Роман нехотя буркнул:

– А я почем знаю.

Отец не раз в его присутствии откровенно пояснял близким людям и родственникам, почему пало его подозрение на Чепаловых. Но, обличая Чепаловых, он безжалостно обличал и Романа, чтобы научить его уму-разуму. Хуже всякой пытки были эти отцовские речи. В такие минуты Роману больно и совестно было не только за себя, но и за Дашутку, чье имя отец нещадно чернил. Он боялся, что и сейчас отец начнет расписывать вину перед Пестовым. Но, поймав осуждающий взгляд Андрея Григорьевича, Северьян замолчал. Не дождавшись ответа, Пестов досадливо кашлянул и полез в карман за табакеркой. Заложив за губу щепотку табаку, он разгладил бороду и сказал:

– Женить его вам надо, чтобы не баловал. Это самое верное средство.

– Мы и сами так думали, пока война не случилась. А теперь погодим.

– Да отчего же годить? Война женитьбе не помеха.

Андрей Григорьевич рассмеялся, хлопнул Пестова по плечу:

– Не помеха, говоришь, а сам концом света пугаешь. Как же оно так?

– Ну тебя к Богу! – отмахнулся от него смущенный кум. – Мы свое пожили. А молодые, пока гром не грянет, креститься и не подумают… Так что женить его – и никаких.

– Нет, пусть уж лучше в холостяках походит. Затянется война, и его забреют, ведь он у нас, слава Богу, не урод, хотя и поранили его. А молодая жена без него живо с пути собьется, это дело известное.

Услыхав слова Андрея Григорьевича, вышла из кути Авдотья, подбоченилась и, глядя на него потемневшими от обиды синими глазами, заговорила громко и сердито, что случалось с ней крайне редко:

– Больно плохо ты, батюшка свекор, о бабах думаешь. Обидно мне твою речь слушать. Я вон у тебя три года без мужа жила, а разве ты про меня скажешь плохое? Я Северьяна ждала и головы не теряла, хвостом не крутила. У меня и невестка такой будет, я ей воли на дурное не дам… А вам с Северьяном пора и про меня подумать. Наработалась я на вас досыта, свету Божьего не видела. Вы ведь мне прислуг и кухарок не нанимали, за всем и везде я одна поспевала.

Редко так разговаривала Авдотья с мужем и свекром при посторонних людях. Северьян недовольно поморщился, а Андрей Григорьевич изумленно повел кудлатыми бровями.

– Какая тебя муха сегодня укусила? – заворчал он на Авдотью. – К чему разговор ведешь?

– К тому, что нужна мне замена на старости лет. Хочу я в своем дому за невесткиной спиной пожить, а не разрываться день-деньской во все стороны. Жените мне Романа осенью – и все!.. – вызывающе бросила она.

Андрей Григорьевич внимательно оглядел ее, словно видел впервые, затем повернулся к Северьяну и, указывая на нее, насмешливо подмигнул:

– Слышишь, каким ветром из кути подуло? Придется тебе на свадьбу раскошеливаться. Хоть и не в очередь, а благоверная твоя верно говорит.

– Верно-то верно, – почесал Северьян затылок, – только кошеля моего не хватит, чтобы и свадьбу сыграть, и строевого коня Ромке купить. Да ежели бы одного коня, тогда еще туда-сюда. А то форменное седло – раз, шашка – два, – принялся загибать он пальцы левой руки, перечисляя все, что полагалось иметь казаку, уходящему на службу.

Авдотья не вытерпела, перебила его:

– С конем и обмундировкой погодить до будущего года можно.

– Говоришь и сама не знаешь что, – загорячился Северьян. – Я и сам бы рад-радешенек о Ромкиной справе совсем не думать, да война заставляет. Теперь молодых обязательно раньше срока на службу возьмут. У меня только вчера об этом разговор с атаманом был. Спрашивал он меня, скоро ли конем обзаведемся. Велел поторопиться. Отставать, говорит, вам не гоже.

– Это он точно говорит, – согласился Андрей Григорьевич. – Мы, Улыбины, казаки не третий сорт, не оборыши. Наша фамилия в забайкальском войске известная. Так что придется нам выбирать, что вперед, – свадьба или казачья справа. Сразу того и другого при нашем достатке не осилить.

– Да и тут может закавыка получиться, ежели не дадут нам с конем нового хлеба дождаться. Прикажут Ромку в месяц собрать – вот мы и сели да запели. Кубышки ведь с золотом у нас не водится, – продолжал сокрушаться Северьян.

– А вы свадьбу победнее устройте, – посоветовал Улыбиным Пестов.

Но Северьян и Андрей Григорьевич оба в голос заявили, что это не годится. Родственники невесты – люди справные, и на бедную свадьбу их не сговоришь. Когда Пестов ушел, Андрей Григорьевич, с целью испытать Романа, спросил его:

– Сам-то ты, жених, как думаешь? Может, мы без тебя решаем? Больно уж девка у Гордовых хороша. Жалко будет, ежели не тебе достанется.

– А что тут надумаешь, – ответил Роман. – Мне, может, завтра срок службы подойдет. Жалко мне маму, замоталась она у нас, но я и Елене жизнь портить не могу. Стыда в том нет, ежели я обожду с женитьбой. А вот как на службу не снаряжусь по-хорошему, тогда и вам нагоняй будет, и я стыда не оберусь.

– Молодец! Дельно рассуждаешь, – похвалил его Андрей Григорьевич и велел ему исподволь подыскивать для себя строевого коня.

Едва управились мунгаловцы с сенокосом, как было получено предписание атамана отдела начать в свободное от работы время строевое обучение молодых казаков, которым исполнилось восемнадцать лет. Таких набралось около сорока человек. Их разбили на два взвода и каждое воскресенье выбранные на сходке взводными командирами Петрован Тонких и Никифор Чепалов гоняли их по площади до седьмого пота. Из станичного арсенала Каргин привез учебные винтовки и пики. И холостежь, обученная шагистике, принялась постигать такую премудрость, как разборка и сборка ружейного затвора, зубрежка названий семи его частей, владение шашкой и пикой. Освободили от обучения только явных калек.

Роману не повезло. Попал он во взвод Никифора, который относился к нему с нескрываемой неприязнью и старался донимать его не мытьем, так катаньем. Он следил за каждым его шагом, распекал и наказывал за малейшую ошибку. А наказание было известное – дополнительная порция шагистики и бега. Бегал Роман по площади, лило с него семь потов, в то время когда остальным давалась передышка. Никифор неотступно следил за ним, то и дело покрикивая:

– Бегом!.. Шагом!.. Кру-у-гом!

Особенно старался он, когда за учением наблюдали старые казаки. Угодить на придиру взводного было невозможно. Роман терпел, терпел и стал просить Каргина перевести его во взвод Петрована. Но Каргин только посмеялся над его просьбой. Узнавший об этом Никифор решил окончательно доконать Романа. С каждого занятия уходил Роман в мокрой рубашке, с подкашивающимися от усталости ногами. Он заметно осунулся на лицо, стал неразговорчивым и раздражительным.

Однажды Никифор стал распекать его на неправильно сделанный ружейный выпад. Роман возмутился и запальчиво крикнул:

– Что ты все придираешься! Не по правде ведь это. Вон ваш Алешка всем на пятки наступает, а ты ему ни слова.

Никифор топнул ногой, замахал кулаками:

– Молчать!.. Молод, чтобы меня учить… Слушай мою команду… Налево кругом!

Роман потемнел от бешенства, но команду выполнил. Никифор приказал ему отойти к забору и стать на часовую выстойку под шашку. Ребятишки, которые постоянно торчали на площади, немедленно окружили Романа. Они сгорали от любопытства узнать, за что он наказан.

Но самое неприятное еще было впереди. Скоро в церкви кончилась обедня и оттуда густо повалил народ. Увидев наказанного Романа, многие захотели взглянуть на него поближе. Проходя мимо, они скалили зубы, бросали обидные насмешки или притворно сочувствовали. Лицо Романа горело, шея покрылась липким потом, ныли от напряжения ноги, и все чаще подрагивал в занемевшей руке клинок. Он глядел на проходящих мимо людей, и они сливались в его глазах в цветные пятна, а их голоса доходили до него, как из-под земли. Никифор издали наблюдал за ним.

Разодетые в чесучу и сукно богачи с Царской улицы остановились поглядеть на Романа. Платон Волокитин с усмешкой кинул ему:

– Что, как бык, в землю уставился? Стыдно роже-то небось? Ну-ну, поморгай своими непутевыми глазами. Никифор не отец, он тебя живо уму-разуму наставит.

Роман заскрежетал зубами от бешенства и насилу удержался от искушения броситься на Платона с клинком. Сам не замечая того, переступил он с ноги на ногу, и из груди его вырвался вздох. Никифор немедленно подбежал к нему, принялся грозить:

– Ты у меня не топчись, как корова на льду, не то еще часок прибавлю!

– Так его, Никифор, так! – крикнул Платон.

В это время от церкви подошли низовские казаки, соседи Улыбиных. Семен Забережный протолкался вперед, спросил Никифора:

– Представление устраиваешь?.. – И выругался: – Эх, как был ты стервецом, так им и остался.

– Ну-ну, полегче, босяк! – огрызнулся Никифор. – Не тебе меня учить, как службу исполнять. Проходи давай!

Семен передернул плечами, подошел к Никифору вплотную:

– Что-то на войне ты не такой храбрый был. Чего здесь расхрабрился? Шибко не задавайся, командира из себя не строй. Ты ведь, паря, тыловая крыса, писарская душа, а не командир. Тебя самого надо семь лет учить, пока из тебя казак получится.

Низовские дружно захохотали, верховские насупились, притихли. Связываться с Семеном охотников не находилось. Никифор растерянно глядел на Семена, не зная, что ему ответить. К толпе подошел Каргин. Никифор бросился к нему, начал жаловаться на Семена. Каргин выслушал его, недовольно хмурясь и покусывая кончик уса, потом спросил Семена:

– Какого черта занятиям мешаешь?

– Тут не занятия, а цирковое представление, – показал Семен на Романа. – Никифор фокусы над Ромкой устраивает. На посмешище его выставил.

– За что наказал парня? – повернулся Каргин к Никифору.

– Плохо соображает, весь взвод мне портит.

– Не он тебе взвод портит, а ваш кривопятый Алешка. Ромку – хоть сейчас в гвардию, а из Алешки обозника даже не выйдет.

– Верно… У него одни сынки, другие пасынки, – поддержали Семена низовские. – Такого командира поганой метлой гнать надо.

Каргин, не говоря ни слова, повернулся к Роману:

– Казак Улыбин! Стоять вольно! – Роман радостно вздрогнул, опустил клинок и, переводя дыхание, ловко кинул его в ножны. «Молодец!» – отметил про себя Каргин и приказал ему:

– Иди к Петровану и скажи, что я перевел тебя в его взвод.

Довольный таким оборотом, Семен выразил Каргину свое одобрение:

– Правильно поступил, атаман! Писарям в таком деле потакать нечего.

Но верховские сердито загудели все разом. Платон зычно забасил:

– А по-нашему – неправильно. Ты, атаман, из Никифора дурака сделал. Где же у тебя дисциплина? Так с парнями сам черт не сладит.

Ободренный заступничеством верховских, Никифор опрометчиво напал на Каргина:

– Под Сенькину дудку, Елисей, пляшешь? Я старший урядник и георгиевский кавалер. Нечего было меня перед каким-то сопляком позорить.

Каргина это вывело из себя. Он решил круто оборвать Никифора, показать ему, что не живет чужим умом. Опалив его тяжелым взглядом, Каргин прикрикнул:

– Урядник Чепалов!

– И без тебя знаю, что урядник, – горячился Никифор, не желая уняться.

– Смирно! – властно рявкнул Каргин. – Ты разговариваешь не с приятелем, а с атаманом.

Неожиданный окрик сразу образумил Никифора. Он отшатнулся назад, кинул руки по швам и замер. Отчеканивая каждое слово, Каргин принялся распекать его:

– Много думаешь о себе… ур-рядник! А знаешь, что ты закон переступил?.. Пока не принял казак присягу, его даже генерал не смеет под шашку поставить, а ты поставил. Должно быть, по гауптвахте заскучал? Гляди, за это как миленькому тридцать суток приварят, если делу ход дать. Понятно?

Никифор растерянно заморгал глазами:

– Я ведь их не знаю, законов-то. Мое дело обучать казака, раз я на то поставлен.

– А раз не знаешь, так не говори, что я под чужую дудку пляшу!.. Можешь идти.

Никифор отошел от него и смешался с толпой верховских. Провожая его взглядом, Каргин заметил, что его оттопыренные уши краснели от стыда. «Не понравилась проборка уряднику», – позлорадствовал Каргин, но, вспомнив, что это означало ссору с Чепаловым, стал обвинять себя в излишней горячности. Ссориться с ними без особой в том надобности не следовало.

Пока донимал он Никифора, на площадь пришел Северьян, которому сообщили низовские ребятишки, что Роман поставлен под шашку. Шел Северьян затем, чтобы поругать и постыдить сына. Но, узнав, что наказал его Никифор напрасно, он вздохнул с облегчением. В это время и увидел его Каргин. Досадуя на свою ссору с Никифором, он подошел к Северьяну и стал на нем изливать свою досаду:

– Купил сыну коня?

– Не успел, Елисей Петрович. Только-только с сенокосом управился.

– О чем же ты думаешь? На кого надеешься? – повысил голос Каргин. – Даю тебе срок четыре недели. Вывертывайся, как тебе угодно, а коня заводи. Я за тебя отвечать не хочу.

– Достаток, Елисей Петрович, не позволяет, а то я тянуть не стал бы.

– Брось прибедняться. Многие не лучше тебя живут, а сыновей справили… Смотри, через четыре недели проверю, – сухо бросил на прощанье Каргин.

Когда он ушел, Северьян пожаловался соседям:

– Вот загвоздка! Прямо хоть быков со двора своди. И чего это Каргин несет на меня? Мог бы до нового хлеба повременить, а он – вынь да положь…

В тот вечер Улыбины долго совещались всей семьей. Северьян горячился, ругал войну, атамана и богачей, которые ехидно посмеивались, когда разносил его Каргин. Авдотья во всем поддакивала ему. Но едва он заикнулся о продаже быков, как она напустилась на него и твердо заявила, что продать их не даст.

– Тогда придется Гнедого и одну из коров на базар выводить.

– И корову не дам! – решительно заявила она. – Их у нас не десять, а две.

– Опять двадцать пять, – развел Северьян руками. – А что же тогда нам делать?

Авдотья уткнула лицо в ладони и заплакала. Вволю наплакавшись, сказала:

– И быков мне жалко, и коровы… Не могу я… Сами решайте.

Андрей Григорьевич все время молчал. Искать выход он предоставил сыну и невестке. Но видя, что они никак не договорятся, сокрушенно вздохнул и вынес решение:

– Продадим корову и Гнедого. Жалко с ними расставаться, только вы не жалейте. Зубы стисните, а не жалейте. Сына на службу надо с легким сердцем снаряжать, иначе отвернется от него в бою ангел-хранитель. Этому меня еще отец с матерью учили, а им тоже родители так наказывали.

Через три дня приискатель из Шаманки купил улыбинскую корову Пеструху. Когда он выводил ее из ограды, Авдотья, до крови закусив губы, стояла на крыльце и смотрела ему вслед сухими и темными от горя глазами. А еще через неделю не стало в усадьбе Улыбиных и Гнедого. Оставшийся в одиночестве Сивач по вечерам тоскливо ржал во дворе. Роман глядел на него, и острая печаль щемила ему сердце. Заходя во двор, чтобы кинуть Сивачу травы, от с горечью находил на пряслах забора, там, где чесался во время весенней линьки Гнедой, клочки его пыльной шерсти.

Покупать коня Улыбины поехали в Нерчинский Завод и пригласили с собой Герасима Косых, любителя и знатока лошадей. Выехали налегке. Роман кучерил, а отец и Герасим дремали в задке тарантаса. Еще по утреннему холодку добрались до места. Северьян первым делом повел Герасима в китайскую харчевню. Они выпили по чашке рисовой водки, закусили пампушками и варенной на пару свининой. Роман дожидался их на крыльце. Вышли они оттуда оба красные и разговорчивые. Герасим хлопнул Романа по плечу:

– Ну, Ромка, коня тебе выберу – век будешь меня благодарить!

– Дай Бог, – сказал Северьян.

На базаре уже шумел и толкался народ. В праздничной пестрой толпе мелькали белые войлочные шапки караульских казаков, рыжие бороды здоровяков-староверов, соломенные шляпы украинцев, цветные рубахи цыган и синие далембовые курмы китайцев. Скрипели телеги, ржали лошади, хлопали бичами цыгане. Над базаром носились голуби. В церквах звонили колокола.

Северьян и Герасим прошли через весь базар, огляделись. Роман не отставал от них. За мучными лабазами пахло свеженакошенной травой, навозом. На крайней от дороги телеге стоял скуластый, с вислыми усами караулец. К задку телеги был привязан вороной конь. Караулец указывал на него кнутовищем и нараспев кричал:

– Кому строевого коня – ходи до меня!..

Конь был рослый и статный, с белой звездой на лбу. Гладкая шерсть его лоснилась на солнце. Герасим подошел к коню, проворно ощупал бабки и копыта. Потом потрогал крутой зашеек, надавил кулаком на левый пах и мимоходом заглянул в зубы. Караулец молча наблюдал за ним и, когда тот закончил осмотр, с видом превосходства осведомился:

– Ну как, хорош?

– Хорош воду возить.

– Ты, брат, оказывается, шутник, – захохотал караулец и замахнулся на Герасима бичом: – Давай уходи, пока я тебя через всю спину не вытянул.

– Не пори горячку, – погрозил ему Герасим, – меня не проведешь. Бракованный твой конь по двум статьям. На заднем копыте у него венечная трещина. Замазал ты ее варом, да плохо. А второго изъяна, хвати, так и сам не знаешь.

Караулец сразу присмирел и завял. С минуту он боролся с собой, потом расплылся в улыбке, завистливо похвалил Герасима:

– Ну и чертушко ты! У змеи, и у той ноги найдешь… Скажи-ка, что еще за изъян у коня?

– В голене правой передней ноги небольшая опухоль. Сейчас она махонькая, но ежели коня не поберечь – разрастется и воспаление даст. Прикладывай к ней горячие отруби, ежели никого не околпачишь сегодня.

– А с копытом что делать?

– Береги от мокра и грязи…

Пошли дальше. Внимание Романа привлек к себе светло-рыжий с волнистой гривой на обе стороны конь. Приглянулся конь и Герасиму. Он осмотрел его, ощупал и, не спросив цены, пошел прочь. Роман догнал его, раздраженно спросил:

– Неужто и этот негодный?

– С шулятной грыжей, паря, годных не бывает. А у этого застарелая. Надсади его самую малость – и готов.

Больше двадцати коней осмотрел Герасим, прежде чем остановил свой выбор на гнедом четырехлетке с горбатой сухой головой.

– Этот подойдет, – шепнул он Северьяну. – Ежели цена по тебе, покупай.

Роман услыхал и недовольно нахмурил брови. Конь ему не понравился. Был он какой-то угловатый, длинный и казался старше своего возраста. Пока отец запрашивал хозяина о цене, Роман с сердцем сказал Герасиму:

– С таким конем нас в улице на смех подымут. – Не брыкайся, паря, не придуривай. Гнедко хорош. Он как из цельного куска выкован. Такому в воинском деле цены нет. Пусти его погулять на месяц, и он тебе покажет себя. На тонконогих за таким не угонишься.

Хозяин гнедого оказался несговорчивым. Запросил цену и не сбавлял. Три раза отходили от него Улыбины и возвращались обратно. Рядились с божбой и руганью, хаяли коня с великим усердием. Всякий раз находил у него Герасим новые недостатки. Наконец хозяин сбавил десятку, и тогда ударили по рукам. Северьян достал бумажник. Когда отсчитывал деньги, руки его дрожали, и Роману было неприятно глядеть на него. Трижды пересчитав деньги, Северьян для верности дал пересчитать их Герасиму и только после этого с тяжелым вздохом вручил хозяину коня. Тот, в свою очередь, пересчитывал деньги до того, что вспотел.

Надев на коня улыбинской недоуздок, хозяин передал его повод Роману, прослезился и сказал:

– Бери, парень, владей. Ни в жизнь бы я с ним не расстался, да нужда пристигла. А конь такой, что ты мне не раз спасибо скажешь.

Спрыснуть покупку Северьян и Герасим снова зашли в харчевню. Когда поехали домой, Роману пришлось их силой усаживать в тарантас. В тарантасе Северьян все время лез целоваться к Герасиму. Только выехали за город, как он закричал на Романа:

– Остановись! – Роман остановил лошадей, спросил, в чем дело. – Слезай! – приказал отец. – Надо купленного в хомуте испытать. Запряги мне его коренным.

– Что ты, Северьян, – начал уговаривать его Герасим. – Так, паря, не делают. Не успел купить – и сразу в хомут. Ты его в свои ворота на поводу введи. А чтобы не тосковал он на новом месте – шелковый кушак в воротах расстели.

– Тогда давай я на него верхом сяду.

– Да ведь у нас седла нет.

– А я и без седла могу, – куражился Северьян, – я джигитовать умею. Я на смотрах призы завсегда брал.

– Ты лучше выпей еще маленько, – подал ему Герасим купленный про запас шкалик.

– И выпить могу… Я все могу, – тянул он, через силу ворочая языком. После добавочной выпивки его совсем развезло. Блаженно улыбаясь, привалился он к стенке тарантаса и попробовал петь. Но тут же уронил голову на грудь, вытянул ноги и начал высвистывать носом.

Герасим повернул его на бок, прикрыл ему голову и сказал Роману:

– Слаба ваша родова насчет вина.

– А ваша разве лучше?

– Сравнил тоже, – обиделся Герасим. – Я моложе был, так на спор тюрю из водки делал. Вылью, бывало, в миску две бутылки, накрошу туда хлеба, сверху перчиком сдобрю и хлебаю себе на здоровье.

Занятый своими мыслями, Роман усмехнулся, но ничего ему не ответил.

Дома их нетерпеливо дожидались. Сразу же после обеда Андрей Григорьевич вынес на крыльцо табуретку, уселся поудобнее и стал поглядывать на заречный хребет, по которому вилась дорога из Нерчинского Завода. Авдотья за день дважды гадала на сите. Оба раза сито, подвешенное на веревочке, повернулось по ходу солнца. Это предвещало удачу. Она повеселела и начала прибираться по дому. На закате ее позвал с крыльца Андрей Григорьевич.

– Кажись, едут, – сказал он. – Ну-ка, погляди давай, у тебя глаза поострее.

Авдотья прислонила к глазам ладонь, долго и пристально разглядывала спускавшуюся к Драгоценке тройку. Потом уверенно проговорила:

– Они. Купленного коня у оглобли ведут. Надо встречать.

Вернувшись в горницу, Авдотья принарядилась и, захватив с собой два шелковых кушака и ломоть ржаного хлеба, выбежала в ограду. Андрей Григорьевич широко распахнул ворота. Она расстелила по земле кушаки.

Роман лихо подкатил к воротам, круто осадил лошадей. Северьян и Герасим вылезли из тарантаса, приосанились. Андрей Григорьевич, прямой и торжественный, подошел к телеге, отвязал коня и повел его в ворота. Конь прошел в них, наступив на кушаки. Все обрадовались, оживленно заговорили. Примета была хорошая. Андрей Григорьевич скормил коню поданный Авдотьей ломоть, ласково потрепал его по шее.

– Суховат, но вынослив. Добрым строевиком будет… Спасибо, Герасим, постарался.

Поглядеть на коня пришли дружки Романа. Они смотрели ему в зубы, ощупывали копыта и бабки и поздравляли Романа с покупкой.

Когда старики ушли в дом, Данилка Мирсанов отозвал Романа в сторону. Щуря в усмешке масляные глаза, подал ему треугольный заклеенный серый конверт.

– Это тебе с глазу на глаз Агапка Лопатина велела передать… Догадываешься, от кого?

Роман отрицательно помотал головой и почувствовал, что краснеет. Ему стало совестно, словно уличил его Данилка в чем-то дурном. Он спрятал письмо в карман. Читать его не хотелось. Никакой радости письмо не сулило, в нем могли быть только упреки и жалобы. После ужина Роман все же прочел его. Но упреков и жалоб в нем не было. Дашутка только хотела обязательно его видеть и просила прийти за чепаловский огород, когда стемнеет. Роман не пошел туда, твердо решив больше с ней не встречаться.

В Успеньев день в Мунгаловском был престольный праздник. В этот день после обедни на сопке с часовенкой служился молебен, после чего начиналось праздничное гулянье. Считалось зазорным не погулять на этот праздник, не иметь полного дома гостей. Самый последний бедняк тянулся изо всех сил, чтобы иметь на столе и еду и выпивку. Но война поубавила наплыв гостей, и хлебосольные мунгаловцы остались недовольны своим праздником.

Молебен на сопке начался поздно. Все утро ждали гостей, а они не ехали. Почти одни посельщики собрались к полудню у белой часовенки. Священник отец Степан долго морил их на сопке. Надеясь, что гости еще подъедут, он не начинал богослужения и терпеливо коротал время под кустиком дикой яблони в окружении дьякона, псаломщика и церковного старосты. Кругом их по склонам сопки сидели, стояли и лежали на траве живописные праздничные группы казаков и казачек. Под сопкой с веселым гомоном купались в Драгоценке ребятишки.

День был жаркий, жгуче блещущий. Ярко отсвечивала зелень листвы и трав, сверкали на горизонте белые терема облаков, ослепительно синело небо. Истомленные зноем мунгаловцы, наконец, не вытерпели и послали к отцу Степану двух благообразных стариков с просьбой начинать молебен. Отец Степан поглядел на солнце, встал с нагретой травы и начал облачаться в свою сияющую, как начищенный самовар, одежду. Увидев это, люди со всех сторон заторопились к часовенке.

Роман, Данилка и еще несколько парней лежали на западном склоне сопки под весело лопотавшими на ветерке березками. Изредка они лениво перебрасывались словами. Когда начался молебен, никто из них и не подумал тащиться к часовенке. Вместо этого они растянулись поудобнее на теплой земле, от которой исходил крепкий и острый душок богородской травы. От часовенки доносились к ним приглушенные расстоянием голоса: то монотонный, навевающий дремоту тенорок отца Степана, то сотрясавшая знойный воздух, рокочущая октава дьякона.

Роман лежал на боку, подперев рукой голову, и глядел вниз на долину. Плавленым золотом горели там изгибы Драгоценки, шумели, сверкая листвою, кусты. По дороге на сопку он видел в толпе казачек нарядную, но какую-то приниженную, с тоскливыми глазами Дашутку и думал теперь о ней. Жилось ей, по-видимому, неизмеримо горше, чем ему. Была она как придорожная березка, которую мимоходом задело и тяжело поранило пыльное колесо. Гнется, вянет березка, и неизвестно, суждено ли ей выпрямиться и зазеленеть вновь. После своего возвращения из больницы Роман не встречал Дашутку до сегодняшнего дня. Он всячески избегал тех мест, где была хоть малейшая возможность столкнуться с ней. Одно упоминание ее имени заставляло его жестоко страдать, пробуждало в нем чувство тоски и не совсем осознанной ненависти к ней. Порой он так ее ненавидел, что желал ей смерти. И недавнее письмо ее принесло ему только тягостное раздражение. Но нечаянная встреча по дороге на сопку вновь всколыхнула думы о ней. Разительная перемена, происшедшая с Дашуткой, породила к ней чувство жалости, показала меру ее страданий. Она напомнила и осветила новым светом все, что он с удовольствием забыл бы навсегда, как страшный сон. И жалость, запавшая в сердце, не осталась бесследной. Тотчас же Роман поймал себя на желании узнать, зачем искала Дашутка свидания с ним…

Чтобы рассеять свои гнетущие мысли, он поднялся и стал звать парней купаться на Драгоценку.

– Подожди. Кончится молебен, тогда и пойдем. А то старики ругаться будут, – отозвался за всех Данилка.

– Ну, как хотите, а я пошел, – сказал Роман и начал спускаться в долину по крутому каменистому склону, придерживаясь за верхушки вишнево-красной горной таволожки.

На Драгоценке он выбрал погуще кусты, разделся и с высокого берега бросился в воду. Когда молебен кончился и молодежь с веселыми криками ринулась к реке, Роман поспешил одеться. Ему не хотелось толкаться среди парней, и он направился домой берегом Драгоценки. В тенистом черемушнике одной из излучин столкнулись с ним Агапка с Дашуткой лицом к лицу. Дашутка испуганно отшатнулась, побелела, затем, несколько овладев собой, медленно проговорила:

– Не подумай чего, Роман Северьяныч, мы тебя не искали…

Роман стоял и не знал, что ей ответить. Она уничтожающе посмотрела на него сощуренными глазами, повернулась и пошла прочь. Агапка, с испугом и удивлением наблюдавшая за ними, молча покачала головой и бросилась догонять ее.

С безнадежно испорченным на весь день настроением вышел Роман из кустов. Далеко впереди себя увидел он идущих через овсяное поле Дашутку с Агапкой. Алый Дашуткин платок горел на солнце, как капля крови, и сердце Романа болезненно сжалось.

Домой он пришел позже всех и в ограде увидел отца, запрягавшего в тарантас лошадей. На крыльце, одетый по-дорожному, стоял Андрей Григорьевич с заплаканными глазами.

– Вы это куда? – спросил Роман у отца.

– В Орловскую. Нынче через нее нашего Василия повезут. Его ведь, брат, на поселение погнали… Надо с ним свидеться, ежели удастся.

– Тогда и я с вами. Мне тоже хочется на дядю поглядеть.

– Поедем. Садись за кучера, – согласился отец и стал подсаживать в тарантас Андрея Григорьевича.

Роман быстро взобрался на козлы, взялся за вожжи.

– Ну, держитесь. Покачу с ветерком! – сказал он и взмахнул бичом.

Через сорок минут Улыбины уже подъезжали к Орловской. Но как ни торопились они, а Василия не застали. Сопровождавшие его солдаты конвойной команды не разрешили ему даже напиться в станице чаю.

Во время короткой остановки, пока перепрягали лошадей, успел Василий шепнуть знакомому писарю Шароглазову, что увозят его в Якутскую область.

Поздно ночью, удрученные неудачей, Улыбины вернулись домой. Расстроенный Андрей Григорьевич к утру расхворался и трое суток лежал, не подымая головы.

Оживило его неожиданно полученное письмо от Василия, присланное им с ямщиком, который вез его от Орловской до Газимурского Завода.

Собрав всех семейных, приказал Андрей Григорьевич Роману вслух прочитать письмо. Унимая волнение, уткнулся Роман в торопливо написанные карандашом размашистые строки и не оторвался, пока не дочитал их до конца.

«Дорогой отец! – писал Василий. – Думал я, что повидаюсь наконец-то с тобой и дорогим моим братом Северьяном Андреевичем. Но случилось так, что в самую последнюю минуту конвойных, которые обещали мне это устроить, заменили другими. Предупредить вас об этом я уже не мог, а свидеться с вами мне так хотелось.

Я убежден, что вы считаете меня глубоко несчастным человеком. Но я по-своему счастлив и не жалуюсь на судьбу. Увозят меня от родимых мест далеко на север, а мне кажется, что я уезжаю навстречу самой лучшей весне моей жизни.

Судя по всему, что делается сейчас на белом свете, ссылка моя не будет долгой. В этом я твердо уверен и надеюсь, что еще встречусь с вами.

Крепко вас обнимаю и целую. Поклонитесь от меня Авдотье Петровне и племянникам моим Роману и Гавриилу Северьяновичам. Когда случится в жизни русского народа долгожданная перемена к лучшему, я не сомневаюсь, что они поймут и одобрят своего дядю. Тогда они узнают всю правду и обо мне и о многих, многих тысячах людей, которые томятся сегодня в тюрьмах и ссылке.

Еще раз всем вам низко кланяюсь, желаю здоровья и душевной твердости. Ваш Василий».

Прослушав письмо, Андрей Григорьевич взял его у Романа и долго молча разглядывал в нем каждую строчку.

– Долгожданная перемена в жизни… да еще и к лучшему… Узнают всю правду обо мне… о многих тысячах людей, которые томятся в тюрьмах… – повторил он то, что, видимо, более всего поразило его в этом письме, и задумался: «Что же это за правда такая, за которую его в тюрьму упрятали?..»

Потом бережно свернул, вложил в конверт и передал Северьяну:

– Спрячь его, сын, за божницу. Порадовал меня Васюха, шибко порадовал. Теперь я вижу, что с пути он не сбился. Свела его, видно, жизнь не с ворами и мошенниками, а с хорошими людьми. За правду, за народ муки приняли эти люди, дай им Господь здоровья. Теперь, если и не дождусь его, умру спокойно.

С войной торговые дела Чепалова пошли все хуже и хуже. Чем дальше затягивалась война, тем труднее приходилось доставать ему товары. Больше половины полок у него в магазине пустовало, а на остальных лежала никому не нужная заваль. Не было не только мануфактуры, даже керосин и сахар не всегда водились у Чепаловых. Уже не раз прикидывал купец, не лучше ли совсем прикрыть торговлю, да не соглашался на это Никифор, который время от времени, хоть и втридорога, умудрялся добывать кое-какой товар. Правда, всего в тридцати верстах была Маньчжурия. Китайские бакалейки на том берегу Аргуни ломились от всякой всячины и торговали с завидной бойкостью. Все приаргунские станицы носили шанхайскую далембу, пили, после закрытия монополек, цицикарский ханшин. Многие купцы, знакомые Чепаловым, смело продавали взамен русских китайские товары прямо с полок. Но Сергей Ильич долго считал контрабанду несолидным и недостойным для себя занятием. Так, по крайней мере, он говорил Никифору, который напрасно сулил ему от поездок за Аргунь золотые горы. На самом же деле купец боялся связанного с этим риска. Только осенью шестнадцатого года, когда Аргунь замерзла, решился он отправить Никифора за границу, строго-настрого наказав ему соблюдать осторожность. Для первого случая велел он ему купить кирпичный чай, а при встрече с таможенниками бросить его с воза и удирать. Съездил, однако, Никифор удачно, а по возвращении уверил отца, что быть контрабандистом дело немудреное. Охранялась граница плохо. От Абагайтуя до самой Стрелки, шутил Никифор, полтора таможенника, да и тех легко заставить смотреть на все сквозь пальцы, стоит лишь позолотить им руку.

Сначала купец контрабандные товары продавал только тем, на кого смело мог положиться. Держал он товары в зимовье под полом. Но скоро осмелел и начал сбывать в открытую все, что привозил Никифор. Дела его сразу заметно поправились, и с прежним хорошим настроением стал он похаживать по своей обширной усадьбе. На Святках пришлось ему пережить неприятную ночь. Только что вернулся Никифор из-за границы, как нагрянуло к ним с обыском таможенное начальство. От страха купец не мог сказать двух слов, когда вошел таможенный чиновник и солидным баском попросил его одеться и пройти с ним в магазин. Поскрипывая козловыми сапогами, обрывая с усов ледяные сосульки, прохаживался чиновник по столовой, пока купец дрожащими руками натягивал на себя одежду. Чиновник щурил на него свои маленькие, заплывшие глазки и нагло посмеивался в усы. Наконец купец оделся, но чиновник уходить из столовой не торопился, делая вид, что никак не может согреть озябшие на холоде руки. Купец сообразил, что это неспроста. Недолго думая повалился он чиновнику в ноги и стал упрашивать:

– Не губите, ваше благородие! Заставьте Бога молить за вас…

– Не могу-с, сударь! – прервал его чиновник. – Служба есть служба. Будьте добры встать.

Сложив руки за спиной, чиновник быстро повернулся к окну, словно увидел в расписанных морозом узорах нечто весьма интересное. Купец решил, что все пропало. С трудом подняв голову, взглянул он на чиновника с чувством полной обреченности. Но тут ему бросились в глаза занятые странной игрой холеные чиновничьи руки. Чиновник стоял к нему спиной. Правая, далеко вытянутая рука его, перехваченная в кисти левой, то и дело сжималась и разжималась.

Купец сразу повеселел, слез на его ресницах как не бывало. Он спокойно поднялся на ноги, для приличия громко охнув. Через минуту рука начальства, которая напоминала купцу зубастую щучью пасть, накрепко сжатая, величественно уплыла из-за спины, на мгновение задержалась у алчно сверкнувших глаз и немедленно опустилась в нагрудный карман. Когда чиновник повернулся к купцу, в лице его совершилась разительная перемена. Он добродушно посмеивался. Похлопав купца по плечу, ласково, нараспев проговорил:

– Уладим, все уладим…

«Еще бы не уладить. Ведь я тебе, голубчик, второпях сотенную сунул», – выругался про себя купец и, притворно улыбаясь, пригласил чиновника отужинать. За ужином, изрядно подвыпив, чиновник все время называл его «милым Сергеем Ильичом», а под конец откровенно сказал:

– Я ни минуты не сомневался, что мы сговоримся. Людей понимать я умею, выручить хорошего человека всегда непрочь.

Купец угрюмо слушал его и думал: «Выручил! Век бы ее не было, такой выручки». Чем дальше, тем больше он огорчался. По его расчетам выходило, что переплатил он чиновнику не меньше пятидесяти рублей. «Застиг ты меня врасплох, а то бы разговор у нас другой вышел», – с ненавистью глядел он на довольную физиономию своего гостя и незаметно старался отодвинуть от него подальше графин с наливкой.

После этого случая Сергей Чепалов магазин закрыл и стал всем говорить, что заниматься торговлей окончательно бросил. Сколько ни привозил Никифор заграничных товаров, в поселке они их не продавали. Возили контрабанду на прииски. Там они не только выгодно сбывали все, что привозили, но и скупали у старателей золото, которое с большими барышами переправляли за Аргунь. По приискам купец всегда разъезжал с Алешкой. По зимним глубокоснежным дорогам смело гоняли они заиндевелую тройку в любую пору. В кошевке у них было приделано двойное дно. Туда и прятал купец мешочки с золотом. В одну из поездок, когда они возвращались с прииска Тайного, поздно вечером увязались за ними трое конных и гнались вплоть до Мунгаловского. После этого случая Алешка наотрез отказался ездить с отцом. Но купец уже опять осмелел: волков бояться – в лес не ходить.

– Будем с Никифором ездить, – сказал он. – Мы не из пугливых.

Они запаслись шестизарядными «смит-вессонами» и продолжали разъезжать по-прежнему. В кошеву запрягли лучшую тройку, на которой легко делали в сутки стоверстные перегоны. Опасные места проезжать норовили днем.

Только раз, в начале февраля, понадеявшись на светлую месячную ночь, ехали они домой через таежный Яковлевский хребет. Везли с собой около двух фунтов золотого песка. Никифор кучерил, а Сергей Ильич, привалившись к задку кошевки, зорко поглядывал по сторонам. Погода тем временем испортилась. На высоко стоявший полный месяц набежали тучи, подул ветер. Дорога, сжатая справа утесами, а слева черным тыном тайги, круто ползла на перевал. Здесь-то и услыхал Сергей Ильич быстро настигающий их топот. Он перекрестился и выхватил из-за пазухи револьвер. И в это же время Никифор шепнул ему:

– Впереди на дороге люди.

Бросив вожжи, Никифор выскочил из кошевы и упал в придорожную канаву, скрытую в тени утеса.

– Эй, купец, давай золото, а не то живота решим! – крикнули из-за косматых белых кустов.

– Вот вам золото! – выстрелил купец на крик и тоже бросился из кошевы в канаву.

С деревьев посыпались на дорогу снежные хлопья. Испуганные выстрелом кони шарахнулись с дороги в сторону и завязли в сугробах. Кошева, зацепившись за пень, перевернулась. Первыми же ответными выстрелами грабители уложили коренника и одну из пристяжных. Третья лошадь запуталась в постромках и билась, тяжело всхрапывая.

– Ну, кажись, пропали, – сказал купец, зарываясь поглубже в снег.

– Ничего, держись! – подбодрил его Никифор. – Здесь темно, нас им не видать.

– Сдавайся, толстосум! – сказал уже гораздо ближе все тот же голос.

Купец хотел было снова руганью ответить на крик, но Никифор ткнул его под бок и приказал:

– Молчи! Пусть теперь они сунутся…

Но грабители сунуться не посмели. Добив двумя выстрелами последнюю пристяжную, вдоволь наругавшись, они уехали. На прощанье пригрозили:

– Не минуешь нашей пули, купец! Мы еще встретимся.

До утра просидели Чепаловы в канаве, не рискуя выглянуть на дорогу. Спасла их только добрая одежда. На обоих были шубы и собачьи дохи, а на ногах оленьи унты. Утром, с обмороженными лицами, прихватив золото, добрались они до постоялого зимовья. Оттуда съездили за кошевой и упряжью убитых коней. Сергей Ильич попробовал было содрать с коней шкуры. Но за ночь конские туши так промерзли, что при ударе глухо звенели. Шкурами пришлось попуститься.

С тех пор не захотел ездить с отцом по приискам и Никифор. Пришлось Чепалову прекратить выгодную торговлю. Он заметно осунулся, пожелтел и сиднем сидел дома, злой на весь мир и больше всего на самого себя. Домашние, угождая ему, старались не стукнуть, не брякнуть. Каждый день он порол чересседельником внучат, доводил до слез невесток, ругал сыновей лежебоками и трусами. Ребятишки старались совсем не попадаться ему на глаза. Степанида Кирилловна первое время пробовала его уговаривать, но купец и ей под горячую руку поднес затрещину, после чего она не на шутку расхворалась и редко выглядывала из спальни.

Досадовал на себя Чепалов за то, что, несмотря на уговоры, не остался тогда ночевать на прииске.

– Угораздило же дурака. Каких коней загубил! А ночуй я там – ничего бы не случилось, – без конца сетовал он, слоняясь по комнатам большого притихшего дома.

Вскоре на том же Яковлевском хребте был убит и ограблен михайловский купец Тепляков. «Ага, значит, не один я впросак попался», – подумал Чепалов, услышав об этом. Теплякова он хорошо знал. Это был пухленький, с большим брюшком старичок из ссыльных поселенцев.

– Хитрей тарбагана был Лавр-то Семенович, а попался-таки. Ухлопали, – сообщил он невесткам и даже как будто повеселел. Приказал топить баню, хотя была только середина недели.

Из бани Чепалов вернулся совсем довольный. В черных бурках на босу ногу, в белой рубахе с расстегнутым воротом, сидел он на кухне за самоваром. Чай с брусничным вареньем приятно освежал его. То и дело вытирал он потеющее лицо мохнатым голубым полотенцем и не спеша опоражнивал стакан за стаканом. В окошко он видел улицу и розовые от заката заречные сопки. По улице гнали казачата на вечерний водопой табуны лошадей, пощелкивая бичами; с возом зеленого сена проехал запоздавший Никула Лопатин, прошла старуха в бурятской шубе.

Увидев за плечами Никулы ружье, купец решил, что Никула ездил осматривать ловушки на колонков и за попутье везет сено. Потом стал гадать, попался или нет Никуле колонок. Решил, что попался. В этом его убедило то, как бодро поглядывал Никула по сторонам.

Короткий закат между тем догорал. На снежных гребнях сопок потухли оранжевые блики света. Сквозь сизую изморозь неясно замаячили в небе звезды. Купец поглядел на них, подмигнул приглянувшейся ему звезде и после этого почувствовал себя совсем хорошо и уютно.

В ограде хрипло залаял волкодав. Купец отодвинул наполовину недопитый стакан и повернулся к окну, выходившему в ограду. Кто-то широкоплечий шел мимо окна к крыльцу. Пока он размышлял, «кого несут черти», обитая кошмой и соломой дверь распахнулась. Белым клубящимся облаком холод ворвался с надворья в кухню. Вошедший стукнулся в темноте о высокий порог.

– Кто это? – не вытерпел купец.

– Я, сват, – откликнулся глухим простуженным голосом Епифан Козулин. – Чуть не изувечился у вас. И чего это сидите в темноте?

– Чего же споразанку керосин жечь, еще не ночь…

– Ну, здорово, сват! – перекрестился Епифан на иконы.

– Здорово, здорово. Давненько не заходил.

– Некогда все было, дела, – ответил Епифан, а сам подумал: «Не шибко к тебе находишь. Раз примешь, а в другой морду на сторону воротить начнешь».

– Проходи, гостем будешь.

– Да не до гостей, паря.

– С чего бы?

Епифан присел на лавку и, вертя в руках папаху, сообщил:

– Ездил я ноне, сват, в Горную. Возил дрова тюремной конторе.

– Почем приняли?

– По три с полтиной, цена у них известная. – Епифан вздохнул, придвинулся поближе к Чепалову. – Новости-то, сват, какие… Прямо беда… Каторгу распускают.

– Каторгу? Да ты смеешься, Епифан! – Сергея Ильича так и подкинуло на лавке.

– Какой тут смех? Плакать надо, а не смеяться… Говорят, царя убрали, оттого и распускают «политику»…

Сергей Ильич схватился за голову.

– Царя? Помазанника Божьего? – Он поднялся с лавки, задев за угол стола.

Посуда звонко задребезжала, а с самовара сорвалась конфорка и покатилась по полу.

– Царя, сват, самого царя… – сокрушенно говорил Епифан.

– Да рассказывай ты толком! Узнал-то как?

– Узнать, паря, просто было, – начал рассказывать Епифан. – В Горном Зерентуе только об этом и говорят. Мы вот сидим здесь и ни черта не знаем, что на белом свете делается. А в тюрьме об этом живо проведали. Такую штуковину эти «политики» откололи, что только ахнешь. Получил вчера один из тех, кто в вольной команде, телеграмму из Петрограда. Всего четыре слова и было в ней: «Сегодня скончался наш папа». Скончался так скончался, – начальство эту телеграмму арестанту передало, а от нее вся тюрьма ходуном заходила. Тут, видишь, какое дело: папой-то они царя-батюшку называли. Говорят, в скором времени провожать будут тех, кому воля вышла…

– Вот это новость… Да ведь это конец всем нам, казакам, конец! Теперь только держись. Такая карусель пойдет, что мертвому позавидуешь. Дожили, нечего сказать.

– А где у тебя семья-то? – спросил Епифан.

– Не знаю, ничего не знаю, – удивив и обидев Епифана, грубо отрезал Чепалов и, словно помешанный, заметался по кухне.

«Экий заполошный», – с опаской косился на него Епифан. Под ноги купцу попала спрыгнувшая с печки кошка. Он пнул ее и выбежал, пошатываясь, в столовую. Рванул стеклянные створки буфета, ощупью добрался до графина с наливкой. Выпив полный до краев стакан наливки, вернулся в кухню.

На Епифана пахнуло от него винным духом. «А мне не поднес, пожалел, – разобиделся Епифан пуще прежнего. – Вот и приди к тебе в гости».

– Ну, я пойду, паря, – сказал он, поднявшись и нахлобучив папаху на самый лоб. – Скот у меня неубранный.

Чепалов промолчал.

Скоро вернулись из бани невестки с ребятишками, пришли из дворов убиравшие на ночь скотину Алешка и работник Митроха Елгин. Чепалов угрюмо сидел на лавке. Дашутка зажгла лампу и, взглянув на свекра, спросила:

– Что это с тобой, батюшка? Не захворал ли?

Он злобно буркнул:

– С вами захвораешь. В момент на тот свет отправите.

Сконфуженная Дашутка ушла в куть, зашепталась с Милодорой.

– Чего там забалабонили? Собирайте ужин! – скомандовал Чепалов.

К еде он почти не притронулся и скоро под недоуменные взгляды невесток и сына ушел в спальню.

В спальне было жарко и душно. Перед темной старинной иконой в тяжелом узорном киоте зеленоватой звездой мигала, чадя, лампада, пахло тарбаганьим жиром. На широкой двуспальной кровати спала все еще недомогавшая Степанида Кирилловна.

– Ну и дух тут у тебя, задохнуться можно! – сказал Чепалов и с ненавистью поглядел на Кирилловну.

Поставив на столик-угольник свечу в серебряном подсвечнике, он разулся, тяжело вздыхая, и опустился на пестрый половичок перед иконой. Грузно кланяясь земными поклонами, шептал все немногочисленные, знаемые на пятого в десятое молитвы. Редко с таким усердием молился он за всю свою жизнь. Раньше, когда, бывало, пробовала Степанида Кирилловна упрекать его в равнодушии к Богу, он огрызался решительно и зло:

– Пускай дураки на лбу шишки набивают, им все равно больше нечего делать. А у меня, слава Богу, забот хватает. Вспомни старую пословицу: если сам плох, не поможет Бог. Справедливая пословица. По ней и жить надо, пока живется. Придет старость, тогда можно и помолиться, в грехах покаяться.

– Стыдился бы такие речи говорить, богохульник! Бог, он все видит, да не скоро скажет, – говорила на это болезненная и оттого неистово религиозная Степанида Кирилловна.

– Пускай видит, – отвечал ей купец. – Когда церковь у нас строили, кто на нее больше всех пожертвовал? Ну-ка, скажи, старая, кто две тысячи, как одну копеечку, отвалил?

– Отвалил, отвалил! – ворчала Кирилловна. – Не от чистого сердца ты жертвовал. Перед людьми похвастаться лестно было, вот и отвалил.

Купец выходил из себя и обрывал ее:

– Наговоришь тут, мельница… Мелешь и мелешь… А того понять не можешь, что молиться, что деньги на Божий дом давать – все вера. Мне свою веру выгоднее деньгами показывать. Мне по целым дням пропадать в церкви некогда.

Так, бывало, говаривал Кирилловне, хитро щурясь, купец. Но сегодня он со всем жаром души молился Богу, в чье существование не особенно сильно верил.

От бесконечных его охов и вздохов проснулась Кирилловна и не на шутку перепугалась. Ей показалось, что она умирает, от этого и молится так жарко Сергей Ильич. Но, придя в себя, решила, что несчастье случилось с Арсением, который три года воевал на каком-то Кавказе. «Наверное, письмо пришло, убили». Не в силах пошевелиться от подступившей к сердцу слабости, долго глядела она на мужа немигающими глазами, потом спросила:

– Убили?

– Кого? – не переставая креститься, спросил, в свою очередь, купец.

– Арсения.

– Не бреши, не бреши, дура!

– А с чего ты молиться вздумал?

– С чего, спрашиваешь? С хорошего не будешь молиться, прости Господи. Где у тебя золотые спрятаны?

– В сундуке. А зачем они тебе на ночь глядя понадобились?

– Каторгу распускают. Говорят, царя-то убили, – поднимаясь с половика, ответил Сергей Ильич.

– Мать Пресвятая Богородица!.. – запричитала Кирилловна и часто-часто закрестилась.

– Ага, проняло! – позлорадствовал купец. – Ну, ладно, ладно, говорю, давай деньги и золотишко давай. Прятать буду.

Кирилловна поднялась с кровати. Переваливаясь с боку на бок, шлепая надетыми на босу ногу туфлями, подошла к сундуку, сняла с него из цветных лоскутьев сшитый коврик и склонилась над замком. Замок, раскрываясь, прозвенел певуче и гулко. Чепалов всегда любил замки с таким звоном. Ему казалось, что звон сундуков свидетельствует о прочности нажитого, о благополучии.

В сундуке, слегка посыпанные нафталином, выцветали старинные платья, полушалки и шали – приданое Кирилловны, которого не износила она за целую жизнь. Завернутая в узорную шаль, на самом дне стояла большая, красиво отполированная шкатулка из даурской березы. В ней хранились один к одному золотые десятирублевики. Берег их Чепалов на черный день, о котором напоминал всякий раз, когда упрекала его Кирилловна в скупости. Взяв шкатулку, вышел он крадучись из спальни. Постоял, прислушался и на цыпочках прошел через столовую в кухню.

Поставив шкатулку на кадку с водой, подошел к вешалке. Через минуту, одетый в шубу, с револьвером в кармане и шкатулкой в руках, вышел он на крыльцо. Долго вглядывался в черную мглу ночи. По ограде, гремя проволокой, метался волкодав, из зимовья, донесся жалобный крик ягненка. Чепалов окликнул волкодава. Верный пес, приближаясь к хозяину, глухо и преданно зарычал.

Рычание волкодава, такое привычное, успокоило Чепалова.

– Ну, ну, сторожи, – ласково сказал он и пошел в зимовье.

Украшенная бахромой куржака низенькая дверь зимовья, раскрываясь, мяукнула жалобно, как котенок. Из темной и теплой глубины пахнуло острым запахом куриного помета. Сгрудившиеся у ворот ягнята метнулись прочь; забеспокоились захлопали крыльями куры.

Добравшись до печки, где стоял на кирпичном выступе оклеенный бумагой фонарь, Чепалов чиркнул спичку, зажег оплывший огарок свечи и тихо, чтобы не потушить огня, прикрыл фонарь. Фиолетовые тени причудливо метнулись от печи к двери и окну, притаились в углах.

На курятнике Чепалов взял увесистый колотун, насаженный на длинное топорище. Пройдя по зимовью, отодрал неплотно пригнанную широкую половицу, взялся за лопатку и принялся рыть талую влажную землю. Там и зарыл под шестой половицей от печки шкатулку, завернутую в старый брезент. Когда пошел из зимовья услышал, как, перегоняя один другого, запели первые петухи.

События в далеком Петрограде взбудоражили весь поселок. Большинство мунгаловцев явно не знало, как отнестись к случившемуся. Сергей Ильич и Каргин люто досадовали на царя за то, что отрекся он от престола. И когда их спрашивали, что теперь будет, они отвечали, что ждать добра не приходится. Кому-кому, а казакам нечего было жаловаться на царя. Каргин так и заявил об этом на сходке, когда зачитывал акт об отречении Николая Второго.

– Вон как! – в ответ на его слова усмехнулся Семен Зебережный. – Значит, вы с Чепаловым одних себя за казаков считаете. Это ведь только вам при царе жилось у нас припеваючи. А наш брат, бедняк, от царя хорошего не видел. Служили мы ему верой и правдой, а жили хуже последней собаки. Была, как говорится, слава-то казачья, а жизнь собачья. Может, хоть сейчас мы поживем по-людски, если, окромя царя, дадут еще по шапке купцам да атаманам.

– Значит, радуешься, Семен? – спросил его Каргин, багровый от злости.

– Нет, паря, пока еще не радуюсь. Погляжу, что дальше будет. А царя пусть жалеют другие, мне его не жалко. И не шибко его пожалеют все, кто по его милости четыре года в окопах вшей кормит или, как Василий Улыбин, в тюрьме сидит.

Каргин не нашелся, что ему возразить, но богатые казаки набросились с руганью на Семена.

– Будь другое время, так мы бы тебе показали! – грозили они. – Мы бы тебя из казаков в два счета вышибли.

– То-то и оно, что теперь у вас руки коротки! – крикнул им Семен, но, видя себя в одиночестве, перестал ругаться с ними и ушел со сходки.

По дороге догнал его запыхавшийся Северьян Улыбин.

– Зря ты, паря, богачей дразнишь, – сказал он ему с укором, – ведь оно неизвестно, куда еще все повернет. Может, завтра на место старого новый царь сядет. Оно, говорят, и так бывает.

– Ладно. Богачами ты меня не пугай, – сказал ему рассерженный Семен и сухо попрощался с ним.

Морозным и ясным вечером на побуревшем снегу у ворот этапа остановилась первая партия выпущенных на волю политических каторжан. Это были горнозерентуйцы. Ехали они все в вольной одежде, с красными флажками на каждой подводе. Когда разгоревшийся на бегу Роман, тяжело дыша, подходил к этапу, там уже было полно мунгаловцев. Казачки с Подгорной улицы, где жил народ победнее, наперебой угощали освобожденных яйцами, шаньгами и калачами. Все тесно сгрудились у подвод, только пожилые казаки подчеркнуто сторонились, настороженно приглядываясь к «политике». Никула Лопатин успел уже радостно прослезиться и, не вытирая мокрых щек, легко и непринужденно разговаривал с каторжанами. Ходил он между подводами довольный, как именинник.

Скоро на гнедом белоногом коне прискакал в этапу Елисей Каргин. Он был с револьвером и шашкой, со всеми крестами и медалями на крытом сукном полушубке. Четверо вооруженных понятых следовали за ним.

Тугим рывком остановил он взволнованного коротким пробегом лоснящегося коня. У ворот лежала только что сваленная в грязь пестрая часовая будка. С явным неудовольствием поглядел на нее Каргин, потом привстал на стременах и, чуть картавя, отрывисто гаркнул:

– Здравствуйте, господа!

Каргин не сомневался, что ему ответят дружно и радостно. И, поглаживая левой рукой свои густые холеные усы, он ждал ответа с холодным картинным достоинством. Так прошла секунда, другая, третья. И вдруг он увидел прямо перед собой очки в жестяной оправе, а за ними черные пасмурные глаза на пепельно-сером, без единой кровинки лице. В этих глазах с беспощадной ясностью прочитал он, что на сей раз жестоко ошибся. До слуха его донесся из поселка собачий лай. «Гляди ты, как тихо», – успел он подумать перед тем, как горячая угарная волна ударила ему в голову. Не зная, что предпринять, растерянно глядел Каргин вокруг себя, ничего не видя. Чувство стыда и обиды мутило сознание, покалывало в груди.

А черноглазый человек подошел тем временем к нему вплотную. Оранжевые искры заката вспыхивали и угасали в стеклах его очков. Приблизившись, человек поднял очки на лоб и с напускным удивлением воскликнул:

– Ба! Да никак сам господин атаман пожаловал! – И, помедлив, зло прокричал: – Здравия желаем, господин Нагайкин! Чего приказать изволите?

«Издевается, сволочь», – гневом обожгло Каргина. Пальцы его левой руки до хруста сжались на эфесе шашки, холодные мурашки забегали по спине. Через силу сдержавшись, он хрипло ответил:

– Нечего мне приказывать. Я встречать приехал, а не приказывать. И нечего тут из меня дурака строить.

– Нечего, говоришь, дурака строить?.. А шашки зачем, ружья зачем? – спросил человек и рвущимся голосом продолжал: – Чтобы встреча более теплой была, так, что ли? Ах ты, г-г-гусь!.. – Он словно задохнулся от бешенства и замолчал.

Каргин заметно побледнел. Потуже подбирая поводья, пристально глядя на очкастого, соображал: «С чего это он так разозлился? Вот беда-то! И дернул же меня черт ехать сюда. Как теперь выбраться?» Наконец притворно сладким голосом, никак не вязавшимся со злым выражением его мужественного лица, он сказал:

– Извините, пожалуйста. По дурности нашей это случилось! Не додумали. Мы сейчас уедем, ежели мешаем.

– Да, это будет самое лучшее, – совершенно спокойно сказал очкастый. С явным издевательством низко поклонился он атаману, повернулся и пошел прочь.

Состроив лицо добродушного простака, искренне удрученного происшедшим, Каргин тронул коня, скомандовал понятым:

– Айда, ребята, по домам! Нечего нам здесь делать. Свобода! – И про себя грубо, похабно выругался.

А возле этапа на щербатый, заросший лишайниками валун, торчавший на рыжей проталине, поднялся немолодой изможденный человек. Он поздравил мунгаловцев с первой победой революции и горячо заговорил о том, как лучшие люди России боролись против царского самодержавия, гибли на каторге и в ссылке ради того, чтобы наступил радостный день свободы. Но речи своей он не закончил. Внезапно он тяжело закашлялся. Мокрый, изнурительный кашель глухо и долго клокотал в его горле. Впалая грудь ходила ходуном, на седых висках проступили липкие капли пота.

Многим сделалось не по себе. Роман глядел на седые реденькие волосы, на бледное, с запавшими глазами лицо бывшего каторжанина и думал: «Ничего мы не знали, не ведали, а рядом вон как мучились люди». Невольно мысли его перенеслись к дяде Василию, который отбывал ссылку в каком-то Вилюйске. И больше чем когда-либо захотелось ему увидеть живым и невредимым своего загадочного родственника. Уж кто, кто, а дядя его знает, почему убрали царя и куда повернет теперь жизнь.

На смену первому взошел на валун, стирая подошвами петушиные гребни лишайников, другой оратор, широкоскулый и русый. На нем каторга не оставила таких заметных следов, как на первом. Кривые толстые ноги его прочно стояли на камне. Так стоят только на зыбких палубах кораблей загорелые, обветренные матросы. В правой руке он тискал шапку-ушанку, левая, зажатая в кулак, металась над головой. И по этому кулаку, иссеченному синевой ветвистых, напрягшихся жил, в нем угадывался рабочий человек. Он стал рассказывать казакам о том, что произошло в России и чего будут добиваться революционеры-рабочие.

– Вот это человек! – искренне восхитился вслух Никула. – За семью замками сидел, а знает во сто раз больше нашего. Хвати, так и ваш Василий таким же стал, – обратился он к Роману и хотел добавить еще что-то, но на него зашикали, пихнули его под бок, и он замолчал.

Для многих казаков, слушавших речи горнозерентуйцев, суть происходящих в России событий была темна. Они слушали их с тревогой и недоумевали. И, когда расходились от этапа по домам, все тот же Никула, имея в виду второго из ораторов, восторженно сказал:

– Говорит, как бритвой режет! И остер же, видать. Нашего атамана вроде как бы цепником обозвал.

– Про цепных кобелей ничего не говорил. Это тебе, паря, должно быть, во сне приснилось, – возразил Никуле Иннокентий Кустов.

– Мало ли что не говорил! А по смыслу из Елисея самый настоящий цепник получается.

– Лучше цепником быть, чем пустолайкой вроде тебя, – рассердился Иннокентий.

Никула отмахнулся от него, как от назойливого слепня.

– Одно мне непонятно, – вернулся он опять к речам ораторов, – оба каторжника, оба за политику сидели, а говорят по-разному. Один все насчет красного солнышка свободы распинался, от радости на головах ходить призывал, а другой все ему наперекор говорил. Рано, говорит, праздновать. Еще, говорит, соленого до слез хватим, пока жить хорошо станем. Вот и пойми их! А что они на волю идут – от этого и мне радостно.

– Плакать тут надо, а не радоваться, – вмешался молчавший до этого Сергей Чепалов. – Свобода, она, может, и ничего, да зачем же каторгу распускать? До ветру скоро без ружья нельзя будет выйти. На каторге какого народу не было?

– Не медвежья ли хворость у тебя начинается? – засмеялся Семен Забережный.

– Тут зубы скалить нечего, – насупился Чепалов.

– А почем знать? На свой аршин всех не меряй. Может, она теперь только и начнется, настоящая жизнь. Заставят, может, вас, кровососов, хвосты поджать.

– Верно, – поддержал Семена Никула. – Кому тошно, а кому и радостно.

– Ты, Никула, чем радоваться, лучше долг бы мне отдал. Целый год двух рублей отдать не можешь. Хозяин! – бросил обидные слова Чепалов.

Он терпеть не мог, когда шли ему наперекор. Чтобы хоть как-нибудь доконать таких людей, настоять на своем, пускал он в ход все, чем можно было любого строптивца оглушить, как обухом. Сделал это он и с Никулой, который вдоволь сегодня намозолил ему глаза. Брезгливо дотронувшись рукавицами из лосины до засаленной, залепленной причудливыми заплатами Никулиной шубенки, он самодовольно расхохотался. Его дружно поддержали своим смехом богачи.

Обидевшись за Никулу, Роман не вытерпел, запальчиво крикнул:

– Что вы ржете над человеком? Много о себе думаете! Слышали, что на свете делается? Теперь вам очень просто могут рот заткнуть, – сказал он и свернул с дороги к своему дому.

Довольный его заступничеством, Никула поспешил за ним.

Богачи растерянно умолкли: чтобы Ромка Улыбин мог сказать им такое в глаза! Никогда раньше этого не бывало. Первым пришел в себя Платон Волокитин.

– Ну, слышали, как нынче разговаривают с нами? – заговорил он с хриплым придыханием. – Морду бы ему расквасить за такие разговоры, сопляку паршивому!

– Да, вырастил Северьян сына, – сказал Иннокентий Кустов. – Жалко, что убивали его, да не убили. Теперь от таких житья не будет.

– Про то и толкую, – вмешался в разговор Сергей Ильич. – А приедет вот его дядя-каторжник, так еще и не так эта голытьба распояшется. Надо бы нам собраться, потолковать.

– О чем это?

– А хотя бы вот о каторге.

– А чего она, каторга? Идет и пройдет себе, – сказал Иннокентий.

– Не скажи!.. – закипятился Чепалов. – Такая чертовщина добром не кончится. Теперь, гляди, надо закрываться пораньше наглухо да гостей ждать. Ежели еще уголовщину распустят, тогда заживо в гроб ложись. Я нынче себе под бок берданку положу.

– Этим не шибко делу поможешь, – усмехнулся Платон. – Тут надо о другом думать. Надо теперь на каждую ночь караул в улице ставить.

Все поддержали Платона. Толпа остановилась на буром плацу возле церкви, и Чепалов с Платоном пошли к Каргину требовать, чтобы послал он нарочных в станичный арсенал за винтовками.

Каргин лежал в горнице на широком, обитом коричневой кожей диване. От тревожных дум некуда было убежать и скрыться. Не прогнал этих дум и стакан китайского спирта, который, не переводя дух, выпил Каргин. Да, собственно говоря, и нечего было отмахиваться от всего, что лезло в голову. Нужно было думать.

Каргин понимал, что свержение царя всего лишь цветочки, а ягодки еще впереди будут. Он и раньше думал об этом, но окончательно поверить в это его заставили идущие на волю каторжане. И невеселые мысли бродили у него в голове: «Рассуждаю хорошо, а делаю глупость за глупостью. Ну за каким мне чертом нужно было ехать к этапу? Так нет же, понесла нелегкая. Вот и влип… А все из-за чего? Из-за гордости, из-за желания показать себя. Нет, теперь я эту свою гордость на цепь посажу, десять раз отмеряю, а потом уж и отрежу. Времена-то вон какие подходят!» И тут пришел ему на память давно позабытый случай с Нагорным, который по его вине пошел на каторгу. От этого Каргину сразу стало не по себе. Ему вдруг показалось, что он задыхается. Он рванул воротник рубашки так, что отлетели пуговицы. Делал он это с такой судорожной поспешностью, что казалось, не воротник расстегивает, а сбрасывает с шеи готовую вот-вот затянуться собачью удавку.

Он вспомнил, как бил Нагорного по лицу. Вспомнил, как уводили того из зала суда. Тогда, проходя мимо него, Нагорный процедил сквозь зубы:

– До свидания, господин атаман… Я ничего не забуду… Может, когда-нибудь и отблагодарить придется…

Это и беспокоило теперь Каргина больше всего. В предчувствии неизбежной, как казалось ему, расплаты он раскаивался, что встал тогда на дороге Нагорного. «Черт его в Мунгаловский принес, готовил бы побег из другого места и не скрестились бы наши дорожки. А теперь жди от него всякой пакости». И неожиданно для самого себя громко сказал:

– Прямо хоть уезжай куда-нибудь! – Но тут же вознегодовал на себя за эти слова. «Струсил, разнюнился раньше времени. Нагорный, может, давно уже подох на каторге. Не пирогами ведь его в тюрьме кормили», – ухватился он за счастливую мысль и успокоился. Но когда за дверью горницы, в коридоре, раздались шаги, он невольно рванулся к револьверу и шашке. Сергей Ильич, приоткрыв дверь, в испуге отшатнулся, увидев направленный на него револьвер.

– Кто это? – спросил, не узнавая его, Каргин.

– Да ты что, очумел? – напустился на него Сергей Ильич. – Своих не узнаешь?

Услыхав его голос, Каргин вздохнул с облегчением и весело крикнул:

– Входи, не бойся. Я ведь тебя и впрямь не узнал. Войдя в горницу, Сергей Ильич с ненавистной для Каргина ухмылкой спросил:

– Труса празднуешь?

Каргин вынужден был сознаться, что в самом деле немного оробел, но произошло это, дескать, спросонок.

– Спросонья блоха медведем кажется, – пошутил он.

Сергей Ильич, помолчав, переступил с ноги на ногу, потом сказал:

– Надо сходку собрать. Спать нынче не приходится.

– Сходку так сходку. Только не к чему это.

– Как «не к чему»? А ежели вслед за «политикой» уголовные пойдут? Да ведь они нас живо в рай отправят. Потом и «политике» доверять нечего. Кто их знает, что у них на уме.

Каргин расхохотался.

– Вот сказанул! Этим, брат, твоих штанов и золота не надо. На каторгу они не за это попали.

– А ты, Елисей, не смейся, – сказал Сергей Ильич. – Общество постановило сходку собрать. Тебя народ дожидается. Одевайся давай, и пойдем.

Каргин поднялся с дивана и нехотя стал одеваться.

Скоро в Мунгаловском остановилась на ночлег новая группа возвращавшихся с каторги политических. Группа была небольшая, и ночевать она заехала на земскую квартиру, которую содержал Платон Волокитин. Неожиданным своим гостям Платон не обрадовался. Он приказал жене готовить для них ужин, а сам пошел к Каргину посоветоваться, как вести себя с такими людьми.

Возвращаясь, повстречал он в воротах своей ограды одного из политических. Это был немного сутулый, широкий в плечах человек, одетый в поношенный, лоснящийся полушубок. Политический куда-то торопился, а Платон как можно гостеприимнее сказал:

– Куда вы? Ужинать сейчас будем.

– Спасибо, я не хочу, – отозвался тот. – Надо мне тут побывать в одном месте.

Вся семья Улыбиных была дома. Северьян починял хомуты. Андрей Григорьевич лежал на кровати, изредка перебрасываясь с ним короткими замечаниями насчет хозяйства, погоды и многого другого. Авдотья хлопотала у печи. А Роман в ожидании ужина помогал Ганьке, уже второй год учившемуся в школе, решать заданные на дом задачи. Он первый увидел входившего к ним в ограду незнакомого человека и поспешил предупредить отца с дедом:

– Кто-то чужой к нам идет.

Андрей Григорьевич сразу сел на кровати, а Северьян начал прибирать раскиданные на полу шлеи и головки хомутов, запихивать их под кровать.

Человек вошел, приветливо поздоровался и, обращаясь к Андрею Григорьевичу с доброй, подкупающей улыбкой, спросил:

– Вы будете отцом Василия Андреевича?

Андрей Григорьевич не спеша отозвался:

– Я. А что?

– Тогда разрешите представиться, папаша. Фамилия моя Рогов. Зовут Григорием Александровичем. А в кутомарской тюрьме, где я с вашим сыном познакомился, меня все дядей Гришей звали.

Едва незнакомец произнес эти слова, как у всех засветилось на лицах любопытство, смешанное с доброжелательностью. Все оживленно засуетились.

А дядя Гриша мял в своих руках облезлую рыжую шапку и говорил Андрею Григорьевичу:

– Вот зашел… Захотелось побывать у родителей своего старого знакомца и товарища. Уж вы извините, папаша, если не вовремя я…

– Что вы, что вы! – перебил его Андрей Григорьевич. – Большое вам спасибо, что зайти не погнушались.

Тут он, забыв про свою нестерпимо нывшую с самого утра поясницу, молодцевато поднялся с кровати, крепко пожал дяде Грише руку, помог раздеться и пригласил проходить вперед. Дядя Гриша одернул свой старенький с короткими рукавами пиджак и, потирая руки, шагнул вперед. Шагнул и заметил, что его неуклюжие, стоптанные катанки оставляют на полу грязные следы. В глубоком смущении повернул он назад к порогу и начал извиняться перед хозяйкой. Авдотье даже неловко от его извинений стало. Не привыкла к этому. И поспешила она успокоить гостя:

– Ничего, ничего… Не велика беда. Проходите, не стесняйтесь.

Но он решился пройти в передний угол лишь после того, как вытер подошвы катанок о березовый веник-голик. Выйдя на середину кухни, он как-то по-особенному, обходительно и просто, сказал:

– Ну, будем знакомы, дорогие хозяева, – и начал со всеми здороваться за руку. Дойдя до Ганьки, спросил его: – Как, трудные задачки-то?

– Нет, – смутился Ганька и поспешил удрать.

Андрей Григорьевич скомандовал Авдотье готовить ужин, подмигнул Северьяну, выразительно щелкнул себя пальцами по шее и уселся рядом с дядей Гришей. Разглядывая друг друга, они с минуту молчали, потом Андрей Григорьевич вздохнул и сказал:

– А Василия нашего все нет. Думали мы, отстрадает на каторге и домой придет, а его, сердечного, в ссылку угнали.

– Да, царь умел с нашим братом расправляться, – задумчиво проговорил дядя Гриша и, помедлив, спросил: – Где сейчас Василий Андреевич находится?

– В Якутской области. От города Якутска до него еще полтысячи верст. Раньше время от времени писал нам, а теперь давно от него весточки не имеем. – Андрей Григорьевич прослезился. – Уж не знаем, жив ли?

– Ну, зачем так убиваться, – поспешил успокоить старика дядя Гриша. – Теперь Василий Андреевич, наверно, в дороге находится.

– Дай-то Бог… – Андрей Григорьевич вытащил из кармана кисет. – Не курите?

– От нечего делать баловался в тюрьме.

– Тогда закурите нашего самосаду.

Разговор на первых порах клеился плохо. Хозяин приглядывался к гостю, гость к хозяину. Андрею Григорьевичу хотелось о многом порасспросить своего гостя. Предлагая дяде Грише закурить, он обдумывал, как лучше приступить к своим расспросам. Но молчание затянулось. И, чтобы не показаться негостеприимным хозяином, Андрей Григорьевич разгладил бороду, крякнул и спросил о первом, что пришло в голову:

– Домой, значит, едете?

– Да, едем…

– Дай Бог скорее доехать. Дома-то, хвати, так все глаза проглядели ожидаючи.

Дядя Гриша грустно улыбнулся:

– Не без этого. Двенадцать лет меня по каторжным тюрьмам гоняли.

Андрей Григорьевич сочувственно покачал головой, вздохнул. Ему очень хотелось спросить, как пойдет теперь жизнь без царя и ладно ли сделали, что убрали его. Но он боялся своим вопросом оскорбить гостя, который только потому и освободился от кандалов, что не стало царя. Не зная, как быть, он продолжал расспрашивать дядю Гришу, откуда тот родом, есть ли у него семья. Ему и невдомек было, что дяде Грише тоже не терпелось узнать от него, как отнеслись к свержению царя казаки, какие идут среди них разговоры.

Авдотья тем временем собрала на стол. Уходивший куда-то Северьян вернулся с банчком спирта за пазухой. При виде банчка Андрей Григорьевич заметно повеселел и пригласил дядю Гришу подвигаться к столу. Упрашивать себя гость не заставил и этим еще более расположил к себе Андрея Григорьевича. Так же охотно чокнулся он с хозяевами и выпил до дна бокальчик разведенного спирта. Но от второго наотрез отказался.

– Сколько мог – выпил. Больше душа не принимает, – пояснил он, разводя руками и улыбаясь. Зато из выставленных на стол закусок не пропустил ни одной. Особенно ему понравился румяный пирог с сомятиной. Похвалив пирог, дядя Гриша больше всего угодил хозяйке. И польщенная Авдотья постаралась угостить его на славу. Вдобавок ко всему она сварила большую эмалированную миску пельменей.

Когда дымящиеся пельмени появились на столе, дядя Гриша все с той же простодушной улыбкой воскликнул:

– Пельмени! Забайкальские пельмени… Вот уж тут и не хочешь, да съешь… – и в веселом возбуждении стал потирать руки.

За пельменями Андрей Григорьевич и Северьян пропустили по второму бокальчику, а потом и по третьему. Выпивали они, как поспешил объяснить Андрей Григорьевич, потому, что нельзя не выпить ради редкого гостя. После пельменей стали пить чай. И тут завязалась у них, наконец, беседа по душам. Не принимавший участия в выпивке и разговорах Роман не пропустил из этой беседы ни слова.

– А ладно, Григорий Александрович, получилось, что царя убрали? Только ты мой вопрос за обиду не почитай. Интересно мне, как умные люди обо всем этом думают, – поставил, наконец, свой вопрос Андрей Григорьевич и выжидательно замолчал.

Дядя Гриша улыбнулся на стариковскую отговорку и, в свою очередь, спросил:

– А как вы сами об этом думаете?

– И так и этак, – развел Андрей Григорьевич руками. – Из-за Василия нам ведь тоже немало терпеть приходилось всяких бед. Косо на нас тут глядели. И двоятся у меня мысли, шибко двоятся. И царя мне жалко, ежели раздумаюсь. А примеряю с другого бока – оно как будто бы и ладно вышло… Ты бы вот, небось, при царе до самой смерти на каторге мучился, а теперь свободу получил, домой едешь. То же самое, глядишь, и с Василием. Может, не нынче, так завтра заявится. И это мне по душе. Ведь вы с ним, к примеру, сказать, не разбойники, не мазурики…

– Значит, и сын дорог, и царя жалко?

– Как же мне его не пожалеть? – удивился Андрей Григорьевич. – Ведь не простой он человек, а помазанник Божий, всея России самодержец…

В это время вошел с надворья Семен Забережный. Он часто заходил к Улыбиным на огонек. Увидев у них гостя, он в замешательстве остановился у порога. Андрей Григорьевич пригласил его:

– Проходи, проходи… Гость-то у нас, паря, какой! Дорогой гость! Вместе с Василием каторгу отбывал.

Когда Семен поздоровался с Роговым, снова заговорил Андрей Григорьевич. Он кивнул головой в сторону дяди Гриши и сказал:

– Вот зашел, паря, не побрезговал нами.

– Ну, зачем такие слова, – пожал плечами Рогов.

– Нет, спасибо тебе, Григорий Александрович, спасибо. Уважил, крепко нас уважил… Возьми ты меня. Кто я таков есть? Казак. Слуга царю. Я ему семь лет служил, и два сына моих служили. Терентий вон и голову на этой службе потерял, а Северьян до смерти японскую отметку будет носить… А теперь тебя возьмем. Не был ты царю слугой? Не был. Жил ты с ним, не в обиду будь сказано, как кошка с собакой. Значит, врозь у нас были пути-дороги. И глядеть мне теперь на тебя малость неловко, хоть и лежит к тебе мое сердце. Ведь оно так получилось, что я за свою жизнь теперь каяться должен. Не так ли?

– Мне кажется, нет, – ответил Рогов. – Каяться вам не в чем. По рассказам Василия Андреевича я знаю, как вы стали первым георгиевским кавалером Забайкальского казачьего войска. Считаю за большую честь для себя, что познакомился с вами. А кроме того, вы отец человека, который боролся с самодержавием. Василием Андреевичем вы с полным правом можете гордиться.

– Так-то оно так, да ведь Василий-то среди нас белой вороной был. И если он против царя пошел, то моей заслуги тут нет.

– Это как сказать, – рассмеялся Рогов. – От худого семени не бывает хорошего племени.

Слова гостя тронули Андрея Григорьевича. Впервые услышал он, что не открещиваться следует от Василия, а гордиться им. Узнать об этом ему было приятно хотя бы потому, что он ни разу не осудил Василия, хотя пережил из-за него немало черных дней. И слова дяди Гриши принял старик как награду за все неприятности и огорчения, причиной которых был Василий…

– А скажите, – неожиданно спросил Рогов, – хорошо вам жилось при царе?

Андрей Григорьевич закряхтел, не зная, как ответить на такой вопрос, а когда увидел, что не только Рогов, но и Семен Забережный и даже Северьян с Романом смотрят на него с веселым любопытством, совсем смутился.

– А вы скажите по совести, начистоту, – подбодрил его Рогов. – Мне интересно правду знать: как относятся казаки к тому, что народ дал отставку царю?

– Как жилось?.. – нерешительно заговорил Андрей Григорьевич, точно впервые встал перед них этот вопрос за всю его долгую жизнь. – И ответил: – По-разному жилось, одним хорошо, другим худо. Я ведь понимаю, к чему твой вопрос, Григорий Александрович. Приходилось и мне слышать, что о нас говорят. Казакам, дескать, что – раздолье, не жизнь. Земли у них больше, а подати малые. А того многие не понимают, что казак своей кровью государевы подати всю жизнь платит. Случись война – и конец всему. От этого у нас и сирот и горькой нужды предостаточно. Я хоть и награжден от царя-батюшки первым в нашем войске Георгиевским крестом, а вот этой войны не одобряю. Хорошо, если бы теперь замирение вышло…

– Ну, этого еще пока не будет. Временное правительство, я слышал, намерено продолжать войну.

– А нельзя этому временному тоже по шапке дать? – вмешался в разговор Забережный. – Какого же черта таких министров к власти поставили?

– Конечно, семь бед – один ответ, – согласился с ним Андрей Григорьевич. – И чего это не додумали?

Рогов посмеивался, слушая казаков. Андрей Григорьевич опять обернулся к нему:

– Так замирения, значит, не ждать?

– Пока нет. Вот, когда выбросят из правительства капиталистов и помещиков, тогда у нас пойдет другой разговор.

– А кто это сделает?

– Рабочие сделают. Не сразу, а сделают. Поддержи их крестьянство и трудовое казачество, так капиталистов уже сейчас бы как ветром сдуло. Без драки, конечно, не обойдется. Только вот вы, казаки, не дайте себя одурачить, как в пятом году. Не на рабочих свои шашки острите, а вместе с рабочими, со всем народом вставайте против генералов, помещиков и капиталистов. Против всех, кто вас на трудящийся народ натравливает. Большевикам верьте, Ленину.

– Ленину? А кто он такой, Ленин-то?

Словно вспомнив самое приятное и значительное в своей жизни, Рогов улыбнулся мягкой и доброй улыбкой.

– Это, Андрей Григорьевич, самая светлая личность в России. Нет ему равных ни по уму, ни по знаниям. Всю свою жизнь он борется за правду, за хорошую жизнь для всех, у кого на руках мозоли.

Внимательно слушавший его Семен взглянул на свои широкие, в неистребимых мозолях ладони и, ничего не сказав, придвинулся поближе вместе со стулом.

– Гляди ты, куда замахнулся! – воскликнул Андрей Григорьевич. – И как это мы про такого человека ничего не слыхали?

– Ничего удивительного, – продолжал Рогов. – Таким людям при царе ходу не было. Чаще всего они всю свою жизнь за решеткой сидели или кандалами на этапах названивали. Владимир Ильич тоже не миновал этой доли. Ваша Сибирь-матушка давно знакома ему. Может быть, он и теперь, как ваш Василий, томился бы где-нибудь на далеком севере, если бы не обманул полицейских ищеек и не выбрался за границу. Оттуда он руководил нашей партией большевиков, которую создал из самых честных и смелых людей. Даже когда мы были на каторге, до нас доходил его голос. А теперь, когда самодержавие свергнуто, Ленин не усидит за границей ни одного дня. Приедет, и скоро вы услышите о нем.

– Эх, хоть бы раз послушать такого человека, – сразу же взволновался Забережный, – узнать, как нам с кривдой, нуждой и горем разделаться.

– Многое, дружище, можно узнать из книг Ленина, – сказал Рогов. – Написал он их за свою жизнь немало. И в каждой его книге великая правда о прошлом, настоящем и будущем.

– Книги мне не по зубам, – огорченно вздохнул Семен, – грамоте я отродясь не учился.

– А ты возьми да и научись.

– Возраст не тот, да и житуха не позволяет.

– Учиться никогда не поздно. Житуха… Разве я в лучшем положении находился? Я, брат, двенадцать самых лучших годов своей жизни на каторге загубил. Тяжко приходилось, а я все эти годы учился. Почти в темноте сидишь, бывало, а книги из рук не выпускаешь. Зато теперь нет для меня никаких мудреных грамот. И глаза мне открыли на многое книги и уму-разуму научили. Особенно Ленин…

– У тебя, видно, голова другая. Покрепче нашей.

– Дело не в голове, а в охоте, – усмехнулся Рогов. – Если захочешь, можешь и ты всякую грамоту одолеть. И я тебе очень советую учиться. Хоть и жалуешься ты на свою голову, а вижу я, что не чурбан она у тебя. – Положив руку на плечо Семена, он уже без улыбки, строго добавил: – Учись, брат, пригодится твоя грамотность нам при новой жизни.

– А с нами, с казаками, могут большевики ужиться? – спросил Андрей Григорьевич.

– С богатыми нет! – Голос дяди Гриши стал неожиданно жестким. – А с остальными почему не ужиться? Уживутся. И вот что я вам, дорогие мои, скажу. Вернутся ваши служивые с фронта тогда, когда в России придут к власти большевики. Я не пророк, но это мое слово вы запомните…

Разговор затянулся далеко за полночь. О многом спрашивали Улыбины и Семен дядю Гришу, многое порассказал он им. От него узнали они о вековечной народной борьбе с царями и боярами, с помещиками и капиталистами. Особенно удивил он хозяев, развернув перед ними историю их собственного сословия. Никак не думали они, что повелось казачество от уходивших на поиски счастья и вольной жизни крепостных мужиков, что были казаки первыми, кто подымался много раз в далекую старину за волю народную с острой саблей да меткой пищалью в руках.

Больше всех был взволнован и увлечен рассказами дяди Гриши Роман. Еще в двухклассном училище узнал он, что были на русской земле Разин и Пугачев. Но его учили там считать их ворами и душегубами. А они, оказывается, совсем другие. Подымали они народ на борьбу за лучшую долю. Дядя Гриша отзывался о них с уважением. И Роману было приятно это слушать и сознавать, что он сам казак. Особенно взволновали его слова дяди Гриши потому, что мунгаловцы были прямыми потомками сподвижников Пугачева, по двадцать лет отстрадавших на каторге. Про это слыхал Роман от отца и деда. И ему захотелось сказать об этом дяде Грише.

Долго не решался он заговорить. Но под конец не вытерпел и сказал из своего угла:

– А ведь наш-то поселок от пугачевцев повелся.

– Да что ты говоришь! – воскликнул Рогов. – Вот не думал, что с потомками пугачевцев постречаюсь. А это точно известно?

Андрей Григорьевич захохотал:

– Точнее некуда… Правду внук говорит. Вот у Семена прадед двадцать лет на Кличкинском руднике отбухал. По рассказам, крепкий старик был. Девяносто лет с лишним прожил. Когда я в Мунгаловский переехал, так его тут еще многие старики помнили… Да и у моего тестя покойника прадед с Яику был. Рваной ноздрей его звали. Был он, говорят, заклеймен, чтобы убежать не мог.

…Ночевать Рогов остался у Улыбиных. Постелили ему в горнице на полу. Андрей Григорьевич хотел уступить ему свою кровать, но он наотрез отказался. Когда Роман стал тушить лампу в горнице, Рогов приподнялся на своей постели и спросил его:

– Помнишь, значит, от кого ваш род ведется?

Роман улыбнулся:

– Помню.

Утром Андрей Григорьевич пошел проводить гостя до земской квартиры. Только пришли они туда, как подали лошадей. Политические стали усаживаться в телеге. Рогов крепко пожал Андрею Григорьевичу руку и снова горячо поблагодарил за радушный прием.

– Всегда заезжай, ежели в наших краях бывать придется. Меня в живых не будет, так у сынов дорогим гостем будешь.

– Спасибо, Андрей Григорьевич, спасибо, – сказал Рогов, залезая в телегу.

Ямщик ударил по коням, телега загромыхала по камням мостовой. Андрей Григорьевич снял с головы папаху и, махая ею над головой, крикнул:

– Счастливо доехать!

Рогов, обернувшись, тоже махал ему шапкой.

К Андрею Григорьевичу подошел Сергей Чепалов, криво усмехаясь, спросил:

– Это что за родственничек у тебя завелся?

– Пошел ты к черту! Молод еще, чтобы учить меня! – огрызнулся Андрей Григорьевич. – Я знаю, что делаю.

– Сам себя позоришь, вот что, – продолжал приставать Чепалов.

Тогда Андрей Григорьевич замахнулся на него костылем:

– Уйди, шкуродер, с глаз моих!

Из толпы, сбежавшейся проводить политических, кто-то крикнул:

– Трахни его, дед Андрей! Пусть не вяжется.

– И трахну, видит Бог, трахну, ежели не отстанет!

Сергей Ильич плюнул, выругался и поспешил уйти.

Андрей Григорьевич постоял, поговорил с казаками и тоже направился к дому. Дорогой вспомнил, что не спросил у дяди Гриши – большевик ли его Василий. И, подумав, решил: «Большевик, как пить дать, большевик. Иначе бы они с Григорием Александровичем и друзьями не были».

Перед Пасхой Семен Забережный работал на прииске Солонечном. Возвращаясь оттуда, заехал он в Орловскую, где ему нужно было уплатить подушную подать.

В станичном правлении поразила его перемена, происшедшая с писарями. Раньше эти краснорожие, как на подбор, служаки всегда щеголяли в казачьей форме. Они носили ослепительно желтые лампасы на синих штанах, аккуратно подогнанные погоны и фуражки с кокардами на околышах. Теперь же вырядились так, что походили не то на приказчиков, не то на захудалых чиновников уездной управы.

Семен даже руками развел, когда увидел на старшем писаре Мосееве вместо форменной тужурки кургузый пиджак, вместо фуражки – табачного цвета шляпу.

– Что это ты, Мосеев, с собой наделал? – спросил он усмехаясь. – Прежде на генерала походил, а теперь на какого-то хлыща смахиваешь. Только и не хватает, что штанов навыпуск.

Мосеев что-то злобно буркнул в ответ и, схватив какую-то папку, ушел в кабинет станичного казначея. Ответил Семену носатый, с огненно-рыжими волосами писарь Фаддей Пушкарев:

– Не казаки мы больше, Семен, а граждане.

– С каких это пор?

– Да вот уже третий день. Состоялся, брат, в Чите съезд трудящихся Забайкальской области. Какие казаки были на этом съезде и кто посылал их туда – не знаем. А только съезд постановил упразднить казачье звание и уравнять казаков со всеми прочими. Так что скоро у нас вместо станичного будет волостное правление.

– Вот это здорово! – засмеялся Семен. – То-то и потянуло вас шкуру менять.

– Ржешь, а не знаешь, чем это пахнет.

– Чем бы ни пахло, а беды от этого нашему брату не вижу. Для бедноты это – как гора с плеч. Вот если бы еще постановили подати не платить, совсем было бы хорошо.

– Вишь ты, чего захотел! – процедил сквозь зубы Пушкарев. – Теперь, раз ты мужик, втрое больше платить станешь. Привилегии-то кончились. А без мужицких грошей никакая власть не проживет.

Заплатив подать, Семен поехал домой. По дороге, на перевале у кладбища, повстречался он с Елисеем Каргиным. Каргин, выряженный в свою атаманскую форму, спешил зачем-то в станицу верхом на гривастом, с мохнатыми бабками коне.

– Здравствуй, господин атаман! – останавливая своего коня, крикнул Семен Каргину, тая в глазах ехидную усмешку.

– Здорово, здорово, приискатель, – без прежнего дружелюбия откликнулся тот.

– Что же это ты в погонах и лампасах? Атаманство твое, кажется, кончилось. Снимать надо эти отличия.

– С какой это стати?

– С такой, что ты теперь не казак, а мужик.

– Ну, это ты брось. Был казаком и казаком помру.

– Нет, теперь ежели и помрешь, так мужиком, – и Семен, наблюдая, как меняется Каргин в лице, рассказал ему о слышанном в станице.

Каргин выслушал и задрожал от гнева.

– Без нас это решали, без казаков! А мы казацкого звания лишаться не желаем. Потребуем, чтобы новый съезд собрали, и не из кого-нибудь, а из коренных станичников. Ты вот, я вижу, рад, а мне и другим это нож в печенки. И таких-то нас больше.

– Нет, паря, немного таких найдется, которые за свое казацкое звание будут держаться. Босые да голые с радостью от него отрекутся и вас заставят.

– Не заставят. Посмотрим, что еще фронтовики скажут. Никогда они не согласятся на это.

– Поживем – увидим, – сказал Семен и, не прощаясь, поехал прочь.

– Сволочь! – прошипел ему вдогонку Каргин.

С ожесточением ударив нагайкой коня, поскакал он в станицу.

Привезенная Семеном новость разделила мунгаловцев на два лагеря. Старики и богатые казаки почти поголовно стояли за казачество и люто злобствовали на тех, кто, не спросившись их, отказался от казачьего звания. Но беднота встретила это известие без всякого огорчения.

– Давно пора, – говорили они, – казачество нам – лишнее ярмо на шее. Проживем и без него.

Продолжалось это недолго. Вскоре после Пасхи заявилась в Мунгаловский делегация от крестьян деревни Мостовки. Делегацию возглавляли рослый старик с доходившей до пояса белой, как лебединое крыло, бородой и однорукий солдат-инвалид с двумя Георгиевскими крестами на поношенной гимнастерке.

По их просьбе собрались мунгаловцы на сходку, самую многолюдную за все время существования поселка. Пришли на нее даже такие дряхлые старики, как Андрей Григорьевич. Все догадывались, что приехали мостовцы неспроста.

Первым на сходке выступил белобородый мостовский старик. Не спеша, ласковым стариковским голосом сообщил он собравшимся:

– Приехали мы к вам, соседи, с большим делом. Надо бы разрешить его мирно, по-соседски. Сами вы знаете, какая у нас теснота. Теленка, и того некуда выпустить. Сдавили нас со всех сторон казачьи покосы и пашни. Живем мы от этого, не в пример вам, худо. При старом царском прижиме мирились мы с этим, хоть и плакали. А теперь больше терпеть оно не к чему. От своего казацкого звания, дай вам Бог здоровья, вы отказались и порешили быть такими же крестьянами, как и мы.

– От казачества мы не отказывались! Это нас без нас оженили, – перебил его хриплым басом Платон Волокитин, и многие поддержали его.

Старик дал им вволю накричаться и все так же неторопливо досказал, зачем пожаловала делегация:

– Приехали мы к вам, граждане, с покорнейшей просьбой. Просим мы вас поделиться с нами землей. Все, что было за Ильдиканским хребтом, пусть уж будет теперь нашим. Хлебушко-то еще посейте нынче, раз у вас там пары заготовлены, а вот траву в Хавронье разрешите уж нам скосить.

– Вишь ты, чего захотел, мужицкая морда! А этого не видал! – заорал Иннокентий Кустов, поднося к носу старика узловатый кулак.

И следом за Иннокентием набросились на мостовцев с насмешками и руганью все, кому было не лень. Даже беднота, которая сроду не косила сена в пади Хавронье, не хотела и слышать о том, чтобы лишиться ее. Свои сенокосные наделы там продавала она не без выгоды тем же мостовцам.

– Вот как, значит, вы понимаете равноправие-то! – закричал тогда молчавший до этого солдат-инвалид. – Не хотите добром, так силой заставим отдать нам лишнюю землю. Вас в России горсть, а крестьян – мильоны.

– Кишка тонка силой-то взять! – снова загорланили мунгаловцы, стиснув со всех сторон делегатов. – Не пробовали наших нагаек – так попробуйте! Жаловаться мы на вас не поедем, а сами расправу наведем…

– Убирайся-как ты, жернов, пока я тебя не тюкнул! – замахнулся на инвалида огромным кулачищем Платон Волокитин.

– А этого не нюхал! – Солдат проворно выхватил из кармана своих суконных штанов бутылочную гранату. – Только пошевели меня, так я и тебя и всю твою сходку мигом в рай отправлю.

Платон и другие наседавшие на мостовцев казаки испуганно отпрянули в стороны.

– Прочь с дороги, старорежимцы проклятые! – рявкнул тогда солдат на стоявших в дверях казаков и скомандовал своим: – Пошли отсюда, деды. У этих сволочей зимой снегу не выпросишь, а вы хотели, чтобы они вам землю отдали. С боем мы ее возьмем!

Когда делегаты благополучно выбрались со сходки и уехали, Каргин сказал мунгаловцам:

– Вот оно, братцы, что значит лишиться казачьего звания. А ведь это еще только начало. Сегодня у нас еще просят землю-то, а завтра силком отберут, если не постоим за себя. В Чите решили без нас какие-то подставные станичники. А мы должны заявить здесь в один голос, что мы за казачество, за наши завоеванные отцами и дедами права.

После его слов сходка почти единодушно вынесла приговор о том, что мунгаловцы требуют восстановления казачьего звания, требуют созвать в Чите новый, более правомочный съезд из представителей всех станиц и казаков-фронтовиков, чтобы пересмотреть вопрос о казачестве.

То, что произошло в те дни в Мунгаловском, происходило по всей Орловской станице, по всему Забайкалью. Казачьи сходки под влиянием кулацкой верхушки и реакционного офицерства выносили сотни приговоров, протестующих против решения областного съезда трудящихся.

И в августе в Чите состоялся казачий съезд, в котором участвовали и прибывшие на него тайком от своих полковых комитетов казачьи офицеры с Западного и Кавказского фронтов. Этот съезд постановил сохранить в Забайкалье казачество.

Когда в октябре 1917 года было свергнуто Временное правительство, в Забайкалье большевистские организации оказались недостаточно сильными и не сумели взять власть в свои руки. В Чите к власти пришел меньшевистско-эсеровский Народный совет.

Рабочая Красная гвардия, созданная большевиками на Чите-Первой и на Черновских копях, готовилась разогнать Народный совет. Но в это время в Читу вернулся с фронта Первый Читинский казачий полк. Монархически настроенные казаки разоружили красногвардейские части.

Только в феврале 1918 года, когда пришли в Забайкалье Второй Читинский, Первый Аргунский и другие революционные казачьи полки, в Чите и во всем Забайкалье была установлена советская власть.

В Орловской организовался станичный совдеп, во главе которого стал фронтовик Кушаверов.

Вскоре после этого в поселок начали возвращаться фронтовики. Последними на самой Масленице возвращались казаки с турецкого фронта, служившие во Втором Аргунском полку.

День выдался погожий, солнечный. Потеплело белесое небо. По-весеннему круглые плыли в нем облака. За воротами мунгаловской поскотины, утаптывая хрусткий снег, толпился пеший и конный люд, галочьим выводком галдели на городьбе казачата. Под сопкой-коврижкой белели опушенные инеем низкорослые тальники. По желто-бурому зимнику вели к тальникам бегунцов под войлочными попонами.

Бежал рыжий, со звездой на лбу жеребчик Герасима Косых против юркой мышиного цвета кобылицы, приведенной богачом-старовером из станицы Донинской. Молва о кобылице давно ходила по всей округе. Вид у нее был самый никудышный – ни роста, ни стати. Под свалявшейся шерстью отчетливо проступала гармошка ребер, на короткой шее торчала сухая потупленная голова. Но резвости была кобылица отменной. В прошлом году на прииске Тайном она прошла две версты, приведя на хвосте тонкого, статного жеребца-полукровку, купленного арендатором прииска у знаменитого коннозаводчика на юге России. Были потом и другие бега. И всегда неизменно первой прилетала она к мете под оглушительный рев зрителей. Добрым, многообещающим бегунцом слыл и ее соперник. Бегали на жеребчике мало, но всегда удачно.

Непосильный для Герасима заклад потребовал донинский толстосум-скотовод, остановившийся на квартире у Каргина.

Хотел было отказаться от бега Герасим, да поддержали его посёльщики, собрали нужный заклад.

– Не трусь, Герасим! Всем миром поддержим, – горланил изрядно подвыпивший еще до обедни Никула Лопатин и совал Герасиму замусоленную пятерку. – На, держи, брат! Я за эту синенькую семь потов пролил, а тебя завсегда поддержу. Пусть богатеи не шеперятся, мы им нос утрем… Посёльщики! Помогайте Гераське, тут дело верное. Я-то уж толк в бегунцах знаю…

– Когда это, Никула, ты знатоком таким стал? – перебил его Елисей Каргин. Он только что подъехал к толпе в щеголеватой кошевке с красной суконной полостью.

Пьяному Никула был каждый сват и брат, он смело ответил:

– Чего там «когда»? В степях-то я разве не был? Да ежели ты хочешь знать, так я с твоим отцом, когда в работниках у вас жил, по конному делу всю Монголию исколесил, до самой Урги доезжал. Довелось, паря…

– Ну, тогда не спорю, – криво усмехнулся Каргин и принялся хлопать руками в волчьих рукавицах.

Шумело, переталкивалось людское сборище. Под сотнями ног, стеклянно позванивая, оседал снег. Мунгаловцы спорили, бились об заклад с приезжими, то и дело поглядывая на удалявшихся бегунцов.

Две недели выхаживал к Масленой своего жеребчика Герасим Косых. Каждый день он кормил его на морозной заре, проминал по полуденному пригреву, ставил на выстойку под ущербный месяц. Выходился жеребчик на загляденье всему поселку. И, никому не доверяя, сам повел его Герасим к верстовому столбу в тальнике, где была прочерчена через зимник пусковая черта.

У столба бегунцов развели по обе стороны дороги. Описывая в глубоких суметах широкие дуги, стали сводить. Одеревеневшими от напряжения руками, под уздцы, через силу удерживали бегунцов сводящие. Бегунцы дрожали каждым мускулом, готовые круто, на дыбах, рвануться вперед. Герасим вел в поводу жеребчика, сидя на спокойном карем мерине. Карий все время ласково трогал губами острое, чутко прядающее ухо жеребчика, словно хотел его успокоить. Сидел на жеребчике Кирька, прильнувший к нему, как клещ. Вместо шапки был Кирька повязан розовым шерстяным платком, на ногах у него были только пестрые чулки. Узкие Кирькины плечи заметно вздрагивали. В тот момент, когда Герасим сказал ему: «Не трусь, сынок», – карий, неожиданно оступившись, споткнулся. «Не к добру, однако», – подумал сразу построжавший Герасим и потуже подобрал поводья.

Все ближе и ближе сходились бегунцы. Только собрались было сводящие, зычно гикнув, пустить их из рук, как из-за сопки вылетело несколько троек с колокольцами. Донеслась оттуда залихватская песня казацких гульбищ:

Едва подъехала первая тройка, как из кошевы дружно грянули промороженные голоса:

– Здорово, посёльщики!

– Герасим! Брат… Здравствуй!..

Из кошевы ловко прыгнул стройный черноусый казак. На нем была серая каракулевая папаха и длинная с защитными петлицами шинель. Герасима с коня словно ветром сорвало. В бежавшем к нему казаке узнал он брата Тимофея, взятого на службу еще в девятьсот тринадцатом.

– Эка радость, эка радость! – обнимая Тимофея, без конца повторял Герасим, и крупные слезы текли по его щекам.

– Тимофей!.. В крест, в Бога… Тащи брата сюда! – требовали из кошевы.

Краснолицый, в распахнутом полушубке, гигант-батареец извлек откуда-то бутылку и алюминиевую кружку. Потрясая бутылкой над головой, он горланил:

– Не стесняйтесь, посёльщики, подходите… Кум Герасим, да подходи же! Надо же нас с приездом поздравить. И седоков сюда давайте. Выпьют они вина и будут сидеть на бегунцах, как привязанные.

Герасим и донинский казак подошли, стали здороваться со всеми за руку. Только здороваясь с батарейцем, Герасим признал в нем Федота Муратова и не удержался, воскликнул:

– Ну, паря, и чертяка же ты стал! Молодцом, молодцом!.. Ну, за счастливое возвращение!

Вечером началась гульба. Давно не гуляли так мунгаловцы. На всех проулках и улицах взмывали в мглистое небо тягучие старинные песни, лихо наигрывали тальянки. А гладкую дорогу звучно секли копыта троек. С гиканьем и стрельбой катала разряженных девок казачья молодежь из конца в конец поселка.

Видимо-невидимо понабилось гостей к Герасиму Косых. Гости уже заполнили горницу и кухню, а с улицы подваливали еще и еще. Из фронтовиков не пришел только Арсений Чепалов. Его не пустил на гулянку Сергей Ильич.

– Своей компанией гулеванить будем! – сказал он Арсению. – Гераська созвал всех рваных и драных, не с руки нам водиться с такими. Да и собралась их такая прорва, что зараз не накормишь. Потом и ложки серебряные от таких гостей прятать надо.

Арсений злобно подумал про отца: «Все такой же хапуга. Удавится за копейку», – но смирился и остался дома.

Герасим и Тимофей угощали гостей ханшином. В горнице на широкой русской печке стояли у них четверти, графины, бутылки. Тускло поблескивал в них вонючий контрабандный ханшин. Никула Лопатин, втираясь в горницу, радостно изрек:

– Мать моя вся в саже!.. Тут не только напиться, впору и утопиться.

– Если таких, как ты, прожорливых не будет, – пошутили от столов.

Гости вели себя степенно, глухо переговаривались.

Фронтовик Никита Клыков, чьи синие, косо поставленные глаза полыхали пронзительным блеском, возбужденно говорил Каргину:

– Мы с этой самой контрой, Елисей Петрович, живо расправились на фронте. Офицеров-корниловцев в два счета перевели. А ехали с фронта всем полком, организованным, значит, порядком. Ну и в Чите кое-кому дали жару. И теперь бы мы, понимаешь, в окопах вшей кормили, кабы не большевики. Им надо спасибо говорить. Умнецкие головы. Главный у них Ленин, а это – всем головам голова. За народ горой стоит и на сто лет вперед все знает и видит.

Каргин покорно поддакивал Клыкову, а самому ему становилось все больше не по себе. Он быстро понял, что Никита – это кипяток, который может смертельно обжечь. «Самое лучшее – быть от него подальше, – решил он про себя. – Как бы это от него отвязаться?», – мучительно раздумывал он и надумал.

– Извините меня, Никита Гаврилович, мне, знаете ли, домой сходить надо. Кони у меня не убраны. Я ненадолго. Мы еще поговорим, Никита Гаврилович, – в самом любезном тоне сказал он и поспешил отойти от опасного собеседника.

К Никите обратился Платон Волокитин:

– Растолкуй-ка ты мне, Гаврилыч, какие они есть, эти большевики. Что – ростом они больше или количеством превышают?

– Большая сила они, народ на ихней стороне, оттого и прозываются так, – ответил Никита.

Польщенный вниманием, с которым прислушивались к его словам почтенные старики, он заговорил громко, самоуверенно:

– Только вот в дороге мы и с большевиками поцапались.

– Да ну?

– Не ну, брат, а да… Они нас, казаков, ненадежными посчитали, обезоружить задумали. Да нас ведь голой рукой не схватишь, колючие мы. Мы, понимаешь ли, целым полком ехали с батареей. Считали мы себя за большевиков, разоружаться и не думали. Никакими нас уговорами пронять не могли.

– Отчего же это?

– Оттого, что быть безоружным нам никак нельзя: вдруг буржуи и белопогонники старые порядки вернуть надумают? Чем их бить будем? Вот и пробивались мы, а оружия не сдали.

За столом напротив Никиты сидел Иннокентий Кустов. Гулять он пошел ради вернувшегося с фронта племяша Ивана Гагарина. Вымочив никлые усы в огуречном рассоле, сидел он, слушая рассказ Никиты, и с трудом ворочал отуманенными глазами. И вдруг, перебив рассказ Никиты, сердито сказал:

– Не то!

– Что «не то»? – удивился Никита.

– Говоришь не то… Хвастаешься, а хвастаться нечем. Плохие вы казаки. Войну провоевали, домой без погон вернулись. Послушались там какого-то Ленина.

– Ты, Кеха, вот что.. ты меня ругай, а Ленина лучше не трогай, – сказал помрачневший Никита и, распаляясь, повысив голос, крикнул: – Не позволю! – и стукнул кулаком по столу.

Если бы смолчал Иннокентий, могло бы все этим и кончиться, но он вздумал посмеяться над Никитой:

– А ты не покрикивай тут, не ерепенься. Не тебе меня учить, голоштанному. Ты ведь казенными штанами грех свой прикрыл, а туда же – я да я.

– Ах, так! – поднялся с лавки Никита. – Значит, голоштанный я? – Злая синева переливалась в его уставленных на Иннокентия глазах, малиновыми пятнами покрылось сухое продолговатое лицо.

– Дядя, дядя, – зашептал Кустову его племянник, фронтовик Иван Гагарин, – не задевай ты его, ради Бога. Горячий он, у пьяного у него голова без хозяина. Его распалишь – потом не сладишь.

Однако подвыпивший Иннокентий пропустил мимо ушей это предупреждение. Он стукнул кулаком по столешнице, заорал:

– Не казаки вы! Вместо того чтобы германцев и турцев завоевать, домой разбежались. Ждали вас тут, таких-то. Вояки! Со смутьянами снюхались. Уговорили вас, а вы… Куда царя-то умыли? Бубновый туз вам в спину!

Никита кинулся к нему, норовя схватить его за горло:

– Ах ты, буржуй недобитый! Кровосос!..

– Кто буржуй? Ты это кого лаешь? – встал между ним и Иннокентием Платон Волокитин. Он поднял над головой тяжелые, как кузнечные молоты, кулаки и пригрозил: – Кто меня буржуем назовет, так вот этих кулаков отведает! Никита нагнулся, выхватил из-за голенища нож. Платон поднял над головой табурет, а Иннокентий испуганно бросился в запечье. Вспыхнул невообразимый гвалт. Крепкий суковатый пол горницы заходил ходуном. Выкручивая руки Платону и Никите, повисли на них разгоряченные люди. Никиту скрутили быстро. Но Платон, напружинив плечи, рванулся, и полетели во все стороны державшие его казаки.

– Платон! Брось дурака корчить! – перекрывая все голоса, прокричал Герасим.

Силач присмирел.

Никиту повели домой Тимофей Косых и Иван Гагарин. С порога, выдираясь из накинутой на плечи шинели, он, задыхаясь, прохрипел Иннокентию, попавшему ему на глаза:

– Попомнишь ты меня, лысая говядина! Я тебе не батрак, чтобы меня лаять, каторжником обзывать. Я себя не пожалею, а укорот тебе сделаю, на всю жизнь научу!

– Катись давай, катись… Разорался тут! Герой мне нашелся! – насмешливо бросил ему вдогонку Иннокентий.

Приведя Никиту домой, Тимофей Косых и Гагарин долго уговаривали его, чтобы он разделся и лег спать. Напуганная его видом жена, миловидная и застенчивая казачка, которую в поселке звали Натальей Никитихой, постелила ему постель. Рухнув мешком на кровать, Никита сказал:

– Ну ладно, спать так спать. Всю мне радость испортил этот косоротый Кеха. – И попросил жену: – Дай-ка мне воды, да со льдинками. Все нутро горит.

Наталья подала ему ковш ледяной воды. Никита выпил весь ковшик, запрокинул на подушку голову и уставился глазами в прогнувшийся, плохо выбеленный потолок. На правом виске у него билась синяя жилка да чуть подергивалось веко правого глаза.

– Ну, Никита, давай спи. А с Кехой мы завтра по-другому поговорим, – сказал ему, подымаясь уходить, Тимофей.

– Сон придет, так усну, а не придет – куролесить буду, – угрюмо отозвался Никита.

Тимофей и Гагарин, попрощавшись с Натальей, ушли.

Никита лежал с закрытыми глазами, закинув руки под голову, дышал неровно и часто. Наталья убавила в лампе огонь и стала расплетать свои волосы, глядясь в расколотое зеркало, висевшее на стене. Вдруг Никита сел на постели и обратился к ней:

– Наталья, ты меня любишь?

– Еще чего… Все еще не знаешь?

– Да как же ты меня можешь любить, ежели мне сегодня при всем честном народе в глаза наплевали, а я сдачи не дал?

– Не чуди, Никита, не чуди. Никто тебе в глаза не плевал.

– Ну, ежели не в глаза, так в душу наплевали А это в сто раз обиднее. Понимаешь?

Пересев с кровати на стул, Никита начал торопливо одеваться. Наталья метнулась к нему, схватила за руки.

– Отстань лучше, не то вперед Кехи пришибу! – прикрикнул на нее Никита.

Но Наталья продолжала держать его за руки и все старалась уговорить. Тогда он оттолкнул ее от себя с такой силой, что она ударилась головой об угол шкафа и упала на пол, потеряв сознание.

Схватив стоявшую в углу винтовку, Никита выбежал из избы.

От Косых, изрядно подвыпив, компания повалила в Подгорную улицу. Захмелевшие бабы мели подолами дорогу. Толстая в белой кашемировой шали казачка пустилась в пляс. За ней важно, как индюк, вышагивал Канашка Махраков, наигрывая на скрипке. А вслед за ними широко рассыпались по улице казаки.

На узком скользком проулке и повстречался бабам Никита. В руках у него блеснула в свете месяца винтовка. Канашка уронил из рук смычок и, обмирая от страха, залебезил перед ним:

– Никита Гаврилович, друг фарфоровый, заворачивай с нами догуливать.

– Вот прикончу кого надо, тогда на поминках и выпью.

Как овцы от волка, шарахнулись бабы от Никиты. Они так перепугались, что разбегались молча, боясь криком своим обратить на себя гнев Никиты.

Из-за угла, прямо на Никиту, споря с фронтовиками, вышли Иннокентий, Платон и другие старики.

– Кустов! – закричал Никита. – Молись Исусу!

Сверкнул огонь. Выстрел грохнул коротко и грозно. И не замерло еще гулкое эхо, как истошно заголосили бабы:

– Ой, ой, родимые!

– Убили-и!..

– Караул!..

Крякнул Иннокентий, словно удивленный чем-то, повернулся на одной ноге, как в удалой пляске, и опрокинулся навзничь, грабастая руками рыжий снег.

Другая, шальная пуля нашла далеко позади еще одного человека: попал под нее бравый Петрован Тонких.

Послав в студеное лунное небо раз за разом три торопливых выстрела, Никита бросился под бугор к Драгоценке. За ним гнались фронтовики.

Убитых подобрали, тяжко топая сапогами, занесли в дом Кустовых. Растрепанная Анна Васильевна с истошным воем упала на залитый липкой кровью труп мужа. Платон Волокитин сорвал со стены кустовскую берданку, с перекошенным злобой лицом придушенно сказал:

– Чего, старики, смотрите? Бить их надо, давить, как бешеных собак!..

Многочисленная родня убитых, хватая шашки, ружья и топоры, кинулась искать Никиту. Его растерзали бы на месте, но он успел скрыться. Прибежав домой, заседлал он коня и, не заходя в избу, не простившись с женой, ускакал из поселка неведомо куда. Наталья, подбежав к окну, увидела, как он выводил коня за ворота. Накинув на плечи шубейку, вылетела она за ограду, стала кричать:

– Никита!.. Да Никита же! Куда это ты?

Только звонкий гул карьера донесся в ответ. Ломая руки, стояла она у ворот и глядела в ту сторону, где замирал топот Никитиного коня.

– Убежал? – мрачно спросил подоспевший Платон. – Успел, гад… Ну ладно, другие за него ответят. Ты ответишь!.. – рванул он к себе Наталью.

Наталья рухнула на колени, схватилась за щегольские Платоновы сапоги.

– Платон Леонтьевич, голубчик… Я-то тут при чем? Смилуйся…

– Бей, чего смотришь! – крикнули из толпы.

– Не смей трогать бабу! – раздался властный окрик.

У ворот круто осадил коня Каргин. В правой руке у него блеснул оголенный клинок. Толпа шатнулась, глухо ворча.

– Вы это что, казаки? – спросил Каргин. – Вы с ума посходили? Над бабой издеваться вздумали… Герои, умники! Да отпусти ты ее, Платон, а не то… – Каргин взмахнул над головой клинком.

– Нашел за кого заступаться, – хрипло бросил Платон. Выпустив Наталью из рук, он выругался и пошел прочь.

Утром, чуть свет, заметались по поселку конные десятники, сзывая мунгаловцев на сход.

Когда Тимофей Косых и встреченный им по дороге Роман подошли к сборной избе, там уже глухо волновалась большая толпа. У многих были с собой шашки и берданы. Тимофея и других фронтовиков встречали откровенно неприязненные, настороженные глаза. Они поздоровались, но мало кто ответил на их приветствие. Только сидевший в сторонке на завалинке Семен Забережный радушно поздоровался с Тимофеем. Пожимая ему руку, он покосился на шумевшую больше всех кучку верховских богачей и тихо сказал:

– Наделал Никита шуму. Вы, ребята, того… поберегитесь. Богачи тут шибко народ распалили.

– Ничего, мы не из робкого десятка. Себя в обиду не дадим, – ответил Тимофей, едва приметным движением нащупывая на ремне под шинелью наган.

Роман Улыбин подошел к нему, шепнул:

– Ты погляди, как за одну ночь посёльщики переменились. Вчера чуть было на руках вас не носили, а нынче рожу на сторону воротят.

– Обойдется, не робей.

Большинство фронтовиков сгрудилось возле Тимофея. Только несколько человек из зажиточных, среди которых выделялся гвардеец Максим Лоскутов, держались в стороне.

– Эти уже перекрасились, – кивнул на них головой фронтовик Гавриил Мурзин.

Сход открыл брат Иннокентия Кустова, Архип, большеротый, с разлапистой бородой старик. Он поднялся на скрипучее крыльцо, грузно оперся на крашенные охрой перила и, оглядев толпу заплаканными глазами, закричал:

– Так вот, господа старики!..

– Теперь господ нет, теперь товарищи! – перебил его Мурзин.

Архип огрызнулся:

– Серый волк с косогора тебе товарищ!

– Погубили двоих людей да еще в товарищи лезут!

– Он с тобой курей не воровал, чтобы его товарищем звать!

– Хулиганы!..

– Уголовщики!..

Сход загудел непримиримо, грозно.

– Говори, Архип!.. Просим.

– Так вот, говорю я, собрались мы тут по случаю кровавого дела. За что, спрашивается, казаков порешили? За что их детей сиротами сделали? – Голос Архипа рвался от волнения, он часто и судорожно глотал ртом воздух.

– Надо было Иннокентию на язык повоздержаннее быть, всякими обидными словечками не кидаться. Никита, он газами немецкими травленный, пулями в семи местах меченный, а Кеха его облаял, по-хамски разговаривал с ним, – снова перебил Архипа Мурзин и, обращаясь ко всем, сказал: – Никиту я не одобряю, старики. Нализался он и наделал беды. Только скажу я тут и старорежимцам, которые сейчас на всех нас орут: никому мы себя оскорблять не позволим! Давайте разговаривать по-людски.

– Ишь ты, чего захотел! – крикнули из толпы богачей. – Убили человека да еще хотите, чтобы вас за людей считали, по имени-отчеству величали? Туза бы вам на спину да за решетку.

На крыльцо поднялся запыхавшийся Сергей Чепалов, замахал руками:

– Что же это такое получается? Выходит, нас всех таким манером перебить могут. Кого захотят, того и ухлопают. Разве это порядок? Надо нам об этом, старики, свое слово сказать.

– Верно!..

– Замолчи, толстобрюхий!

– Обезоружить фронтовиков надо! – надсаживался криком Сергей Ильич. – Нечего им оружием размахивать.

– А головку ихнюю арестовать! – поддержал его зычным басом Платон.

Возбужденные фронтовики, стоявшие возле Тимофея, разом закричали:

– Руки у вас коротки, чтобы нас арестовать!

– Так-то мы вам и дались!

Тимофей прорвался сквозь толпу к крыльцу, легко поднялся на ступеньки:

– Старики, вы сдурели, что ли? Разве мы посёльщиков убивали? Чего же нас всех в это дело путаете?

– Заткнись! Из одной шайки с Никитой.

– Замолчите же!.. Дайте слово сказать, – разъярился Тимофей и хлопнул рукавицей о перила.

– Не стукай, не испугаешь!

– Никто вас не пугает. С вами хотят по-человечески говорить, а вы рта не даете разинуть. Ревом делу не поможете. С какой стати вы обвиняете в убийстве всех фронтовиков? Вы хорошо знаете, что казаков убил Никита по пьяной лавочке. С Никиты за это и спрос будет.

– Все вы на одну колодку шиты, все большевики!.. – крикнул Платон.

– Много ты знаешь, Платон! Ты вот орешь, а ни одного настоящего большевика в глаза не видал. Поменьше языком мели… Тут кое-кто кричал, что нас обезоружить надо. Мы вам заранее говорим: не обезоружите. Дудки! Не вы нам оружие дали, не вы и возьмете его. Оно нам еще пригодится советскую власть охранять. И советская власть никому нас не даст в обиду… Мы, дорогие посёльщики, не меньше вашего жалеем, что пролилась напрасно кровь. Приятного здесь нет. И за убийство не нас винить надо, а водку.

Елисея Каргина все время подмывало высказаться. Ему хотелось как можно проще и понятнее растолковать казакам, куда поворачивает жизнь, что будет завтра. Еще не такие беды свалятся на поселок, если не будут мунгаловцы жить душа в душу. Громко, громко нужно было кричать об этом. Он ясно видел, что начался непоправимый казачий раскол. Он долго колебался, переступая с ноги на ногу, играя темляком шашки. Наконец решил, что благоразумнее будет молчать. «Убедить никого не сумею, а врагов себе наживу. Чтобы голова на плечах была цела, нечего ее совать куда попало».

Долго еще шумел и волновался сход. Только к полуденному обогреву, наоравшись до хрипоты, постановили мунгаловцы просить станичный совдеп прислать комиссию для расследования убийства. Нарочный в станицу был отправлен прямо со схода.

Комиссия приехала в тот же день. Возглавлял ее сам председатель совдепа казак-фронтовик Кушаверов с черной повязкой на левом, изуродованном осколком снаряда глазу. Вечером Кушаверов собрал всех фронтовиков в школе. Распахивая отороченный сизой мерлушкой полушубок, он уселся на парту, прокашлялся и обратился к фронтовикам:

– Давайте выкладывайте, что у вас за происшествие.

Выслушав всех, прощупав настроение каждого, он покачал начинавшей седеть головой:

– Нарубили вы тут дров, черти! И как вы допустили до этого? Раз знали за Клыковым такую неустойку, значит, нужно было смотреть за ним. Он заварил кашу, а расхлебывать ее должна советская власть. Ведь такие поступки только отталкивают от нас народ. Плохую услугу вы нам сделали, допустив этакую беду… Никиту, конечно, надо судить, да только где его теперь возьмешь? Он скорее всего за границу сбежал. – Кушаверов задумчиво побарабанил пальцами о крышку парты. – Вижу, что и среди вас разлад начался. Но это так и должно быть. Не могут же чувствовать себя при советской власти именинниками сынки купцов и поселковой верхушки. Скоро они сделаются самыми злобными врагами нового строя. И вполне возможно, что не сегодня, так завтра попробуют с оружием в руках убедиться, крепка ли советская власть. Не так ли, Лоскутов? – внезапно спросил он рослого гвардейца, который службу отбывал в Петрограде, охраняя царские дворцы.

Застигнутый врасплох, гвардеец долго мял в руках папаху, прежде чем ответить. Угрюмо поглядывая на фронтовиков, наконец он собрался с духом и через силу выдавил:

– Этого не может быть. На такую штуковину нас не заманишь. Надоела нам война хуже горькой редьки.

Кушаверов усмехнулся:

– Что ж, поживем – увидим… Только пусть зарубят себе на носу, которые на нас за пазухой камень держат, что шутить мы тоже не будем… Раздавим, как тараканов.

– Вы нашим буржуям глотки заткните, чтобы уголовщиками нас не звали, – обратился к нему Мурзин.

– Если надо будет – заткнем, не пожалеем… Теперь насчет оружия. Чтобы отнять его у вас, об этом и речи не может быть. Но это касается не всех. Кое-кого мы, пожалуй, попросим расстаться с винтовками.

Назавтра комиссия допросила Герасима Косых и Канашку Махракова. Никого из зажиточных Кушаверов на допрос не вызывал. Оттого и пополз по поселку злобный шепот:

– Только для отводу глаз эта комиссия. Вот посмотрите, поговорят и уедут. Небось ворон ворону глаз не выклюет. Все будет шито-крыто, недаром только свою шатию допрашивают.

Уезжая, комиссия заявила на сходе:

– Виноват в убийстве Никита Клыков. Когда его поймают, будем судить по всей строгости революционных законов. Разоружать фронтовиков никто, кроме совдепа, не имеет права. Совдеп же пока не считает это нужным.

– Вот это утешили! Двоих порешили – и правое дело!.. – возмущенно горланила многочисленная родня Кустовых и Тонких и люто грозила: – Подождите, сволочи, отольются вам наши слезы!

В день, когда хоронили убитых, кто-то пустил слух, что Никита никуда не убежал, а скрывается в Орловской, у самого Кушаверова.

– Поехать и раскатать весь совдеп по бревнышку за такие штуки! – сказал подвыпивший на поминках Платон. – Садись, казаки, на коней да айда в станицу наводить порядок.

– Не кипятись до поры до времени, – оборвал его Каргин. – Раскатаешь их, как же! Они тебя вперед раскатают. Наше дело теперь одно: ждать удобного случая.

– Они вон не ждут, – не унимался Платон, – двоих уж ухлопали.

Каргин снова напустился на Платона:

– Ты чисто маленький! У всех у нас земля под ногами полымем занялась, казачеству конец приходит. Вот что понять надо… Мудрено ли свою голову в петлю сунуть, под пулю дураку попасть? Немного на это ума надо.

Каргин бросил на поднос ножик, которым стучал о столешницу, подкрепляя свои слова, встал и заторопился домой. Остывая от возбуждения, он выругал себя за то, что высказался так откровенно. «Сомнительных, положим, здесь никого нет, свои все, надежные», – подумал он, оглядев находившихся в горнице казаков.

Дома, на постели, он проворочался с боку на бок чуть не до утра. Жгучие, тревожные мысли лезли в голову. Раздумавшись, понял он, что никогда больше не будет поселок прислушиваться к голосам именитых казаков. Фронтовики из бедноты никогда не превратятся в тихих и уважительных пареньков, какими они были до службы. Раньше из них веревки можно было вить, а теперь чуть что – согнут тебя в бараний рог. Сейчас еще в поселке сила не на их стороне. Потрясенные убийством, шарахаются от них мунгаловцы. Только надолго ли это? «Хорошо, если найдется в России умная голова, чтобы порядок в ней навести. А если нет, тогда наше дело: заживо помирай», – пришел он к безрадостному для себя выводу и принялся перебирать в памяти всех известных ему генералов. Вспомнил прежде всего Самсонова и Ренненкампфа. Затем – Куропаткина, Линевича, Каульбарса… В японскую войну он служил под командой генерала Ренненкампфа. Вспомнились виселицы, которые видел, возвращаясь с войны, на многих железнодорожных станциях от Харбина до Читы. Это было дело рук Ренненкампфа. Беспощадный был генерал. Тут же он припомнил и то, как ловко этот генерал погубил в четырнадцатом году два армейских корпуса – цвет русской армии. Пришлось и на него махнуть рукой. Так ни одного подходящего генерала и не нашел.

Наступил долгий и нудный Великий пост – семь недель беспросветной скуки для молодежи: ни вечерок, ни посиделок до самой Пасхи. Старики и старухи собирались говеть на страстной неделе, морили себя на черном хлебе и тертой редьке да часами отбивали поклоны перед темными, старинного письма иконами. Скупясь на керосин, доставать который приходилось в китайских бакалейках за Аргунью, приучили себя мунгаловцы ложиться спать засветло. Тихо и пусто становилось в поселке, едва закатится солнце. Прежде в эту пору поголовно выезжали в тайгу готовить дрова. Были дрова большим подспорьем. Один Горный Зерентуй потреблял их за зиму больше тысячи сажен. А ведь, кроме Зерентуя, были еще Кадая и Мальцевск, были золотые прииски Шаманка и Козлиха. Теперь же, с роспуском каторги, многие еще не продали и прошлогодних дров. Старатели на приисках сбивали цены и куражились. Да и что им было не куражиться, если на одного покупателя приходилось больше десятка людей, предлагавших дрова по любой цене. Приработков никаких не предвиделось, мало было и домашней работы. Только и заботы стало, что уход за скотом. Поэтому расходились и разъезжались мунгаловцы – одни попытать счастье с лотком и лопатой, другие с ружьем и ловушками. Бабы и девки коротали дни за прялками да вязали варежки и чулки из овечьей шерсти. В полдни уже заметно пригревало, все обильнее становились капели с крыш, но по ночам еще часто перепадал снежок и было холодно.

На второй неделе поста Семен Забережный и Тимофей Косых пришли к Улыбиным звать Северьяна на охоту за косулями. Северьян в эти дни перемогался поясницей, парился чуть ли не каждый день в бане да ставил на спину горячие припарки из богородской травы. От поездки он отказался. Роман, обрадованный возможностью побывать в Зауровской тайге, куда заезжать ему не доводилось, стал просить Семена и Тимофея взять его в компанию вместо отца. Они согласились. Северьян было воспротивился, отговариваясь тем, что не насушены сухари, не подкован конь, но видя, как помрачнел Роман, поторопился дать согласие.

Назавтра по обогреву охотники тронулись в путь. Семен ехал в легких, с высокими копыльями санках, приспособленных для езды по глубокому снегу в лесах. Он вез волочугу сена и мешок с овсом. Тимофей, Роман и Никула Лопатин ехали верхами, к седлу каждого были приторочены харч, одежда, а сверху привязаны сошки. За плечами Романа и Никулы были берданы, у Тимофея – его фронтовая кавалерийского образца трехлинейка.

Переехав у Лебяжьего озера по льду реки Уров, охотники свернули в падь Брусничную, в верховьях которой, у ключа под утесом, находилось охотничье зимовье. В зимовье уже кто-то поселился. Над плоской крышей его вился дымок, у дверей лежала куча сена. Две рыжие собаки встретили охотников лаем. На собачий лай, нагибаясь в низких дверях, вышли из зимовья два человека в круглых шапках из лисьих лап. Подъехав поближе, узнали мунгаловцы знаменитого подозерского охотника Капитоныча и его сына Фильку.

Никула первым делом осведомился, как его здоровье, хороша ли охота и верно ли говорят про него, что одних медведей убил он штук сорок и сохатых не меньше. Капитоныч, плохо знавший Никулу, смерил его уничтожающим взглядом, ответил ему тремя словами на все вопросы и повернулся к нему спиной. Настоящий таежник, Капитоныч терпеть не мог болтливых людей. Тайга приучила его жить молча, иметь длинные ноги и короткий язык. «Балаболка, – подумал он про Никулу, – всех косуль распугает в лесу».

А Никула не унывал. Видя, что Капитоныч – старик непокладистый, обратил он свое внимание на Фильку и за каких-нибудь десять минут пересказал парню столько всякой всячины, что тот только глазами хлопал. В следующие десять минут выведал он у Фильки все подозерские новости, узнал Филькин возраст и даже фамилию его зазнобы.

В зимовье тянуло от каменки сухим жаром, пахло какими-то травами. Капитоныч расщедрился и сварил на ужин добрую половину косули. Сытно поужинав, охотники закурили. Капитоныч сполоснул котел из-под супа, повесил его на стену и вытащил заткнутый за кушак кисет. Набив трубку, повернулся он к Тимофею и, как бы извиняясь, сказал:

– А ведь я тебя, паря, хоть убей, не признаю. Ума не приложу, чьих ты будешь?

– Косых, – с готовностью отозвался Тимофей.

– Не Тимоха ли?

– Он самый.

– Отказаковался, значит!

Не дождавшись ответа, Капитоныч присел на чурбан перед каменкой, уставившись на радужный перелив углей. Тимофей попробовал разговориться с ним. На первый вопрос Капитоныч угрюмо пробормотал «угу», на второй ответил кивком головы, а третий совсем пропустил мимо ушей.

– У него, паря, от слова до слова коломенская верста. Не разговоришься, – шепнул Тимофею Семен. – Ты лучше скажи, верно ли насчет атамана Семенова слух идет? Есть ли такой на самом деле?

Получив утвердительный ответ, Семен сказал:

– Не дай Бог, паря, ежели он до наших мест дойдет.

– Не дойдет… А что такое? – волнение Семена невольно передалось Тимофею.

– Да ведь резня будет, настоящая резня.

– Это ты верно… Добра в таком разе не будет, – отозвался из своего угла Никула.

– Ты, может, Никула, что-нибудь знаешь?

– Ничего, паря, не знаю. Только видел я дома, как зачастили богачи друг к другу.

– Ну, это еще не беда, – сказал Тимофей. – Пусть только Семенов попробует сунуться в Забайкалье, дадут ему по носу. Не пойдут за ним казаки. Всем война надоела. Богачи кипятятся, да сила сейчас не у них.

– Нет, паря Тимоха, – возразил ему Семен, – с нашими богачами не так-то легко сладить. Верховодит у них Каргин, а это хитрюга, каких мало. В прошлом году приехали мостовцы к нам земли просить, а Каргин это дело так повернул, что с тех пор у нас даже многие бедняки горой за казачество стоят, богачей поддерживают. Ты это учти.

Утром, напившись чаю, охотники разделились по двое и разъехались в разные стороны. Тимофей и Роман пожелали быть вместе. Косули в это время года чаще всего держались на горных солнцепеках. По солнцепекам, укрытым от ветра, лес был реже и чище, снег мельче. По сравнению с падями и северными склонами хребтов было там заметно теплей. Теперь, в начале марта, снег уже местами сошел, и косули легко добывали свой корм. Перевалив через невысокий хребет на южную его сторону, Тимофей с Романом долго разглядывали лога, солнцепеки, распадки. Ехать решили падью вверх, где над синими зубцами леса лежала морозная мгла. Первых косуль увидел Роман. Рогатый гуран и четыре самки ходили по редколесью в залитом солнцем логу. Было до них не меньше двухсот сажен. Подъехать ближе было невозможно, косули обязательно заметили бы их и ушли.

– Давай отсюда стрелять, – сказал Тимофей.

Они быстро спешились, привязали лошадей. Уговорились, что Тимофей будет стрелять в гурана, Роман в ближнюю с края самку. Целились особенно старательно. Сквозь дым романовской берданы увидели, как косули широкими прыжками метнулись в лесную гриву и моментально скрылись из виду. Было не похоже, чтобы пули задели их. Но для верности решили все же проехать немного по следу. Оказалось, что все-таки одна пуля не пропала даром. На снегу, как рассыпанная брусника, алели капли крови. Ружья держали на изготовку, чтобы в крайнем случае стрелять с коней. Вдруг Роман показал рукой вперед и шепнул:

– Смотри, смотри… Лежит, голубушка. Видишь вон курчавую елку? Под ней и лежит.

Опять поспешно спрыгнули с седел. Тимофей никак не мог увидеть, где лежит косуля, и страшно горячился. Наконец увидел. Было до косули шагов сто, но второпях опять промахнулись. Косуля неловко запрыгала, силы оставляли ее. Тимофей успел передернуть затвор и выстрелить снова. Косуля рухнула в снег. Когда подъехали к ней, она вздрогнула, зашевелила тонкими и прямыми ушами, красивая головка ее тяжело оторвалась от снега. Черные ясные глаза, не мигая, уставились на людей. Было в них выражение такой безнадежности и мольбы, такие горькие-горькие дрожали в них слезинки, что у Романа защемило сердце. Тимофей вытащил из-за кушака нож. Роман не выдержал и отвернулся. Через минуту все было кончено. Вытирая с ножа кровь, Тимофей повернулся к Роману, спросил:

– Ну а ты что стоишь? Давай в торока вязать добычу. – Увидев лицо Романа, он рассмеялся: – Да ты никак того… росу пустить собираешься?

– Не могу я… Мутит меня. Ты на нее с ножом, а она глядит на тебя, и слезы у нее в глазах… Как есть человек, только говорить не может.

Тимофей перестал смеяться, сказал сердито:

– Вон ты какой жалостливый! А если бы на войну тебя?

Ему хотелось высмеять Романа, но он сдержался, вспомнив, что и сам когда-то, подстрелив первого селезня, отвернул ему голову с мукой и отвращением.

– На войне другое дело, – начал оправдываться Роман. – Там враги, там иначе нельзя…

– Ничего, не смущайся, – перебил его Тимофей, – я и сам когда-то такой был. Только давно это у меня прошло. Вот посидел три годика в окопах, так до тошноты нагляделся на человеческую кровь…

Он поднял косулю, перекинул ее через седло. Роман бросился ему помогать. Теперь, когда глаза косули помутнели и похолодели, он смог спокойно заглянуть в них.

– И что это со мной сделалось? – заговорил он с недоумением. – Теперь вот гляжу на косулю – и ничего, а тогда до слез проняло.

– На мертвого, брат, всегда легче смотреть, чем на умирающего, – отозвался Тимофей.

На зимовье они вернулись позже всех. В каменке снова трещал веселый огонь. Капитоныч с Филькой свежевали большого гурана на земляном полу зимовья, а Семен и Никула, вернувшиеся с пустыми руками, завистливо поглядывали на них да переругивались между собой, упрекая друг друга в неумении охотиться. Увидев, что Тимофей и Роман вернулись с добычей, они выбежали встречать их. Никула еще с порога закричал:

– А мы пустые!.. Ни одной косули не своротили. И все из-за Семена…

– Да помолчи ты, холера! – рассердился не на шутку Семен. – Сам промазал, а я виноват.

Никула не унимался.

– Ага, не любо, значит, правду слушать? – хитренько прищурившись, зачастил он скороговоркой. – Ведь ежели бы ты не с подветренной стороны ехал, так мы бы обязательно двух штук уложили. Это уж как пить дать, – и не слушая того, что отвечал ему Семен, он обратился к Тимофею и Роману: – Кто же это из вас отличился?

– Оба. Залпом стреляли, – сказал Тимофей и лукаво поглядел на Романа, который, расседлывая коней, с опаской прислушивался к начавшемуся разговору.

Он пуще всего боялся, чтобы не вздумал Тимофей рассказать, как он чуть было не расплакался над раненой косулей. Но Тимофей и не думал над ним смеяться. И Роман с благодарностью подумал про него: «Молодец, не болтушка. Доведись такое Никуле, так он бы полгода ходил и рассказывал про меня».

После ужина, когда казаки лежали на нарах и курили, Роман спросил Тимофея:

– Ты, дядя Тимофей, скажи: ты за казачество или против? В поселке об этом недавно в каждом доме спорили, друг друга за грудки брали. Даже у нас и то отец с дедом поцапались. Дед наш казак до мозга гостей, а отец, тот своим казачеством не шибко дорожит.

– Я, брат, за то, чтобы казачьего сословия не было, – ни минуты не задумываясь, ответил Тимофей на вопрос Романа. – Казаки такие же люди, как и все, и нечего им на особом положении быть.

– Вот как нагрянут к нам мужики казачью землю делить, – усмехнулся Никула, – так живо переменишься.

– Не переменюсь. Землей с крестьянами мы должны поделиться. Только тогда и можно будет новую жизнь строить.

– А какая она должна быть, эта новая жизнь, с чего вы начинать собираетесь? – спросил, в свою очередь, Семен.

– Начнем с того, что каждый должен своим трудом жить. На богатых спину гнуть никто при советской власти не будет. Эта власть и батраков и бедноту начнет в люди выводить.

– Ну, брат, всех бедняков в люди вывести нелегко. Как же думают это делать? – опять спросил Семен.

– Конечно, в один год с этим не справишься, – согласился Тимофей. – Тут и поработать, да, может быть, и повоевать придется с разной сволочью вроде этого самозваного атамана Семенова.

– Об этом-то и вся думка, брат.

– Всыпем этим атаманам так, что забудут, как их звать-величать. Мы им уже на фронте показали, что такое советская власть, – продолжал Тимофей. – А свою политику мы будем проводить, не считаясь с тем, что она, может, кому-нибудь не понравится. Первым делом совдеп из станичного общественного амбара всем беднякам семенную ссуду даст. И даст ее без всякой платы. А для бедных казачьих вдов и сирот общественные запашки будем устраивать. Богачей на эти запашки, если придется, силой заставим ехать. Пусть и они для народа поработают.

– Нет, с ними так не выйдет. Тут они скорее всего за шашки возьмутся.

– Ну, тогда пусть на себя пеняют. Мы их в порошок сотрем.

Роман слушал Тимофея, и хотелось ему иметь в своей жизни такую же большую и определенную цель. Жить не так, как трава растет, а как живут люди, чьи мысли стали для Тимофея его мыслями и стремлениями. И тут Роман вспомнил про своего дядю Василия, и яснее представился ему загадочный облик этого человека.

Помолчав, он сказал Тимофею:

– Лежу вот и думаю: что бы сказал сейчас дядя Василий?

– О, тот бы сказал, он не с мое знает. Это, брат, большевик настоящий, – весело отозвался Тимофей, – я бы и сам хотел его послушать, уму-разуму поучиться.

На охоте пробыли казаки полторы недели. За это время Тимофей и Роман успели крепко сдружиться, несмотря на разницу в возрасте. Роману нравилось, что Тимофей смотрит на него, как на равного, что с неизменным уважением отзывается он о дяде Василии. Привязался и Тимофей к Роману. Ему казалось, что Роман чем-то повторяет его собственную молодость, такую недавнюю, но тем не менее ушедшую навсегда. И, глядя на него, разговаривая с ним, Тимофей невольно любовался и лихо начесанным на бровь его чубом, и безотчетным молодечеством, которое так и сквозило во всей фигуре Романа. Как ни странно, но именно случай с косулей заставил Тимофея заинтересоваться им, приглядеться к нему поглубже, а потом и привязаться к нему.

Вешнее марево струилось над сопками. В желтой пене плавало высокое солнце. Над березовыми лесами заречья в веселой суматохе кружились стаи белогрудых галок. От их счастливого беспокойного крика стоном стонала даль. На поросших буграх горела бурая прошлогодняя трава. Драгоценка, затопив прибрежные кустарники, подступала к плетням огородов.

В поселке гудел пасхальный звон колоколов. Целые дни напролет принаряженные казачата толпились на колокольне, упоенно трезвонили. Только поздно вечером с боем выпроваживал их оттуда церковный сторож Анисим и, крестясь на бронзовую икону над входом, замыкал обитые крашеной жестью двери.

Широкие прямые улицы были начисто выметены. Во многих местах торчали высокие козлы качелей. На игрищах, радуя глаза шарфами из цветного китайского гаруса, водили хороводы девки. Молодые казаки, щеголявшие в контрабандных хромовых картузах, играли в городки и чехарду, катали бабки, резались в карты на майданах, старики вели на завалинках нескончаемые беседы обо всем, что тревожило и волновало их.

Сергей Ильич послал к Каргину Алешку с запиской, в которой просил его прийти к нему как можно скорее. Каргин приоделся и вышел из дома. Поскрипывая лакированными с рантом сапогами, пошел он по самой середине улицы, раскланиваясь с встречными казаками.

У Чепаловых были гости.

В зале, заставленном цветами и мягкой мебелью, обливаясь белым паром, клокотал пузатый серебряный самовар. На продолговатом столе над аппетитными окороками, над барашками и курочками из свежего сладкого масла возвышались куличи. Они сияли великолепием украшенных сахарными розами белых голов. Сахарные ангелы отдыхали на них.

За столом сидели станичный фельдшер Гусаров, его жена, дьякон Воздвиженский и незнакомый, смотревший исподлобья, смугловатый человек.

Постукивая серебряной чайной ложечкой о блюдце, незнакомец что-то рассказывал. Его жадно слушали.

– А, Елисей Петрович! Проходи, проходи. Заждались мы тебя, – глуховато забубнил Сергей Ильич и, повернувшись к незнакомцу, махнул рукой. – При нем можно. Свой человек… Эх, да вас надо познакомить.

Незнакомец оказался казачьим офицером из Кайластуевского караула Истоминым. В станицы четвертого отдела Истомин приехал из Маньчжурии от атамана Семенова. Привез он семеновские воззвания.

– Кого из вас, господа, не затруднит прочесть воззвание атамана? – спросил Истомин.

– По этой части все данные у Ионы Корнилыча, – кивнул на Воздвиженского Гусаров.

– Да, да, это уж надо Ионе Корнилычу, – подтвердил Сергей Ильич.

Дьякон откашлялся, вытер платком свои огненные усы и загудел, как в трубу:

– «Братья казаки и крестьяне Забайкалья!

Россия, наша многострадальная великая родина, переживает суровую годину.

Свергнув Временное правительство, высшую власть в стране захватила в свои руки кучка людей, называющих себя большевиками. Они устанавливают свои порядки. Церкви разграблены, монастыри разрушены. Колокольный звон не радует сердца верующих: он запрещен…»

– Ну, тут, знаете ли, атаман перестарался, сгустил, так сказать краски, – перебил дьякона Гусаров. – У нас в станице целый день трезвонят, да и у вас тоже.

– У него, по-видимому, разговор насчет городов. Там действительно колокольный звон запрещен, – разъяснил Истомин. – Да это, в конце концов, и неважно. Это, чтобы строка позабористей получилась.

– Продолжайте, Иона Корнилыч.

Дьякон снова кашлянул и принялся читать дальше. Когда он кончил, Сергей Ильич весело оглядел своих гостей и сказал:

– Крепко написано! Стало быть, атаман чувствует себя сильным.

– Забористо пишет, – съязвил Гусаров, – а так ничего, в самую точку бьет.

– Наконец нашелся добрый человек. Он проучит всю сволочь. Интересно, кто он такой и откуда? – спросил Каргин.

– Он из казачьей офицерской семьи, сам есаул, – начал рассказывать Истомин. – Родился и вырос в одной из ононских станиц, а именно в Дурулгуевской. Очень простой человек и в то же время решительный. Одним словом, человек дела. Он еще в прошлом году, в Петрограде, собирался обезглавить большевистскую партию, найти и убить самого главного большевика – Ленина. Ну, в то время у него ничего не вышло. Тогда ему, видите ли, было поручено Временным правительством сформировать для борьбы с революционными рабочими Петрограда бурято-монгольский конный полк. Работа по формированию протекала успешно. Атаман уже готовился грузить полк в эшелоны, как большевики взяли власть в свои руки. Вот он и решил использовать этот полк для борьбы с ними в Забайкалье.

– А много у него войска?

– Русских пока немного: триста-четыреста человек. Есть румыны и японцы. Но больше всего чахаров и хунхузов.

– Да это прямо-таки Ноев ковчег какой-то, – засмеялся успевший подвыпить Гусаров.

– Что это за народ – чахары? – обратился к Истомину Каргин.

– Это одно из монгольских племен, живущее во Внутренней Монголии.

– А что им у нас надо? – снова, ни к кому не обращаясь, произнес с улыбкой Гусаров.

Сергей Ильич накинулся на Гусарова:

– Вы, Федор Алексеевич, все посмеиваетесь. А тут не смеяться надо, не за слова цепляться. Тут надо о деле думать. Сам я так полагаю, что атаману нужна подмога, а то будь он хоть семи пядей во лбу, но раз поддержки ему от народу не будет, то ничего не сделает. Все дело в народе.

– Это-то ясно… Да пойдет ли народ за Семеновым?

– Припугнуть, так пойдет, – раздраженно заметил Сергей Ильич, продолжавший стоять на своем.

– Давайте лучше выпьем за здоровье атамана, – примирительно сказал Гусаров.

Когда выпили, заговорил Воздвиженский:

– Хорошо написано в воззвании о хулиганстве. Хулиганов действительно развелось много. И виновата в этом власть. У нас вчера был очень дикий случай в Орловской. Фронтовики подгуляли и заспорили, у кого хватит духу сбросить колокол с колокольни.

– Да что вы говорите!

– А вот Федор Алексеевич подтвердит, – кивнул дьякон на Гусарова.

– Да, да, был такой случай, – прожевывая кусок ветчины, буркнул тот.

– Ну, один, конечно, и вызвался. Некий Самойлов.

– Это какого же Самойлова?

– Гавриила, младший сын.

– А, этот? Он перед войной у меня в работниках жил. Знаю его, сукиного сына, – махнул рукой Сергей Ильич.

– Так вот, этот самый Самойлов взобрался на колокольню, встал в пролет и крикнул детворе: «Зовите народ, ребятишки, сейчас представление устрою!»

– Гляди ты, какой мерзавец!..

– Да, именно мерзавец… Когда сбежался народ, он взял да и перерезал веревки, которыми был привязан в пролете средний колокол. Колокол, конечно, бац на землю – и вдребезги. Старики тут же решили расправиться с этой сволочью. Спустили его с колокольни по лестнице. Крепко изувечили. Да и совсем бы порешили, если бы не вмешалась милиция. Теперь, почитай, вся станица на фронтовиков зубы точит.

– Вы здесь можете неплохо сыграть и на этом, – заговорил Истомин. – У вас, по-моему, господа, обстановка исключительно благоприятная. Во-первых, убийство, совершенное вашими фронтовиками на Масленице, во-вторых – колокол, а главное – попытки мужиков лишить казаков вечно принадлежавшей им земли. Все это на чаше весов потянет в нашу пользу.

– Это верно, – согласился Каргин. – А когда Семенов перейдет от слов к делу?

– Вы говорите о выступлении?

Каргин кивнул головой.

– Это будет уже третье выступление. Атаман еще в марте пробовал наступать. Однако слабая материальная база и малочисленность отряда обрекли наступление на неудачу. Красная гвардия и вернувшийся с фронта поголовно большевистский Первый Аргунский полк вынудили атамана отступить в Маньчжурию.

– А теперь не может случиться то же самое?

– Нет. Теперь положение изменилось. Атаман имеет весьма ощутительную помощь от наших союзников. С организационной неурядицей покончено. Большая работа проведена среди ононского и караульского казачества. Должны начаться восстания в тылу. Словом, до прихода атамана остались считанные дни.

– Приятная весточка. Стало быть, надо готовиться. Как ты, Елисей, думаешь? – спросил Сергей Ильич.

– Тут и думать нечего. Надо сейчас же начать сколачивать надежных казаков.

– Вот это дельные речи! Так и нужно действовать, – польстил Каргину Истомин.

– Ну, и мы у себя не отстанем в Орловской, – прогудел дьякон. – Взрыхлим, так сказать, почву…

К вечеру Истомин уехал по другим станицам и поселкам сколачивать контрреволюционные группы, из которых выросли потом через год оголтелые кулацкие дружины, творившие суд и расправу над всеми, кто сочувствовал большевикам.

Проводив его, Сергей Ильич вышел с гостями на улицу.

На площади толпилась молодежь. Федот Муратов и еще какой-то парень в широких плисовых штанах играли с девками в горелки. Тут же, неподалеку, казаки катали бабки, играли в карты. Кто-то грубым, пропитым голосом громко кричал:

– Замирил, да три с полтиной под тебя!

– Видать, крупная игра идет. Боюсь, что скоро кулаки в ход пойдут, – рассмеялся Гусаров.

– Чего доброго, а за этим у наших дело не станет, – отозвался Каргин.

Сергей Ильич, глубоко и шумно вздохнув, поглядел на площадь, на ясный и теплый закат, весело сказал:

– Ну, братцы мои, полегчало на сердце. Может, оно и опять по-старому заживем. А то ведь и на улицу выйти противно стало. Подтянем мы всю шантрапу, другие у нас теперь разговоры с ней будут.

– А не рано ли, Сергей Ильич, торжествуешь? – опять усмехнулся Гусаров.

– Нет, не рано. Вот дождемся атамана, а там и начнем дураков уму-разуму учить, – и он, прищурив глаза, сладко потянулся, как сытый кот.

На площади возле церкви собралась молодежь со всех концов поселка ставить большие качели. Крепко связанные березовыми кольцами шестисаженные бревенчатые козлы подымали длинными ухватами, сделанными из жердей. Поодаль толпились, луща китайские земляные орехи, казачата и девки, покуривали на камнях у церковной сторожки старики. Установкой качелей руководил Федот Муратов, нанявшийся в работники после возвращения с фронта снова к Платону Волокитину, у которого работал перед войной. На Царской улице им откровенно восхищались. Богачи тонко льстили ему и всеми силами старались поссорить его с революционно настроенными фронтовиками. Обрабатывали Федота умело, и скоро забыл он, как собирался «пускать пух» из поселковых тузов. Горделиво похаживая по улицам с гармонью через плечо, не разлучался он ни на минуту с крестами, а пьяный – шумел и куражился больше прежнего. От своих недавних друзей отшатнулся и даже не здоровался с ними. Тимофей Косых дважды пытался поговорить с ним по душам, но всякий раз Федот отделывался шутками. Когда же Тимофей в упор спросил его, долго ли он будет еще носить на себе старорежимные побрякушки, Федот побагровел, гневно мотнул рыжим чубом и сказал, отчеканивая каждое слово:

– Ты моих крестов не трогай, они мне не мешают. Носил их и буду носить, а в советчиках не нуждаюсь.

– А если их силой с тебя снимут?

– Пусть попробуют… Горло перерву, а крестов не дам. Никто мне их заслуживать не помогал, нечего и теперь соваться. Я своим умом живу.

– Своим ли?

– У тебя не занимал.

– Вон ты как заговорил? – перестав улыбаться, разочарованно протянул Тимофей, а на прощание жестко бросил: – Ну-ну, смотри, Муратов. Голову тебе шибко вскружили эти кресты…

После этого разговора Федот перестал заходить к Тимофею. Потом узнал Тимофей, что зачастил Федот к Чепалову и Каргину, встречаясь с которыми на народе всегда здоровался за руку, как с равными. «Хитро оплели Федотку, – подумал он тогда про Сергея Ильича и Каргина. – Не мешало бы им хвосты прищемить».

…Ставить качели Федот явился навеселе. Был одет он в чесучовую рубашку и в необъятно широкие шаровары с алыми лампасами батарейца. От всей его широкой медвежьей фигуры так и веяло силой и молодечеством. Где ничего не могли поделать трое, он подбегал и легко управлялся один, вызывая одобрительные замечания стариков.

Когда первые козлы стали подымать вверх, Роман охотно откликнулся на призыв Федота и вместе с ним взялся за ухват, хотя и знал, что по силе ему далеко до Муратова. Подымали козлы рывками. Торопливо перебегая под нависшими грозно бревнами, которые удерживались на привязанных к кольцу канатах, они ловко подхватывали их ухватом в самых опасных местах. Федот все время возбужденно командовал:

– Раз, два, взяли! – и налегал на ухват так, что Роману, не хотевшему отстать от него, пришлось напрягаться из всех своих сил.

Оставалось сделать последнее усилие, и козлы бы встали на место. Чтобы придать им устойчивость, требовалось все время плавно и осторожно разводить их комли в сторону, к выкопанным в земле ямкам. Одно из бревен разводил Платон Волокитин, играючи управлявшийся с ним. Но в это мгновение другое бревно, за которое вчетвером держались жидковатые в кости парни, попало в мягкую почву и стало скользить. Толпа испуганно ахнула. Козлы покачнулись и сначала медленно, а потом все быстрей и быстрей стали падать. На минуту падение их задержали торопливо, невпопад подставленные со всех сторон ухваты. Роман и Федот, желая окончательно удержать козлы, кинулись под них поближе к вершине и, рискуя быть раздавленными насмерть, натужно подперли их. Может, они бы и удержали их, если бы не лопнула скреплявшая ухват веревка. Роман не устоял на ногах и упал на спину, глядя широко раскрытыми от ужаса глазами на ринувшиеся вниз козлы. «Пропал», – мелькнула в его голове страшная мысль. Но Федот не растерялся. Он успел принять козлы на вытянутые кверху руки и с нечеловеческим напряжением, пошатнувшись, удержал их. Роман вскочил на ноги, и первое, что он увидел, были напряженные, с надувшимися жилами руки Федота. Федотово лицо было залито клейким потом, глаза вытаращены. И Роман понял, что он едва держится. Поняли это и другие. Кинувшись на выручку Федоту, Роман увидел, как Платон, нагнувшись, скользнул под козлы. Как будто шутя уперся он в них, но у Федота сразу перестали дрожать руки, и он облегченно переступил с ноги на ногу. «Ох и чертяка этот Платон», – подумал с восхищением Роман, когда подцепленные ухватом козлы снова полезли в небо.

Федот, подошел к Роману, хрипло спросил:

– Ну, как, Улыбин?

– Да ничего.

– Молодчага, молодчага! Поставим качели – гулять пойдем. Пойдешь?

– Пойду, – охотно согласился Роман.

Уже козлы были поставлены, и на них лежала суковатая толстая матка, сидя на которой верхом, привязывал веревки для качелей босой Данилка Мирсанов, когда на площади появились подгулявшие низовские фронтовики. Были тут Гавриил Мурзин, Лукашка Ивачев и еще человек шесть. Сняв фуражки, почтительно поздоровались они со стариками, поздравили их с праздником.

– А христосоваться разучились? – насмешливо спросил их Никула.

– Вином от нас шибко пахнет, – пошутил Иван Гагарин.

– А мы не побрезгуем.

– Ну, когда так, давай похристосуемся, – подошел к нему Гагарин, снимая на ходу фуражку.

– А я против! – закричал Лукашка. – Не хочу христосоваться – и баста! Зря ты, Гагарин, это делаешь. Не одобряю.

– Ты помолчи, помолчи, балаболка! – напустился на Лукашку Платон. – Ежели сам не хочешь, так другим не мешай.

– Нет такого запрету, чтобы молчать! Не командуй тут!

К Лукашке подошел Федот, положил ему руку на плечо:

– Ты в другом месте шеперься. Нечего над стариками выкомаривать тут.

Лукашка в ответ оскалился, потрогал на груди Федота один из крестов и спросил:

– Скоро ты эти царские жестянки снимешь?

– Не лапай грязными руками!

– А вот лапну! Возьму да оборву зараз…

– Как бы я тебе башку не оборвал.

– Ты? Мне? Ах ты, старорежимная морда! – закипятился Лукашка.

Федот, не говоря ни слова, несильно толкнул его в грудь. Лицо у Лукашки побелело, губы задрожали от гнева. Выхватив из-за голенища короткий кинжал, он кинулся с руганью на Федота. Но его успел ударить по руке Роман, и кинжал выпал. Роман наступил на него сапогом. Тогда Гавриил Мурзин замахнулся на него, закричал:

– Уйди, сопляк, с дороги, а то напополам перешибу! Твое дело сторона.

– Уйди, Ромка! – крикнул от сторожки на сына Северьян.

Роман отошел. А Мурзин повернулся к Федоту:

– Ты что же, Федотка, совсем перекрасился? По-другому теперь поешь? Смотри, не становись поперек дороги. Растопчем, как цыпленка!

– Кто же это такой храбрый? Не ты ли, колченогий?

– А хотя бы и я!

– Да я тебя одним пальцем в землю до ушей вобью!

Этого Мурзин не вынес. Он ударил Федота и крикнул:

– Бей старорежимца!

Фронтовики только этого и ждали. Они окружили Федота, замахали кулаками. Сначала Федот смеялся и шутя отбивал сыпавшиеся со всех сторон удары. Но Лукашка изловчился и так цапнул его за кресты, что оторвал их вместе с добрым куском рубахи. Тогда Федот схватил его за шиворот. Плохо пришлось бы Лукашке, если бы не вцепились в Федота, не повисли на нем прибежавшие на шум Тимофей и Симон Колесников. Тяжело дыша, только таскал он их на себе, как кабан вцепившихся в него собак, но осилить не мог.

– Перестань, Федот, перестань, – уговаривал его Тимофей. – Разве ты не видишь, что они с перепоя буянят?

– Нет, пусти! Передавлю я их всех. За что они меня старорежимцем зовут?

– Спьяна. Какой ты, к черту, старорежимец! Успокойся давай. Мы старорежимцев вместе с тобой бить будем.

– Вот за это люблю!.. – повеселел Федот. – Спасибо тебе, Тимошка… А кресты мне в таком разе не помеха.

– Верю, Федот, верю.

– А раз веришь, пойдем выпьем.

Старики, посмеиваясь, наблюдали за ссорой фронтовиков. Многие из них в душе были недовольны вмешательством Тимофея. Им хотелось, чтобы Федот проучил «краснопузых», как окрестили они фронтовиков. Об этом думали Платон и Епифан Козулин у сторожки, Елисей Каргин, наблюдавший за дракой из окна своего дома, и многие другие. Только Северьян да Семен Забережный были рады появлению Тимофея. Северьян не одобрял поведения фронтовиков и сочувствовал Федоту, но он терпеть не мог драк. А Семен Забережный жалел, что фронтовики умеют пить, да не умеют себя сдерживать. Он сочувствовал им и охотно разговаривал с ними, все стараясь понять, каких перемен нужно ждать теперь в жизни.

Тимофей и Симон увели фронтовиков по домам. Федот пошел надеть другую рубаху. Старики тоже стали расходиться. У качелей остались только парни и девки.

А поздно вечером, когда Тимофей вернулся с игрища и лег спать, его разбудил перепуганный Платон.

– Беда, паря, – сказал он, как только вышел к нему Тимофей на крыльцо.

– Что случилось?

– Федотку убивают!

– Кто?

– Да узнал я двоих, Гавриила и Лукашку. Заявились к нам с винтовками, давай дверь с крючьев срывать. «Подавай, кричат, Федотку, а то растаскаем по бревнышку». Федотка услыхал, выпрыгнул в кухне в окно. Они его заметили, да и давай по нему палить. Три раза стреляли. Только, кажись, убежал он… Как же, паря, так-то? – возмущался Платон. – Перепугали моих ребятишек. Ведь это самое последнее дело – пальбу устраивать. Пуля, она в Федотку-то не угодит, а кого-нибудь со стороны свалит…

Тимофей никак не ожидал этого. И Гавриил, и Лукашка обещали ему больше не связываться с Федотом. А теперь вон на что решились. Нужно было что-то делать. И Тимофей надумал. Заседлав коня, он поскакал в станичный совдеп к Кушаверову. Кушаверов решил, что виновных нужно обезоружить и предать суду. Утром во главе взвода орловских фронтовиков прискакал он в Мунгаловский. Всех, кто гонялся за Федотом, обезоружили, и Кушаверов заявил, что их будут судить по революционным законам. Когда он уехал, обезоруженные пришли к Тимофею.

– Отличились, ребятки? – встретил он их вопросом. – И не стыдно?

Мурзин обреченно махнул рукой:

– Какое там не стыдно… Легче сквозь землю провалиться… И как это Кушаверов так скоро дознался?!

– Я к нему ездил.

– Ты? Вот так товарищ! Ну, не ожидали мы от тебя этого, Тимофей.

– Вы советской власти вредите, – строго заговорил с ними Тимофей. – А в таком разе я и отца родного не пожалею. Один дурак порешил двоих, озлобил против нас весь народ. А тут еще вы надумали самосуд устраивать.

– Вино попутало, все оно, окаянное, – согласился Мурзин.

Но Лукашка все еще храбрился, не видя ничего особенного в своем поступке. Он принялся кричать на Тимофея:

– И ты перекрасился? Тебе Федотка дороже нас сделался? Ну, погоди!..

– Ты меня не пугай, – оборвал его Тимофей. – Тут тебе не шутки. Раз ты становишься поперек нашей власти, пакостишь ей, тут жалости быть не может.

– Ничего я не пакостил!

– Не пакостил?.. Да вы такого опять переполоху наделали, что теперь весь поселок от нас отшатнется. Федотка нам не враг. Просто парню жалко со своими крестами вдруг расстаться. Только все равно не сейчас, так потом расстанется. У него теперь ум за разум зашел, голова закружилась. А вы убивать его вздумали. Не там вы врагов видите.

Лукашка сдал. Он более спокойно проговорил:

– Так-то оно так, а зачем же у нас оружие отобрали? Не имеют они на это прав. Мы жаловаться поедем. Чем мы теперь при случае буржуев бить будем? Ведь нас теперь голыми руками передавить могут.

– Не об этом теперь забота, – сказал Мурзин. – Страшно делается, как подумаю, что нас, дураков, своя власть судить будет.

– Это верно. Нас судить, а сволочь всякая над нами смеяться будет. Ух, гады!.. – снова закипятился Лукашка.

– А вы раньше времени голов не вешайте, – утешил их на прощание Тимофей.

На качелях с веселой песней качались девки. Ветер с Драгоценки трепал их цветные юбки, платки на плечах и ленточки в косах. Весеннее солнце освещало их счастливые, возбужденные лица, сияло на серебряных запястьях и серьгах. Скрипела, гнулась толстая матка, глухо гудели козлы, а девки бесстрашно раскачивали качели все сильнее. На концах широкой доски, у веревок, стояли самые отчаянные. При взлете они оказывались на мгновение выше матки и широко раскрытыми глазами видели через нее не только ближние сопки, но и площадь, и дома, и улицы, усеянные праздничными группами людей. При щемящих сердце падениях они испуганно вскрикивали, жмурили глаза, но раскачивались все сильнее. Внизу стояли парни и подзадоривали:

– А ну, Ольга, поддай!

– Не сдавай, Манька! Качни их так, чтобы душа в пятки ушла!..

На одном конце доски стояла смуглая, гибкая и стройная девушка в ярко-алой шелковой кофте и полосатом платке. Захлебываясь от ветра, жмуря большие сияющие глаза, не переставая беспричинно смеяться, взлетала она над маткой, распрямлялась, сгибая в коленях тесно сжатые ноги, сильным и резким движением разгоняла качели быстрей и быстрей. На лице ее было выражение такой неуемной радости и подмывающего веселья, что подошедший к качелям Тимофей Косых невольно залюбовался ею. Не отрываясь глядел он на девичьи руки, словно вылитые из бронзы, на смоляные локоны, выбившиеся из-под платка. Скоро девушка заметила, что Тимофей пристально разглядывает ее. В следующий раз, пролетая мимо него, она что-то крикнула и зарделась, но слова ее потонули в визге и хохоте девок.

«Вот это девушка!» – с восхищением, не переставая наблюдать за ней, подумал Тимофей.

Вдоволь накачавшись, девки уселись отдыхать на устроенных возле качелей лавках, шепчась и пересмеиваясь. Но посидеть им пришлось недолго. Назарка Размахнин широко развел свою зеленомехую гармонь и грянул залихватскую «Барыню», подмывающую ринуться в круг и плясать, плясать до упаду. Парни не вытерпели и кинулись приглашать девок. Не отстал от них и Тимофей. Молодцевато стукнув каблуками, подбежал он, опередив других, к приглянувшейся девушке и пригласил ее. Она согласилась. Схватив за руку, увлек ее Тимофей в круг и тут только почувствовал, что он взволнован. И он не в шутку упрекнул себя: «Старик, старик, а сразу из себя вышел, как по душе девку увидел».

Во время пляски, улучив минутку, Тимофей наклонился к девушке и тихо спросил:

– Вы здешняя будете?

Она кивнула головой.

– Чьих будете?

– Мунгалова.

– А как звать?

– Все так же.

– А все-таки?

– Феней.

– Почему вас не было видно?

– Я весь великий пост на заимке жила.

– И не надоело?

– Надоело, да еще как… Радехонька, что домой вырвалась.

– До службы я вас как будто не встречал.

– Ой, врешь!.. – озорно рассмеялась Феня. – Встречал. Как-то один раз на свадьбе… – она не досказала.

Пляска кончилась, и девки бросились к лавкам. Феня последовала за ними, крикнув Тимофею:

– Потом скажу!..

После ужина Тимофей заторопился на вечерку, надеясь повстречать там Феню. Когда он пришел, вечерка была в разгаре. В избе плавали табачный дым и желтая пыль от избитой множеством ног в труху соломы, которой был устлан пол. Тимофей остановился у порога, поискал Феню глазами, но не увидел. Только когда в избе стало на минутку тихо, он услыхал ее смех. Она сидела в кути, где хозяйка избы старуха Шулятьиха курила длинные толстые цигарки из крепчайшего самосада и рассказывала какую-то бывальщину. Тимофей протиснулся в куть, поздоровался с Шулятьихой за руку.

– Можно с вами посидеть?

– Посиди, посиди, если охота пришла, – показывая коричнево-желтые зубы, рассмеялась понимающе Шулятьиха и подвинулась, освободив ему место между собой и Феней.

– Вы, Феня, почему не пляшете?

– Развеселить ее надо, – отозвалась Шулятьиха. – Она чего-то шибко скучная. Подсела ко мне, да и пригорюнилась.

– Ничего не пригорюнилась. Просто с тобой посидеть захотела.

– Ой, девка, по глазам вижу, что врешь.

– Верно, верно, – поддакнул Тимофей.

Феня вспыхнула, поднялась и побежала к девкам, звонко хохотавшим в переднем углу. Шулятьиха, поглядев ей вслед, сказала Тимофею:

– Тебя застыдилась… Вишь, как зарделась, сердешная. Ты жениться-то не собираешься?

– А что?

– Да вот тебе и невеста. Славная девка, работящая, да и пригожая, из самых пригожих…

Когда расходились по домам, Тимофей догнал у ворот Феню, тихо спросил:

– Можно проводить?

Она не ответила, но по тому, как поглядела на него, он понял, что можно, и смело взял ее за руку. Широкая улица была дымно озарена лунным светом. Немолчно шумела вдали Драгоценка.

У мунгаловского дома Тимофей и Феня присели на бревна. Но Феня все время оглядывалась по сторонам, порываясь уйти. Невольно переходя на «ты», Тимофей спросил:

– Чего ты беспокоишься?

– Боюсь. Увидят тут с с тобой, так потом засмеют.

– Ты ведь мне что-то рассказать хотела.

– А домой меня отпустишь, так расскажу.

– Нет, не отпущу. Возьму и уведу прямо к себе, – пошутил Тимофей.

Она засмеялась и спросила:

– Ты помнишь свадьбу у Чепаловых?

– Как же, помню. В тот год я ведь на службу пошел. Стало быть, целых пять лет прошло.

– С той свадьбы я тебя часто вспоминала.

– Да что ты говоришь! Вот не знал. Уж не пробовал ли я тогда ухаживать за тобой?

– Ты тогда и не глядел на меня. Ведь мне всего тринадцать годов было… Собрались мы тогда с девчонками да пошли поглядеть, как Чепаловы свадьбу встречать будут. Пришли спозаранок, еще солнце не закатилось. Ждали на холоде долго-долго. Помнишь, сколько народу тогда собралось? В дому полно и на крыльце, в ограде и за воротами. А свадьба будто пропала – не едет и не едет. Мы ожидаючи все глаза проглядели. А потом все вдруг как закричат: «Едут! Едут!» – и почал народ с места на место метаться. Я про себя решила, что самое интересное в доме будет, да и шмыгнула туда. На заднюю половину кое-как пробралась, а дальше никак не могу. Народ стоит стеной и не двигается, а потом вдруг как шарахнется, как начнет толкаться. Сжали меня, и не могу выбраться ни взад, ни вперед. А молодых уж встретили у крыльца и в дом повели. Меня так притиснули к печке, что слезы выступили на глазах. И ничего-то мне не видно, кроме чьей-то спины в полушубке. Слышу, что жених с невестой и поезжане в зал проходят, а мне не видать. Не вытерпела и закричала: «Ой, задавили!» Впереди меня стоял здоровенный казачина, я ему как раз до кушака была. Начала я его кулаками по спине колотить да упрашивать: «Дяденька, вытащи меня». Дяденька добрый попался. Взял он меня на руки, поднял выше всех, да и посадил на чепаловскую печку. Оттуда уж я все увидела. – Феня расхохоталась и лукаво спросила: – А знаешь, кто тот дяденька-то был?

– Уж не я ли?

– Ты, дяденька, ты! – залилась Феня звонким смехом и, поднявшись на ноги, подала Тимофею руку. – Ну, дяденька, прощай до завтра.

– Да ты посиди, посиди.

– А уговор?

– Ладно, ладно… Только не сердись, – поспешил согласиться Тимофей.

Проводив Феню глазами, пока она не скрылась в сенях, он зашагал домой. Дорогой с горечью думал: «Стар я для нее. В дяденьки только и гожусь, ведь мне двадцать девять, а ей всего восемнадцать». Но назавтра, едва завидев Феню, он бросился к ней навстречу. И сразу стало ярче светить для него солнце, сильнее запахли почки на голых еще тополях, громче заворковали на крышах голубиные стаи.

Рано утром Герасим Косых погнал на ключ лошадей. Поселок еще не проснулся. В широкой, чисто выметенной улице было пусто. Лошадиные копыта звучно рубили крепко схваченную ночным морозцем дорогу, ломали в лужах розовый от зари ледок. Из Киршихинского сивера доносилось исступленное токование тетеревов.

Над головкой ключа стояла покосившаяся часовня с обитым жестью восьмиконечным крестом на круглой замшелой крыше. Зачерпывая ведро, Герасим увидел на черной и скользкой стене часовни приклеенную хлебным мякишем бумажку величиной с тетрадочную обложку. Расплескивая воду, поставил он ведро на каменную приступку и принялся по складам разбирать на бумажке печатные косые буквы. До конца он не дочитал. Ему сделалось страшно. Он испуганно огляделся по сторонам и с облегчением вытер выступивший на лбу пот. Никто его не видел. Долго не думая, сорвал Герасим бумажку и сунул за пазуху. Лошади еще не напились, но он щелкнул бичом и торопливо погнал их домой.

В сенях на деревянной с резными спинками кровати спал Тимофей, разметав по цветастой наволочке черный чуб. Над кроватью, под самой крышей, висели на перекладинах прошлогодние веники, источая запах сухой листвы, у изголовья стояли винтовка и шашка. Едва Герасим притронулся к одеялу, как Тимофей проснулся, сел и принялся протирать пальцами глаза.

– Гляди, какие штуковины везде налеплены. – Герасим протянул брату бумажку.

Меняясь в лице, пробежал ее Тимофей глазами и спросил, чувствуя, что пересохло в горле:

– Везде, говоришь?

– Чуть не на каждом заплоте. Только когда возвращался с ключа, я это разглядел.

– Срывал бы их к черту!

– А ну их! – отмахнулся Герасим. – Еще подумают, что я налепил. Подальше от них, подальше…

Тимофей оделся и выбежал на улицу, на бегу застегивая воротник гимнастерки. На перекрестке, у одного из заплотов, густо сгрудились казаки. Выше всех на целую голову стоял в толпе в лихо сбитой на самый затылок фуражке Платон Волокитин. Он громко читал семеновское воззвание, водя по нему пальцем. Тимофей тихонько подошел и остановился у Платона за спиной. Многие из казаков сразу же подались прочь от заплота. Епифан Козулин, желая предупредить Платона, украдкой от Тимофея толкнул его в бок, но Платон продолжал читать. Дочитав до конца, он весело сказал:

– Ну, казаки, дождались мы праздника. Теперь краснопузым крышка…

– Разве? – спросил Тимофей.

Платон повернулся и сразу стал ниже ростом. Но, видя сочувствие поредевшей толпы, ободрился и с явной издевкой не сказал, а пропел:

– Вот почитай, почитай… Сразу поверишь.

– Таких бумажек я бы и тебе не советовал читать.

Тимофей быстро подошел к заплоту, сорвал воззвание и стал его рвать.

Платон, скаля зубы, попросил:

– Не рви, лучше дай на раскурку.

Тимофей рассердился, голос его зазвенел от гнева:

– Может, сам налепил, а теперь на раскурку просишь? Ловкач!..

– Что ты, что ты, Тимоха! – не на шутку перепугался Платон. – Да я позже всех сюда пришел. Народ подтвердить может. Не греши, паря, не взводи на меня поклеп. Ведь тут дело нешуточное.

– Если знаешь, что нешуточное, нечего было и горло драть. Вся улица тебя слышала.

– Да я по дурности это, Тимоха, ей-Богу, по дурности.

– Раз по дурности, так не торчи тут. Уходи давай!..

Платон, продолжая оправдываться, повернулся и без оглядки пошел в свою ограду. Следом за ним, хитренько посмеиваясь про себя, стали расходиться и остальные. Старик Лоскутов, проходя мимо Тимофея, спросил:

– Командуешь? Только недолго, однако, вам осталось командовать.

– Это еще посмотрим! – зло прокричал ему Тимофей и побежал в Курлыченскую улицу к своему товарищу Симону Колесникову.

Немного погодя за ворота своей ограды вышел Елисей Каргин. Притворно зевая и потягиваясь, он окинул зорким взглядом оживленную улицу и сел на лавочке у заплота… Чувствовалось, что уселся он тут не зря. Так это и понял Симон Колесников, когда скакал мимо него посмотреть, не осталось ли еще где на заплотах семеновских воззваний. У Симона мгновенно созрела твердая уверенность, что Каргин причастен к этому делу. «Вишь, расселся, гад! Посмеивается, поди, над нами», – решил он и проехал не здороваясь. А Каргин сидел и торжествовал. Пряча в усах довольную усмешку, думал: «Засуетились, голубчики, забегали. Только поздно. Казаки видели и читали. Посмотрим, какой теперь разговор в поселке пойдет».

Скоро к Каргину подошли соседи. Поздоровались, присели рядом. Каргин пожевал кончик уса, не торопясь спросил Прокопа Носкова, бывшего надзирателя, что за гвалт в поселке. Прокоп страшно удивился, что Каргин ничего не знает, и поспешил рассказать:

– Воззвания, паря, кто-то ведь понаклеил. Атаман Семенов зовет большевиков бить. – Прокоп перешел на шепот: – Я одну успел припрятать. Хочешь, покажу? Только не на улице. Пойдем ко мне в избу.

Каргину оставалось только с готовностью согласиться, что он и сделал.

В избе у Прокопа сошлось человек пятнадцать казаков. Были тут Платон, Епифан, Архип Кустов, старик Лоскутов с сыном и другие. Позже появился Никифор Чепалов. Каргин перемигнулся с ним и, почесывая у себя за ухом, начал читать воззвание. Потом, желая прощупать настроение собравшихся, спросил:

– Как думаете, казаки?

Первым отозвался Платон:

– Известно как. Шашку в руки да на коня, и пойдем помогать атаману.

Каргин хотел было похвалить Платона, но решил, что лучше промолчать. Он промычал себе под нос что-то неопределенное и снова уткнулся в воззвание. Это не понравилось Архипу Кустову, который после убийства брата Иннокентия рвал и метал. Он напустился на Каргина:

– Ты чего мычишь, как бык? Ты пограмотнее нас, потолковей. Чем мычать, лучше давай говори, что делать теперь. Тут все свои, бояться нечего… Не пора ли, я думаю, приняться за низовскую сволочь да обезоружить ее?..

– Попробуй обезоружь. Живо будешь там, где Иннокентий, – отозвался от порога Епифан.

Каргин насупился, поглядел исподлобья на Архипа и сказал:

– Ничему ты, Архип, не научился. Все такой же горлан. Не подумаешь, а орешь… Да разве время сейчас подыматься? Семенов еще неизвестно когда будет, далеко он. Вот когда поближе подойдет, тогда можно и нам заварить кашу. Поднимемся в ночь, да и ударим по Нерчинскому Заводу, выведем всех комиссаров под корень. В нашей станице сотни четыре наверняка поднять можно. – Он подался вперед всем своим крепким телом и энергично махнул кулаком: – Только надо это сделать в самый раз. Навалиться и задавить!

– А со своими что делать будем? – спросил Платон Каргина, но ответил ему Архип:

– Не пожалеем, скрутим и их. Раз отказались от казачьего роду-племени – всех изведем.

– Экий ты, Архип, горячка, – поморщился Каргин, словно раскусил гнилой орех. – Всех изводить не за что… Кое-кого плетями уму-разуму поучим – и хватит. А вот таких, как Ганька Мурзин, жалеть, конечно, не будем…

– А Лукашку, а Тимошку Косых? – не унимался Архип.

Но тут вмешался молчавший до этого времени старик Лоскутов:

– Вы послушайте, что я вам скажу. – Он хитро прищурился, топорща свою козлиную бородку. – Елисей вот говорит, что Семенов за горами. А он не за горами, а под носом. – Лоскутов помолчал немного, а потом торопливо выпалил: – В Михайловском семеновцев уже видели…

Все удивленно повернулись к нему. До поселка Михайловского было всего тридцать пять верст. Каргин удивленно сказал:

– Да не может быть! Когда это было?

– Как раз на Пасху. Проехало их через Михайловское человек пятнадцать. Ребята, говорят, все на подбор, взглянуть и то любо. Добрая половина из них офицеры. Самых отчаянных, надо быть, вперед-то послал Семенов. А знаете, кто у них за командира? Войскового старшину Беломестных помните, что у нас с кадровцами стоял? Он самый главный у них. На Нерчинский Завод они ехали.

– Да откуда ты все это узнал?

– Сват у меня с Михайловского гостил. Они как раз у него чай пить останавливались. Ночью дело было. Напились чаю, поблагодарили и потихоньку дальше поехали. А Беломестных свату сказал на прощанье, чтобы ждали их скоро.

– Зачем же это их туда черти несут? – с недоумением проговорил Платон. – Ведь их как миленьких в Заводе скрутить могут. А ежели там не скрутят, то на обратном пути всех перестреляют.

Каргин, заметно повеселевший, хлопнул Платона по плечу:

– Не бойся, не перестреляют. Беломестных не даст себя обмануть. Он все ходы и выходы в Заводе знает. А назад он другой дорогой поедет. Переберется на китайскую сторону, и поминай как звали. Так что уйти ему от комиссаров ничего не стоит.

Платон снова спросил:

– А не он ли у нас воззвания расклеил? Не ночевал он у вас, Никифор? – огорошил он сидевшего у порога Никифора, заставив его густо покраснеть. Это не ускользнуло от Платона, он рассмеялся и продолжал: – Давай сознавайся, нечего крутиться. По лицу вижу, что был он у вас.

– Да никого у нас не было. Чего ты ко мне пристал? – закипятился Никифор.

– Заливай, заливай… А, глядишь, ты и помогал ему расклеивать воззвания.

– Брось ты, Платон, к человеку вязаться! – напустился на него Каргин. – Раз говорит он тебе, что не был Беломестных, значит, не был. А воззвания мог кто-нибудь и другой налепить.

Пока шли у казаков разговоры, жена Прокопа собрала в горнице на стол. Прокоп, как и полагалось радушному хозяину, не пожелал отпустить собравшихся без угощения. Он пригласил их выпить и закусить и обиделся, когда Никифор Чепалов схватил папаху и торопливо попрощался с ним. «Не хочет с нашим братом водиться. Наверно, думает, что к нему в гости набиваться станем», – подумал он про Никифора. Но зато он был доволен тем, что Каргин без всяких уговоров зашел в горницу и присел к столу. Прокоп поднес ему стакан разведенного спирта, чокнулся с ним и предложил выпить за здоровье атамана Семенова. Каргин охотно согласился и осушил стакан до дна. Потом Прокоп с подносом в одной руке и графином в другой принялся обносить вином гостей, предлагая каждому пить за здоровье атамана. Всю свою жизнь Прокоп жил, подражая другим. «Как люди, так и мы», – было его излюбленной поговоркой. На самом деле его ничуть не интересовало здоровье новоявленного атамана, о существовании которого он и не подозревал до сегодняшнего утра. Но, взбудораженный разговорами соседей, он предлагал им теперь пить за Семенова только затем, чтобы сделать им приятное. Он так часто повторял фамилию Семенова, что Каргин не выдержал и попросил его говорить потише. Прокоп смолчал, но с обидой подумал: «Вот и угоди на такого. Вечно все не по нему, вечно всем указывает». А Каргин тем временем строго приценивался к каждому из присутствующих в горнице, словно видел их всех впервые. Его очень радовало, что подняться с шашкой в руке готов и Прокоп. Он знал, что Прокоп не трус, призовой стрелок и лихой рубака. «Если пойдут на восстание такие, как Прокоп, пойдут и другие, весь поселок пойдет», – опалила его радостная уверенность. Он подозвал Прокопа, сам взял у него с подноса стакан и сказал:

– За твое здоровье, Прокоп Филиппович, – и снова выпил до дна, чем растрогал Прокопа и заставил его забыть обиду.

От Прокопа Каргин пригласил гостей к себе, и гульба пошла на славу. Все новые и новые казаки присоединялись к гулеванам.

В сумерки, когда гульба на Царской улице была в самом разгаре, в поселок неожиданно прикатил на взмыленной паре Кушаверов. Выбежавший встретить его Симон увидел, что приехал он не один: возле тарантаса стоял рослый, богатырского сложения человек в бурке и черной косматой папахе. Здороваясь с Симоном, Кушаверов спросил, не поздно ли собрать народ.

– По-доброму, только сейчас бы и сбирать, да гулеванят у нас. С утра дым коромыслом идет, – сказал Симон, пристально вглядываясь в лицо кушаверовского спутника, и виновато улыбнулся.

– Значит, нельзя? – угрюмо спросил человек в бурке, подходя к нему.

Симон утвердительно кивнул головой. Приезжий заговорил тоном приказания:

– А все-таки, браток, придется тебе развернуться. Которые гуляют, тех нам не надо. Собирай немедленно всех фронтовиков и бедноту с батраками. Скажи, что приехал и будет разговаривать с ними Фрол Балябин.

– Балябин! – изумленно воскликнул Симон и сразу превратился в исполнительного казака-служаку. Кинув руки по швам, он выпрямился и привычно гаркнул: – Слушаюсь, товарищ Балябин! Все будет сделано, – и, как был, в гимнастерке, без ремня и фуражки, выбежал за ворота.

Весть о приезде Фрола Балябина заставила всех фронтовиков поспешить на собрание. Каждому из них было известно, кто такой Фрол Балябин. Свой казак, уроженец Чалбутинской станицы, представлял он одну из самых крупных и ярких фигур, выдвинувшихся из казачьей среды на командный пост. Многие знали его с детских лет. Сын надзирателя горнозерентуйской тюрьмы, уволенного с этой должности за хорошее обращение с политическими, Фрол учился грамоте у находившегося в вольной команде перед отправкой на поселение большевика Малявского. Малявскому крепко полюбился расторопный и смышленый казачонок, отличавшийся не только смелостью и удалью, но и пытливым незаурядным умом. После восьмилетней каторги Малявскому разрешили поселиться в Чите. Там он не забыл своего ученика и помог ему поступить в читинское землемерное училище на одну из войсковых стипендий. В землемерном училище восемнадцатилетним юношей вступил Фрол в большевистскую партию и скоро стал одним из самых деятельных пропагандистов подпольной партийной организации. В читинских железнодорожных мастерских и на Черновских копях рабочие хорошо знали веселого курчавого парня под кличкой Головастый. Когда началась война, Балябин был призван и послан в военное училище. Он блестяще окончил училище и в чине хорунжего попал на Западный фронт в Первый Аргунский полк. В полку завоевал он себе репутацию исключительно храброго и справедливого к казакам офицера. С его энергией и решительностью удалось ему довольно быстро сколотить в полку группу своих единомышленников. В нее вошли молодые офицеры Метелица и Василий Бронников и несколько рядовых казаков. В семнадцатом году аргунцы выбрали Балябина председателем полкового комитета, а после Октябрьской революции полк аргунцев под командованием Балябина одним из первых отдал себя в распоряжение советского правительства и получил разрешение следовать к себе на родину с оружием в руках. Это было высокое доверие, и аргунцы поклялись оправдать его.

В январе 1918 года Первый Аргунский полк добрался до Читы. В это время поднял восстание атаман Семенов, в недалеком прошлом всего лишь есаул Второго Читинского полка. И настолько велик был среди аргунцев авторитет большевика Балябина, что по его слову, не расходясь по домам, они двинулись против новоявленного атамана. За полмесяца разгромили они в даурских степях семеновские банды и остатки их выгнали за границу, в Маньчжурию. Только после этого отправились они в родные станицы с наказом Балябина – по первому зову советской власти снова слетаться в свой полк.

…В избе у Симона собралось человек тридцать фронтовиков. Не было среди них только Федота Муратова да богачей. Попал на это собрание и Роман Улыбин, которого позвал с собой Тимофей, один из немногих мунгаловцев, служивших в Первом Аргунском полку. Роман охотно пошел с ним, но про себя опасался, что фронтовикам его присутствие может не понравиться. Поэтому, когда входили в избу, он задержался в сенях, пропуская Тимофея вперед. Потом, прячась за его спину, нерешительно перешагнул он через обитый соломенным жгутом порог и остановился, проверяя, какое впечатление произведет его появление на фронтовиков. Но он волновался напрасно. Его приход остался почти незамеченным. Некоторые из фронтовиков ответили на его приветствие и сейчас же забыли о нем. Роман поспешил устроиться в заднем, темном углу, рядом с Семеном Забережным и Герасимом Косых, которые охотно подвинулись, освобождая для него место на лавке.

Все фронтовики, за исключением обезоруженных три дня назад, пришли с винтовками. В угрюмом молчании расположились они на лавках и без конца курили. Приехавшие сидели в переднем углу под образами. Кушаверов, человек не из малорослых, рядом с Балябиным казался подростком.

В широкоплечей и крутогрудой фигуре Балябина чувствовалась огромная сила. У него был крупный с горбинкой нос, широкий рот и большие, с опущенными вниз концами усы. Все это было вполне соразмерено и ничуть не портило его широкого и мужественного лица, а только придавало ему более суровое выражение.

«Вот это дядя так дядя, – залюбовался на него Роман. – Силушки ему не занимать. Пожалуй, Платон и Федот против него жидковаты будут. Кулаки-то – как кувалды, а грудь – как бочка».

Кушаверов выбил пепел из трубки, спрятал ее за голенище сапога и спросил:

– Ну как, товарищи, начинать будем?

– Начинать надо, пора! Больше ждать некого, – отозвались фронтовики.

Открыв собрание, Кушаверов предоставил слово Балябину. Чтобы лучше слышать, что он скажет, Роман прошел вперед. Балябин с удивлением, как показалось ему, посмотрел на него и неторопливо поднялся из-за стола. За спиной у него, вровень с верхним косяком окна, висела настенная лампа. Распрямившись, он заслонил ее своей курчавой головой. В наступившей тишине раздался его негромкий, грудной голос:

– Приехал я к вам, товарищи, прямо из Читы. Гнал на перекладных и днем и ночью. Снова запахло, братцы, у нас порохом на маньчжурской границе. Били мы с вами Семенова, да не добили. Снова высунул он свою волчью морду из-за кордона. Теперь он гораздо сильнее и опаснее. Теперь у него и броневики, и артиллерия, да и войска побольше. Но страшен он не сам по себе. За спиной у него стоят могущественные иностранные державы. Господа империалисты подпирают его всем, чем могут. С их помощью Гришка Семенов мечтает сделаться полновластным хозяином Забайкалья и Дальнего Востока, но никогда им не будет. Кишка у него тонка для этого. Будет он только пешкой в руках иностранных империалистов. Вчера догнала меня в дороге телеграмма. Сообщают, что во Владивостоке уже высадился японский десант. Можно не сомневаться, что следом за японцами туда пожалуют англичане и американцы. Они зажгли у нас в доме пожар и теперь будут стараться стащить, что плохо лежит. Их цели нам ясны: им хотелось бы не только покончить с советской властью, но и попутно прибрать к своим рукам Приморье, Амур, Забайкалье. Можем ли мы, казаки, всегда стоявшие на страже этих границ, допустить такой империалистический разбой?..

Тут Балябин тяжело передохнул, вытер ладонью левой руки вспотевший лоб и заговорил о предстоящих тяжелых испытаниях, о схватке не на живот, а насмерть. От имени партии большевиков он призывал подняться на защиту Забайкалья от посягательств империалистов всех казаков, которым дороги советская власть, честь и независимость своей родины.

– Решаться будет не только судьба советской власти, но и судьба родной земли. Быть ли нам свободными гражданами свободной Советской России или на веки вечные попасть в иностранную кабалу – вот о чем должны сейчас задуматься все честные русские люди. Эсеры и прочие подпевалы буржуазии будут, конечно, везде и всегда утверждать, что интервенты идут не врагами, а спасителями России. Это подлая ложь. Добрую половину России враги поделят между собой, а на другой половине посадят снова на спину народа помещиков, капиталистов и генералов. Так разве могут примириться с этим революционные казаки-фронтовики и станичная беднота, чьими предками были Ермак Тимофеевич и Емельян Пугачев? Разве помирятся с этим рабочие и крестьяне Забайкалья, чьи деды и прадеды родились и умирали рабами российских царей?..

Под конец Балябин говорил с таким воодушевлением и страстью, что слова его захватили всех без исключения. Это было видно по тому, как бросали фронтовики недокуренные цигарки, чтобы ничто не мешало слушать. Когда Балябин умолк и присел на лавку, Лукашка Ивачев с горящими от возбуждения глазами крикнул:

– Это что же такое получается, товарищ Балябин! Выходит, зараз две беды. Семенов нас к старому режиму вернуть думает, а его заграничные хозяева хотят в своих подданных обернуть. Так, что ли?

– Совершенно верно, товарищ, – отозвался Балябин.

Тогда Лукашка хлопнул об пол свою фуражку и крикнул:

– Нет, не бывать этому! Кулаками и зубами драться будем, а в неволю не пойдем. Верно я говорю, казаки?

– Верно! – дружно поддержали изо всех углов.

Пока шумела изба, как потревоженный улей, Роман попробовал представить себе, что случилось бы с ним, с его семьей, с посёльщиками и со всем Забайкальем, если бы интервенты действительно завоевали его. Представил и содрогнулся от боли и гнева.

Он не выдержал, ткнул Семена Забережного в бок:

– Воевать, стало быть, надо, а?

– Выходит, что так, – согласился Семен. – Голова, брат, Балябин-то, раскрыл нам глаза.

Кушаверов, поправив черную повязку, закрывавшую его левый глаз, и не поднимаясь с места, спросил:

– Ну, братцы, слышали, куда жизнь поворачивает?

– Не глухие! – крикнул Мурзин. – Война на носу, а ты у нас оружие отобрал. Нашел кого защищать. Ведь Федотка заклятый старорежимец.

– Правильно! – поддержал его Лукашка. – Он на свои кресты молится, а бог-то у него не наш.

– Подождите, ребята, не горячитесь. Оружие мы вам вернем. Думаю, что вы им теперь без дела махать не будете, – сказал Кушаверов. – Теперь не время личные счеты сводить. Теперь надо свою землю, свой дом защищать от незваных гостей. Я думаю, что мунгаловцы не подкачают – все на фронт пойдут?

– В кусты не спрячемся! – задорно крикнул Лукашка. – Я хоть сегодня готов Семенова бить. Мы с ним еще не встречались, но встретимся. Первый Аргунский полк его в три дня от Оловянной в Маньчжурию вытурил, а ежели мы пойдем, он и в Маньчжурии не усидит… Но теперь разговор не об этом. Ты лучше, Кушаверов, скажи, долго ли вы будете наших богатеев по головке гладить да за ихних холуев вступаться?

– Ты это о чем? – спросил Кушаверов.

– А ты не знаешь? У нас тут сегодня все заплоты семеновскими воззваниями залепили. А кто залепил? Да наши богачи, их рук это дело. Когда ехал, слышал, как гуляют они на радостях.

– Вот оно что! – присвистнул Кушаверов. – Теперь все понятно. А на кого вы думаете, кто мог это сделать?

Тут вмешался Тимофей.

– Думаем мы на горлодеров с Царской улицы. А прямо на кого-нибудь показать не можем. Следов они не оставили.

– А вы поищите. Мы не можем арестовывать кого попало, но виноватых живо скрутим. Валандаться с такими гадами не будем.

– Арестуй Каргина да Чепалова – не ошибешься, точь-в-точь угадаешь, – не унимался Лукашка.

– Да не ори ты. Только тебя и слышно, – обрушился на Лукашку Тимофей. – Никто с тобой не спорит, Чепалову и Каргину мы – кость в горле. Только не пойманы они, чтобы засадить их в холодную. Схвати их, да не докажи, что они виноваты, так нас завтра же всех разорвут. Раз проморгали мы, горячку пороть нечего. Это вперед нам наука, чтобы поумней были, поглазастее.

Только Тимофей закончил говорить, как поднялся его брат Герасим и попросил слова.

– Давай, давай, – подбодрил его Кушаверов.

– Не согласен я с братом, – заявил Герасим и, показывая пальцем на Лукашку, добавил: – И с ним не согласен. По-моему, зря они на Каргина зубы точат. Богач Каргин, ничего не скажешь. Только он совсем из другого теста сделан, чем, к примеру сказать, Сергей Ильич. Этот, чтобы свои капиталы спасти, завтра же хоть японцем сделается. А Каргин не такой. Семенова-то он, может быть, и ждет, но с чужеземцами родниться не будет.

– Ерунду, браток, городишь, – перебил Герасима Кушаверов.

Герасим поклонился ему и сказал:

– Извини, ежели тебе не нравится, а только такое мое мнение. Сужу я не по-ученому, а по-своему.

На Герасима закричали, зашикали со всех сторон, и он поспешил присесть на лавку, нервно покусывая кончик уса. Когда шум несколько стих, начал говорить Балябин:

– Я не знаю вашего Каргина. Может быть, он и в самом деле неплохой человек и храбрый казак. Но ведь это не только богач, но и бывший поселковый атаман, которому не по душе советские порядки. Верно ведь, не по душе? – переспросил он присутствующих, и все подтвердили это – кто возгласом, кто кивком головы. – А раз так, – продолжал Балябин, – то этот человек будет рад Семенову настолько, что на первых порах не увидит, на чью мельницу льется семеновская вода. А когда разберется – родина уже будет потеряна. Да и что богатому родина? Рассуждают они не по-нашему. Они продадут свою душу кому угодно, чтобы спасти свои деньги. Боюсь, что в этом мы убедимся в самые ближайшие дни…

– Ясно, нам с богачами не по пути!

– Они золотом от самого сатаны откупятся! – раздались громкие возгласы, едва замолчал Балябин.

Следом за ним вторично потребовал слова Тимофей и сказал:

– Свернули мы, товарищи, в сторону. Не о том нужно толковать, плохой или хороший человек Каргин. Нас сегодня советская власть спрашивает: готовы ли мы на фронт идти? Вот давайте и выскажемся об этом. Про себя я скажу, что готов в поход хоть сейчас. Если мы разобьем Семенова, то у всех врагов хорошую ступеньку из-под ног выбьем, да и здесь всех гадов заставим хвосты поджать. Давайте высказывайтесь, кто как решает.

– Повоевали – хватит, – раздался из кути угрюмый бас. – Меня на войну теперь ничем не заманишь.

Тимофей на мгновение опешил и повернулся туда, откуда раздался голос. Там сидел, прячась за висевший на шесте зыбкой, батареец Федор Волоков, теребя папаху. Тимофей ожег его гневным взглядом:

– Ты, что же, Федор, тоже полинял?

– Ничего не полинял, – закипятился Федор, – а только я дома жить хочу, понимаешь? У меня все хозяйство распорушилось. Не впрягусь я в него, как бык в ярмо, значит, детей по миру пущу.

– А дадут ли тебе, Волоков, хозяйничать, как тебе любо? – спросил Кушаверов.

– Кто же мне может не дать? Я никого не трогаю, не тронут и меня. А насчет иностранцев, так это еще бабушка надвое сказала: либо будут, либо нет.

– Эх, Федор, Федор, – вздохнул Кушаверов, – не все ты обдумал… Не доведется тебе спокойно быкам хвосты крутить. Ты слышал, что говорил нам товарищ Балябин?

– Ну и что же? – не сдавался Волоков.

– А то, что тебя еще до семеновцев свои посёльщики на кол посадят. За грехи Никиты Клыкова каждому из нас кишки на барабан смотают, если ротозеями будем. Я тебе точно говорю…

В это мгновение с дребезгом разлетелось стекло выходящего в улицу окна. Увесистый камень, никого не задев, пролетел через всю избу и ударился в дверь. Ворвавшимся ветром задуло едва мигавшую свечку.

– Граната! Ложись! – раздался чей-то перепуганный голос.

– Камень это, а не граната! – перекрыл тот голос Тимофей и, выхватив из кармана револьвер, бросился на крыльцо.

Следом за ним выбежали Симон и Лукашка. Чей-то грузный топот донесся до них из проулка, ведущего в поле. С каждым мгновением он становился тише. Тимофей раз за разом трижды выстрелил в ту сторону прямо с крыльца. Оттуда, немного погодя, ответили выстрелом. Симон по звуку определил, что стреляли из берданки. Тимофей и Лукашка перескочили через заплот и кинулись в проулок, но Симон остановил их, сказав, что они могут там нарваться на засаду. Гнаться за неизвестным отсоветовали и вышедшие тем временем на крыльцо остальные фронтовики.

Когда снова зашли в избу и зажгли свечку, Семен Забережный, вытирая порезанную осколком стекла щеку, зло спросил Волокова:

– Видел?

– Видел, – усмехнулся Волоков. – Выходит, я и впрямь не все верно решил.

– А свечку лучше потушить, – сказал Мурзин. – Как бы нам, верно, гранату не подкатили.

– Пусть лучше кто-нибудь выйдет на улицу и покараулит, пока мы разговариваем, – попросил Кушаверов.

Пойти согласились Лукашка, взявший винтовку Симона, и Герасим, который про себя рассудил, что на улице менее опасно, чем в избе. Уходя, он позвал с собой и Романа, но тот идти наотрез отказался. Роману было в этой необычной обстановке немного не по себе, но он гордился тем, что фронтовики отнеслись к нему, как к равному, и решил держать себя так, чтобы быть достойным этого доверия. В избе к нему подсел Тимофей и спросил:

– Ну как, не праздновал труса?

– Я не из пугливых. Камнем меня не испугаешь.

– Не надумал идти Семенова бить?

– Если возьмете с собой, не отстану.

Разговор их был прерван Кушаверовым, который попросил соблюдать тишину.

– Не сегодня завтра, – сказал он, – пойдем на Семенова. В Нерчинском Заводе началась запись в Красную гвардию. Народ валит густо. Из Орловской послезавтра уходят добровольцами двадцать семь человек. А сейчас мы с товарищем Балябиным хотим знать, на сколько человек можно рассчитывать у вас. Давайте говорите.

Первым поднялся Семен Забережный и неторопливо сказал:

– Меня дружба с атаманами давно не берет, давно я на них зуб имею. А с заморскими соседями у меня старые счеты. Они мне две отметинки в девятьсот четвертом на теле поставили да мою шинель в девятнадцати местах продырявили. А шинель у меня добрая была. Так что, ежели дадите оружие, то записывай меня, Кушаверов.

– За оружием дело не станет.

– Тогда и говорить не о чем, – опустился Семен на лавку.

– А ты, Волоков, не передумал?

– Пиши меня вторым. Кажется, и в самом деле без войны не проживешь.

Роман, которого давно подмывало поднять руку и сказать, чтобы записали и его, наконец не вытерпел, рвущимся голосом крикнул:

– И меня прошу, товарищ председатель, записать!

– Это чей же такой, из молодых да ранних? – весело оскалился Кушаверов.

Ответил ему за Романа Тимофей. Кушаверов дружелюбно подмигнул Роману единственным глазом.

– Записываю. Если ты в деда удался, то казак из тебя добрый будет, а если еще и в дядю, тогда совсем хорошо.

Он нагнулся к Балябину и стал ему что-то говорить. «Про деда, должно быть, – решил Роман. – Только что я теперь этому самому деду да отцу говорить буду? Попилят они меня вдоволь, знай только глазами моргай».

Записались идти на фронт все, кроме Герасима Косых.

– Пусть уж Тимоха атамана бьет, а из меня вояка плохой, – сказал он Кушаверову, когда его позвали из ограды.

Сразу после того, как была произведена запись добровольцев, Кушаверов и Балябин выехали в Орловскую. Проводив их, фронтовики стали расходиться по домам.

Оставшись наедине с Тимофеем, Роман поспешил выложить ему свою заботу. Он не на шутку побаивался гнева отца и деда. Тимофей похлопал его по плечу:

– Ничего, не тужи. Ежели здорово прижмут, то ты скажи им, что не пойдешь с нами.

– Ну, уж этого я не скажу!

– Да ты не горячись, а выслушай меня. Война заварилась нешуточная, а твой год очередной. И я тебе смело могу сказать, что на войне ты все равно будешь. Мобилизуют тебя – это уж будь спокоен.

– А что я фронтовикам скажу, с какой рожей глядеть на них буду? Нет, лучше уж я с отцом поссорюсь, а на фронт пойду добровольцем, – твердо заявил ему Роман, перед тем как расстались они у улыбинских ворот.

Федот пьянствовал и буянил, всячески показывая Мурзину и Лукашке, что не больно он их боится. В кармане широченных штанов носил он бутылочную гранату и молчаливое одобрение своим поступкам находил у богачей на Царской улице, стремившихся во что бы то ни стало столкнуть его с фронтовиками. Нового убийства в поселке не случилось только потому, что фронтовики образумились и больше не гуляли. Лукашке и его товарищам было возвращено отобранное у них оружие. Но к тому времени Федот уже скрылся из Мунгаловского. Прогуляв свои личные вещи, он подобрал ключи и по старой привычке забрался в хозяйский амбар. На собственных плечах стаскал он за ночь к контрабандистам в Курлыченскую улицу четыре мешка пшеничной муки. Этим самым он лишил себя расположения покровителей и обречен был на постыдное изгнание. Платон, обнаружив пропажу, немедленно выставил георгиевского кавалера за ворота, кроя его отборным матом. Как ни клялся, ни божился Федот честно отработать украденное, Платон не принял его обратно. И тогда решил он податься на прииск «Быстрый», где жил его дядя.

Заявившись на прииск, Федот неделю работал в старательской артели. В субботнюю дележку на его пай досталось четыре золотника золотого песка. В воскресенье он снова загулял, и занесло его в картежный притон. Притон находился в землянке, вырытой прямо в сопке, на краю приискового поселка. Содержал его бывший ссыльный поселенец турок Сулейман. Был он собственно крымским татарином и попал на каторгу за убийство какой-то богатой женщины, но выдавал себя за турка. Турок так турок: ни у кого не было желания копаться в его родословной. Свирепого вида, рослый дылда, умел он так страшно вращать пронзительно черными, навыкате, глазами, что прослыл отчаянным душегубом. Всячески охранял Сулейман свою репутацию мошенника и злодея, извлекая из нее немалые выгоды. Начиная метать банк, втыкал он перед собой в столешницу широкий, исписанный изречениями из Корана кинжал. Это означало, что всякий, передернувший карты и уличенный, мог заранее считать себя мертвым. Но никогда не уносили зарезанных из притона, в котором плутовал лишь один хозяин, способный любому жулику дать сто очков вперед.

Федоту понравилось, как ловко всадил Сулейман в столешницу перед началом игры свой кинжал. Ему захотелось сделать то же самое. И перед тем, как взять себе карту, не говоря ни слова, воткнул он рядом с кинжалом свой австрийский тесак, отливавший зловещей синью. Изумленный Сулейман уставился на Федота, который добродушно подмигнул ему ястребиным глазом. И сразу понял Сулейман, что нашла коса на камень. У него заныло в желудке, а в длинных подвижных пальцах пропала былая сноровка. Он был так потрясен, что изменил обычаю и не заставил Федота показать свои капиталы, когда тот шел по банку, в котором накопилось около пятидесяти золотников. Сорвав банк, Федот спокойно вытащил из столешницы тесак и заявил, что с него на сегодня довольно. Позеленевший Сулейман не посмел задержать его. А Федот отправился в приисковую харчевню, где немедленно обзавелся множеством дружков и с их помощью благополучно прокутил в два дня весь свой выигрыш.

Когда заявился он к Сулейману в следующий раз, в землянку набилось полно приискателей поглядеть на их отчаянную игру. На этот раз Сулейман не воткнул перед собой кинжал, но живо обернул Федота из куля в рогожу. Сначала он выиграл у него цейсовский бинокль, а потом винтовку. Чтобы отыграться, Федор решил рискнуть своими крестами. Сулейман не пожелал было играть на них, но тесак, которым Федор пригвоздил к столу пикового туза, заставил его согласиться. Три раза переходили кресты из рук в руки, но под конец были прочно завоеваны Сулейманом, немедленно нацепившим их ради потехи на свой засаленный бешмет.

Ушел Федот в ту ночь из землянки не только без крестов, но и без сапог, а назавтра с трещавшей от похмелья головой отправился бить шурфы, собираясь заработать на выкуп крестов.

К тому времени на прииск долетели вести о выступлении атамана Семенова. Началась запись добровольцев в Красную гвардию. Федот тоже записался, но потом сообразил, что приискатели попрут на фронт пешим строем, а это ему не улыбалось. Вечером он заявился к арендатору прииска Андоверову и реквизировал у него именем революции вороного породистого коня. Андоверов принялся робко протестовать, но Федот приказал ему сидеть и помалкивать. От Андоверова он заехал к Сулейману. Не мог же он отправиться на фронт без винтовки и бинокля, а тем более без сапог! Сначала Федот терпеливо объяснял турку, зачем пожаловал. Но тщетно взывал он к революционной сознательности ставшего вдруг глухим Сулеймана. Пришлось показать гранату и пообещать разнести вдребезги все его паучье гнездо. Только после этого он получил обратно оружие, сапоги и кресты. На прощание он выпросил у Сулеймана банчок спирта и, ласково пошлепав его по лоснящейся бритой голове, уехал.

В Александровском Заводе Федот узнал, что семеновцы заняли уже Оловянную. Тогда он круто повернул на запад и через три дня, обгоняя по дороге толпы беженцев из фронтовой полосы, прискакал на станцию Адриановку. На станции выгружались только что прибывшие на Даурский фронт матросы с Дальнего Востока. Поскидав с себя бушлаты, они скатывали с платформы четырехдюймовое морское орудие, и Федота заинтересовали разукрашенные татуировкой их груди и руки.

– Эй, чубатый! Иди помогай! – весело окликнул его круглолицый, с лихо закрученными кверху желтыми усиками матрос, на бескозырке которого Федот разобрал золотую надпись: «Адмирал Макаров».

Он охотно откликнулся на приглашение, и дальневосточники моментально оценили по достоинству его силу и ловкость.

Когда орудие благополучно перекочевало с платформы на землю, все тот же круглолицый матрос угостил Федота папироской из портсигара, на котором была изображена косоглазая, с высокой прической женщина, и беззлобно пошутил:

– Нанимайся, казак, нашу пушку возить. Ты один двух битюгов заменишь. И где вы такие родитесь?

Федот не пожелал ему ответить, а в свою очередь огорошил его вопросом:

– Давно в адмиралах ходишь? – Матрос непонимающе уставился на него голубыми глазами, но Федот погрозил ему пальцем и добавил: – Сдается мне, что ты такой же адмирал, как я наказной атаман.

– Тю-ю, дура, – озорно протянул матрос, понявший, в чем дело. – Ты, братишка, вывески читать не умеешь. Вывеска моя означает не адмирала, а название боевого корабля, на котором я служил четыре года царю Николашке и шесть месяцев мировой революции. А зовут меня Василием Васильевичем Усковым. Давай познакомимся, – и он протянул Федоту руку.

– А пушка у вас ничего, подходящая. Мне из таких стрелять не доводилось, – сказал Федот Ускову, когда изложил цель своего приезда в Адриановку.

– А ты разве артиллерист?

– Ага.

– Так чего ж ты молчишь? Мы тебя к себе возьмем, хочешь? Парень ты надлежащий, – и Усков потащил Федота к командиру отряда.

В тот же день на станцию прибыл командующий Даурским фронтом Сергей Лазо. Матросы выстроились на перроне.

Лазо поздоровался с ними и произнес короткую речь.

– Вы – ударная наша часть. Не сегодня завтра вам предстоит столкнуться с офицерскими батальонами Особого маньчжурского отряда. Так покажите же им, как умеют бить врагов народа дальневосточные моряки!

Говорил Лазо негромко, слегка картавя. Был он молод и юношески строен, округлое лицо его с едва пробивающимися черными усиками сразу запоминалось. Федот, узнав из его слов, что моряки ударная часть, решил про себя, что сошелся с ними весьма кстати. Он громче всех кричал «ура», когда командующий окончил речь.

Лазо сразу бросилось в глаза и удивило, что среди моряков оказался один казак. Он безошибочно определил это по широченным штанам с лампасами, в которых был Федот. Подозвав к себе командира отряда, бравого моряка в черной кожанке, он спросил его, откуда у них взялся в отряде казак. Командир объяснил. Тогда командующий подошел к Федоту. Федот, завидев его, вытянулся, кинул руки по швам. Лазо, разглядывая Федота проницательными глазами, спросил:

– Вот ты поступил, казак, в отряд моряков, а матросскую заповедь знаешь?

– Какую?

– Чеши врага в хвост и в гриву и никогда не показывай ему кормы.

– Да у меня у самого такая заповедь жизни, товарищ командующий, – широко оскалился Федот. Он выхватил из кармана свои георгиевские кресты и показал их Лазо: – Эти вот штуки и при царе даром не давали.

Увидев кресты, Лазо рассмеялся:

– Ну, тогда все в порядке… А какой ты станицы?

– Орловской, товарищ командующий! – щелкнул Федот каблуками, вытягиваясь в струнку.

Лазо, дотронувшись рукой до козырька фуражки, отошел от него, не переставая посмеиваться. А Федот был на седьмом небе от того, что ему удалось поговорить с самим командующим фронтом.

Весна 1918 года была первой и самой трудной весной преображенной России. Созданная Лениным и Сталиным Красная Армия билась с немецкими оккупантами на Украине и в Белоруссии, на подступах к центру русской революции, столице России – Петрограду. Ленин обратился к народу с воззванием: «Социалистическое отечество в опасности!» В Петрограде, Москве, во всех промышленных центрах страны на заводах, фабриках и в учреждениях плакаты звали: «Все на защиту революции!» Рабочие шли в отряды Красной гвардии и во вновь формируемые части Красной Армии, героически боролись с разрухой и голодом, под руководством большевиков уничтожали змеиные гнезда эсеровских и анархистских террористов и заговорщиков. И когда стало ясно, что ни армиям кайзера, ни силам внутренней контрреволюции не сломить беззаветного мужества бойцов Октября, пришли на помощь врагам революции страны Антанты. Войной и блокадой решили они покончить с советской властью, оторвать от России не одну из ее богатейших окраин.

В марте высадился английский десант в Мурманске. В апреле экспедиционные отряды Японии, Америки, Англии и Франции заняли Владивосток. На Северном Кавказе на смену Каледину и Корнилову пришли генерал Деникин и атаман Краснов, которым одинаково щедро помогали воевавшие друг с другом англичане и немцы. А пятого апреля атаман Семенов, получив от Японии крупную поддержку оружием и людьми, начал новый поход на Советское Забайкалье.

В синеватой предутренней мгле в даурскую степь желтыми гадюками поползли броневые поезда, на песчаных отрогах Тавынь-Талогоя – пятиголовой сопки на маньчжурской границе – смутно замаячили редкие цепи пехоты, развертывалась в лаву монгольская конница атамана. Над пограничным разъездом № 86 медленно таяли в небе дымки шрапнельных разрывов. Малочисленная красногвардейская застава из читинских рабочих приняла неравный бой и погибла вся до одного. Последний красногвардеец, взорвав гранатой свой пулемет, погиб и сам.

Бронепоезда обстреляли разъезд и, не останавливаясь, набирая скорость, ушли на запад, к Мациевской. Узкие полосы дыма лениво и зловеще тянулись за ними.

На Мациевскую вслед за бронепоездами двинулись один за другим длинные красные эшелоны ОМО – Особого маньчжурского отряда, сколоченного Семеновым из разного сброда. Маленькие замасленные паровозы, одолевая подъем, дышали шумно и тяжело. В распахнутых настежь дверях теплушек горланили песни казаки, изрядно хлебнувшие перед походом в китайских харчевнях; на нарах в обнимку с винтовками спали румыны и сербы, курили из серебряных трубок американский табак монголы; на площадках классных вагонов гортанно переговаривались солдаты японской императорской армии.

Восемь километров от Маньчжурии до разъезда № 86 Семенов скакал на белом коне из хайларского цирка. Конвойная сотня с желтым развернутым знаменем и свита из вновь испеченных полковников и генерала сопровождала атамана-бандита. Рядом с начальником штаба генералом Бакшеевым на белоногой породистой кобылице в жокейском скрипучем седле ехал японский штабс-капитан. Конвойцы весело потешались над его мешковатой посадкой, над тонкими, как ниточки, усиками.

Подъехав к разъезду, Семенов круто осадил коня. Торжественным жестом снял с лысеющей головы барсучью папаху. Мясистое с толстыми щеками лицо его стало красным от прихлынувшей крови. Низко кланяясь на три стороны и картинно выпячивая широкую грудь, он зычно сказал:

– Здравствуй, земля родная! – Затем повернулся к свите: – Господин генерал, господа офицеры и вы, господин капитан, представитель дружественной великой Японии! Я счастлив приветствовать вас на первом клочке родной земли, освобожденной от большевиков. Поклянемся же здесь нерушимой клятвой воинов, что не выпустим сабель из рук, пока не уничтожим красных. Господа! Отныне наш грозный клич один: вперед и вперед!

Пропитыми, хриплыми голосами свита закричала «ура». Вежливый широкозубый японец наклонился к генералу Бакшееву, улыбнулся непроницаемой улыбкой:

– Хоросо, осень хоросо!..

В первой половине апреля Семенов праздновал победу за победой. Почти не встречая сопротивления, занял он Мациевскую, Даурию и Борзю. Незначительные, плохо вооруженные отряды рабочих Читы и Черновских копей поспешно откатывались к Оловянной.

В древних степных караулах ликующе гудели колокола. Богатое караульское казачество встречало атамана церковным трезвоном, жертвовало ему табуны коней, стада коров и овец. В пограничных степных станицах Манкечурской, Абагайтуевской, Чиндант-Гродековской, Второй Чиндантской, Дурулгуевской и Цаган-Олуйской Семенов сформировал три кавалерийских полка.

Восьмого апреля в Чите стала известна историческая телеграмма Ленина Владивостокскому Совету, на которой рукою Сталина было написано:

«Срочно, вне очереди.

Иркутск, Центросибирь, для Владивостокского Совдепа».

В телеграмме было сказано:

«Мы считаем положение весьма серьезным и самым категорическим образом предупреждаем товарищей. Не делайте себе иллюзий: японцы наверное будут наступать. Это неизбежно. Им помогут вероятно все без изъятия союзники. Поэтому надо начинать готовиться без малейшего промедления и готовиться серьезно, готовиться изо всех сил. Больше всего внимания надо уделить правильному отходу, отступлению, увозу запасов и жел. дор. материалов…»

Чита забила тревогу.

Одиннадцатого апреля Областной исполком призвал трудящихся области к оружию. В Чите и по всей Забайкальской железной дороге было объявлено осадное положение. В тот же день был создан военно-революционный штаб в составе: Дмитрия Шилова, Ивана Бутина и Николая Матвеева. Исполком временно передал штабу всю полноту революционной власти на всей территории Забайкалья. Лучшие агитаторы Областного комитета большевиков выехали на места поднимать народ против Семенова и интервентов.

И тогда на всех железнодорожных станциях, на золотых приисках, в станицах и селах Восточного Забайкалья тысячи рабочих, крестьян и казаков поднялись на защиту советской власти. Конные группы казачьей бедноты и преданных революции фронтовиков стоверстными переходами бросились навстречу белопогонникам из станиц Шелапугинской, Улятуевской, Копунской, Орловской, Аргунской, Богдатской, Усть-Уровской, Аркиинской и многих других.

Копунский отряд под командой учителя Прокопа Атавина выбил белых из Шаракана и Мулино. Красногвардейцы Павла Журавлева и Матофонова отстояли Александровский Завод. Аргунский казачий полк, под командой бывшего подъесаула Метелицы, лихими налетами беспокоил противника в степи у Онона. В станице Ключевской отчаянные аргунцы смелой кавалерийской атакой начисто вырубили шестисотенную группу противника – чахар и баргутов.

В конце апреля на фронт прибыли Зорзольский и Газимурский отряды. Они слились с копунскими партизанами в знаменитую кавалерийскую бригаду «Коп-Зор-Газ». Бригада намертво закрыла Семенову подступ к богатым станицам Верхней и Средней Аргуни.

Но на главном направлении ударные части Семенова упорно продвигались вперед вдоль линии железной дороги. Красногвардейцы Сергея Лазо долго не имели артиллерии и были бессильны перед вражескими бронепоездами. Вскоре семеновцы оказались всего в пятидесяти километрах от железнодорожной магистрали Москва – Владивосток.

Над траурно-черной, выжженной палом степью ярко сияло апрельское солнце. С утра разгулявшийся ветер клубил травяную золу на пожарище, расстилал по широкой равнине завесы летучей пыли. На высокой железнодорожной насыпи, прямой как стрела, стоял и глядел в бинокль на юг Сергей Лазо. Он был в застегнутой наглухо шинели. Ветер трепал полы шинели, рвал с его забинтованной головы фуражку с опущенным на подбородок ремешком.

Ночью его малочисленные, изнуренные неделей непрерывных боев отряды под сильным орудийным огнем противника оставили станцию Борзю. Подготовленный к взрыву мост через реку Борзя взорвать не удалось. Команда подрывников была уничтожена засевшими у моста диверсантами. Узнав об этом, Лазо повернул и повел в контратаку на мост спешенный эскадрон Бориса Кларка. Но было уже поздно. Высаженная с бронепоезда семеновская пехота окапывалась на северном берегу реки. Встреченные сильным ружейно-пулеметным огнем красногвардейцы с большими потерями отошли назад. В полуверсте от моста осколком снаряда Лазо был ранен в голову.

Свою отступающую пехоту нагнал он у одного из разъездов между Хада-Булаком и Оловянной. С трудом держась на ногах, собрал он командиров и приказал немедленно окапываться, разбирать железнодорожное полотно, готовить большой минированный завал. На какой-то срок это могло задержать противника, главной силой которого были бронепоезда.

Едва рассвело, как стал он ждать появления бронепоездов, но время подходило к полудню, а их все не было. Только гонимые ветром кустики перекати-поля бежали к разъезду с юга, как наступающие перебежками солдаты.

В двенадцать часов на разъезд примчался с запада паровоз. Замедляя постепенно ход, он подошел почти вплотную к завалу на пути, у которого сидели и курили усталые красногвардейцы. С него легко спрыгнул на насыпь рослый и широкоплечий человек в фуражке с красным околышем, в крытой синим сукном казачьей татарке. По широкой размашистой походке еще издали Лазо узнал в нем члена Всесибирского Военного комиссариата и председателя Областного ревштаба Дмитрия Шилова, бывшего учителя и офицера военного времени.

Превозмогая головокружение, Лазо медленно и прямо пошел к нему навстречу. Шилов умерил шаг и, щеголяя отменной выправкой, готовился принять его рапорт, но, увидев на его голове окровавленную повязку, забыл про всякую официальность и с тревогой спросил:

– Ты что, ранен, Сергей?

– Немножко царапнуло, – виновато улыбнулся Лазо и вскинул руку под козырек. – Разрешите доложить обстановку, товарищ член ревштаба.

– Да, да… Если не трудно, расскажи, что у тебя тут делается.

– Сегодня ночью пришлось оставить Борзю. Противник имеет огромное превосходство в силах. У него по крайней мере пять батарей и дивизион бронепоездов, а у нас ни одного орудия. Мы отступили с тяжелым уроном и самое главное – не могли взорвать мост на Борзе. Сейчас я жду с минуты на минуту нового натиска. Все, что в наших силах, будет сделано, но обстановка создалась критическая. Без артиллерии не удержаться.

– Артиллерия будет в твоем распоряжении завтра к вечеру, – сказал Шилов. – В Карымской я обогнал эшелон Иркутского коммунистического отряда. Иркутяне везут с собой шестиорудийную батарею полевых орудий. Едут на фронт также красногвардейцы из Сибири и с Дальнего Востока. В Восточном Забайкалье спешно создаются и уходят на фронт отряды добровольцев. Там Георгий Богомягков и Фрол Балябин сколачивают наши аргунские полки. Вчера утверждено твое назначение командующим всеми частями этого фронта, который решили именовать Даурским. Начальником твоего штаба назначен Русскис, помощником по политической части – наш забайкалец Василий Андреевич Улыбин. Они едут к тебе с иркутянами.

– Вот это приятные новости! – воскликнул Лазо, и на смуглых туго налитых щеках его проступил горячий румянец, ожили и заблестели черные, с едва заметным косым разрезом глаза. Но тут же мелькнувшее в них удовольствие сменилось выражением озабоченности. Строго и с некоторым недоумением он спросил: – Неужели не нашли более опытного товарища, чем я?

– Не нашли, Сергей. Твоя кандидатура оказалась наиболее приемлемой. Даже Матвеев сказал про тебя, что ты молодой, да ранний, – щуря лихие, удивительного зеленого цвета глаза, сказал Шилов. И с легкой усмешкой добавил: – Тебе остается только доказать, что мы не ошиблись.

– Нелегко это сделать, но… постараюсь, товарищ Шилов.

Через день красногвардейцы-иркутяне, которых было четыреста с лишним человек, прибыли на разъезд. Орудия быстро скатили с платформы на землю. Лазо распорядился немедленно установить их позади красногвардейских окопов. Там для них отрыли капониры справа и слева от линии. К утру хорошо замаскированные пушки были подготовлены для стрельбы прямой наводкой. Самые лучшие наводчики дежурили у них, и одним из этих наводчиков был сам Лазо.

Утром на восходе солнца возник на горизонте серый дымок. Красногвардейцы затаились в своих укрытиях. Семеновский разведывательный бронепоезд «Атаман» медленно подходил к разъезду. Десятки глаз смотрели с него во все стороны и не видели никакой опасности. Дойдя до разобранного пути, он остановился, три орудия его уставились на видневшийся впереди завал.

И в эту минуту ударили по нему с двух сторон красногвардейские пушки. Били они с расстояния в триста-четыреста метров. Два снаряда сразу же ударили в паровоз и разорвались в его огненном чреве. Огромное облако белого пара рванулось к небу, окутало вагоны, ослепив семеновских артиллеристов. Красногвардейцы закричали «ура».

Не помышляя о сопротивлении, семеновцы выскочили из бронированных коробок и побежали врассыпную на юг. Когда рассеялся пар, их заметили и стали обстреливать. А потом за ними пустились в погоню кавалеристы Кларка, находившиеся за бугром на одной линии с красногвардейскими пушками. Скоро они переловили всех уцелевших семеновцев, среди которых было человек пятнадцать японцев, усатый великан черногорец, два горбоносых румына и даже один грек. Красногвардейцы разглядывали пленных и смеялись:

– Вот это да!.. Со всех стран по солдату. И где только Семенов их выкопал?

– На харбинской барахолке!.. Румыны-то наверняка скрипачи, ребята.

– А грек скорее всего шарманщик!..

– Нет, вернее всего – он краденое скупал… Спроси-ка его, за каким чертом он воевать пошел?

Совсем другие разговоры шли у захваченного бронепоезда. Низенького роста красногвардеец в зеленых обмотках, с винтовкой за плечами и двумя гранатами на поясе, громко сетовал:

– Эх, путь-то не вовремя разобрали! Знать бы, так повременили бы. И ловко же товарищ Лазо придумал!.. Только что теперь с этими коробками делать будем?

– Революции служить заставим. Как повернем пушки в другую сторону – приходи, кума, париться…

Во второй половине дня показались еще два неприятельских бронепоезда. С большого расстояния принялись они обстреливать разъезд. Но когда красные артиллеристы влепили в одни из них пару снарядов, они уползли обратно и больше не появлялись. Только кавалерийские разъезды маячили до позднего вечера на дальних увалах и сопках.

Предвидя, что скоро Семенов обрушится на него всеми силами, Лазо развил кипучую деятельность. После личной рекогносцировки окрестностей занялся он укреплением своих позиций. Два небольших отряда выдвинул на сопки справа и слева от линии на случай обходного движения семеновской конницы. Батарейцы перевезли свои пушки на новое место, оборудовали наблюдательные пункты и связывали их с батареей телефонными проводами. На разъезде позади первой линии окопов рыли вторую, строили блиндажи, способные выдержать прямое попадание трехдюймового снаряда. Беседуя с красногвардейцами, Лазо говорил:

– Завтра, товарищи, легкой удачи не будет. Зарывайтесь поглубже в землю. Сейчас попотеем, да зато в бою уцелеем.

Умытая первым обложным дождем, радостно зеленела неоглядно широкая степь. Голубое от края до края, отступило на огромную высоту и казалось бездонным залитое светом небо. Сверкая, переливался нагретый воздух, сплошными коврами цвели на буграх подснежники, пели жаворонки, синели в лощинах озера, белые чайки вились над ними.

Шумно и людно было в тот день на широких степных дорогах. Преследуя разбитого у Адриановки и Могойтуя противника, красногвардейские части широким фронтом подходили к Онону. Краснели в летучей пыли знамена пехотных колонн, сверкали штыки, далеко разносился глухой и мерный топот. Молодцеватые, окрыленные успехом красногвардейцы шагали размашисто и легко. Обгоняя их, проносились с веселым цоканьем копыт эскадроны конницы. А впереди, за конусообразными невысокими сопками, все бухали и бухали тугие пушечные удары, горели подожженные семеновцами переправы на Ононе, кружились в задымленной синеве и тревожно перекликались орлы.

По тракту, проходившему рядом с железнодорожной линией, двигалась большая колонна Дальневосточного социалистического отряда. Возглавляли колонну коренастые, широкоплечие люди в бескозырках и темно-синих форменках, шагавшие четким, кованым шагом. Грудастые рослые лошади – по восемь штук в упряжке – везли четыре дальнобойных морских орудия и зеленые зарядные ящики на высоких колесах. Не жалея усилий, помогали лошадям на подъемах и спусках бравые артиллеристы с карабинами за плечами.

На придорожный, усеянный бело-синими подснежниками курган впереди колонны вылетела группа всадников на рыжих и гнедых конях. Завидев их, матросы распрямились, пошли веселей. Плотный усатый командир в черной кожанке, шагавший сбоку колонны, узнал в одном из всадников Сергея Лазо. Поправив на голове бескозырку, повернулся он к матросам, скомандовал:

– Даешь, братва, песню! Вижу впереди командующего.

Тотчас же в середине колонны встрепенулся щеголеватый молодой морячок с закрученными в колечко черными усиками, с отчаянными серыми глазами. Тряхнув головой, набрал он полную грудь воздуха и завел высоким, удивительно чистым голосом:

– «Варшавянку» запели! – сказал на кургане Лазо, обращаясь к своим ординарцам, и на смуглом лице его заиграла довольная юношеская улыбка.

Он глядел на подходившую колонну и с неизведанной прежде гордостью думал о том, что все эти сильные и мужественные люди идут защищать власть Советов. От этого он почувствовал себя вдруг безмерно счастливым и порывисто привстал на стременах, вслушиваясь в торжественный и суровый, всегда волновавший его напев. А в песню уже вступали легко и стремительно десятки других голосов, самозабвенно и радостно выговаривали высоко взмывшие тенора, и, словно накатывающийся раскатами гром, с грозной решимость вторили им басы:

Лазо галопом спустился с кургана. Круто осадив гнедого с белой звездой на лбу коня, поздоровался с переставшими петь матросами. Крепко отбивая шаг, держа равнение, они ответили дружно и преданно:

– Здравствуйте, товарищ командующий!..

Командир в кожанке, поправляя «маузер» на боку, подбежал к Лазо:

– Прикажете остановить колонну?

– Ни в коем случае, товарищ Бородавкин. Надо спешить и спешить. Бронепоезд «За власть Советов» и красногвардейцы Недорезова ворвались в Оловянную. Семеновцы удрали за Онон и спешно укрепляются на прибрежных высотах. Нужно сбить их оттуда как можно скорее. На ваших матросов я крепко надеюсь. У нас нет ни лодок, ни паромов. Матросы должны по фермам взорванного моста перебраться на ту сторону сегодня ночью. Это трудно, но возможно. Прибыв в Оловянную, немедленно осмотрите мост и подступы к нему на обоих берегах!

– Ясно, товарищ Лазо! Разрешите догонять колонну?

– Догоняйте, – откозырял ему Лазо и поехал навстречу артиллеристам, среди которых уже заприметил знакомую фигуру Федота Муратова.

– Ну, казак, ужился с матросами?

– Ужился, – расплылся в улыбке Федот. – Это такие парни, которым сам черт не страшен. А я таких обожаю – воевать с ними одно удовольствие… Понеслись вчера на нашу батарею семеновцы с пиками наперевес. Было их человек триста. Летят они с фланга, а у нас в прикрытии ни одного тебе пролетария. Жуть меня взяла, а моряки не растерялись. Повернули моментально свои пушки и окропили их в упор картечью, да так, что человек двести положили. Хорошо стреляют и труса никогда не празднуют…

– Вы ему, товарищ командующий, не верьте, – обратился к Лазо круглолицый с желтыми усиками матрос и со смехом добавил: – Это он подмазывается к нам, боится, чтобы его из батареи не вытурили, как самую последнюю контру.

– А разве есть за что?

– Водку любит, а мы трезвенники. Зарок у нас – пока не угробим Семенова, ни капли в рот не брать…

Уезжая от артиллеристов, Лазо слышал, как Федот с обидой в голосе выговаривал матросу:

– Осрамил ты меня, Васька, а еще другом считаешься. И какой тебя леший за язык дернул?

– А ты не пей, если другом быть хочешь, – наставительно сказал матрос.

«Серьезный морячок», – рассмеялся про себя Лазо и обернулся, чтобы еще раз взглянуть на него.

Через полтора часа он был в расположении Первого Аргунского полка, вновь сформированного и приведенного на фронт бывшими его офицерами, большевиками Метелицей, Богомягковым и Бронниковым. Аргунцы стояли в степи под Цугольским дацаном – известным на все Забайкалье буддийским монастырем, а штаб их разместился в заезжем монастырском доме.

Увидев с пригорка дацан, Лазо остановился и долго разглядывал поразивший его своей архитектурой красно-белый трехэтажный храм, над которым носились большие голубиные стаи. Черепичная крыша храма с круто загнутыми кверху углами, с белыми трубами в жестяных колпаках, увенчанная в центре золоченой башенкой, напомнила ему китайские пагоды, снимки которых он видел совсем недавно, просматривая в библиотеке читинского музея «Летопись войны с Японией».

– Ты знаешь, товарищ командующий, сколько в дацане живет лам, ну, монахов, по-нашему? – спросил его один из ординарцев.

– Сколько?

– Их тут пятьсот человек. Один другого жирнее да толще. Бывал я прежде с отцом на бурятских праздниках и нагляделся на этих бездельников. Они тут против нас такую агитацию разводят, что аж уши вянут. А буряты – народ темный, верят им, из-за этого и чураются нас, хотя с нами и по пути им.

– Постараемся пресечь эту агитацию. Подберем преданных нашему делу грамотных бурят и пошлем по улусам. Сегодня же я посоветуюсь на этот счет с кем следует, – сказал Лазо и, хлестнув коня нагайкой, помчался в дацан.

Заезжий монастырский дом стоял среди обширного двора, обнесенного оградой из серого камня. В одной из его просторных и неприглядных комнат с небелеными стенами сидели за длинным некрашеным столом комиссар полка Георгий Богомягков и Василий Андреевич Улыбин. Они пили из зеленых солдатских кружек горячий чай и вели разговор о Лазо.

– Я удивляюсь необычайной выносливости этого человека, – говорил кареглазый и курчавый, порывистый в движениях Георгий Богомягков, всеобщий любимец полка. – Он все время на ногах, все время в движении. Последние две ночи не спал, и я уж знаю определенно – не уснет до тех пор, пока мы не перейдем Онон. Пока я не познакомился с ним поближе, меня сильно смущала его молодость. Но в данном случае она не помеха, а великое преимущество.

– Преимущество, да еще какое! – улыбнулся в густые каштановые усы Василий Андреевич и расстегнул воротник своей гимнастерки. – Я вот, к примеру, чуть что – и расписался, а Сергей усталости не признает. Но меня удивляет не эта его железная выносливость. Я поражен его необычайной многогранной одаренностью, редким и счастливым сочетанием самых благородных человеческих качеств. Он прекрасный математик, шахматист, непревзойденный оратор и вместе с тем невероятно скромный, до смешного застенчивый в быту человек. Я знаю его уже полгода и все не перестаю в душе восторгаться им, радоваться, что есть в нашей партии такие люди.

– Я не знаю всех его способностей, но знаю, что он определенно родился полководцем, – сказал, поднимаясь, Богомягков. – Бой под Адриановкой показал, на что он способен. А ведь человеку только двадцать три года, и за плечами у него не академия генерального штаба, а всего лишь школа прапорщиков военного времени.

– Да, под Адриановкой он сделал смелый и неожиданный ход. Исключительно вовремя бросил он ваш полк в тыл противника, когда, забыв о своих флангах, Семенов стремился во что бы то ни стало захватить станцию. Сколько вы тогда прошли за сутки?

– Не меньше ста двадцати верст. Мы вырубили до двух батальонов семеновской пехоты и наделали такого переполоха, что атаман сразу повернул назад. От пленных потом мы узнали, что наш полк показался ему дивизией, как прошлись мы у него по тылам с правого фланга на левый…

– Я видел Сергея на митингах и видел в бою, – помолчал, снова заговорил Василий Андреевич. – Если, стоя на трибуне, он умеет находить самые простые и доходчивые слова, то в бою умеет быстро принимать правильные решения. Он расчетлив и абсолютно бесстрашен…

В это время в комнату, гремя шашкой, вошел командир полка Метелица, красивый широкоплечий человек в серой каракулевой папахе. Услыхав последние слова Василия Андреевича, он рассмеялся и сказал:

– Абсолютно бесстрашных людей, товарищи комиссары, по-моему, вообще не существует. Это просто красивая фраза – не больше.

– Ну, это как сказать, – загорячился Богомягков.

– Да ты сперва выслушай, что я тебе скажу, – присел к столу Метелица. – Я видел в своей жизни много смелых командиров. Видел азартных и отчаянных, которые везде и всюду бросаются первыми в бой. Наконец я встречал просто хладнокровных и мужественных людей. Но даже и там всегда бросалось в глаза, что хладнокровие их напускное, спокойствие необычное. Никогда они не забывали и не могли забыть, что подвергают себя опасности.

– А вот представь себе, что Лазо не похож на таких людей.

– Это верно, – поддержал Богомягкова Василий Андреевич, – в самом опасном положении Сергей остается, в сущности, таким же, как всегда. Никакой настороженности, никакого волнения ты не увидишь на его лице. Иногда мне кажется, что ему совершенно безразлично – останется он в живых или нет.

– Нет, таким он представляется только тебе. На самом же деле он просто владеет нервами лучше нас, грешных. А страх смерти – это такая штука, которая живет и будет жить в каждом человеке.

– Страх страхом, – ответил ему Богомягков, – но есть чувство более сильное, чем страх.

– Например?

– Например, чувство ответственности за порученное дело, чувство долга. Когда мысль всецело занята этим, люди просто забывают о такой неприятности, как смерть. Лазо, по-моему, относится именно к этому сорту людей.

– Возможно, не отрицаю, – согласился Метелица и, взглянув в окно, воскликнул: – А вот и сам виновник нашего спора пожаловал! Ничего не скажешь, легок на помине.

Лазо быстрыми шагами вошел в комнату, негромко, слегка картавя, поздоровался:

– Здравствуйте, товарищи! – И сразу же обратился к Василию Андреевичу: – Давно здесь?

– Да уже часа два.

– Пока не забыл, попрошу тебя: в ближайшие два-три дня возьми на учет всех красногвардейцев из бурят, выбери из них самых грамотных и разошли по окрестным улусам. Пусть они расскажут там, что представляет собой Красная гвардия, за что она воюет с атаманом Семеновым.

– Хорошо, сделаю.

– Ну а теперь, товарищи, рассказывайте. У вас, кажется, дела идут не плохо? – обратился Лазо к Метелице и Богомягкову.

– Дела не плохие, – ответил Метелица, – ни одного семеновца на этом берегу Онона не осталось.

– Разведку на ту сторону не посылали?

– Послали. Выбрали десяток самых смелых казачков, которые не боятся воды, и перемахнули они у нас через Онон вплавь.

– Без коней?

– Нет, почему же без коней? Именно с конями. Иначе здесь не переплыть – течение слишком быстрое. Хорошие кони с ним справляются, а люди не могут. Наши ребята переправлялись, вцепившись в хвосты и гривы. Скоро должны они таким же манером назад вернуться.

Лазо на минуту о чем-то задумался, затем спросил:

– Ну а если взять да пустить по следам разведки весь ваш полк? Возможно это?

– Попытаться, конечно, можно, но дело рискованное. У кого кони к воде привычные, те переплывут, а за остальных не поручусь, перетонут.

– Я вас очень прошу подумать над этим. Если бы удалось хоть половину полка переправить на ту сторону, мы легко сбили бы семеновцев с сопок у линии железной дороги. Иначе там у нас будут большие жертвы – реку придется форсировать под огнем. Топтаться на месте нам некогда, мы должны наступать и покончить с Семеновым раньше, чем окажутся у нашей границы японские дивизии из Мукдена и Порт-Артура. Быстрым разгромом семеновской банды мы лишим их удобного повода для вторжения в Забайкалье.

– Раз такое дело, будем думать о переправе, – согласился Метелица. – Надо бы еще разок съездить на берег Онона, выбрать место для переправы. – Тогда давайте немедленно отправимся. Только учтите, вы должны переправиться поздно вечером или даже ночью и обрушиться на белогвардейцев, как снег на голову.

Метелица рассмеялся.

– Мы еще и о дневной переправе не договорились, а ты уже новое требование предъявляешь. В темноте совсем трудно будет…

Онон стремительно катил сверкающую на солнце желтоватую воду. Много бурных водоворотов на его поверхности. Вода там пенилась и бешено крутила. Пока командиры искали место с более спокойным течением, на правом берегу появилась разведка аргунцев. Привязав к седлам снятую с себя одежду и оружие, разведчики стали переправляться обратно. Лазо видел, как смело и уверенно действовали они. Сведя коней на поводу в воду, они вцепились им в гривы и поплыли. Кони все время всхрапывали и старались повернуть вниз по течению, но разведчики не давали им сделать это и быстро плыли наискось. Снесло их далеко, но минут через пятнадцать все они благополучно выбрались на берег.

Расспросив разведчиков, Лазо узнал, что большая кавалерийская часть противника стоит в одном из казачьих поселков верст на шесть выше по течению. Напротив же дацана находится только сторожевая застава численностью в двадцать-тридцать человек.

– Ну что ж, товарищ Метелица, – сказал тогда Лазо. – Обстановка для переправы самая подходящая. Давайте готовиться. С вами остается Василий Андреевич, а я должен спешить в Оловянную. Там мы будем форсировать реку в два часа ночи. К этому времени я надеюсь услыхать в тылу у семеновцев хорошую перепалку. Она будет сигналом для нашей атаки.

– Все сделаем, товарищ Лазо, – заверил его Метелица.

А Богомягков добавил:

– Можете на аргунцев положиться. Не подведем.

Вернувшись в Оловянную, Лазо вызвал к себе командира дальневосточников. Бородавкин доложил, что у него все подготовлено для переправы через Онон. Матросы запаслись веревками и крючьями, чтобы перебраться по взорванным фермам на уцелевшую часть моста.

– Сколько у вас ручных пулеметов? – спросил Лазо.

– Двенадцать штук.

– Пулеметчики должны перебраться за реку одними из первых. От них будет зависеть успех всей этой операции. Либо мы закрепимся там, либо нас сбросят в воду. Раз установлено, что против нас стоят офицерские роты, значит, бой будет трудным.

Чтобы отвлечь внимание противника от моста, Лазо приказал Черемховскому и Канскому отрядам, стоявшим выше по течению, начать демонстративную переправу на своем участке. Скоро там завязалась ожесточенная орудийная и пулеметная стрельба.

Стояла темная облачная ночь. Несмолкаемо шумел Онон, перекатывая черную воду через взорванные, наполовину затонувшие фермы. Ровно в час ночи к мосту подошел отборный отряд матросов. Дождавшийся их Лазо спросил у Бородавкина, все ли в порядке, и, получив утвердительный ответ, тихо сказал:

– Пора начинать.

Четыре коренастых, мускулистых матроса, сняв сапоги и бушлаты, с кинжалами в зубах осторожно спустились в воду и пропали в густой темноте. Они должны были, не подымая шума, заколоть семеновских часовых на той стороне.

Выждав десять минут, следом за ними повел пулеметчиков Бородавкин. Лазо крепко пожал ему руку:

– Держитесь во что бы то ни стало.

Прошло еще десять томительных минут. Все было по-прежнему тихо. Мокрые с головы до пят разведчики, как кошки, без малейшего шума подобрались к семеновским часовым и расправились с ними. Затем они помогли перебраться на уцелевшую половину моста пулеметчикам. Достигнув берега, пулеметчики быстро залегли, приготовились к стрельбе.

Один из разведчиков несколько раз дернул протянутую через реку веревку, извещая Лазо, что все в порядке. И тогда Лазо лично повел через фермы остальных матросов, ежеминутно рискуя свалиться в черную, гневно клокочущую воду. Когда добрались до середины реки, пробиравшийся следом за ним матрос поскользнулся, ударился головой о железную балку и, не охнув, не вскрикнув, пошел на дно.

В два часа, когда на правом берегу уже накопилось человек полтораста матросов, семеновцы, наконец, почуяли неладное и открыли бешеную стрельбу по мосту. Лазо пустил тогда в небо одну за другой две красные ракеты, и тотчас же красногвардейские батареи ударили по высотам, занятым семеновцами. Матросы поднялись как один человек и с криками «ура» кинулись к черневшим впереди окопам предмостного укрепления, ворвались в них, прокладывая себе дорогу гранатами и штыками.

А вскоре на юго-востоке, в тылу у противника, началась беспорядочная стрельба. Это подавали весть о себе аргунцы. Семеновцы дрогнули и начали отступать.

Роману не пришлось на этот раз выслушивать попреки отца и деда. Не успели в семье Улыбиных узнать, что Роман записался в Красную гвардию, как была объявлена мобилизация казаков пяти возрастов. Мунгаловских добровольцев весть о ней захватила еще в поселке. Назавтра, вместе с мобилизованными, они двинулись на Нерчинский Завод. Всех их набралось человек шестьдесят. Фронтовики были вооружены винтовками и шашками, а молодые казаки имели только холодное оружие.

В Нерчинский Завод мунгаловцы прибыли в полдень. Молодцевато проехав с песней по каменистой Большой улице к центру города, они увидели, как внизу, на базарной площади, заполнив ее от края до края, толпились мобилизованные. Все магазины на площади были наглухо заколочены. Часть купечества уже успела бежать в Маньчжурию, благо, граница была всего в двенадцати верстах. Остальные отсиживались в полутемных покоях особняков, с опаской поглядывая на улицу из-за тяжелого бархата гардин.

Посреди площади, рядом с навесом, под которым стояли весы базарного комитета, возвышалась сколоченная из теса трибуна. Только успели мунгаловцы остановиться, как на трибуне появился в полном составе уездный исполком. Председатель исполкома Димов, грузный, смуглолицый мужчина лет тридцати пяти, заговорил громко, отрывисто, все время порываясь вперед и постукивая кулаками о перила трибуны:

– Революция в опасности! В Маньчжурии опять поднял змеиную голову атаман Семенов. Реками крови собирается залить он Советское Забайкалье. Мы должны растоптать белогвардейскую гадину, вырвать ее ядовитое жало. Вот почему в Забайкалье объявлена мобилизация крестьян и казаков. Вот почему вы оторваны в горячее весеннее время от мирной работы.

– Заткнись, сволочь! – закричали с одной стороны и тотчас поддержали с другой.

– Не разливайся соловьем! Воевать нас не заставишь.

– Убирайтесь со своей вышки, пока целы!

– Товарищи! – надрывался Димов. – Прекратите безобразие. Так могут кричать только белогвардейцы и офицерские холуи. Революционное казачество не позволит вносить вам дезорганизацию…

– Слезайте!.. Покомиссарили, хватит!

– Куда прешь! Куда, сволочь, прешь! – пронзительно закричали у трибуны.

Толпа качнулась назад.

Роман увидел, как к трибуне рвались, размахивая шашками, десятка полтора казаков. Впереди был широкий, с рыжим чубом, в фуражке батарейца казак-аргунец, похожий на Федота Муратова. Батареец был на целую голову выше толпы. Над головой его свистела шашка.

Батарейцу загородил дорогу солдат-фронтовик с лихо закрученными усами на веснушчатом лице. Батареец легко отбил направленный на него штык и, не останавливаясь, развалил солдата наискось от плеча до пояса, потом схватился левой рукой за перила трибуны. Трибуна зашаталась.

У Романа потемнело в глазах. Не помня себя, он ударил коня каблуками под ребра и, выхватив из ножен шашку, поскакал к трибуне. За ним бросились Тимофей, Симон Колесников и Лукашка.

Рябой, с глазами навыкате, пьяный казак пытался достать шашкой сгрудившихся на трибуне людей. Роман сшиб его с ног, ударил плашмя по голове, и, рассыпая удары направо и налево, начал теснить нападающих к навесу с весами. Навстречу ему понесся казак на вороном коне. Тимофей заметил грозившую Роману опасность. В казаке он узнал олочинского богача-скотовода Резухина. Он наверняка зарубил бы Романа, если бы Тимофей не встал на его пути, вздыбив коня. А Роман тем временем напал на батарейца. Батареец, по-волчьи вращая глазами, медленно отступал от него. Подоспевшие солдаты– красногвардейцы подняли батарейца на штыки. Роман видел, как страшно исказилось его лицо и выпала из рук окровавленная шашка.

Остальных нападающих обезоружили. Все они оказались из станицы Чалбутинской, от всех пахло ханшином.

– Стервецы! Нализались! – Солдаты с руганью крутили им за спину руки.

Когда все было кончено и спало возбуждение, Роман сам удивился своему неожиданному поступку. Тимофей, Мурзин и другие фронтовики прямо сказали Роману, что вел он себя молодцом. И ему это было очень лестно. Но в то же время он немного побаивался: весть об этой схватке неминуемо должна была дойти до отца и деда. Роман знал, что родные не похвалят его за то, что он помогал рубить своих же казаков. Однако он успокоил себя:

«Я на войну иду. Тут оглядываться всякий раз на отца и деда нечего. По-своему жить буду».

Из добровольцев и мобилизованных был сформирован Второй Аргунский красногвардейский полк. К вечеру молодым казакам выдали винтовки, мунгаловцы и орловцы, составившие четвертую сотню, выбрали сотенным командиром Тимофея Косых.

Когда разъезжались с площади по квартирам, Роман подъехал к Тимофею и попросил разрешения на отлучку до утра. За ночь надумал он слетать в Чалбутинскую, повидаться с Ленкой. С ней он переписывался от случая к случаю, но около года не видел ее. Тимофей не стал допытываться, зачем понадобилась его молодому другу отлучка. Он только понимающе улыбнулся и сказал:

– Что же, если есть нужда, поезжай. Только, чур, не подводить меня. Завтра к девяти часам утра будь на месте.

Роман поблагодарил его и тотчас же пустился в неблизкий путь. Не жалея, гнал он Гнедого по звонкой горной дороге к зазывно синеющим сопкам Приаргунья, за которыми на крутом берегу раскинулась Чалбутинская. Был он в самом отличном настроении. На душе было безоблачно, как в высоком, празднично сияющем небе над его головой. Всю дорогу он неутомимо пел и насвистывал, представляя себе волнующие подробности предстоящей встречи, поторапливал коня. С собой у него было круглое карманное зеркальце. Иногда он вытаскивал его, чтобы проверить, достаточно ли лихо заломлена фуражка на голове, ладно ли пригнаны винтовка за плечами и патронташи на груди. Не давал он покоя и своему каштановому чубу, стараясь придать ему самый залихватский вид.

В зеленые вешние сумерки въехал он на потном, усталом коне в ограду Меньшовых. Первыми, кого он встретил, были Клавка и Марфа Андреевна. Они только что закончили дойку коров и возвращались со двора с ведрами, полными парного душистого молока. Романа, привязывавшего к столбу коня, заметили они не сразу, и обе испуганно ойкнули, когда он окликнул их. Узнав его, Марфа Андреевна поставила ведро на землю, подбежала к нему:

– Откуда же это ты взялся? Переполошил нас.

– Попрощаться приехал. На войну иду.

Марфа Андреевна всплеснула руками, расплакалась.

– Не миновала и тебя эта участь. И когда же на белом свете воевать перестанут? Дожили, нечего сказать: русский на русского пошел… Дома-то у вас все ладно?

– Да все по-хорошему. Только дедушка слепнуть стал.

Разговаривая с Марфой Андреевной, Роман ухитрился незаметно для нее шепнуть Клавке, чтобы она предупредила о его приезде Ленку. В кухне Романа встретил босой, всклокоченный Лука, дремавший в ожидании ужина на теплой лежанке. Вешая на стену снятые Романом винтовку и шашку, Лука не удержался, спросил:

– Что же, верой и правдой станешь большевикам служить?

– Пока Семенова не расколотим, домой не вернусь.

Лука сокрушенно покачал головой:

– Не говори так, Ромаха. Оно может и наоборот случиться. Так что ты заранее о своей голове подумай. У Семенова, говорят, нынче сила, да и немалая.

– Какая бы ни была у него сила, а побить его надо. Его японцы со всеми потрохами купили. Хотят они нас под свою власть забрать, а атаман им служит.

– Враки! – сердито буркнул Лука. – Комиссарские наговоры это ты повторяешь. Семенов никому не продавался.

Не желая спорить с ним, Роман молчал.

Марфа Андреевна послала Клавку закрывать ставни. Она закрыла, но назад не вернулась. Роман догадался, что она забежала к Гордовым. Марфа Андреевна собрала тем временем на стол. Только принялись Лука с Романом за ужин, как с надворья быстро вбежали Клавка и Ленка. Ленка раскраснелась и запыхалась, глаза ее сияли. Смущенно поздоровалась она с Романом и прошла следом за Клавкой в темную горницу. Там они начали шептаться и хохотать. Лука поднес Роману разведенного спирта и спросил:

– Когда же теперь ты женишься?

Роман выпил стакан до дна, покосился на полуоткрытые двери горницы, за которыми вдруг утихли смех и шопот, помедлил и громко сказал:

– Давно собирался, да все не получалось. А теперь и загадывать нечего, раз поженили меня с ружьем и шашкой.

После ужина Роман пошел убирать коня. Ночь была ясная и какая-то странно гулкая. Отчетливо доносились далекие звуки. Прислонясь к плетню, слышал Роман, как за Аргунью гортанными голосами переговаривались китайцы, заунывно скрипели колеса обоза. На русской стороне из черных высоких сопок, с лужаек станичного выгона долетали до него ржание и храп лошадей, звяканье бубенцов.

Скрипнула сенная дверь. Это вышли из дома Ленка и Клавка. Они спустились с крыльца, подошли к воротам и остановились, не замечая Романа. Постояли, послушали. Потом Ленка тихо спросила Клавку:

– Где же он? – В ее голосе были нетерпение и обида.

Роману захотелось броситься к ней, испугать ее криком, но вместо этого он отодвинулся подальше в тень.

– Придет, никуда не денется, – успокоила Клавка. – Пойдем на лавочку.

Но Ленка разочарованно тянула свое:

– Этак мы наговориться с ним не успеем… Время уже позднее.

От ее слов сладко заныло у Романа в груди, облило жаром сердце. Он шагнул к девкам из тьмы, озорно посмеиваясь, и, чтобы не испугать их, тихо сказал:

– Здесь я.

Через минуту они уже сидели на меньшовской лавочке. Роман в середине, девки по краям. Но разговор клеился плохо. Клавка поняла, что ей пора удалиться, и, не придумывая никакого предлога, попрощалась и ушла. Выждав, когда закрылась за ней калитка, Ленка придвинулась к Роману, играя концами полушалка, сказала:

– А я про тебя нехорошее слышала. Ты, говорят, сегодня в Заводе наших аргунцев рубить помогал. Правда это?

– Правда.

Ленка испуганно отшатнулась от него.

– Как же у тебя рука на своих поднялась?

– Они мне не свои, они белогвардейцы. Они первые начали. Один из них солдата от плеча до пояса клинком развалил ни за что ни про что. Увидел я это, и потемнело у меня в глазах. Выхватил я клинок из ножен и полетел на него. Обезоружить мы его хотели, да разве к пьяному подступишься? Матерится он на чем свет стоит и клинком машет. Разъярились тогда солдаты и подняли его на штыки.

– Мой отец тебя шибко ругает.

– Да откуда вы узнать об этом успели?

Ленка пояснила, что отец узнал обо всем от мобилизованных чалбутинцев, приехавших вслед за Романом провести ночь перед походом дома. У убитого казака была в Чалбутинской целая улица родни. Помолчав, Ленка сказала, что с меньшовской лавочки лучше уйти в другое место. О приезде Романа в станице уже знают. И если весть об этом дойдет до родственников убитого, то ему живым назад не выбраться. Рассказывая, Ленка дрожала как в лихорадке и понижала голос до шепота. Роман попробовал ее успокоить, удержать на лавочке. Этого требовало его самолюбие, хотя рассудком он был согласен с Ленкой. Но она не сдалась. Встала с лавочки, взяла его за руку:

– Пойдем, а то я сейчас домой убегу.

Роману пришлось покориться. Ленка повела его по проулку на зады меньшовской усадьбы. Скоро они очутились на обрывистом берегу Аргуни и пошли вверх по реке. Берег, постепенно подымаясь, упирался здесь в крутую, заросшую мелколесьем сопку. Роман почувствовал нежный запах цветущей дикой яблони. Выбрав поудобнее место, расположились они в яблоневой рощице и стали глядеть на реку. От нее ощутимо веяло холодком и сыростью, и в чернильных ее глубинах мерцали отраженные звезды. Роман накрыл Ленку полой шинели, прижал к себе и спросил:

– Ждать меня будешь?

– И так четыре года ждала. Докуда же больше?

– Пока службу не отслужу.

– А захочешь ли ты после службы глядеть на меня? Я к той поре состариться успею.

– Не состаришься.

Ленка промолчала. Роман услыхал, как она бурно и порывисто дышит, тяжелея и обвисая в его руках. Вдруг она обхватила его шею, жадно потянулась к его губам.

– Не хочу я вперед загадывать, не хочу! – твердила она в каком-то исступлении опаляющие слова. – Мой ты! Я сейчас хочу тебя на пять лет вперед отлюбить, – и с закрытыми глазами искала его губы.

Неузнаваемо охрипшим голосом, теряя самообладание, Роман нашел силы спросить ее:

– А не раскаешься?

– Никогда, ни за что…

…Алый отсвет зари играл в реке. Ленка обняла Романа и расплакалась:

– Вот и жена я твоя невенчанная.

Еще на ресницах ее висели слезы, а она улыбнулась и принялась осыпать поцелуями его лицо, глаза. Роман с жаром и нежностью отвечал на ее поцелуи, и ему было радостно сознавать, что Ленка теперь принадлежит ему. И хотя она ни о чем не спрашивала его, он, чувствуя себя виноватым, сказал:

– Пока жив, буду радоваться, что люб я тебе.

Ленка ничего не ответила ему на это, глаза ее были задумчиво устремлены в сторону светлеющей полоски зари.

– Дай-как мне левую руку, – вдруг попросила она.

Роман подал. Она вытащила из кофточки булавку и проколола ему указательный палец, а когда выступили на месте укола капельки крови, припала губами и выпила их. Потом заставила Романа сделать то же самое с ней.

– Зачем это? – немного погодя спросил Роман.

– Поверье есть. Только ты не смейся. Я от нашей бабушки слышала. Если, говорит, в первую ночь муж с женой возьмут и выпьют друг у друга по капле крови, то век будут жить в любви и радости, а дети у них будут кровь с молоком. Только делать это надо в чистом поле, на утренней заре. Поглядела я на зорьку и вспомнила это…

Уже светало, когда расстались они у ворот Ленкиного дома. На прощание Роман сказал, что в его семье в любое время с радостью примут ее, если что случится. Он обещал писать ей при всякой возможности через Меньшовых.

В обратный путь из станицы он выехал при сером свете утра; несмотря на бессонную ночь, не чувствовал усталости и прямо держался в седле. От ворот поскотины с бугра в последний раз оглянулся на гордовский дом, послал прощальный привет Аргуни и яблоневой рощице, где провел незабываемую весеннюю ночь.

Алешка Чепалов, Петька Кустов и Митька Каргин поехали ночевать к купцу Демидову.

Алешка, помахивая столбовой нагайкой, тихо говорил:

– Дела творятся… Жалко казаков. Не вытерпели и влипли.

– Батареец-то молодец! – сказал Петька. – Побольше бы таких, так давно полетели бы комиссары вверх тормашками.

– Следует за него Ромке с Тимошкой пулю в затылок всадить.

Петька помолчал, потом тихо, почти шепотом, произнес:

– Знаете, ребята, меня хоть и мобилизовали, а все равно я товарищам служить не буду. При первом же удобном случае к атаману Семенову перебегу. Я еще сведу кое с кем счеты за отца.

– Я тоже верой и правдой служить не собираюсь. Не больно интересно лоб за разную сволочь под пулю подставлять. Мой отец недаром лучшего коня заседлал. Говорил мне: чуть что, сразу перебирайся на ту сторону. Там за свое кровное воевать будешь.

– Ясно. Значит, будем готовиться…

Купец Демидов, высокий, благообразный старик с апостольской бородой, встретил их в ограде.

– А, вояки наехали!.. Здравствуйте, здравствуйте! Присягнули, значит, на верность большевикам? Что ж, повоюйте, повоюйте. Туго большевикам приходится.

– Мы им служить не собираемся. Не смейся, дядя! – сердито обрезал Алешка.

– Ой, да ты потише говори! Я ведь, братец, пошутил. Только ты потише… Не ровен час, услышит кто-нибудь, так со света сживут. Лучше в доме обо всем поговорим.

В полутемной прохладной столовой Демидов усадил парней за стол, на котором остывал пузатый никелированный самовар на черненом серебре подноса. Демидов прикрыл все двери.

– Теперь закусывайте, чаевничайте, да будем разговаривать. Ты знаешь, Алешка, кто у нас был здесь недавно от атамана Семенова?

– Кто?

– Помнишь, у вас стоял на квартире войсковой старшина Беломестных, когда в Мунгаловском перед войной кадровцев учили?

– Еще бы не помнить! Помнишь, Петька, толстый такой? Ты еще ему землянику носил продавать.

– Помню.

– Так вот, братцы мои, этот самый Беломестных и приезжал сюда с семеновцами. Пять человек их было. Кони у них – прямо картинки. Вооружены до зубов: и «маузеры», и гранаты, и всякая всячина. Да и сами-то все как на подбор. Одно слово – гвардейцы. Неделю они у меня тайно жили.

– Зачем приезжали-то?

– Попроведовать… Ха-ха… На жизнь нашу непутевую посмотреть, настроеньице станичников узнать.

– Вот бы хорошо его увидеть!

– Даст Бог, и увидишь. Он мне тут многое порассказал. Семенов, говорит, теперь по-настоящему оперился. Голыми руками не схватишь, обжечься можно. Япония ему помогает. Навезли, говорят, в Маньчжурию и пушек, и пулеметов, и обмундирования всякого разного. Все солдаты и казаки в заграничной справе щеголяют. Вам, по-моему, сразу же надо к нему подаваться. Так оно верней будет.

– Мы и сами об этом думку держим.

– И хорошо сделаете.

– Я за отца еще расплачусь, – сказал Петька Кустов. – Так расплачусь, что чертям тошно станет! Первому Тишке Косых красные сопли пущу.

– Это не он ли нынче помогал комиссарам казаков вязать?

– Он самый. Да не один он, у него и друзья-приятели есть. Такие же волки.

– Ой, начеку вам, ребятушки, надо быть. В оба за ними смотрите, а то они вас в момент пришить могут.

– Это мы посмотрим, дядя. Мы ведь тоже стрелять умеем. Постараемся, чтобы нам вперед довелось стрелять по ним.

– Дай-то Бог! Об этом и день и ночь молиться буду. А теперь давайте спать. Утром раненько вас разбужу, – сказал Демидов, подымаясь со стула.

В один их последних майских дней головная четвертая сотня Второго Аргунского полка из мунгаловцев и орловцев под командой Тимофея Косых подходила к степной станице. Дорога шла по выжженным волнистым увалам. Седые орланы кружились над степью. На увалах, у красноватого щебня нор, рыжими столбиками торчали любопытные сурки, тревожно перекликаясь.

Дорога вывела на голый бесплодный хребет.

Одолев подъем, сотня остановилась на самом гребне на короткий десятиминутный отдых. Здесь веял легкий вершинный ветер. Далеко-далеко внизу, в текучем и горячем мареве была видна станица. В самой гуще ее построек жарко горела серебряная звезда: цинковая крыша какого-то дома. Ближе синели озера, неоглядно волновались увалы, серел мелкорослый тальник. За тальниками, как мухи на хлебном ломте, рассыпались коровы и овцы.

– Можно закурить, – разрешил Тимофей.

С конем на поводу присел он у обочины пыльной дороги. Из нагрудного кармана суконного френча вынул черный шелковый кисет, расшитый колосьями и васильками.

– Успел кому-то закрутить голову, – рассмеялся Иван Гагарин. – А ведь жил как будто совсем по-монашьи. Ловкач! Ну что же, разобьем вот золотопогонников да на радостях и свадьбу справим. Дай-ка поглядеть подарочек.

– Даром не давай. За погляд три рубля, – пошутил Роман.

– Отвяжитесь вы все, – рассеянно отмахнулся Тимофей и спрятал заветный кисет.

Он вспомнил свою последнюю встречу с Феней у старой мельницы на берегу Драгоценки.

Она полоскала белье, когда он приехал выкупать перед походом коня.

– Откуда едешь, Тиша? – спросила Феня.

– С заимки. Завтра воевать уезжаем. Слышала?

– Как вам не надоела эта проклятая война, – сердито сказала Феня. – Не успели дома пожить и опять на войну. Без вас там не обойдется, что ли?

– Обошлись бы, так не поехали бы. Ждать ты меня будешь?

– Долго не буду, а маленечко подожду.

– Ну и на том спасибо.

В курчавых кустиках тальника, за широким мельничным руслом простились они…

Вывел Тимофея из забытья рассерженный голос Гагарина:

– Да ты дай хоть закурить-то, холера этакая! А то подразнил своим кисетом, да и в карман.

– Разве? – удивился Тимофей. – Экая оказия! На, закуривай.

В это время глядевший в сторону Роман закричал:

– Тимофей, гляди-ка! Там, никак, наших обстреляли.

Тимофей вскочил. Заслоняясь ладонью от слепящего солнца, взглянул под хребет. Ушедший за это время далеко вперед разъезд под командой Мурзина, рассыпавшись по степи, наметом возвращался назад к подошве хребта.

Ветерком донесло скороговорку ружейной стрельбы.

– По коням!..

Сотня, лязгнув стременами и клинками, четко выполнила команду. Лица у молодых, еще не нюхавших пороха казаков стали известково-белыми. Алешка Чепалов долгое время не мог найти носком сапога стремя.

– Съезжайте с хребта шагов на тридцать, могут обстрелять, – сказал Тимофей.

Роман, осторожно вытягивая голову, стал смотреть вниз. Там, у похожих на букву П ворот поскотины, бежали под бугор маленькие, как муравьи, люди. Через минуту из-под бугра вымахнула на дорогу конная группа человек в двадцать и стала стремительно уходить к станице. Тимофей подозвал низкорослого, расторопного казака Шароглазова из Орловской:

– У тебя добрый конь?

– Ничего.

– Поедешь с донесением к командиру полка. Передашь ему на словах, что наш разъезд столкнулся с разъездом противника. Станица, по-видимому, занята. Сотня будет наступать, чтобы выведать силы противника боем. Понял?

– Понял.

– Ну, так шпарь вовсю.

Сотня стала спускаться с хребта к поскотине. Из соседнего узкого и кривого оврага появился Мурзин с разъездом. Взволнованный и серьезный, он подскакал к Тимофею:

– Чуть было, паря, не влип. Посыпали нам перцу на хвост.

– Все живы?

– Все. Только у Гришки Первухина коня малость поранили.

– Надо было лучше смотреть.

– Смотрели. Только там у ворот ров здоровенный. Они в нем и затаились. Хорошо, что ближе не подпустили, а то бы всем крышка была.

На увалах перед станицей замаячили конные.

– Вот они! Вот они! – закричали разом многие из казаков.

Сотня спешилась, развернулась в цепь.

Коноводы сгрудились под рыжим обрывистым бугром, из которого выбивался холодный и ясный, как детские слезы, ключ.

В светлой томительной тишине благодатного майского полдня короткими перебежками начала наступление сотня. Невидимый враг таился на дальних, синеющих мглисто увалах. И оттого, что он ждал, не стреляя, становилось невыносимо жутко.

Алешка Чепалов, перебегавший справа от Романа, присел за кустом прошлогодней жесткой колючки.

– Чего расселся? Вперед! – закричал на него Роман, содрогаясь от какой-то жестокой радости.

– Ногу смозолил я. Идти не могу. Переобуться мне надо.

– Нашел время переобуваться! Ты у меня дурака не валяй!

– Ей-Богу же, не могу идти… – плаксивым голосом тянул Алешка, не собираясь вставать.

Роман рассвирепел. Он упал на колено, вскинул винтовку и стал целиться Алешке в лоб.

– Ты, купеческий недоносок… или ты у меня пойдешь, или застрелю, как собаку!..

Алешка торопливо поднялся. С побледневшим лицом, с трясущимися губами пошел вперед. И все время, пока не нагнал цепь, трусливо оглядывался на Романа.

Похожий на хлопок бича, донесся далекий выстрел. Потом еще один, потом сдвоило. И вдруг застучало часто-часто, словно проехал там кто-то во весь карьер на гремучей телеге по острым и звонким дорожным камням. Тонко посвистывая, высоко пролетели первые пули.

Сотня залегла на плоской песчаной вершине увала, похожей на множество других вершин вздыбленной, горькой степной земли. Началась ожесточенная, беспорядочная пальба. Молодые казаки с серьезными серыми лицами выпускали обойму за обоймой. Они мстили врагу за пережитое чувство страха.

Вдруг мглистая даль тяжело вздохнула. Колыхнулся текучий мерцающий воздух. С бешеным, сверлящим воем пролетел снаряд и ударился в бурый, рыхлый увал за цепью. Высокий, коричневый столб песка, опоясанный огненной фольгой, поднялся на том месте. Через минуту такой же яростно повитый удушливым пламенем столб встал перед самой цепью, закрывая солнце. И страшную песню смерти пропели над плоской вершиной осколки японской шимозы.

Первым заползал в смертельных судорогах, закричал нечеловеческим голосом краснощекий Васька Сараев – вечный орловский батрак. Острозубый ржавый осколок шимозы перебил ему обе ноги. Хватая короткими остывающими пальцами сизый щебень, он надсадно громко выл:

– Ой, братцы! Ой, братцы! Пить… Дайте же пить…

Трудно и медленно расставался Василий с жизнью, поливая своей кровью голый увал.

К нему подползли Роман и Данилка Мирсанов. Приподняли его под руки. Потухающими глазами Васька посмотрел на Романа:

– Не трогайте. Все равно пропал я. Лучше добейте меня, прекратите мою муку.

– Ничего, паря, доставим тебя в больницу. Вылечит доктор. Вот вылечили же меня, – утешал, как умел, Роман, стискивая зубы, чтобы самому не разрыдаться.

Сотня стала отходить к коноводам, прячась в канавках и лощинах. Выручил ее подоспевший полк. Он далеко протянулся к югу, незамеченным перевалил хребет, развернулся в неоглядно широкую лаву и бросился на станицу в конном строю. Семеновцы, не принимая боя, отступили на юго-запад.

Богатая степная станица была пустой, словно пронеслась по ней страшная моровая язва и начисто вымела людей. Только в одной покосившейся набок избенке у крошечного окошка сидел пучеглазый старик.

– Дедушка! Куда же у вас народ девался? – спросил его командир полка Балябин.

– Убегли, сынок.

– Куда? – Известно куда: к семеновцам. Ведь про вас наговорили, что не люди вы, а звери. Идут, мол, и всех, кто казачьего роду-племени, со света сживают. Тут, конечно, суматоха страшенная поднялась. Все добро бросили. У меня тоже сын с невесткой уехали. Никак я их, дураков таких, уговорить не мог. Словно ума-разума решились.

– А ты как же остался?

– Очень просто. Взял да и остался. Я ведь еще в своем уме. Вы Семенова-то, может, в Китай угоните. Куда тогда наши денутся? Выходит, и им туда же надо подаваться, а там пирогами кормить не станут. В таком разе уж лучше дома умереть.

– Не умрешь, дед, не бойся. Никто тебя и не подумает тронуть.

– Я и сам теперь это вижу. Про вас ведь говорили, что у вас на лбах антихристовы звезды, что будто бы среди вас все больше люди нерусской веры. А тут выходит – что ни парень, то русский. Значит, прав я оказался.

– Правильно, дед!

– Вы, товарищи, может, чаю испить желаете? В таком разе слезайте.

– Это можно. Мы, признаться, порядком подморились…

Четвертая сотня остановилась против белой станичной церкви. Кругом не было видно ни души. В закрытых дворах жалобно мычали голодные коровы, телята угорело метались в стойлах. Когда казаки начали разъезжаться по домам, Фрол Балябин обратился к ним:

– Население, товарищи, все поголовно бежало. Золотопогонники всех здорово напугали большевиками. Предупреждаю, чтобы никто не смел барахолить. Можно брать только воду на чай и больше ничего. Если кто ослушается, пускай на себя пеняет.

Роман и человек десять мунгаловцев заехали в новый пятистенный дом с обшитыми в тес углами, с зеленой железной крышей.

На кухне, куда зашли казаки, была только что протоплена печь. На крашенной охрой залавке стояла большая квашня. Белое пышное тесто в ней выпирало через края. Куски его то и дело шлепались на пол. Их торопливо пожирала забравшаяся в кухню ушастая, тупорылая свинья. В горнице красный половик был изрезан клинками на ленты. На полу валялись загаженные, истоптанные фотографические карточки и вымазанные скотским дерьмом иконы. Ярко начищенный медный самовар с проколотым боком приткнулся у порога. Это семеновские молодчики поорудовали после бегства жителей.

Казаки подкинули в печку сухой, нарезанный кирпичами кизяк, поставили большой чугун с водою. Кизяк разгорелся. Кольцо красноватого ровного пламени обвилось вокруг чугуна. Вода в нем тоненько, по-комариному запела.

Чай пили с остатками домашнего хлеба, густо рассевшись вокруг щелястого некрашеного стола. Разговаривали. Гавриил Мурзин спросил только что приехавшего от Балябина Тимофея:

– Когда Ваську хоронить будем?

– Нынче вечером.

– На кладбище?

– Нет. Похороним за станицей на каком-нибудь видном месте.

– Надо бы матери его письмишко отправить.

– Отправим. Это, брат, не к спеху…

Не успели мунгаловцы напиться чаю, как под окнами зло простучали три выстрела. Все вскочили и бросились в ограду, к коням. На площади, стреляя из «маузера», крутился на рыжем белоногом коне Балябин. К нему со всех сторон скакали красногвардейцы.

Полк выстроился перед командиром и замер.

– Разговор у нас с вами серьезный будет, – сказал глуховато Балябин. И негромкие эти слова были услышаны всеми. – Вы знаете, кто мы такие?

– Знаем!

– Нет! Вы не знаете, кто мы. Хотите, я вам скажу?

Все настороженно замолчали. Почувствовали, что скажет Балябин такое слово, которым ударит как обухом в лоб.

– Мы подлые мародеры, а не бойцы революции. Вот мы кто! Не успели заехать в станицу, как уже разграбили потребительскую лавку. Прельстились на тряпки, на пуговицы.

– Как разграбили?

– Кто разграбил?

– Я, товарищи, тоже не знаю, кто из вас грабил. Но я узнаю. Тот, кто взял эти несчастные тряпки, должен сознаться, пока не дошло до обыска. А там мы посмотрим, что делать с таким народом, – стрелять или миловать.

– Правильно!

– Ну-ка, мародеры, пять шагов вперед!

Никто не сдвинулся с места.

– Стало быть, я тихо говорю. Не все меня слышали. Я могу и громче сказать, – повысил голос Балябин. – Мародеры! Пять шагов вперед.

На правом фланге второй сотни неуверенно тронул коня пожилой казак. За ним, решительно взмахнув нагайкой, выехал другой, тоскливо, исподлобья взглядывая на Балябина. А за ними, ломая безмолвно стынущий строй, обреченно двинулась добрая половина первого взвода.

– Не совестно? – спросил Балябин усатого.

– Какое уж, паря, не совестно. Легче провалиться на этом самом месте.

– Как же вы надумали это! Разве за этим мы поднялись на борьбу? Молчите, корежитесь, как на огне! А знаете, кого мы грабили? Самих себя грабили. Таких же, как вы, горюнов, грабили, народ… Знаете, что за это бывает?

– Пуля, – угрюмо пробасил усатый.

– Сейчас же все выкладывайте, мерзавцы!

И на пыльную траву, на раскаленную темную землю вытаскивали люди из сум, из карманов убогую свою добычу. Выкладывали табак и спички, гребенки и пуговицы и разодранный на кушаки и портянки ситец в мелкую красную клеточку.

– Что теперь будем делать с ними? – кивнул Балябин на мародеров.

– Выпороть!

– Расстрелять!

– Судить! – закричали черствые, хриплые голоса.

Когда угомонился полк, заговорил Балябин:

– Товарищи, я думаю, что за первую вину не будем ни расстреливать, ни пороть. На первый раз мы их простим. Но скажем: «Смотрите, ребята, первый раз вы счастливо отделались. В другой раз не сорвитесь. Тогда пристрелим без всякого суда и следствия». Правильно я говорю, товарищи?

– Простим на первый раз.

– Согласны.

Тогда закричал усатый. Он привстал на стременах, взмахнул рукой:

– Братцы! Дайте слово сказать.

– Говори, говори, расскажи, что думаешь, – разрешил Балябин.

– Братцы! Дорогие мои товарищи! Спасибо вам за справедливый суд. Нашкодили мы. Попутала нас наша мужицкая жадность. Позарились, значит, на табак и тряпки. Забыли, зачем оставили родные села и станицы. Ведь не за тем мы их оставили, чтобы народ грабить. Мы за народ кровь проливать пошли, а не грабить. По гроб жизни мы будем помнить наш позор. Спасибо вам еще раз, братцы, – и он взволнованно и долго кланялся на все стороны.

К вечеру полк выступил дальше.

Через несколько дней полк установил связь с наступавшим вдоль линии железной дороги отрядом дальневосточных моряков. Случилось это во время дневки в поселке Барун-Кондуевском. Для связи прибыл конный разъезд матросов.

Четвертая сотня расположилась в обширной усадьбе богача на краю поселка. Расседланные кони ели из брезентовых торб овес, а казаки толпились в ограде у костров, на которых варился обед. Роман, Тимофей и Семен Забережный сидели на лавочке за оградой, когда в улице появились матросы. Их сопровождали посланные утром на разведку казаки первой сотни. К великому удивлению мунгаловцев, впереди матросов на взмыленном вороном коне, помахивая нагайкой, ехал Федот Муратов.

Несмотря на жаркую погоду, Федот заявился в лакированной скрипящей кожанке и сизой каракулевой папахе, молодцевато заломленной набекрень. На правом боку его болтался «маузер» в деревянной кобуре, на левом – весело позванивала о зубреное стремя серебряная офицерская шашка.

Федот еще издали опознал своих земляков. Огрев коня по лоснящемуся крупу, подскакал к ним.

– Здорово, молодцы! – громко поздоровался.

– Ты это откуда взялся? – спросили его оба разом Тимофей и Роман.

– Откуда следует. Вы думаете, одним вам с белопогонниками драться?

– Тебя, паря, вдруг и не признаешь, – сказал Федоту Семен. – Где это ты так разоделся?

Федот небрежно обронил:

– Заграничное, – и, помедлив, добавил: – Белопогонников мы потрепали под Оловянной… Ну, а вы как? В бою были?

– Довелось.

Из дома напротив показался командир полка Балябин в окружении ординарцев. Роман сказал Федоту:

– Вон наш командир идет.

Балябин подошел, поздоровался и спросил:

– Откуда, товарищ?

Федот подтянулся в седле, кинул руку под козырек:

– По приказанию командующего фронтом товарища Лазо разъезд первого отряда дальневосточных моряков прибыл для установления связи с вашим полком.

В пакете, который Федот вручил Балябину, Лазо предложил держать постоянную связь с его штабом и кратко характеризовал обстановку на фронте. Дальше он приказывал атаковать на следующий день совместно с Коп-Зор-Газом крупную семеновскую часть, занимавшую станицу Ключевскую.

Федот и матросы, пообедав с мунгаловцами, отправились в Коп-Зор-Газ.

– Не подкачайте, ребятишки, завтра! – крикнул Федот на прощанье.

Едва схлынула дневная жара, как полк начал седловку. За ночь ему предстояло сделать большой переход. До Ключевской было верст тридцать. Сотни собирались и выстраивались вдоль дороги, на выезде из поселка. Балябин поздоровался с ними и сказал короткую речь. В ней призывал он Второй Аргунский бить белогвардейцев, как бьет их Аргунский Первый. За это время отправленная в походное охранение полусотня, выслав от себя лобовой и боковые дозоры, скрывалась уже за ближним увалом. Балябин поглядел ей вслед и энергично махнул рукой. С мягким топотом, бряцая оружием и стременами, прошла мимо него первая сотня, за ней вторая, и скоро весь полк вытянулся в длинную колонну.

В тот вечер долго горел над степью радужный веер заката. Все лога и увалы были усеяны цветами даурского подснежника, левкоев и мака. Издали казалось, что на яркой зелени беспорядочно разбросаны белые, желтые, голубые платки. В сопках кричали краснокрылые утки-турпаны, в небе, ежеминутно меняющем краски, окликали друг друга невидимые глазу соколы. В одном месте из скалистого ущелья, от родника, пробежали через дорогу два быстроногих дзерена и пропали в зарослях кустарника.

Роман ехал рядом с Семеном Забережным. Все время, не отрываясь, разглядывал он утопавшую в буйном цветении степь. Еще неделю назад, в день памятного Роману первого боя, степь зеленела робко и неуверенно. Многие увалы и сопки были черны от недавних палов. И было тогда в степи просторно и грустно. А сегодня расстилалась она перед глазами неотразимо влекущая, нежно-зеленая вблизи и дымчато-голубая вдали. Кипела в ней торопливая жизнь растений, зверей и птиц. Семен ехал рядом с Романом и изредка пытался заговорить с ним, но Роман, погруженный в думы, не отвечал ему. Наконец Семена вывело из себя его молчание. Он хлопнул его по плечу и спросил:

– Чего зажурился?

Роман вздрогнул, потер плечо и виновато ответил, что загляделся на степное приволье.

– На цветки любуешься? – колюче улыбнулся Семен. – Да, цветочки хорошие, только заглядываться на них нам с тобой нельзя.

Роман обиделся, раздраженно сказал:

– Вот тебе раз!.. А что же тут плохого? Я, может, после того, как на цветки нагляжусь, злее с семеновцами воевать буду.

Семен поглядел на него и ничего не ответил.

Солнце скатилось за зубчатые сопки на западе. Все тени слились, и степь потемнела. Вместе с сумерками пришла прохлада. Казаки стали надевать шинели.

Роман ненасытно вдыхал в себя настоянный на цветах и травах сумеречный холодок, и суровая готовность биться с врагами за эту степь, за небо и горы родного края все сильнее охватывала его.

Ключевскую увидели сквозь розовый утренний туман. Загадочно лежала она в сырой и темной долине на страдном пути полка.

Связных от Коп-Зор-Газа на условленном месте не оказалось. По-видимому, матросы не нашли отряда. Балябин посовещался с командирами сотен и решил не ждать, а немедленно броситься на станицу, к которой уже подходила спешенная цепь головной полусотни.

Семеновцы проспали. В крайней избе полусотня наткнулась на сонную заставу, поголовно состоявшую из китайских хунхузов. С ними расправились моментально. Обезумев от страха, выскакивали они из избы в дверь и окна и ложились под ударами штыков и прикладов.

В разбуженной выстрелами станице началась губительная паника. Семеновская часть, собранная из хунхузов и чахаров, которыми командовали русские офицеры, оказалась небоеспособной. Когда сотни аргунцев, сверкая шашками, свистя и гикая, понеслись на станицу, хунхузы начали разбегаться в разные стороны. Следом за ними понесся дивизион чахарской конницы на косматых низкорослых лошадях.

Четвертая сотня охватывала Ключевскую справа. В бешеном галопе устремилась она по сухому и ровному лугу вдоль плетней огородов, чтобы отрезать семеновцам путь к отступлению. Впереди всех скакал Тимофей. За ним поспевали Гавриил Мурзин, Лукашка Ивачев и Роман. Отстав не больше чем на десять-двадцать шагов, наметом летели за ними орловские фронтовики и остальные мунгаловцы. Не было среди них только Алешки Чепалова и Петьки Кустова. Попридержав лошадей, остались они далеко позади.

Чахары в цветных халатах и стеганых конусообразных шапках густой беспорядочной толпой вырвались из улицы и бросились в ворота поскотины. Было их человек триста. Многие казаки невольно дрогнули и остановились. Но чахары думали только о бегстве. Напрасно пытался их остановить казачий офицер на белом породистом коне. С криками ужаса проскочили они ворота и рассыпались во все стороны. Яростно настегивая гривастых лошадок, уходили они в туманную утреннюю степь.

Тогда аргунцы пустились преследовать их и скоро настигли задних. Казачьи кони оказались проворней монгольских.

Роман видел, как Тимофей нагнал рослого чахара в желтом халате. Чахар оглянулся и схватился за висевшую на седельной луке винтовку. Но только успел ее вскинуть к плечу, как высоко поднятая шашка Тимофея опустилась на его украшенную шелковой кисточкой шапку. Пролетая мимо, видел Роман, как, широко раскинув руки, медленно валился чахар с коня на дорогу.

На мостике через узенькую степную речку под одним из чахаров споткнулся конь. На него налетели задние. И моментально мостик был завален кучей бившихся лошадей и раздавленными насмерть людьми. Здесь Роман настиг чахара с красным круглым лицом. Видя, что бежать некуда, чахар выхватил из ножен шашку, обреченно взвыл и повернул коня навстречу Роману.

Скрестились шашки, лязгнула сталь о сталь. Вздыбленные кони старались укусить друг друга. Отбивая сильные и опасные удары чахара, как видно искусного рубаки, Роман чувствовал, что ему не устоять. Чахар превосходил его силой и ловкостью. Краснолицый и потный, исступленно рыча, сыпал он удар за ударом. И Роман уже с тоской следил за каждым его выпадом и жалел, что так необдуманно зарвался вперед.

В это время совсем близко раздался оглушительный выстрел. У чахара выпала шашка из рук, и он повалился на шею коня. Роман облегченно вздохнул и оглянулся. В пяти шагах от него передергивал затвор дымящейся винтовки Семен Забережный.

– Ну, моли Бога, что я подоспел! – сказал Семен.

Роман с благодарностью глядел на него, чувствуя, что к горлу подкатывается сухой ком.

Пятнадцать верст преследовала четвертая сотня чахарскую кавалерию. Больше ста человек было зарублено ими и столько же взято в плен.

Остыв от боевой горячки, вели казаки пленных по желтой степной дороге в станицу. Чахары угрюмо молчали, пугливо озирались по сторонам. С минуты на минуту ожидали они, что казаки начнут их рубить. Оживились они только тогда, когда привели их в станицу и загнали в ограду школы, где уже сидели на пыльной траве хунхузы и жевали всухомятку розданный им хлеб.

Вечером Романа, Семена и Данилку Мирсанова отправили с донесением к Лазо на станцию Хада-Булак.

На станцию они приехали утром следующего дня. Первый, кто повстречался им в Хада-Булаке, был Федот Муратов. Он только что подъехал к зеленому вагону, в котором помещался штаб Лазо. Завидев посельщиков, Федот закричал во всю глотку:

– Здорово, мунгаловцы!

Подъезжая к нему, Роман увидел, что два окна в вагоне раскрыты. В окнах была видна группа военных, склонившихся над столом. Услыхав голос Федота, один из них торопливо подошел к окну. Это был широкоплечий, с русской окладистой бородой человек. Он пристально глядел на мунгаловцев и улыбался.

Федот подошел к Роману:

– Ну, как, Улыбин, повоевали нынче?

– Повоевали. Чуть было меня один чахар на тот свет не отправил…

Человек, стоявший у окна, выбежал из вагона и кинулся прямо к Роману.

– Ты, что ли, Улыбин?

– Ну, я… – угрюмо протянул Роман и осекся: человек шел к нему с протянутыми руками и взволнованно говорил:

– Здравствуй, Роман, здравствуй, родимый.

Роман пригляделся к нему и спрыгнул с коня. Он узнал своего дядю Василия. Они обнялись, расцеловались. Василий Андреевич, тяжело передохнув, сказал:

– Не гадал я, не чаял, что племянника здесь повстречаю… – и, оглядывая Романа, добавил: – Добрый казак вырос, добрый. А давно ли под стол бегал?

В окне вагона показался другой человек.

– Ты с кем это встретился, Василий Андреевич? – спросил он, улыбаясь.

– С родным племянником, товарищ Лазо… Много лет не виделись. Погляди, не казак, а прямо картинка, – дотронулся Василий Андреевич с легкой усмешкой до Романова чуба.

Видя смущение Романа, Лазо рассмеялся, показывая ровные зубы, и в его юном лице было столько задорного, непринужденного и такого, казалось, знакомого, что Роман тоже радостно засмеялся и почувствовал в груди приятное тепло, точно хлебнул хорошей настойки.

Семен Забережный подъехал к окну и, вытянувшись на стременах, подал Лазо пакет.

– От командира Второго Аргунского.

Лазо разорвал конверт, торопливо пробежал бумажку и крикнул Василию Андреевичу:

– Ты послушай, Василий Андреевич, что аргунцы наделали. Они наголову разбили ключевскую группу противника. Молодцы, молодцы… – повторял в веселом возбуждении Лазо. Выйдя из вагона, он прямо направился к Василию Андреевичу: – Ну, давай познакомь меня с твоим племянником, – и запросто протянул Роману загорелую, юношески крепкую руку.

Всю ночь Роман и Семен Забережный проговорили с Василием Андреевичем в штабном вагоне.

С этой встречи и началась по-настоящему, затянувшаяся на годы, боевая жизнь красного казака Романа Улыбина.

В июне 1918 года красногвардейские отряды гигантским полукольцом развернулись у маньчжурской границы. На крайнем правом фланге многоверстного фронта, где вал Чингисхана уходит из русских степей в монгольские, на курганах с пограничными маяками встали сторожевые пикеты Первого Аргунского полка. На востоке занимали пограничные аргунские станицы полки Коп-Зор-Газа. Но в центре, у линии железной дороги, крепко вцепился атаман Семенов в последний клочок Забайкалья. Ключевым пунктом его позиций была Тавын-Тологой – пятиголовая сопка возле границы. Все отроги ее были изрыты окопами и ходами сообщений, опутаны колючей проволокой. Даурская степь просматривалась с сопки на большое расстояние. Ни одного скрытого подступа к ней не было. Заметив малейшее движение на позициях красных, открывали семеновцы артиллерийский огонь. Даже для одиночных всадников не жалели они японских шимоз и шрапнелей.

Преследуя баргутов полковника Казагранди, первыми вышли на границу восточнее Тавын-Тологоя партизанская бригада Вихрова-Петелина и Второй Аргунский полк. Они оказались далеко в тылу главных сил противника, удерживавших станции Шарасун и Мациевскую. Стоило им овладеть сопкой, как семеновской армии были бы отрезаны пути отступления в Маньчжурию. Чтобы предотвратить эту опасность, Семенов бросил на Тавын-Тологой последние свои резервы: две офицерские роты особого маньчжурского отряда и роту переодетых в русскую форму японских солдат.

Не согласовав своих действий со штабом фронта, связь с которым была крайне затруднена, Вихров-Петелин и новый командир Второго Аргунского Филинов, выбранный вместо Балябина, который был назначен помощником Лазо, решили взять сопку внезапной ночной атакой. Горевшие нетерпением покончить с атаманом и разъехаться по домам, все бойцы на отрядных митингах дружно проголосовали за атаку, и командиры принялись мудрить над планом предстоящей операции, забившись от жары в пастушью землянку.

Вечером, едва погасла над степью заря, сотни аргунцев и петелинцев стали накапливаться во всех падях и лощинах на подступах к сопке. Запрещалось курить и громко разговаривать, на морды коней были надеты холщовые торбы, а бойцы повязали на руки белые повязки. Сотни двигались шагом. В росистых травах чуть слышно шелестел конский топот, поскрипывали седла, позвякивали стремена. Сосредоточенно и хмуро прислушивались люди к ночной тишине и все поглядывали на смутно видимые на фоне сумеречного неба черные вершины загадочно молчавшей сопки.

Четвертая сотня передвигалась среди песчаных отлогих увалов. Ехали по три человека в ряд, держа направление на самую высокую макушку Тавын-Тологоя, над которой переливчато горела зеленоватая звезда.

Роман Улыбин ехал в одном ряду с Семеном Забережным и Петькой Кустовым. Днем он видел, как засыпали с сопки шрапнелью каждого замеченного в степи человека, и теперь часто вздрагивал от тревожного внутреннего холодка и все боялся, что Семен и Петька заметят его состояние. Ему казалось, что только он один волнуется и робеет и что Семен поглядывает на него насмешливо и осуждающе, а Петька ухмылается про себя. Но скоро он услышал свистящий шепот Семена, обращенный не к нему, а к Петьке:

– Ты чего трясешься, как припадочный?

– Да что-то холодно стало, – поежился Петька.

– Холодно… Скажи уж лучше, что душа в пятки ушла. Ехать с тобой рядом и то муторно. – Семен повернулся к Роману: – Ну, а ты как, Ромка, тоже дрожжами торгуешь?

– Нет, до этого не дошло, – сказал Роман и почувствовал себя веселее, но ненадолго.

Он поглядел на угрюмый Тавын-Тологой, на зеленый огонек звезды, такой приветливый и мирный, и у него засосало под ложечкой от мысли, что самое главное еще впереди. И так остро ощутил он предстоящие ночью испытания, что у него на минуту перехватило дыхание и по спине прокатилась льдинка.

Испугавшись своих мыслей, от которых легко было утратить всякое самообладание и сделаться трусом задолго до боя, он украдкой поглядел на Семена. Тот в невозмутимой задумчивости жевал свой пожелтевший от махорочной гари ус, заложив правую руку за клеенчатый патронташ на груди. От одного вида его стало спокойнее на душе у Романа, и он счел за лучшее разговориться с ним:

– Говорят, дядя Семен, у атамана вся сопка пулеметами утыкана, – полушепотом сказал он.

– Говорят… Мало ли что говорят, а ты не больно-то верь всему, что болтают, – недовольно проворчал Семен, и Роман умолк, одновременно пристыженный и успокоенный.

Скоро сотня остановилась у невысокой с обрывистым северным склоном горки, на вершине которой еще с утра лежали на камнях наблюдатели полка. По рядам передали приказание спешиться, а командиры взводов стали отбирать людей в коноводы. Семен, разминая затекшие ноги, подошел вплотную к Роману, шепнул:

– Становись давай в коноводы. Это самое разлюбезное дело.

– И не подумаю даже, – вспыхнул Роман, – я воевать приехал, а не с конями в тылу таскаться.

– Ну и дурак после этого, – обругал его Семен.

В мангаловском взводе в коноводы были назначены Алешка Чепалов, Петька Кустов и трое других, не отличавшихся храбростью казаков. Семен, передавая своего коня Алешке Чепалову, поднес к его носу кулак и сказал:

– Смотри, чадо мамино, коней не растеряй у меня, а не то я тебя в землю вколочу.

– Не бойся, не растеряю, – отстраняясь и не глядя на него, ответил Алешка.

«Вишь, паршивец, еще нос на сторону воротит, в глаза не смотрит», – подумал Семен, словно подносил он к Алешкиному носу не кулак, а пасхальное яичко.

– Ты рожей не крути, ты слушай, сопля купеческая, что тебе говорят, – ткнул он Алешку в бок кулаком.

Оставив коноводов, сотня развернулась в цепь и пошла по волнистой равнине с разведчиками впереди. Шли друг от друга на расстоянии вытянутой руки. По одну сторону от Романа шел Семен, по другую – Лукашка Ивачев. Семен часто спотыкался в темноте и ругался себе под нос, а низенький коренастый Лукашка чувствовал себя как рыба в воде. Шел он легкой, бесшумной походкой крадущейся рыси. Это умение выработалось у него еще в горах Турецкой Армении, где пользовался он славой лучшего разведчика в полку. Время от времени он предупреждал Романа:

– Впереди тарбаганья нора, смотри не угоди в нее.

Роман шел, бесцельно отсчитывая шаги, и невольно подражал его упругой походке.

Сотня остановилась и залегла у самой подошвы Тавын-Тологоя в густой и пахучей полыни. Темная громада сопки заслонила теперь все небо на юге. Время шло медленно, и лежать в одиночку было невыносимо. Несмотря на запрещение, казаки начали покидать свои места, сползаться в кучки и либо молчали, либо взволнованно перешептывались обо всем, что лезло в голову.

Около Семена и Романа, в неглубокой рытвине, где пахло богородской травой и сыростью, собралось семь человек. Семен, посапывая носом, торопливо переобувался. Лукашка втиснулся в середину собравшихся, жевал дразняще пахнущий пшеничный сухарь и тихо говорил:

– Терпеть я не могу этих ночных атак. Плануют командиры одно, а на деле всегда получается другое. Ночью надо не полками, а в одиночку или самое большее взводом действовать, и не вышагивать индюками, а животом землю тереть.

– Да, чтобы ночью хорошо воевать, этому учиться надо, – поддакнул ему Гавриил Мурзин. – Сюда бы теперь кубанских пластунов. Они бы семеновцев тепленькими прихватили.

– Пошто же вы тогда за атаку голосовали, раз считаете, что ни черта у нас не выйдет? – спросил их покончивший с переобуванием Семен.

– Оттого, что рискнуть тут стоит, – ответил Лукашка, – оно ведь всяко бывает. Глядишь, кривая и вывезет. А ежели займем мы сопку, придется Гришке Семенову брать штаны в руки и улепетывать до самого Хайлара. Ну а мы погуляем в маньчжурских харчевнях дня три-четыре и домой с песнями поедем.

Роман слушал их, но не понимал и на старался понять, о чем они говорили. Смешанное чувство тревоги и нетерпения не покидало его. Томясь и волнуясь, он думал: или эта ночь поднимет его в собственных глазах, в глазах Семена, Лукашки и Тимофея, или он совсем не вернется с сопки. Другого исхода для себя он не видел.

В атаку поднялись в предрассветном тумане. Где-то далеко слева крикнул перепел-раностав. Тотчас ему откликнулся ближе другой и еще ближе третий. По этому сигналу и двинулись на сопку с трех сторон все шесть сотен аргунцев и восемь сотен петелинцев.

Увидев, как поднялся из полыни и взмахнул рукой Тимофей Косых, Роман вскочил на ноги, пошел вперед. Ему хотелось взглянуть – дружно ли двинулась сотня, но он поборол это желание и догнал Тимофея, ни разу не оглянувшись назад. Все, что тревожило и волновало его недавно, забылось. Все мысли теперь были сосредоточены на одном: на желании приблизиться к окопам противника прежде, чем их заметят оттуда.

Чем выше поднимались на сопку, тем реже становился сырой моросящий туман. Справа и слева от себя слышал Роман шорох множества шагов, видел на два шага впереди фигуру Тимофея. До гребня сопки было не больше сотни шагов, когда позади вспыхнула беспорядочная стрельба.

– Ура! – закричал Тимофей и с поднятой над головой гранатой побежал вперед.

– Ура! – каким-то чужим голосом подхватил Роман и почувствовал, что ему стало жарко.

В ту же минуту над сопкой взлетели сразу десятки ракет, и бешеной скороговоркой залились пулеметы. С гулом и дребезгом пошло перекатываться от вершины к вершине сатанинское эхо. Все это походило на ночную грозу в горах, где раскатам грома вторят, содрогаясь, теснины и скалы.

На всю жизнь запомнилось Роману, как в ослепительном свете ракет стал виден изломистый гребень сопки, как заблестела у него под ногами мокрая от росы низкая и реденькая трава. Под истошные крики: «Обошли! Отрезали!» – красногвардейцы побежали назад. Метнув к окопам гранату, побежал прочь с искаженным лицом и Тимофей. С жгучей обидой, с сознанием непоправимой беды Роман присоединился к нему и через какую-то минуту потерял его из виду. Над головой несся злой и мстительный ливень пулеметных очередей. «Дзин, дзиу… Тюу, тюу», – выпевали пули на разные голоса, подхлестывая Романа. Он дважды падал, катился кубарем с крутизны, подымался и снова бежал.

Уже на равнине догнал Данилку Мирсанова. Заслышав, что кто-то настигает его, Данилка обернулся и с дико вытаращенными глазами, с трясущейся челюстью вскинул навстречу ему винтовку, но выстрелить не успел. Роман сбил его с ног, перелетел через него и растянулся в мокрой траве.

Вскочив на ноги и хватая воздух широко раскрытыми ртами, они уставились друг на друга, обрадованно вскрикнули и побежали дальше. Только окончательно выбившись из сил, пошли шагом, и тогда лишь Роман заметил, что совсем рассвело. Небо над степью нежно розовело, туман рассеялся. Взглянув на Данилку, он расхохотался: по выпачканному землей лицу его стекали струйки пота. И лицо походило от этого на полосатый арбуз. А на чубатой голове торчал вместо фуражки кустик цепкого перекати-поля.

– Ну и вывеска у тебя, паря. Пугалом бы тебя на огород.

– А у тебя, думаешь, лучше? Ты тоже на всех чертей похож, – беззлобно отозвался Данилка.

За одним из увалов наткнулись они на коноводов первой сотни. Коноводы насилу управлялись с напуганными стрельбой конями. Низкорослый веснушчатый парень с мокрым от пота лицом, с намотанными на руки поводьями, натужно упираясь кривыми ногами в рыжих ичигах, едва удерживал шестерку беснующихся коней. При виде Романа и Данилки взмолился парень плаксивым голосом:

– Помогите, братцы. Эти дьяволы скоро у меня руки выдернут.

Роман и Данилка охотно пришли к нему на помощь, и у них в руках оказалось по паре коней. Они подмигнули друг другу и тотчас же на лучших из них уселись верхами. Недовольный таким оборотом дела, парень забеспокоился:

– Только вы, ребята, на конях-то уехать не вздумайте, а то я за такие штучки могу вас и из винта резануть.

– А умеешь ли ты стрелять-то, горе луковое? – насмешливо спросил Данилка. – По твоим ухваткам тебе за два шага в копну не попасть.

– А вот попробуй, тогда узнаешь, – пригрозил парень и на всякий случай снял из-за плеча винтовку.

– Не горячись напрасно. Никуда мы не уедем, – успокоил парня Роман; он угостил его папироской и выехал на увал.

Везде, куда только хватал глаз, увидел он бежавших в одиночку и группами бойцов. Все они искали своих коноводов, не оказавшихся там, где им следовало быть. Роман принялся махать фуражкой, и все, кто заметил его, двинулись к увалу. Скоро в зеленой лощине за увалом собралось человек полтораста аргунцев и петелинцев. Многие из них оказались без фуражек, несколько человек без винтовок и даже без патронташей. Все были злобно-угрюмы и обескуражены случившимся, все хотели пить. Но поблизости не было ни источника, ни озерка. В полном изнеможении люди садились и ложились на влажный острец.

Один бородач из петелинцев, не увидев своих коноводов, принялся ругать Романа:

– Ты зачем, барахло этакое, махал нам? Кто тебя просил об этом? Мы бы теперь уже где драпали, кабы не завернули по твоей милости сюда. Всыпать тебе нагаек в то место, откуда ноги растут, так будешь знать, как не в свое дело соваться.

– Эх ты, драпало! – сказал на это бородачу загорелый, с лучиками мелких морщинок у карих насмешливых глаз казак в порыжелой кожанке. – Парень правильно поступил. Своего-то коня ты еще найдешь либо нет, а тут на плохой конец можешь к парню же и подсесть, если дальше драпать будешь. Ты, кажется, только и умеешь, что драпать.

Минут через двадцать откуда-то из тыла прибежали казаки первой сотни. Багроволицый, с дикой дымкой в глазах верзила подбежал к Данилке, набросился на него с руганью:

– Ты что на чужого коня взобрался? Слезай, пока я не стукнул тебя по скворешнице.

Обозленные неудачей, усталые люди ругались на чем свет стоит, разбирая своих коней.

Обескураженный Данилка спрыгнул с коня, отдал его хозяину и побрел от толпы как оплеванный. Роман, не дожидаясь, когда ссадят и его, спешился сам.

В это время над залитой утренним светом степью стали вспыхивать и медленно таять белые облачка шрапнелей. С Тавын-Тологоя били по не успевшим скрыться бойцам. Казаки первой сотни галопом понеслись в тыл, пообещав оставшимся найти и послать к ним коноводов.

– Давайте, братцы, тоже смываться, – сказал тогда бородач, – никаких коноводов мы здесь не дождемся.

– Что верно, то верно, – согласился с ним казак в рыжей кожанке. – Вся надежда у нас теперь на свои ноги. А ну, подымайся! – прикрикнул он на тех, у кого не было ни силы, ни желания вставать и тащиться по зною дальше. Подчиняясь его окрику, большинство поднялось. Но несколько бойцов, сморенных дремотой, даже не пошевелились.

– Вы что, подыхать тут собрались! – заорал казак и принялся подымать их пинками…

Когда пошли из увала, Роман почувствовал, что у него сильно стерта нога. Каждый неловкий шаг заставлял его болезненно морщиться. Он разулся и пошел босиком, но, поранив ногу о жесткий прошлогодний острец, опять обулся и шел хромая.

Казак в кожанке, догнав их с Данилкой, спросил:

– Значит, тоже на своих двоих топаем? Давай будем топать вместе.

Он оказался взводным шестой сотни, наступавшей на стыке с петелинцами. От него Роман и узнал, почему вспыхнула в тылу наступающих стрельба. Цепь петелинцев, потеряв в тумане ориентировку, набрела внезапно на шестую сотню и обстреляла ее, приняв за семеновцев.

– Долго думали наши командиры, а не додумали, – раздраженно говорил казак. – За каким чертом пустили они на это дело всю петелинскую бригаду? Надо было отобрать одних бывалых фронтовиков. Они бы не шарахались от каждого куста и не стали бы палить в своих. А тут прослоили нашего брата такими, которые винтовку в руках держать не умеют, и вон какой беды натворили. Многих сегодня не досчитаемся, это загодя можно сказать. У меня во взводе двадцать семь человек было, а идет сейчас со мной всего одиннадцать. Резанули нас в упор из пулеметов.

От увала отошли не больше версты, когда позади раздался истошный крик:

– Семеновская конница, братцы!..

Роман оглянулся назад и побелел: от Тавын-Тологоя, взблескивая на солнце клинками, неоглядно широкой лавой неслась наемная баргутская конница атамана. Она уже огибала справа и слева покинутый бойцами увал. Завидев ее, все побежали.

– Стой! Куда бежите, сволочи? – закричал взводный на бегущих. – От конницы не бегают, а отбиваются.

Но, видя, что никто не слушается его, он выругался, сбросил с себя кожанку и дал такого ходу, что оставил далеко позади себя Романа с Данилкой и многих других.

Завидуя его проворству и резвости, Роман бежал, выбиваясь из последних сил. Он услышал у себя за спиной тяжелый нарастающий вой, похожий на шум бурана. Этот вой тупым сверлом сверлил ему душу, наливал свинцовой тяжестью тело. Скоро ухо уловило бешеный топот гривастых и маленьких лошадок. Сознавая, что дальше бежать бесполезно, он остановился и стал срывать из-за плеча винтовку, чтобы встретить смерть лицом к лицу.

В день выхода красногвардейских отрядов на границу у Тавын-Тологоя Василий Андреевич Улыбин возвращался в штаб фронта из поездки в Первый Аргунский полк. С этим полком он породнился еще в декабре 1917 года. Эшелоны аргунцев ехали с империалистической войны к себе в Забайкалье и приближались к Иркутску, когда в нем шли ожесточенные уличные бои с восставшими юнкерами. Красногвардейцами командовал бывший прапорщик Сергей Лазо. Опасаясь, что казаки примкнут к юнкерам, он просил послать к ним лучших агитаторов. Городской комитет большевиков направил в казачий полк группу агитаторов во главе с Василием Улыбиным, который незадолго до этого выбрался из своей якутской ссылки. Аргунцы, к радости Василия Андреевича, оказались настроенными революционно, и агитировать их не пришлось. Они единодушно постановили оказать поддержку Красной гвардии. Но когда прибыли в Иркутск, с юнкерами уже было все покончено.

Полк в полном составе принял участие в похоронах жертв восстания. Над братскими могилами при огромном стечении народа приняли аргунцы присягу на верность революции и получили новое полковое знамя. Из города уезжали они под красным знаменем, которое вручили им рабочие организации.

Быстро подружившийся с земляками Василий Андреевич вместе с ними уехал на родину. В Чите разогнали они меньшевистско-эсеровский Народный совет и установили советскую власть. А через две недели Василию Андреевичу и Фролу Балябину, председателю полкового комитета аргунцев, пришлось повести полк против выступившего из Маньчжурии атамана Семенова. Выгнав семеновские банды из пределов Забайкалья, аргунцы разъехались по родным станицам, в которых не были четыре года.

Но в апреле, по первому зову областного ревштаба, аргунцы снова поднялись на защиту родного края и сразу же заслужили репутацию самой отважной и дисциплинированной части Даурского фронта.

Василий Андреевич, назначенный помощником Лазо, при всякой возможности наведывался к аргунцам, среди которых завелось у него много друзей. Чтобы укрепить еще больше полк, он влил в него несколько десятков командированных на фронт коммунистов и упросил Лазо создать в нем седьмую особую сотню, состоявшую поголовно из читинских рабочих. Но не только дела заставляли его посещать аргунцев. На досуге любил он запросто посумерничать с земляками у бивачных костров и вволю попеть с ними родные казачьи песни. Годы тюрьмы и ссылки научили его ценить эти скромные житейские радости.

На этот раз он пробыл в полку целые сутки и возвращался обратно внутренне посвежевшим и отлично настроенным. Облокотившись на станковый пулемет, прикрытый чехлом, сидел он в стареньком штабном «Чандлере», неторопливо катившемся по гладкой степной дороге, и задумчиво глядел на зеленеющую степь, на синюю каемку далеких сопок, на снежно-белые вершины встающих из-за них облаков. Оживленная солнцем степь и теплый встречный ветер напомнили ему о былом. В памяти возникло такое же знойное лето. Он вдруг увидел себя, одетого в голубую с расстегнутым воротом рубашку и шагающего за плугом по влажной борозде. За ним по пятам вышагивают скворцы и галки, сизое облачко мошкары вьется над его непокрытой головой. Он здоров и молод. От избытка сил зычно и весело покрикивает на быков, и на голос его откликается эхо в зеленом лесу. А навстречу ему идет отец с лукошком на перевязи. Он довольно улыбается и кричит:

– Вот как уродится здесь пшеничка, мы с тобой развернемся! Свадьбу тебе справим такую, что богачи позавидуют…

Горько вздохнул от этих воспоминаний Василий Андреевич и полез в карман за трубкой. У молодой соседки, которую прочил ему в жены отец, давно уже, наверное, взрослые дети, а ему все еще остается только мечтать о семейной жизни. Ребятишки – это самое милое и дорогое на свете. У командира седьмой особой сотни аргунцев Бориса Кларка, человека одинаковой с ним судьбы, шестеро детишек. Василий Андреевич, наезжая с Кларком и Лазо в Читу, бывал у него в семье и всякий раз не мог смотреть без слез, как встречали маленькие Кларки своего отца, как они шумели и радовались его скромным фронтовым гостинцам, как ощупывали его одежду и оружие, наперебой рассказывали о всякой всячине. Даже Лазо, который был моложе Василия Андреевича на целых пятнадцать лет, глядя на эту картину, считал Кларка счастливцем.

– Ты чужому счастью не завидуй, – говорил ему в шутку Василий Андреевич, – своего не упусти, женись.

– Не упущу. Женюсь обязательно, – посмеивался Лазо. – Да и тебе не пора ли?

– Нет, брат, мне уже поздно, – грустно вздыхал Василий Андреевич и принимался, как умел, забавлять детишек Кларка.

…Верстах в десяти от станции пасся в степи гурт черно-белых овец. Похожий издали на облачко, гурт медленно двигался по широкой равнине под присмотром конного пастуха. По остроконечной шапке Василий Андреевич безошибочно признал в пастухе бурята. Бурят стоял на песчаном бугре и из-под руки смотрел на автомобиль. Вдруг из-за бугра стремительно вылетели вооруженные всадники, отбили десятка два овец и погнали по направлению к станции. Бурят помчался было за всадниками, но в него выстрелили и заставили повернуть назад.

– Вот это да! Грабеж среди ясного дня, – прокричал Василию Андреевичу шофер Антошка Срывцев, скаля в усмешке острые мелкие зубы. – Уж не семеновцы ли это?

Василий Андреевич схватился за висевший на груди бинокль и стал разглядывать всадников.

– Нет, это не семеновцы. Это какие-то наши молодчики орудуют. Экие мерзавцы, чем занялись. Давай гони за ними, – приказал он Антошке и стал снимать чехол с пулемета.

– Есть такое дело, – лихо откликнулся Антошка.

Он круто развернул свой «Чандлер» и начал выжимать из капризного мотора все, что он мог дать. Прядка русого чуба все время падала ему на мокрый лоб, закрывала глаза. Он откидывал ее, исступленно горланил:

– Поболеешь да помрешь, от Антошки не уйдешь!

Завидев настигающий их автомобиль, всадники сорвали с себя винтовки и залпом выстрелили по нему. «Чандлер» сразу резко сбавил ход, его стало заносить вправо. Антошка выглянул из кабины, забористо выругался:

– Собаки! Прямо в колесо потрафили. Чесани их из пулемета, товарищ Улыбин.

Василий Андреевич с крепко сжатыми губами припал к пулемету. Целясь повыше голов, дал по всадникам длинную очередь. Те бросили овец и рассыпались по степи, отчаянно настегивая коней.

Антошка выскочил из кабины с домкратом в руках. Ругаясь, стал устанавливать домкрат под заднюю ось, чтобы снять колесо и заменить его запасным. Василий Андреевич поспешил к нему на помощь. Но как ни торопились они, а смена колеса оказалась долгим делом. Всадники за это время успели скрыться из виду.

Бурят завернул отбитых овец и подъехал к автомобилю. Он оказался скуластым, с малиновыми щеками стариком. Сняв с бритой головы остроконечную шапку, отороченную по низу белой мерлушкой, старик поздоровался, с обидой в голосе спросил:

– Пошто такое делают, товарищ начальник? Так, однако, вконец позорят. Беда, до чего дожили. Куда деваться-то, кому жаловаться?

– Ну, заныл, вольный сын степей, – вытирая паклей свои измазанные руки, насмешливо бросил Антошка, но Василий Андреевич глянул на него так, что он сразу прикусил язык и в припадке необыкновенного усердия снова полез под машину.

Василий Андреевич спросил старика:

– Как вас зовут-величают, товарищ?

– Намжилом зовут, величают Гармаевичем, – приосанился старик на своем обитом серебряными бляхами седле.

– Так вот что, Намжил Гармаевич. Людей, которые хотели угнать твоих овец, мы обязательно разыщем. За это они пойдут под суд. В Красной гвардии нет грабителей и не будет. Ты это всем своим сородичам передай.

Старик укоризненно показал головой:

– Почто так говоришь?

– А что такое? – удивился Василий Андреевич.

– Однако говорить так может только самый главный ваш начальник. Его боятся, его слушаются. А тебя кто послушает, если ты шишка на ровном месте?

Василий Андреевич улыбнулся:

– Вот тебе раз! Да откуда вы знаете, Намжил Гармаевич, кто я такой? Может, я-то и есть самая главная шишка?

– Э, гражданин товарищ, однако, брось смеяться. Где тебе в большом табуне главным бараном быть! Главный-то ведь у вас Лазоев будет. А с Лазоевым где тебе равняться!

Василий Андреевич и вылезший из-под машины Антошка невольно рассмеялись. Разобиженный их смехом, бурят сердито сплюнул, махнул рукой:

– Ну, прощайте.

Ударив коня нагайкой с черенком из козьей ножки, он поскакал к своему гурту.

Василий Андреевич покачал головой и велел Антошке ехать быстрее на станцию.

На станции стояла знойная тишина полудня. Томясь от жары, все живое там искало в этот час благодатной тени, отсиживалось в помещениях, в распахнутых настежь воинских теплушках. Зеленый штабной вагон стоял напротив поврежденной снарядом водокачки. На ступеньке его сидел и клевал носом дежурный ординарец в расстегнутой гимнастерке.

Антошка бесшумно подкатил к самому вагону и тремя короткими резкими гудками известил о своем прибытии. Ординарец, гремя шашкой, спрыгнул со ступеньки, замер навытяжку.

– Какого черта как столб торчишь! – напустился на него любивший покомандовать Антошка. – Не видишь, что помощнику командующего умыться надо? Давай неси ведро воды, да похолодней!

Ординарец схватил в тамбуре жестяное ведро и побежал на водокачку. Антошка поглядел ему вслед и самодовольно улыбнулся. Из вагона вышел Лазо, как всегда, бодрый и подтянутый.

– Ну, как съездили? – спросил он, дружески улыбаясь Василию Андреевичу.

– Удачно, если не считать одного происшествия на обратном пути.

И Василий Андреевич рассказал ему о попытке неизвестных людей угнать овец у бурята.

– Так и знай, что это казаки отличаются, – сказал возмущенный Лазо.

– Нет, зря ты на моих земляков думаешь. Были это не казаки.

– Как же ты мог узнать?

– Очень просто. Казаки никогда не обрезают своим коням хвостов. А эти все были на куцехвостых конях. Я таких коней у нас раньше не замечал. Думаю, что это какая-нибудь новая часть отличается.

– Едва ли, за последние дни к нам все пехота едет. Прибыли позавчера томичи под командованием Голикова и отряд анжеро-судженских шахтеров. Вчера – красногвардейцы из Омска и Новониколаевска. А кавалерии давно не было.

– Разыскать этих мерзавцев надо. Сегодня же займусь этим.

– Обязательно: мародерство нужно выводить под корень, – сказал Лазо и спросил: – Ну а как там аргунцы действуют?

– Вчера растрепали наголову полк баргутской конницы. Если бы все части дрались у нас, как они, давно бы мы покончили с атаманом.

– Не хуже дерутся и рабочие отряды. У них меньше умения, а стойкости и революционной сознательности гораздо больше, чем у казаков.

Василий Андреевич ничего ему не ответил, но чуть приметно улыбнулся. Знал он, что к казакам Лазо относится с предубеждением, как к людям, которые помогали царю нагайкой и шашкой.

Запыхавшийся ординарец вернулся с полным ведром воды. Василий Андреевич разделся до пояса, и Антошка стал поливать ему на руки прямо из ведра. Умывшись, досуха вытерся, поблагодарил ординарца и Антошку и вместе с Лазо пошел в вагон.

– Как насчет того, чтобы пообедать? – спросил он у начальника хозяйственной части штаба, пожилого красногвардейца Аверьяныча.

– Сейчас сообразим, – заговорщически подмигнул ему Аверьяныч с таким видом, что можно было подумать, что через минуту на стол подадут по крайней мере жареного барана.

Но вся суетня Аверьяныча закончилась тем, что перед Василием Андреевичем появилась краюха черного хлеба и котелок с гречневой кашей. Каша была холодная, и положенный в нее кусок бараньего жира лежал не тая.

– Хоть бы подогрел эту размазню, – сказал Аверьянычу Лазо. – С такой еды у тебя Василий Андреевич скоро ноги протянет.

Аверьяныч схватил котелок, чтобы послать с ординарцем на кухню, но Василий Андреевич остановил его:

– Не надо, не надо. В такую жару холодное лучше. – И принялся есть и похваливать невкусную, всем давно надоевшую кашу.

Пообедав, он велел подать себе коня и поехал выяснить, что за люди мародерствовали в степи.

Перед вечером в вагон к Лазо ввалился грузный и широченный в плечах мужчина с рыжими, торчащими, как пики, усами, с маузером на бедре и двумя гранатами у пояса. На ногах у него были лакированные с пузатыми голенищами сапоги, на голове дорогая каракулевая папаха с алым верхом.

– Здорово! – приветствовал он Лазо густым скрипучим басом.

– Здравствуйте, товарищ!

– Ты, что ли, будешь Сергей Лазо?

– Да, чем могу служить?

– Я Лавров, командир отряда иркутских анархистов. Прибыл сегодня с моими хлопцами бить Гришку Семенова.

– Очень рад, – вежливо, но сухо сказал Лазо, разглядывая Лаврова внимательными, ничего не упускающими глазами.

А Лавров бесцеремонно развалился в кресле у стола, оглядел вагон и с сожалением произнес:

– Бедно живешь. Наверно, гостя-то и угостить нечем? Не годится так командующему фронтом жить.

– А вы, что же, собственно, в гости ко мне прибыли или за назначением? – спросил Лазо.

– Экий ты, братец, строгий. Сразу и в амбицию… – Лавров принялся раскуривать трубку с длинным мундштуком. Раскурил, затянулся два раза и спросил: – Обедом-то, надеюсь, угостишь?

– К сожалению, кроме гречневой каши, ничего предложить не могу.

– Что же, сойдет и каша, если к ней соответствующее прилагательное сделать. Бутылка водки, думаю, найдется?

– Водки нет… Давайте лучше о деле поговорим. Какой численности ваш отряд?

– Без малого восемьсот гавриков.

В это время в вагон вошел Василий Андреевич и, услышав последние слова Лаврова, громко рассмеялся:

– Не красногвардейцев, значит, а гавриков. Что это за пренебрежительное отношение к своим бойцам?

– Кто это такой? – не удостоив Василия Андреевича ответом и не взглянув на него, спросил Лавров у Лазо.

– Мой помощник по политической части.

– Комиссар, значит? Хм!.. – иронически хмыкнул Лавров. – То-то и суется во всякую дыру. И ты терпишь этого надсмотрщика над собой?

Густые черные брови Лазо сошлись у переносья, дрогнули обветренные губы:

– Это еще что за разговорчики, гражданин Лавров! Комиссары нужны нам для пользы дела, и они у нас будут. Агитацию разводить против них мы никому не позволим.

– Да целуйся ты со своим комиссаром, если уж так они милы тебе! Только в мой отряд их не присылай. Толку я в них не вижу.

Видя, что Лазо гневно нахмурился, Василий Андреевич сказал ему:

– Подожди, Сергей. Разреши мне потолковать с Лавровым.

– Не о чем нам с тобой толковать, – хмуро проговорил Лавров. – В разговорах ты, конечно, собаку съел, а военное дело возьми, так не знаешь, наверно, как у винтовки затвор собрать.

– Допустим, это правда. Но ведь ты и сам воевал только на иркутских базарах. Видел я, как ты штурмовал там со своими молодчиками в прошлом году магазины и винные склады. Так что героя из себя не строй… А теперь скажи, зачем ты сюда приехал?

– В бабки играть, – ухмыльнулся Лавров.

– Ты зубы не скаль. Я серьезно спрашиваю: зачем ты пожаловал на фронт?

– Воевать приехал. Кажется, это каждому дураку ясно.

– Тогда получай у командующего предписание и сегодня же отправляйся на передовую. В тылу околачиваться нечего. Не успели твои молодчики появиться здесь, как занялись мародерством.

– Откуда ты это взял? Во сне приснилось?

– К сожалению, нет. Сегодня твои люди пытались угнать у бурята овец и чуть было не убили меня, когда я погнался за ними.

– Не может этого быть! У меня насчет мародерства строго.

– Строго не строго, а все следы ведут в твой отряд. Я это сам проверил сейчас.

– Ах, мерзавцы! Да я им за такое дело головы сниму! – с явным притворством возмутился Лавров.

– Головы им можете не снимать, – вмешался Лазо, – но арестовать кое-кого придется и дело передать в ревтрибунал.

– Понятно, товарищ Лазо, – сказал Лавров и, немного помедлив, попросил отвести для него участок на передовых.

– Хорошо. Участок вы получите, – жестко проговорил Лазо, в упор глядя на Лаврова, – но вы обязаны соблюдать дисциплину и воевать, а не барахольничать! И еще одно: если мы сочтем нужным, мы назначим к вам комиссара.

– Ладно, – приглушенно прохрипел Лавров, – раз уж такой у вас порядок, присылайте и комиссара.

Лазо многозначительно взглянул на Василия Андреевича и пригласил Лаврова к столу, на котором была развернула карта района боевых действий. Он показал карандашом на бурятский поселок Дырбылкей и приказал Лаврову с его отрядом занять позиции около этого поселка. Там находился отряд черемховцев, который нужно было сменить и перебросить под Шарасун.

Лавров вытащил из кармана спичечную коробку, взял спичку и стал измерять ею по карте расстояние до поселка от железной дороги. Потом сказал:

– Что-то больно далеко ты меня от линии посылаешь. Дал бы мне участок поближе.

– Бросьте торговаться.

– Ну что же, раз так, то пусть будет Дырбылкей, – нехотя согласился Лавров и, распрощавшись, вышел из вагона.

Едва он вышел, как Василий Андреевич сказал:

– А все-таки, должно быть, придется прогнать его ко всем чертям. Пользы от такого отряда не жди. Один вред.

– Посмотрим… – задумчиво проговорил Лазо. – Прогнать его никогда не поздно. Но если прогнать без достаточных оснований, некоторые товарищи из Центросибири подымут большой шум. Они считают до сих пор, что с анархистами можно сотрудничать. Это, по-моему, только иркутская точка зрения. – Помолчав, он вдруг весело, с загоревшимися глазами сказал: – Поеду-ка я, Василий Андреевич, на передовые! А зачем еду, сейчас скажу. Попрошу только к карте.

На карте, между Тавын-Тологоем и городком Маньчжурией, проходила вдоль границы узкая извилистая долина. Там, где над долиной нависал выступ западного отрога пятиглавой сопки, был воткнут в карту желтый флажок.

– Что, по-твоему, обозначает этот флажок? – спросил Лазо с лукавой улыбкой, и по этой улыбке сразу можно было понять, как он еще молод.

Василий Андреевич пожал плечами:

– Трудно сказать, Сергей.

– Вот именно, товарищ комиссар. Сказать, так и не поверишь. А находится здесь… – и Лазо нарочно сделал большую паузу, чтобы разжечь интерес у Василия Андреевича. Затем с нескрываемым торжеством и задором сообщил: – Главный штаб атамана Семенова.

– Штаб Семенова? Да не может быть! – удивился Василий Андреевич. – Ведь это… это же всего в четырех километрах от передовой. Откуда такие сведения?

– Сведения, как говорится, из самого достоверного источника, – ответил Лазо, и снова выразительное, юношески свежее лицо его осветила улыбка. – Мы считали, что атаман отсиживается в Маньчжурии, а он, как видишь, в пределах досягаемости нашей артиллерии. Но пусть пока спит спокойно, если не страдает бессонницей. А мы давай спросим себя, как спрашивал студентов один маститый профессор: какой же, господа, отсюда следует вывод?

Необыкновенно подвижные, красиво изогнутые брови Лазо взметнулись кверху. Но вот глаза его стали серьезными, и брови опустились вниз, почти сойдясь у переносья, и он заговорил вполне серьезно:

– Раздоры между Семеновым и китайцами – факт. Не случайно в четырех километрах от передовой он считает себя в большей безопасности, чем на маньчжурской территории. Китайцы давно не рады этому незваному и беспокойному гостю.

– Тогда бы и кончали с ним, чем держать его на своей территории. Они могли бы его разоружить в два счета.

– Могли бы, да, очевидно, нельзя. Есть у атамана такие опекуны, которых китайцы серьезно побаиваются. Боюсь, что японские дивизии не в Порт-Артуре и Мукдене, а гораздо ближе к нашим границам. Малейший повод с нашей стороны – и они вторгнутся в Забайкалье. Один снаряд, случайно перелетевший через границу, может стать таким поводом. Об этом должны знать все командиры и красногвардейцы. Особенно следует предупредить твоих земляков, многие из которых спят и видят побывать в Маньчжурии. – Заметив, что Василий Андреевич недовольно зашевелил бровями, Лазо поспешил добавить: – У казаков много достоинств, но есть и один старый дурной обычай. Приторачивают они к своим седлам большие сумы и не любят привозить их домой пустыми.

– Такой грешок водится, – рассмеялся Василий Андреевич. – Это я знаю и учитываю. Сегодня же напишу указание всем политбойцам и коммунистам казачьих частей. А завтра кое-куда выеду и сам.

– Нет, ты пока побудешь в штабе. Я ведь не сказал тебе еще о своем замысле. Семеновский штаб мы должны захватить или уничтожить. Операцию я решил провести в течение ближайшей недели. Разгром их штаба будет сигналом для нашего общего наступления.

– А точно ли установлено, что штаб именно в этом пункте? – ткнул Василий Андреевич мундштуком своей трубки в желтый флажок.

– Располагаем мы следующими данными. – Подстегнутый его сомнением, Лазо заговорил со всей обстоятельностью. – Позавчера ночью разведка дальневосточников проникла в тыл противника в районе высоты четыреста сорок. В долине она натолкнулась на восемь больших американских палаток. Палатки охраняются тремя броневиками и полуротой Особого маньчжурского отряда. Разведчикам удалось приблизиться к палаткам настолько, что они вдоволь наслушались песен подгулявших офицеров. Они установили, что особенно сильно охраняются две палатки, в центре. Чтобы уточнить эти сведения, вчерашней ночью туда ходила разведка под командой твоего посельщика Муратова. Муратов пробрался в тыл противника западнее озера, что находится у пограничного знака №2011. Оттуда он двинулся к югу вдоль границы и, обойдя палатки, приблизился к ним со стороны города Маньчжурии. Он хотел захватить «языка» и с двумя разведчиками близко подполз к одному из семеновских часовых. Спасло часового исключительно редкое в практике разведчиков обстоятельство. На дороге из Маньчжурии появились три легковых автомобиля с зажженными фарами. Мчались они к палаткам. Часовой окликнул ехавших, они на минуту остановились и затем проследовали дальше. А к часовому подошел не замеченный раньше разведчиками подчасок и спросил, кто приехал. «Генерал Бакшеев с какими-то японцами», – последовало в ответ. Муратов, к чести его, знал, что Бакшеев начальник семеновского штаба. «Языка» он решил не брать. Все стало ясным и без того.

– Как же ты намерен проводить операцию?

– Думаю послать для захвата штаба отряд из отборных людей. Конечно, ночью. Каждый боец этого небольшого отряда должен не теряться в ночных условиях, отлично владеть гранатой. О том, как лучше осуществить этот план, я уже советовался с Фролом Балябиным и начальником штаба. Предварительно могу сказать, как я намечаю осуществить эту рискованную операцию. Вот погляди, – наклонился Лазо над картой и, водя по ней карандашом, стал с увлечением пояснять свой замысел.

– Дерзко задумано, дерзко, – выслушав его, сказал Василий Андреевич, – могу только одобрить и пожелать удачи. Теперь все будет зависеть от командира и бойцов, которые пойдут на это дело. Кто будет командовать отрядом?

– Борис Кларк. Лучшей кандидатуры у меня нет.

– Раз у тебя нет, у меня и подавно…

– Тогда я поехал, Василий Андреевич. Надо торопиться. Попрошу тебя вот о чем. Если ночью не будет донесений от Филинова и Вихрова-Петелина, пошли к ним связных и категорически потребуй не зарываться и ни в коем случае границу не переходить. Затем поторопи Читу со снарядами. У нас осталось на каждое орудие всего по десять снарядов.

Лазо быстро собрался и на ручной дрезине выехал в расположение передовых частей.

Полуночный ветерок шевелил холщовые занавески на окнах вагона. На покрытом серой клеенкой столе в стаканах из-под шрапнели, оплывая, дымно чадили две толстые свечи. Под потолком бились о раскрытые вентиляторы и сердито гудели мохнатые степные жуки. За окнами плыл слитный шумок тополей, топтался и покашливал часовой. Василий Андреевич сидел и разбирал последние донесения командиров частей. Донесения были написаны на выдранных из бухгалтерских книг листах, на железнодорожных квитанциях и обертках из-под китайского чая, на приходно-расходных ордерах иркутского казначейства и бланках благовещенской конторы акционерного торгового общества «Чурин и сыновья». Одни из них были лаконичны и деловиты, другие пространны и заведомо приукрашены. Десятки колоритнейших фигур и характеров вставали перед Василием Андреевичем из этих написанных вкривь и вкось бумажек. Читая их, он досадовал и восхищался, негодовал или начинал невольно смеяться.

Командир Коп-Зор-Газа Седякин, лихой и редко унывающий казачина, писал с Аргуни крупным размашистым почерком: «На нашем участке фронта вполне спокойно. Семеновцы, как удрали за границу, так больше не показываются оттуда. А если и покажутся – не беда: навтыкаем по пятое число. По слухам, китайцы начали было разоружать семеновских вояк, на них окрысилась японская микада и заставила поджать хвосты. Настроение у бойцов хорошее, но желательно послушать авторитетного товарища насчет международного текущего момента, так как есть еще и несознательные, которые обижаются, что не идем за границу – додавить там атамана и всю его банду. Я, конечно, подобные разговорчики пресекаю, но боюсь, что мне дадут по шапке и выберут на мое место такого Тараса Бульбу, который вылупит глаза и попрет аж до самого Порт-Артура».

Василий Андреевич, помня указание Лазо, тут же написал Седякину: «Границу ни в коем случае не переходить. За неподчинение будем судить по всей строгости революционных законов. Доведите это немедленно до сведения всех бойцов и командиров. Помните, что переход границы неизбежно вызовет выступление против нас регулярной японской армии. А в данных условиях это для нас равносильно самоубийству. В ближайшие два-три дня подберем и командируем к вам еще одну группу партийных товарищей. Ежедневно доносите о положении на участке отряда».

Второе донесение было от какого-то Ивана Анисимовича Махоркина: «С отрядом приискателей Новотроицкой волости в двести двадцать штыков и семнадцать сабель четвертого числа сего месяца прибыл на фронт. Нахожусь в поселке Соктуй-Милозан. Жду указаний насчет дальнейшего маршрута вверенного мне отряда, а также прошу, по возможности, снабдить меня патронами и хотя бы одним пулеметом. Пулеметчики у нас имеются. К сему Махоркин, Иван Анисимович».

Василий Андреевич попытался представить себе на минуту этого Ивана Анисимовича и решил, что он непременно мужчина в годах, обстоятельный и серьезный: поступки свои обдумывает, слова взвешивает. Уж если приискатели, народ горластый и придирчивый, выбрали его своим командиром, значит он заслуживает этого вполне, хотя боевого опыта у него, конечно, нет. «Обязательно надо побывать у него», – сказал себе Василий Андреевич и взялся за новое донесение.

Один из командиров отрядов, известный на весь фронт сквернослов, которого Лазо в шутку обещал наградить зо– лотым оружием, если он бросит свою дурную привычку, в обычной хлесткой манере доносил о короткой стычке с семеновцами, закончившейся позорным бегством «омовцев Гришки-бандита».

Командир Черемховского социалистического отряда Дудуев сообщал: «Сегодня противник с утра шпарит по нашим позициям из артиллерии. Сидим в своих дырах, как страусы на яйцах. Воды нет со вчерашнего дня. Водовоза вместе с верблюдом и бочкой подняло на воздух шестидюймовым снарядом. Меня самого дважды засыпало землей, отчего я оглох на оба уха. Прошу с наступлением темного времени подкинуть нам грузовик с водой. Без воды нам будет труба. Но можете быть спокойны – умрем, а своих позиций не оставим».

Василий Андреевич знал, что значит для черемховцев в такую жару не выпить за целые сутки ни капли воды. Им негде укрыться от палящего солнца. Они сидели в мелких окопах, с трудом отрытых на голом каменистом бугре. Вокруг них расстилались пышущие жаром пески да чахлые травы. Ближайший источник с питьевой водой находился от них за десять верст, ближайшее жилье – за тридцать. Достать на месте телегу и новую бочку они не могли при всем своем желании.

Василий Андреевич приказал разбудить Аверьяныча. Зевая и почесываясь, Аверьяныч предстал перед ним.

– Я вас слушаю, товарищ помощник командующего!

– Жаль мне было будить тебя, Аверьяныч, но надо – ничего не поделаешь. У Дудуева люди сутки сидят без воды. У них бочку разбило снарядом. Надо срочно найти бочку, а лучше две, и до рассвета доставить им воду на грузовике.

– М-да, мудреная штука, – сказал Аверьяныч. – А у нас, как назло, ни одной порожней бочки. Очень плохо у нас с этой деревянной тарой. Ума не приложу, что можно сделать. Выписал я бочки из Читы, да ведь они еще когда будут…

Василий Андреевич перебил его:

– Я видел у тебя на складе красную рыбу в бочках.

– Да, но что прикажете делать с рыбой? Ее за один день не съешь. Потом ведь вода в этих бочках так вонять будет и горчить, что ее в рот не возьмешь.

– А выпарить бочки можно?

– Оно, конечно, сделать все можно, да ведь на все время надо…

Василий Андреевич посмотрел на часы.

– Так вот что, через два часа бочки должны быть выпарены, промыты и поставлены на грузовик. Можешь взять себе в помощь всех, кого пожелаешь.

Аверьяныч пошел выполнять распоряжение. Василий Андреевич крикнул своего адъютанта Мишку Лоншакова. Это был курносый и веснушчатый паренек молодцеватого вида, щеголявший в красных суконных галифе и желтых трофейных ботинках с крагами.

– Я что-то не вижу, Михаил, ничего от Вихрова-Петелина.

– А он третий день о себе не доносит, – бойко отрапортовал Мишка, – словно в воду канул. Вчера без вас мы к нему связных послали, но они не вернулись. – Прикрыв ладонью рот, он чихнул и добавил: – Все ищут, надо быть.

Он кончил, вытянул руки по швам и заскучал, потому что говорить ему было больше нечего.

– Плохо. Придется нам, видимо, ехать искать его. Позорит он нас. Держится как удельный князь.

Мишка снова повеселел, зная, что он поедет вместе с Василием Андреевичем. Он не любил сидеть на месте.

– Подход к ним нужен, – сказал он и еще больше подтянулся. – С подходом, ясное дело, убедим.

– Ну что же, попробуем с подходом, – устало улыбнулся Василий Андреевич и, отпустив Мишку, начал составлять дневную оперативную сводку.

На рассвете, когда сводка была уже передана в Читу и Иркутск, он прилег вздремнуть. Но в это время на столе запищал полевой телефон. Василий Андреевич взял телефонную трубку. Звонил командир Канского отряда. Он сообщал, что слышит сильную пулеметно-орудийную стрельбу на юго-востоке, в тылу у противника.

– Похоже, что Тавын-Тологой штурмуют, – высказал он свою догадку.

– Тавын-Тологой? – изумился Василий Андреевич. – Надо немедленно проверить. Товарища Лазо сейчас в штабе нет, я сам поеду туда.

Он разбудил своего адъютанта и велел подготовить машину.

– Да не забудьте там подкинуть в кузов еще четыре пулеметных ленты и штук десять гранат! – крикнул он Антошке вдогонку.

Спустя каких-нибудь полчаса «Чандлер» несся в туманную утреннюю степь, оглашаемую криками перепелов и тонким посвистыванием тарбаганов. Антошка вел машину, не разбирая дороги, оставляя в сизой от росы траве широкий темный след. Василий Андреевич в накинутой на плечи шинели сидел с ним рядом, а Мишка, вцепившись в ручку пулемета, готов был в любую минуту открыть огонь.

Проехав верст сорок, увидели они в беспорядке отходивших в тыл казаков. Впереди скакал с двумя конями на поводу тонкогубый, с широко расставленными глазами и шишковитыми скулами молодой казак. Это был Алешка Чепалов.

– Стой! – поднялся и вскинул ему навстречу руку Василий Андреевич. – Какой части?

– Второго Аргунского, – жалобным вскриком ответил Алешка и остановил упаренных, в мыле коней.

– Что случилось? Куда летите сломя голову?

– Отступаем.

– От кого? Что-то не видно, чтобы за вами гнались.

– Растрепали нас под Тавын-Тологоем. Которые в передовых цепях были, тех всех покосили. Страсть, что делалось, – зачастил скороговоркой Алешка, воровато кося одичалыми голубенькими глазками. От пережитого у него все еще дрожали в коленях ноги, судорожно подергивались скулы.

– Эх, товарищок! – поднялся из-за спины Василия Андреевича Мишка. – В бою не был, а мокра напустил.

– Да-а, не был! Легко сказать, не был! В нас ведь тоже из пушек садили. Одним снарядом у нас побило десять коней сразу. Не был!

– От одного… Скажи уж лучше, что достался на ваш пай один снаряд, да и тот шальной, – плюнул со злости Мишка и с размаху сел на место.

В это время подъехали другие коноводы. Задетые словами Мишки, они заговорили все сразу, оправдываясь. Дав им вволю накричаться, Василий Андреевич спокойно сказал:

– Все ясно, ребята. Бросили вы в беде товарищей и ускакали. Ради спасения собственной шкуры забыли и честь и совесть. Так воевать не годится!

– А ты кто такой, чтобы командовать нами? – спросил его, хватаясь за шашку, Петька Кустов. – Сам небось в тылу отсиживаешься, в автомобиле катаешься?

– Я помощник командующего фронтом Улыбин… Поворачивайте сейчас же обратно, иначе вам не миновать расстрела. Вот ты, который хватался за шашку, будь над всеми за старшего и веди их назад. Только скажи мне свою фамилию, чтобы я знал, с кого спрашивать.

Петька, узнавший теперь Василия Андреевича, сразу весь вспотел и нехотя назвал свою фамилию.

– А, так ты еще мой посёльщик? Ну, брат, никогда не думал, что у нас в Мунгаловском такие трусы водятся… Давай действуй, а не то к стенке поставлю.

Заставив коноводов повернуть назад, Василий Андреевич ехал за ними следом, пока из-за бугров впереди не показались бегущие группами и в одиночку казаки-аргунцы.

Они стали садиться на коней и награждать оплеухами виновато моргавших глазами коноводов.

– Где мой конь? Где, я тебя спрашиваю, мой конь? – надрывался маленький черный казачишка и норовил, подпрыгивая, съездить по уху здоровенного коновода.

– Вот тебе за такие штучки! Вот тебе! – били кого-то по щекам широкой, как лопата, ладонью в другой стороне.

– Ох и надраивают! Ох и надраивают, черти! – наблюдая за происходящим, покатывался со смеху Мишка, и в лад ему вторил Антошка. Губы Василия Андреевича кривились в усмешке, а в карих глазах вспыхивали и гасли искорки гнева.

Среди отступавших казаков оказался и командир полка Филинов, коренастый бравый вахмистр в сбитой на затылок фуражке. В левой руке у него была нагайка, в правой – наган. Узнав Василия Андреевича, Филинов остановился, тяжело дыша и раздумывая, как ему быть: показаться Василию Андреевичу или спрятаться за чью-нибудь широкую спину. Василий Андреевич заметил его и подозвал к себе. Красный от прихлынувшей к лицу крови Филинов подошел к нему походкой смертельно усталого человека и в ожидании разноса тупо уставился в землю. Но разноса не последовало. Василий Андреевич хорошо понимал, что распекать его не время и не место. Он только спросил:

– Как это случилось, Никодим Ильич?

– Эх, не говори, брат! – махнул Филинов рукой. – Опозорились, а хотели войну одним махом кончить.

– Позади вас много еще отставших?

– Да порядочно, как я полагаю.

– Ну, так вот что. Побегали – хватит. Заворачивайте своих бойцов назад. Семенов может бросить сейчас в атаку кавалерию, и тогда всем отставшим несдобровать. Давай общими усилиями исправлять, что можно исправить… Стыдно, товарищи красногвардейцы, от наемной сволочи бегать, – повысив голос, обратился он к сгрудившимся вокруг автомобиля казакам. – Требуется только не терять голову от страха, чтобы бить противника.

– Это верно! – крикнул Петр Волков.

– Что верно, то верно, – чувствуя себя виноватыми, стали охотно поддакивать казаки.

– А раз верно, давайте воевать так, чтобы потом не было стыдно своим товарищам в глаза смотреть… За мной!

Отчаянно дымя и треща, «Чандлер» понесся дальше на юг. Казаки скакали за ним, на ходу перебрасываясь короткими замечаниями:

– Вот это командир! Не устыдил, а усовестил. Голова мужик!

– Еще какая! Недаром на каторге был. С молодых лет к большевизму приверженный.

Выехав на один из бугров, Василий Андреевич увидел идущую в атаку семеновскую конницу и убегающих от нее красногвардейцев. Он оглянулся: Филинов с казаками отстал, а медлить было нельзя и минуты.

– Ну, Антон, не подкачай, – сказал он шоферу. – Жми сейчас прямо, а как поравняешься с нашими, повертывай вдоль фронта. – И обернулся к Мишке: – Сразу хлестнешь длинной очередью, товарищ Лоншаков.

– Ясно, товарищ Улыбин.

– Пошел, Антон! – приказал Василий Андреевич, сбрасывая с плеч шинель.

– Есть! – по-особенному четко ответил заметно побледневший Антошка, нахлобучив на самые брови фуражку с очками-консервами. Потом со стиснутыми зубами выругался и дал полный газ. «Не подведи, миляга… не выдай, родненький», – заклинал он старенький «Чандлер», не сильно полагаясь на него. У Василия Андреевича от встречного ветра выступили на глазах слезы, колючая песчаная пыль била в лицо.

Поравнявшись с убегающими, Антошка развернул влево и повел «Чандлер» вдоль фронта скачущей кавалерийской лавы. Теперь только один красногвардеец оставался между лавой и автомобилем. «Скорее, скорее же… « – мысленно торопил его Василий Андреевич и вдруг ахнул от досады: красногвардеец остановился. Передовые всадники стремительно приближались к нему, крутя над головами блистающие клинки.

– Михаил, бей! – крикнул Василий Андреевич.

Мишка открыл частый огонь. Сразу же три всадника слетели с коней не дальше чем в двадцати шагах от красногвардейца. Остальные, круто осаживая коней, стали поворачивать назад, рассыпаться в стороны. Красногвардеец бросился к автомобилю, крича и махая рукой.

Это был Роман. Расстреляв всю обойму по приближающимся баргутам и никого не убив, он тщетно пытался достать из патронташа другую. Но это ему никак не удавалось. В бессильном бешенстве схватил он тогда винтовку за ствол, чтобы отбиваться прикладом, и в ту же секунду увидел, как ближайшие баргуты полетели с коней, другие повернули назад. Не понимая, в чем дело, он оглянулся и увидел знакомый «Чандлер», с которого торопливо строчил пулемет.

Узнавши Романа, Антошка замедлил ход.

– Это ваш племянник, товарищ Улыбин! – сказал он.

– Роман, сюда скорее! – закричал Василий Андреевич.

Баргуты, распаленные возможностью схватить Василия Андреевича, которого приняли за Лазо их русские командиры, воспользовались тем, что пулемет замолк, и снова бросились в атаку сразу с трех сторон.

– Прыгай сюда! – крикнул Антошка подбежавшему Роману, и только Роман вскочил на подножку «Чандлера», как он снова дал полный ход.

Видя, что навстречу «Чандлеру» безнаказанно несутся баргуты, он стал разворачиваться к ним правым бортом, чтобы поставить их под огонь Мишкиного пулемета. Развернуться он успел, но тут же был ранен в плечо. Это попал в него из карабина стрелявший на скаку чубатый есаул. «Чандлер» завилял из стороны в сторону и остановился. Есаул подскакал почти вплотную.

– Сдавайся! – успел он крикнуть и тут же свалился на шею коня, убитый из нагана Антошкой. Василий Андреевич не выдержал, перескочил через сиденье, отстранил Мишку и открыл по баргутам меткий опустошительный огонь. Уцелевшие баргуты метнулись прочь и рассеялись. Но слева, исступленно горланя, неслась другая группа баргутов человек в двадцать. Поворачивать пулемет в ту сторону был некогда, и Василий Андреевич схватился за гранаты, лежавшие в ящике у его ног. Мишка последовал его примеру.

– Ну, кажется, получается скверная штука, – сказал Василий Андреевич с таким веселым и неестественным оживлением, что Роману стало одновременно и страшно и весело. – Ничего! Мы еще побьемся! – и тщательно прицелился в ближайшего всадника.

Василий Андреевич и Мишка с ожесточением метнули бутылочные гранаты – одну, другую, третью.

Маленькие гривастые лошадки баргутов оказались страшно пугливыми. От взрывов гранат они дико шарахнулись в сторону, закусив удила, храпя и не слушаясь поводьев. Две из них пронесли своих всадников, краснолицых и злобно оскаленных, так близко от «Чандлера», что Роман заметил капли пота на скуластых щеках одного из них. Этого всадника достал он пулей вдогонку, а под другим слепая от страха лошадь угодила передними ногами в тарбаганью нору, перевернулась через голову и придавила его своим телом.

– Ага, скушал! – злорадно воскликнул Антошка и, чувствуя, что силы покидают его, опустил руку с наганом: – Продырявили меня, товарищ Улыбин.

Разъяренные неудачей баргуты, отскочив от «Чандрела» на каких-нибудь сто шагов, стали бить по нему из винтовок. Но в эту минуту сзади послышалось раскатистое, стремительно нарастающее «ура». Это подоспел, наконец, со своими казаками Филинов. Увидев Василия Андреевича в беде, аргунцы дружно ринулись на выручку, опрокинули и погнали баргутов. Лукашка Ивачев пронесся мимо «Чандлера», задержался на минуту у придавленного лошадью баргута.

– Лукашка! Черт! – закричал ему Роман.

– А, живой, браток! – узнав его, весело отозвался Лукашка и понесся дальше, крутя над головой клинок.

– Ну, как дела, Антон? – озабоченно обратился Василий Андреевич к шоферу и, не дождавшись ответа, спрыгнул на землю и распахнул дверцу. Антошка сидел, уронив голову на баранку руля; левый рукав его гимнастерки был мокрым от крови. Василий Андреевич с помощью Мишки и Романа вытащил шофера из машины, уложил на траву и стал перевязывать. Роман веткой метельника отгонял мух и кольчатобрюхих рыжих оводов, садившихся на лицо Антошки.

Покончив с перевязкой, Василий Андреевич вытер ладонью лоб и, облизывая пересохшие от жары и жажды губы, сказал:

– Хорошо бы теперь напиться воды, да такой, чтобы зубы заныли. Я раньше всегда флягу с чаем брал, а на этот раз забыл. Эх, Михаил, адъютант ты мой! – укоризненно поглядел он на сконфуженного Мишку, – вот бы сейчас и Антона напоили. Много он крови потерял, без воды плохо ему придется.

Мишка, желая загладить свою вину, сказал:

– Поедем, товарищ Улыбин, на базу Аргунского полка. Там и воду найдем, да и фельдшер есть.

– Надо сначала Филинова дождаться.

Василий Андреевич выпрямился и стал озабоченно глядеть на юг, куда унеслись преследующие баргутов аргунцы. Там, над синеющими в мареве увалами, таяли облачка шрапнелей, глухо погромыхивали разрывы. Роман, которому хотелось поговорить с дядей, сказал:

– И смелый же ты человек, дядя. А когда это ты пулеметом владеть научился?

– В семнадцатом году в Иркутске, когда с юнкерами дрались, – ответил Василий Андреевич и, вынув из кожаной коробки бинокль, стал смотреть в сторону синеющих вдали сопок.

Скоро из-за ближних увалов появились отходившие на рысях аргунцы. Василий Андреевич проверил, заводится ли «Чандлер», и стал поджидать Филинова. Все еще не приходившего в сознание Антошку снова перенесли в машину и уложили на заднее сиденье.

Филинов молодцевато подскакал к Василию Андреевичу с вытянутым вдоль правой ноги оголенным клинком. Крутнув клинком над головой, кинул его в ножны и не удержался, чтобы не похвастать:

– Хоть двоих, да зарубил. Какие будут ваши дальнейшие приказания?

«Хорош будет во взводных или сотенных командирах», – глядя на него, подумал Василий Андреевич и спросил:

– Потери сейчас большие?

– А никаких, – самодовольно рассмеялся Филинов и этим еще более укрепил Василия Андреевича в своем мнении. – Все вернулись целыми и невредимыми. Я полагаю, что и ночью мы больше испугом отделались. Правда, всех беглецов теперь не вдруг соберешь. Ударили ведь наобум, куда глаза глядят. Хвати, так самых проворных верст за сорок отсюда надо искать.

– А где может находиться сейчас Вихров-Петелин?

– Где-нибудь дальше к востоку, если остался цел. Он ведь тоже, как и я, шел в атаку впереди всех. Он, холера, и подбил меня на эту затею. Язык у него ловко подвешен. Удайся, говорит, нам с тобой взять эту паршивую сопку, мак мы утрем нос и Лазо с его пехотой и Коп-Зор-Газу.

– Значит, во всем виноват один Вихров-Петелин? – сердито спросил Василий Андреевич. – Нехорошо, товарищ Филинов, сваливать свою вину на других. Ты не мальчик.

– Да я вовсе не сваливаю, я только рассказываю, как дело было.

– Нет, ты выгораживаешь себя. А надо честно признать свои ошибки. Впрочем, об этом мы еще поговорим. Сейчас мне некогда. Я должен довезти своего шофера до ближайшего лазарета и найти себе нового. Сам я правлю машиной плохо.

Василий Андреевич показал рукой на ближайшие увалы и распорядился сейчас же на них выставить сильные сторожевые заставы. Филинову он приказал подобрать раненых и отходить с остальными бойцами на свою базу, приводить полк в порядок и пока отдыхать.

Распрощавшись с Романом и Филиновым, Василий Андреевич сел рядом с Мишкой на переднее сиденье, к рулю, и уехал. Глядя ему вслед, Филинов спросил у Романа:

– Как он, не сильно нас поругивает?

– Совсем не ругал, – ответил Роман и, увидев среди подъезжающих казаков Тимофея, Лукашку и других посельщиков, побежал к ним навстречу.

– Вот ты где оказался, – обрадовался Тимофей, – а мы уже считали, что пропал человек ни за понюшку. Значит, нет теперь из наших посёльщиков только двоих – Семена и Данилки. – Данилка целый, вместе со мной улепетывал. А конь мой уцелел?

– Уцелел. Неподалеку отсюда с ним и с Семеновым конем Алешка Чепалов нас дожидается. Давай пока садись ко мне.

…К вечеру полк был на своей базе у ключа Хора-Олуй. После проверки недосчитались в нем двадцати восьми казаков. В четвертой сотне не вернулись из боя пять человек, и одним из них был Семен Забережный.

Роман глядел на осиротевшего Семенова коня, вспоминал всю горькую и трудную жизнь Семена, и у него першило в горле. А в небе ярко загорелись цветные июньские звезды, и опять в той стороне, где был Тавын-Тологой, низко стояла над степью и равнодушно глядела на нее зеленоватая звезда.

Василий Андреевич по дороге в Даурию нагнал грузовики, возвращающиеся туда из караула Абагайтуевского, где стоял Коп-Зор-Газ. Он сдал Антошку начальнику автоколонны с распоряжением немедленно доставить его в лазарет, известил запиской Лазо обо всем случившемся и с новым шофером, взятым с грузовика, поехал обратно. Ему не давала покоя мысль, как бы частная неудача под Тавын-Тологоем не привела к ухудшению положения на всем фронте. Атаман Семенов мог быстро перегруппировать свои силы и обрушиться либо на Коп-Зор-Газ, либо ударить по левому флангу пехотных красногвардейских частей в районе железной дороги. Если группа Вихрова-Петелина сильно пострадала и отошла далеко на север, наиболее вероятным будет удар по Коп-Зор-Газу, разгром которого откроет для атамана путь к богатейшим во всем Забайкалье станицам Верхней Аргуни. Чтобы противопоставить маневру противника свой маневр, нужны были свежие кавалерийские части, достаточно боеспособные. Но под руками был только Второй Аргунский полк, который следовало еще собрать, привести в порядок и дать ему по крайней мере суточный отдых.

Приехав на базу аргунцев, Василий Андреевич застал их за варкой ужина. У выбежавшего встретить его Филинова он первым делом спросил, полностью ли собрался полк и каковы в нем потери. Получив ответ, что все сотни в сборе и недосчитываются в них двадцати восьми человек, не считая пятнадцати раненых, он спросил:

– Можно найти у вас хотя бы десятка два свежих лошадей?

– Найдем, как не найти.

– Нужно сейчас же отправить сильный кавалерийский разъезд под командой смелого и опытного человека в Коп-Зор-Газ. Пока еще не поздно, надо предупредить Седякина о создавшейся обстановке. Сколько отсюда верст до Абагайтуя?

– Да шестьдесят с гаком, говорят. Значит, надо считать все семьдесят.

– Далековато. Это при самой быстрой езде займет семь часов. Сейчас восемь часов вечера, – взглянул Василий Андреевич на свои часы, – выходит, разъезд прибудет туда только утром, если по дороге ничто не задержит его. Но делать нечего, – вздохнул он, – давайте назначайте людей.

Командиром разъезда Филинов назначил Тимофея Косых. Тимофей быстро собрался и через десять минут уже стоял перед Василием Андреевичем с оседланным конем на поводу.

– Седякин там спит и видит – закатиться в гости в Маньчжурию, – сказал ему Василий Андреевич. – Так ты скажи ему, чтобы он лучше ждал гостей к себе. Пусть приготовится встретить их как следует. А то он, по-моему, чувствует себя слишком спокойно, и это может плохо кончиться.

– Будет исполнено, товарищ Улыбин, – откозырял Тимофей и вскочил на коня.

Проводив разъезд, Василий Андреевич спросил Филинова, вернулись ли связные от Вихрова-Петелина.

– Пока нет. Но жду их с минуты на минуту

– А на свои заставы воду с продовольствием отправили?

– Отправить-то отправили, да только воды маловато. С бочками у нас плохо.

– Командируйте своих интендантов за бочками в ближайшие населенные пункты. Пусть реквизируют их при содействии местных властей у наиболее зажиточной части населения. Через сутки сюда прибудут пехотные части. Снабжать пехоту водой придется нам. Мы выдвинем ее версты на две к югу от дороги Даурия – Абагайтуй, там воды тоже нет… А как вы обслуживаете своих раненых?

– Худо, конечно. Ни одного врача у нас нет. Есть на весь полк три фельдшера, взятых по мобилизации. Все трое, как на подбор, такие коновалы, что только клизмы и умеют ставить да водку днем и ночью дуть. Был у нас еще с Нерченского Завода запас спирта, так, не поверишь, за месяц, сволочи, вылакали. Собираюсь я им зубы почистить, да все руки не доходят. Доберусь еще я до них.

– Вот уж этого я не ожидал от тебя, Никодим Ильич. От фельдфебельских замашек надо отвыкать. В Красной гвардии рукоприкладство – вещь недопустимая. Применяй лучше дисциплинарные взыскания… Да, так мы, может быть, все-таки зайдем к твоим фельдшерам?

– Зайдем, зайдем, – с готовностью ответил Филинов и повел Василия Андреевича в полковой околоток.

На луговине, у самого ключа, стояли три большие палатки из голубоватого брезента. В одной из них жили фельдшера и находились ящики с аптекой, в двух других лежали раненые и больные.

Усатый упитанный фельдшер с тройным подбородком и наголо обритой головой выбежал из ближайшей палатки навстречу начальству. Лихо отбив строевой шаг, он кинул короткопалые пухлые руки по швам и зычно отрекомендовался:

– Старший фельдшер Бянкин, начальник медицинской службы полка!

– Здравствуйте, товарищ Бянкин, – протянул ему руку Василий Андреевич. – Разрешите осмотреть ваше хозяйство.

– Пожалуйста, пожалуйста, товарищ помощник командующего, – положив руку на грудь, растаял в улыбке Бянкин. – С чего угодно будет начать осмотр?

– Предоставляем это на ваше усмотрение.

– Тогда, пожалуйста, сюда, – указал Бянкин на палатку, из которой выбежал, и посторонился, пропуская вперед Василия Андреевича и Филинова. Войдя следом за ними и бочком забежав вперед, он сказал: – Здесь находится наша аптека – святая святых, так сказать, и одновременно – из-за стесненных обстоятельств – наше жилье.

Палатка была просторной и высокой. Посредине ее стоял поддерживающий крышу толстый бамбуковый шест. К шесту прислонился выкрашенный белой краской столик, на котором стояли десятилинейная лампа и графин не то с водой, не то с водкой. Левую сторону палатки занимали зеленые, окованные железом сундуки с надписями на крышках «Аптека Второго Аргунского полка». Направо, на одной из коек, застланных синими одеялами, валялась украшенная алой муаровой лентой гитара с инкрустациями на деке, на другой – рассыпанная колода китайских карт и лист бумаги с записями незаконченной «пульки».

– Как обстоит дело с медикаментами? – поинтересовался Василий Андреевич.

– Не блестяще. Проще сказать – плохо. Имеются только йод, сулема, марля и спирт, к сожалению, в весьма и весьма ограниченном количестве. А спирт мы, знаете ли, расходуем больше всего. Чтобы поковыряться у человека в ране или сделать безболезненную перевязку, приходится подносить ему стаканчик этого испытанного средства.

Заметив ироническую улыбку Василия Андреевича и ехидный взгляд Филинова, Бянкин развел руками и в новом приступе красноречия продолжал:

– Конечно, это не идеальный выход. С высоты современной медицины это просто дичь, товарищ Улыбин. Но что делать, если о болеутоляющих и снотворных средствах остается только мечтать? Я буквально десятки раз обращался с докладными по всем инстанциям, я просил, я требовал. Может быть, вы поможете, товарищ Улыбин, вырвать где-нибудь самую малую толику необходимых нам медикаментов? Я даже списочек могу составить для вас.

– Постараюсь, но много не обещаю. Мы и так совершенно опустошили аптеки Читы и других городов вплоть до Иркутска.

– Ну что же, будем благодарны и за немногое. Разрешите следовать дальше?

Рядом, в другой палатке, находились раненные в последнем бою казаки. Лежали они полукругом у стен на разостланных на земле войлоках, покрытых желтыми бязевыми простынями. Подушек не было ни у кого. Их заменяли шинели и тужурки. Одеяла были из солдатского сукна. От них пахло затхлостью и неистребимым дурманящим запахом карболки. Большинство казаков были ранены легко. Тяжелых было только двое. Один из них, курчавый, с разрумянившимся от жара лицом, метался в бреду и что-то невнятно бормотал. С другим, положенным на широкий топчан, заменявший перевязочный стол, возились два фельдшера. Они пытались извлечь у него засевший в мякоти бедра осколок японской гранаты. У раненого рябое, курносое лицо было мокрым от пота.

– А-а-а… ах! – напрягаясь всем своим крупным телом, вскрикивал он от невыносимой боли и ругался забористой казацкой руганью.

– Потерпи, Лопаткин, потерпи самую малость, – упрашивал раненого рыжий фельдшер, державший его привязанные к топчану ремнями волосатые и ширококостные руки.

– Что, плохо, брат Лопаткин? – спросил Филинов.

– Как калеными щипцами рвут. Скажи, чтобы хоть водки подали.

– А не повредишь себе?

– Ни черта. Мы привычные, – пытался улыбнуться казак и ту же дико вскрикнул: – У-ух!..

– Ну, вот и все, – сказал в это время торжествующим голосом фельдшер. – Вот какой иззубренный, – поддев на ланцет, показал он осколок, на острых рваных краях которого висели волокна мяса. – Возьмешь его себе на память.

– Оставь его себе, а мне лучше выпить дай.

Фельдшер вопросительно взглянул на Бянкина, а тот в свою очередь на Василия Андреевича. Видя, что помощник командующего явно расположен к Лопаткину, Бянкин извлек из кармана коричневых своих галифе связку ключей, отомкнул стоявший у входа желтый шкафчик и достал оттуда бутыль со спиртом. При виде бутыли сидевшие на своих постелях раненые сразу беспокойно заворочались. Бянкин налил полный стакан и поднес Лопаткину. Тот выпил стакан единым духом и удовлетворенно крякнул:

– Ну, теперь все. Теперь я буду спать. Тащите меня на постель.

– Эх-ма, – невольно вырвалось у одного из раненых, когда бутыль была быстро спрятана в шкафчик, – хоть бы понюхать дали!

– Не могу, – скрестив молитвенно на груди пухлые, как у купчихи, ладони, не сказал, а пропел Бянкин. – Наши ресурсы иссякают. А если вам потакать, они иссякнут сегодня же. Вы ведь готовы цистерну за раз выпить…

Когда вышли из палатки, Василий Андреевич сказал Филинову:

– Да и народ, брат, у нас. Крепок! Такую боль вытерпеть без наркоза не всякий может. Плохо у нас обстоит дело с медицинской помощью. И ничего тут не поделаешь, если на весь фронт имеется всего четыре врача-хирурга. Придется, очевидно, одного из них прислать к вам, – обратился он к вышедшему проводить их Бянкину. – Пусть он обслуживает и ваш полк, и отряд Вихрова-Петелина.

– Это будет просто благодеяние, товарищ Улыбин! – расцветая в притворной улыбке, воскликнул Бянкин, хотя в душе был огорчен. С приездом хирурга его привольная жизнь должна была кончиться. Он знал по опыту, какой беспокойный и требовательный народ эти хирурги.

Василий Андреевич попрощался с ним и отправился с Филиновым в штабную палатку.

Синяя сумеречная мгла заливала степной простор. На юго-востоке вспыхивали в вершинах высоких клубящихся облаков голубовато-белые зарницы. Аргунцы уже поужинали и теперь сидели вокруг бивачных костров, занимаясь каждый своим делом. Одни чинили одежду или обувь, другие чистили винтовки, натачивали шашки. У одного из костров большая группа бывших фронтовиков пела песню, вынесенную из гор многострадальной Армении. Чей-то красивый сильный тенор, четко и как бы играючи выговаривая каждое слово, заводил, а десятки высоких и низких голосов подхватывали взволнованно и гордо звучавший мотив еще незнакомой Василию Андреевичу песни:

И песня и вид живописно раскинувшихся палаток, пылающих костров, грозного неба вдали взволновали Василия Андреевича. Он вспомнил все пережитое за день и неожиданно для себя удивился тому, как сложилась его судьба, какой захватывающей, значительной жизнью живет он теперь. И он снова почувствовал в себе суровую готовность к любым опасностям и невзгодам, чтобы оправдать доверие большевистской партии, пославшей его на трудный и ответственный пост.

– А ты, товарищ Улыбин, сегодня ел? – вывел его из задумчивости Филинов.

– Кажется, нет, – подумав, ответил он.

– Вот уж это никуда не годится! Так ты живо из сил вымотаешься. И неужели у тебя в животе не ноет?

– Теперь заныло, – ответил, смеясь, Василий Андреевич. – Зря ты мне напомнил об этом, теперь, как хочешь, а должен покормить меня.

Приведя его к себе в палатку, Филинов распорядился об ужине. Адъютант его, человек расторопный, живо сбегал на кухню и принес оттуда бачок дымящихся жирных щей, буханку хлеба и бутылку китайской водки. От водки Василий Андреевич наотрез отказался, но бачок со щами опустошил до дна, съев при этом чуть не полбуханки.

Пока он ужинал, вернулись связные от Вихрова-Петелина. Оказалось, петелинцы пострадали гораздо сильнее аргунцев. Одних без вести пропавших насчитывалось у них до двухсот человек. Вихров-Петелин подозревал, что добрая половина тех, кто не вернулся на базу, разбежалась по домам. Во всем случившемся петелинцы винили своих командиров и требовали их переизбрания.

Выслушав сообщение связных, Василий Андреевич решил немедленно ехать к петелинцам. Нужно было спасать отряд от полного разложения. Филинов попробовал отговорить его от рискованной ночной поездки по местам, где, возможно, уже рыщут разъезды противника. Но озабоченный Василий Андреевич только отмахнулся от него и попросил дать ему в проводники хорошо знающего дорогу человека. Филинов, думая, кого бы послать с ним, вспомнил, что Роман Улыбин трижды ездил с разъездом на базу петелинцев, и решил послать его.

Роман лежал под патронной двуколкой, завешанной с боков брезентом, и слушал, как разговаривали между собой у ближайшего костра казаки Аргунской станицы. Один из них допрашивал соседа придирчивым, поучительным тоном:

– Слушай, борода, а ты знаешь ли, кто такой Ленин?

– Нет, не слыхивал, паря. Аркинского купца Оленина, что с семеновцами удрал за границу, знаю, а Ленина что-то не припомню.

– Тю, дура! Воюет за советскую власть и не знает, кто такой Ленин. Да ты что, вчера родился?

– Не вчера и не в один год с тобой, слава Богу, – задетый за живое, сердито ответил бородатый.

– Это почему же «слава Богу»? – полюбопытствовал кто-то со стороны.

– Потому, что в тот год все дураки родились, а я придурковатым никогда не был. Чем зубы надо мной скалить, пусть сам Мирошка про Ленина скажет, а потом посмотрим, кого из нас дурой-то звать.

Стало ясно, что бородатый прежде хитрил, а теперь сам перешел в наступление. Заинтересованный Роман приподнялся на локтях. У костра засмеялись:

– Давай говори, Мирон, раз ты такой грамотный.

– И скажу!.. Ленин – это самый главный большевик. Ясно тебе?

– Это, паря, давно известно. Мы еще на германском фронте про это слыхали. А ты, чем других учить, лучше послушай, что я скажу. Ты знаешь, что Ленин у нас в Забайкалье был?

– Неужели был? – теперь уже без всякой заносчивости, совсем другим тоном спросил Мирон.

– А как же ты думал? – продолжал бородатый. – Он ведь в Горном Зерентуе каторгу отбывал. Царь его так боялся, что аж вон куда упрятал.

– Откуда это тебе известно? – послышались недоверчивые голоса. – Поди, сам придумал?

– Ничего не придумал. Раз говорю, значит, доподлинно известно. Сидел он там после девятьсот пятого года. Самым секретным арестантом был. Имени его даже сам начальник каторги не знал, числился он у него под номером. Обращались с ним шибко строго: в камере кандалов не снимали. А на окно, кроме решетки, деревянный кошель приделали, чтобы он не видел, что на воле делается. Только он все равно знал. Как только начинало светать, прилетали к тюрьме голуби и на кошель его окошка садились. Были те голуби, видать, не простые – ученые были. Приносили они ему с воли вести от верных друзей-товарищей, а назад с его письмами улетали и несли их по всей России-матушке.

– Что-то, паря, уму непостижимо, – снова усомнился кто-то. – Как же голуби его находили?

– Этого тебе толком я не могу объяснить. А что был Ленин в Зерентуе и убежал оттуда – это доподлинно известно. Все вы, небось, слышали перед германской войной, что в зерентуйской тюрьме был большой подкоп обнаружен? Тогда везде только об этом и говорили. Вот и вызволили его через этот подкоп друзья-товарищи. Об этом лучше всех должен знать Василий Улыбин. Он соврать не даст – подтвердит, он ведь тоже на Зерентуйской каторге тогда страдал.

– Выходит, Ленин и на нашу жизнь насмотрелся, – после долгого молчания опять заговорили у костра. – Подвернется случай, обязательно в той тюрьме побываем и камеру, в которой он сидел, и подкоп поглядим…

Дальнейшего Роман не дослушал. Его нашел ординарец Филинова и передал приказ немедленно явиться в штабную палатку.

– Ну, как твои ноги, Роман? – спросил его Василий Андреевич, когда он явился туда. – Сможешь поехать сейчас со мной к Вихрову-Петелину?

– Могу. Ехать – не пешком ходить, – улыбнулся Роман, польщенный тем, что дядя приглашает его ехать с собой.

Было уже темно, когда Василий Андреевич, Мишка и Роман выехали с бивака. Роман рассказал только что услышанный рассказ бородатого аргунца и спросил:

– Правда ли это, дядя?

– Нет, – ответил Василий Андреевич, – Владимир Ильич не был на Зерентуйской каторге. Это, очевидно, одна из легенд, сложившихся в народе. Интересно. Вернусь к себе, обязательно запишу. Ты мне напомни…

Молчаливую степь то и дело освещали вспышки грозовых разрядов. Облака клубились и пенились прямо над ними. С минуты на минуту должен был разразиться ливень. Роман сидел рядом с шофером и показывал ему, куда ехать, так как все время ехали без дороги по степной целине. При свете молний он хорошо различал знакомые кустарники, россыпи камней, увалы и чувствовал себя уверенно. Но шофер все время ругался, он не привык ездить наугад, да еще поминутно ослепляемый блеском молний. «Чандлер» часто вилял из стороны в сторону, буксовал в зарослях густой полыни и на песчаных откосах увалов. От напряжения шофер взмок и то и дело просил Романа дать ему закурить. Василий Андреевич, доверившись Роману и Мишке, спокойно дремал в задке автомобиля, запахнувшись в шинель.

Вдруг степь озарилась от края до края белым светом, прогремел, сотрясая землю, гром, и сразу же хлынул ливень. Ехать дальше было немыслимо. Пришлось остановиться и искать спасения от лившихся с неба потоков под брезентом, который оказался в багажном ящике.

Ливень, постепенно слабея, продолжался больше часа. Когда он, наконец, стих, на востоке уже начало белеть. Мокрые и голодные, добрались они до базы петелинцев только утром и попали как раз на отрядный митинг.

У подошвы крутой, с каменистой россыпью сопки белели широко раскиданные палатки, дымились многочисленные костры. В центре бивака сбились в тесный, буйно горланящий круг петелинцы. Они не заметили, как подкатил низенький, с набившейся в радиатор травой «Чандлер», от которого, как от загнанной лошади, шел пар.

У одной из палаток сидел и сушил над костром рубаху немолодой боец с забинтованной рукой на перевязи. Василий Андреевич и Роман подошли к нему, поздоровались. Он вскинул на них глубоко запавшие, слезящиеся от дыма глаза и равнодушно откликнулся на приветствие вялым баском. Василий Андреевич спросил, что происходит у них в отряде.

– Буза идет, – безнадежно махнул здоровой рукой боец, опуская на колени рубаху. – Чуть свет принялись митинговать и все не могут кончить. Вздумали новых командиров выбирать, да никак не найдут таких, чтобы всем по душе пришлись.

– А ты что же не митингуешь?

– Мне теперь это ни к чему. Мне теперь все яковы одинаковы. Отвоевал я свое! Сижу да вот думаю, как дальше жить буду. С одной-то рукой не шибко развернешься, а у меня шесть человек детей – мал мала меньше.

– Ну, если разобьем Семенова, с голода не умрешь. Советская власть и тебе поможет, и детей твоих на ноги поставит. А что у тебя с рукой? Может быть, ее можно еще вылечить?

– Где уж вылечишь, ежели три пальца оторвало! Новых-то ведь не сделают. А вы, товарищи, дали бы мне закурить.

Роман торопливо вытащил из кармана кисет и щедро угостил бойца махоркой. Поговорив с ним, пока он свертывал себе одной рукой цыгарку, Василий Андреевич направился к митингующим. Роман поспешил за ним.

Решительным шагом Василий Андреевич подошел к толпе. Никто из бойцов не обратил на него никакого внимания. На телеге, заменявшей трибуну, стоял в это время широколицый и большеротый детина с начесанным на правый глаз вьющимся русым чубом. Размахивая коричневыми от загара кулачищами, он надсаживался в крике:

– Хрен редьки не слаще! Вихров плох, а Митрошка Шеломин еще хуже. Он до ста считать не умеет, а его хотят командиром сделать. Такой накомандует!.. Уж если приспичило нам нового командира выбирать, так выберем Белошапкина.

– Катись ты со своим Белошапкиным!..

– Нашел кого подсовывать… У него под шапкой с семью собаками ума не найдешь! – закричали бойцы, стоявшие впереди Василия Андреевича и Романа.

Тотчас же на них напустились другие, которые были за Белошапкина, и вспыхнул невообразимый гвалт.

Шум продолжался до тех пор, пока чубатый детина не убрался с телеги и не появился на ней новый оратор. Это был почти квадратный здоровяк, необычайно спокойный и самоуверенный. Круглое лицо его, обрамленное седоватыми баками, было мужественным и красивым. Начал он с того, что всех обругал и высмеял. Его, по-видимому, хорошо знали и относились к нему с уважением. На ругань не обиделись, а замолчали и с готовностью стали ждать, что скажет он дальше.

– Ну, чего вы орете, как свиньи перед дождем? Чего, я вас спрашиваю? Так мы этот базар никогда не кончим. Приехали мы на войну, а не на свадьбу, и нечего жаловаться, что нас не вином, а свинцом угостили. Тут до меня один, у которого чуб кандибобером, вроде как бы обижался, что у Семенова пушки и пулеметы, а у нас берданки с дробовиками. Об этом мы знали еще тогда, когда на фронт ехали. Так чего же теперь жаловаться на это? Не жаловаться надо, а винтовки и пулеметы себе в бою добывать и не бегать, как бараны, от каждого выстрела. Виним мы теперь своих командиров, всех собак на них вешаем, а ведь затевали они атаку с нашего согласия. Все мы за нее голосовали. Давайте лучше не командиров менять, а насчет порядка подумаем.

– А ведь верно говорит! – сказал стоявший рядом с Романом боец.

Точно такие же возгласы раздались со всех концов, и хотя вслед за этим снова вспыхнули крики и споры, но уже было очевидно, что в настроении бойцов произошел перелом. Василий Андреевич решил воспользоваться этим и начал энергично проталкиваться к телеге. Роман с замиранием сердца следил за ним.

– Это кто такой? – спросил у него сосед слева.

– Помощник Лазо. Правая его рука!

– Да ну? – удивился боец и моментально передал эту новость дальше.

Пока Василий Андреевич пробивался к телеге, весть о его приезде уже полетела по отряду.

Сильным и ловким движением поднялся Василий Андреевич на телегу, выпрямился и поднял руку.

– Я помощник командующего фронтом. Я знаю все, что произошло. Многих товарищей недосчитываетесь вы сегодня в своих рядах. За дело народа, за власть Советов сложили они свои головы. Почтим же их память, товарищи! – и он сорвал с головы фуражку.

Растроганные его словами, обнажили головы бойцы и застыли в молчании.

– Товарищи красногвардейцы! – оборвав тишину, поднял Василий Андреевич правую руку и заговорил, не напрягая голоса: – Долгое время мы шли вперед, не встречая серьезного сопротивления. Разбитые под Оловянной и Ключевской семеновцы панически отходили к границе, и многим тогда казалось, что мы легко и быстро покончим с ними. Но вы на собственном горьком опыте убедились, что выбить семеновцев с последнего клочка советской земли не так-то легко. Тавын-Тологой оказался слишком крепким орешком. Его с налета не раскусишь. По данным нашей разведки, на этой сопке установлено шесть батарей полевых и горных орудий и больше пятидесяти пулеметов. Защищают ее офицерские роты особого маньчжурского отряда и рота переодетых в русскую форму японских солдат. Сидят они в траншеях, прикрытых проволочными заграждениями, фугасами и волчьими ямами.

В толпе раздались удивленные возгласы. Возле телеги рыженький мужичок в широченных приискательских штанах развел руками и простодушно сказал:

– Гляди ты, чисто острог… А ведь мы, грешным делом, думали…

Что именно думал мужичок, похожий в своих штанах на бабу в юбке, Василий Андреевич так и не узнал.

– Помолчи ты, кикимора! – зыкнул на мужичка рослый, угрюмого вида сосед в надвинутой на самые брови войлочной шляпе величиной с тележное колесо. Словно поперхнувшись, тот умолк и укоризненно закачал головой.

Василий Андреевич пристально поглядел на него, собираясь с мыслями.

– Многие после сегодняшней неудачи усомнились в возможности нашей победы. Но разбить Семенова мы можем! Силы для этого есть. Не хватает нам только умения и крепкой воинской дисциплины. Немало еще у нас людей, которые боятся дисциплины, как черт ладана. Стоит только заговорить о ней, как начинают кричать, что это «старый прижим». В результате бывает, что нужно идти в бой, а у нас начинают митинговать: стоит ли? Грешат этим очень многие отряды, в том числе и ваш. Вы, как я знаю, только удираете без голосования. Не мешало бы вам поучиться дисциплине у наших рабочих отрядов. Нечего вам позорить себя.

– Верно, товарищ Улыбин! – густейшим басом отозвался красногвардеец в войлочной шляпе, и множество голосов поддержало его.

Всюду послышались оживленные восклицания, смех. Правда, высказанная прямо в глаза, не обидела, а развеселила людей. Порядки, царившие в отряде, показались им вдруг действительно нелепыми. А Василий Андреевич все так же резко и уверенно говорил о том, что давно заботило самых сознательных и дальновидных из красногвардейцев.

– Вот вы затеяли митинг, – сказал он в заключение, – а обезопасить себя от возможного налета не подумали. У вас не выставлено ни одного наблюдательного поста. Так когда-нибудь вас окружат и раскатают в пух и прах. С этой беспечностью пора покончить. В напрасной гибели многих своих товарищей вы вините сейчас своих командиров. Но виноваты не одни командиры, виноваты вы все. Как помощник командующего фронтом я приказываю: митинг немедленно прекратить, командирам продолжать выполнение своих обязанностей, бойцам – готовиться к выступлению на передовые позиции. Я требую этого потому, что сегодня каждый человек на фронте нужнее, чем сотни бойцов в тылу.

Роман думал, что раздадутся крики протеста и дяде придется снова убеждать и доказывать. Но красногвардейцы молчали и не шевелились, словно еще чего-то ждали. Тогда Василий Андреевич подозвал к себе Вихрова-Петелина и сказал ему несколько слов. Вихров-Петелин оживился, торопливо подкрутил усы и повернулся к толпе.

– По местам, товарищи бойцы! – уверенно скомандовал он фельдфебельским певучим голосом и потише добавил: – Поговорили, хватит.

– Давно бы так, командир, – отозвался чей-то добродушный голос.

Люди заговорили, засмеялись и начали расходиться.

Василий Андреевич тут же устроил небольшое совещание с командирами. Вихрову-Петелину дал крепкую головомойку за несогласование своих действий со штабом фронта и предупредил, что в случае повторения таких фактов он пойдет под суд. Вихров-Петелин, довольный тем, что Василий Андреевич не стал распекать его при бойцах, не обиделся на выговор и дал честное слово навести в бригаде порядок.

Через два часа бригада выступила на позиции.

Когда все побежали с Тавын-Тологоя назад, побежал и Семен Забережный. В ту же минуту его резко толкнуло в левую ногу, и он стал казаться себе необыкновенно высоким. С каждым мгновением земля, по которой он бежал, становилась все неустойчивей и дальше от его глаз. Он видел ее словно с колокольни, и вид ее вызывал головокружение и тошноту. Потом он споткнулся и, взмахнув руками, упал в бездонный провал, полный черных и красных кружащихся пятен.

Очнулся Семен от разлитой вокруг тишины. Над степью плыли розовые клочья редеющего тумана. В сыром воздухе сильно пахло пороховой и железной гарью. Это был запах, давно знакомый старому батарейцу. Он сразу понял, что до неприятельских позиций рукой подать. От страха очутиться в плену его передернуло и зазнобило. Он торопливо огляделся кругом, ища свою винтовку. Она валялась тут же, в траве, холодно поблескивая сталью затвора.

Семен перевязал свою рану бинтом из желтой бязи, заткнул за пояс сырой от крови, снятый с ноги сапог, подобрал винтовку и, опираясь на нее, как на посох, заковылял в ту сторону, где дымно краснели облитые зарей облака. Думал он только об одном: убраться подальше от Тавын-Тологоя, пока не растаял туман. Каждый неловкий шаг причинял острую боль. Он морщился, стискивал зубы, но все шел и шел.

Степь становилась меж тем все светлее и просторнее. Только на западе стояла еще стеной синева уходящей ночи. Не проковылял Семен и версты, как золотом и киноварью окрасились макушки увалов. Из-за голубой черты на востоке стремительно выплыло солнце, веселое и большое. Широкий веер, брызжущий и слепящий, развернулся над всей огромной степью, уперся в синюю стену на западе и растопил ее. И сразу же то тут, то там стали круто взмывать в вышину голосистые жаворонки, весело затявкали, вылезая из нор, тарбаганы. Пара красных турпанов пронеслась над головой Семена. Языками пламени блеснули под солнцем их крылья.

Поднявшись на пригорок, Семен остановился и стал из-под ладони разглядывать степь. На севере увидел он крошечные фигурки людей, вразброд отходивших к дальним увалам. Он догадался, что это свои, и поплелся в том же направлении. В это время позади туго бухнуло раз, другой и третий. Там, где смутно маячили в травах люди, стала рваться шрапнель. Семен оглянулся на Тавын-Тологой и покрылся потом. Из-за восточного отрога сопки густо вываливала конница, на скаку развертываясь в лаву. Уйти от нее нечего было и думать. Нужно было прятаться. В отчаянии огляделся он по сторонам. Неподалеку виднелась убитая лошадь в седле. Задними ногами она завалилась в воронку от снаряда.

Семен лег, чтобы его не заметили, и пополз к воронке. Очутившись в ней, принялся мучительно думать, что предпринять. Воронка была плохим укрытием, и единственное, что можно было сделать, – притвориться убитым. От вывороченных внутренностей лошади шла невыносимая вонь. Но делать был нечего. Преодолевая отвращение, лег Семен навзничь на самое дно воронки, вымазав лоб и щеку рыжей от крови сырой землей, и стал ждать, что будет.

Топот конницы приближался. Все теперь зависело от простой случайности. Вздумай какой-нибудь семеновец снять с лошади седло или обшарить «убитого», и все будет кончено. Сквозь полуприщуренные веки увидел Семен, как круто осадил над воронкой гнедого лоснящегося коня казачий офицер в защитной фуражке с белой кокардой. Почувствовав запах тлена, офицер мотнул головой и дал поводья нетерпеливо рвущемуся вперед коню. Семена обрызгало песком из-под конских копыт, и на время он был спасен.

Не рискуя покинуть воронку, он закидал кое-как землей внутренности лошади, отодвинулся как можно дальше от них и стал смотреть в ту сторону, куда ускакала конница. И тут он почувствовал первый приступ жажды. Он попробовал жевать еще влажный от росы острец, и это несколько освежило его. Но солнце припекало все сильней и сильней. Сперва оно навевало только дремоту, потом вялость и безразличие ко всему. Когда же роса испарилась и нагрелся песок, в голове застучали назойливые молоточки, огненные круги замелькали перед глазами. Жажда делалась все сильнее и все мучительнее.

В полдень семеновская конница беспорядочно пронеслась обратно. Преследовавшие ее красногвардейцы, не доскакав до Семена каких-нибудь трехсот шагов, были обстреляны из орудий с Тавын-Тологоя и врассыпную умчались назад. Тогда Семен оставил воронку и сначала полз, а потом шел, пока не выбился из сил. Упав под кустиком полыни, лежал он в полубреду, облизывая спекшиеся губы, и видел перед собой то бурлящий в камнях ключ, то речку в прохладной тени кустов. Но стоило ему только припасть к воде, как она мгновенно исчезала куда-то, а затем уже издали манила его к себе, серебрясь и волнуясь.

Спас его начавшийся ночью ливень. Промоченный до последней нитки, очнулся он и, подставляя под ливень фуражку и пригоршни, скоро напился вволю. Но зато его стал донимать голод. Чтобы согреться, он поднялся и побрел наугад туда, где погромыхивала уходящая туча.

Утром на одном из увалов наткнулся Семен на захваченных и порубанных семеновцами красногвардейцев. Было их человек сорок. Раздетые догола, лежали они беспорядочной кучей, обезглавленные все до одного. Отрубленные головы с отрезанными ушами и выколотыми глазами были старательно уложены кому на грудь, кому на спину. Семен узнал одну голову с оскаленными зубами, с рыжим ежиком жестких волос. Принадлежала она орловскому казаку Фильке Чижову, который только вчера вечером приставал к Семену, предлагая меняться конями.

Это зрелище опалило его злостью, прибавило ему силы. Стиснув зубы, заковылял он прочь от страшного увала…

…Возвращаясь из отряда Вихрова-Петелина, Василий Андреевич и Роман увидели бредущего по степи человека.

– Да ведь это наш Семен, дядя, – еще издали узнал человека Роман.

– Какой Семен?

– Да Семен Забережный, – и он окликнул его.

– Что же это ты расписался, дружба? – пошутил Василий Андреевич, здороваясь с Семеном.

– Ранили, паря. Ну да ничего, отдышусь. Рана-то пустяковая. Это меня жара да голод доняли. Насмотрелся я, Василий Андреич, за эти сутки такого, что помирать мне никак нельзя, – и он рассказал о зарубленных красногвардейцах.

– Зачем же это уши-то им понадобилось обрезать? – спросил у дяди Роман.

– У Семенова с баргутами существует договор, по которому он за каждую пару ушей платит им по царскому золотому.

Василий Андреевич торопился с докладом к Лазо в Даурию и решил доставить туда же в госпиталь и Семена. Роману пришлось поехать с ним, чтобы вернуться в свой полк с попутной машиной. Василий Андреевич посадил его на переднее сиденье с шофером, а сам устроился рядом с Семеном и Мишкой на задних местах.

Семен был в состоянии того возбуждения, которое наблюдается у раненых, когда им делается ясно, что они будут жить. Выражалось это возбуждение в необычайной для него разговорчивости. Сперва он все расспрашивал Романа о своих однополчанах, а потом принялся донимать Василия Андреевича. Тот, хотя и посмеивался про себя, но отвечал на его расспросы охотно.

Затем Семен неожиданно погрузился в раздумье.

В степи тем временем стало совсем темно. В небе высыпали густо звезды, и только на западе еще дотлевала заря. Роман уже думал, что Семен заснул, когда вдруг услышал его слова:

– Давно я, Василий Андреевич, ищу знающего человека, чтобы спросить.

– О чем?

– Да вот о звездах.

– О звездах? – переспросил Василий Андреевич. – А почему это тебя заинтересовали звезды?

– Слыхал я, что будто бы и на звездах люди живут. Только, по-моему, брехня это.

Слушавшие Семена Мишка и Роман расхохотались. Василий Андреевич, усмехнувшись, покрутил усы и принялся объяснять Семену устройство вселенной.

– Ну и ну! До многого же ты на каторге дошел, – не переставал удивляться Семен и под конец сделал самый неожиданный для всех вывод: – Выходит, Богу-то и притулиться на небе негде, раз оно одна пустая видимость. Только как же об этом стало известно, ежели там никто не бывал? А потом, хоть ты убей меня, не могу я себе представить, чтобы звездам и свету белому не было ни конца, ни края. Вот как подумаю сейчас об этом, так ум за разум заходит. Должен же где-то быть всему край. – Уже не требуя от Василия Андреевича ответов, он сам с собою разговаривал все тише и тише, пока не задремал.

С мягкой усмешкой Василий Андреевич заботливо накинул на него свою шинель.

Тревожною жизнью зажили пограничные станицы после ухода молодых казаков на Даурский фронт. За Аргунью появились шайки китайских хунхузов. Они разоряли казачьи заимки в Маньчжурской, Трехречье, грабили и убивали китайских купцов. К лету Аргунь сильно обмелела, и хунхузы стали наведываться на русскую сторону. Заезжая далеко в глубь Восточного Забайкалья, они нападали на золотые прииски в тайге. Много старательских артелей вырезали они в тот год.

В первой половине мая среди ясного дня угнали хунхузы общественный косяк из поселка Михайловского и на виду у пахавших в степи казаков переправили его через Аргунь. А через неделю дошла очередь и до Мунгаловского.

Человек сорок вооруженных до зубов грабителей облюбовали на выгоне гулевых кобылиц, ходивших под старым чепаловским Беркутом. По утреннему туману с диким гиканьем прогнали они косяк мимо Бородинской заимки. Хозяин заимки немедленно послал своего работника известить об этом Чепаловых.

В Мунгаловском народ расходился от воскресной обедни, когда работник прискакал туда. Тотчас же казаки, имевшие в косяке своих кобылиц, снарядились в погоню. Другие казаки, и в том числе Северьян Улыбин, поехали помочь им. Повел их Елисей Каргин.

Они настигли хунхузов под вечер на берегу Аргуни и атаковали в конном строю. Хунхузы встретили их огнем ручных пулеметов, убив коня под Епифаном Козулиным. В полной растерянности мунгаловцы повернули назад и скрылись за ближайшим бугром.

Потерпев неудачу, казаки наотрез отказались преследовать хунхузов дальше. Напрасно уговаривал их Каргин идти за границу, соблазняя богатой добычей. Вооруженные в большинстве одними клинками, они не рискнули на это и отправились домой. Каргин, Северьян Улыбин и Епифан обругали их трусами и отстали от них, решив заехать в станицу Чалбутинскую к родственникам Епифана, братьям Волгиным. У них Епифан надеялся выпросить коня для обратной дороги.

Волгиных было три брата: Христофор, Евлампий и Александр. Жили они все вместе и слыли в станице первыми богачами. Христофор за русско-японскую войну имел три Георгиевских креста, младший – Александр – вернулся с германской в чине хорунжего. Евлампий из-за бельма на левом глазу к строевой службе не годился, но славился как замечательный джигит и охотник. В Трехречье Волгины арендовали у китайцев целую падь. Там они сеяли хлеб, косили сено и держали весь свой скот. Появление хунхузов заставило их перегнать свои стада на русскую сторону, на тесный и бедный выгон, в пыль истоптанный станичным скотом. Братья проклинали хунхузов на чем свет стоит.

Мунгаловцев они встретили радушно. Узнав, какой случай привел их в Чалбутинскую, все трое вызвались ехать с ними отбивать косяк. Каргину и Северьяну это предложение сразу пришлось по душе, но Епифан согласился лишь после того, как Волгины пообещали заседлать для него одного из лучших коней. Тотчас же Христофор послал гонцов за соседями, которых решили взять к себе в компанию.

Ночью, перед рассветом, отряд из десяти человек вброд перешел Аргунь и, минуя пограничный китайский кордон, направился в глубь Трехречья. До полдня держали они путь по Хайларскому тракту. Не обнаружив следов косяка, круто повернули на восток и пошли к синеющим предгорьям Хингана. Скоро начались густые заросли орешника. Миновав их, наткнулись в глухом ущелье на поле цветущего мака. На крохотном участке зеленели грядки редиски и лука. Старый китаец в широкополой соломенной шляпе поливал их из жестяной лейки. При виде казаков он затрясся всем телом, выронил из зубов серебряную ганзу и начал отвешивать им поклон за поклоном.

– А, здрасьте, давно не видались, – рассмеялся Евлампий и спросил его по-китайски о хунхузах.

Старик быстро, с присвистом, залопотал что-то на своем языке и все показывал обкуренным пальцем на ближний косогор. Евлампий перевел его слова. Старик говорил, что еще по утренней росе какие-то люди прогнали через косогор много лошадей. Казаки заторопились, погнали коней.

Выехав на возвышенность, они убедились, что старик сказал правду. Трава была примята множеством копыт. Кое-где попадался еще не засохший конский помет.

– Теперь догоним, – уверенно заявил Евлампий, – хунхузня гонит косяк не в Хайлар, а через хребты на Цицикар.

К вечеру перевалили два лесистых хребта, оставили за собою студеный и быстрый Хаул и заночевали в заброшенном балагане углежогов. Назавтра, во второй половине дня, увидели казаки далеко впереди себя темное облачко. Оно тихо двигалось и уходило широкой травянистой падью к далеким сопкам. – Вот они, разбойники! – закричали враз Христофор и Евлампий. – Сами умыкались и косяк умыкали. Скоро ночевать остановятся.

Хорошо зная местность, Волгины безошибочно определили, где остановятся на ночлег хунхузы, и решили, что торопиться незачем. Измученный двухсуточным перегоном без отдыха, косяк шел из последних сил. После короткого привала казаки быстро настигли его и скрытно двигались по его следам.

На ночевку хунхузы остановились на берегу Дербула – средней реки Трехречья. Выбрали они сухую, просторную луговину, над которой возвышалась скалистая сопка с деревом на макушке. С одной стороны луговину огибало узкое длинное озеро, протоком соединявшееся с Дербулом, с другой – обступил болотистый лес. Загнанные на луговину лошади могли всю ночь пастись без присмотра.

На сопке хунхузы поставили часового, а сами развели костры и занялись приготовлением ужина. Казаки спешились и осторожно приблизились по кустам к биваку, от которого чуть ли не на версту пахло поджаренным на бобовом масле луком.

Залегли и начали совещаться. Решили, что ночью Евлампий и Каргин с Епифаном заберутся на сопку и снимут часового. Тем временем все остальные залягут на бугре за лесом и на берегу озера. Когда рассветет, с сопки начнут бить хунхузов на выбор. Они кинутся либо в лесок, либо к Дербулу, и тогда начнется по ним стрельба с трех сторон.

В полночь Евлампий, как кошка, взобрался на сопку и задушил часового без малейшего шума. Следом за ним поднялись туда Каргин с Епифаном. К их приходу Евлампий уже успел обшарить и раздеть догола хунхуза и, сидя под деревом, связал в узел его пожитки.

Летняя ночь прошла скоро. Сизый туман, что с вечера лежал неподвижно над Дербулом, всколыхнулся, поплыл. Скрылись из виду лес, луговина и озеро. Некоторое время сопка стояла, как островок, среди клубящегося тумана. Но туман поднимался все выше, и скоро волны его сомкнулись над ней, опахнув казаков холодной сыростью. Хунхузы проснулись, забормотали гортанными голосами. Один из них полез на сопку сменять часового. Казаки слышали, как сыпались из-под его ног камни, но как ни вглядывались, увидеть его не могли. Наконец он вышел на самый гребень и окликнул часового. Евлампий, не колеблясь, ответил по-китайски. Голос его показался хунхузу подозрительным. Он взял на изготовку карабин и, сделав два-три шага, опять что-то крикнул. В эту минуту туман разорвало, и Каргин увидел часового всего в пяти шагах от себя. Из-за соседнего камня приподнялся Евлампий и метнул в хунхуза свой охотничий нож. Нож угодил ему прямо в грудь. Хунхуз удивленно ахнул, схватился за рукоятку ножа и упал лицом вниз. Не успел Каргин глазом моргнуть, как Евлампий уже сидел верхом на убитом и проворно шарил в его карманах. Из одного кармана вывалился красный шагреневый бумажник. Евлампий, воровато косясь на Каргина и Епифана, схватил его.

– Чур пополам! – азартно прохрипел Епифан.

– А этого не хочешь? – показал ему Евлампий кулак и спрятал бумажник за пазуху.

Туман уходил. В редеющей пелене его казаки увидели толпящихся под сопкой у дымных костров хунхузов. Было до них не больше ста шагов. Евлампий устроился поудобней с ружьем, размашисто перекрестился.

– Ну, помогай Бог, – и выстрелил в рослого хунхуза с маузером на боку.

Хунхуз дернулся в сторону и упал, повалив составленные в козлы карабины.

Раздался второй выстрел. Это Каргин срезал толстого с лунообразным лицом хунхуза, упавшего прямо в костер. Не пропала даром и пуля Епифана. От нее свалился и долго сучил ногами в желтых крагах третий хунхуз.

Остальные в панике бросились врассыпную. Большая часть хунхузов скрылась в леске. Но человек десять побежали к Дербулу. Из них только половина достигла прибрежных кустов и там полегла, перемеченная пулями из-за озера.

В леске долго хлопало болото, трещала чаща. Потом все стихло. Минут через десять загремели выстрелы по залесью. Хунхузы сунулись было там на чистое место, но, потеряв троих, снова забились в чащу.

– Теперь к Дербулу попрут. Назад не вернутся, – заявил Евлампий, подымаясь из-за камней, и спокойно начал спускаться с сопки к биваку хунхузов. Следом за ним пошли и Каргин с Епифаном.

Когда хунхузы кое-как перебрались через Дербул и разбежались по лесу, приехали на бивак и остальные казаки. Они собрали брошенное хунхузами оружие, переловили лошадей, сняли с них треноги и вместе с косяком погнали на север, к Аргуни. Достигли ее берегов они только на третий день. Там лошадей и оружие продали китайским купцам.

На деньги, вырученные от продажи своей добычи, Каргин с Епифаном купили китайской мануфактуры, много байхового чая в фунтиках и по два ведра китайского спирта. Переночевав в Чалбутинской и оставив косяк на станичном выгоне, они выехали в Мунгаловский на взятой у Волгиных телеге. Всю дорогу подвыпивший Епифан покрикивал на коней и говорил Каргину и Северьяну:

– Здорово это у нас получилось! В неделю заработали кучу всякого добра.

– Не в этом дело, – ответил ему Северьян, – главное, что косяк отбили, за народ постояли. Ведь в косяке-то с одной только нашей улицы под Беркутом ходило до сорока кобыл. Сколько бы моих соседей вконец разорилось, кабы не мы?..

Приехали в Мунгаловский они поздно вечером. Расставаясь, Каргин предупредил их:

– Много не хвастайтесь. За самовольную поездку за границу может крепко нам нагореть, если в совдепе дознаются.

Утром Епифан чуть свет отправился к Чепаловым. Встретившей его в кухне Дашутке приказал:

– Давай буди своего свекра, порадовать его я пришел.

Когда из спальни, заспанный и недовольный, вышел Сергей Ильич в войлочных туфлях на босу ногу, Епифан сказал:

– Хоть и не дорожишь ты своим сватом, а сват, паря, для тебя постарался. Мы ведь с Елисеем да с Северьяном косяк у хунхузов отбили. Ты да братья Волгины человек пятнадцать хунхузов ухлопали.

– Да что ты говоришь? – изумился Сергей Ильич. – Спасибо, Епифан, спасибо! Вот это радость так радость! Давай садись да завтракать будем, на радостях оно и выпить не мешает.

За завтраком Сергей Ильич спросил Епифана:

– Поживились вы, наверно, на этом деле? Много добра-то хапнули?

– Да, добыли разной всячины, – удовлетворенно протянул Епифан.

У Сергей Ильича завистливо сверкнули глаза.

– Везет же вам! Не сеяли, не жали, и на тебе… И золотишка добыли?

– Не без этого…

Сергей Ильич совсем расстроился и принялся жаловаться на своих сыновей, которые тоже могли бы знатно поживиться, если бы не отказались преследовать хунхузов.

– Да трусы они у тебя порядочные, – поудобнее усаживаясь на диване и придвигая к себе поближе графин, сказал Епифан. – И в кого это они у тебя, сват, недотепами такими уродились?

– Ты говори, да только знай, что говоришь! – сердито закричал Сергей Ильич. – Ты недотеп-то в другом месте поищи, – и наполовину недопитый графин убрал из-под носа Епифана.

Разъезды Второго Аргунского полка беспокоили противника у станции Шарасун. Группами в десять-пятнадцать всадников ежедневно появлялись они на сопках к востоку от станции. Стоило им приблизиться к железной дороге, как стоявший в Шарасуне бронепоезд открывал по ним орудийный огонь. Бронепоезд был пестро раскрашен, и казаки окрестили его «пегашкой». Заставить «пегашку» выбросить на ветер пару-другую шимоз вошло у них в привычку. О людях, которые выезжали на эту рискованную забаву, много говорили, с них брали пример. Поэтому охотников поиграть со смертью было немало.

Тянуло к этой забаве и Романа Улыбина. Федот Муратов, который не ужился с моряками и недавно прикатил в сотню к своим землякам, чуть не каждый день приглашал его «подразнить» бронепоезд.

Федот уже побывал в передряге. Посланный однажды в головной дозор, далеко оторвался он от своих. Километра за два от Шарасуна накрыл его «пегашка» со второго выстрела. Сам он отделался ушибом, но конь под ним был тяжело ранен. Человек десять семеновцев помчались ловить красногвардейца. Федот снял с коня седло, взвалил его на спину и побежал к своим, маячившим на дальнем увале. Но бронепоезд засыпал красногвардейцев шрапнелями, и они поспешили скрыться. Когда Федот выбежал на увал, их и след простыл, а семеновцы настигали. Федот яростно выругался, залег за песчаным холмиком тарбаганьей норы и стал отстреливаться. На свое счастье, свалил он с коня офицера, и семеновцы ускакали назад.

За увалом дорога шла на Абагайтуевский караул. Изредка по дороге проносились красногвардейские грузовики в расположение Коп-Зор-Газа. Один вооруженный пулеметом грузовик появился в тот момент, когда Федот вышел на дорогу с седлом за плечами. Вечером он очутился на биваке Коп-Зор-Газа за двести верст от своего полка. В полку уже считали его погибшим, когда через четыре дня он неожиданно заявился не только живой, здоровый, но и с изрядным запасом китайского спирта.

Завидев белые жестяные банчки, казаки закрутили носами и оказали Федоту необыкновенно любезный прием. Здороваясь, величали его по имени-отчеству и старались не отлучаться, чтобы не прозевать угощение. Скоро банчки были открыты. Объявились услужливые помощники, которые осторожно переливали спирт в большой медный котел и разбавляли водой. Федот лежал на кошме и, дымя сигаретой, распоряжался приготовлением угощения. Первую кружку он поднес Тимофею Косых:

– Давай, командир, покажи, как пить следует…

В разгаре выпивки Лукашка Ивачев затеял спор с Гавриилом Мурзиным. Лукашка стал доказывать, что ближе его никто не подъезжал к Шарасуну. Мурзин возразил ему, а, разгорячившись, объявил, что завтра же подъедет ближе и пробудет дольше, чем кто-либо, на виду у «пегашки». Федот слушал их бахвальство молча и неодобрительно, потом обратился к Роману:

– Утри-ка, Ромка, нос этим хвастунам!

Лукашка расхохотался:

– Куда такому молокососу со мной тягаться!

– Храбрый парень Улыбин, да только штаны у него лопнут от страха, как начнет крошить шрапнелью «пегашка».

Казаки захохотали. Гавриил Мурзин ощупал Романовы брюки.

– Да они у него уже мокрые. Ей-Богу!

– Неужели? – притворно удивился гвардеец Лоскутов и, присев на корточки, тоже протянул руку к брюкам.

И тогда Романа взорвало. Он ткнул гвардейца кулаком в зубы, крупные, как у лошади. Потеряв равновесие, гвардеец опрокинулся на спину и угодил в костер. С опаленными волосами вскочил он на ноги и туча тучей двинулся на Романа. Все ожидали, что Роман пустится бежать. Но он не побежал. Он только отступил шага на три и, сжав кулаки, дожидался гвардейца. В эту минуту его заслонил собою Федот. Засучивая рукав, он сказал гвардейцу:

– Не лезь. Роман тебя за дело стукнул. Вы своим жеребячьим смехом хоть кого доймете.

– А чего он по зубам хлещет, – подступил гвардеец к Федоту.

Видя, что он вот-вот ударит Федота, зрители почувствовали зуд в кулаках. Каждый из них уже решил, на чьей стороне ему быть, и теперь приглядывался к уху или физиономии возможного противника. Но в эту минуту в степи раздался незнакомый для многих звук. Он походил на протяжное коровье мычание. Федот прислушался и закричал:

– Ребята, а ведь это Лазо к нам катит!..

Через минуту на ближайшем бугре появился знакомый «Чандлер». Все кинулись встречать. Впереди бежал и размахивал фуражкой Федот.

С Лазо приехал и Василий Андреевич. К нему стали подходить желающие поздороваться земляки. Одним он крепко пожимал руки, с другими обнимался. Возле него стоял Федот и называл ему по фамилии тех, кого Василий Андреевич не мог узнать. Подошли к нему и Алешка Чепалов с Петькой Кустовым. «Ага, – злорадно подумал Роман, – заюлили перед землячком! То-то!» – И сердце его переполнилось гордостью за Василия Андреевича.

Он подошел к Лазо, щелкнул каблуками и, взяв руку под козырек, поздоровался с ним.

– Здравствуй, здравствуй, Роман, – подал ему руку Лазо. – Что же ты дядю не встречаешь?

– Да ведь к нему сейчас не протолкнешься… А вы надолго к нам?

– Думаю, что заночуем у вас. Надо как следует с вашим полком познакомиться.

В это время к ним подошли Василий Андреевич и Федот. Узнав Федота, Лазо спросил его:

– А ты, Муратов, как здесь оказался?

– Решил поближе к своим держаться. Человек я сухопутный.

– Сухопутный-то, сухопутный, а сюда, кажется, заливать любишь, – щелкнул Лазо пальцем по шее. – Слышал я, что тебе у моряков дисциплина не понравилась.

– Враки, товарищ командующий, – ответил, краснея, Федот и поспешил отойти в сторону.

Когда Лазо и Василий Андреевич зашли в палатку Филинова, Тимофей подозвал к себе Федота и Романа.

– Надо, ребята, того… ужин сварганить получше. Гости-то у нас вон какие.

– Это можно, – сказал Федот. – Надо барана добывать. Разреши нам отлучиться на часок да коня твоего дай мне заседлать.

Тимофей разрешил, и через каких-нибудь десять минут Роман и Федот скакали степью на север. Ехали они к бурятам, которые кочевали со скотом в соседней лощине. Подъехав к бурятским юртам, Федот, не слезая с коня, закричал:

– Эй, хозяева!

Из ближней юрты вылез седой бурят в синем засаленном халате с трубкой в зубах. Следом за ним появилась старуха и краснощекая, пышущая здоровьем девка. Девка была в черной конусообразной шапочке с красной кисточкой на макушке. В ушах ее красовались золотые серьги, на груди переливчато сверкали разноцветные шарики бус. Увидев ее, Федот приосанился, почтительно обратился к старому буряту с просьбой продать барана.

– Пошто не продать, продать можно. Только, однако, деньги-то у тебя худые, парень.

– Отчего же худые? Деньги у меня на любой вкус имеются. Есть царские, керенские, – и Федот извлек из полевой сумки порядочную пачку денег. – Выбирай, какие нравятся.

– Давай, однако, керенские. Только не знаю, сколько и взять с тебя. Двести рублей, не дорого ли?

– Оно и дороговато, да уж ради знакомства так и быть, заплачу двести. Звать-то тебя как?

– Меня-то? Цыремпилом.

– А по отчеству?

– Папа Бадмай был.

– Ага, Значит, Бадмаевич… Ну, так будем знакомы, Цыремпил Бадмаевич! Свободное время будет – в гости приеду.

– Приезжай. Тарасун пить будем.

Старик получил деньги и велел девке ехать с Федотом и Романом в гурт за барашком. По дороге в табун Федот все время приставал к ней с разговорами и пытался ущипнуть ее. Девка била его по рукам ременной плеткой и смеялась. Табун пасла другая девка, сестра первой. Когда поймали барашка, Федот распрощался с сестрами за руку и пообещал обязательно наведаться к ним в гости. На обратном пути он сказал Роману:

– Девки, паря, что надо! К которой-нибудь из них я обязательно подсватаюсь.

После совещания с командирами Лазо и Василий Андреевич выступили перед казаками. Лазо был в ударе и говорил на этот раз особенно хорошо. Целый час с увлечением слушали его аргунцы. Простыми, понятными всем словами он рассказал о начавшемся походе империалистов Японии, Англии, Америки, Франции против молодой Республики Советов, о создании народной Рабоче-Крестьянской Красной Армии для защиты завоеваний Октябрьской революции и о положении в Сибири и на Дальнем Востоке. Необычайной силой веяло от всей его стройной фигуры, когда он стоял на заменявшей трибуну двуколке и бросал зажигающие призывы защищать народную власть Советов и родную землю. И когда он закончил речь, станичники долго и шумно аплодировали ему. Потом стали требовать, чтобы выступил Василий Андреевич. Каждому из них было интересно послушать, что скажет свой брат казак, пробывший столько лет на каторге и в ссылке.

– Просим, про-о-сим! – аплодировали и кричали они до тех пор, пока не поднялся Улыбин на двуколку.

– Товарищи! Земляки мои дорогие! – обратился к ним Василий Андреевич. – Долго говорить я не могу и не буду. Почти все, что я хотел бы сказать вам, сказано товарищем Лазо. Партия большевиков и товарищ Ленин призывают всех рабочих и крестьян, всех трудовых казаков подняться на беззаветную борьбу во имя завоеванной народом свободы, на отечественную народную войну против иностранных захватчиков и их лакеев, вроде Гришки Семенова. Ононский кулак Семенов надеялся, что он подымет забайкальское казачество против советской власти. Он просчитался. К нему примкнули только караульские богатеи, из которых с грехом пополам удалось ему сколотить два казачьих полка четырехсотенного состава. Вы же, цвет трудового казачества наших станиц, дружно поднялись против белогвардейской контрреволюции вместе с рабочими Сибири и Дальнего Востока. И правильный выбор сделали вы, товарищи! Ваш путь к лучшей доле – вместе с народом, с большевиками, а не с жалкой кучкой офицерии и станичных мироедов. Не слушайте шептунов и семеновских подпевал, которые могут оказаться в ваших рядах! Скоро начнутся решающие бои. В этих боях вы должны показать себя отважными, преданными революции бойцами Красной гвардии трудового народа. В нашей борьбе мы не одиноки. К нам на помощь пришли рабочие всей Сибири и Дальнего Востока. Вместе с вами на Даурском фронте сражаются иркутяне и красноярцы, омцы и томичи, шахтеры Анжерки, Судженки и Сучана, владивостокские грузчики и матросы Тихоокеанского флота… Да здравствует казачья Красная гвардия! Освободим родное Забайкалье от контрреволюционной нечисти. Смерть черному атаману!

– Жизни не пожалеем, а с Гришкой Семеновым покончим! – первым отозвался Семен Забережный.

– Башку снесем япошкину атаману! – дружно подхватили фронтовики, а вслед за ними и весь полк громкими возгласами выразил готовность служить революционному красному знамени.

После митинга Василий Андреевич с Романом отошли от палаток в степь и сели на песчаный бугор у старой тарбаганьей норы. Помолчав, Василий Андреевич спросил:

– Ну как, привыкаешь к походной жизни, племяш? Настроение как?

– Ничего, хорошо.

– А как отец с матерью живут? Как дедушка, молодцом еще держится?

– Дедушка… стал сдавать, все прихварывает. А отец и мать ничего, здоровы.

– Письма от них получаешь?

– Одно получил недавно. Хвастается отец, что пофартило там ему. Хунхузов они ездили бить на китайскую сторону и поживились на этом деле.

– Вот как, – нахмурился Василий Андреевич. – С кем же это он там отличился?

– Об этом не пишет. Пишет только, как дело было. Хунхузы косяк угнали с нашего выгона, а они кинулись вдогонку и разделались с ними где-то на Хауле.

– Так, так… А как же ты на все это дело смотришь?

– Проучить хунхузов следовало. Худого я тут не вижу. Только вот если отец взаправду здорово поживился, – тогда плохо.

– А что же тут плохого? Он тогда тебя на самой богатой невесте женит, – с лукавыми искорками в глазах сказал Василий Андреевич.

– На богатых невест меня не позывает, я не жадный. Можешь меня не пытать. Я о другом думаю. Боюсь, как бы слова богачей для отца теперь не стали бы понятнее наших. Он и так переменился, когда нынче весной у мунгаловцев часть земли мостовцам отрезали. До этого он не очень держался за казацкое звание, а теперь, гляди, тоже бьет себя в грудь и говорит: «Были казаки и помрем ими».

– Вон ты куда заглядываешь, – без тени прежней иронии сказал Василий Андреевич. – Тревога у тебя разумная. Хорошо бы мне потолковать с твоим отцом вечерок-другой. Но раз на это пока нечего и надеяться, давай тогда письмо ему накатаем. Согласен?

– Ясно, что согласен. Уж если кого отец послушается, так это одного тебя.

– Ну, значит, договорились… А теперь вот о чем я хочу с тобой поговорить. Слышали мы с Сергеем по дороге сюда, что какие-то ухари из вашего полка каждый день семеновский бронепоезд дразнят, со смертью в жмурки играют. Ты, надеюсь, не из числа этих ухарей?

– Нет, – ответил, опуская глаза, Роман и смахнул веткой полыни червяка-землемера, который полз по носку его сапога.

– Тогда я рад за тебя. Мне не по душе такая храбрость Это забава, а не подвиг. Гарцуют под шрапнелью люди, которым хочется пощекотать свои нервы, порисоваться перед другими. А ведь мы пошли на войну не за тем. Как сам-то ты думаешь?

– Да вот так же и думаю, – буркнул себе под нос Роман.

Василий Андреевич пристально посмотрел на него и продолжал:

– Не смерти нам надо искать на войне, а победы. Боюсь, что эти сорви-головы не понимают, за что они воюют. За жизнь воюют, за такую жизнь, о которой мечтали, за которую шли на каторгу многие тысячи самых честных и самых умных людей в России. Право на эту жизнь не отстоять нам без крови, без горьких утрат. В борьбе можем погибнуть и ты, и я, и много наших лучших друзей и товарищей. Но пока мы дышим и соображаем, должны мы думать о том, чтобы мокрое место осталось не от нас, а от Семенова со всей его сволочью…

Тяжелый приступ кашля не дал Василию Андреевичу говорить дальше. Он схватился левой рукой за грудь, а правой стал судорожно шарить в кармане синих галифе. Вытащив из кармана платок с голубенькой каемкой, он прижал его к губам. Кашлял он очень долго, и Роман видел, как от напряжения набухли и побагровели мышцы его шеи и на глаза выступили слезы. У Романа защемило сердце. Но Василий Андреевич как ни в чем не бывало разгладил усы и улыбнулся.

– А только, глядишь, и тебя дома какая-нибудь любушка-голубушка дожидается? Есть такое дело?

Роман честно признался:

– Ждет. Только не Любушка, а Лена.

– Вздыхаешь небось о ней?

– Не без этого. Девушка очень хорошая.

– А пишешь ей?

– Пишу.

– Пиши, брат, пиши. А как разобьем Семенова, свадьбу закатим, и буду я на ней не кем-нибудь, а тысяцким. Согласен?

– Согласен, – смущенно рассмеялся Роман и мечтательно уставился на синеющие вдали сопки.

– Ну, ладно, поговорили мы с тобой, на сегодня хватит. Мои слова ты на всякий случай запомни. А сейчас сбегай к моему адъютанту, возьми у него бумаги, и настрочим мы твоему батьке письмо. Не будем откладывать этого дела.

Роман вскочил и весело, по-мальчишески размахивая руками, побежал к биваку. Василий Андреевич глядел ему вслед и продолжал улыбаться, мысленно повторяя: «Ромка, Ромка! Племяш ты мой милый, славный казак из тебя вымахал. Приятно поглядеть на тебя».

Боль у него в груди утихла, и он сначала осторожно, точно прислушиваясь к чему-то внутри себя, а потом всей грудью вдохнул чистый степной воздух.

Через сутки полк вышел к железной дороге между Шарасуном и Мациевской. Ему было приказано усиленными поисками разведывательных групп в тылу противника держать врага в постоянном напряжении. Сделав за ночь тридцативерстный переход, четыре сотни полка подошли на рассвете к линии и разобрали в нескольких местах железнодорожное полотно, срубили десятка два телеграфных столбов.

Вскоре полк был атакован сразу с двух сторон. От Мациевской наступала на него пехота при поддержке двух бронепоездов, от Шарасуна – бронепоезд и крупная кавалерийская часть. Под огнем бронепоездов сотни рассыпались и в беспорядке отошли к востоку, за песчаные увалы, потеряв убитыми и ранеными семь человек.

В этом бою Роман спас от смерти бывшего чепаловского работника Юду Дюкова. Посланные для связи с соседней сотней, Роман и Юда нарвались за одним из увалов на японскую полуроту, только что развернутую в цепь. Круто повернув лошадей, поскакали они назад, подгоняемые свистом пуль. И вдруг Роман услыхал душераздирающий крик Юды. Он обернулся. Юда, сильно хромая, бежал по степи, потеряв коня, а его настигали маленькие проворные люди со штыками наперевес. Не раздумывая, повернул Роман коня навстречу им. Ему было жутко, но он не мог поступить иначе. Этого требовала его совесть. Приземистые, злобно оскаленные люди в желтых мундирах были совсем близко, когда схватил он Юду за руку и посадил спереди себя. Японцы торопливо били по нему из винтовок.

Ускакав за ближайший увал, Роман перевязал, как умел, раненую ногу Юды и привез его на бивак полка. У палаток четвертой сотни они увидели большую толпу казаков. В толпе стоял Семен Забережный и возбужденно говорил, размахивая руками:

– Я давно сметил, что тут было неладно. Отстают они от нас и отстают. А как приотстали порядком, так сразу нацепили на винтовки белые платки и полетели навстречу семеновцам. Выругался я тогда, сорвал с плеча карабин и начал по ним стрелять. Алешку Чепалова с третьего выстрела наповал срезал, а в Петьку попасть не мог.

И Роман и Юда были ошеломлены рассказом Семена, но отнеслись к нему каждый по-своему. Роман высказал свои чувства двумя словами:

– Вот гады!

А Юда пришел в необычайное возбуждение. Он то бледнел, то краснел и все порывался что-то сказать Роману, когда он укладывал его в палатке на постель. Но им помешали. Романа потребовал к себе командир полка, а Юдиной ногой занялся прибежавший из полкового околотка фельдшер Бянкин.

Вечером Роман снова зашел в палатку к раненому. Увидев его, Юда болезненно скривился, тяжело задышал. У его изголовья стоял котелок с холодным чаем. Он приподнялся, схватил котелок и жадно припал к нему спекшимися губами. Удивляясь его волнению, Роман участливо спросил:

– Как твои дела?

Юда беспокойно заворочался на постели. Алые отблески бивачных костров, просвечивая сквозь парусину палатки, освещали его воспаленное лицо. Роман пригляделся и увидел, что он весь в поту. «Тяжело парню», – сочувственно подумал он. Юда с трудом проглотил слюну и, глядя на него горячечными глазами, сокрушенно сказал:

– Эх, Ромка!.. Хороший ты товарищ, а спасал меня зря…

– Вот тебе раз!.. А ты разве не так поступил бы на моем месте? Ведь мы с тобой посёльщики.

Юда все тем же взволнованным голосом загадочно бросил:

– Ничего ты не знаешь, паря…

Слова его показались Роману чудачеством. Он рассмеялся. Смех его привел Юду в еще большее возбуждение.

– Смеешься, а не ведаешь… Я перед тобой смертным грехом виноват. Гадина я, не человек! – вдруг страшным голосом крикнул Юда и заметался в постели. – Ты… ты на смерть пошел, чтобы спасти меня, а я… я… – и он судорожно зарыдал.

Роман пытался его успокоить, но безуспешно. Юда отстранил его руку, немного овладел собой и сказал:

– Долго я, Ромка, таился… А теперь не могу… Ты знаешь, кто стрелял в тебя на заимке?

– Знал, так бы душу из него вытряс.

– Ну, так вытрясай ее, подлую… Я это стрелял, я… Купил меня Алешка за лаковые сапоги.

Роман отшатнулся от него, потрясенный. Теперь ему стало понятно странное поведение Юды. Большим напряжением воли удержал он себя от того, чтобы не обрушиться на бывшего чепаловского работника с самой грубой руганью, и сказал с отвращением:

– Никак не думал, что ты такая… сволочь.

Тот словно обрадовался его словам. Хрипя и задыхаясь, он кричал:

– Убей меня, расшиби мою подлую голову!.. Не могу я глядеть на тебя. Все нутро у меня переворачивается.

Роман поглядел на его искаженное мукой лицо, на корявые натруженные руки, и ему стало жалко его. Он нашел в себе силу, чтобы сказать:

– Ладно… что было, того не воротишь. Спасибо, что хоть совсем не угробил… Вижу я, как совесть тебя мучает. Теперь, небось, таким дураком не будешь?

– Да расшиби меня громом!.. – Голос Юды рвался, в глазах блестели слезы.

Роман протянул ему руку.

– Вот тебе моя рука… Давай забудем, что было, и никому ни слова. Не хочу, чтобы люди тебя чурались.

Юда не взял его протянутой руки, но припал головой к нему и заплакал, как ребенок.

– Спасибо, Ромка, спасибо… Понял ты меня, никогда я, паря, этого не забуду. На муки пойду, на смерть, а не забуду, – и, взяв его руку, он сдавил ее своими шершавыми ладонями.

Накануне Троицына дня Каргин досевал гречиху в логу у Волчьей сопки. Под вечер, усталый и довольный, возвратился в поселок.

Дома, еще в воротах, от жарко натопленной бани пахнуло на него распаренными вениками. На резном крыльце уже дожидалась его и ребятишек Серафима в белом переднике, со стопкой свежевыглаженного белья в руках. Не входя в дом, снял он пыльную обувь на нижней ступеньке выскобленного дожелта крыльца и босой пошел в баню.

После бани долго сумерничал на крыльце у остывающего самовара. Полоска зелено-розовой зари потухла над серыми силуэтами сопок. В теплой тьме шумно вздыхали под ближней поветью коровы, в сарае устраивались на нашестах куры. Зотька отвязывал стоявших у коновязи лошадей, чтобы вести их на выгон. В это время залаяли у ворот на кого-то чужого собаки. Каргин обернулся на лай и сразу весь внутренне сжался, помрачнел: от ворот вразвалку шел Кушаверов. Он был в своей неизменной кожанке, с маузером на боку. Его сопровождал недавно выбранный поселковым председателем Матвей Мирсанов. Они подошли к крыльцу, поздоровались. Каргин пригласил их в дом, но Кушаверов сухо процедил сквозь зубы.

– Некогда нам рассиживаться, я к тебе не в гости, а по делу. К следующей субботе ты должен доставить в Орловскую пять пудов сухарей.

– Это с какой же стати? – задетый его начальническим тоном, спросил Каргин. – Я тебе, кажется, ничего не должен.

– Сухари нужны не мне, а Красной гвардии. Наша станица обязана доставить их на фронт триста пятьдесят пудов. Понятно?

– Понятно. Только я-то здесь при чем? Красную гвардию содержать я не обязан.

– Станичный совдеп постановил обложить этой повинностью богатых и справных казаков. Думаем, что от этого ваш брат не обеднеет, – усмехнулся Кушеверов и, подняв голову, строго закончил: – Так вот, будь любезен выполнить распоряжение совдепа.

– А если не выполню, тогда что будет? Я ведь не богач.

– Тогда посажу на высидку и заставлю сдать сухарей в три раза больше. Прибедняться тебе нечего. Ежели ты не туз, то и не шестерка.

– Так, так, – наливаясь злостью, произнес Каргин. – Командуешь, значит, Кушаверов?

– Ладно, хватит. Долго разговаривать с тобой мне некогда. Все тебе ясно? – пристально снизу вверх оглядел его Кушаверов своим единственным глазом и, не прощаясь, пошел от крыльца.

Мирсанов, желая показать Каргину, что он здесь ни при чем, развел руками, постоял и пустился догонять Кушаверова.

Только они ушли, как заявился возмущенный Платон. Красный после бани, в исподней бязевой рубахе, перелез он прямо через забор из своей ограды и угрюмо осведомился:

– Ну, были гости?

– А ты что думал, что один ты у них, как бельмо на глазу? – угрюмо ответил Каргин и вдруг, крепко выругавшись, стукнул кулаком по столешнице. Стоявшая на столе свеча в медном подсвечнике опрокинулась и погасла. Каргин нагнулся, нашарил под столом свечу и, зажигая ее, потише сказал: – Дожили, брат… Ходит всякая сволочь, власть свою показывает, а мы – терпи. И где это атаман Семенов запропастился?..

Когда повезли в Орловскую сухари, Каргин увидел, что с ним Кушаверов обошелся еще довольно милостиво: вез он свою разверстку всего в трех мешках, а другие везли ее на двух и даже на трех телегах. От этого стала меньше его обида на Кушаверова. А когда в голове обоза узнал шагающих за подводами попа и дьякона, окончательно пришел в хорошее настроение. «Всех, холера, под свой номер подстриг», – подумал он про Кушаверова без прежней злости. У Орловского хребта Каргин спрыгнул с телеги и догнал Сергея Ильича, Платона и Архипа Кустова. Они шли по дороге все в ряд, и Сергей Ильич насмешливо спрашивал у Платона:

– Ну, буржуй, с чем сухари-то готовил? С сахаром да с маслом, небось?

– С мышиным пометом, вот с чем, – ответил и громко расхохотался Платон.

– А ты, Архип?

– А я затхлую муку на сухари-то пустил. Три года ее никому продать не мог, так что убыток у меня небольшой. С моих сухарей комиссары жиру не нагуляют.

– Ну, значит, я тебя переплюнул, – похвастался тогда Сергей Ильич. – Я свои толченым стеклом сдобрил. Только, чур, не болтать об этом…

– А если твоими сухарями да твой же Алешка подавится, тогда как? – спросил его Каргин.

– Не случится этого. Алешка мой большевикам служить не собирался. Они теперь давно у Семенова.

– Тогда о других надо было подумать. Не все ведь у красных по своей охоте служат… Что угодно думай, а не по душе мне твоя проделка. Подлостью от нее попахивает, – откровенно высказался Каргин.

Сергей Ильич Метнул на него тяжелый взгляд и, по-волчьи оскалясь, сказал:

– Ну что же, раз подлость, беги тогда к Кушаверову. Может, выслужишься у совдепщиков.

– Пошел к черту! Доносчиков в своей родове поищи, – не удержался, выпалил Каргин и, досадуя на самого себя, секанул кнутом подвернувшийся под руку куст шиповника.

В Орловской вся площадь у станичного правления была запружена подводами. Привязав лошадей, мунгаловцы сразу затерялись в шумно галдевшей толпе, здороваясь с родственниками и знакомыми, судача о ненавистных для них новых порядках. Только Каргин после ссоры с Сергеем Ильичом остался сидеть на своей телеге. Он хмуро поглядывал по сторонам и машинально грыз слегка подгоревший пшеничный сухарь, достав его из порванного за дорогу мешка. Скоро на крыльце правления появился Кушаверов. Толпа подступила к нему, требуя начинать приемку сухарей.

– Не орите, сейчас начнем, – сказал Кушаверов. – Только предупреждаю: своей тары у нас нет. Сухари повезем на фронт в вашей таре. Если не хотите, чтобы мешки пропали, клеймите их. Чтобы не грешить с вами потом, неклейменых принимать не будем. Только фамилии свои пишите поразборчивей.

Каргин не без злорадства поглядел на Сергея Ильича, за минуту до этого горланившего больше всех. Сергей Ильич сразу притих, переменился в лице. Вынув из кармана табакерку, принялся с ожесточением нюхать табак. Заметно растерялись и Платон с Архипом. Платон почесал затылок и решил подойти к Каргину за советом.

– Зачесалось? – спросил его с усмешкой Каргин.

– Зачешется, паря. Ума не приложу, что делать теперь. Положим, мне-то еще полгоря, а вот Сергей Ильич влип так влип.

– Вперед умнее будет…

В это время Кушаверов крикнул с крыльца:

– Елисей Каргин здесь?

– Здесь, – нехотя отозвался Каргин.

– Зайди сейчас же ко мне, – приказал Кушаверов и скрылся в дверях правления.

Каргин слез с телеги и, бросив недоеденный сухарь, пошел в правление. Кушаверов встретил его в своем кабинете, стоя за столом, заваленным бумагами. Не ответив на приветствие, черствым голосом сказал:

– Завтра обоз с сухарями отправляем на фронт. Старшим в обоз решили назначить тебя.

– Да ты что, сдурел? Мне пары пахать надо, а ты вон в какую даль меня гонишь. У меня ведь работников нет, чтобы без меня все делалось. И с чего это ты, Кушаверов, понес на меня?

– Ты, гражданин хороший, в присутственном месте давай не выражайся. Я не сдурел и знаю, что делаю. Поедешь – и баста. Так что иди и принимай обоз. В помощники я тебе даю Михайлу Лелекова. Раньше он над тобой командовал, а теперь ты поверти им, как душе угодно… Вот тебе командировочное удостоверение совдепа, – протянул он Каргину бумажку с печатью и своей размашистой подписью.

Спорить с ним было бесполезно. Задыхаясь от бессильной злобы, взял Каргин удостоверение и пошел разыскивать Михайлу Лелекова.

Возле весов натолкнулся он на Сергей Ильича, вертевшего в руках квитанцию за сданные сухари. Виноватым голосом Сергей Ильич пожаловался:

– Не хотел я клеймить свои мешки, да сука приемщик заставил. И не мог же ты раньше надоумить меня…

– Ничего, головы не вешай. Обоз с сухарями поведу я, – успокоил его Каргин, – удружил мне Кушаверов, чтоб ему лопнуть. Я твои сухари за дорогу десять раз подмочить сумею, а потом спишу как испорченные.

– Слава тебе, Господи, – обрадовался Сергей Ильич и тут же не постеснялся попросить: – Мешки-то мои сохрани, будь добрым, они у меня фабричные.

На другой день обоз из сорока подвод при двенадцати обозниках выступил из Орловской. Каргин и Лелеков сидели на передней подводе и разговаривали. Трусоватый Лелеков сосал давно потухшую трубку и вполголоса говорил:

– Как бы нам эта поездка боком не вышла. Нарвемся где-нибудь на семеновцев, и порубают нас ко всем чертям. Прямо ума не приложу, что в таком разе делать.

– Подымем руки – и все, – спокойно отозвался Каргин. – Ты не об этом печалься. Закавыка в другом. Есть у нас с тобой в обозе такие сухари, которые нам лучше не привозить на фронт, – и Каргин рассказал ему о проделке Сергея Ильича, Платона и Архипа.

В тот же день, когда переезжали вброд Среднюю Борзю, Лелеков незаметно вытащил чеку из задней оси телеги, на которой лежали чепаловские мешки. В воде колесо слетело, телега накренилась и зачерпнула полный облук воды. Расторопные обозники бросились в воду и живо вытащили телегу на берег, так что сухари почти не пострадали. Но на одном из ночлегов Каргин и Лелеков добились своего. Ночью начался бурный ливень. Обозники крепко спали в избе и ничего не слыхали. А утром один из обозников разбудил Каргина и сообщил, что с трех телег сорвало ветром брезент и все сухари на них превратились в кашу. Обругав ни в чем не повинного обозника, Каргин вызвал поселкового председателя и в его присутствии составил акт о порче тридцати пудов сухарей.

На четвертые сутки к вечеру благополучно прибыли в один из степных казачьих караулов, где находилось интендантство восточной группы войск Даурского фронта. Отсюда обоз в сопровождении взвода пеших красногвардейцев двинулся в расположение Коп-Зор-Газа, занимавшего позиции в приаргунской степи.

Обозники и красногвардейцы, сидя на телегах, оживленно беседовали между собой. Дорога шла в широкой, голубой от молодых острецов долине, окаймленной пологими увалами. К Каргину подсел пожилой, добродушный красногвардеец, оказавшийся приискателем из Газимурского Завода. От него Каргин узнал, что семеновские кавалерийские разъезды часто гуляют по тылам красных, так как в степи сплошной линии фронта нет. Красногвардейские отряды расположены только там, где есть вода, а таких мест под Даурией мало. На вопрос Каргина, много ли у Семенова войск, красногвардеец сказал:

– Да, порядочно. Только все больше нерусские. Сам он служит японцам, а ему за японские деньги служит всякий сброд. Везде у него японские инструкторы.

– А кто же у него крепче дерется?

– Офицерские роты, говорят. Только на нашем участке их нет. Здесь нам больше всего надоедают баргуты и чахары. Появляются как из-под земли, когда их совсем и не ждешь. Живьем никого не берут, всем кишки на пики мотают…

В полдень на знойных песчаных увалах справа появились всадники. Было их человек тридцать. Красногвардейцы попрыгали с телег и приготовились к обороне. Обозники, привернув покрепче лошадей, полезли кто под телегу, кто в траву или в какую-нибудь промоину. Но всадники, постояв две-три минуты, скрылись из виду, и охрана решила, что это был свой разъезд. Командир взвода вытер потное лицо и скомандовал:

– Поехали, – и сам подсел на телегу к Лелекову, который оказался на этот раз в голове обоза.

Примерно через час, когда все окончательно успокоились, неожиданно из-за таких же плоских и голых увалов, что и раньше, вылетела кавалерийская лава и понеслась на обоз. Серебряными искрами сверкали на ярком полуденном солнце клинки над головами бешено мчавшихся всадников. Обоз в беспорядке сгрудился, обозники снова полезли и побежали, кто куда, а красногвардейцы открыли торопливую беспорядочную стрельбу.

Лава быстро приближалась. Обозники, видя, что бежать в степи некуда, подняли руки, но красногвардейцы продолжали стрелять. Каргин тоже хотел было поднять руки, но тут пришла ему в голову страшная мысль: а что, если это не белые казаки, а баргуты или чахары? Они ведь не будут разбираться, кто обозник, а кто красногвардеец. Похолодев от этой мысли, Каргин с минуту мучительно размышлял, потом вскочил на свою телегу и положил под ноги увесистый березовый кол, который служил ему в дороге таганом.

Уже слышны были буйное гиканье и тяжелый топот атакующих. Огонь красногвардейцев почти не причинял им вреда. А в следующую минуту Каргин разглядел, что это были баргуты. И тогда он крикнул стоявшему у своей подводы с поднятыми руками Лелекову, чтобы он лез под телегу, а сам схватился за кол.

Первым подскакал к обозу баргут в красном халате на белом горячем коне. Словно играючи, махнул он своей кривой шашкой, и обезглавленный Лелеков упал на траву. Каргин, обливаясь холодным потом, поднял над собой кол. Баргут налетел на него. Страшным ударом вышиб его Каргин из седла и схватился левой рукой за повод его коня. Бросив кол, прыгнул в седло, нагнулся, как в лихой джигитовке, до самой земли, и баргутская шашка очутилась у него в руке. «Ну, теперь я дешево им не дамся», – опалила его сознание радостная мысль, и он повернул коня навстречу баргутам. Конь вздыбился и яростно устремился вперед. Первого всадника Каргин смял конем, второго развалил наотмашь шашкой.

И баргуты, увидев, что имеют дело с опытным противником, навалились на него чуть ли не взводом. Но в этой давке они только мешали друг другу. Каргин вертелся в седле, как ловкий и сильный волк, окруженный собаками, отбиваясь и нанося удары. Тогда баргуты стали рвать с себя винтовки. Каргин вздыбил лихого коня, разорвал их кольцо и понесся вдоль обоза, рубя направо и налево.

В тот день Сергей Лазо и Василий Андреевич объезжали все расположенные в степи конные красногвардейские части. Они готовились к решительному наступлению, отсроченному после неудачи аргунцев и петелинцев под Тавын-Тологоем. В полдень они выехали в своем «Чандлере» из расположения Коп-Зор-Газа на станцию Даурия. На этот раз, кроме станкового, у них был еще и ручной пулемет. Выехав на один из пригорков, они увидели километра за два впереди себя большой обоз и лаву несущихся на него всадников. В бинокль Лазо сразу определил, что это баргуты атакуют красногвардейский обоз.

– Порубят всех наших обозников. Давай, Василий Андреевич, рискнем напасть на них! Как-никак, а у нас два пулемета.

– Рискнем, – согласился Василий Андреевич.

– Жми, Антон, прямо к обозу, – приказал Лазо Антошке, всего третий день как выписавшемуся из госпиталя, а неизменно сопровождавшему их Мишке приказал взяться за станковый пулемет.

Антошка дал полный ход.

Пока мчались с бешеной скоростью к обозу, видели, как баргут на белом коне зарубил одного человека и напал на другого, стоявшего на телеге. В следующую минуту оба громко ахнули: вся масса всадников была уже у обоза и рубила красногвардейцев и обозников. Вдруг Василий Андреевич сказал:

– Что за черт!.. Оказывается, на белом коне уже кто-то из наших сидит. Да ты посмотри, что он делает! Рубит вовсю баргутов.

Баргуты, увлеченные рубкой, не заметили «Чандлера». Он подлетел к ним метров на двести, круто развернулся, и пулеметы его дружно заговорили. Один за другим посыпались ближние баргуты с коней, а дальние, с которыми рубился всадник на белом коне, врассыпную бросились наутек. Разгоряченный всадник преследовал их, и на глазах у Лазо и Василия Андреевича зарубил еще троих.

Когда всадник повернул назад и подъезжал к автомобилю, куда сбегались и уцелевшие красногвардейцы, Василий Андреевич крикнул ему:

– Ну, брат, наломал ты тут дров! – И вдруг, изумленный, спросил: – Елисей! Да неужели это ты?

– Как видишь, – угрюмо отозвался Каргин, обнаруживший в это время кровь у себя на руке, которой только что потрогал свою правую щеку.

– Да ты что, брат, не узнаешь меня? – спросил его, ступив на подножку автомобиля, Василий Андреевич.

Растерявшись от этой неожиданной встречи, не зная, что говорить, Каргин смущенно пробормотал:

– Поранили меня тут малость. Влипли мы крепко.

Василий Андреевич протянул ему руку:

– Никак не думал тебя здесь встретить… И как это ты тут оказался?

Они поздоровались и, не находя слов, молча оглядывали друг друга.

Тут Каргин внезапно вспомнил свою встречу с Василием Андреевичем в кутомарской тюрьме и нахмурился. А тот, не замечая происшедшей в нем перемены, говорил в это время молодому, смуглому, высокого роста человеку в простой суконной рубашке защитного цвета и с биноклем на груди:

– Это мой посёльщик, Сергей, друг детства, можно сказать. Пятнадцать лет мы с ним не виделись. Видал, рубака какой? Знакомься.

«Значит, не помнит про Кутомару», – обрадовался Каргин и почувствовал себя свободней. А высокий человек уже подошел к нему, приставил руку к козырьку фуражки и просто сказал:

– Сергей Лазо.

У Каргина от изумления глаза полезли на лоб. Василий Андреевич рассмеялся:

– Что, не ожидал, брат? Вот гляди, каков наш командующий фронтом.

– Здравствуйте, – с трудом преодолевая смущение, еле выдавил из себя Каргин.

Лазо с хорошей, открытой улыбкой по-юношески искренне пожал ему руку:

– Хорошо владеете шашкой, товарищ Каргин. Мы видели все.

Каргин невольно подтянулся и чуть было не гаркнул «рад стараться», как перед полковником Мациевским, в полку которого раньше служил, но вовремя опомнился и тут же подумал про Лазо: «Дельный, видать, и простой. Фронтом командует, а со мной говорит, как с равным».

– Да, рука у тебя тяжелая, – снова заговорил Василий Андреевич, – ты все такой же, видать, отчаянный. Кстати, в какой ты части?

Каргин совсем смутился, судорожно мотнул головой.

– Какая там часть? Я ведь с обозом ехал, сухари на фронт вез. А тут эти нехристы налетели, и пришлось мне стариной тряхнуть, чтобы постоять за себя.

Василий Андреевич вдруг вспомнил все, что ему говорили про него Роман и другие мунгаловские красногвардейцы. Тогда он посмеялся в душе над собой за свою простоту и спросил Каргина:

– Ты куда сухари-то должен доставить?

– Да в какой-то Коп-Зор-Газ.

– Ну что же, собирай уцелевших обозников и вези. А на обратном пути обязательно заезжай ко мне. Находимся мы в Даурии. Тогда поговорим.

– Не знаю, как оно получится. Поговорить бы нам надо…

– Ну вот и приезжай. Тут до нас не больше пятидесяти верст. На этом баргутском сивке ты в три часа до нас долетишь.

– Постараюсь, – сказал Каргин.

Лазо и Василий Андреевич стали прощаться с ним. От Каргина не ускользнуло, что Лазо был с ним любезен, как и раньше, а Василий Андреевич держался так, словно в чем-то насиловал себя, и он твердо решил, что ехать к нему для каких-то разговоров незачем. Он только спросил:

– А этого сивку не отберут у меня в Коп-Зор-Газе? Бумажку бы мне, что я его в бою добыл.

Василий Андреевич поморщился и промолчал, но Лазо вырвал из своей записной книжки листок бумаги и написал командиру Коп-Зор-Газа записку, чтобы тот никому из своих бойцов не разрешал отбирать у Каргина его добычу.

В дороге Лазо, посмеиваясь, спросил Василия Андреевича:

– Что-то ты здоровался со своим посёльщиком не так, как прощался.

– Ошибку сделал.

– Какую?

– Обознался, не за того принял, – и Василий Андреевич рассказал Лазо, кто такой Каргин.

Лазо весело расхохотался:

– Да, случай из ряда вон. Такого нарочно не выдумаешь.

– Вот справку ты ему зря дал. Он теперь начнет этой справкой щеголять направо и налево, когда выгодно будет.

– Ну, от такой справки польза небольшая.

– Тогда зачем же он просил эту бумажку?

– Казак, а задаешь такой вопрос… Конь-то ведь картинка. Такого, по-моему, каждый настоящий казак готов украсть. А тут не краденый, тут честно в бою добытый, – сказал, посмеиваясь, Лазо.

В залитых солнцем травах неуемно трещали кузнечики, лениво и жалобно тявкали у нор тарбаганы. Дул жаркий порывистый ветер. По желтой степной дороге шел на рысях сводный взвод Второго Аргунского полка. Ветер трепал запыленные гривы, сворачивая на сторону хвосты лошадей. Мелкий горячий песок набивался казакам в уши, слепил глаза. Подставляя ветру спины, казаки упорно продолжали свой путь. Они спешили на станцию Шарасун для несения службы связи при штабе фронта. Взвод состоял из расторопных и смышленых казаков, отобранных лично командиром полка. Из четвертой сотни в него попали Роман, Федот Муратов и Семен Забережный.

Приехав на станцию, казаки увидели там необычайное оживление. Несколько сот красногвардейцев толпились на раскаленном от солнца перроне и с любопытством наблюдали за тем, что делалось на путях. Там стоял под парами низенький паровоз. Спереди к паровозу была прикреплена большая платформа. Весело настроенные матросы в одних тельняшках грузили на платформу балласт и ящики с динамитом. Матросы перебрасывались шутками и между делом задирали красногвардейцев.

Казаки привязали лошадей к станционному палисаднику и, следуя за Федотом, вышли через калитку на перрон. Федот при виде матросов крикнул:

– Здорово, моряки!

Распоряжавшийся матросами толстый, усатый боцман ответил:

– Здорово, соловей-разбойник!

– Что это вы тут затеяли?

– Гостинцы для Семенова готовим, – сказал боцман и принялся ругать матроса, который вздумал слишком неосторожно обращаться с ящиком динамита.

Минут через десять на перроне появились Лазо и Василий Андреевич. Федот, опередив своего взводного Семена Забережного, кинулся к ним и доложил о прибытии взвода. Они поздоровались с ним за руку, поговорили, и он, довольный, вернулся к казакам. Заметно важничая, сказал:

– Велено ждать приказаний.

Когда платформу нагрузили, боцман подбежал к Лазо и весело отрапортовал:

– Все готово, товарищ командующий! Не поздоровится Семенову от нашего подарка. Разогнать паровоз берется один из моряков. Разрешите представить?

– Давайте.

– Усков! – закричал боцман. – Давай к командующему.

Статный, с лихо закрученными желтыми усиками, матрос отозвался с платформы:

– Есть! – и, спрыгнув на землю, через минуту стоял перед Лазо.

– Здравствуйте, товарищ Усков, – крепко пожал ему руку Лазо. – Значит, вы беретесь разогнать паровоз?

– Так точно! – отрубил Усков.

– Ну, что же, – улыбнулся Лазо, – судя по вашему прыжку с платформы, можно надеяться, что вы спрыгнете и с паровоза. Только прыгайте вовремя, если не хотите остаться без ног. – И, помолчав, спросил: – А помощника вы себе не возьмете?

– Можно взять, если найдется.

При этих словах Ускова сразу три человека бросились к Лазо. Один из них был Федот. Все они в один голос выразили желание ехать с Усковым. Лазо, посмеиваясь, предоставил Ускову выбрать любого из них. Увидев Федота, Усков дружески подмигнул ему и остановил свой выбор на нем. Были они старыми знакомыми. Благодаря Ускову и попал когда-то Федот в отряд моряков.

Лазо пожелал им успеха и обратился к боцману:

– А провода нас не подведут?

– По-моему, нет.

– Взрыватели тоже проверили?

– Все сделано. Можете ехать, товарищ командующий, на наблюдательный пункт.

Пока Лазо отдавал последние распоряжения, Василий Андреевич подошел к аргунцам, поздоровался и спросил:

– Ну, земляки, кони у вас в порядке?

– В порядке, – ответил за всех Роман.

– Сейчас товарищ Лазо поедет на сопку, откуда будет командовать боем. Вы должны неотлучно находиться при нем… Во многом успех боя будет зависеть от того, насколько быстро и бесперебойно вы будете поддерживать связь командующего с частями. Я надеюсь, жаловаться ему на аргунцев не придется. Можно на вас положиться?

– Можно! – дружно ответили казаки и пошли садиться на коней. Василий Андреевич поглядел им вслед и поспешил к Лазо, которому уже подвели коня.

С круглой высокой сопки недалеко от Шарасуна соседняя станция Мациевская была видна как на ладони. Вся она была забита составами с боеприпасами и снаряжением. Два семеновских бронепоезда постоянно находились на ней.

Мысль взорвать эшелоны противника с помощью платформы, груженной динамитом, возникла у Лазо при личной рекогносцировке семеновских позиций. От Шарасуна к Мациевской большой уклон: стоит только разогнать платформу, как она с огромной, все нарастающей скоростью полетит вниз к Мациевской и, если не свалится раньше времени под откос, неминуемо врежется в составы.

В тот же день Лазо советовался с железнодорожниками и моряками-минерами. Дерзкий замысел его пришелся по душе и тем и другим. Через день из Оловянной пригнали старенький паровоз, появившийся на дороге еще во времена русско-японской войны. Паровоз должен был не только разогнать платформу, но и погибнуть вместе с ней. Пустить на эшелоны врага платформы с взрывчаткой решено было в день общего наступления, чтобы помочь атаке пехотных частей на Мациевскую – одну из последних двух русских станций, остававшихся еще в руках Семенова.

Лазо поднялся на сопку и приказал сигналить об отправке паровоза с платформой. Усков и Федот нетерпеливо ждали этого сигнала. Заметив его, они поднялись на паровоз, и груженная динамитом платформа медленно двинулась вперед.

С каждой секундой паровоз увеличивал скорость. Федот поглядел на быстро мелькавшие столбы и спросил Ускова:

– Прыгать скоро будем?

– Что, уже сперло? – усмехнулся Усков с явным намерением подзадорить Федота, который нервно жевал в зубах давно потухший окурок.

Федот выплюнул окурок и хлопнул Ускова по плечу.

– Раз так, то ты вперед меня, Вася, прыгнешь. Понятно?

Усков лениво зажмурился и прокричал ему в ухо:

– Не дождешься! Я прыгать совсем не буду. Наш гостинец Семенову из рук в руки передам.

– Да ты что – сдурел? – оглушил его своим басом Федот.

– Нет, котелок у меня варит, – усмехнулся Усков.

Он вздохнул полной грудью и, сверкнув глазами, выпрямился и запел:

Федот бросил из рук брезентовое ведерко, из которого только что допил остатки нерасплескавшейся воды, и с суровой решимостью стал подпевать Ускову. Мациевская неслась им навстречу. От мельканий телеграфных столбов у них рябило в глазах. На станции заметили бешено мчавшийся загадочный поезд и сразу заподозрили недоброе. Из эшелонов стали выскакивать и разбегаться во все стороны солдаты, тревожно завыли на путях паровозы. На всех артиллерийских позициях и бронепоездах повернули семеновцы орудия в сторону грозной опасности и открыли ураганный огонь.

– Видал, какая встреча? А ты прыгать торопишься, – уязвил Федота Усков.

Федот покачнулся от сильного толчка, ударился плечом о рычаг и с веселым бешенством проревел:

– Жми давай, братишка! Пропадать, так с музыкой, – и он высунул голову в прикрытую хлопающим брезентом дверь, чтобы взглянуть на взрывы снарядов. Снаряды рвались недалеко от пути. Бурые столбы земли взлетали высоко к знойному небу. При мысли о том, что случится, если один из снарядов попадет в дорожное полотно впереди паровоза, у Федота волосы зашевелились на голове. Он жадно глотнул свежего воздуха, обернулся и схватил Ускова за руку:

– Прыгать будем?

– Будем, – поспешил успокоить его Усков. – Мне ведь пропадать тоже неохота. Только давай выглянем, все ли на платформе в порядке, – и они поднялись на тендер паровоза.

Усков первым добрался до стенки тендера, ухватился за нее руками и взглянул вниз, на платформу. Вдруг он выругался и повернул к Федоту искаженное злостью лицо.

– Провода перебило! – услыхал Федот его приглушенный ветром крик.

В два прыжка очутился он около Ускова и собственными глазами увидел, что все пошло прахом. Умная затея превратилась в пустую забаву. Провода, которыми ящики с динамитом соединялись с взрывателями, прикрепленными к передним буферам платформы, были перебиты, и концы их болтались среди ящиков. Перебило провода камнями, нагруженными в качестве балласта. Дико вращая глазами, Федот закричал:

– Останавливай паровоз!

– Хватился. Его сам черт теперь не остановит, – с горечью сказал Усков, готовясь к прыжку на платформу. Действовал он спокойно и уверенно. С ловкостью кошки совершив головокружительный прыжок, стал соединять концы проводов.

– Скорее, Васька, скорее! – надрывался Федот.

Он с ужасом видел, что до Мациевской оставалось совсем недалеко. Через каких-нибудь пять-шесть минут платформа врежется в составы. Усков торопился, но камни, подпрыгивая, мешали ему.

Наконец, соединив провода, он поднялся и выхватил из кармана бутылочную гранату. Ему заливало потом глаза. Он утерся рукавом матроски и с лихорадочной поспешностью вставил в гранату запал. Потом медленно занес ее над головой.

– Что же ты это делаешь? Спасаться давай! – напомнил ему Федот.

– Спасайся, а мне нельзя. Провода подвести могут. А ты не торчи, убирайся к черту!

– Васька! Друг!.. Да что же ты делаешь? Без тебя и я не прыгну, слышишь?

Федот сорвал с головы фуражку, бросил ее себе под ноги и стал перебираться на платформу. Но только перекинул он ногу через стенку тендера, как рядом из насыпи взметнулся сноп огня. Громыхнул разрыв. Федота подкинуло вверх, завертело кубарем и швырнуло в сторону, под откос.

У самой станции железнодорожная линия разрезает надвое высокий бугор. На бугре стояли и смотрели на бешено мчавшийся поезд японские солдаты. Заметив на платформе Ускова, они обстреляли его.

– Врешь, не остановишь! – погрозил он скуластому низенькому офицеру, почти в упор стрелявшему по нему из пистолета.

А в следующее мгновение офицер и солдаты были уже далеко позади, мимо со свистом пролетел семафор. Колеса платформы загрохотали на стрелках, и с обеих сторон замелькали вагоны, теплушки, цистерны. Потом ослепительные стрелы огня вонзились в небо, тяжело громыхнуло раз и другой, и черно-серая туча дыма повисла над станицей.

Тяжелый, подобный землетрясению гул докатился до сопки, на которой стоял и напряженно следил за паровозом в бинокль Сергей Лазо. До самой последней минуты он видел человека на платформе и медленно опустил бинокль. Подавив гнетущее чувство, молча взмахнул рукой и замер, зорко глядя вперед. И тотчас же на сопке вспыхнул сигнальный костер, а там, где в желтых маревах томилась степь, глухо ударили пушки, поднялись из окопов красногвардейцы Читы и Черновских копей.

Лихой атакой красногвардейцы ворвались в Мациевскую. На станционных путях валялись разбитые составы, бушевало море огня. Страшный взрыв разметал железо и дерево в разные стороны. Обломки вагонов силой взрыва раскидало по всему прилегающему к станции поселку.

Семеновцы бежали на последний перед Маньчжурией разъезд. Сопротивление оказали только японские солдаты, всего неделю тому назад прибывшие к Семенову по приказу своего командования «добровольцами». Все до одного они были переколоты на южной окраине Мациевской.

А ночью на левом фланге спешенные казаки Коп-Зор-Газа, бригады Вихрова-Петелина и Второго Аргунского полка начали штурм Тавын-Тологоя. На этот раз поддерживал их огонь шести красногвардейских батарей. Пробравшийся в тыл противника отряд Бориса Кларка напал на семеновский штаб. Но бойцы отряда погорячились и слишком рано бросились с криками «ура» к штабным палаткам, когда до них было еще метров четыреста. Это и позволило Семенову и его штабным благополучно удрать в Маньчжурию.

В разгаре боя семеновские части на Тавын-Тологое, услышав стрельбу у себя в тылу, пустились в бегство. До самой границы преследовали их, рубили и кололи на бегу разгоряченные удачей казаки. К утру ни одного живого семеновца не осталось на русской земле.

Утром команда восстановителей железнодорожного полотна наткнулась в кустиках полыни у насыпи на Федота. Весь окровавленный, лежал он без сознания, изредка мыча и всхлипывая. Лицо у него походило на серую маску от облепившей его мошкары. Очнулся Федот только через сутки в полевом лазарете.

– Ожил? – спросил его лежавший с ним рядом в палатке раненый седой шахтер и восхищенно добавил: – Нагнали вы, парень, семеновцам страху. Из Мациевской они как пробка вылетели. Теперь их всех за границу вытурили.

Слова шахтера донеслись до Федота глухо, как из воды. Он с трудом повернул к нему забинтованную голову, пожевал губами и сказал:

– Оглох я. Говори громче.

Шахтер нагнулся к самому его уху и закричал:

– Натворили, говорю, вы дел-то! Семеновцы пятки мажут, в Харбин удирают… Были бы у советской власти свои Георгиевские кресты, обязательно бы ты крест получил.

Федот сердито заворочался на койке.

– Ты меня в герои не производи, – голос его рвался. – Вот если бы Васька Усков уцелел, того следовало бы наградить. Будь моя воля, я бы ему всю грудь Георгиями увешал.

Федот глотнул из кружки холодного чая и рассказал шахтеру про то, что сделал Усков.

Шахтер, выслушав его со сдержанным восхищением, на которое способны только люди его суровой профессии, сказал:

– Эх, и человек же жил на свете!

…Все еще слабый, Федот крепко спал, когда зашли навестить его Лазо и Василий Андреевич. Седой шахтер первым делом передал им рассказ Федота. Оживленное лицо Лазо стало грустным и строгим. Он взволнованно провел рукою по ершику волос и сказал Василию Андреевичу.

– Наш долг с тобой – сделать все, чтобы память о подвиге Ускова сохранилась для будущих поколений. Может, не раз еще придется в этих степях отстаивать советским людям рубежи родной земли. Так пусть же знают они, как сражались и умирали здесь первые красногвардейцы в грозный восемнадцатый год.

В черном даурском небе пламенели и медленно перемещались звезды. Было далеко за полночь. На биваке Второго Аргунского горел одинокий костер. У костра сидел дежурный по полку Тимофей Косых с белой повязкой на рукаве. Он дожидался уехавшего по срочному вызову в штаб фронта командира полка Филинова. За смутно белеющими палатками, у коновязей, прохаживались дневальные, бренчали уздечками кони и звучно жевали некошеную траву. На другой стороне костра под патронной двуколкой спали Роман и Федот, накануне вернувшийся из лазарета. Федот скрежетал во сне зубами и тягучим, неразборчивым голосом о чем-то говорил. От его бормотанья Тимофея знобило каким-то тревожным внутренним холодом, и он все туже запахивался в накинутую на плечи шинель.

Перед рассветом ночь стала темней и глуше. Небо затуманилось, звезды перестали мерцать и странно позеленели. Тимофей поднялся, чтобы подкинуть в костер кизяка. Только подошел он к коробу с кизяком, как ухо его уловило далекий конский топот. Он быстро приближался. Скоро сторожевая застава в окопчике на ближнем бугре окрикнула скачущих всадников и пропустила к биваку. Передний всадник, круто осадив коня, остановился перед самым костром. Узнав в нем Филинова, Тимофей поспешил к нему с рапортом.

– Поднимай полк! – не принимая рапорта, крикнул Филинов.

Тимофей кинулся в ближайшую палатку, живо растолкал спавшего в обнимку с трубой трубача своей сотни и приказал играть подъем. Затем вернулся к Филинову, раскуривавшему у костра свою трубку, и спросил, что случилось.

– Беда, брат! Оказывается, на западе очень плохи наши дела. Чехословаки и белогвардейцы подходят к Байкалу.

– Чехословаки? – удивился Тимофей. – Откуда они взялись?

Филинов невесело усмехнулся и, припоминая весь разговор с Василием Андреевичем, как мог, стал растолковывать Тимофею, что во время войны чехословаки служили в австрийской армии и переходили на сторону русских целыми батальонами и полками, а при Керенском из них был создан особый корпус и послан на фронт. Антанта собиралась перебросить чехословаков во Францию, но тут случилась революция. Советское правительство разрешило чехословакам выехать на родину через Сибирь. Тогда эсеры с англичанами и французами надумали при помощи чехословаков задушить советскую власть. Они запугали их большевиками, и в конце мая чехословаки восстали против советской власти сразу в десятках мест от Сызрани до Омска и отрезали Сибирь от России.

Заново переживая разговор с Василием Андреевичем, Филинов тяжело вздохнул и сказал:

– Вот, брат, какие дела! Их, говорят, сорок тысяч, и они на нас сейчас вовсю жмут. Понял? Три дня тому назад Сергей Лазо отозван от нас и назначен командовать Прибайкальским фронтом. По его просьбе из обоих Аргунских полков надо срочно отобрать и отправить к нему эскадрон самых что ни на есть отважных смельчаков. Сейчас буду вызывать добровольцев.

Брезжил дымчато-синий утренний свет, когда полк выстроился четырехугольником в мокрой от росы лощине. Филинов поздоровался с полком и обратился к нему с речью:

– Товарищи! – начал он высоким звенящим голосом. – С атаманом Семеновым мы справились, вышвырнули его из Забайкалья ко всем чертям. Только, оказывается, врагов у советской власти, как нерезаных собак. Гидра контрреволюции прет на нас с запада. Лезут оттуда чехословаки и белогвардейцы. Наш командующий, товарищ Лазо, назначен дать им отпор. Он вызывает к себе добровольцев из нашего полка, чтобы, значит, казачьей шашкой снесли они голову буржуазной гидре и утопили ее в Байкале… От имени нашего Лазо я вызываю желающих поехать на западный фронт. Думаю, что у нас найдется таких немало. Первым вызвался у нас туда командир четвертой сотни товарищ Косых. А второй кто?

– Я первый! Ты почему меня не спросил? – заорал Федот, потрясая над головой винтовкой. – Раз перед строем спрашиваешь, то я первый. Так и пиши.

– Это можно, – довольно усмехнулся Филинов. – Только писать тут нечего, а если вызываешься – выходи вперед.

Стоило Федоту тронуться с места, как следом за ним шагнул Роман, решивший, что отставать от дружков ему не годится.

– Куда ты лезешь? – схватил его за рукав шинели Семен. – Оставайся лучше здесь. Жидковаты мы с тобой с Федоткой и Тимохой тягаться.

– Пусти! – покрываясь горячим румянцем, рванулся Роман и шагнул к Федоту.

Всех добровольцев набралось шестьдесят четыре человека. Через час они распрощались с полком и двинулись на Мациевскую. Роман на прощание расцеловался с Семеном. Чувствуя себя неловко, Семен сказал ему виноватым голосом:

– Ты не сердись, что я отговаривать тебя вздумал. Это я по-соседски, а не с чего-нибудь. Я бы и сам от вас не отстал, да нога все никак не заживает. У Федотки вон, как у хорошего цепника, все зажило, а у меня года не те… Затоскую я тут без вас, – махнул Семен рукой и поспешно отошел в сторону, чувствуя, что туманится в глазах от непрошенных слез.

Подъезжая к Мациевской, еще издали увидели казаки, как уходили на запад эшелон за эшелоном. Расстилая над степью бурые полотнища дыма, одолевая подъем к Шарасуну, увозили они лучшие части Даурского фронта на новый, еще более грозный фронт. И невольно построжали, принахмурились казаки, глядя на них. Галопом влетели они в пристанционный поселок, подняв целую тучу горячей желтой пыли.

Привязав коней к палисаднику наполовину разрушенного здания станции, Тимофей и Роман пошли в штабной вагон: Тимофей – представиться Балябину, назначенному вместо Лазо; Роман – повидать Василия Андреевича, с которым давно не встречался.

Фрол Балябин стоял возле вагона и хриплым голосом разносил за что-то своего ординарца, стоявшего перед ним с конем на поводу. Увидев Тимофея и Романа, он широко и добродушно улыбнулся, показывая кипенно-белые крупные зубы.

– А, земляки пожаловали! Ну, рассказывайте, что у вас хорошего? – заговорил он, пожимая им руки с такой силой, что заставлял то одного, то другого морщиться от боли.

– Я добровольцев привел! – сказал Тимофей.

– Сколько человек у вас вызвалось?

– Шестьдесят четыре со мной.

– Значит, ты тоже едешь? Это хорошо. Тебя мы и назначим командиром сводного эскадрона аргунцев… А ты, Улыбин, наверно, дядю пришел повидать? Только, друг, он тоже от нас отозван. Работает он теперь в Чите в Областном комитете партии… Да что я вас тут держу. Чем на жаре торчать, пойдемте лучше в вагон.

В штабном вагоне везде лежали на полу сваленные в кучу седла, шинели, из-под попоны выглядывал широкий ствол станкового пулемета. На столе, за которым, бывало, работал ночи напролет неутомимый Лазо, собственноручно печатая все приказы по фронту и сводки о боевых действиях, стояла теперь запыленная пишущая машинка. Сразу было видно, что ею давно не пользуются.

Балябин уселся в потертое кожаное кресло, достал из кармана широченных синих штанов складной ножик, затем вытащил откуда-то из-под стола банчок с китайским спиртом.

– Это, ребята, мне китайские мандарины подарили. Я тут на днях целую делегацию принимал. Приехало человек десять китайских чиновников в шелковых халатах и с косами до пят. Половина из них наверняка переодетые японские офицеры. Я их из-за этого, кроме своего вагона, никуда не пускал. Часа три тут с ними лясы точил, любезности говорить учился.

– А зачем они приезжали?

– Интересовались, не думаем ли мы добивать Семенова на ихней территории. Я им сказал, что если не разоружат его, то, может быть, и придется.

– Ну, и как они?

– Известно как. Нет, говорят, ваша к нам ходи не надо, наша сама атамана разоружит. Только где им разоружить, если у них над душой стоят японцы.

Балябин ножиком проколол банчок и стал разливать спирт в стаканы.

– С чехословаками воевать – это не то, что с Семеновым. Давайте выпьем, – продолжал Балябин, – чтобы все оно по-хорошему обошлось, чтобы мы с Василием Андреевичем у вас на свадьбах погуляли.

– Идет, – охотно согласился Тимофей. – Тогда мы еще погулеваним с тобой. Ого! Я тебя на своей свадьбе тысяцким посажу. Ты ведь, если по-старому считать, в полных генералах ходишь? Вот я и залучу тебя в тысяцкие. Не у всякого генерал на свадьбе красуется. Так что не тужи об нас, да сам до моей свадьбы помирать не смей.

– Не помру, раз такое дело. Я ведь, по секрету сказать, до ста лет жить собираюсь. Здоровьем меня Бог не обидел. С таким здоровьем стыдно сто лет не прожить, – братцы-станичники, за ваше здоровье!

Тимофей последовал его примеру. Но Роман заколебался. Неразведенного спирта пить ему не доводилось.

– А ты чего размышляешь? – напустился на него Балябин. – За твое здоровье Фрол Балябин пьет, а ты нос в сторону воротишь? Да какой же ты после этого казак! Пей, а то за воротник вылью.

Внутренне содрогаясь, взялся Роман за стакан и выпил. Выпил и сразу задохнулся. Из глаз у него покатились слезы, в желудке невыносимо зажгло. Не взвидев света, плюхнулся он на стул и минуты три чувствовал себя, как рыба, вытащенная из воды.

– Ну вот и приобщился! – захохотал Балябин. – Да ты не бойся, сейчас все пройдет. От спирта казак не умирает, если он в самом деле казак, а не баба.

И, чокнувшись с Тимофеем, он одним духом опорожнил стакан. Затем налил себе и Тимофею еще по стакану. Роман смотрел на него, и он двоился у него в глазах. Попробовал встать со стула, и не смог: ноги отказывались держать.

– Пить, паря, спирт надо умеючи, – наставительно похлопал его Балябин по плечу. – Когда пьешь, не дыши. Тогда все как по маслу пойдет. Ты давай приляг сейчас, а мы пойдем. Надо мне на прощанье потолковать с казаками.

Кода они ушли, Роман прилег на койку, и его сморил сон. Проснулся он часа через два. Облил голову холодной водой, вышел из вагона. На первом пути стоял состав теплушек с паровозом под парами, и казаки только что начинали грузиться. По дощатым скрипучим сходням заводили они в теплушки упиравшихся лошадей, вносили оружие и седла, охапки свеженакошенного остреца, мешки с продовольствием. На перроне стоял с гармошкой в руках чубатый казачина и наигрывал вальс «На сопках Маньчжурии». Балябин и Тимофей прохаживались вдоль эшелона, следя за погрузкой.

– Ожил? – спросил Балябин Романа, лениво отмахиваясь от докучавшей мошкары.

– Ожил, – ответил, посмеиваясь, Роман и бросился на помощь Федоту, втаскивавшему в теплушку станковый пулемет.

Гигантский радужный веер заката горел над степью, когда проиграл трубач посадку. Казаки рассыпались по теплушкам, где били копытами и всхрапывали кони. Через минуту паровоз медленно тронулся с места. Балябин, стоявший на перроне, зычно крикнул, размахивая фуражкой:

– Счастливого пути, братцы!

Роман стоял у распахнутых настежь дверей теплушки и глядел на убегающую назад Мациевскую, на синеющие даурские сопки, на высокое небо, в котором растекались серебристые облака, и сердце его томила величавая, строгая грусть. Невольно думалось ему, что, может быть, в последний раз любуется он и степью, и небом родной стороны. И пока хоть что-нибудь да можно было видеть в темнеющей степи, ни на минуту не отошел он от дверей теплушки.

На станции Оловянная, куда приехали поздно вечером, узнали, что на Дальнем Востоке регулярная японская армия начала боевые действия против советских частей.

Утром приехали в Читу. Комендант станции заявил Тимофею, что дальше эшелон отправится только ночью. Где-то под Яблоновым хребтом потерпел крушение бронепоезд, отправленный на Прибайкальский фронт рабочими железнодорожных мастерских. Узнав об этом, многие казаки выпросили у Тимофея отлучку в город. Роман пошел с Федотом осматривать город, показавшийся ему необыкновенно большим и шумным. В городе было душно. Желто-серые пески, в которых утопала Чита, источали сухой и тяжелый жар. Пыльная листва на тополях у привокзальной площади оставалась неподвижной, словно была вырезана из жести. Над крышами и сосновыми рощами нагорных окраин висело оранжевое марево.

Для начала Федот зашел с Романом в пивную. Едва на ближнем углу показалась знакомая вывеска, как он сразу почувствовал жажду.

– Зайдем, паря, попробуем, не разучились ли в Чите пиво варить. Раньше она своим пивом славилась.

Из пивной он вышел с раскрасневшимся лицом и веселый. Хлопнув Романа покровительственно по плечу, пробасил:

– Теперь мы с тобой пройдемся по той улице, по которой при старом режиме только господа офицеры разгуливали.

На главной читинской улице, несмотря на жару, было довольно людно. Шагая рядом с Федотом, Роман с любопытством разглядывал встречных горожан и пестрые вывески многочисленных булочных, парикмахерских, пивных и закусочных. Вдруг Федот больно толкнул его локтем в бок:

– Гляди, гляди, какое пугало идет.

Навстречу им с важной развалкой медленно вышагивал широченный, саженного роста человек с опущенными книзу большими усами, в черной накидке с красным бантом и черной же широкополой шляпе на львиной гриве седых волос. Одет он был в широчайшие черного сукна шаровары и красную шелковую косоворотку, подпоясанную армейским кожаным ремнем. В правой руке у него была тяжелая суковатая палка, в зубах массивная трубка с длинным чубуком, которую он поддерживал левой рукой в черной перчатке. На ремне через плечо висел «маузер» в деревянной кобуре. Из другой кобуры, поменьше, торчала рукоятка американского «кольта», по бокам болтались на ремешках две бутылочные гранаты. Его сопровождали два рослых парня – один рыжий, другой черный и курчавый, как цыган, также обвешанные гранатами и револьверами.

На этот раз Федот посторонился первым и увлек за собой Романа. Они прислонились к будке для афиш и во все глаза разглядывали грозную троицу. Поравнявшись с ними, вооруженный верзила в шляпе презрительно глянул на них и насмешливо бросил:

– Что, как бараны, уставились?

– А мы таких индюков впервые видим, вот и уставились, – вызывающе ответил Федот.

– Полегче, парнишка, на поворотах, не то свернем рыло на сторону. Молод ты, чтобы над старым революционером смеяться.

– Ую-юй, какой ты сердитый! – с издевкой протянул Федот. – Я так тебя испугался, что сейчас меня медвежья хворь прошибет.

– Замри, а то заткнем глотку! Ты знаешь, кто я такой?! – в бешенстве вращая круглыми и красными, как у быка, глазами, заорал человек: – Я Пережогин!..

– Понятно. А что ты за начальник такой?

– Я главный командир анархистов.

– Это не тех ли, которых Лазо с фронта вытурил?

Пережогин схватился за револьвер. Но Федот уже выхватил из кармана круглую гранату, занес ее над головой и с веселой злостью в голосе крикнул:

– Что же, давай посмотрим, кто кого!.. Только я без тебя и без твоих архангелов в царство небесное не поеду. Трахну сейчас эту картофелину тебе под ноги, и станешь ты, Пережогин, освежеванной тушей.

– Брось ты это дело, – сдаваясь, сказал Пережогин. – С тобой и пошутить нельзя.

В это время один из его телохранителей неожиданно бросился к Федоту.

– Ах, мать моя в обмороке! Никак Агейка? С каких это пор ты анархистом-то стал?

– С тех самых, как свела меня судьба с Ефремом Спиридоновичем, – кивнул Агейка на Пережогина.

– Да вы, оказывается, дружки, ребята, – сказал тот. – А раз так, то встречу спрыснуть надо. Айда в штаб.

– Пойдем, пойдем, – согласился Федот, – хочу на анархию поглядеть, интересуюсь, с чем ее кушают… А ты, Ромка, куда? Стой! – закричал он на пошедшего было прочь Романа. – Шагай с нами, погуляем у анархистов.

Штаб анархистов помещался в большом купеческом особняке в конце главной улицы. Черно-красное знамя висело над железными воротами. Едва вошли во двор, как из раскрытых окон второго этажа послышались пьяная песня и звуки ги– тары.

– Весело живете. Где прохладительное-то добываете? – спросил Федот.

– Всюду, где оно есть.

– Как это?

– Экспроприируем экспроприаторов, – самодовольно пояснил Пережогин.

Федот переспросил:

– Как, как?.. Вот это словечки. Трезвый их и не выговоришь. Ты, Пережогин, и в самом деле старый революционер. Каторгу ты где отбывал? Случайно, не у нас в Горном Зерентуе?

Пережогин ничего не ответил, а Агейка нагнулся к Федоту, шепнул со смешком:

– Ты ему на больную мозоль не наступай. Он ведь вот за такие эксы и сидел – по уголовному делу. Федот обрадованно свистнул:

– Ну, я так и знал!.. А мужик он, видать, ничего, компанейский.

Пережогин привел гостей в большую комнату на втором этаже.

Комната сплошь была затянута полосами черного бархата. Посередине стоял стол, накрытый красным сукном, а на нем целая батарея всевозможных бутылок. В комнате горела большая электрическая лампа.

– Располагайтесь, ребята, – пригласил Пережогин, усаживаясь в кресло. Он вытащил браунинг и выстрелил в лепной потолок. На выстрел немедленно явился рябой парень в черной сатиновой косоворотке и в красных штанах, при шашке и револьвере.

– Как там у нас насчет завтрака? – лениво осведомился у него Пережогин.

– Сейчас подаю, Ефрем Спиридоныч, – сказал парень и быстро удалился.

Пережогин, обозрев батарею на столе, подмигнул Федоту и щелкнул себя пальцем в кадык. Рябой парень вернулся, стал расставлять на столе бутылки, бокалы, тарелки, поставил несколько коробок консервов, балык, копченую колбасу, сыр, потом принес большое блюдо жареной баранины с рисом. Роман видел, как Федот глядел на все это изобилие закусок маслеными глазами, широко раздувая ноздри. А когда Пережогин раскупорил первую с красивой этикеткой бутылку, Федот задрожал от нетерпения и сказал с нескрываемой завистью:

– Черти полосатые, хорошо живете!

Пережогин довольно усмехнулся, разгладил усы.

Когда чокнулись и выпили, Федот похвалил вино:

– Знатная штучка…

– Еще бы… Коньячок настоящий, шустовский.

Роман, вынужденный принять участие в выпивке, старался пить как можно меньше и пускался на всяческие ухищрения, чтобы обмануть собутыльников. После третьего стаканчика прикинулся он совсем охмелевшим и стал нести околесицу.

– Рано, казачок, окосел, – потрепал его по плечу Пережогин. – В Чите девки лучше тебя пьют.

– Жидковат, шибко жидковат, – согласился Федот.

Сам он уже выпил до дна шесть стаканчиков, попробовал все закуски и уплетал теперь за обе щеки баранину. Роман с беспокойством наблюдал за ним. После двенадцатого стаканчика он напомнил ему:

– А не пора ли нам, Федот, на станцию?

– Зачем торопиться? Без нас ребята не уедут.

– А если уедут?

– Пусть уезжают. Мы с тобой и без них проживем, – пропуская тринадцатый стаканчик, сказал Федот и вдруг спросил Пережогина: – Возьмете нас к себе?

– Возьмем, если вы признаете, что мы самая р-революционная пар-ртия в России, – тяжело ворочая языком, отозвался Пережогин.

– Признаю, ей-Богу, признаю!.. – не то в шутку, не то серьезно сказал Федот. – Раз у вас такой коньячок – признаю целиком и полностью…

– Да ты что, сдурел? – напустился на него Роман. – Нас там товарищи ждут не дождутся, а ты вон что выдумал! Налил глаза и забыл про все. Это ж бандиты…

– Не жужжи ты у меня под ухом, не мешай гулять, – грубо толкнул его в плечо Федот, а Пережогин вытащил револьвер и направил его на Романа:

– Убирайся вон! Чтобы духу твоего не было тут! Застрелю, как поросенка…

Обида и злость мгновенно преобразили Романа. Он вырвал у Пережогина револьвер, выстрелил в электрическую лампу над столом и в наступившей темноте выбежал из комнаты. Через минуту он был уже за воротами особняка. На улице начинало смеркаться, от близкой Ингоды веяло прохладой. Роман с горечью оглянулся на особняк, откуда доносился крик Пережогина, и бегом пустился на станцию.

На станции под эшелон уже подали паровоз. Но казаки еще стояли на перроне, и кто-то с подножки вагона говорил им напутственное слово. Подойдя поближе, Роман узнал голос дяди Василия Андреевича.

– Помните, станичники, – заканчивал он свою речь, – в этот грозный час решается судьба вашей советской власти и вас самих. Ревштаб призывает вас выполнить революционный долг, остановить врага. Лазо надеется на вас. Он по достоинству оценил вашу храбрость и вашу преданность советской власти в боях на Даурском фронте. И мы не сомневаемся, что и теперь вы исполните свой революционный долг.

После митинга Роман протолкался к дяде.

– Ты где пропадал? – спросил его Василий Андреевич. – Пойдем потолкуем на прощанье, – и он, взяв его под руку, отвел в сторону. Роман чувствовал себя неловко, но решил сказать всю правду. Выслушав его до конца и узнав, что Федот остался у анархистов, Василий Андреевич покачал головой: – Плохо дело, совсем теперь собьется с пути. Попробую утром послать за ним.

Помолчав, он спросил:

– Бориса Кларка помнишь?

– Помню, конечно. А что?

Василий Андреевич шумно вздохнул.

– Убили его сегодня на окраине Читы белобандиты. Был он моим лучшим другом. В тысяча девятьсот пятом году благодаря ему и его отцу я стал большевиком. Осталось у Бориса шесть человек детей, мал мала меньше. Как подумаю о них, сердце кровью обливается. Был я сейчас у них и наплакался вместе с ними. Я тебя, Роман, вот о чем попрошу. Если что случится со мной, не забывай об этих сиротах. Запомни их адрес: Железнодорожная, дом номер двенадцать. Наш долг, насколько это можно, заменить им отца, помочь подняться на ноги. Пока мы с Лазо будем живы, мы не оставим их. Но ведь сейчас смерть подстерегает каждого из нас.

Паровоз загудел, казаки кинулись по вагонам.

– Ну, давай попрощаемся, Роман. Доведется ли еще свидеться, не знаю.

Василий Андреевич, крепко обняв Романа, трижды поцеловал его.

Одиннадцатого июля чехословаки и белогвардейцы заняли Иркутск. Центральный исполнительный комитет советов Сибири (Центросибирь) эвакуировался в Верхнеудинск. Красногвардейские отряды задержали дальнейшее продвижение противника на Кругобайкальской железной дороге. Черемховские, черновские, арбагарские шахтеры и курсанты иркутской военной школы, взрывая скалы в тоннелях и загромождая обвалами железнодорожный путь в Забайкалье, с беззаветным мужеством бились в горах и теснинах на берегу Байкала. Но в ближайшем тылу никто не сумел навести порядка. Там многочисленные отряды и отрядики анархистов всех мастей либо с боем брали вагоны и уезжали на восток, либо, нагрузившись продовольствием и боеприпасами, уходили через таежные хребты на Селенгинск, к монгольской границе. Тот самый Лавров, которого Лазо был вынужден арестовать и под конвоем отправить в Иркутск, снова оказался командиром отряда в три тысячи человек. Кто-то в Иркутске слишком благоволил к нему. На станции Мысовой молодчики Лаврова уничтожили заградительную роту, захватили батарею горных орудий, присланную на фронт из Читы, и с возами награбленного еще в Иркутске ушли в тайгу. Командующий Прибайкальским фронтом Синеусов погнался было за ними с двумя кавалерийскими эскадронами. Анархисты обстреляли его из пулеметов и заставили ни с чем вернуться в свой штаб.

Назавтра утром Синеусов еще спал у себя в вагоне, когда на бирюзовой глади Байкала появились ангарские речные пароходы с баржами на буксире. В Мысовой в это время находился вооруженный ледокол «Байкал», две полевые батареи и тыловые части фронта, общей численностью в шесть тысяч бойцов. С ледокола и с батарей спокойно разглядывали приближавшиеся суда. Пароходы беспрепятственно подошли, развернулись и открыли артиллерийский огонь по станции, по батареям и ледоколу. Снаряд шестидюймовой гаубицы разорвался на ледоколе. Клуб желтого пламени взметнулся вверх, отразился в голубой бездне Байкала. Гул взрыва повторило эхо в затянутых дымкой величавых горах, и ледокол вспыхнул, как куча сухого хвороста. Прислуга батареи погибла или разбежалась, не сделав ни одного выстрела. Сотни красногвардейцев бросились к стоявшим под парами эшелонам.

Синеусов, полуодетый, выскочил из вагона, сел на подведенного ординарцем коня и понесся вдоль железнодорожной насыпи. Полосатые подтяжки хлестали его по спине.

На ближайшем разъезде вызвал он два бронепоезда с фронта. Минут через сорок первый бронепоезд подошел к пылающей станции и огнем своих орудий отогнал пароходы. Но чехословакам удалось высадить крупный десант восточнее Мысовой, у разъезда Боярского и станции Посольской. Эшелоны, успевшие выбраться с Мысовой, они изрешетили перекрестным пулеметным огнем.

Ночью главные силы красных, бросив свои позиции у Танхоя, погрузились в эшелоны и двинулись на восток. В битком набитых теплушках и вагонах было темно и душно до одури. В них смешались читинские и черемховские шахтеры, мадьяры, буряты, китайцы и корейцы. А в штабном вагоне при скудном свете двух огарков шло бурное совещание командиров. Одни считали, что надо пробиваться на Верхнеудинск, другие советовали уходить в тайгу по следам анархистов.

Заседание вел Синеусов. Во всей его маленькой и взъерошенной фигуре сквозила явная растерянность.

– Обстановка для нас сложилась тяжелая, – говорил он. – Мы отрезаны от Верхнеудинска. Нам предстоит или пробиваться, или отходить по тракту на Селенгинск. Я предлагаю отступить в тайгу.

– Нужно пробиваться, – сказал бывший командир Первого Аргунского полка, а теперь командир иркутских курсантов подъесаул Метелица, за голову которого атаман Семенов в специальном воззвании обещал десять тысяч золотых рублей. – Мы единственный заслон Забайкалья и Дальнего Востока.

– Так-то оно так, – возразил Синеусов, – но наши части деморализованы. Это неорганизованная толпа, а не войско.

Метелица вскипел:

– А кто в этом виноват? Кто довел до этого? Если бы ты и твой штаб поменьше нянчились с анархистами, никогда бы этого не случилось. Весь чехословацкий корпус не сбил бы нас с наших позиций. А вы довели до того, что на своих неприступных позициях мы оказались, как в мышеловке.

– Зачем горячиться? Незачем горячиться, товарищ. Этим дело не поправишь, – перебил Метелицу стройный красавец грузин в коричневой черкеске. – Будем говорить спокойно… Что ты нам предлагаешь?

– Я предлагаю пробиваться.

– Правильно! Я тоже так думаю. Мы большевики, а не анархистские шакалы. Пока живет советская власть, биться надо до последнего патрона! – стукнул он об пол серебряной шашкой.

Все командиры поддержали Метелицу и грузина. Решено было прорываться на Верхнеудинск по линии железной дороги.

На рассвете передовые красногвардейские отряды, высадившись из эшелона, повели наступление на Боярский. Насколько позволяла местность, развернулись в цепи. Скоро завязался ожесточенный, продолжавшийся сутки бой.

Чехословацкий десант, успевший зайти в тыл, в конце концов был уничтожен, дорога на Верхнеудинск открыта. Но победа досталась дорогой ценой. В бою погибли лучшие командиры и лучшие части. Деморализованная и обескровленная армия не могла развить достигнутого успеха. В результате только небольшая группа бойцов с одним бронепоездом вышла из окружения. Остальные либо ушли в тайгу, либо сдались в плен у разъезда Тимлюй. Всех, кто сдался в плен, белогвардейцы расстреляли на берегу Байкала.

Так прекратил свое существование Прибайкальский фронт.

Когда Лазо был назначен командующим, фронта фактически уже не существовало. Верхнеудинск пал, и на восток отходили разрозненные и совершенно небоеспособные группы красногвардейцев. На них охотились, как на зверей, семейские кулаки и бурятские нойоны, а в казачьих станицах уже создавались белоповстанческие дружины.

Прибыв на станцию Хилок и выяснив положение, Лазо понял, что нечего и думать отстоять Забайкалье. Можно было только замедлить продвижение противника и дать возможность эвакуировать из Читы советские учреждения и сотни раненых красногвардейцев.

Для этой цели Лазо спешно организовал команду подрывников из шахтеров и матросов и начал взрывать все мосты за своим бронепоездом.

Спешившие на фронт аргунцы увиделись с Лазо на станции Мозгон. Когда Тимофей Косых и Роман пришли к нему, он встретил их угрюмый и озабоченный. Лицо его заметно осунулось, под глазами лежали синие тени.

– Что так худо выглядишь, товарищ Лазо? Уж не болен ли ты?

– Да, товарищ Косых, болен, – ожесточенно произнес Лазо. – Болен оттого, что на этот раз мне не выполнить возложенной на меня задачи. Слишком поздно послали меня сюда. Понадеялись на Синеусова, миндальничали с анархистами – и в результате все погибло. Бронепоезд да команда подрывников – это все, чем я располагаю. Третий день взрываем мосты и отходим, отбиваясь от кавалерийских частей противника. Утешает только мысль, что это частное поражение, а не всеобщий разгром. Советская власть за Уралом жива и будет жить. Рано или поздно, но Сибирь снова станет советской!

Аргунцев Лазо решил отправить назад. Спасти положение они не могли, а в случае боя их эшелон стал бы только мешать маневрам бронепоезда. Обратно они тронулись через два часа.

В предгорьях Яблонового хребта путь перед ними оказался разобранным, и на нем устроен большой завал из поваленных деревьев. Когда эшелон остановился, с ближайшей скалы открыли по нему оружейный огонь. Аргунцы повыскакивали из теплушек, развернулись в цепь, залегли. Обстреляв скалу из двух пулеметов и винтовок, пошли в обход. Только поднялись из высокой травы, как у Романа раздробило пулей ложе винтовки. Два казака были ранены, и один убит. Невидимый противник бил на выбор из-за камней и деревьев. Пришлось отступить к эшелону и дожидаться бронепоезда Лазо.

Бронепоезд подошел на закате. Под прикрытием двух его орудий казаки разобрали завал, а подрывники восстановили путь. Лазо все время находился вместе с ними, и, видя его знакомую фигуру с биноклем на груди и револьвером в руках, подрывники работали, не прячась от пуль.

Когда поехали дальше, дорогу преградил горящий мост. Тушили и исправляли его под обстрелом белых. Лазо снова находился среди работающих, спокойный, ничего не упускающий из виду.

На рассвете суровый Яблоновый хребет остался позади.

Отряд Пережогина начал переселяться на станцию, в поезд из классных вагонов. Опухший и вялый с похмелья, Федот помогал перевозить имущество анархистов. Подвалы и кладовые особняка оказались битком набиты ящиками с гранатами и патронами, мешками с сахаром, тюками мануфактуры, коврами, портьерами, винами и консервами. В больших бельевых корзинах, которые Федоту пришлось грузить на подводу, видел он церковную серебряную утварь и содержимое целого ювелирного магазина.

– Вот подлецы! Мы на фронте кровь проливали, а они здесь грабиловкой занимались, – негодовал он на анархистов и уже раскаивался, что отстал от своих. Но за обедом в пережогинском салон-вагоне он снова изрядно подвыпил и перестал мучиться угрызениями совести. Когда же в соседнем вагоне затеяли крупную денежную игру в «очко», он совсем оживился.

– Ну-ка, сдай мне, – приказал он банкомету, расталкивая игроков и усаживаясь на какой-то кожаный баул. – Крою по банку, – заявил он басом, накрыв полученной картой радужные «керенки» на кону, нимало не смущаясь тем, что не имел за душой ни копейки.

Сорвав банк, уселся он поплотнее на бауле, выхватил у соседа справа дымящуюся трубку из зубов, мимоходом вытер мундштук о гимнастерку и сунул его себе в рот. Посасывая трубку, с головой ушел в игру.

А Пережогин тем временем собрал у себя всю головку отряда. Первым делом представил он собравшимся здоровенного мужчину, который отличался от него только тем, что усы имел рыжие, а не седые.

– Это, братишка, товарищ Лавров, виднейший член нашей партии. Он только что прибыл с запада, где показал со своим отрядом образцовую храбрость в боях под Иркутском и на Байкале. Прошу, как говорится, любить и жаловать! Сейчас товарищ Лавров поделится с нами своими соображениями насчет происходящих событий.

Анархисты дружно захлопали в ладоши.

Довольный таким приемом, Лавров, бросивший ради спасения собственной шкуры свой отряд, покрутил усы, прокашлялся и стал говорить о том, что советы доживают последние дни. Анархистам, пока не поздно, надо уезжать из Читы. Нужно успеть до прихода на Амур японцев убраться в Китай. Но предварительно следует обделать одно дельце. С пустыми руками уходить из Читы нечего. Надо раздобыть детишкам на молочишко. И он предложил нанести визит в подвалы казначейства, пока большевики не вывезли золото.

– Это идея! – воскликнул Пережогин. – Ну а как остальные полагают?

Все горячо одобрили предложение Лаврова, и тогда Пережогин сказал:

– Рядовую бражку, во избежание бузы, надо обработать соответствующим образом. Сейчас же пустить слух, что большевистские комиссары намерены укатить с золотым запасом на китайскую сторону и, так сказать, обеспечить себе безбедную старость.

Накануне Центросибирь решила вывезти читинское золото на восток и спрятать от интервентов в амурской тайге. Василию Андреевичу было поручено подготовить все к эвакуации. С раннего утра находился он в здании казначейства, где занимался с группой рабочих-красногвардейцев описью и упаковкой всех ценностей. Работа у них подходила к концу, когда в двенадцатом часу ночи к казначейству подошел анархистский отряд во главе с Пережогиным и Лавровым.

Застрелив наружных часовых, они с револьверами и гранатами в руках ворвались в казначейство. Василий Андреевич в это время находился в кабинете управляющего на втором этаже. Услыхав выстрелы, он выбежал из кабинета и лицом к лицу столкнулся с опередившим других Федотом. Узнав Василия Андреевича, Федот опешил.

– Василий Андреевич! – воскликнул он в полной растерянности.

– Ты что здесь делаешь? Грабить пришел? – крикнул Василий Андреевич и в эту минуту увидел подымавшуюся по широкой лестнице группу анархистов, возглавляемую Лавровым. Выхватив револьвер, он бесстрашно ринулся им навстречу. Но Федот схватил его поперек туловища и задержал.

– Пусти, негодяй! – закричал Василий Андреевич, а бежавший по коридору Лавров горланил в свою очередь:

– Подожди! Я сам с ним разделаюсь.

Тогда Федот втолкнул Василия Андреевича в раскрытую дверь кабинета и трижды выстрелил в подбегающего Лаврова. Лавров упал и на карачках пополз по коридору. Анархисты начали стрелять в Федота, но он нырнул в кабинет, прислонился к дверному косяку и выхватил из кармана гранату.

– Гаси, Василий Андреевич, свет, – сказал он и, выглянув на мгновение из-за косяка, швырнул гранату.

Раскатисто грохнул взрыв, шатнуло воздухом дверь кабинета, и стрельба в коридоре прекратилась.

Уцелевшие анархисты сбежали вниз.

Василий Андреевич принялся названивать по телефону, вызывая помощь, а Федот выбежал в коридор. У лестницы валялись убитые взрывом гранаты анархисты. Он взял у одного из них револьвер, снял привязанную к поясу ремешком гранату-лимонку. Внизу горланили и топали сапожищами выносившие золото анархисты. Слышался хриплый бас всем распоряжавшегося Пережогина. Федот подкрался к лестнице и глянул вниз в вестибюль. В ту же секунду оттуда загремели выстрелы, и с потолка посыпалась ему на спину сбитая пулями штукатурка. Потом оттуда метнули гранату. Она ударилась в стену над лестничной площадкой, отскочила от нее и разорвалась на мраморных ступенях лестницы. Федот успел растянуться плашмя, и осколки не задели его. Довольный тем, что спас Василия Андреевича, он решил больше не рисковать, отполз в глубь коридора и наугад бросил вниз гранату. После взрыва на минуту наступила там тишина, но потом анархисты закричали и затопали пуще прежнего. Только пережогинского голоса больше не было слышно.

«Неужели своротил я его? Вот было бы здорово!» – подумал Федот. К нему подбежал Василий Андреевич. Он сообщил, что скоро прибудет помощь, и, стреляя на бегу из револьвера, бросился вниз по лестнице. Федот побежал за ним.

В вестибюле Василий Андреевич в упор застрелил анархиста, у которого Федот во время игры в «очко» сорвал банк. Остальные успели покинуть казначейство. Василий Андреевич побежал было за ними на улицу, но Федот удержал его:

– Не рискуй, Андреевич. Там в темноте тебя живо ухлопают. Давай подождем подмогу.

Василий Андреевич согласился.

Минут через десять на улице вспыхнула частая беспорядочная стрельба. Анархисты, отстреливаясь от подоспевших красногвардейцев, стали отходить на станцию.

Когда к казначейству прибежали бойцы из отряда Кларка, Василий Андреевич повел из вслед за анархистами.

Пережогин, заранее убравшийся на вокзал с раненым Лавровым, решил пожертвовать большей частью своего отряда, который отбивался от наседающих красногвардейцев в привокзальных улицах. Погрузив наспех в вагоны захваченное золото, он с небольшой шайкой самых отъявленных бандитов укатил на восток. К утру обманутые и брошенные им рядовые анархисты сложили оружие.

Через день в Читу вернулся эскадрон аргунцев, и одумавшийся Федот присоединился к нему. В это время в городе началось белогвардейское восстание. Офицеры, чиновники и гимназисты стреляли из-за углов в уходивших на станцию последних красногвардейцев. Аргунцы и отряд погибшего Кларка удерживали привокзальные улицы до тех пор, пока с запада не пробился в Читу бронепоезд Сергея Лазо.

Роман отстреливался от наседающих офицеров из обшитой досками канавы в одной из улиц. Рядом с ним сидел боец из Арбагарского шахтерского отряда китаец Ты Сун-хин, веселый и бесстрашный человек. На Даурском фронте Ты Сун-хин командовал взводом китайцев и был ранен в бою под Тавын-Тологоем. Выписавшийся накануне из читинского госпиталя, он присоединился на станции к аргунцам и теперь терпеливо выцеливал наступавших короткими перебежками офицеров. Впереди, немного правее себя, Роман и Ты Сун-хин видели деревянную будку для афиш и какую-то глухую стену из желтого тесаного камня. У стены лежал ничком убитый красногвардеец в серых суконных штанах и рыжих с дырявыми подошвами ботинках. Судя по курчавым соломенного цвета волосам, это был молодой парень. Над ним висело на стене какое-то в двух местах пробитое пулями воззвание. Роман поглядывал на потертые, с аккуратно пришитой заплатой штаны убитого, на дырявые стоптанные его ботинки и испытывал к нему щемящую жалость. «Хвати, так и не нашивал ты в своей жизни лучшей одежды, не пробовал сладкого куска. Пошел ты добывать себе лучшую долю и не гадал, не чаял, что сразит тебя пуля из-за угла на читинской песчаной улице», – с горечью думал он про него.

В минуту затишья подполз он к убитому, чтобы взять его документы и, если доведется, отписать его родным, где и как он погиб. Взяв его документы, сорвал он со стены воззвание и, вернувшись в канаву, стал читать.

«Советы в Чите гибнут. Да здравствуют Советы во всем мире! – больно резануло его по сердцу набранное крупными буквами заглавие. Не отрываясь, прочитал он воззвание до конца: – Братья трудящиеся! Наши классовые враги – капиталисты и их прислужники – оказались сильнее нас в данную минуту. Ослепленные ими чехословаки помогают душить им светлую зарю освобождения трудящихся, нашу рабоче-крестьянскую пролетарскую революцию.

В наших частях, утомленных борьбой, произошло разложение. Сегодня ночью два отряда, предводительствуемые презренными, морально разложившимися людьми, пользуясь доверчивостью караула, разграбили золото в Государственном казначействе и бежали, изменнически предав товарищей.

Мы шлем им проклятие за гнусное дело, мы послали отряд в погоню за ними, чтобы отобрать народное добро.

Наше положение тяжелое, но в минуту общей разрухи и растерянности все истинные революционеры должны доказать не на словах, а на деле, что они умеют любить свободу, умеют умирать за свободу. И мы это докажем.

Пусть погибнем мы все, но мы знаем, что вслед за нами придут тысячи других, свежих, сильных и мужественных бойцов за счастье обездоленных, за радостное освобождение всех трудящихся от цепей капитализма. Пусть не радуются наши сытые враги. Святые красные знамена социалистической революции выпадут из наших рук ненадолго: их подхватят другие руки, и близок день, когда победно взовьются красные знамена высоко и радостно над всем миром угнетенных людей и над нашим исстрадавшимся русским народом.

Советская революция и власть в Чите гибнут. Да здравствует великая мировая социалистическая революция! Да здравствует освобождение и единение всех трудящихся!

Командующий советскими войсками Дмитрий Шилов.

Председатель Читинского облревштаба Василий Улыбин».

И только дочитал Роман воззвание, как снова защелкали пули о каменную кладку стены, а в канаву к Роману спрыгнул Тимофей Косых. Он сообщил, что Лазо уже прибыл на Читу-Первую и проводит там митинг в железнодорожных мастерских.

– Митинг? – удивился Роман.

– А что же тут особенного? Лазо, брат, знает, что надо в такую минуту ободрить рабочий народ, сказать ему на прощанье умное слово.

Дважды потом ходили аргунцы в атаку, чтобы оттеснить вплотную подобравшихся к станции белогвардейцев, поливая своей кровью панели и тротуары и пышущий жаром сыпучий песок. Кидая гранаты, крича «ура» и отстреливаясь, без конца повторял Роман глубоко запавшие в душу слова воззвания: «Советы в Чите гибнут! Да здравствуют Советы во всем мире!»

К вечеру появилась на востоке грозовая туча. Иссиня-черная, с бурно клубящимися краями, она двигалась вверх по Ингоде. Молнии, как трещины, беспрерывно пробегали по железной ее синеве. Тишина предгрозовья давила землю. И в этой томительной тишине покинул маленькую станцию Урульгу бронепоезд «За власть Советов». С долгим прощальным гудком медленно тронулся он навстречу туче, навстречу своей неизвестной судьбе. На задней, обложенной мешками с песком платформе его стояли матросы-подрывники и торжественно, как молитву, пели «Варяга». Последние группы красногвардейцев, оставшихся еще на станции, выстроились вдоль пути и махали им вслед фуражками, винтовками и платками.

Роман стоял у станционного палисадника и глядел на удалявшийся бронепоезд. Горько и смутно было у него на душе. Рука его все еще горела от крепких прощальных рукопожатий Василия Андреевича, Фрола Балябина и многих других, с кем сроднился он на сопках Даурии и в страдные дни отступления от Байкала до Урульги. Не одну могилу вырыл он собственными руками на этом пути для людей, с которыми вместе ходил в атаки, укрывался одной шинелью, делил последний глоток воды. «Так неужели же были напрасны все эти жертвы?» – спрашивал он себя, терзаясь от горя. Грыз в зубах янтарный мундштук – подарок дяди Василия – до тех пор, пока он не треснул.

…Аргунские и шилкинские красногвардейцы решили пробиваться в родные края все вместе. Набралось их сто тридцать семь человек. Ночью этот один из последних советских отрядов на территории Забайкалья выступил из Урульги, направляясь на Сретенск. На рассвете следующего дня отряд подошел к большой казачьей станице третьего отдела. Здесь у него произошла первая стычка с белыми повстанцами, которые обстреляли его у поскотины и после трех залпов пустились в бегство. Красногвардейцы не преследовали их. Достав в станице печеного хлеба, они немедленно двинулись дальше и ровно сутки шли без всяких приключений.

В дороге Роман, Тимофей и Федот договорились, что в Мунгаловский они не поедут, а уйдут в Курунзулайские леса, где, как они слышали, собирались скрываться от белых знакомые Тимофею фронтовики.

На третий день около полудня отряд остановился на отдых на берегу реки Куэнги. Вокруг царила тишина и безлюдье. Расседлав и пустив коней на скошенный и вновь зазеленевший луг, красногвардейцы расположились в тени прибрежных черемух, усеянных кистями черных спелых ягод. Все сразу полезли в реку купаться.

Роман с удовольствием снял с себя пропотевшее, давно не стиранное белье и прямо с берега бросился в воду. Вынырнув, долго и весело отфыркивался, кричал, бил по воде ладонями. К нему подплыл Федот, схватил в воде за ноги, а когда Роман упал, заставил его окунуться до самого дна. Потом они переплыли на противоположный берег и разлеглись на горячем песке. Обратно перебрались, когда Тимофей позвал их пить чай.

После еды командиры посовещались и решили остаться на месте, пока не схлынет жара. Красногвардейцы принялись кто стирать белье, кто лакомиться черемухой, а затем все улеглись спать. На всякий случай выставили караул. Караульные согнали лошадей поближе к биваку, а сами уселись под стогом сена и мирно беседовали, поглядывая по сторонам.

А в это время в полуверсте от бивака, за буграми, спешились прискакавшие из соседней станицы казаки. Было их не меньше трехсот человек, и командовал ими офицер с погонами войскового старшины. Они разбились на три группы и под прикрытием кустов черемухи и тальника стали окружать красногвардейский бивак. Прозевавших караульных закололи кинжалами бородатые урядники. После этого казаки смело бросились на спящих красногвардейцев. Тех, кто успел схватиться за оружие, перебили, остальных взяли в плен.

Роман проснулся, когда на него навалился рыжеусый с бельмом на глазу старик.

– Попался, стерва! – хрипел, дыша на него винным перегаром, старик, заломив ему руки за спину и дважды хлопнув по лицу широкой грязной ладонью.

На Федота насели двое сразу. Он успел их сбросить с себя и только схватился за винтовку, как его ударили прямо в зубы прикладом, и он опрокинулся навзничь.

Минут через десять все было кончено. Казаки поснимали с убитых оружие и верхнюю одежду, а живых, подгоняя нагайками и шашками, погнали по знойной дороге в станицу. Поглазеть на взятых в плен большевиков сбежалась большая толпа и стала осыпать их насмешками, руганью. Романа больше всего поразил здоровенный старик с погонами урядника. Он стоял у дороги, размахивая кулачищами, и плевал на проходящих мимо красногвардейцев.

– Попались, иродово племя! Всех вас в куски изрезать надо, выродки проклятые!

В станице пленных загнали в сарай станичного атамана, наполовину заставленный сельскохозяйственными машинами, санями и тарантасами. Сарай был высокий и длинный. Под цинковой крышей его висели на жердях свеженавязанные веники. Терпкий запах увядающих листьев, исходивший от веников, напомнил Роману о смерти, о похоронах в светлый весенний день, когда, собирая покойника в последний путь, щедро украшают его тесную домовину листвой молодых березок, горестно вянущими цветами. Роман невесело пошутил:

– Пахнет, как на похоронах…

– А ты раньше времени не помирай, – сказал Федот, выплевывая из разбитого рта ошметок запекшейся крови.

– Да я это так, к слову, – задумчиво сказал Роман, присаживаясь на дышло сенокосилки.

Федот опустился с ним рядом, ощупал опухшую щеку и попросил закурить. Роман подал ему кисет, участливо спросил:

– Шибко болит?

– Заболит, ежели три зуба к черту вылетели. Здорово он меня, гуран косорылый, трахнул. Я себе еще и язык прикусил… Обидно, что сморчок малахольный бьет тебя, а ты только головой мотаешь. А ведь по-хорошему я бы такого цуцика напополам перешиб. Ну, да ничего, за нами не пропадет. Ежели не свяжут мне руки, я хоть одного гада да вперед себя квартирьером к Богу отправлю.

– Дураки мы, – сказал Роман, – как глупо влипли. Видно, верно говорят, что от судьбы не уйдешь. Нынче же, однако, нас в расход выведут.

– Хреновину городишь. По-твоему выходит, нам остается только ждать, когда белякам нас убить заблагорассудится… Брось ты это, а лучше давай шевелить мозгами, как нам выкрутиться. Это мне больше по душе…

К ним подошел Тимофей.

– Ну, зажурились, хлопцы?

– Ничего не зажурились, – ответил Федот. – Думаем, нельзя ли как-нибудь выбраться отсюда.

Очутившись в сарае, красногвардейцы вели себя каждый по-своему. Одни сразу же устало садились и безучастными глазами наблюдали за всем происходящим. Другие возбужденно ходили от стены к стене, не находя себе места. Третьи без конца шумели и ругались, обвиняя друг друга в том, что попали в плен. И, наконец, были среди них такие, которые спокойно бродили где-нибудь в стороне и незаметно от других проверяли, крепки ли стены. Роман наблюдал больше всего за такими людьми и тоже отыскивал щель или трухлявую доску. Но прочен был атаманский сарай. Скоро все, даже Тимофей и Федот, были разочарованы результатами своих поисков и заметно помрачнели.

…В станичном правлении спорили между тем, что делать с пленными.

– Все это отборные негодяи, – говорил станичный атаман рослому, с седеющими усами войсковому старшине. – Хвати, так каждый из них командир или комиссар, и нечего нам с ними тут долго возиться. Под корень их надо вывести.

– Охотно допускаю, Маврикий Лукич, что это не простые красногвардейцы, – возражал ему войсковой старшина. – Но казнить их без суда и следствия – это, батенька мой, беззаконное дело. Я предлагаю направить их в Нерчинск. Там этих изменников казачеству будут сурово судить на законных основаниях. Пощады им не дадут. На этот счет можете быть спокойны.

– Знаю я эти ваши суды… Лучше мы сами с этой сволочью разделаемся. Как, господа, думаете? – обратился атаман с вопросом к двум хорунжим и пожилому вахмистру – сотенным командирам повстанцев.

– Всех расстреливать я не согласен, – заявил вахмистр. – Командиров и комиссаров можно расхлопать, а остальным всыпать по полсотне нагаек и отправить каждого в свою станицу. Пусть там свои разбираются. Кто и что из них заслужил.

– А как вы узнаете, кто из них рядовой, кто комиссар? – спросил его хорунжий.

– Допытаемся!

– Черта с два допытаетесь… По-моему, нужно всех расстрелять, – продолжал стоять на своем атаман.

– Правильно, – поддержал его другой хорунжий.

Пока они спорили, в станицу вступил передовой отряд семеновцев под командой генерала Шильникова. В сопровождении своих офицеров Шильников зашел в станичное правление. Увидев его, атаман перекрестился:

– Ну, слава Богу, дождались, наконец, своих… – и тогда только стал рапортовать ему.

Шильников любезно поздоровался с атаманом и белоповстанческими офицерами, выразил им свое одобрение за боевую инициативу, заявив, что атаман Семенов их заслуг не забудет.

– А что прикажете делать с пленными, ваше превосходительство? – спросил атаман.

– Немедленно судить! Я буду, как старший по чину, председателем военно-полевого суда, а вас и войскового старшину назначаю членами. Сейчас же составьте список пленных и запишите сведения, которые каждый из них пожелает дать о себе. Впрочем, все это будут только пустые формальности. Все пленные – закоренелые большевики, и наш приговор может быть только один. В этом, надеюсь, вы согласны со мной, господа?

– Вполне, – поспешили его заверить атаман и войсковой старшина, потерявший в присутствии генерала желание говорить о законности.

…Под вечер в одном из классов станичного училища началось заседание суда.

Всех пленных, которых насчитывалось сто семь человек, вызывали в класс группами по десять-пятнадцать человек. Мунгаловцы и орловцы, как уроженцы одной станицы, были приведены в класс группой в двенадцать человек.

– Командиры и комиссары есть среди вас? – спросил Шильников.

Пленные не ответили.

Шильников выругал их и сказал, что раз они не хотят выдавать комиссаров, то все будут осуждены на расстрел. Тогда Тимофей Косых выступил вперед и заявил:

– Я был выборным командиром четвертой сотни Второго Аргунского полка.

– Ага, очень приятно… А кто тебя выбирал на твою должность?

– Казаки.

– Какие такие казаки?

– Казаки четвертой сотни.

– Да как ты смеешь, негодяй, называть их казаками? Это изменники казачества, слуги большевистских комиссаров, а не казаки. Казаки были и есть у атамана Семенова, а в Красной гвардии их не было! Там были только предатели родины.

– Родины мы не предавали, мы защищали ее, находясь на службе у законного правительства! – крикнул Тимофей. – Родиной торгуют те, кто служит японцам…

– Молчать!.. – заорал Шильников. – За оскорбление атамана будешь расстрелян… Увести эту сволочь! – скомандовал он конвойным.

Тимофея схватили и вывели.

– Подсудимый Муратов! – вызвал Шильников.

Федот выступил вперед.

– Ты кто такой?

– Муратов, Федот Елизарьевич, казак Орловской ста ницы.

– Разбойник, а не казак!

– Врешь, ваше превосходительство, я был и буду казаком.

– А я говорю – разбойник, подлец, красная сволочь!

– Сам ты сволочь! – взъярился Федот.

– Расстрел… Вывести и этого! – красный от бешенства, прокричал Шильников.

На Федота навалились человек шесть конвойных и повели из класса.

Следующим допрашивался Роман. Шильников насмешливо спросил его:

– Тоже казаком себя считаешь?

– Да.

– Доброволец или мобилизованный?

– Доброволец.

– Помощник Лазо, Улыбин, это не ты?

– Нет. Это мой дядя.

– Все ясно, господа? – обратился Шильников к атаману и войсковому старшине, а потом сказал Роману: – Будешь расстрелян, сучий племянничек. Увести его…

«Вот и конец», – думал Роман, когда его уводили в сарай, и от этой мысли навалилась на его сердце тяжелая ледяная глыба. В сарае он сразу же грузно опустился на землю и стал палочкой бессмысленно чертить по земле. Но такое оцепенение продолжалось недолго. Огромным усилием воли он заставил себя встряхнуться и, стараясь держаться спокойно, сказал Федоту:

– Давай напоследок закурим. Наверно, сейчас поведут…

– Ну и характер, паря, у тебя, – недовольно качнул чубатой головой Федот, – опять замогильным голосом запел. А ты не верь, что тебя убьют, до самого конца не верь! Умирай, а не верь, что тебя убить могут. В меня вот пока пять пуль не влепят, ни за что не поверю, что я погиб.

Слышавший это Тимофей подсел к Роману, дружески обнял его:

– Правильно, брат, Федот толкует. Это по-нашему. Ты держись давай. Вот послушай-ка, что я надумал…

Когда стемнело, пленных повели на расстрел. Разбив на группы по пять человек, всем им скрутили руки за спину. Тимофей, Роман и Федот были связаны одной веревкой с двумя орловскими фронтовиками.

На выходе из станицы Роман почувствовал, что кто-то развязывает ему руки. Оказывается, богатырь Федот уже успел освободиться от своей петли и теперь старался освободить Романа. Минуты через две петля ослабла. Роман выкрутил из нее руки и, не выпуская веревки, помог освободиться шагавшему справа от него Тимофею. Так освободилась от пут вся пятерка и, ничем не выдавая своего волнения, шагала дальше, по-прежнему держа за спиной веревку. По молчаливому согласию положились они теперь целиком на Тимофея, как на старшего, и ждали от него какого-нибудь сигнала.

– Встреча за речкой, у сопки, – нагнувшись к Роману, шепнул Тимофей.

Роман кивнул головой. Примерно в версте от станицы пленных согнали с дороги в сторону. Подвели к кустам, окружили стеной штыков. Тотчас же отделили от них две пятерки и повели одну направо, другую налево. Скоро раздался залп, затем второй, послышались стоны, чей-то предсмертный хрип, и затем хлопнул добивший кого-то выстрел.

Романа била мелкая, колючая дрожь. Тимофей качнулся к нему, шепнул:

– Жди команду… Уйдем…

К ним подошли конвойные и, подгоняя прикладами, погнали налево к реке. Провели мимо шеренги расстреливающих и скомандовали: «Стой!» И только стали отходить от них, как Тимофей выдохнул долгожданное: «Беги!» Вся пятерка бросилась в разные стороны. Вдогонку им забухали беспорядочные выстрелы, раздалась громкая ругань.

Роман, низко пригнувшись, бежал под бугор к реке. Упал, поднялся, скатился с высокого берега вниз и бросился в воду. Над головой его свистели пули, но все существо его ликовало, потрясенное одной мыслью: «Ушли!.. Ушли!..»

К берегу подбежали преследующие и, услыхав плеск воды, стали стрелять в темноту наугад. Одна из пуль высекла искры из прибрежной гальки перед самыми глазами Романа. Через минуту он был в темных кустах, радостно пахнувших зеленью, росой, жизнью.

Уже светало, когда он очутился у подошвы той сопки, которую Тимофей назначил для сбора. Северный склон сопки зарос густым невысоким леском. Войдя в лесок, Роман остановился и только тогда услыхал свое тяжелое, неравномерное, как у запаленной лошади, дыхание. Чтобы успокоиться, пошел шагом и затем прилег под одну из берез.

Скоро он услыхал хруст сучьев и шорох листьев. Кто-то шел по леску, заплетаясь ногами, тяжело дыша. Роман бросился навстречу и увидел Федота, который нес на плече Тимофея. По тому, как безжизненно мотались руки Тимофея за спиной у Федота, Роман понял все.

Федот бережно опустил свою тяжелую ношу к ногам Романа, сказал:

– Зацепила его пуля, когда уж мы думали, что спаслись.

Роман присел, расстегнул гимнастерку Тимофея, припал ухом к сердцу и, не уловив биения, медленно поднялся. По щекам его текли слезы, губы дрожали и дергались.

– Мертвый он… – сказал Роман.

– Да быть того не может! – Федот принялся трясти Тимофея за плечо, кричать: – Тимофей!.. Ты слышишь меня? Тимофей, да очнись же!..

Поняв, что Тимофей никогда не очнется, Федот поднялся, окинул тяжелым взглядом лес, и сопки, и алое небо вдали, а потом погрозил кулаком в ту сторону, где виднелась станица, и с злобным придыханием сказал:

– Гады! Кровью заплатите за него!

Роман сомкнул ледяные веки на широко раскрытых затуманенных глазах своего друга и за неимением пятаков положил на них два желтых камешка. И когда убрал их, лицо Тимофея стало спокойным и строгим.

От поваленной бурей лиственницы отломил Федот пару крепких сучьев. Этими сучьями и принялись они копать могилу. Лесная земля была мягка, податлива, и только корни деревьев, то и дело встречавшиеся в сырых ее недрах, досаждали в работе. Они с ожесточением рвали мохнатые плети корней и тяжело дышали. Скоро руки их были сплошь в кровавых ссадинах.

Солнце уже сильно припекало, когда могила была готова. Глинистое дно ее устлали они сухими листьями и хвоей. Затем подошли к Тимофею и присели возле него, молча прощаясь со своим командиром, первым большевиком Мунгаловского поселка. А потом по очереди поцеловали его в смуглый лоб, бережно подняли и осторожно опустили в могилу. Вместо гробовой крышки накрыли его охапкой оранжевых папоротников, молча постояли у изголовья и стали бросать в могилу нагретую землю.

Под вечер вышли они из леса, злые от горя и голода. Выйдя к речке, напились и умылись, обмыли в кровь исколотые во время бегства босые ноги.

– Что теперь делать будем? – угрюмо спросил Роман. – На наших ходулях нам далеко не уйти.

– Коней добывать надо. Выйдем на дорогу – постараемся кого-нибудь спешить, – сказал Федот и, потрясая захваченным с собой лиственничным суком, добавил: – Пусть теперь богачи от меня пощады не ждут!

В сумерки выбрались на Московский тракт и залегли в придорожных кустах. Чтобы успокоить свои ноющие желудки, жевали терпкие листья боярышника, часто сплевывая тягучую слюну. Рожок молодого месяца готов был скатиться за сопки, когда услыхали они слитный цокот конских копыт, приближающийся с востока. Федот прислушался, определил:

– Двое, верхами, попробуем их спешить. Ты оставайся, Ромка, здесь, а я перебегу на другую сторону. Когда они подъедут, кидайся на одного, а я на другого. Только смотри не сробей.

– Ладно, – кивнул головой Роман, и Федот, низко пригнувшись, метнулся через дорогу, затаился в канаве.

Всадники ехали шагом, без всякой опаски. За плечами у них смутно виднелись винтовки. Допустив их вплотную, Роман и Федот одновременно выскочили на дорогу, намертво вцепились в них и стали стаскивать с седел. Федот при его силе одним рывком сбросил на землю семеновца и, выхватив у него из ножен клинок, тут же зарубил его. Но Роман со своим не справился. Всадник не растерялся, ударил Романа костяным черенком нагайки по голове, вырвался и ускакал. Следом за ним ускакала и лошадь зарубленного Федотом. Федот выругался, обозвал Романа раззявой и стал обыскивать свою жертву.

Зарубленный оказался семеновцем с лычками старшего урядника на погонах. Федот снял с него винтовку, брюки и сапоги. В карманах брюк нашел он кисет с табаком, фарфоровую трубку и бумажник с деньгами. Сапоги оказались ему не по ноге, и он отдал их Роману. Оттащив зарубленного с дороги в кусты, они направились дальше. Под утро наткнулись на суслоны сжатого хлеба, намяли из колосьев еще мягкого пшеничного зерна и стали есть его.

– Ты, смотри, много не ешь, а то с голодухи тебя живо скрутит, – сказал Роман Федоту, уплетавшему пригоршнями пшеничные зерна.

Но Федот не послушался его и наелся досыта, заявив, что его желудок переварит топор, а не то что зерно. Скоро он жестоко раскаивался в своем легкомыслии. У него началась такая резь в животе, что он все утро кричал и корчился под стогом сена на лесной полянке. А когда, наконец, перестал кричать, свернулся клубком и уснул; Роман отправился на разведку.

Поднявшись на ближайшую сопку, он увидел далеко впереди большую станицу с белой церковью в центре. Под самой сопкой блестела в кустах неширокая речка, виднелась крыша мельницы. Он решил зайти туда. Мельница оказалась закрытой на заложку изнутри. Но Роман знал секрет этой заложки. Ее легко открывали снаружи через круглое отверстие в двери при помощи железного крюка с длинной бородкой. Беззаботный мельник, уходя, спрятал крюк в жолоб под крышей. После недолгих поисков Роман нашел его и открыл заложку.

В мельнице монотонно шумели жернова, мягко постукивали зубчатые колеса передачи, струйка горячей муки стекала по лубяному корыту в огромный ларь. У одной из стен находилось соломенное ложе, застланное пестрой холстиной. На полке стояли свеча в деревянном подсвечнике, котелок и кружка. На гвозде висел холщовый мешочек, в котором Роман нашел краюху черствого хлеба, тряпки с чаем и солью. Это было то, что ему и требовалось. Он взял мешочек со всем, что в нем было, взял котелок с кружкой, а в уплату за них оставил сторублевую оранжевую керенку.

Федот еще спал, когда Роман вернулся со своей добычей. Он сварил котелок чаю и начал будить Федота. Ломоть черствого хлеба и крепкий чай оказали на Федота самое благотворное действие. К ночи он почувствовал себя вполне здоровым, и они решили двинуться в путь.

В полночь вошли в станицу. Федот смело постучался в окошко крайней избы. Долго на стук никто не отзывался. Потом у окошка появилась женщина и заспанным голосом спросила:

– Кого вам надо?

– Открой, тетка. Мы с прииска идем. Если покормишь нас, заплатим тебе.

– Не открою. Кто вас знает, что вы за люди. Я одна, у меня мужа дома нет.

– Открой, ничего мы тебе худого не сделаем, а если не откроешь, я тебе в окно гранату швырну, – пригрозил Федот.

Перепуганная женщина покорно открыла им дверь. Федот потребовал у нее хлеба и молока. Женщина зажгла свечу, достала из подполья крынку молока, нарезала хлеба. Видя, что они не собираются ее убивать, она перестала всхлипывать и стала кормить грудью проснувшегося в зыбке ребенка.

– Мужик-то у тебя где? – спросил ее Федот.

– Арестовали его у меня.

– Кто арестовал?

– Да атаман наш арестовал.

– За что?

– За то, что против Семенова ходил. Угнали его позавчера в город. Порешат его там, однако. Говорят, всех таких-то расстреливают.

– Не надо было ему домой приходить. А теперь, раз попался к ним в лапы, добра не жди. У них суд короткий. Мы это на собственной шкуре испытали… Атаман-то, значит, у вас вредный?

– Собака, как есть собака. Он моего мужика-то по лицу бил.

– А где он живет?

– Напротив церкви. Дом у него с белыми ставнями и с палисадником.

– Ну ладно, спасибо, тетка, за угощение. Вот тебе за это, – отдал ей Федот все деньги из бумажника. – Мы сейчас уйдем, а ты смотри никому не проболтайся, что мы у тебя были, не то и тебя вслед за мужем отправят.

Когда распрощались с женщиной и вышли из избы, Федот спросил Романа:

– Как ты думаешь насчет того, чтобы заглянуть к атаману? Зайдем, что ли? Смелым-то, говорят, Бог помогает.

– Зайдем. Может, у него и коней добудем, – согласился Роман.

Достучались они довольно быстро. Атаман вышел в ограду с фонарем в руках и, не открывая калитки, спросил, кто стучится. Федот назвался ординарцем атамана отдела и сказал, что приехал со срочным пакетом. Атаман замолчал, раздумывая, как ему быть. Но Федот прикрикнул на него властным голосом и заставил открыть калитку. Наставив на атамана винтовку, он стремительно шагнул в ограду. Роман с оголенным клинком в руке вошел следом за ним, вырвал у атамана фонарь и стал светить Федоту, который ощупывал карманы атамана. Не найдя у него никакого оружия, Федот поднес к его глазам увесистый кулак.

– Если хочешь жить, не вздумай драть горло. Хоть ты и порядочный гад, но убивать мы тебя не станем. Нам нужны кони. Веди давай нас во дворы да уздечки не забудь прихватить. Где они у тебя?

– В сарае.

– Ну так повертывайся, – и он подтолкнул его прикладом.

Захватив в сарае уздечки, атаман пошел во дворы. Федот и Роман неотступно следовали за ним. По указанию Федота он изловил двух коней и передал их Роману.

Когда вернулись с конями в ограду, Федот потребовал седла. Атаман принес их и собственноручно заседлал обоих коней. Затем Федот снял с него ичиги, обулся в них и сказал:

– Ну, вот и все. Сейчас мы замкнем тебя, атаман, в сарае, а сами поедем, куда нам надо. И ты помни, сукин сын, что это тебе только цветочки. Ягодки в другой раз будут, – и он, втолкнув атамана в сарай, закрыл за ним дверь на пробой.

Вскочив на коней, они спокойно выехали из атаманской ограды, шагом доехали до поскотины и только тут пустили коней крупной рысью.

Через три дня на одном из постоялых дворов Федот встретил своего сослуживца, казака Красноярской станицы. У него он выведал, что в самом деле многие красногвардейцы ушли прямо с Даурского фронта в глухие леса Курунзулая. На вопрос, как их найти, сослуживец посоветовал Федоту обратиться в Курунзулае к старому медвежатнику Фролу Бородищеву.

Все эшелоны Читинского военно-революционного штаба благополучно покинули Забайкалье. На таежных станциях Амурской железной дороги, до которых еще не докатилась от Владивостока волна японского наступления, прощались друг с другом последние красногвардейцы. По усыпанным желтой листвою тропам уходили они на прииски и лесосеки, пробирались за хребты на север, к зимовьям белковщиков, к эвенкийским стойбищам и якутским наслегам. Каждый из них сделал свой выбор и уходил по своей тропе, не зная, не ведая, где и когда она оборвется.

Уничтожив еще десяток мостов, бронепоезд «За власть Советов» остановился на одной из маленьких станций.

Медленно занималось сырое осеннее утро. Хмуро курились к ненастью высокие сопки на юге. Вокруг расстилалась унылая пасмурная тайга. Сразу же за станцией начинались заболоченные низины. Росла на них серая, никогда не кошенная осока, да стояли в одиночку и группами корявые лиственницы в окружении черных пней.

Из штабного вагона вышли Сергей Лазо и Василий Андреевич. Оба они были в длинных, туго стянутых ремнями шинелях. Василий Андреевич сутулился и часто покашливал себе в кулак. Лазо держался прямо, но ноги его подкашивались от усталости. Последние ночи совершенно не спали ни тот, ни другой. На всех попутных станциях собирались к приходу бронепоезда толпы народа. Рабочие приходили попрощаться с Лазо, послушать, что он скажет. И ни разу он не отказался поговорить с ними. А пока он выступал на митингах, Василий Андреевич встречался с людьми, которые оставались на станциях для подпольной работы. Но теперь это все миновало. Начиналась полоса новых забот и обязанностей.

Покрасневшими от бессонных ночей глазами Лазо огляделся по сторонам и понял, что обжитые места кончились. На скупой и угрюмой земле не было ни пашен, ни проезжих дорог. Только одни станционные постройки оживляли невеселый пейзаж.

– Вот и заехали к черту на кулички, товарищ комиссар, – сказал он с усмешкой. – В таком месте я, пожалуй бы, и недели не прожил.

– Ну, неделю-то прожил бы, а на вторую, глядишь, и запил бы. После степного раздолья это неудивительно… Чем сейчас займемся?

– Пойдем к начальнику станции. Послушаем, что скажет, чем порадует.

Начальник станции, заросший желтой щетиной, сонный и неопрятный, протирал глаза, когда они вошли к нему в кабинет. Взяв руку под козырек, Лазо поздоровался и назвал себя. Начальник испуганно вздрогнул, переменился в лице и, поднявшись со стула, пригласил садиться. Заметив его явную растерянность, Лазо спросил:

– Что, не рады таким гостям, товарищ?

– Нет, отчего же, – засуетился начальник. – Только, сами понимаете, какое наше положение. Не знаем, кого и слушаться. Вы мосты взрываете, а какое-то новое начальство из Читы грозит мне за это всякими карами.

– Но вы-то здесь при чем?

– При том, что с нас можно спросить… Вот-с, удостоверьтесь сами, – протянул он Лазо телеграфную ленту.

Какой-то полковник Снегирев-Июльский приказывал всей железнодорожной администрации: «Немедленно восстанавливайте мосты, разрушенные большевистскими бандами Лазо. За проволочку или неисполнение будем судить со всей строгостью военного времени». Прочитав ленту вслух, Лазо сказал:

– Охотно сочувствуем, но рекомендуем с мостами не торопиться. А чтобы вам не надоедали такими приказами, телеграфную линию мы разрушим. Это наша ошибка, что она до сих пор работает.

Увидев в окно Мишку Лоншакова, Лазо позвал его и велел сказать командиру подрывников, чтобы спилили десятка два телеграфных столбов, а проволоку спрятали. Затем он снова обратился к начальнику станции:

– Сейчас мы будем уничтожать бронепоезд. Отведите нам какой-нибудь тупик, а потом отправляйтесь спать. Чем меньше будете видеть, тем лучше для вас. Не появится потом никакого искушения.

Через два часа бронепоезд прекратил свое существование. Его загнали в тупик поближе к тайге. Находившиеся на нем пушки и пулеметы, за исключением одного, были разобраны по частям и закопаны в землю. Бронеплощадки сбросили с высокой насыпи, броневой паровоз взорвали. Затем Лазо приказал выстроить команду бронепоезда.

– Боевые друзья и товарищи! – обратился он к ним с прощальными словами. – Вы честно выполнили свой долг до конца. Ваша самоотверженная служба дала нам возможность провести в полном порядке эвакуацию всех советских учреждений, укрыть наших раненых, распустить красногвардейские части. Сегодня здесь враги оказались сильнее нас. Окруженные со всех сторон, оторванные от матери-родины, мы вынуждены прекратить фронтовую, позиционную войну. Мы расходимся, чтобы начать другую борьбу – борьбу партизанскую. Расходитесь, товарищи, по городам и станциям, по деревням и станицам; укройтесь на время от врага и готовьтесь к новым боям. От имени командования благодарю вас за отличную вашу службу. Желаю вам счастливого пути. Примите же мой последний товарищеский поклон…

Наступила гнетущая тишина. Взволнованные бойцы молчали и не думали расходиться. Потом один из них, немолодой, с аккуратно подстриженными седыми усами, с красивым разлетом широких бровей, вышел вперед, спросил дрогнувшим голосом:

– А разве нельзя нам остаться с вами?

Лазо грустно улыбнулся:

– Нет, товарищи, вместе никак нельзя.

– Значит, нельзя?

– К сожаление, нет. Тяжело мне расставаться с вами, но таков приказ.

– Ну, тогда давай попрощаемся, – и, сняв с головы фуражку, красногвардеец шагнул к Лазо.

Он хотел просто пожать ему руку. Но не вытерпел – обнял. Они троекратно расцеловались, и в глазах у обоих блеснули скупые слезы.

Распрощавшись с Лазо, боец подошел к Василию Андреевичу.

– Разреши, товарищ комиссар, и с тобой проститься по-нашему, по-шахтерски. – Целуясь с ним, сказал вполголоса: – Берегите Сергея Георгиевича… Нужный он революции человек!

– Знаю, друг, знаю, – ответил растроганный Василий Андреевич.

К вечеру все красногвардейцы разошлись. С Лазо остались только его жена Ольга, бывший политбоец Первого Аргунского полка, Василий Андреевич, Фрол Балябин, Георгий Богомягков, Павел Журавлев и еще семь человек забайкальцев, все политические работники Даурского фронта. По директиве партийной организации все они должны были уйти в тайгу, пробыть там месяц-два, а затем уже действовать в зависимости от обстановки.

На коротком совещании Георгий Богомягков доложил, что по распоряжению председетеля Центросибири Яковлева нужно идти на Якутск, по таежному тракту длиною в тысячу с лишним верст.

– Почему на Якутск? – спросил Василий Андреевич, для которого было новостью это распоряжение Яковлева.

– Потому, что в Якутске советская власть, – ответил Богомягков. – По-видимому, товарища Лазо собираются поставить там во главе Красной гвардии.

– Ты что, Василий Андреевич, имеешь что-нибудь против этого плана? – спросил Лазо.

– Я, к сожалению, не знаю, каково истинное положение дел в Якутской области. Потому мне трудно судить, насколько прав товарищ Яковлев в своих расчетах, – тщательно взвешивая каждое слово, сказал Василий Андреевич. – Но если он думает, что там легче будет скрываться, то он глубоко ошибается. Якутию я знаю достаточно хорошо, провел там четыре года. Места там глухие, ничего не скажешь. Но в этих глухих местах не укроется ни один человек, если у него не будет друзей среди тамошних жителей. А на это рассчитывать не приходится. Чтобы сдружиться с якутами, надо съесть с ними добрый пуд соли. Только тогда ты станешь другом, для которого они ничего не пожалеют. В нашем же положении мы пропадем там в два счета если не от голода, так от стужи.

– Что же тогда ты нам предлагаешь? – озабоченно спросил Лазо, и было видно по его напряженно сдвинутым к переносице бровям, что мысль его мучительно работает.

– Уходить в тайгу, но в Якутск не торопиться, пока не получим оттуда точных сведений. Я хорошо знаю товарища Яковлева. Это очень вдумчивый и обычно осторожный человек, но он, по-видимому, не имел времени посоветоваться с людьми, знающими Якутию. Областная партийная организация поступила здесь более правильно: она предложила нам просто укрыться на время в тайге, полагаясь во всем остальном на нас самих. Я предлагаю действовать согласно этой директиве.

– Скажите, товарищи, – обратился Лазо ко всем, – от Благовещенска до Якутска есть телеграфная линия?

– Никогда не бывало, – рассмеялся Балябин, – там все новости сорока на хвосте носит.

– Товарищ Богомягков! Отдавая вам распоряжение, чем его мотивировал товарищ Яковлев?

– Тем, что там советская власть и что туда не доберутся скоро ни японцы, ни белые.

– Почему они не могут туда добраться, если может добраться товарищ Яковлев и мы с вами? Это расчет, построенный на песке. Затем, не исключена возможность, что советская власть там тоже пала. Иркутск уже давно в руках белых. А летом оттуда попасть в Якутск гораздо проще, чем с Амура. Боюсь, что товарищ Яковлев, сам того не подозревая, едет прямо волку в пасть. – Помедлив немного, Лазо продолжал: – Я совершенно согласен с Василием Андреевичем. Будем действовать по собственному усмотрению и благоразумию. Пунктом нашей выгрузки назначаю Малый Невер. Это разъезд, где поезда не останавливаются. Тем лучше. Нам важно не привлекать к себе лишнего внимания.

Закончив совещание, Лазо вызвал к себе в купе машиниста с бронепоезда и сказал ему:

– Отвезешь нас, товарищ Агеев, до Невера. А потом загони наш состав куда-нибудь подальше. Особенно постарайся упрятать штабной вагон. Семеновцы его, конечно, знают. И там, где он окажется, они начнут разыскивать меня. Спутай им карты.

– Все сделаю. Сергей Георгиевич, будь покоен, – ответил машинист.

Дождливой осенней ночью, когда все жители Невера крепко спали, Лазо и его спутники выгрузились из вагона, заседлали лошадей. На две одноконных подводы уложили продовольствие, пулемет «кольт», ящики с патронами. Распрощавшись с машинистом, двинулись в путь. Еще затемно миновали маленькую деревушку и вышли на Якутский тракт. Проехав прииски Василевский и Бородинский, углубились в глухую тайгу, где изредка встречались только постоялые зимовья.

На одном из них столкнулись с китайскими хунхузами. Выскочив из зимовья, те открыли стрельбу по ехавшим впереди колонны Богомягкову и Журавлеву. Лазо спрыгнул с коня, бросился у пулемету и пустил длинную очередь. Хунхузы прекратили стрельбу и разбежались по лесу.

В жарко натопленном зимовье осталась одна винтовка и клеенчатый патронташ. На столе стоял медный чайник с кипятком, жестяные кружки, лежала груда пресных лепешек из белой маньчжурской муки.

После стычки с хунхузами свернули с тракта в сторону и сутки ехали по узкой ухабистой дороге. Перевалив небольшую, заросшую шиповником и кипреем сопку, увидели впереди неширокую реку. На противоположном берегу реки, посреди поляны, окруженной березами и лиственницами, виднелись желтые постройки. Хозяином этих построек – вместительного зимовья, амбара и крытых корьем поветей – оказался старик Шкаруба. Это был крепкий, жилистый человек лет семидесяти, с бородой до пояса, с хитрыми, живо поблескивающими глазами зеленоватого цвета. Он согласился укрыть у себя на несколько дней Лазо и его спутников, выговорив себе за это винтовку и полсотни патронов.

– Зачем же тебе, дед, винтовка? – спросил его Василий Андреевич.

– Хунхузишек пугать, паря. Расплодилось их тут видимо-невидимо.

Из зимовья высыпали поглядеть на приезжих белоголовые, один другого меньше, ребятишки в синих далембовых рубашках и платьишках. Было их семь человек – четыре мальчики и три девочки.

– Это чьи же у тебя ребятки? Внуки, что ли? – поинтересовался Лазо.

– Пошто внуки? Детки мои, паря, детки.

– Ого! – с удивлением оглядел Лазо старика. – Силен ты, видать, папаша? – Женился я, паря, поздно. Было мне без трех годков шестьдесят, когда бабой-то обзавелся. Девка попалась молодая, ласковая. Вот и растут шкарубятки.

Прожив у Шкарубы неделю, узнали, что в Якутске давно хозяйничают белые. Советская власть там пала гораздо раньше, чем в городах, расположенных у линии железной дороги. Яковлев и вся его группа были захвачены белыми у Олекминска на одном из привалов и зверски убиты. А кроме того, озабоченный Шкаруба сообщил, что по тайге рыщут отряды японцев и калмыковцев, вылавливая красногвардейцев, разыскивая какого-то Лазо.

– Уезжайте от меня, ну вас к Богу, – сказал он Василию Андреевичу, которого считал за старшего, – из-за вас и меня с малыми детками порешат. Напрасно я с вами связался. Коня бы мне хоть подарили…

Тогда командиры посовещались и решили спуститься на плотах к реке Зее, прожить там некоторое время в тайге, а затем, в зависимости от обстановки, решить, что делать дальше. Всех своих коней оставили Шкарубе, чем его страшно порадовали; построили два плота и поплыли вниз по быстрой реке. Выбрав погуще лес, остановились и стали строить себе шалаш. Первые дни ходили на охоту, глушили гранатами рыбу в реке. Но скоро все это стало опасным. Несколько раз видели в тайге японцев и белых казаков. Один раз японский отряд прошел совсем близко от лагеря.

С тех пор стали все время держаться настороже. Днем и ночью выставляли часовых, спали тревожно, прислушиваясь к каждому шороху. Охотиться уходили верст за десять от лагеря. Взятого с собой продовольствия осталось совсем мало. Пришлось питаться впроголодь. А тем временем начались заморозки. Днем дул с севера студеный, нагонявший тучи ветер. Ночью холода доходили до двадцати градусов, на реке появились ледяные забереги. Жить стало очень тяжело, но все старались казаться бодрыми.

– Я думаю, что оставаться нам здесь дольше нельзя, – сказал однажды Лазо Василию Андреевичу.

– Да, что-то нужно предпринимать, – согласился тот. – Зимовать здесь мы не можем. Я предлагаю связаться с рабочими ближайших приисков и попытаться с их помощью устроиться в рабочих поселках.

– А это идея! – сразу оживился Лазо. – Оттуда можно будет установить связь с партийными организациями Читы и Благовещенска. Я думаю просить подпольный комитет, чтобы некоторым из нас разрешили выбраться в город. На опыте этой жизни в тайге я, например, убедился, что в городе я буду в большей безопасности и сумею быть полезным партии в любой обстановке. Здесь же чувствуешь себя просто затравленным волком, от безделья лезет в голову всякая чертовщина, слабеет воля. Короче говоря, не хочу больше отсиживаться в этих дебрях, хочу в город.

– В город? – изумленно спросил Василий Андреевич. – Это легко сказать только. Слишком ты известный человек, Сергей. И в Чите и в Благовещенске найдутся люди, знающие тебя.

– А что ты скажешь о Владивостоке? – озорно прищурился Лазо. – Дикая мысль – правда? Ну а если вдуматься, она не такая уж дикая. Никому ведь не взбредет в голову искать меня в городе, битком набитом интервентами.

– Это, пожалуй, верно. Только как туда добраться?

– Над этим надо крепко подумать. Плохо, что я не один. Без жены было бы гораздо проще.

– Не думаю. Что одному, что вдвоем – одинаково трудно. А Ольга тебя не подведет, обузой не будет. Смелая она у тебя и решительная. Может случиться, что своей хитростью и сообразительностью она выручит тебя в самый опасный момент.

– За нее мне страшно, Василий Андреевич. Если попадемся в руки белогвардейцам, поплатится она из-за меня жизнью.

– Не вздумай, Сергей, сказать ей об этом. Ольга знает, кого полюбила и за что. Ей не нужна твоя жалость. Этим ты просто оскорбишь ее как товарища и друга.

Лазо поглядел на Василия Андреевича так, словно видел его впервые, и ничего не сказал.

Вечером командиры посовещались и решили отправить связных в Благовещенск и Рухлово. Ехать согласились Ольга и еще три человека. Лазо проводил их до зимовья Шкарубы, запасся там продуктами и отправился обратно в лагерь. За плечами у него был мешок на ременных лямках, в карманах стеганки две гранаты, за пазухой – револьвер. Возвращался он другой, менее опасной, как ему казалось, дорогой. Одетый в облезлую шапку-ушанку, рыжие ичиги с чужих ног и стеганку, подпоясанную красным кушаком, походил на самого обыкновенного деревенского парня.

В тайге он набрел на зимовье, возле которого сушились рассыпанные на земле кедровые шишки и целый ворох уже очищенных орехов. Это была стоянка шишкобоев – людей, занимавшихся кедровым промыслом. Лазо заглянул в зимовье, но оно оказалось пустым: шишкобои были в лесу.

Выпив из стоящего на столе котла кружку еще теплого чая, он собрался уходить, но в это время вблизи послышалась нерусская речь. Он взглянул в окно и увидел подходивших к зимовью японских солдат. Шли они цепью с винтовками на изготовку. Это была верная гибель. Сопротивляться в таких условиях было бесполезно. Оставался один-единственный выход: выдать себя за шишкобоя. Лазо быстро огляделся, ища в зимовье место, куда бы мог спрятать наган и гранаты. Решение пришло мгновенно. В матице, на которой держался потолок, была широкая выемка, заметная с пола только для высокого человека. Лазо легко дотянулся до выемки и положил в нее свой револьвер и две гранаты-лимонки. Затем, потирая кулаками и позевывая, вышел из зимовья.

– Руки вверх! – скомандовал по-русски широколицый, с реденькими усами японский унтер-офицер, наставляя на него револьвер.

Лазо поднял руки. Японец быстро обшарил его карманы и начал допрашивать:

– Борсевик?

– Нет, не большевик.

– Кто есть?

– Крестьянин я, орехи бью здесь.

– Из какой деревня?

– Из Березовки, – вспомнил Лазо название ближайшей деревни.

– Проводник! – крикнул японец. – Ты узнаешь этот муззик?

И тут только Лазо заметил среди японских солдат пожилого крестьянина в серой сермяге и с подожком в руке. Глаза их встретились, и Лазо с замиранием сердца ждал, что скажет крестьянин.

– Знаю я этого парня. Наш он, – сказал тот, глядя мимо Лазо.

Все перерыли и перевернули японцы в зимовье, разыскивая оружие. Унтер светил карманным фонариком, солдаты шарили клюкой под нарами, в запечье, тыкали штыками в мешки с орехами, заглянули даже в кадушку с водой. Несколько раз казалось Лазо, что они вот-вот увидят выемку в матице, что они уже видят ее. Сам он хорошо видел ее благодаря своему высокому росту. Неоднократно приходило ему в голову – кинуться в дверь, сбить стоявшего там солдата, бежать в тайгу, и лишь огромным напряжением воли сдерживал он себя от этого искушения.

Определив по количеству лежавшей на нарах одежды, что в зимовье живет не один человек, унтер спросил:

– Твоя один?

– Нет, нас тут много. Все уши в лес, орехи бьют.

– А почему твоя нет?

– Я принес мешок с шишками. Если бы вы не задержали, тоже был бы сейчас в лесу.

Ничего не найдя, японцы вывели Лазо из зимовья, и унтер сказал ему с коварной улыбкой:

– Твоя беги в лес, зови всех. Наша будет ждать.

Но Лазо понял, что этого делать не следует. Японцы могли застрелить его, если бы он побежал. Поэтому, стараясь казаться совершенно спокойным, он равнодушно проговорил:

– А чего из звать-то? Сейчас сами придут.

– Раз не хочешь, тогда наша убивай будет тебя, – сказал унтер и приказал поставить Лазо к стене зимовья.

Солдаты отступили шагов на двадцать от стены и по команде унтера подняли винтовки на прицел. Лазо видел по их веселым лицам, что они просто хотят попугать его. Но когда грохнул залп и пули пробили стену близко от его головы, ему стало не по себе. Солдатам забава, должно быть, понравилась. Они стали просить о чем-то унтера. Тот выбрал кедровую шишку покрепче, поставил ее на шапку Лазо и, сбив ее выстрелом из револьвера с расстояния десяти шагов, оскалил в улыбке широкие зубы. Лазо стоял не шелохнувшись, с закушенными губами, глядя себе под ноги.

Вдоволь поиздевавшись над ним, японцы оставили его, наконец, в покое и ушли. Лазо поспешил к себе в лагерь.

Когда он рассказал о своем приключении, все решили, что оставаться в тайге больше нельзя. Рано или поздно японцы наткнутся на лагерь. Разбившись на три группы, все направились к линии железной дороги. Балябин и Богомягков пошли к Амуру. Они решили переплыть на китайскую сторону и оттуда выбираться в Забайкалье. Василий Андреевич и Павел Журавлев двинулись к разъезду Нанагры, где у Журавлева были хорошие друзья. А Лазо и его ординарец Виктор Попов, беззаветно преданный ему молодой казак из Шарасуна, направились в Рухлово, – там жил Агеев, машинист с бронепоезда.

Через четыре дня они очутились в Рухлове у Агеева. С первых же слов машинист сообщил радостную весть: Ольга была арестована, но за неимением улик освобождена и тоже находилась в Рухлове. В тот же вечер Лазо встретился с ней, и они стали думать о том, как пробраться во Владивосток. От Агеева им было известно, что творилось на станциях и в поездах. Пассажиров обыскивали и без конца проверяли у них документы белые офицеры. Всех вызывавших подозрение арестовывали, избивали, а некоторых расстреливали тут же, у поезда.

Долго они раздумывали, обсуждали различные планы, советовались с Агеевым. Однажды Лазо спросил у жены:

– Скажи, Оля, я хоть немного похож на китайца?

– Немного похож, – ответила Оля. – Разрез глаз у тебя чуточку косой. Только этого мало. Вот если бы тебе еще и усы и брови подбрить на китайский манер, тогда бы, глядишь, и за китайца сошел.

– Тогда попробуем рискнуть.

– Что это еще тебе взбрело в голову, Сергей?

– Видишь ли, – начал излагать Лазо свой план, – от Агеева мне стало известно одно весьма существенное для нас обстоятельство: белые снова ввели на Дальнем Востоке в отношении китайцев режим царского времени. В пассажирские вагоны китайцев не пускают, ездят они только в теплушках. Там их обычно битком набито, и никто на них не обращает внимания. Ни белые, ни японцы не заглядывают в эти теплушки… Не сделаться ли нам с тобой до Владивостока китайцами?

– Очень рискованно это, Сергей, – сказал Ольга. – Но если нет другого выхода, я согласна.

И они решили рискнуть. С помощью Агеева выбрали поезд, который отправляется из Рухлова ночью. Узнав, в какой теплушке едут китайцы, они благополучно забрались в нее и забились в самый угол на верхние нары.

За длинную дорогу не раз отодвигалась дверь теплушки, и в ней появлялись физиономии белогвардейских. Не потрудившись подняться в теплушку, офицеры тотчас же исчезали со словами:

– Ходек черт несет, – и дверь снова с грохотом задвигалась.

Лазо повеселел, с обычной для него общительностью вступил в разговоры с китайцами, и скоро у него в вагоне появилось немало друзей-собеседников. Но один раз ему пришлось пережить несколько очень тревожных минут. Это было в Хабаровске. По перрону разгуливали чубатые люди зверского вида с нагайками в руках из отряда дружка Семенова – атамана Калмыкова. Один из них заглянул в китайскую теплушку, потом спросил:

– Эй, вы, твари! Большевики у вас тут не прячутся?

– Больсевики нету, господин капитан, – дружно ответили сидевшие возле дверей и пившие чай китайцы.

Калмыковец постоял с минуту, плюнул им в котелок и с матерщиной задвинул дверь.

Через двое суток Лазо уже был во Владивостоке, где скоро началась самая яркая и значительная полоса в его до последней капли крови отданной народу героической жизни.

Лесная коммуна курунзулайцев находилась в диких дебрях тайги. От последнего охотничьего зимовья было до нее восемнадцать верст. На рассвете пятого сентября Флор Бородищев, младший брат которого Варлам, в прошлом учитель, был одним из организаторов коммуны, повел Романа и Федота в это верное пристанище для всех, кто не сдался на милость врагов в черную осень восемнадцатого года. По глухому переулку выбрались они из Курунзулая, переехали через заболоченную падь и двинулись прямо в ту сторону, где над зубчатыми лесными хребтами дымно краснели зажженные зарей облака. Тянувшийся с зари студеный ветер быстро прогнал одолевавшую Романа дремоту. Он закинул винтовку за спину, поднял воротник шинели к ветру правым боком, изредка взглядывая на маячившую впереди косматую папаху Фрола.

Верстах в десяти от Курунзулая Фрол свернул с колесной дороги на едва приметную охотничью тропу. Скоро тропа привела их к быстрой речке, полной острых камней и белой пены. За речкой тропа пошла петлять среди чернокорых лиственниц и обросших лишайниками валунов, потом круто полезла к вершинам горной цепи, где крутились сизые облака. На скользкой от инея крутизне пришлось спешиться и вести лошадей в поводу. Из-под копыт их непрерывной струей текли по тропинке мелкие камни и, подпрыгивая, летели более крупные. Тяжелый подъем одолели не скоро. Только в полдень очутились на перевале, где росли коренастые лиственницы, похожие на рыжие половые щетки, повернутые щетиной на юг.

– Отчего тут деревья такие потешные? – спросил Роман.

– А здесь, паря, – ответил Фрол, – девять месяцев в году такой ветер с севера задувает, что любой сук либо сломит, либо к югу повернет. Высоким деревьям он верхушки ломает, а раскидистые с корнями выворачивает.

На гребне перевала перед путниками широко распахнулась таежная даль. Унимая одышку, как зачарованный, глядел Роман на голубые хребты. Словно волны окаменевшего моря, тянулись они без конца и края во все стороны, сливаясь на горизонте с ясным небом. В прозрачной оранжевой дымке тонула на склонах ближайших хребтов тайга, тронутая охрой и киноварью, синькой и тушью. Серебряными щитками блестели в тайге озера, красными копями торчали утесы, опаленные солнцем. Трижды окликнули Романа Фрол и Федот, прежде чем оторвался он от зрелища, невыразимой радостью наполнявшего его душу. Много горького пережил он за последние месяцы, но не утратил горячей юношеской веры в жизнь. Снова, как в детстве, опахнуло его ветром счастливых предчувствий. Быстро поправив на коне седло и подтянув подпруги, он двинулся следом за спутниками, начавшими спускаться с хребта.

Спуск был опасным и утомительным. Лошадей опять пришлось вести в поводу. Седла, навьюченные мешками с мукой и печеным хлебом, сползали лошадям на шеи, свертывались набок. Приходилось все время поддерживать их руками и в то же время ступать с крайней осторожностью, чтобы не сорваться в пропасть, где глухо шумел поток. А когда, наконец, спустились в дремучую таежную падь, похожую на длинный и узкий коридор с полоской синего неба вместо потолка, начались буреломы и топи. За топями тропинку прижало бешено скачущим в камнях потоком к замшелым утесам, сложенным из гигантских глыб.

Уже начало смеркаться, когда пробирающихся гуськом путников окликнул голос невидимого человека:

– Стой! Кто идет?

– Фрол Бородищев из Курунзулая.

– Фрола знаем. А еще кто?

– А еще два добрых молодца, которым, кроме вашей дыры, некуда податься.

– Проезжайте! – разрешил тот же голос.

В боковом ущелье, под скалой, похожей на гигантский гриб, стояли на полянке сделанные из корья балаганы. У балаганов пылал большой костер, над которым висел на трехногом тагане чугунный котел. Возле костра сидели на бревне два человека: китаец и русский. Китаец спускал в котел галушки, а русский, с едва пробивающимися темными усиками и веснушками на скуластом лице, растягивая гармошку, задумчиво напевал низким рыдающим голосом:

Фрол и его спутники были от костра не далее чем в десяти шагах, когда гармонист заметил их. Он сразу вскочил на ноги и, повернувшись к балаганам, закричал во все горло:

– Ребята, Фрол Леонтьевич приехал! Да не один, а с пополнением! – Поставив гармошку на землю, он кинулся к Фролу, поздоровался с ним за руку, а потом обратился к Роману и Федоту: – Добро пожаловать, хлопцы. Честь имею представиться: Васька Добрынин, любитель чужого табака и даровой водки. Если у вас есть и то и другое, тогда еще раз здравствуйте.

Из балаганов дружно повысыпали коммунары. Вдруг один из них, в желтой, выгоревшей гимнастерке с расстегнутым воротом, бросился к Роману и Федоту. С великим изумлением они узнали Семена Забережного. Семен поочередно расцеловался с ними и закричал, обращаясь к коммунарам:

– Ведь это, братцы, мои посёльщики! И надо же такому случаю случиться…

– Ну, давай тащи их сюда, – сказал Семену высокий коммунар в потертой кожаной тужурке, накинутой поверх нижней белой рубашки.

Когда Роман и Федот подошли к нему, он взял руку под козырек:

– Бородищев, староста лесной коммуны.

– Улыбин.

– Муратов.

Невольно подтянулись, здороваясь с ним, Роман и Федот.

– Откуда, товарищи, прибыли?

– Были с Лазо на Прибайкальском фронте, – ответил Роман. – Оттуда отступили с ним до Урульги. С Урульги пошли с эскадроном аргунцев в свои места, но по дороге из-за собственной глупости попали в плен к семеновцам. Было нас в эскадроне сто четырнадцать человек, а живых остались только мы двое… – и Роман рассказал по порядку о всех дальнейших приключениях.

– А как в Курунзулай попали?

– Случайно узнали о вашей коммуне.

– Ну что же, товарищи, раз вас знает Семен, мы вас принимаем в коммуну. Только считаю нужным предупредить: у нас дисциплина строгая, – сказал Бородищев и пригласил их отведать коммунарских галушек.

Назавтра Роман и Федот вместе с другими уже рубили лес для землянок, которые решено было на совете коммуны построить до больших холодов. А по вечерам Бородищев вел с коммунарами беседы или читал им вслух революционные брошюры и книги. Узнав, что Федот Муратов и Семен Забережный люди малограмотные, поручил он Роману и Ваське Добрынину обучать их чтению и письму и строго взыскивал с тех и других за каждый пропущенный урок. Наказание было простое: начистить котел картошки или нарубить полсажени дров. Снисхождения он не знал.

Скоро в коммуну приехал борзинский рабочий, коммунист Семенихин, хорошо знавший устройство пулеметов и гранат. Бородищев сказал ему:

– Вот, Иван, даю тебе полтора месяца сроку. Обучи каждого из нас владеть пулеметом и гранатой, как владеешь сам.

И в часы, свободные от работ и политзанятий, коммунары учились владеть оружием.

В знойный день на исходе августа Сергей Ильич обтягивал шинами скат колес у кузнеца Софрона. Кузница стояла на широкой луговине, недалеко от ключа, к которому с трех сторон сбегались узкие переулки. Под вечер в переулке, ведущем в Подгорную улицу, появились вооруженные всадники. Было их человек двадцать. Не успели всадники поравняться с часовенкой у ключа, как признал в них Сергей Ильич посёльщиков, ушедших весной на Семенова. Уверенный, что с ними возвращается и его Лешка, поспешил он от кузницы на дорогу. Он уже знал о перевороте в Сибири, о том, что разбитый, но недобитый Семенов все-таки занял Читу, и теперь предвкушал удовольствие посмеяться над красногвардейцами.

Опередив всю группу шагов на сорок, ехали гвардеец Лоскутов и Митька Каргин. Потные понурые кони их часто водили запавшими боками и шли через силу. Можно было сразу определить, что всадники отмахали на них за последние сутки большой перегон. Гвардеец и Митька поклонились Сергею Ильичу. Не ответив на приветствие, он насмешливо спросил:

– Ну что? Посыпали вам перцу на хвост?

– Посыпали, – хмуро оскалился гвардеец и, спеша проехать, хлестнул нагайкой по угловатому крупу коня.

Тогда Сергей Ильич обратился к Митьке, который попридержал своего рыжего строевика:

– Алексей мой с вами катит? Что-то не вижу я его.

Митька вздрогнул, переменился в лице, но отвечать не спешил:

– Чего молчишь, вояка? Язык отнялся?

Митька уставился глазами в землю и с трудом произнес:

– Алеху, дядя Сергей, убили…

– Да что ты? Что ты говоришь?! – не своим голосом закричал Сергей Ильич.

Митька нагнулся и, воровато косясь на подъезжающих казаков, зашептал скороговоркой:

– Свои убили… Побежали Алешка с Петькой Кустовым к Семенову. Петька убежал, а Алеху Сенька Забережный наповал сразил.

Сергей Ильич схватился за голову и как стоял, так и сел на обочину дороги. Митька пошмыгал носом, вздохнул и поехал прочь.

В тот день Дашутка и Милодора с двумя наемными поденщиками катали в завозне войлочный потник. На широкий брезент от палатки ровным слоем разостлали они промытую в щелоке сыроватую черную шерсть. Тщательно выровняв шерстяной квадрат, выложили посередине его из белой шерсти круг и в каждом углу такие же звезды. Но и этого показалось мало богатой на выдумку Дашутке. Белый круг она превратила в лунообразное человеческое лицо, изобразив на нем клочками рыжей шерсти тонкие брови, косо прорезанные глаза и широкий рот с загнутыми кверху уголками губ. Потом завернули в брезент и, часто смачивая водой с голика, стали катать прямо на полу. С каждой минутой потник становился плотнее и крепче. Когда потник был готов, его понесли на речку. Там топтали босыми ногами и полоскали в мельничном русле. Обратно едва принесли его вчетвером на длинной палке. И когда повесили во дворе сушиться, сбежались соседские бабы и долго хвалили искусную работу Дашутки и Милодоры.

После обеда радостно возбужденная Дашутка снимала с гряд огурцы. Наложив два ведра крупных, начинавших желтеть огурцов, шла она с огорода. Навстречу ей вышла из-под крытой камышом повети Милодора, пригнавшая с выгона телят. Она бросила хворостину, взяла из ведра у Дашутки огурец и пошла с ней рядом. Весело переговариваясь, вошли они через калитку в ограду и тут увидели входившего в ворота Сергея Ильича. Милодора шепнула Дашутке:

– Ну, что-то батюшка свекор туча-тучей глядит.

– Не с той ноги встал, должно быть, – рассмеялась Дашутка.

Сергей Ильич подождал, когда они приблизятся, и заплакал. Давясь слезами, выкрикнул:

– Алексея-то… Алешеньку-то нашего убили!..

Дашутка выпустила ведра из рук, рассыпав огурцы, и молча уставилась на Сергея Ильича широко открытыми, испуганными глазами. На рассыпанные огурцы набросились куры и свинья, но она стояла и ничего не видела.

– Огурцы-то, огурцы, дура, собери! – крикнул Сергей Ильич и, бессильно махнув рукой, пошел в дом.

Пока Дашутка собирала огурцы, в доме заголосила Кирилловна. К ней присоединилась Милодора с Федосьей и ребятишки. Дашутка поставила огурцы в кладовку, вышла на веранду и тут дала волю вдовьим слезам. Дотемна простояла она на веранде, потом, отказавшись от ужина, ушла к себе и легла.

Ночь прокоротала Дашутка без сна. Закусив до крови губы, сидела на кровати и бесцельно смотрела в окно на усыпанное звездами небо. Наедине с своей совестью мучительно разбиралась она в собственных чувствах. Алешку ей было искренне жалко. Но в то же время, терзаясь от стыда, сознавала, что в глубине души весть о его смерти вызвала чувство облегчения. Всячески упрекала и поносила она себя за это, пробовала думать об Алешке только хорошее, но ничего не могла поделать со смутным и все нарастающим ощущением, что его смерть принесла ей свободу.

Перед рассветом с юга надвинулась гроза. Заполыхали беспрерывно молнии, заливая синим светом спальню, выхватывая из тьмы за окном железную крышу амбара, кусты рябины в саду. Шум начинавшегося ливня убаюкивал Дашутку, заставил ее забыться в горячечном сне. И тогда приснился ей Алешка. Он шел к ней в залитой кровью голубой рубашке, в которой ездил венчаться. Зубы его были оскалены, как у мертвеца. Он шел и размахивал похожей на серп сверкающей шашкой.

– А, так ты рада, что меня убили?.. Рада, что мое сердце черви сосут?.. Так вот же тебе… – Он взмахнул шашкой. Шашка коснулась ее вскинутых в ужасе рук.

Она проснулась. Сердце билось редкими, сильными толчками, тело покрывала испарина. И тогда ей показалось, что она умирает. Она рванулась с кровати, подбежала к окну. За окном дымился серый рассвет. С крыши стекала и гулко шлепалась о плиты фундамента свежая дождевая вода. Дашутка распахнула окно, жадно вдохнула свежий воздух и скоро успокоилась.

К утреннему чаю пришла она на кухню, повязанная черным платком. Федосья и Милодора вяло прибирались в кути. Сергей Ильич, обрюзгший, с всклокоченными волосами, сидел за столом. Стакан давно остывшего чая стоял перед ним. Поглядев на Дашутку заплаканными глазами, горько скривив губы, он глухо спросил:

– Ну, как ты теперь, Дарья? С нами будешь жить или к отцу уйдешь?

– Если не выгоните, у вас останусь.

– Что же мне тебя выгонять? Живи. Обижать тебя не буду и другим не дам.

Но недолго после этого прожила Дашутка в чепаловском доме. Через месяц стало в Мунгаловском известно, что в Нерчинский Завод вступили семеновские войска. Узнав об этом, сорвал Сергей Ильич со стены берданку и сказал Никифору с Арсением:

– Кончилась большевистская власть. Теперь мы начнем за Алексея расплачиваться. Пойду суд-расправу наводить. Берите ружья. Начнем с Сенькиной бабы и ее выродков.

– Я не пойду, – заявил Арсений.

– Что? – заорал Сергей Ильич. – Да как ты смеешь меня не слушаться! Мое слово – закон для тебя. Живо собирайся, а не то изобью, как собаку!

Арсений нехотя стал собираться. Тогда вмешалась Дашутка:

– Да чем же Алена-то виновата? За мужа она не ответчица.

– Не учи! – огрызнулся Сергей Ильич. – Не твоего ума это дело. Пошли, – скомандовал он сыновьям.

Тогда Дашутка встала в дверях, загородив им выход:

– Опомнитесь, батюшка… не виновата Алена!

Не говоря ни слова, Сергей Ильич размахнулся и ударил Дашутку прямо в лицо. Она отлетела в угол, ударилась затылком о стену и растянулась на полу. Пока отхаживали ее бабы, Чепалов, кликнув по дороге Архипа Кустова и Платона Волокитина, подошел к избе Семена Забережного. Алена увидела их, когда они вошли в ограду, и поспешила закрыть на засов сенную дверь. Чепалов толкнулся в дверь, но, видя, что она заложена, бросился к окну, вышиб его ударом приклада и полез в избу. Алена подбежала к окну, замахиваясь топором, истошно крикнула.

Увидев над своей головой занесенный топор, Чепалов кубарем свалился с подоконника на завалинку. В ту же минуту Никифор вышиб второе окно, в два прыжка очутился в избе и бросился на Алену. Вырвав топор, схватил ее за косы и поволок в сени. Платон кинулся к нему на помощь. Алена, обезумев от боли и ужаса, вцепилась руками в дверной косяк, ногами уперлась в порог. С трудом оторвали они ее от косяка, под руки вытащили на крыльцо и сбросили вниз по ступенькам под ноги Сергею Ильичу и Архипу, которые с матерщиной стали пинать и топтать ее.

Услыхав Аленин крик, стали сбегаться в ограду казаки и бабы. Одним из первых прибежал Северьян Улыбин.

– Что же ты делаешь? Постыдился бы беззащитную бабу терзать! – закричал он на Сергея Ильича.

Тот повернулся к нему и, грозя кулаком, прохрипел:

– Ты в заступники не суйся, а то и с тобой расправимся. У тебя тоже сын совдепщик!

– На, хоть сейчас убивай! Убивай, если совесть тебе позволяет, – шагнул к нему Северьян.

– И убью! – вскинул Сергей Ильич берданку.

В это время прибежал запыхавшийся Каргин. С ним были брат Митька и Прокоп Носков. Каргин выхватил шашку и бросился на Сергея Ильича:

– Брось берданку, старый дурак, а то рубану!

Решительный вид его заставил Чепалова отпустить берданку и невольно попятиться. Но вдруг в новом приливе бешенства он пошел на Каргина:

– Ты что, Елисей, горя моего не понимаешь? Какой черт принес тебя сюда!

– Горе твое я понимаю. А вот глупости потакать не буду. Не дело ты затеял. Алена за Сеньку не ответчица, – громко, чтобы слышали все, добавил Каргин. – И ты ее лучше не трогай. Алешку не вернешь, а всем нам беды наделаешь. Еще неизвестно, что завтра будет.

Сбежавшийся народ дружно поддержал Каргина. Казаки стеной окружили Чепаловых, Платона с Архипом, и, размахивая кулаками, все враз кричали:

– Уходите, сволочи, из ограды!

– С бабами воевать вздумали!

– Не заваривайте каши! Правильно говорит Елисей – еще неизвестно, кто над кем будет командовать.

Озираясь затравленным волком, запаленно дыша, стоял Чепалов в толпе. Он видел, что казаки в любую минуту готовы кинуться в драку, что Платон, на кого он надеялся больше всех, уходил без оглядки. И тогда он затрясся, заплакал от бессильной ярости и пошел прочь из ограды. Архип и сыновья трусливо поспешили за ним.

Когда Сергей Ильич вернулся домой, Дашутка уже собралась и ушла к своим. В первый вечер мать вволю напричиталась над ней, утешала, как могла. Назавтра, разбудив Дашутку чуть свет, заставила ее прибраться по дому, а сама поехала с отцом в поле косить гречиху. Дашутка истопила печь, поставила варить обед, наносила воды. Потом пошла в огород рвать коноплю. Но весь неяркий осенний день не покидало ее ощущение заново переживаемой молодости. От этого спорилась работа в руках.

Прошло всего полмесяца, и почувствовала она себя так, словно и не уходила никуда из отцовского дома. Чтобы меньше судачили о ней люди, продолжала носить она черный платок на голове, хотя меньше всего думала об Алешке. Где-то в тайниках сердца затеплилась надежда, что судьба снова сведет ее с Романом.

Но недолго пришлось ей тешить себя этой надеждой. Во второй половине сентября к Епифану заехал ночевать сослуживец его из станицы Олочинской. Возвращался он из города Нерчинска, куда отвозил жену начальника станичной таможни. От этого случайного гостя и узнала Дашутка страшную новость. Накрывая в горнице на стол, услыхала она, как гость говорил отцу:

– А знаете, под Куэнгой всех ваших посёльщиков побили.

– Каких посёльщиков?

– Да тех, что отступали с красными на Амур. Я ведь тогда был в тех местах и все своими глазами видел. Красногвардейцев взяли в плен нерчинские казаки. Сто тридцать человек забрали, а отпустили из них только двадцать три. Остальных своим судом осудили и в ту же ночь расстреляли. Я сам видел, как вели расстреливать ваших мунгаловцев: Тимофея Косых, Федота Муратова и еще троих.

– Кто же это могли быть?

– Говорили будто бы, что у одного из них дядя крупной шишкой был у большевиков.

– Ну, тогда это был Роман Улыбин, – сказал Епифан.

Дашутка выбежала из горницы, крикнула матери:

– Ой, беда-то какая!.. – и замертво упала к ее ногам. Полтора месяца пролежала она после этого в постели. Лечил ее доктор, которому заплатил Епифан пять золотников золота. Когда поднялась с постели, качалась от ветерка, и ни кровинки не было в ее смуглом лице. Отец и мать заботливо ухаживали за ней, но медленно возвращались к Дашутке силы. Ходила она сгорбившись, ко всему безучастная, всячески сторонилась людей. А глубокой осенью, когда погнал Епифан свой скот зимовать на заимку, попросилась она туда вместе с отцом.

Три с половиной месяца пожил Роман в лесной коммуне. Скучать было некогда. Всем коммунарам хватало работы. Осенью рубили они лес, строили землянки, косили на редких полянках сено. Роман учил Федота и учился сам по книгам, которыми снабжал его Бородищев. Когда покончили с устройством землянок, принялись сушить и солить грибы, собирать ягоды, стали ходить на охоту. Оружия и боеприпасов было у них мало, поэтому на охоту посылали только хороших стрелков. Роман стрелял метко, и ему чаще других давали одну из имеющихся в коммуне винтовок. Почти каждый день уходил он в окрестную тайгу и пропадал там с утра до вечера. За это время он убил четырех коз и одну рысь.

По первому осеннему снегу приехал в лесную коммуну представитель подпольного областного комитета РКП(б), бывший политкаторжанин Григорий Рогов, известный Роману Улыбину под именем дяди Гриши.

Теперь у него была окладистая, чуть тронутая сединой борода, загорелое и посвежевшее лицо. Постоянные опасности и тревоги сделали его каким-то внутренне собранным, живущим с полным напряжением воли и сил. У него окрепла и изменилась походка, он меньше сутулился, стал более сдержанным, ко всему приглядывался внимательными, изучающими глазами.

Черная шуба-борчатка, шапка из лисьих лап и новые аккуратные бурки на ногах делали его похожим на преуспевающего торговца или состоятельного казака-скотовода. По документам он значился верхнеудинским купцом Кандауровым, разъезжающим по своим торговым делам.

Роман увидел его в штабной землянке коммуны, куда по обыкновению завернул, возвращаясь с удачной утренней охоты. Рогов стоял у стола напротив узкого, похожего на бойницу окна, и разговаривал с Бородищевым. Косой и дымный луч солнца падал из окна на расшитую красными и синими шнурками грудь его борчатки. Роман узнал его с первого взгляда.

– Здравствуй, дядя Гриша! – громко и весело окликнул его Роман от порога землянки.

Старый подпольщик вздрогнул и круто обернулся на голос. Статный, в ловко подогнанной коричневой стеганке, в папахе набекрень стоял перед ним молодой смеющийся казачина. У него были тугие и круглые, нарумяненные морозом щеки, едва пробивающиеся усики, живые и доброжелательные глаза. Показывая в улыбке влажно блестевшие ровные зубы, он спросил:

– Не узнаешь, что ли, Григорий Александрович?

– Вижу, что знакомый, а узнать не могу, – вглядываясь в него, сказал с обидным безразличием дядя Гриша.

Роман смутился и поспешил объяснить:

– А ведь я вас хорошо знаю. Вы к нам в гости заезжали, когда с каторги через Мунгаловский ехали.

– Вон ты значит кто! – обрадовался дядя Гриша. – Ну и напугал же ты меня, пугачевская родова. Давай ради такого случая расцелуемся. Рад я за тебя, Роман, крепко рад. Хоть и заставил ты меня сейчас попотеть, да зато и осчастливил.

Радостно улыбаясь, Роман сказал:

– Не знал я, дядя Гриша, что ты в Забайкалье. Думал, где-нибудь за Уралом, в Советской России. – Побывал я за Уралом. Даже в Питер на недельку заглядывал, с товарищем Лениным повстречаться успел.

– Неужто самого Ленина видел?

– Видел, Роман, видел. Получил от него такую зарядку – на годы хватит.

– А как же ты нас разыскал в такой дыре?

– Ну, положим, это не дыра, а горное гнездо, – усмехнулся дядя Гриша, – а нашел я его потому, что давненько знал о его существовании.

– Знал? До откуда же ты мог знать?

– Спроси у Варлама, он тебе скажет откуда.

– Нет, уж ты сам расскажи, – отозвался Бородищев. – Парень он у нас хотя и беспартийный, но испытанный. Пусть послушает да на ус намотает – пригодится. Пора ему знать больше, чем он знает. – Ну что же, Роман, садись, расскажу тебе кое-что, о чем тебе, видимо, и невдомек… Ты, пожалуй, в августе думал, что все пропало. Думал ведь?

– Да, – сознался Роман, – на душе темным-темно было, когда расходились красногвардейцы из Урульги.

– То-то вот и оно… Многие тогда думали, что разбегаемся, как бараны. А только было в ту горькую пору все по-другому. Потеряла тогда голову от страха разная сволочь вроде анархистов. Большевики же сделали все, чтобы отступление не было паническим бегством. Мы отступили и готовились к будущему, к подпольной борьбе. Вашего гнезда еще и в помине не было, а мы уже знали – будет оно. Свивать эти орлиные гнезда в тайге и в горах велела нам партия, наказывал Ленин и верный друг его Сталин. Наказывали еще тогда, когда только им двоим было ясно, что готовит нам лето восемнадцатого года. И, чтобы наше поражение не стало разгромом, отступая, мы делали каждый свое дело. Сергей Лазо с горсткой своих героев сдерживал натиск чехословаков на западе, Балябин и Богомягков держали заслон на маньчжурской границе, твой дядя эвакуировал из Читы раненых и советские учреждения. Ну а я и многие другие готовились к работе в подполье, подбирали людей для лесных коммун. Не все мы сделали так, как хотелось бы, но главное было сделано. Мы не потеряли связи с народом, мы остались верными слугами, его вожаками. Одно сознание этого дает нам такую силу и энергию, каких нет ни у кого…. Крепко я рад, что повстречал тебя в этом гнезде. Не сомневаюсь, что ты очутился здесь не ради спасения своей шкуры. Рвешься к борьбе, мечтаешь о нашей победе, верно ведь?

– Этим только и живу, – ответил глубоко взволнованный необычной беседой Роман, – иначе бы с тоски тут пропал. Спасибо тебе, дядя Гриша, теперь мне понятно, зачем мы находимся здесь.

– Значит, попал в самую точку? – весело сказал дядя Гриша. – А теперь и ты садись давай, Фрол. Теперь я с тобой ругаться буду.

– Ругаться? – удивился Бородищев. – За что же такая немилость?

– А ты помнишь, зачем партия послала тебя в эти таежные дебри?

– Не забыл, не бойся.

– А мне кажется – забыл. Больно уж теплые землянки вы здесь построили. Тепло в них и уютно. Засели вы в них на зиму, как медведь в берлоге, а ведь вам надо быть орлами. Надо вылетать отсюда, заглядывать в станицы и села. Живая и постоянная связь с народом – вот что требуется от вас. Иначе незачем было и огород городить.

– Где возможно, мы бываем. Только в дальние села забираться пока не рискуем. Наобум туда не сунешься – в лапы карателям угодишь.

– Ну, волков бояться – в лес не ходить, – насмешливо бросил дядя Гриша и продолжал: – Наобум ты никуда не суйся, на то у тебя и голова на плечах. Соблюдай осторожность, да только не давай своим людям сидеть и в потолок плевать. Сейчас в народе зреет лютая ненависть к интервентам и к бандитам Семенова. Разжигать эту ненависть – наш первый долг. Значит, надо почаще говорить и с казаком в старице, и с мужиком в деревне.

– Грамотных людей у нас маловато, – пожаловался Бородищев, – с народом говорить не умеют. Приходится мне да Ивану Махоркину вылезать в жилые места.

Дядя Гриша сердито затряс бородой и сказал, что так они много не сделают. Пусть люди в коммуне и не очень грамотные, но рассказать народу правду о Семенове и его порядках сумеют. Ему, Бородищеву, следует только поделиться с ними собственным опытом, объяснить, что требуется, и дело пойдет. И когда Бородищев согласился с ним, он достал из кармана своей распахнутой борчатки коробку папирос, положил ее на стол и радушно предложил:

– Ну, закурим, что ли, моих читинских?

Папиросы назывались «атаман». На коробке красовался портрет толстомордого усатого человека в бурке и огромной барсучьей папахе. С тупым и самодовольным выражением глядел он прямо перед собой маленькими, глубоко посаженными глазами, в которых не было ни чувства, ни ума.

– Кто это? – спросил Роман.

– Атаман Семенов, – усмехнулся дядя Гриша. – Как, физиономия нравится? С такой, брат, мордой ему бы в тюрьме надзирателем быть.

– Или вахмистром в сотне, – перебил Бородищев, – сразу видно, что тупица и кулачный мастер… И пошто ты только куришь такую гадость?

– Вот тебе раз!.. Купцу Кандаурову только такие папиросы и пристало курить. Атамана он боготворит, на японцев молится… Угощу я какого-нибудь чересчур внимательного контрразведчика из такой коробки, глядишь и подозрений меньше. Под рубахой у меня золотой нательный крестик – купцу положено быть человеком верующим. А так как давно известно, что всякий купец тщеславен, – в кармане у меня именные часы с дорогим брелком и бумажник с инициалами из чистого золота; между прочим, арендую я в этих местах три золотых прииска. Вот полюбуйтесь, если угодно, – и дядя Гриша выложил на стол туго набитый керенками бумажник из красной кожи и массивные золотые часы с цепочкой и брелком в виде восьмиконечной звезды.

Пока Роман и Бородищев разглядывали все его ценности, дядя Гриша, в свою очередь, любовался добычей Романа – двумя тетеревами, висевшими у него на поясе вниз головами.

– Хороши косачи, хороши. Надеюсь, угостишь сегодня тетеревиным крылышком? – спросил он Романа.

– Можно и не только крылышком, – рассмеялся тот. – Такому гостю мы и медвежью лапку можем зажарить.

– Ну, если не врешь, тогда давай похлопочи насчет ужина, – сказал дядя Гриша, желавший остаться наедине с Бородищевым.

Не подозревая его маленькой хитрости, Роман поспешил на кухню, чтобы заняться приготовлением обеда. После его ухода Рогов еще долго беседовал с Бородищевым обо всем, чего ради он приехал в коммуну.

Вечером состоялось собрание коммунаров. На собрании Рогов рассказал о той обстановке, которая сложилась к зиме восемнадцатого года в Сибири и на Дальнем Востоке. В Омске произошел переворот. Так называемое «Временное всероссийское правительство», созданное эсерами, меньшевиками и сибирскими областниками, просуществовало всего десять дней после принятия власти от «Временного сибирского правительства» и распалось. С благословения и при поддержке Англии, Америки и Франции власть в Омске захватил адмирал Колчак, провозгласивший себя «верховным правителем России». Но Япония, по-видимому, имела свои цели: ее ставленники в Забайкалье и на Дальнем Востоке – атаманы Семенов, Гамов и Калмыков отказались признать над собой власть омского правителя.

– Как видите, товарищи, – заканчивал свою речь Рогов, – врагов у нас много. Контрреволюция перестала играть в демократизм и перешла к политике открытой военной диктатуры, террора и жесточайших репрессий. Борьба будет тяжелой и упорной. Но уже поднимается народ против самозванных правителей, и рано или поздно советская власть будет восстановлена на всем пространстве от Урала до Тихого океана, временно захваченном всеми этими временными правителями, у которых земля горит под ногами. По ту сторону Уральских гор живет и здравствует молодая Республика Советов – РСФСР. Она мужественно отбивается от врагов на одних фронтах и успешно атакует их на других. Красная Армия растет и крепнет. Она уже нанесла ряд сокрушительных ударов по армии интервентов и белогвардейцев. Недалеко то время, когда она перейдет в решительное наступление и на Восточном фронте. Я приехал к вам по поручению товарищей Ленина и Сталина, с наказом нашей Российской Коммунистической партии большевиков. Вы должны здесь готовиться к тому, чтобы в решающий момент поддержать наступление Красной Армии всенародным восстанием и ударами по семеновцам с тыла. Вы, первые бойцы советской власти в Забайкалье, должны внушить народу веру в свои силы и повести его в последний, решительный бой…

В ту же ночь посланец партийного центра отправился дальше. Провожать Рогова вызвались Иван Махоркин и Семен Забережный. Они хорошо знали дорогу в таежные районы Нижней Аргуни, где много казачьей бедноты и фронтовиков оставались в лесных коммунах.

Еще осенью Семен Забережный и китаец-коммунар с русской фамилией Седенкин нашли неподалеку от лагеря золото. С того дня занялись коммунары старательством. Каждый день намывали не меньше золотника. К Новому году у Бородищева накопилось уже золотников двадцать золота, и на общем совете коммуны решили расходовать его на продовольствие. В конце января вышел запас муки. Бородищев отправил одного курунзулайца и Федота Муратова купить муки на прииск Борщевочный. Вернулись они с прииска через неделю. Привезли муку, табак, спички, а на оставшиеся деньги прикупили несколько банчков китайского спирта.

Вечером устроили по этому случаю пирушку. Зажарили убитую Романом косулю, напекли лепешек и гуляли всю ночь. Незадолго до рассвета стали расходиться по своим землянкам и в это время услыхали два выстрела. Выстрелы прозвучали где-то у Железного хребта. Все всполошились. Заседлали коней, устроили засаду в самом узком месте ущелья.

Скоро услыхали, что с хребта спускаются верхом какие-то люди. Уже совсем рассвело, когда люди подъехали к тому месту, где сидели коммунары в засаде. Увидев впереди Фрола Бородищева, все повысыпали из засады на тропинку.

– Принимайте гостей! – довольным голосом прокричал Фрол. – Гости-то шибко нежданные.

– Милости просим, – отозвался Варлам Бородищев.

Приехавшие сошли с коней и стали здороваться со всеми за руку. Судя по одежде, это были обыкновенные забайкальские мужики. Все про них так и решили. Но, здороваясь с одним из приехавших, Роман вскрикнул от удивления:

– Аверьяныч!

Бородатый хроменький мужичок в нагольном тулупе и в обшитых кожей валенках оказался тем самым Аверьянычем, который заведовал хозяйственной частью при штабе Лазо.

– Вон тут кто! – обрадовался, в свою очередь, Аверьяныч и, обращаясь к своим спутникам, сказал: – Это, товарищи, родной племянник Василия Зерентуйца. – Потом снова обратился к Роману: – Жив твой дядя, жив! Отпустил он себе бороду, как у Черномора, и в самом чертовом пекле делает свое дело.

– Значит, гости-то и, верно, нежданные, – сказал тогда Варлам Бородищев. – Ну, прошу вас, дорогие товарищи, к нашему жилью.

После завтрака сошлись лесовики в самой большой землянке послушать приезжих. Все трое оказались рабочими читинских железнодорожных мастерских. Прислала их подпольная большевистская организация для установления связи с лесными коммунами Курунзулая и Онон-Борзи.

Открыв собрание, Бородищев предоставил слово Аверьянычу.

– Прежде всего, товарищи, разрешите передать вам привет от рабочих Читы-Первой, – сказал, волнуясь, Аверьяныч. – Они просили заверить вас, что в любых условиях обеспечат вам свою поддержку и помощь. Живется рабочим страшно трудно. Семеновская контрразведка при малейшем подозрении хватает и расстреливает нашего брата. Много наших товарищей замучено в застенках у белых. Но революционная борьба и работа не прекращается у нас ни на минуту. Мы вредим врагу на каждом шагу. Вздумал Семенов выделывать в железнодорожных мастерских ручные гранаты и винтовочные патроны. Под носом у мастеров и надсмотрщиков рабочие умудряются начинять их читинским песочком. Жизнью рискуют, а начиняют и будут начинять! – стукнул он кулаком по столу. Потом достал из кармана одну из привезенных прокламаций читинских подпольщиков и, показывая ее лесовикам, сказал: – Вот одна из прокламаций, которые печатает наша подпольная типография. В поисках этой типографии семеновцы с ног сбились, а найти ее не могут. Рабочие, они народ дошлый. На первых порах мы типографию ради пущей безопасности устроили в доме, где жил один матерый семеновский контрразведчик. Трудно было это сделать, а сделали. А теперь мы нашими прокламациями снабжаем половину Забайкалья и многие семеновские части. Руководит этим делом знакомый кое-кому из вас Василий Зерентуец. – При этих словах Аверьяныч взглянул на Романа и весело улыбнулся. – Зерентуец такой человек, что сумел завести друзей даже в Первом Забайкальском казачьем полку. А полк этот у Семенова чуть не гвардией считается. Не увидит он с такой гвардией Москвы, как своих ушей, – закончил он под общий смех.

Затем его стали просить, чтобы он рассказал о положении Советской России.

– Это я и без ваших просьб сделаю, – усмехнулся Аверьяныч. – Дядя Гриша велел вам передать, что за Уралом дела наши улучшаются. Красная Армия очистила от белогвардейцев Поволжье и Царицын – есть такой город на Волге, – в жестоких боях отстояла. Ленин посылал туда товарища Сталина. Всю контрреволюцию там в пух и прах раскатали. Недавно случилась беда на Восточном фронте – Колчак занял Пермь. Так товарищ Сталин теперь, слышь, на Восточном фронте находится. Ну, значит, скоро возьмутся за Колчака, весной, надо полагать, начнется большое наступление. Знаете, сколько бойцов теперь в Красной Армии? Три миллиона! Ну, значит, и все ясно. Куда Колчаку устоять против нашей силы! А как начнут давать жару, нам тоже надо будет выходить из тайги. Надо так сделать, чтобы все Забайкалье весной загудело…

– И загудит! Уж мы постараемся!

– Семенова тоже надо бить в хвост и в гриву! – послышались с разных сторон оживленные голоса.

К Аверьянычу протиснулся Семен Забережный, спросил:

– Как теперь по деревням люди живут?

– Известно как, – сразу помрачнел Аверьяныч. – Всюду карательные отряды рыщут. Бывших красногвардейцев забирают и отправляют в семеновские застенки. Этих палаческих застенков у Семенова – чертова дюжина. Самый страшный – в Даурии, у барона Унгера. В контрразведку к полковнику Тирбаху, в Чите, тоже не попадайся – живым не выйдешь. В Маккавеевке под Читой, знаете, кого расстреляли? Фрола Балябина с братом, Георгия Богомягкова и Василия Бронникова.

– Эх, дядя Фрол!.. – с болью вырвалось у Романа. – На свадьбе у меня погулять собирался, до ста лет думал прожить.

– Как же дался им в руки такой силач? – спросил Муратов Федот. – Ведь даже я перед ним щенок. Сонного, что ли, схватили?

– Попал Фрол и его друзья, – стал рассказывать Аверьяныч, – в руки бандита Чжан Цзолина. Слышали о таком? Говорят, раньше хунхузом был, а теперь правит Маньчжурией. Хорошо ладит с японцами и с семеновцами. Вот так и получилось: арестовали Фрола с друзьями чжанцзолиновские власти в Сахалине, что напротив нашего Благовещенска стоит по другую сторону Амура. Перебрались они на китайскую сторону, чтобы дорогу в Забайкалье на тысячу верст сократить. Сперва их приняли в Сахалине любезно, а потом напали врасплох, скрутили по рукам и ногам, да и выдали Семенову… Фрол умер героем. Когда пришли к нему в камеру офицеры, чтобы на расстрел вести, он четверым головы размозжил, а пятого задушил уже смертельно раненный…

– Да-а, – протянул Забережный, – вот так-то и Василий Андреевич может к ним в лапы попасть.

– Нет, этого так просто, брат, не возьмешь, – возразил Аверьяныч. – Зерентуец огонь и воду прошел. Хоть и казак, а закваска у него наша, рабочая. Он ведь как расстался в тайге с Сергеем Лазо, так почти все время в Чите работает. Вы думаете, не охотятся за ним семеновские контрразведчики? Еще как! А поймать не могут. Потому – опытный в подпольных делах человек. – Взглянув на Романа, Аверьяныч добавил: – Своим дядькой ты можешь гордиться.

– А как там в Чите семья Бориса Кларка живет? – спросил Роман. – Ребятишки не голодают?

– До этого не дошло. Жену Кларка много раз в контрразведку уводили. Довели ее до того, что она чуть жива. Ну, а ребятишек мы поддерживаем, не забываем. Даже от Лазо им недавно подарок привезли.

– Он теперь где?

– Во Владивостоке.

Аверьяныч и его товарищи прогостили в лагере три дня.

После их отъезда лесовики решили не сидеть сложа руки, а почаще наведываться в окрестные села и вербовать в свои ряды крестьян и казаков.

Роман же надумал съездить домой, чтобы установить там связь с бывшими красногвардейцами, а заодно навестить родной дом и повстречаться с Леной Гордовой. Его долго отговаривали от этой затеи и Федот и Семен, но он настоял на своем.

Бородищев дал ему разрешение на эту поездку, снабдил его своим наганом и единственной на весь лагерь гранатой, а потом долго наказывал, как ехать и за кого выдавать себя в дороге.

В студеный февральский день Роман отправился домой. До хребта его проводили Семен и китаец Седенкин.

За Лебяжьим озером с заметенного снегом перевала Роман увидел Мунгаловский. День был ясным и ветреным. Крыши поселка и сопки на той стороне долины блестели полированным серебром и казались гораздо ближе, чем это было на самом деле. Широкие, до глянца накатанные дороги сбегались к поселку со всех сторон. По дорогам неторопливо двигались обозы с дровами и сеном. На минуту Роману сделалось грустно от сознания, что и без него жизнь идет своим чередом. Мунгаловцы спокойно занимались тем обыденным делом, о котором истосковался он в походах и в землянках лесной коммуны. Как о лучшем празднике мечтал он о привычной с детства работе, об усталости, что так приятно ломила тело поздним вечером, когда на столе дымился материнскими руками приготовленный ужин. Но эта простая человеческая радость была теперь для него за семью замками, и можно было только гадать, доведется ли когда-нибудь пережить ее заново.

Он поглядел на низкое зимнее солнце и недовольно поморщился. Раньше ночи ему нельзя было показываться в поселке, а солнце едва перевалило за полдень. Тяжело, по-стариковски, он слез с коня. Ноги от долгого пребывания в седле затекли и теперь подсекались, как у пьяного. Конь, от которого каких-нибудь две минуты назад густо варил пар, покрылся инеем и зябко вздрагивал. Роман обмел коня рукавицей, поправил переметные сумы, подтянул подпруги и снова сел в седло.

С перевала спустился к Пенькову лесу, в котором прежде, в осенние дни, ловили они с Данилкой Мирсановым тетеревов и зайцев. На опушке леса, в кустах, виднелся стожок еще не вывезенного сена. Роман поставил коня к стожку и принялся разводить костер. Пока натаял из снега котелок воды и вскипятил ее, солнце коснулось верхушки опаленной молнией лиственницы на гребне Волчьей сопки. От кипятка пахло дымом и прелым осиновым листом. Подержав над огнем единственный ломоть мерзлого хлеба, Роман съел его, запивая противной, вяжущей рот водой. Потом расположился на заветренной стороне стожка и не заметил, как задремал.

Проснулся от холода. В белесом небе уже мигали первые звезды. Ветер к ночи утих, но мороз усилился. Прежде чем взнуздать коня, Роман долго катал в ладонях заледенелые удила, дышал на них.

Только выбрался из стожка на дорогу, как за спиной, у перевала, завыли волки. Другие ответили им откуда-то из леса. Конь тревожно всхрапнул и понес. Скоро впереди смутно замаячили раскрытые на зиму ворота поскотины. В воротах Роман остановился, надел поверх папахи башлык, проверил револьвер.

Царскую улицу миновал по задворью, но, приближаясь к дому, выехал на свою Подгорную улицу, хотя на востоке уже краснело зарево месяца. Напротив церкви повстречался с первыми посёльщиками. Это были низовские парни, шедшие по улице с гармошкой и песнями. «Так и знай, что к девкам на посиделки идут», – с завистью подумал Роман, натягивая пониже папаху. Завидев его, парни умолкли и нехотя посторонились. Один из них пошутил:

– Шире грязь, навоз плывет.

Роман стегнул коня нагайкой и проехал мимо. Надо было торопиться! Из-за сопок уже выкатывался огненно-красный месяц. В свою усадьбу заехал не с улицы, а через ворота, выходящие к Драгоценке. Пока расседлывал и заводил под поветь коня, месяц из красного превратился в желтый и в ограде стало светло. Жестяной петушок на коне дома засиял серебряной звездочкой, синие тени построек зашевелились на снегу.

В доме тускло светилось выходящее на крыльцо кухонное окно. «Видно, одна мать не спит», – направляясь к крыльцу, подумал Роман. В ту же минуту из-под крыльца вылетел и накинулся на него с яростным лаем Лазутка. Роман окликнул его, и Лазутка, виновато завиляв хвостом, осторожно приблизился к нему. Он погладил пса по густой и жесткой шерсти, и в ней затрещали голубые искры. Лазутка осмелел и, подпрыгнув, лизнул его прямо в губы.

Поднявшись на крыльцо, Роман заглянул в окно и увидел мать. Она стояла лицом к нему, процеживая на залавке закваску для теста. Выражение спокойной задумчивости было на ее постаревшем лице. Роман постучал в переплет окна. Мать вздрогнула и распрямилась. Прямо перед собой он увидел пристальный взгляд ее добрых глаз. У него зашлось дыхание. Припав к заледенелому окну, он окликнул мать. Она выронила из рук ковшик, вскрикнула и, как безумная, метнулась в сени. Тотчас же из горницы выбежал босой отец, припадая на раненую ногу и на бегу застегивая ворот рубахи.

Загремел засов, сенная дверь широко распахнулась, мать выбежала на крыльцо.

– Батюшки мои! Живой! Живой! – сказала она и заплакала.

Роман бросился к ней, припал к ее плечу и закрыл глаза. Как в детстве, стало ему хорошо и уютно.

Из сеней раздался строгий отцовский басок:

– В избу, в избу давайте. – Отец посторонился, пропуская их мимо себя.

Роман услыхал его взволнованное дыхание, остановился. Но отец подтолкнул его в спину:

– Проходи, проходи…

Войдя в кухню, Роман снял башлык и папаху, растроганно вымолвил:

– Ну, здравствуйте!

– Здравствуй, здравствуй, сынок! – откликнулся вошедший из сеней отец.

Обняв Романа, он шарил по его спине своими широкими ладонями и тяжело, стараясь не расплакаться , вздыхал. А мать стояла у печки и глядела на них счастливыми, мокрыми от слез глазами. От горницы, стуча костылем, вышел Андрей Григорьевич. Он усердно крякал, из его старых бесцветных глаз текли слезы, но он бодрился.

– С приездом, – поздравил он и глухо приказал: – Подойди, поцелуемся. Ведь ты, можно сказать, из мертвых воскрес. Давно мы тебя оплакали…

Роман поцеловал его в жесткие, старческие белые губы. Затем Андрей Григорьевич усадил его рядом с собой на лавку и начал расспрашивать:

– Ты, что же, насовсем или только на побывку?

– Только повидаться, – вздохнул Роман, – насовсем мне нельзя.

– Так, так… Значит, поопаситься надо, раз не с повинной приехал, – и Андрей Григорьевич велел Авдотье привернуть в лампе огонь, а Северьяна послал на двор закрыть на болты все ставни. Когда Северьян ушел, он сказал Роману: – Видел, как отец постарел? Всех нас на десять лет состарила весть о твоей смерти… Как же это ты спасся?

– Должно быть, пули на меня не было.

– Ну и славу Богу. А Федота с Тимофеем жалко.

– А ведь Федотка Муратов живой. Однако Тимофея нет с нами. Как убегали мы из-под расстрела, зацепила его шальная пуля. На руках у нас умер.

– Бедняга… Видно, уж на роду ему так написано было. Судьбы своей не минуешь, – покачал Андрей Григорьевич головой и вдруг озабоченно спросил: – Никто тебя не видел, как ты по улице ехал?

– Встретился с низовскими, да они не узнали.

– Тогда ночевать в избе можешь. А утром, хоть сердись, не сердись, я тебя чуть свет в зимовье вытурю. Там отсиживаться будешь.

Мать тем временем гремела посудой в кути и ежеминутно выбегала в кладовку. Скоро в кухне запахло оттаявшими солеными огурцами, нарезанным луком. У Романа сразу засосало под ложечкой. С нетерпением дожидался он, когда мать позовет к столу. С надворья вернулся отец, потирая озябшие руки, веселым голосом сказал:

– Везде тихо. Давай, мать, поторапливайся с угощением.

Мать накрыла стол клеенкой с портретами царей и цариц и начала расставлять на нем посуду. Роман с удовольствием поглядывал на тарелки. Были они наполнены аккуратно нарезанными ломтиками свиного сала и красной рыбы. Отец сходил в горницу и, вернувшись, поставил на середину стола графин с красным стеклянным цветком внутри. Разбухшие лимонные корки плавали в нем, как сонные караси.

– Ну, придвигайся к столу, – сказал, покашливая и разглаживая усы, отец.

Когда выпили и закусили, Роман спросил, глядя на Андрея Григорьевича:

– А вы знаете, что дядя Василий вместе с нами на Даурском фронте был?

– Как же, слышали. Говорят, он там большим начальником был. Часто ты с ним встречался?

– Часто. На Даурском фронте однажды три недели вместе и ел и спал.

– Вспомнил он нас-то? Или уж мы теперь ему не родня?

– Вспомнил… Все собирался к вам погостить приехать, да только не пришлось. Письмо-то вы от него получили?

– Получили. В нем и про тебя было прописано.

– А куда Василий теперь девался? Живой ли?

– Живой. Расстался я с ним на Урульге за два дня до того, как в плен нас белогвардейцы взяли. А теперь, говорят, снова в Забайкалье. Только тайком живет.

– Так уж, видно, и не увижу я больше его, – горестно махнул рукою Андрей Григорьевич.

После ужина старик прилег на лежанку отдохнуть. Мать принялась убирать со стола. Отец, допив из графина остатки настойки, придвинулся к Роману и высказал наконец то, что надумал за ужином:

– Не отпущу я тебя, паря, больше никуда. Повоевал ты, будет. Пойдем завтра к атаману с повинной. Нечего тебе на волчьем положении жить. Атаманит у нас опять Каргин, к нам он хорошо относится. Он тебя в обиду не даст.

– Верно, верно, – поддержала его мать, – поколесил ты по белому свету, хватит…

«Началось, – с горечью подумал Роман. – И как объяснить им, что дома мне остаться никак нельзя?» Медля с ответом, потер ладонью лоб, нахмурился. Не хотелось ему в эту минуту огорчать их. Он попросил дать ему подумать, оглядеться. Но отец решительно заявил, что думать тут нечего и утром надо первым делом идти к Каргину. Роман вспылил и готовился уже заявить, что раз так, то он сегодня же уедет из дому. Готовую вспыхнуть ссору предотвратил Андрей Григорьевич. Он сел на лежанке и погрозил Северьяну костылем:

– Ты у меня с атаманом не торопись. С маху тут решать нечего, дело не простое… А ты, Роман, давай лучше ложись спать. Утром я тебе разлеживаться не дам. До свету к ягнятам и курицам на постой отправлю.

Довольный его вмешательством, Роман поднялся и пошел в горницу. В горнице пряно пахло комнатными цветами и сушившимся на печке пшеничным зерном. На высоком сундуке, у порога, спал Ганька под цветным лоскутным одеялом. Рядом с ним лежала на постели и глухо урчала серая кошка. Роман хотел погладить ее, но она поднялась, злобно фыркнула и метнулась на печку. Светящиеся зеленым огнем глаза неподвижно уставились оттуда, наблюдая за ним. Роман присел у Ганьки в ногах и начал разуваться. Пришла мать и постлала ему на деревянном диване, стоявшем у печки. Когда он разделся и лег, она села у его изголовья и стала гладить его по волосам. Сладко и больно было ему от прикосновения ее любящих рук. Он знал, что мать будет спрашивать его все о том же, что волновало ее больше всего.

– Останешься? – спросила она, помолчав.

– Нет, мама. Меня товарищи ждут. Я им слово дал, что вернусь. А тебя попрошу сказать о моем приезде Симону Колесникову. Пусть он тайком завтра в зимовье проберется. Поговорить с ним надо.

– Ладно уж, сделаю.

Она тяжело перевела дыхание, обронила ему на лоб горячую слезу и не сказав больше ни слова, медленно вышла из горницы, прикрыв дверь. Расстроенный, достал он из кармана брюк кисет, закурил и стал прислушиваться к тихому говору отца и деда, доносившемуся из кухни. Скоро потух там свет, замер постепенно разговор. А он все не мог заснуть. Впечатления дня неотступно стояли перед его глазами, тоскливые мысли назойливо лезли в голову. Глядя на узкую полоску лунного света, пробивавшегося сквозь ставни одного из окон, впервые томился он от бессонницы в доме, где так сладко и крепко спалось ему в прежние годы.

Едва он забылся тревожным и чутким сном, как Андрей Григорьевич, постукивая костылем, принялся будить его:

– Вставай, брат, пора. На дворе уже светает.

Роман повернулся на спину, откинул назад растрепанный чуб. Припомнив все, зевнул, прикрывая ладонью рот, и быстро поднялся с постели. Андрей Григорьевич подал ему просушенные на печке, еще горячие чулки. Он обулся и вышел на кухню. В кухне жарко топилась печь. Красные блики пламени плясали на стеклах окон в кути, на крашеных створках посудного шкафа, на выскобленных дожелта половицах. На столе кипел самовар, лежала горка испеченной в золе картошки. Мать и отец завтракали. Увидев сына, оба приветливо улыбнулись. Мать бросила недопитый стакан, засуетилась, подавая ему мыло и полотенце, наливая воды в рукомойник.

Когда Роман умылся и старательно причесался в горнице перед зеркалом, отец позвал его за стол, добродушно осведомился:

– Как спалось? – и, не дожидаясь ответа, сказал: – Давай подкрепляйся.

Мать придвинула ему стакан с чаем и блюдце сметаны, отец подал самую крупную картофелину. Роман взял ее и подумал: «А все-таки хорошо дома».

Сразу же после завтрака отец повел его в зимовье. На востоке краснела над снежными сопками студеная заря. Над поселком в пепельном небе гасли звезды, разносило ветром клочья дыма из труб. В зимовье было еще совсем темно. Обметанное заледенелой изморозью маленькое квадратное окошко почти не пропускало света. Острый запах овечьего хлева встретил вошедших, стайка ягнят шарахнулась от порога. Пока Роман оглядывался, отец зажег огарок свечи, вставил его в оклеенный бумагой фонарь. Подвесив фонарь на крюк, прошел в передний угол, сел на лавку и стал любоваться ягнятами. Глухо постукивая копытцами, они перебегали с места на место. Скоро самый большой ягненок с белой шерстью подошел к нему, обнюхал его унты, потом осмелился и лизнул руку. Роман погладил ягненка, и тот доверчиво привалился к его ногам.

Отец вернулся с дровами, стал укладывать их в печку. Когда дрова хорошо разгорелись, он подсел к Роману. Глядя на огонь, почесал напалком кожаной рукавицы у себя за ухом и, словно извиняясь, сказал:

– Под замком тебя, паря, придется держать. Днем тут ребятишки играют в прятки. Ежели не замкнуть, живо на тебя наткнутся… А сейчас давай пол выметем, чтобы воздух был чище.

Они замели помет в угол, сложили его в корзину, а пол посыпали свежим песком из стоявшей под порогом кадушки. Отец пошел выносить корзину и вернулся не скоро. Оказывается, он заходил в дом, откуда принес полбулки хлеба, медный чайник и потрепанную книжку в пестрой обложке.

– Это я у Ганьки украл, – подал он Роману книжку. – Она у него из школы. Почитай, чтобы легче день скоротать.

Роман поднес книжку к фонарю. Она называлась: «Штуцерник Нечипор Зачины-Вороты и его потомство». Отец, выпустив ягнят к маткам, не уходил, переминаясь с ноги на ногу. Роман понял, что объяснения не избежать, и повернулся к нему.

– Ну как, надумал что-нибудь? – спросил отец, покашливая в кулак.

– А чего мне думать? Двадцать раз все думано и передумано. Не пойду я к атаману.

– Дело твое. Только смотри, паря, не ошибись. По-моему, зря ты с большевиками связался. Выведут их всех под корень, куда тогда денешься?

– Не выведут. Ведь советской власти только в Сибири нет, а в России она стоит и будет стоять.

– А какая тебе-то нужда в этой власти? Казакам она, кажется, не дюже выгодна.

– А ты знаешь, сколько в России казаков?

– Кто ж его знает. Не мало, конечно. А в точности сколько – не знаю.

– Шесть миллионов их. А всего народу в России сто семьдесят миллионов. И сто пятьдесят из них – за советскую власть. Пойдут казаки против – раздавит их Россия, как тараканов. А потом, если ты хочешь знать, таким казакам, как ты, советской власти бояться нечего. При ней и наша беднота увидит свет в окошке. Разве мало у нас бедноты-то?

– Да что ты все за бедноту распинаешься? И кто это тебя с ума-разума сбил?

– Никто меня не сбивал, – горячо заговорил Роман. – Сам я знаю, с кем мне быть, на чьей стороне правда. С большевиками я оттого, что жить хочу по-человечески, а не по-скотски. Слушаю вот тебя и не понимаю. Раньше ты так не рассуждал и старые порядки больше всего хаял, когда нас богачи каторжанской родней звали, нос от нас воротили. И от тебя, не от других, научился я за бедноту душой болеть. А теперь ты вон как заговорил.

Слова его сильно поразили Северьяна. Была в них очевидная правда. А горячность и убежденность, с которой говорил Роман, разбудили в нем отцовскую гордость. «Кремешок парень-то стал, – любовался он сыном, – я ему свое, а он мне свое. Режет, что твоя бритва». Кончилось тем, что Северьян спокойно сказал:

– Ладно. Раз уж ты такой, живи своим умом, – и поплелся из зимовья.

После его ухода Роман попробовал читать, но от тусклого света глаза его скоро устали. Тогда он разостлал на лавке захваченный из дому войлок, положил под голову полушубок и лег спать. Проснулся, когда уже было светло. В заледенелое окошко бил яркий солнечный свет, на полу зимовья шевелилось желтое пятно. Печка протопилась. Роман замел в ней угли, закрыл трубу и поставил в загнетку чайник. Потом подошел к окну, стал дышать на него и протаял круглую, величиной с полтинник дырку. Окошко выходило в проулок, по которому ходили и ездили к проруби. «Интересно, кого увижу первым, – вспомнил он старинное поверье, – если девку – к свадьбе, старуху – к хворости, казака – к войне». Скоро послышался в проулке скрип шагов, звон ведер. Он прильнул глазом к стеклу. Шли соседские девки с раскрашенными ведрами на коромыслах. До него долетел обрывок их разговора о чьем-то девичнике. «Вот это да… – рассмеялся он, – не одна девка, а целых две, и разговор подходящий».

Вслед за девками ребятишки Герасима Косых прогнали на водопой коров и лошадей. Один из них, размахивая длинной хворостиной, обивал со столбов шапки снега, а другой не пропускал ни одного конского шевяка, чтобы не пнуть его ногой. Увидев выбежавшего в проулок Лазутку, ребятишки начали кидать в него шевяками. Лазутка взвизгнул и махнул через плетень в огород.

– Ловко я его съездил! – закричал парнишка, который был с палкой.

Другой возразил ему:

– Да ты вовсе и не докинул. Это я его съездил по ноге…

Роман проводил ребятишек глазами и затосковал. Потянуло его на улицу, на народ.

Когда начало темнеть, в зимовье пришла мать.

– Как ты тут, парень? Истомился, однако?

– Да нет, ничего. И выспался вволю и книжку почитал. У Симона ты была?

– Была, да дома его нету. Уехал зачем-то в Нерчинский Завод.

– Вот неудача… За чем ехал, того и не сделаю.

– А я баню истопила. Отец с дедушкой уже вымылись. Теперь твоя очередь. В бане на полке я тебе белье оставила и мыло с рогожкой. Свечу отсюда захвати. Помоешься и иди прямо в избу, покормить тебя надо.

Роман поблагодарил мать и отправился в баню. Зеленые звезды загорались над сопками. В улицах лаяли собаки, слышались голоса и скрип снега. На Драгоценке кто-то долбил железной пешней прорубь.

В бане пахло распаренным веником и еще чем-то горьким. Роман принюхался и уверенно решил, что осенью сушили в бане коноплю. Зажег свечу, быстро разделся. Зачерпнул из колоды ковш воды, плеснул на каменку. Облако белого пара, шипя и клубясь, взлетело под потолок, хлынуло во все стороны, влажным жаром опахнув его тело. У Романа сразу приятно зачесались спина и грудь. Он намочил в колоде веник, поддержал его над каменкой и полез на полок. Скоро показалось, что жару маловато. Тогда он выплеснул на каменку сразу два ковша. Баня переполнилась паром, и он хлынул на улицу через все отдушины и щели. Свечка, стоявшая на полочке, светила тускло, словно месяц в тумане. Весело кряхтя и фыркая, растянулся Роман на полке и стал париться. Когда уставали руки, отдыхал, смачивал голову водой и снова принимался крепко нахлестывать себя веником. За этими удовольствиями опять сказал себе: «А все-таки хорошо дома!»

В то время как он парился, погнал на водопой своего Савраску Никула Лопатин. Увидев окутанную паром улыбинскую баню и свет в окошке, Никула остановился. Захотелось ему узнать, кто это так лихо парится в ней. Перед вечером Никула колол в своей ограде дрова и видел, что Андрей Григорьевич и Северьян помылись еще засветло. Позже он заметил, как выходила из бани Авдотья, закутанная в шаль и шубу. Разжигаемый любопытством, Никула не поленился, перелез через плетень и заглянул в окошко бани. В бане плавала сплошная белая мгла, и он долго не мог ничего увидеть. Савраска уже успел сходить на прорубь напиться и медленно шагал обратно, когда разглядел Никула спрыгнувшего с полка Романа. Он испуганно отшатнулся от окошка, перекрестился и протер кулаком глаза. Решил, что ему померещилось, так как знал, что Романа давно нет в живых. Осмелев, снова припал к запотевшему стеклу. В бане стоял лицом к свечке все тот же Роман и тер себе грудь мочалкой. «Живой, значит, – удивился Никула. – То-то Улыбины ходят довольные. Ромку все мертвяком считают, а он дома, в бане размывается. Ох и бедовый!.. Нагряну я завтра к Улыбиным утречком, притворюсь ничего не знающим, да и заведу разговор о Ромке. Погляжу, как изворачиваться будут».

Никула потихоньку удалился от окошка, перемахнул через плетень не хуже Лазутки и поспешил домой. Шел и рассуждал сам с собой: «Другим говорить не буду, а Лукерье своей скажу. Другим скажешь и подведешь Ромку, а Лукерья не проболтается».

В улице повстречался Никуле Прокоп Носков. Первый соблазн Никула выдержал. Как ни чесался язык, сказал он Прокопу всего одно «здоровенько» и разминулся с ним. Но дома еще с порога закричал Лукерье:

– Ничего не знаешь?

– Да чего же мне знать-то? Целый день дома сижу.

– То-то и оно… – сказал многозначительно Никула и, вдоволь потомив бабу, рассказал все с такими подробностями, так обстоятельно, что Лукерья, не дослушав его до конца, но узнав самое главное, вдруг вспомнила, что ей надо пойти к соседке за решетом, накинула на себя платок, и торопливые шаги ее заскрипели под окнами.

Роман вымылся, надел чисто, хорошо проглаженное белье и почувствовал себя празднично. Красный, с влажными еще волосами пришел он в дом, где его давно дожидались. На столе дымилась эмалированная миска с пельменями. Ганька, еще ничего не знавший о приезде брата, со слезами радости кинулся к нему на грудь. Роман расцеловал его и предупредил:

– Смотри не болтай, что я дома.

– Я не маленький, можешь мне этого не говорить, – обидчиво проговорил Ганька.

Роман подарил ему собственноручно сделанную из горной таволожки дудку.

После ужина Роман в расстегнутой рубашке и унтах на босу ногу сидел в полутемной горнице с отцом и дедом, рассказывая им о побеге из-под расстрела, о жизни в лесной коммуне. Долгий рассказ его походил к концу, когда на улице, под окнами горницы, послышались мужские голоса. Роман вскочил, стал натягивать на себя полушубок. Отец и Андрей Григорьевич заметались по горнице, подавая ему шапку, шарф, рукавицы.

В сенную дверь громко забарабанили. Мать схватилась за голову, запричитала. Побелевший отец перекрестился и бросился открывать дверь.

– Подожди! – схватил его за плечо Роман. – Я выйду в сени вперед тебя и стану там за дверь. Тогда ты откроешь. Если меня там сразу не заметят, вырвусь… Мама, не плачь, не надо, – успел он сказать матери и, крадучись, с револьвером в руке вышел в сени. На цыпочках пройдя по ним, прислонился к стене у двери. «Ежели увидят, все пропало. Стрелять я в них не могу, погублю родных», – размышлял он, унимая охватившую его дрожь. Вышедший следом за ним отец заспанным голосом спросил:

– Кто там?

– Атаман с понятыми. Открывай! – закричали ему на крыльце, и Роман узнал голос Платона Волокитина.

Отец выдергивал и все никак не мог выдернуть из скобы засов. Наконец ему это удалось. Дверь распахнулась и прикрыла собою Романа. Тяжело топоча, ворвались в сени казаки и, не останавливаясь, отшвырнув Северьяна в сторону, бросились в раскрытую кухонную дверь. Роман облегченно вздохнул, упругим кошачьим шагом выскользнул из-за двери на крыльцо. У крыльца стояли два человека – высокий и низенький. Раздумывать было некогда. Роман стремительно кинулся на них. Высокого ударил головою в грудь, сбил на землю, а низенький, истошно вопя, побежал к воротам. Роман воспользовался этим и перескочил через забор в огороды.

– Убежал… Убежал!.. – надрывался у крыльца сбитый им человек.

На крик его выбежали те, что были в доме, и, увидев убегающего Романа, начали стрелять в него. Он спрятался в тень от соломенного омета, переждал немного, затем через гумно бросился в кусты на Драгоценку. Когда перебегал через залитую лунным светом луговину, еще два выстрела прогремели ему вдогонку.

К полуночи резко похолодало. Мороз был не меньше сорока градусов.

Роман остановился на льду Драгоценки в тени высокого берега. У него сразу защипало уши и щеки, заныли пальцы на ногах. В поселке лаяли потревоженные выстрелами собаки, скрипели шаги в проулке у мельничной плотины. Опасно было выходить из кустов, но нельзя было стоять на месте, мороз донимал все сильнее. Нужно было идти. Но куда?

После недолгого раздумья Роман решил: «Пойду на заимки. Больше деваться некуда. Здесь меня либо поймают, либо я замерзну». Руслом Драгоценки, где легче было идти, пошел к заимкам. Наган положил за пазуху, а в руки взял толстую палку. Когда удалился от поселка и миновал поскотину, чтобы сократить путь, вышел на дорогу и зашагал дальше. Кусты и белые сопки как будто настороженно приглядывались к нему. В их мертвом молчании чувствовал он для себя угрозу, и чем дальше уходил от поселка, тем тревожнее становилось у него на душе.

Пройдя версты четыре, поравнялся с Круглой сопкой, где достался Улыбиным покос в тот год, когда вымазал он у Дашутки ворота. Впереди у самого зимника виднелись осыпанные пушистым инеем заросли тальника. Прежде чем приблизиться к ним, Роман остановился и до рези в глазах разглядывал их. И уже собирался шагать дальше, когда увидел в зарослях перебегающие с места на место парные огоньки. Волосы зашевелились у него на голове: впереди была волчья стая. А в такую погоду, да в одиночку, встреча с волками не предвещала ничего хорошего.

Влево от дороги Роман увидел стог сена. Он бросился к нему, схватился за ветреницу и поднялся на верхушку стога. Первый волк прыгнул туда сразу же за ним. Зубы его яростно клацнули возле ноги Романа. Роман убил его выстрелом в упор. Волк упал в наметанный у подножия стога сугроб. Остальные метнулись от выстрела в сторону и уселись на снегу.

Тогда Роман решил добыть огня. Он вспомнил, что у него должны быть с собой спички. Ни на секунду не спуская глаз с волков, с трудом расстегнул он полушубок. Спичечная коробка оказалась в правом кармане. Достав ее, Роман торопливо очистил от снега и разворошил макушку. Не обращая внимания на зверей, сунул наган за пазуху и опустился на колени. Чиркнул две спички сразу, поднес их к сену и облегченно вздохнул – сено загорелось. Через минуту, схватив охапку пылающего сена, он подбросил ее кверху. Волки испугались и огромными прыжками понеслись к реке.

На рассвете увидел он в логу среди березового редколесья три зимовья, окруженных дворами и ометами соломы. Подойдя к ометам, остановился в нерешительности: у зимовья заливались на разные голоса собаки. Роман сильно продрог, ему хотелось есть, ноги подкашивались от усталости. Но идти в зимовье вслепую было рискованно. Решил дождаться утра и, оставаясь незамеченным, разглядеть, что за люди живут на заимке. Выбрав свежий пшеничный омет, объеденный с наветренной стороны скотом, он устроил в нем глубокую нору. Забравшись туда, завалил соломой вход. Там быстро согрелся, прилег поудобнее и забылся сторожким сном.

Когда вылез оттуда, на серебряных макушках берез ярко играли блики солнца. Над двумя зимовьями подымался дымок из труб. В стайках мычали телята, блеяли овцы. Скоро из зимовья вышли два старика и подросток. Они взяли два ведра, пешню и погнали скот на утренний водопой к леску, окутанному морозной мглой. Вместе с ними убежали все собаки. Решив, что в зимовьях больше никого не осталось, Роман смело направился туда. Рванув на себя набухшую дверь, с белым облаком холода вошел в ближайшее зимовье и остановился как вкопанный: на нарах у печки сидела и вязала чулок Дашутка.

Обомлев, Дашутка вскочила на ноги, уставилась на Романа широко раскрытыми испуганными глазами. Выпавший из ее рук клубок пряжи покатился к ее ногам.

– Ух, как тепло у вас, – сказал он первые пришедшие в голову слова. Дашутка ничего не ответила. Тогда он спросил: – Что, не узнаешь меня?

Поняв, что перед ней не признак, а живой Роман, Дашутка, задыхаясь от волнения и кусая кончик платка, сказала:

– Как не узнать, узнала… Только ведь тебя давно все похоронили… Откуда ты?

– Издалека, Дарья Епифановна. Не прогонишь? Если тебе не жалко куска хлеба, угости меня.

– Да ты садись, садись. Я тебя покормлю сейчас, – ответила Дашутка и засуетилась, доставая с полок и расставляя на столе хлеб, деревянную чашку, туесок со сметаной. Нарезав хлеба и наливая из медного чайника в чашку чай, пригласила:

– Проходи давай. Только не обессудь за угощение.

Роман осторожно сел за шаткий из плохо оструганных досок стол. Дашутка расположилась напротив него у печки и занялась чулком. Но Роман видел, что она его не столько вяжет, сколько украдкой поглядывает на него. Ему сильно хотелось есть, но, стесняясь Дашутки, он выпил только чашку чая и съел один ломтик хлеба. Поблагодарив с поклоном Дашутку, спросил:

– С кем тут живешь?

– С дедушкой.

– А другой старик чей?

– Парамон Мунгалов. Они с работником в другом зимовье живут.

– Есть ли у тебя лишние портянки или чулки, дай мне. Прихватили меня в отцовском доме… в унтах на босу ногу пятнадцать верст отмахал. А по такому морозу это не шутка.

– Вот возьми, – подала ему Дашутка с печки пару новых шерстяных чулок.

– Спасибо, – горячо поблагодарил Роман.

Не успел он надеть чулки, как на дворе заскрипели сани. Дашутка взглянула в окно и побелела:

– Беда, Роман… Это отец приехал и еще кто-то.

– Ну, даром они меня не возьмут, если выследили…

Увидев в его руке револьвер, Дашутка тихонько запричитала:

– Ой, ой, горюшко мое, – вдруг сердито прикрикнула на Романа: – Да прячься ты, непутевая головушка! Отец, может, и не знает, что ты здесь.

– А куда я спрячусь?

– Да под нары, под нары лезь! Там темно. На вот потник тебе.

– Ладно, будь что будет, – согласился Роман и, схватив потник, полез под нары. Заполз там в самый дальний угол за ящик с картошкой и вилками капусты. Затхлой сыростью шибануло ему в нос. Разостлав потник, он прилег на него.

Дашутка металась по зимовью и кидала под нары все, что можно, чтобы лучше укрыть его.

За дверью послышались шаги. Дверь со скрипом распахнулась, и сквозь клубы морозного воздуха Роман увидел красные Епифановы унты , потом услыхал его простуженный голос:

– Доброго здоровья, Дарья!

– Здравствуй, тятя. Что это ты так рано?

– За дровами поехал… Ну, рассказывай, как живешь тут, девка.

– Слава Богу, живу.

– А я, дай, думаю, заеду, погляжу, как вы тут управляетесь. Угости-ка меня чайком. Погреюсь да поеду.

Пока Епифан пил чай, вернулись с водопоя старики. Они загнали скот во дворы, и оба зашли в козулинское зимовье. Вместе с ними забежала небольшая собачонка и улеглась у порога, умильно поглядывая на стол, где не самом краю лежал кусок хлеба. Роман притаился. Эта пустолайка была теперь для него опаснее целой стаи волков.

– Ну как, не замерзли еще, Божьи прапорщики? – спросил Епифан стариков.

– Пока ничего, Бог милует… А морозы и впрямь несусветные. Прорубь нынче за ночь так заморозило, что едва продолбили.

– Погрей и нас, Дарья, чайком, – попросил старик Козулин и, прокашлявшись, обратился к Епифану:

– Что в поселке новенького?

– Новенького?.. Сегодня ночью Ромашку Улыбина ловили.

– Да разве он живой?

– Живой, мать его в душу! Заявился откуда-то домой. Мылся в бане, а его Никула Лопатин и углядел. А у Никулы язык, что осиновый лист, – во всю погоду треплется. Сболтнул бабе, а та и пошла звонить. Узнал об этом Сергей Ильич – и к атаману. Заставили идти того арестовывать Ромашку… Семь человек ходили к Улыбиным. Пятеро в избу кинулись, а двое у крыльца остались. А Ромашка не дурак. Он, оказывается, в сенях за дверью стоял. Как те пробежали мимо него в избу, он и махнул на улицу. Арсюху Чепалова сбил с ног, а у Пашки Бутина медвежья хворость приключилась. Пока Арсюха подымался, он ведь тоже тетеря добрая, Ромашка в огороды сиганул. Ну а там ищи свищи. Стреляли в него, да не попали.

– Молодчага парень, – похвалил Романа старик Мунгалов. – Ведь совсем вьюноша, а гляди ты каков – от семерых ушел. Весь в деда. Дед у него в молодости тоже беда проворный был. Только я да покойный сват Митрий и могли устоять супротив него.

Старик Козулин пожалел Романа:

– Куда он, бедняга, в такую стужу денется? Все равно, однако, поймают.

– Ежели домой сунется – сразу изловят. За домом крепко доглядывают. А прийти он всяко должен. Захочет коня своего взять.

– Без коня, конечно, он человек пропащий.

– Коня ему теперь воровать надо. Того, на котором он приехал, в станицу отвели.

Огорченный этой вестью, Роман неосторожно пошевелился в своем убежище. Собачонка учуяла его и зарычала. Потом забежала под нары, принялась лаять. Совсем близко от Романа сверкнули ее глаза. Епифан удивленно сказал:

– На кого это она брешет?

– Крысу, должно быть, учуяла, – сказал старик Козулин, а Дашутка поддержала его:

– Сегодня утром я двух крыс видела. Расплодилось их столько, что ничего доброго под нары нельзя положить.

Собачонка лаяла все громче, все злее. Один из стариков глубокомысленно заключил:

– Должно быть, прижучила крысу в угол, а взять боится.

– Да вытури ты ее, Дарья, к черту. Совсем оглушила.

Дашутка схватила клюку, принялась бить собачонку и два раза задела Романа. Собачонка с жалобным визгом выскочила из-под нар. Епифан раскрыл дверь и пинком выбросил ее из зимовья, а Роман потирал ушибленный бок и ждал, что будет дальше.

– Ну, отогрелся, поеду, – сказал Епифан, надел шапку, рукавицы и вышел из зимовья. Следом за ним ушел к себе старик Мунгалов. Немного погодя, поднялся и старик Козулин, сказав Дашутке, что идет поправлять городьбу в овечьем загоне. Дашутка проводила его и с раскрасневшимся лицом заглянула под нары.

– Жив еще?

– Живой, только взмок весь.

– Давай, выходи. У меня щи сварились, покормлю тебя щами… А я клюкой тебя не ударила?

– Нет, – соврал Роман, вылезая из-под нар.

Дашутка вытащила из печки горшок, налила Роману миску щей, а сама стала смотреть в окошко, чтобы предупредить его, если появится еще кто. Соскребая со стекла узорный иней, с плохо скрытой заботой спросила:

– Что теперь делать будешь?

– И сам не знаю. Без коня я все равно, что без ног. Пойду, видно, коня добывать.

– В такую-то стужу, да в такой одеже… Нет уж, поживи-ка лучше день-другой у меня под нарами.

– С тоски помру.

– Не помрешь, – рассмеялась Дашутка, – а там что-нибудь придумаем.

Вечером, когда старика снова не было в зимовье, Роман сказал Дашутке, что он ночью уйдет.

– Как хочешь, не удерживаю. Только подумай, куда идти-то. Ведь погибнешь.

– Может, и погибну, только под нарами торчать мне совестно.

– Нашел чего стыдиться… Ты потерпи, я обязательно что-нибудь придумаю ради старой дружбы.

Старик вернулся на этот раз с надворья расстроенный.

– Беда, девка, – хрипло сказал он. – Ночью большой буран будет, а у нас Пеструха совсем натяжеле. Вот-вот отелится. Ежели случится этой нынешней ночью, можем теленка потерять. Прямо не знаю, что делать.

Дашутка, подумав, предложила завести корову на ночь в зимовье. Старик ответил, что делать это неудобно – зимовье чужое.

– Да что ему сделается, зимовью-то? – убеждала его Дашутка. – Настелим подстилки побольше, а убирать за Пеструхой я сразу буду.

– Схожу посоветуюсь с Парамоном, – сказал старик и пошел к Мунгалову. Вернувшись, приказал Дашутке: – Загоняй корову в зимовье. Парамон говорит, что беды не будет, ежели и поживет там с недельку.

Дашутка обрадовалась, быстро оделась. Уходя, с порога сказала, что затопила в зимовье печку, чтобы корове совсем хорошо было.

Ночью, когда Роман уже спал, Дашутка залезла под нары, разбудила его:

– Вылезай, я тебе другую фатеру нашла.

В зимовье было темным-темно. В трубе завывал дикими голосами ветер, стекла в окне дребезжали. Дашутка взяла Романа за руку и, попросив ступать потише, повела за собой. За дверью их сразу встретил не на шутку разгулявшийся буран. С трудом добрались они к стоявшему на отшибе зимовью. Корова, редко и шумно вздыхая, жевала сено. Дашутка потрепала ее по шее, прошла к окошку, завесила его соломенным матом и, посмеиваясь, обратилась к Роману:

– Здесь теперь жить будешь. Дверь я на замок закрою, ключ себе возьму. Когда дедушка сюда придет, отсиживайся под нарами, а в остальное время хоть пой, хоть пляши. Вон постель твой, – показала она в угол на охапку соломы. Затем подкинула в печку дров, привернула в лампе огонь и собралась уходить.

– Может, проводить тебя? Ведь на улице сейчас заблудиться немудрено.

– Не надо. Спи давай. Утром я тебя рано потревожу.

– Да ты посиди, поговорим… Мы ведь три года с тобой добрым словом не перебросились.

– О чем говорить-то? – присев на краешек лавки, вздохнула Дашутка. – От этого тепла на сердце не прибавится, молодость наша не вернется… Расскажи-ка мне лучше, как Алексея-то моего убили.

Просьба ее неприятно резанула по сердцу. Говорить с ней об Алешке было невыносимо тяжело. Однако упоминание о нем заставляло его страдать. Даже мертвый жил Алешка и бередил в его памяти старые раны. И только сделав над собой усилие, передал он ей все, что знал о смерти ее мужа. Выслушав его, Дашутка помолчала и вдруг спросила:

– А если бы тебе довелось быть на месте Семена, – убил бы ты Алексея?

– Убил бы. Про меня, конечно, подумали бы, что я его из-за тебя убил, за то, что ты ради его меня бросила. Только правды в этом не было бы. Ты ведь сама знаешь, как у нас с тобой получилось. Так что за это его убивать нечего было…. А вот за то, что он к Семенову побежал, к холую японскому, за это я бы ему спуску не дал, – сказал Роман жестоко и горячо.

Дашутка пристально глянула на него:

– А ведь многие думают, что вы… его вместе с Семеном убили и не за что-нибудь, а из-за меня. Рада я, что нет на тебе его крови. – И она порывисто встала с лавки. – Ну, пошла я. Ложись-ка, поспи, а утром дедушка придет и чуть свет загонит тебя под нары, – грустно улыбнувшись, сказала она на прощанье.

Утром Роман проснулся и стал поджидать Дашутку. Завешанное матом окно смутно угадывалось в темноте. За ночь зимовье сильно выстыло. Было в нем по-нежилому сыро и холодно. Корова поднялась уже с подстилки. Роман встал, пробрался мимо нее к окну и поднял мат. Мутный серый свет проник в зимовье. По дымку из трубы козулинского зимовья он определил, что все еще дует сильный ветер. Рваные облака низко неслись по небу, хмуро курились вершины хребтов на востоке.

Старик Козулин вышел из зимовья, взял лопату и стал разгребать выросший за ночь перед дверью сугроб. Ветер трепал завязанные на затылке концы его желтого башлыка. Из-под повети появилась с подойником в руках Дашутка. Что-то сказав старику, зашла в зимовье. Старик размел снег и направился во дворы. Следом за ним побежала черная собачонка, обнюхивая каждый торчащий из снега предмет.

Дашутка пришла к Роману, когда старики угнали скот на водопой. Она принесла котелок с чаем, стопку горячих гречневых блинов и туесок сметаны. Роман сразу заметил, что она принарядилась, как могла. На ней была красная бумазеевая кофточка и белая шаль с кистями. От этого пропала у него всякая досада за долгое ожидание.

Виновато улыбаясь, Дашутка сказала:

– Блинами тебя угостить захотела.

– И охота тебе возиться со мной? Я ведь не гость.

– Это ты так думаешь, а я иначе рассуждаю. Для меня ты гость.

– А ты не боишься, что с таким гостем в беду попадешь? Ведь тебя живьем съедят, если дознаются, что ты меня укрывала. Зря ты со мной связалась, – сказал Роман из непонятного упрямства не то, что думал.

Губы Дашутки дрогнули, гневная морщина легла между изогнутых черных бровей.

– Ты, случайно, не с левой ноги встал? Скажи уж лучше прямо: не любо тебе, что свела нас вот так судьба.

– Не любо, так я бы здесь не остался. Нрав ты мой знаешь.

– Знаю, да не узнаю. Если говоришь правду, так жалеть меня нечего…. Ты знаешь, что мне дедушка сказал? Гляжу, говорит, я на тебя и диву даюсь: со вчерашнего дня тебя будто подменили. Не умылась ли ты, говорит, живой водой?.. А ты жалеть меня вздумал. Нет, невпопад твоя жалость, Роман Северьянович. Если не кривишь душой, забудь свой страх за меня.

Пораженный Роман не знал, что ответить ей. Стало ясно ему: неизменно верна Дашутка той первой и горячей любви, от которой осталась у него в сердце одна лишь ноющая боль. И еще увидел: выгранило время ее характер, травило и не вытравило душевную красоту.

– Сходи куда-нибудь, прогуляйся, если надоело взаперти сидеть, – посоветовала Дашутка, заметив происшедшую в нем перемену, – а я постараюсь сегодня дедушку домой спровадить.

Роман согласился и, когда уходил по заметеной сугробами дороге к лесу, она крикнула ему вдогонку:

– У дедушки в осиновом логу ловушки на куропаток стоят. Огляди их там за попутье…

Проводив его, Дашутка пошла чистить телячью стайку. Не провела она там и получаса, как услыхала топот верховых лошадей, голоса. Она выглянула из стайки и увидела: к зимовьям подъезжали с берданками за плечами Платон Волокитин и Никифор Чепалов. «Вовремя я Романа спровадила, словно кто надоумил меня», – подумала она, спокойно выходя из стайки. Платон, увидев ее, закричал:

– Здорово, Дарья!.. Постояльцев вы тут никаких не держите?

– Нет. Какие тут могут быть постояльцы! Вот, может быть, вы у нас поживете?

Платон погрозил ей черенком нагайки и ничего не ответил. Спрыгнув с коня, он отдал его Никифору и вошел в козулинское зимовье.

– Да кого вы ищите? – спросила Дашутка.

– Знаем кого, – ответил Платон. В зимовье, где стояла корова, он обратил внимание на разостланную на нарах солому. Тем временем вернулись с водопоя старики, и Платон пристал с расспросами к ним. Но старики оба в голос заверили его, что никто чужой у них не жил и не живет. Уезжая, Платон сказал им:

– Ищем мы Ромку Улыбина. На вашей заимке для него хорошая приманка имеется. Ежели заявится он сюда, пусть кто-нибудь из вас сразу же к атаману катит…

– А ты что за командир такой выискался, чтобы приказывать нам? – рассердился старик Козулин. – Мы у тебя подряд не взяли Ромку-то ловить. Сам лови, раз он нужен тебе.

– Ты, дед, много не разговаривай, а то выпорем на старости лет! – пригрозил Платон и стегнул коня нагайкой.

…В осином логе Роман отыскал козулинские ловушки. Одна из них, покрытая полынью, была спущена и до самой верхушки прикрыта снегом. В ней нашел он четырех замерзших уже куропаток. На закате, когда снег на равнине перед зимовьями нежно алел, вернулся он к заимке с куропатками за поясом. Дашутка встретила его у крайних ометов.

– Ну, вовремя ты ушел. Как будто я чувствовала. Ведь тут искать тебя приезжали Платон с Никифором Чепаловым. Платон и на меня кричал, и на дедушку.

– Откуда они дознались, что я здесь?

– Ничего они не дознались. Они просто все заимки объезжают, – сказала Дашутка и вдруг рассмеялась. – А я дедушку спровадила-таки, поехал домой в бане помыться. Вернется только послезавтра. А как вернется, я на масленицу домой поеду и тебя с собой прихвачу. Только, что надумала я, про это потом расскажу. Сейчас пойдем в наше зимовье, – там сегодня ночуешь.

Завесив окошки матами снаружи и холстинами изнутри, закрывшись на крючок и заложку, принялась Дашутка по-праздничному накрывать на стол. За ужином она угостила Романа водкой и выпила сама. С разгоревшимся лицом и сияющими глазами хозяйничала она в чисто прибранном и жарко натопленном зимовье. Захмелев, Роман попытался обнять ее, но она с силой отвела его руки, строго бросила:

– Не надо этого, Роман. Лучше скажи мне, как ты коня себе доставать думаешь. – В ответ Роман только пожал плечами, и тогда она поведала ему как бесповоротно решенное: – Я для тебя коня добуду. Знаешь ты чепаловского бегунца Пульку? – Роман кивнул головой. – Так вот этого Пульку я из-под пяти замков для тебя достану.

– Что ты, что ты, Даша!.. А если попадешься на этом деле?

– Эх, ты, нашел чем пугать меня!.. Чтобы помочь тебе, я и не это сделаю. Без коня тебе не спастись.

– Знаю, да ведь воровать рука не поднимается, – все еще колебался Роман.

Но Дашутка заявила ему, что Пульку возьмет со спокойной совестью. Пять лет она работала на Чепаловых, как самая последняя батрачка, и ушла от них в том же, в чем и пришла. А Пульку она же и выходила. Не одного Пульку могла бы она высудить у Сергея Ильича, если бы захотела судиться. Окончательно же заставила она Романа подчиниться своему решению, когда сказала, что на заимку Никифор приезжал на его коне.

Далеко за полночь погас в зимовье свет. Дашутка постелила себе и Роману в разных углах. И когда легли, долго ворочались оба с боку на бок, тяжело вздыхая. Но едва Роман вздумал вместе со своей постелью перебраться поближе к Дашутке, она сказала:

– Не делай это. Не мило мне мое вдовство, да только кончится оно не сейчас, а через год после Алешкиной смерти. Иначе не видать нам счастья на белом свете.

Роман вздохнул и затих пристыженный.

В четверг на масленой неделе Дашутка выехала вечером домой. В придорожных кустах на бугре дожидался Роман. Он подсел к ней в сани, завернулся в припасенный для него тулуп, и Дашутка принялась погонять хворостиной карего мерина. Небо было в россыпи мерцающих звезд, а в долине Драгоценки клубился такой густой туман, что Роман с трудом различал дугу над головой мерина. Дашутка часто оборачивалась и спрашивала, как он себя чувствует. Ее ресницы и брови были покрыты пушистым инеем, и от этого она еще больше похорошела. Скрипели оглобли и конская упряжь, шипел монотонно снег под полозьями, и Роман незаметно погрузился в дремоту, потеряв всякое представление о том, где он находится и что с ним происходит. Заставил его очнуться голос Дашутки.

– Приехали, – говорила она, – сейчас поскотина будет. У нее я и ссажу тебя. Ты повремени маленько и пробирайся по задворью к нашей усадьбе. Если в бане у нас не будет света, смело заходи туда и дожидайся меня. Как только улягутся наши спать, принесу я тебе еды, а потом пойдем добывать Пульку.

Роман вылез из саней, скинул с себя доху, и сразу его охватило чувство тревожного возбуждения, от которого побежали по спине ледяные мурашки. Он широко зевнул, зябко вздрогнул и с напускной бодростью сказал Дашутке:

– Поезжай. Счастливо тебе доехать.

Когда скрип Дашуткиных саней затих вдали, Роман побрел по снежной целине, у огородов наткнулся на хорошо протоптанную тропу и по ней дошел до козулинского гумна, обнесенного высоким тыном. Забравшись на гумне в солому, стал ждать.

…В полночь на увалах за Драгоценкой выли волки, и собаки в Мунгаловском отвечали им многоголосым лаем. В чепаловской ограде хриплой октавой заливался старый цепник, тоненько взлаивали и подвывали молодые собаки. Узкий и длинный проулок рассекал зады обширной усадьбы Чепаловых на две равные половины. По одну сторону от него находились дворы и повети, по другую – огород, гумно и сенник. По проулку Дашутка вывела Романа к углу конюшни, в которой помещался Пулька. Роман остался за углом в тени, а Дашутка с ломтем хлеба и уздечкой в руках подошла к двери конюшни. Двери были замкнуты на большой замок, похожий на гирю-десятифунтовку. Но Дашутка знала, где прятал Сергей Ильич ключ от замка. Привстав на носки, нащупала она ключ за притолокой и, достав его, стала открывать замок. В это время собаки в огороде залаяли совсем по-другому, и Роман понял, что они учуяли его присутствие. За себя он не боялся, но ему стало страшно за Дашутку. Две собаки метнулись к ней из-под ворот, ведущих в ограду. Роман поднял валявшуюся у ног палку, приготовился было к нападению, но Дашутка окликнула собак, бросила им по куску хлеба и, успокоив их, распахнула дверь конюшни. Когда скрылась в конюшне, собаки присели на задние лапы у дверей, тихо скуля и облизываясь. Чтобы не привлечь к себе внимание, Роман стоял, не шевелясь, в своем укрытии. В конюшне негромко заржал Пулька, послышался стук копыт. Казалось, прошли часы, прежде чем с Пулькой на поводу появилась перед Романом Дашутка. Он облегченно вздохнул. Собаки неотступно следовали за ней по пятам и зарычали, увидев его.

– На, веди, – передала ему Дашутка Пульку, а сама принялась уговаривать собак. Он был уже на задворках, когда она догнала его и с нервным смешком сказала: – Вот и все.

Заседлав Пульку припасенным Дашуткой седлом, Роман обратился к Дашутке:

– Ну, давай, Даша, прощаться. Время к утру, мешкать мне нечего.

– Куда ты теперь?

– В леса, к своим. Если будет случай, напишу тебе.

– Дай я тебя поцелую, – обняла его Дашутка и, припав к его губам, долго не могла оторваться от них.

– Дай Бог счастья… – голос Романа дрожал, рвался.

– Был бы ты живой, здоровый – другого счастья мне и не надо. День и ночь молиться за тебя буду.

Уже сев на коня, Роман поцеловал ее еще раз с седла, еще раз сказал:

– Прощай…

Рассудив, что вряд ли кто-нибудь согласится торчать на морозе в такую ночь, доглядывая за домом его отца, решил он завернуть на минутку домой. Открыл ему двери отец. Он не удивился его появлению. Отцовским сердцем он чувствовал, что должен Роман прийти проститься.

– Проходи, проходи… А у нас, паря, беда. Дед-то твой помирает, – сказал Северьян, пропуская его вперед себя на кухню. – Расстроился он шибко в ту ночь, как тебя изловить хотели, и назавтра же расхворался. Однако до утра не доживет. Хорошо ты сделал, что заехал. Ведь старик-то последнее время только о тебе и говорит.

Не раздеваясь, Роман прошел в горницу, едва освещенную привернутой лампой. Андрей Григорьевич лежал на кровати, стоявшей напротив печи в переднем углу. У изголовья сидела заплаканная Авдотья. Она молча поцеловала Романа и позвала Андрея Григорьевича:

– Дедушка, ты слышишь, дедушка? Роман приехал.

Роман подошел, сдерживая слезы, к кровати. Заросшая седым волосом грудь Андрея Григорьевича тяжело поднималась и опускалась. В ней что-то хрипело и булькало. Роман склонился и поцеловал деда в матово-белый лоб. От прикосновения дед очнулся и повел затуманенными, далекими от всего глазами.

– Это, тятя, Роман. Проститься он заехал, – сказал Северьян.

– А-а… – протянул Андрей Григорьевич, и глаза его приняли осмысленное выражение. Авдотья и Северьян помогли ему приподняться на постели. Задыхаясь, выговаривая с трудом каждое слово, он заговорил:

– А я думал… не повидаю, помру… Спасибо. Мой наказ тебе – верой и правдой служи… народу… земле родной, – и совершенно обессиленный откинулся навзничь.

Лицо его стало синеть, дыхание становилось все более прерывистым. Роман думал, что это уже конец. Но Андрей Григорьевич еще отдышался и поманил его к себе слабым движением костлявой руки. Он хотел что-то сказать ему. Роман заметил это только по движению его губ. Однако слов уже нельзя было разобрать. Роман опять поцеловал деда в уже холодеющий лоб и вдруг услышал, что дыхание его прекратилось. Напрасно ждал он нового вздоха, его не последовало. Оставаться он дольше не мог – на улице начало светать, и утренняя зарница блестела над белыми сопками на востоке.

– Уезжай, Роман, уезжай, Бог с тобой. Как-нибудь без тебя похороним дедушку, – торопила его мать, а отец уже накладывал в ковш горячих углей из загнетки и сыпал в них ладан, чтобы окадить оставившего мир Андрея Григорьевича…

С тяжелым сердцем уехал Роман из дому. Со смертью деда оборвалась в его сердце еще одна нить, связующая его с Мунгаловским, и теперь он, больше чем когда-либо, был готов на борьбу ради того великого дела, за которое погибли Тимофей, матрос Усков и многие, многие сотни других.

На второй день к вечеру он был уже снова в своей лесной коммуне, население которой значительно увеличилось. Из Курунзулая переселились в нее призывных возрастов казаки, не хотевшие служить Семенову.

На самой Масленице приехал в Мунгаловский новый станичный атаман Степан Шароглазов. Остановился он у Сергея Ильича и вечером вызвал к себе Каргина. Тот уже знал, что предстоит какое-то неприятное объяснение, раз Шароглазов не захотел остановиться у него. Поэтому шел Каргин на свидание с Шароглазовым в самом дурном настроении.

Был морозный и ясный вечер. Чисто выметенные улицы, нежно розовеющие в сумеречном свете, были полны катающихся ребятишек, разнаряженных парней и девок. Парни были в белых, черных и сизых папахах, девки – в пуховых цветных полушалках и шалях. В одном месте плясали они под гармошку лихого «Камаринского», в другом – водили во всю улицу хоровод. Всем было весело. Каргин, шагая по широкой улице, жалел, что время праздничных утех для него навсегда миновало. Завидев его, парни и девки умолкли и расступились, давая ему дорогу.

У Чепаловых только что зажгли в столовой большую висячую лампу. Проходя по ограде мимо еще не закрытых окон, он увидел в столовой Шароглазова и Сергея Ильича с сыновьями. Они сидели вокруг кипящего самовара. Сергей Ильич что-то рассказывал Шароглазову, и выражение лица у него было злое. Шароглазов, слушая его, прихлебывал чай из стакана, сдержанно посмеивался и покручивал левой рукой свои пышные усы. «На меня наговаривает, не иначе», – решил Каргин и расстроился пуще прежнего. Войдя в дом, он разделся никем не замеченный, потер руки и с решительным видом вошел в столовую. По наступившему неловкому молчанию понял, что разговор шел о нем.

– Ну вот, он и сам пожаловал, – сказал Шароглазов и сразу спросил: – Что же это творится у тебя тут, Елисей?

– Не знаю, о чем речь. Объясни.

– Какого черта Ромку Улыбина поймать не мог?

– Ромку? – усмехнулся Каргин. – Потому и не поймали, что он оказался умнее и проворнее, чем мы думали.

– А вот Сергей Ильич говорит, что его по твоей милости не поймали. Наобум ты пер.

– Не спорю. Да только я не думал, что такими трусами окажутся те, что у крыльца стояли…

– Что на других кивать! – сердитой скороговоркой перебил его Сергей Ильич. – Против своей воли шел ты его ловить и ловил от этого спустя рукава. Вот что я тебе прямо в глаза скажу.

– Вон как! – вспыхнул Каргин. – Ну, раз так, значит надо меня из атаманов ко всем чертям вытуривать.

– Вытуривать не вытуривать, а вежливо попросить, чтобы сам ушел с этой должности, – самодовольно рассмеялся Шароглазов и сразу же перешел на сухой служебный тон. – Мне, брат, насчет тебя в отделе прямо сказали: снять и даже расследовать все твое поведение в этом смысле. Но расследовать я ничего не собираюсь. Не хочу срамить тебя перед обществом. Поэтому давай созывай сходку и заявляй, что по состоянию своего здоровья или, скажем, хозяйства исполнять атаманскую должность больше не можешь.

«Хорошо, что ты еще не знаешь, как я баргутов рубил, тогда бы по-другому, пожалуй, заговорил», – подумал Каргин и сказал:

– С удовольствием это сделаю. В атаманстве мне немного радости. Хоть сегодня же приму свою отставку.

– Да, да… Именно сегодня. В станице у меня уйма всяких дел, к утру я обязательно должен быть там, а мне хочется побывать на вашей сходке, чтобы поддержать твою просьбу.

– Ты, что же, думаешь, что без тебя меня могут не сменить?

– Народ у вас упрямый. Так что очень свободно твою просьбу могут без внимания оставить. А это, брат, никак невозможно, раз категорически приказано снять тебя.

– Вон, значит, какие теперь порядки-то! Выходит, общество не может выбрать того, кто ему по душе? Что-то не по-казачьи получается. Даже при царе этого не было.

– Царь-то нас всех своими верными слугами считал. А теперь дело другое. На всех казаков полагаться нельзя. Станет у вас верховодить голь перекатная и наведет такое братство и равенство, что тошно нам станет. Ты, вместо того чтобы подковырками заниматься, об этом подумай.

– Правильно, Степан Павлович, – поддержал Шароглазова Сергей Ильич. – Чтобы не повторился восемнадцатый год, надо многих к рукам прибрать. А Елисей хочет для всех быть добрым, на всех угодить старается. Украли у меня самого лучшего коня. Пришел я к нему жаловаться, а он и палец о палец не ударил, чтобы вора найти.

– Ну, уж это ты врешь! – вскипел Каргин. – Вместе с тобой и вора искали, и бумагу в станицу писали.

– Да, Елисей, не нравится мне твое поведение. Надо тебе об этом подумать, а то можно туда угодить, откуда еще живым никто не вышел.

Каргин криво усмехнулся:

– Спасибо за откровенность. – А про себя подумал, что спорить с такими дураками не только бесполезно, но и опасно. Лучше было молчать. Помедлив, он поднялся со стула и сказал, что пойдет собирать народ на сходку.

На сходке новым поселковым атаманом выбрали бывшего надзирателя Прокопа Носкова.

Устранившись от общественных дел, Каргин с рвением принялся за свое хозяйство. Сразу же после Масленицы уехал он на полмесяца с братом в тайгу на заготовку дров. Считал он себя незаслуженно обиженным и часто, мысленно обращаясь к Шароглазову и Сергею Ильичу, думал: «Посмотрим, что вы, голубчики, натворите и как это потом расхлебывать будете».

Скоро на заимку брату Каргина Митьке доставили предписание явиться в станицу на медицинское освидетельствование. Врачи признали его годным, и он вместе с другими мобилизованными казаками был направлен в Читу.

Весна подступила к тайге не спеша. Глубокий снег в ней был хрупким и рассыпчатым. Изузоренный следами рябчиков и глухарей, горностаев и колонков, отливал он холодной голубизной в тени, бриллиантами горел на солнце. Но с каждым днем ясней и выше становилось мартовское небо, и солнце все пристальней и дольше разглядывало тайгу, словно примеряясь, откуда приняться за дело. После буйных ветров и метелей деревья стояли пасмурные и голые, с ветвями, покрытыми коркой льда. В самый тихий безоблачный полдень до каждого дерева дотронулось с доброй улыбкой солнце, и оттаяли, распрямились ветви, обрадованно потянулись навстречу его лучам. По всем солнопекам запахло смолистой горечью, винным духом багульника и подталым снежком.

С приближением весны сильней затосковали в своих землянках курунзулайские лесовики по белому свету, по деятельной жизни. С раннего утра свободные от нарядов люди спешили разбрестись по тайге. Одни шли охотиться, другие собирать на таежных болотах клюкву или просто взглянуть с какой-нибудь горной вершины на зазывно синеющие дали, с волнением посмотреть на дымок над далеким людским жильем, уловить в дующем с юга ветре будоражливые приметы весны. И когда подходила пора возвращаться в сумрачную теснину к душным и низким землянкам, где за долгую зиму все так надоело, ноги через силу несли их туда.

Роман целыми днями пропадал в тайге. С ружьем за плечами уходил он по тропам за перевалы, неутомимо разыскивая места зимовок рябчиков и тетеревов. Как добычливый охотник, всегда имел он в своем распоряжении одну из двух бывших в коммуне двухстволок. Скупой для других, Семен Забережный, ведавший запасами дроби и пороха, никогда не отказывал в них Роману.

В первых числах марта Варлам Бородищев отправился для очередной разведки в Курунзулай и другие окрестные села, где имелись у коммунаров верные друзья. Роман вызвался проводить его до первого перевала и поздно вечером вернулся назад, подстрелив по дороге пару тетеревов. Семен немедленно выпотрошил их и передал зажарить на ужин дежурившему на кухне Федоту.

– Только жарить жарь, а пробовать не смей, – зная аппетит и характер Федота, предупредил он его.

– Тогда сам становись за кашевара, – рассмеялся Федот, – а я за сохранность этих птичек не ручаюсь.

После ужина все коммунары, за исключением часовых и дневального, собрались в штабной землянке. Пользуясь отсутствием Бородищева, который терпеть не мог пустого времяпрепровождения и часто угощал их собственными докладами на всевозможные темы и громкими читками из какой-нибудь давно прочитанной книги, – вниманием лесовиков овладели на этот раз рассказчики разной побывальщины и веселые шутники.

Разошлись далеко за полночь. Выйдя из накуренной землянки, Роман замер: нерушимая тишина стояла в тайге, и волнующе пахло в сырой теснине горной таволожкой, винным запахом древесной гнили.

…В землянке, где жили мунгаловцы, было жарко натоплено. Роман разделся, улегся на скрипучие нары и долго не мог заснуть в невыносимой духоте. Только под утро, когда в землянке повыстыло, заснул он крепким сном. Разбудил его веселый голос Бородищева, распахнувшего настежь низенькую набухшую дверь.

– Эй, бездельники! И не стыдно дрыхнуть до этой поры? На улице солнце обед показывает, а у вас и завтраком не пахнет, – зычно басил Бородищев, стоя в дверях.

Удивленные его неожиданным возвращением, обитатели землянки разом поднялись и стали одеваться. Все поняли, что случилось что-то особенное, раз прикатил он так быстро обратно. Федот, запустив пятерню в волосы и позевывая, спросил:

– Что так скоро?

Бородищев бросил на нары мешок с хлебом и стал развязывать воротник своей козлиной дохи, не торопясь с ответом.

– Да не томи ты душу, Варлам Макарьевич!

– Подожди, узнаешь. Хорошие дела начинаются. Теперь до двадцати часов в сутки спать некогда будет. На дороге весна, и нам пора из наших берлог вылезать… В мешке тут у меня пшеничные калачи. Давайте разговляйтесь поскорее да приходите в штаб. Большой разговор у нас будет, очень большой.

И так же шумно, как появился, Бородищев покинул землянку.

Следом за ним вышел Роман и сразу ослеп от яркого солнечного света, от снежного блеска. А когда огляделся, увидел: снег на скате землянки, обращенном к солнцу, весь растаял. Крыша влажно блестела и дымилась. Роман с удовольствием потянул в себя воздух и снова, как ночью, уловил запахи пробуждающейся природы. «Весна, как есть весна!» – подумал он с радостью и стал умываться мокрым снегом.

В дверях землянки появилась голова Федота.

– На, лови! – запустил в него Роман комком снега.

Федот не успел отвернуться, и комок угодил ему прямо в лицо. С медвежьим рыком вылетел тогда Федот из землянки, схватил Романа в охапку, и они стали бороться. Вывалявшись в снегу, вернулись в землянку запыхавшиеся, возбужденные и принялись уплетать калачи. Семен, посмеиваясь, наблюдал, как работали они челюстями, и на всякий случай отодвинул свой пай подальше в сторону.

Когда все собрались в штабную землянку и расселись по нарам и чурбакам, заменявшим стулья, Бородищев выколотил о край стола свою потухшую трубку, спрятал ее в кисет и сказал:

– Ну, дорогие мои товарищи, пожили мы на мирном положении, а теперь пора и честь знать. За перевалами – совсем весна. По солнопекам уже палы пускают. Надо и нам пустить на все Забайкалье вешний красный пал, да такой, чтобы все атаманы и генералы не могли его потушить.

И все находившиеся в землянке вдруг почувствовали, что Бородищев вовсе не такой уж нудный оратор, как казался им прежде.

– Дело говоришь, – первым отозвался Федот.

Бородищев продолжал:

– Привез я хорошие новости. Наши соседи, алтагачинские коммунары, даром времени не теряли. Они в Курунзулае сотню семеновских казаков наполовину разагитировали. Ждут нас казаки, чтобы перейти на нашу сторону. Нужно нам это дело так обделать, чтобы вся сотня в наших руках была. А как управимся с этим делом, молва о нас далеко разнесется, и все, кто скрывается в лесах и сопках, потянутся к нам. Всем надоело даром небо коптить, все в бой рвутся.

Бородищев вытащил из кисета трубку, набил ее нестерпимо вонючим своим самосадом и хотел было раскурить, но раздумал и положил на стол.

– Начинаем мы, товарищи, с малого. Нас двадцать семь человек, алтагачинцев восемнадцать. Но это не должно нас останавливать. Маленький камушек вызывает другой раз такую лавину в сопках, которая столетние деревья, как щепки, ломает, реки запруживает. Положение сейчас именно такое, что нашим камушком мы вызовем лавину народного восстания. Теперь не восемнадцатый год. Теперь люди на собственной шкуре испытали, кто такой атаман Семенов. Его карательные отряды нагайками и шомполами многих уму-разуму научили. Мало сейчас таких найдется, которые скажут – моя хата с краю… Сегодня к вечеру мы выступаем. Только прежде чем начнем мы это великое дело, нужно, чтобы каждый из нас принес святую и нерушимую присягу на верность революции и советской власти. Согласны со мной?

– Согласны!.. Давай приводи к присяге!.. – закричали воодушевленные его словами коммунары.

Бородищев достал тогда из нагрудного кармана рубахи вчетверо сложенный лист бумаги с текстом им самим сочиненной присяги, над которым он вдоволь покорпел в глухие зимние ночи.

– Встать! – скомандовал он резко и властно. Оглядев дружно поднявшихся на ноги людей, сказал: – Все повторяйте за мной, – и стал читать присягу.

Голос Бородищева делался все сильнее и звонче. Торжественная приподнятость и волнение его передались всем. У Романа перехватило горло, и холодок восторга пробегал по спине, когда он повторял обжигающие душу заключительные слова присяги:

«…Клянусь быть дисциплинированным и преданным бойцом революции! Клянусь до последней капли крови сражаться за власть Советов! Смерть врагам народа – семеновцам! Долой интервентов! Да здравствует Советская власть!»

Закончив чтение, Бородищев смахнул набежавшую на глаза слезу, поздравил коммунаров с принятием присяги и приказал готовиться к походу.

На закате лесовики навсегда распрощались со своим таежным гнездовьем. Вытянувшись в цепочку, двинулись они к синеющему на горизонте перевалу. Тяжелые испытания, бесчисленные бои и походы ждали их впереди.

Было раннее мартовское утро. Широкую, уходящую на юго-запад долину окутывал морозный туман. Над плоскими вершинами хмурых сопок, скинувших свой зимний наряд, тлела узенькая полоска зари. За прибрежными мелкорослыми тальниками еще крепко спал Курунзулай, большой и неуютный казачий поселок.

У раскрытых на зиму ворот поскотины, в укрытой от ветра лощине, едва приметно дымился костер. У костра сидели и лежали казаки сторожевой заставы. Было их семь человек. Скуластый, с узенькими и косо поставленными глазами урядник, бывший над ними за старшего, надвинул на самые брови заячью папаху, покуривал серебряную монгольскую ганзу и сосредоточенно смотрел на огонь костра. Изредка он позевывал и потуже запахивал полы длинного полушубка.

Недалеко от костра, на пригорке, с которого давно сдуло весь снег, прохаживался часовой в тяжелом овчинном тулупе, с винтовкой на ремне. Часовой рассеянно оглядывал мутную утреннюю даль и бурую полоску тракта, уходившего на запад, к Онон-Борзинской станице. Ему смертельно хотелось спать, и он проклинал свою службу и все на свете. Он не видел, как из ближайших кустов ползли к нему три человека в белых халатах. Подобравшись к нему вплотную, они притаились в канаве, забитой ноздреватым и почерневшим снегом.

Когда часовой, не дойдя до них двух-трех шагов, повернул обратно, один из них выскочил и бросился на него. Одной рукой схватил он часового за шею, другой, одетой в невыносимо воняющую кислятиной овчинную рукавицу, зажал ему рот и повалил на землю. В это время двое других с поднятыми в руках гранатами подбежали к костру, и свирепый Федотов бас оглушил казаков:

– Лапы вверх, если жить хотите!

В первую минуту казакам показалось, что это кто-то свой решил подшутить над ними. Но увидев свирепое лицо партизана, они побелели и стали подымать трясущиеся руки. Двое попытались встать на ноги, но Федот пригрозил:

– Сидеть и не брыкаться!.. Ромка! Забирай у них винтовки!

Роман сунул гранату за пазуху и живо отобрал у казаков винтовки. Федот повернулся к кустам, весело крикнул:

– Готово. Давай сюда!

Решительные и веселые от первой удачи, сбежались из кустов остальные партизаны. С казаков сняли патронташи, разобрали их винтовки. Потом Бородищев сказал пленникам:

– Убивать мы вас не собираемся. Насчет этого вы можете не беспокоиться. Пока будем разоружать остальных, вам придется здесь посидеть. Ну, а потом, кто пожелает в наш отряд – милости просим. Остальных отпустим на все четыре стороны.

Оставив с казаками двух бойцов, партизаны развернулись цепью и двинулись в Курунзулай. На домах, в которых стояли семеновцы, были намалеваны кем-то из местных жителей белые кресты. Меченые дома тихо окружали и без всякого шума обезоруживали тех из казаков, которые не были сагитированы заранее.

В купеческий дом, где жили офицеры сотни – подъесаул и два хорунжих, вошли Бородищев, Роман, Федот и трое других партизан. В кухне навстречу им поднялся из-за стола белый от страха хозяин, благообразный, высокого роста. Он догадался, что за гости пожаловали к нему.

– Здравствуйте, товарищи! – сказал он масленым голосом, протягивая им для рукопожатия трясущуюся руку с кольцом на указательном пальце.

Отстранив его руку наганом, Бородищев спросил свистящим шепотом:

– Офицеры спят?

– Спят. Вчерась поздно легли. – Ладно. Сиди и помалкивай, – приказал Бородищев и открыл половинку филенчатой двери, ведущей в купеческие комнаты.

Роман и Федот первыми проскользнули в полутемный шестиоконный зал с цветами на подоконниках. На них пахнуло винным перегаром и застоявшимся табачным дымом. Следом за ними вошел с зажженной лампой в руке Бородищев. Один офицер спал на диване, двое других – на обширной купеческой кровати. На круглом столе посередине зала лежали офицерские шашки и револьверы в желтых кобурах.

Роман метнулся к столу, завладел оружием. Партизаны наставили на офицеров винтовки. Бородищев подмигнул Федоту. Федот закатил глаза и нараспев затянул:

– Га-аспада офицеры! – И вдруг во весь голос гаркнул: – Смиррр-но!

Спавшие на кровати моментально проснулись и сели. Не понимая, в чем дело, один из них, с выбритой наголо круглой головой, свирепо сказал:

– Это еще что за шутки? Вон отсюда!..

Но, разглядев наставленные в упор винтовки, начал медленно подымать длиннопалые руки. Второй, чубатый и горбоносый, заикаясь и судорожно застегивая на себе нижнюю рубашку, сказал:

– С-сдаюсь, господа.

Третьего, спавшего ничком, пришлось основательно встряхнуть, чтобы заставить проснуться. От испуга на него навалилась безудержная икота. Федот прекратил ее тем, что дал ему хорошую затрещину. Но этим навлек на себя гнев Бородищева, который так посмотрел на Федота, что тот сразу стал меньше ростом.

…Через час в Курунзулае весело топились печи. Во многих домах хозяйки пекли и жарили угощения для партизан, а хозяева седлали коней, чистили берданки, точили шашки. Восемьдесят шесть человек бедноты и середняков решили идти партизанить, завоевывать себе советскую власть. Вступить в партизанский отряд решили и взятые в плен казаки.

Офицеров решено было судить. Хитрый Бородищев поручил судить их казакам.

– Судите, братцы, своих офицеров сами. Если оправдаете – пусть катятся, куда хотят, если нет – исполним ваш приговор.

Суд состоялся в здании местной школы при огромном стечении народа. За каждым из офицеров нашлось столько грехов, что обвинители единодушно вынесли им суровый приговор. За порки и расстрелы, за расправы над семьями ушедших в леса, за слезы и горе многих людей были приговорены офицеры к расстрелу.

Вечером их вывели в кусты на берег реки и расстреляли. А ночью партизанско-повстанческий отряд, разбитый на две сотни, двинулся на Александровский Завод. Там партизаны надеялись привлечь на свою сторону сотни новых бойцов, раздобыть оружие и боеприпасы.

Выбранный командиром взвода, как и Семен с Федотом, Роман шел до самого Александровского Завода в головном отряде. Несмотря на вторую бессонную ночь, чувствовал он себя бодрым и сильным, как никогда.

С осени старший сын Каргина учился в орловском двухклассном училище. На воскресенье его привозили домой. В одну из апрельских суббот за сыном поехал сам Каргин.

В полях была уже настоящая весна. Редкие островки талого снега лежали только в кустах и оврагах. На отлогом склоне сопки, за поселковой поскотиной, кадил белым дымом вешний пал. Теплый порывистый ветер раздувал огонь, поднимал черные хлопья золы, перекатывал с места на место горящий коровий помет. В ясном переливчатом небе безумолчно заливались жаворонки. От пения жаворонков, от солнца и ветра почувствовал себя Каргин необыкновенно хорошо. Жизнь, похоже, налаживалась. О большевиках ничего не было слышно.

В самом отличном настроении прикатил он в Орловскую. У станичного правления увидел большую толпу казаков. С серьезными вытянутыми лицами сгрудились они у крыльца и глядели на север, к чему-то напряженно прислушиваясь. На крыльце стоял, облокотившись на перила, большеротый и веснушчатый станичный казначей Тарас Лежанкин. Каргин слез с телеги, раскланялся с казаками, спросил:

– Что это у вас тут за сходка?

– А ты ничего не слышишь? – вяло усмехнулся Лежанкин.

На севере, куда смотрели казаки, дымились над зубчатыми хребтами студеные тучи. За тучами время от времени глухо погромыхивало, словно по-необычайному ранняя надвигалась оттуда гроза. Наблюдавший за ним Лежанкин спросил:

– Что, не нравится такой гром?

– Ты лучше скажи, откуда он взялся. В правлении ничего не известно?

Лежанкин отрицательно помотал головой. Каргин стал привязывать коня к палисаднику. Из толпы к нему протискивался знакомый батареец, поздоровался и начал сыпать торопливым говорком:

– Трехдюймовки работают, Елисей Петрович. Это я сразу определил. Беглым огнем наворачивают. Нешуточное, видать, сражение идет.

Поговорив с батарейцем, Каргин поднялся на крыльцо к Лежанкину. Загадочная орудийная пальба взволновала его. Видно, опять война нагрянула. Но с кем? И он снова спросил Лежанкина:

– Неужели вы ничего не знаете?

Лежанкин только пожал плечами и посоветовал зайти к атаману.

Столичный атаман Шароглазов, которого Каргин недолюбливал за непомерное честолюбие и самонадеянность, был у себя в кабинете. Он навалился всей грудью на стол и строчил какую-то бумажку. Увидев Каргина, откинулся на спинку кресла и, раздувая лисьи хвосты своих усов, громко и покровительственно, как всегда, прокричал:

– Проходи, Елисей, проходи! Рад тебя видеть. Что-то давненько ко мне не показывался.

«И чего человек орет? Я, кажется, не оглох еще», – с раздражением подумал Каргин, присаживаясь на обитый коричневой кожей диван. Шароглазов достал из нагрудного кармана перламутровый гребешок в замшевом чехольчике, расчесал усы и только тогда сказал:

– С чего такой хмурый? Подгулял вчера, что ли?

– А ты слышишь, какой гром на дворе погромыхивает?

– Вон ты чем расстроен! Я думал, что путное, а ты…

– Разве этого мало? – сердито оборвал его Каргин. – Тут дело войной пахнет, а ты бумажки строчишь.

– Какая, к черту, война! – захохотал Шароглазов каким-то грохочущим смехом. – Скажешь тоже… Не с кем войне быть. О большевиках с прошлого года ни слуху ни духу. Так что нечего труса праздновать. А случится что, так я-то, небось, об этом раньше других узнаю…

В это время за окнами раздались возбужденные голоса. Каргин и следом за ним Шароглазов выбежали на крыльцо. С крыльца увидели: кто-то гнал, не щадя, тройку лошадей по Московскому тракту. Через десять минут упаренная, в мыле тройка, пролетев по улице, остановилась у правления.

С сиденья рессорной с опущенным верхом коляски поднялся арендатор золотых приисков Соломон Андоверов. В руках у него был охотничий винчестер, из кобуры у пояса выглядывала рукоятка семизарядного «смит-вессона».

– Здравствуте, господа! – раскланялся Андоверов с казаками. – Атаман в правлении?

– Вы что, узнать меня не можете, Соломон Самуйлович? – насмешливо спросил Шароглазов.

– Ах, извините меня, милейший Матвей Степанович. Действительно, не узнал. Да оно и немудрено, когда голова кругом идет. Я насилу спасся от верной смерти. Целых пятнадцать верст гнались за мной красные.

– Красные? Откуда они взялись?

– Да как же так? Разве вы ничего не знаете, Матвей Степанович? Я вам не верю, вы шутите. Ведь еще на прошлой неделе под Курунзулаем появились красные партизаны какого-то Бородищева. Из Александровского Завода против них был послан отряд пехоты, но они разбили его. А сегодня утром красные пожаловали к нам на прииск. Я едва ускользнул. Спасли меня только добрые лошади, которые, по счастью, оказались запряженными. Один Бог ведает, что я пережил. Это был такой кошмар, такой кошмар…. Я думаю, Матвей Степанович, что вас тоже не минует эта участь. Красные явно идут на Нерчинский Завод. Так что имейте это в виду, если не хотите попасть к ним в лапы.

– А что за стрельба на той стороне?

– Очевидно, идет бой… Извините, но я тороплюсь. До свиданья, Матвей Степанович, до свиданья, господа, – откланялся всем Андоверов, уселся в коляску и приказал ямщику, буряту в засаленной шубе без воротника, но с расшитой цветными сукнами грудью: – Трогай, Цыремпил!

– Шуумагай, хара! [3] – гикнул бурят и взмахнул бичом.

Быстро понеслась отдохнувшая тройка, всхрапывая и роняя горячую пену с удил.

Казаки молча проводили ее глазами. Потом один из них, сутулый и горбоносый, зло рассмеявшись, сказал:

– Ну, шпарит арендатор. Видать, душа в пятки ушла.

– Ржать тут нечего, – напустился на него старик с нависшими на глаза седыми бровями. – Коснись тебя, так и ты пустишься удирать во все лопатки.

– А с чего мне удирать-то? Золота я не копал. Пусть уж купцы и арендаторы от красных бегают.

Шароглазов строго прикрикнул на горбоносого казака:

– Не болтай чего не следует! За такие речи, по теперешним временам, знаешь куда упекают?

– Я не болтаю, я правду говорю. – Ну-ну, поговори еще! – пригрозил Шароглазов, потом повернулся к Каргину и в явной растерянности спросил: – Что же делать теперь, Елисей?

– Открывай арсенал и вооружай всех, на кого можно положиться. Надо помогать атаману. Иначе казаковать нам больше не придется , – забыв о своей неприязни к Шароглазову, посоветовал Каргин.

– Верно! Хорошо мунгаловец советует, – поддержали Каргина зажиточные орловцы. – Всем миром станицу оборонять выйдем. Нам с большевиками не жить. Посылай нарочных по всем поселкам.

Толпа двинулась к станичному арсеналу, где хранилось четыреста трехлинейных винтовок и сорок тысяч патронов к ним. Не дожидаясь, пока принесут ключи, урядник Филипп Масюков и Каргин сорвали с дверей печати, сбили замки. Каждый хотел обзавестись на всякий случай винтовкой, но ставшие в дверях горластые старики приказали Шароглазову выдавать их строго по выбору. Тем, кого подозревали в сочувствии красным, винтовок не дали.

Получив винтовку и сотню патронов к ней, Каргин сказал Шароглазову:

– В Мунгаловский нарочного не посылай. Я сейчас выпрягу коня и поскачу домой. Оттуда сразу же пошлем к вам подводы за винтовками. Полсотни штук ты для нас оставь.

– Ладно, оставлю. Только давай скачи скорее. Как сколотишь отряд, присылай к нам связных.

Каргин выпряг коня в ограде правления, заседлал его взятым из станичного цейхгауза седлом и в намет поскакал домой. «Не помиримся. Были казаки и помрем казаками», – думал он, поторапливая коня.

Поселкового атамана Прокопа Носкова застал он в бане. Распахнув дверь, пригнулся под ударившей его в лицо струей горячего пара и сердито крикнул:

– Хватит размываться, давай одевайся! Большевики идут!

Прокоп скатился с полки, где нахлестывал себя распаренным веником, и голышом выскочил в предбанник. Пока Каргин рассказывал, в чем дело, он напялил на себя белье, в спешке надев рубаху наизнанку.

– Беги сейчас и бей в набат. Дружину создавать надо. В станице для нас пятьдесят винтовок оставлено. За ними людей посылать будем.

– А что говорить народу? – спросил Прокоп.

– С народом я говорить буду. Заверну домой, расседлаю коня и живо прибегу на площадь. Так что развертывайся.

Сев на коня, Каргин поскакал домой, а Прокоп, забежав на минуту к себе в избу, сломя голову понесся бить в набат. Скоро звуки набата разорвали сумеречную тишину над поселком, покатились к заречным сопкам. Из всех улиц пошли и побежали к церкви казаки.

Когда собралось человек двести, Прокоп забрался на сваленные у церкви ограды бревна, вытер ладонью потное взволнованное лицо, сказал:

– Сейчас, господа посёльщики, Елисей Петрович обскажет вам, что в набат били.

Каргин встал рядом с Прокопом, поклонился казакам:

– Беда, казаки, к нам подходит. С Газимура идут на Нерчинский Завод красные. Сегодня ночью они могут нагрянуть к нам. Если сюда заявятся, то многим из нас несдобровать, а разграбить они всех разграбят. Им нужны кони, седла, одежда, стесняться они не будут. А потом, если они вернут свою власть, в казаках мы ходить не будем и землю нашу заставят снова с мужиками делить. Обороняться надо, если казацкого звания и добра своего не хотим лишиться. Решайте, как поступать.

Минуты две толпа растерянно молчала. Потом Платон Волокитин выступил вперед:

– Отбиваться, казаки, надо. Если душа в душу встанем, голой рукой нас не возьмут.

– Отбивайтесь себе на здоровье, а мы не хотим, хватит, навоевались. Мы капиталов не накопили, красными нас пугать нечего, – перебил его Лукашка Ивачев.

– Вот, гад, как ты заговорил теперь! – задохнулся от ярости Платон и пошел на Лукашку. – Значит, своих ждешь? Раздавлю, как поганого клопа!..

– Но-но, полегче на поворотах! – сказали разом низовские фронтовики и заслонили собой Лукашку.

Многие кинулись на фронтовиков с матерщиной и угрозами. В любую минуту могла начаться над ними расправа. Каргин постарался не допустить этого. На фронтовиков он был озлоблен не меньше других, но, увидев, как дружно обрушились на них посёльщики, решил, что после этого они образумятся и притихнут.

– Господа станичники! – закричал он. – Махать кулаками сейчас не время. Давайте предупредим фронтовиков в последний раз. Пусть слушаются и не идут поперек, иначе дело для них кончится плохо.

– Нечего предупреждать, – подал голос молчавший до сих пор Сергей Ильич. – Сейчас же надо переарестовать всю эту сволочь!

– Предупредить!.. Арестовать!… – загорланила вразнобой толпа.

Но ареста требовали только богачи и их немногочисленные сторонники. Остальные, во главе с Каргиным, стояли за последнее предупреждение фронтовиков.

Примолкшие фронтовики облегченно вздохнули и думали теперь о том, чтобы поскорее убраться со сходки.

Водворив тишину, Каргин сказал:

– Раз мы решили создать дружину, давайте выберем командира. Какие будут предложения?

– Ты и будешь командиром! – единодушно закричали все.

Быстро сходив домой и наскоро поужинав, Каргин с винтовкой за плечами вернулся на площадь, где уже начали собираться вооруженные чем попало казаки. Через час собралось около двухсот человек. Не пришли низовские фронтовики, большинство бедноты и многие из середняков. Не пришел и Сергей Ильич с сыновьями, рассудив, что будет кому воевать и без него. Зато, к великому удивлению Каргина, явились с берданками в руках Северьян Улыбин и Герасим Косых. Они решили, что в их положении пока лучше пойти в дружину, а там уже разобраться, что делать дальше.

Собравшихся Каргин разделил на две сотни. Командовать первой сотней назначил Епифана Козулина, а второй – гвардейца Лоскутова. Привезенные из станицы винтовки Каргин распределил между сотнями поровну и велел вооружить ими лучших стрелков.

Затем, отправив сотни рыть окопы на северной стороне, у поскотины, он решил идти сгонять тех, кто предпочел отсиживаться дома. В помощники себе он взял Платона и человек двадцать пожилых стариков.

К первому зашли они к Гордею Меньшагину.

Гордей в прошлом году ходил по мобилизации на Даурский фронт, вдоволь натерпелся там всяческих страхов и решил, что больше воевать не будет. Завидев казаков, он спрятался за печку. Платон вытащил его оттуда, дал ему хорошую затрещину и велел отправляться во вторую сотню.

– Если не явишься туда, завтра же закатим тебе порку, – посулил он на прощанье.

Когда вышли из избы, Каргин сказал Платону:

– Ты, брат, больно круто берешь. Надо полегче как-нибудь.

– Нечего им за чужой спиной отсиживаться, – ответил Платон. – Воевать, так уж всем миром.

Второй, к кому они зашли, был Сергей Ильич. Платон и другие казаки заробели, и говорить с Сергеем Ильичом пришлось Каргину:

– Ты что же это отличаешься? – сухо спросил он Чепалова. – Против красных распинаешься больше всех, а как воевать с ними, так сразу в кусты позвало? Надо совесть иметь.

– Ну, ты меня не совести и не равняй со всеми-то. Не равняй! – сразу окрысился на него Сергей Ильичи.

– Это почему же?

– А потому, что я уже одного сына лишился, и остальных на убой не погоню. А сам я из возраста вышел, чтобы воевать-то.

– Вот как! Значит, мы должны твои капиталы защищать? Мы дураки, а ты умный? Так выходит, что ли? Где у тебя Никифор и Арся?

– Я здесь, – выходя на кухню из темной столовой, отозвался Никифор, красный от стыда.

– Собирайся, а мы Арсю поищем.

– А кто вам разрешил обыски тут делать? Вон отсюда! – Сергей Ильич вскочил на ноги и загородил дверь в столовую.

– Сволочь ты после этого! – взорвало Каргина. – Пойдемте, казаки. Глядеть на эту трусливую стерву тошно.

– Я тебе эту «стерву» попомню! Я тебя проучу! Станичному пожалуюсь, в суд подам! – загремел Сергей Ильич и, увидев, что Никифор собирается идти вслед за казаками, приказал ему сидеть дома.

– Пошел ты к черту, из-за тебя теперь нам проходу не дадут! – злобно прокричал Никифор и, сорвав со стены берданку, побежал на улицу.

Тревожно и смутно было в ту ночь в Мунгаловском. Спокойно спали одни лишь грудные дети. На северной околице, расставив по кустам секреты, окапывались дружины. В улицах толпились и возбужденно переговаривались старики, пугая друг друга самыми дикими слухами о красных. В оградах, захлебываясь, лаяли собаки, ржали и били копытами оседланные на всякий случай кони. В избах занимались ворожбой на бобах и картах девки и бабы, отбивали перед иконами земные поклоны старухи. А на нижнем краю поселка, дожидаясь красных, собрались фронтовики и работники богачей. Идти в дружину они наотрез отказались. Гнать их силой, как это было сделано с другими казаками, Прокоп и Каргин не решились. У фронтовиков, по слухам, были винтовки и гранаты.

В полночь связной привез предписание Шароглазова выслать разведку на Уров. Каргин отобрал Платона Волокитина, Северьяна Улыбина и восемь молодых, не бывших еще на службе казаков. Они должны были добраться до крестьянской деревни Мостовки, установить, есть ли там красные, и к десяти часам утра вернуться обратно.

Проводив их, Каргин пошел проведать секреты, расположенные в кустах впереди поскотины. Подувший с полуночи студеный северо-западный ветер со свистом раскачивал кусты, кружил прошлогодние листья. Небо, затянутое серыми косматыми облаками, становилось все ниже и ниже. Казаки в секретах поеживались от холода и все в один голос требовали смены.

Оставалось проверить еще один секрет, когда Каргин услыхал шум и возглас перепуганного человека. Он бросился на крик и столкнулся лицом к лицу с Никулой Лопатиным и Гордеем Меньшагиным.

– Стой! – схватил он запыхавшегося Никулу за шиворот и спросил, что случилось.

– Собака, паря, – дико тараща глаза и скосив на сторону широко разинутый рот, прохрипел Никула.

– Какая собака?

– Красная, должно быть… Ученая… На разведку посланная. Как она на нас кинется!.. Хорошо, что я не растерялся. Трахнул ее прикладом по зубам. И…

– А куда ты летишь сломя голову?

– Так ведь это ж собака. Побежишь, ежели у нее пасть, как у борова.

Вдруг Никула рванулся из рук Каргина. Из-за ближайшего куста выбежала пестрая собака. Радостно взвизгнув, кинулась она под ноги к Никуле и стала лизать его ичиги.

– Сгинь, нечистая сила! – взвыл Никула, пиная собаку.

– Дядя Никула, – сказал в это время веселым голосом Гордей. – Да ведь это твоя Жучка. Ей-Богу, она!

– Чтоб ее громом разразило! – облегченно вздохнул Никула.

– Эх вы! Вояки! – презрительно бросил Каргин и, пообещав прислать смену, приказал им вернуться на прежнее место.

Через полчаса сменить разведчиков пришли Герасим Косых и Юда Дюков.

Когда они остались в кустах одни, Юда сразу же зашептал своему напарнику:

– Спутал нас, дядя Герасим, черт с богачами. Они свои капиталы защищают, а нам за каким лешим с красными воевать? Неладное это дело, шибко неладное. Возьми вот меня. Я Ромке Улыбину по гроб жизни обязанный, а ведь он, так и знай, в красных. Очень свободно, что мне сегодня стрелять в него придется. Как подумаю об этом, тошно делается. А тебе ведь еще должно быть хуже. Белопогонники-то твоего единоутробного брата казнили.

– Не расстраивай ты меня лучше, Юдка… Молчи, – сказал Герасим.

Но Юда не унимался. Закрывшись от ветра воротником полушубка, привалился он вплотную к Герасиму и сыпал прерывистым шепотком:

– Ежели идут красные на Нерчинский Завод, не миновать им нас. У них, конечно, впереди люди, знающие эти места, едут. Хвати, так Ромка и едет в головном дозоре. Предупредить бы их!.. Будь у меня конь, подался бы я к ним навстречу. Я в прошлом году за советскую власть воевал, а теперь… дядя Герасим…

– Ну, чего тебе?

– А ежели взять и пешком к ним податься?

– Экий ты удалый! Далеко ли пешком-то уйдешь? Вот-вот светать станет. Да и куда идти-то? Попрешь наобум, да на семеновцев же и нарвешься. Лежи уж лучше и помалкивай до поры до времени. Даст Бог, воевать нам нынче не придется. А завтра оно видно будет, что и как. Только не проговорись смотри…

После тревожной ночи богачи решительно потребовали от Каргина разоружить фронтовиков. Оставив за себя у поскотины гвардейца Лоскутова, Каргин с тридцатью отобранными казаками с Царской улицы отправился на нижний край.

В сизом утреннем свете, переполошив низовских собак, окружили казаки стоявшие рядом избы Лукашки Ивачева и Петра Волокова.

– Открывай! – одновременно забарабанили они прикладами в двери обеих изб.

У Ивачевых открыла им сени трясущаяся с перепуга мать Лукашки.

– Лука твой дома? – спросил у нее Каргин.

– Уехал недавно.

– Куда уехал?

– А кто его знает, куда. Распрощался с нами и уехал.

Каргин разочарованно присвистнул и приказал тщательно обыскать сени, избу и подполье. Но Лукашки нигде не оказалось.

– Эх, Елисей, Елисей, – сказал Архип Кустов. – Большую мы оплошку по твоей милости сделали. Надо было с вечера всю эту сволочь арестовать. Теперь они, так и знай, все к красным смотались.

Но большая часть фронтовиков оказалась дома. Уехали из поселка только четыре человека: Лукашка, Симон Колесников, Гавриил Мурзин и Александр Шитиков. Остальные мирно спали дома.

Врываясь к ним в избы, дружинники грубо будили их и принимались искать оружие. У Петра Волокова и Ивана Гагарина нашли винтовки, у троих – берданки и у остальных девяти человек – гранаты и шашки.

После обыска фронтовиков согнали в избу к Ивану Гагарину, и Каргин попытался уговорить их вступить в дружину.

– Нехорошее у вас на уме, ребята, – обратился он к фронтовикам, когда остался с ними с глазу на глаз. – О чем вы думаете, на что надеетесь, любому посёльщику видно. Народ арестовывать вас требует. Молите Бога за нас с Прокопом. Жалко нам ваших родителей и детей. Сами знаете, какое сейчас время. Стоит вас отправить в Нерчинский Завод – и расхлопают вас там всех до одного за мое почтение.

Говорил он долго, все еще надеясь переубедить фронтовиков, доказать им, что казакам не по пути с большевиками. Но как ни пытался он примирить между собою своих посельщиков, это ему не удавалось. Он и сам чувствовал, что слова его повисают в воздухе и к ним глухи фронтовики.

Захватив Александровский Завод и значительно пополнив свои ряды, повстанцы простояли в нем несколько суток. По поводу дальнейших действий возникли резкие разногласия. Наиболее горячие головы требовали идти завоевывать города и крупные железнодорожные станции. Другие считали это преждевременным и настаивали на продолжении удачно начатого рейда от села к селу, от станицы к станице, чтобы поднять на восстание все восточное Забайкалье.

Пока продолжались эти ожесточенные споры, атаман Семенов бросил на подавление восстания крупные силы. Два кадровых казачьих полка подошли к Александровскому Заводу со стороны Даурии. После неудачного боя с ними повстанцы вынуждены были начать отход через хребты в долину Газимура. Ободренные успехом, семеновцы неотступно преследовали их; приток свежих сил в отряд прекратился. Примкнувшие к восстанию не по убеждению, а глядя на других, стали в одиночку и группами исчезать из отряда.

Тогда Бородищев предпринял отчаянную попытку задержать наседающего противника. Свободный эскадрон численностью в сто сорок человек, в который были отобраны исключительно бывшие фронтовики, оставил он под командой курунзулайца Кузьмы Удалова в засаде на одном из хребтов. Любой ценой эскадрон должен был задержать противника хотя бы на сутки.

Кузьма Удалов, коренастый и крутогрудый казачина тридцати трех лет, был угрюм и суров с виду. В его типичном для забайкальца обличье было больше бурятских, нежели русских черт. Широколицый и скуластый, имел он вместо усов торчащие вразброс волоски. Росли эти волоски у него только над краями широкого рта, полного удивительно ровных и белых зубов. Имел Кузьма привычку постоянно щипать свои усики, на людей глядеть исподлобья, словно вечно был недоволен, разговаривал мало и неохотно. Человек он был совершенно неграмотный, но с умом и смекалкой, Бородищев полагался на него, как на самого себя.

Узнав, какие надежды возлагались на него Бородищевым, Удалов коротко ответил:

– Ладно, задержу, – и потребовал права выбрать себе взвод командиров по собственному усмотрению.

Бородищев согласился. Удалов отобрал во взводные Романа Улыбина, Семена Забережного и приискового рабочего Ивана Анисимовича Махоркина. Все трое были его товарищами по лесной коммуне. Характер и повадки каждого из них он хорошо изучил и знал, что они не подведут. Махоркин и Забережный были оба под стать друг другу – расчетливые, осторожные и – когда надо – непреклонные. А Роман же отличался в последних боях быстротой соображения и стремительностью действий. На его счету было дерзкое нападение на учебную команду в Александровском Заводе. С тридцатью бойцами взял он в плен восемьдесят шесть молодых семеновских солдат без всяких потерь со своей стороны. Нападение совершил днем, захватив команду на учебном плацу, где колола она штыками чучела. Роману же принадлежала идея первой, удачно осуществленной засады под Акатуем, во время которой был захвачен обоз с патронами.

Забирая Романа к себе, Удалов сказал ему:

– Вот что, Ромка. Кусать белопогонников ты умеешь. Куснешь – и ходу. А теперь попробуй кусаться и насмерть стоять, где тебе будет приказано.

Для засады Удалов выбрал высокий хребет, северный склон которого был отлогим и лесистым, а южный – крутым и безлесным. На южном склоне, недалеко от перевала, торчали по обе стороны дороги глыбы камней. Между ними виднелись кустики горной таволожки и шиповника. Здесь Удалов расположил взводы Махоркина и Забережного, а взводу Романа приказал спуститься с хребта и занять небольшую одинокую сопку справа от дороги.

– Сидите на сопке, пока белопогонники не напорются на нас. А когда напорются да побегут, подбавьте им жару. Потом подавайтесь к нам и снимайте по дороге с убитых оружие. Патронов у нас на четыре обоймы, а продержаться нам надо весь день.

Роман быстро занял сопку. Своих коней бойцы спрятали на западном ее склоне, в глубокой промоине, заросшей кривыми березами, а сами залегли среди замшелых плит вдоль гребня сопки. До дороги было от них шагов двести.

Семеновцы не заставили себя долго ждать. Через полчаса с юга, от видневшейся вдали деревни, показался их разъезд. В некотором отдалении от него шла головная сотня. Потом появились и главные силы. Между ними и сотней было версты полторы. В бинокль Роман видел, что это была конница численностью до двух полков. Сквозь поднятую пыль взблескивали на солнце пики и трубы духового оркестра, желтело казачье знамя…

– С оркестром идут, – сказал Роман, обернувшись к бойцам. – Хорошо бы его отбить у них.

– Неплохо бы, – отозвался Васька Добрынин, самый меткий во взводе стрелок, – да шибко много их…

Разъезд прошел мимо сопки на рысях с винтовками на изготовку. Роман продолжал напряженно разглядывать казаков в бинокль. Проводив их, повернул бинокль на подходящую сотню. Когда она поравнялась с сопкой, стал отчетливо различать конские морды и лица казаков. Это были все лица, какие немало он повидал на своем веку. Видел он то лихо закрученные усы, то рыжие бороды во всю грудь, то взбитый на папаху вороной или русый чуб. Каждый казак по-своему сидел в седле, держал поводья, по-своему смеялся или хмурил брови, поигрывал от нечего делать нагайкой или тайком от вахмистра, ехавшего сбоку, курил цыгарку.

Вдруг Роман обратил внимание на посадку одного казака. Она показалась ему странно знакомой. Избоченясь и склонив голову налево, казак покачивался в такт конскому шагу, и так же лениво покачивалась его вытянутая книзу рука, на которой висела нагайка. Когда казак поднял голову, Роман узнал в нем Данилку Мирсанова.

– Вот сволочь! – невольно выругался он вслух.

– Ты это кого? – удивленно спросил Васька.

– Дружка своего узнал. Раньше нас с ним, бывало, водой не разольешь. На Семенова в прошлом году вместе ходили, а теперь, гляди, переметнулся к семеновцам. Покажем мы ему сегодня, как с большевиками воевать.

– Ты мне его покажи. Ежели его на хребте не хлопнут, так я его на обратном пути выцелю.

– Ладно, – Роман с секунду поколебался, потом улыбнулся, – вон сбоку, видишь? – и показал ему на вахмистра, под которым в эту минуту вздыбился рослый белоногий конь.

– Запомним… – сказал значительно Васька. – Только бы не запоздали там наши, а то и нам хана выйдет.

– Удалов не проморгает, не бойся, – успокоил его Роман, с опаской поглядывая туда, откуда уже доносило порывами ветра звуки марша.

Удалов спокойно пропустил мимо себя разъезд, вынул из зубов трубку и тихо передал команду:

– Приготовиться! – И когда сотня подошла вплотную, скомандовал: – По белопогонникам… огонь!

Четким, дружным, опустошительным залпом сорвало с коней ехавшего впереди офицера и несколько рядов казаков. В страшной сумятице повернули остальные назад. Пригнувшись к конским гривам, бросая пики, летели они к хребтам, вдогонку им гремели залп за залпом, звучно отдаваясь в горах.

Казаки головной сотни считали себя уже спасенными, но по ним ударили с сопки, и прорвалось мимо нее не больше половины.

– По коням! – крикнул Роман и побежал в промоину к коноводам.

В ту же минуту над гребнем сопки разорвалась шрапнель. Вторая лопнула почти над промоиной. Каленым градом хлестнуло по кустам, по каменным плитам.

Бежавший рядом с Романом молодцеватый гвардейского роста боец упал как подкошенный. Осколком шрапнели ударило его прямо в висок.

Повскакав на коней и захватив с собой убитого, отправились к своим. По дороге снимали с трупов семеновцев патронташи и винтовки. А семеновские батареи били беглым огнем по хребту, затянутому пылью и дымом.

На месте засады Удалова уже не оказалось. Он укрылся на северном скате хребта, в лесу, где лежал еще местами сизый ноздреватый снег. На гребне хребта оставались только наблюдатели эскадрона. Укрываясь от артиллерийского обстрела, они сидели под скалой.

Удалов, Забережный и Махоркин стояли и дожидались Романа на дороге. Они сразу набросились на него с расспросами. Интересовала их больше всего численность противника и его намерения. Роману, взбудораженному всем пережитым, хотелось подробнее рассказать обо всем, но, боясь показаться несерьезным, отвечал он коротко и сдержанно.

Когда он вернулся к своему взводу, который расположился на поляне влево от дороги, бойцы его курили душистые папиросы.

– Где это разжились? – спросил он их.

– У одного офицерика я нашел в сумке, – ответил Васька, уже оказавшийся в новых сапогах со шпорами, и тут же похвастался: – А ведь я-таки срезал твоего дружка-то. Сперва коня под ним ухлопал, а потом и его гвозданул.

– Врешь, обознался, – усмехнулся Роман, видевший, что Данилка благополучно удрал.

– Ничего не обознался. Я ведь, паря, с него потом револьвер и шашку снял.

– А он с усами или без усов? – продолжал допытываться Роман.

– С усами и толстомордый такой.

– Ну, тогда это не он. Усы у Данилки еще не выросли.

– И не вырастут теперь, – не сдавался Васька.

Скоро наблюдатели донесли, что спешенные казачьи цепи подымаются на хребет. Повстанцы бросились занимать позицию на хребте. Удалов распоряжался на бегу:

– Сенькин взвод – направо, Ромкин – налево! Остальные за мной!..

С окрестных сопок били по гребню пулеметы. Пули пощелкивали о камни, взметали песок. Внизу горела подожженная снарядами трава на просохших солнопеках. Огонь гнало ветром вверх, прямо на партизан.

Роман, пригибаясь, пробежал к открытому месту и упал под обрывистым скатом за кучу камней. Выглянул из-за них и увидел: семеновцы шли, прикрываясь низко стлавшимся дымом. В дыму то тут, то там мелькали их ссутуленные фигуры в зеленых стеганках, в сизых папахах. Было до них не больше двухсот шагов, и оба фланга их двигались туда, где у партизан не было ни одного бойца. У Романа пробежал по спине холодок. Было очевидно, что на флангах семеновцы выйдут на гребень и тогда легко займут весь хребет. Роман решил немедленно жиденькую цепочку своих бойцов растянуть еще больше влево.

Он поднял половину своих бойцов и по северному склону побежал с ними по камням к опасному месту. В это время пулеметы умолкли, и семеновцы с криками «ура» бросились в атаку. Партизаны встретили их дружной стрельбой и гранатами, но тысячеголосый их рев все рос и ширился и там, куда бежал Роман с горсткой бойцов, подкатывался к самому гребню.

Вдруг впереди себя Роман увидел семеновцев, выскочивших на гребень в каких-нибудь двадцати шагах. Было их человек десять. Потные и багроволицые, с вытаращенными глазами, с распяленными в крике ртами бежали они прямо на него. Устрашающе поблескивали примкнутые к винтовкам штыки.

– Со штыками, сволочи, а мы без штыков! – обожгло Романа чьим-то паническим криком, и от этого крика он на мгновение оробел, но затем, перебросив в левую руку карабин, выхватил из ножен шашку.

– Бей гадов! – всплеснулся его призывный выкрик, и, думая только о том, как надо отбиваться шашкой от штыка, бросился он навстречу семеновцам.

Коренастый урядник в заломленной набекрень папахе бесстрашно ринулся на него. Подпустив урядника вплотную, в самое последнее мгновение Роман с ловкостью кошки увернулся от штыка, выбил из рук урядника винтовку и, сделав стремительный выпад, вонзил ему шашку в левый бок.

В короткой рукопашной схватке семеновцы были истреблены, но следом за ними подоспела новая волна атакующих. Засев на гребне, они сосредоточенным ружейным огнем выбили у Романа двенадцать бойцов. С остальными он вынужден был отойти в лес, к коноводам.

Одновременно с ним туда отошли со своими взводами Забережный и Махоркин. У Махоркина потерь почти не было, но взвод Забережного поредел почти наполовину. Ему также пришлось выдержать рукопашный бой.

– На этом хребте повоевали, хватит, – угрюмо обратился к эскадрону Уваров. – Попробуем на другом схлестнуться. Жалко, много добрых ребят загинуло. Ну, да оно не напрасно. Долго будут помнить белопогонники это место.

Пока отходили к следующему хребту, погода испортилась. Как часто бывает в Забайкалье в эту пору, разыгравшимся ветром нагнало студеные хмурые тучи. Без конца неслись они с северо-запада, опускаясь все ниже и ниже. На вершинах дальних хребтов забелел просыпанный тучами снег.

Вечером началась мокрая апрельская пурга. Хлопья сырого снега то тихо и отвесно падали на землю, то косо и стремительно летели, как пули. Бойцов и коней сначала вымочило тающим снегом, а потом начало донимать пронизывающим ветром и мелкой ледяной крупой, со свистом бившей из непроглядной тьмы.

Поздно ночью эскадрон добрался до глухой таежной деревушки. Мокрых, дрожащих от холода коней попрятали по дворам, закутав попонами, собственными шинелями и полушубками. Полные торбы реквизированного у местных богачей овса навесили им на морды. Но и этими мерами не всех коней уберегли от гибели. К утру, когда землю прихватило почти тридцатиградусным морозом, самые слабые лошади пали.

А пурга бушевала весь день и назавтра. Закончилась она снегопадом, завалившим леса и пади глубоким, почти аршинным слоем снега.

Только на третий день эскадрон мог присоединиться к своим главным силам, стоявшим в Газимурском Заводе. И только он пришел туда, как началась оттепель. В один день растаял весь снег. Все ручьи и речки сразу превратились в бурные потоки, а дороги стали на несколько дней совершенно непроходимыми.

Семеновцы не показывались, и Бородищев, пользуясь передышкой, отправил в окрестные станицы и села своих гонцов и агитаторов поднимать народ.

Через день он послал и Романа Улыбина с его взводом для разведки и вербовки новых бойцов в большое село Тайнинское, расположенное к востоку от Газимурского Завода.

В Тайнинское прибыл Роман под вечер. В селе жило смешанное крестьянско-казацкое население. Одной половиной его управлял поселковый атаман, другой – сельский староста. Роман арестовал атамана и старосту и быстро собрал жителей на совместную сходку.

– Товарищи, – обратился он к ним не свойственным ему басом. – Я – командир разъезда красных партизан. Наш партизано-повстанческий отряд занял Газимурский Завод. Вторую неделю мы воюем с белопогонниками. За это время мы побывали во многих местах и везде в наш отряд вступали добровольцы. Жители Курунзулая ушли к нам все поголовно. Я знаю, что в восемнадцатом году от вас на Семенова ходила целая рота. Думаю, что и теперь найдутся желающие бить белопогонников.

С минуту тайнинцы молчали, теребя концы широких кумачовых и далембовых кушаков, которыми были подпоясаны все без исключения. Потом вперед выступил рослый, средних лет мужик и сбитой на затылок заячьей папахе и широченных плисовых штанах. Уперев кулаки в бока и посмеиваясь, он спросил:

– А много у вас этих самых добровольцев-то?

– Да под тысячу подваливает.

– Ну а как насчет оружия? Снабдите?

– Берданкой снабдим, ежели запишешься, а винтовку в бою добудешь, – усмехнулся Роман.

– Тогда давай записывай, – довольный его ответом, сказал мужик и, назвав свою фамилию, повернулся к своим: – Ну а вы чего, граждане, думаете?

– Я бы записался, да коня у меня нет, – пожаловался русый паренек в рыжей куртке из конского волоса.

– Коня найдем. У любого богача возьмем по твоему выбору, – объявил Роман, строго глядя на кучу недовольно зашумевших тайнинцев.

– Раз так, пиши, – показал чистые белые зубы паренек.

– И меня записывай.

– И меня тоже! – наперебой закричали в той стороне, где стояли помоложе и победнее одетые жители.

Скоро, глядя один на другого, записались семьдесят шесть человек. Больше половины из них не имело никакого оружия, и человек двадцать были безлошадными. Оружие, коней и седла для них реквизировали у местных богачей, с которыми, помня наказ Бородищева, Роман много не разговаривал.

Судьбу арестованных атамана и старосты поручил он решить своим новым отрядникам. Атамана они единодушно оправдали. Был он из середняков и службу свою нес спустя рукава. Но старосте, барышнику и контрабандисту, повинному в аресте бывших красногвардейцев, вынесли обвинительный приговор. Постановлено было захватить его с собой и сдать в партизанский ревтрибунал.

Вернуться в Газимурский Завод Роман решил назавтра утром, чтобы ободрить и порадовать партизан своей удачей. Однако ночью случилось то, чего он не предвидел. Повстанцы были выбиты из Завода и стремительно отступили вниз по Газимуру, не сумев или не успев предупредить об этом Романа.

Утром, когда он готовился к выступлению, перед селом появились семеновские разъезды. За разъездами двигались по двум дорогам густые колонны кавалерии. Тогда Роман вывел свой отряд на сопки к востоку от села, намереваясь обстрелять оттуда семеновцев. Но примкнувшие к нему тайнинцы не согласились на это. Вблизи Тайнинского они не решались вступить в бой с семеновцами, боясь, что за понесенные в бою потери те жестоко расправятся с их семьями. Роману пришлось согласиться с ними. Сопки покинули без боя.

Вынужденный действовать на свой страх и риск, Роман принял решение отходить по Нерчинскому тракту на прииски Яковлевский и Быструю. Этот выбор он сделал потому, что на приисках надеялся значительно пополнить свои отряды. А за приисками начинались знакомые для него места. От Яковлевского был всего один дневной переход до Орловской, и между всеми своими заботами Роман подумывал о том, что неплохо было бы нагрянуть туда во главе отряда. Он ясно представлял себе, какой переполох наделает он своим появлением в родной станице, как изумит друзей и перепугает врагов.

Однако об этом можно было пока только мечтать. Командовать сотней людей, из которых три четверти всего лишь накануне взялись за оружие, оказалось нелегким делом. Сильные разъезды белых все время шли по пятам. Задерживать их надо было засадами на хребтах и в ущельях, а делать это как следует бойцы его не умели. То они открывали преждевременную стрельбу, то при первых же ответных выстрелах садились на коней и пускались в бегство. Некоторые из них, попав с первого же дня в такую переделку, уже раскаивались, что помогли партизанить. Их приходилось ободрять, уговаривать и всем своим поведением показывать, что все идет как надо.

К вечеру белые отстали, и повстанцы заняли прииски, разделившись на две группы. Приисковые рабочие с нетерпением ждали партизан. Сто восемнадцать человек влились там в отряд, и среди них оказались посельщики Романа – Никита Клыков и Алеха Соколов.

Придя записываться в отряд, Никита Клыков не узнал Романа, да и сам он, обросший бородой и одетый, как настоящий приискатель, был неузнаваем. Первым делом он объявил:

– Я, товарищ командир, вроде как бы уголовный, – голова его непроизвольно дернулась, – в прошлом году убил я по пьяной лавочке у себя в поселке двух человек. Один из них был настоящей сволочью, и о нем я не жалею, а вот другой пострадал напрасно. За мою провинность готов я к стенке хоть сейчас. Целый год я скрывался по приискам, а больше не могу. Либо хлопните меня, либо возьмите к себе в отряд.

– Ладно, – подумав, ответил Роман. – Примем мы тебя. Только ты всегда должен помнить, Никита Гаврилович, что своим проступком здорово ты навредил в Мунгаловском.

– А откуда ты меня знаешь? – изумился Никита.

– Отчего же мне тебя не знать, если я сам мунгаловский. Разве ты меня не узнал?

– Хоть убей, не припомню. Молодой ты, без меня, должно быть, вырос. Я ведь восемь лет на службе и на войне мотался. А когда домой вернулся, всего два дня там и пожил. Угораздило пойти на гулянку и натворить беды. Горячий я и большевистской власти шибко приверженный, из-за этого все и вышло… Не гадал я, брат, не чаял, что в жизни у меня так получится. Домой ехал – новую жизнь мечтал строить, а вместо этого вон что наделал. Каяться теперь поздно. Кровью вину свою смою. Веришь ты мне?

– Верю, – твердо ответил Роман и стал расспрашивать Никиту, где и как он жил все это время.

…Назавтра отряд выдержал четырехчасовой бой с третьим семеновским казачьим полком, две сотни которого зашли ему в тыл, а остальные наступали в лоб. Потеряв до шестидесяти человек убитыми, ранеными и разбежавшимися, отряд пробился в тайгу и к вечеру через таежные хребты вышел на Половинку (Половинкой назывался постоялый двор между поселком Солнечным и Орловской).

В сумерки на Половинку прискакал на хозяйском коне работник орловского атамана Шароглазова Никишка Седякин. От него и узнал Роман, что в станице организована дружина. До этого он думал идти туда, чтобы присоединить к отряду всех сочувствующих красным казакам. Но теперь пришлось от наступления на станицу отказаться, и он повернул со своим отрядом вниз по Урову, на северо-восток.

Пройдя за ночь верст сорок, на рассвете отряд занял Мостовку, где снова значительно пополнился. Мостовцы почти все поголовно присоединились к повстанцам.

Роман, сидя в горнице местного кулака, ломал голову над тем, что делать дальше, как вдруг услышал, что на заставе, выставленной в сторону Мунгаловского, вспыхнула беспорядочная стрельба.

Посланные на разведку дружинники дождались рассвета на чепаловской заимке. Было совсем светло, когда они рискнули отправиться дальше. Ехали, не торопясь, с парным дозором впереди. В голых синеющих лесах исступленно токовали тетерева. В одном месте тетеревиный ток был на прогалине возле самой дороги. Развернув свои хвосты наподобие лиры, распустив подбитые белым пухом крылья, сновали среди редких кустов багульника иссиня-черные птицы. Они чуфыркали и шипели, затевали яростные потасовки, подпрыгивая и взлетая.

Завидев всадников, тетерева метнулись сперва в глубь леса, потом взлетели на макушки гигантских лиственниц и, вытягивая шеи, стали зорко оглядываться по сторонам.

Солнце выкатилось из-за щетинистой, как кабанья хребтина, сопки – ослепительно искристое, веселое. Скоро заструился над лесами нагретый воздух, рассеялась голубая дымка в падях, и стало видно далеко вокруг. К полудню сделалось совсем тепло. С новой силой буйно зашумели, выходя из берегов, ручьи и речушки.

За Ильдиканским хребтом маленькая речушка Листвянка затопила береговые кусты и неслась на север, к Урову, широким и бурным потоком. Крутясь, проплывали по ней ноздреватые, с вмерзшими в них листьями голубые и зеленые глыбы льда, корье и щепы с лесных вырубок и целые деревья с набившимся в сучья черным слежалым сеном.

Платон, одетый в стеганую куртку из синей далембы и в сбитую на ухо сизую мелкокурчавую папаху, сутулый и сумрачный, ехал рядом с Северьяном и жаловался ему раздраженным баском:

– Нынче я, паря, и дров не успел заготовить. Теперь ведь самое время лес валить, а тут воевать изволь. Раньше, когда жил у меня в работниках Федотка, мы с ним вот в этой пади, – показал он влево от дороги, – за неделю по сто возов заготавливали. Работать Федотка умел.

– Не слыхал ты, где Федотка теперь? – спросил у него Макся Пестов.

– Об этом Северьяна надо спросить: он про Федотку больше моего знает.

– Откуда же мне знать-то? – с обидой возразил Северьян.

– От своего сынка. Ведь они, хвати, так вместе с Федоткой у партизан путаются.

– Нет, Ромка сам по себе прячется. Он зимой-то с повинной приехал, к атаману хотел идти утром, а вы его арестовать вздумали. И напугали…

– Не заливай уж лучше, – отмахнулся Платон. – Не с повинной он приезжал, а в разведку. Гляди, так он теперь тоже в красной шайке ходит. Так что тебе красных бояться нечего, не то что нам, грешным.

– Ты меня не подкалывай! Нечего мне всякий раз Ромкой в глаза тыкать! Он у нас – ломоть отрезанный. Мы с Авдотьей на него рукой махнули, раз не послушался нас.

– Врешь! Коснись дело, так стрелять, небось, в него не станешь.

– Конечно, рука на сына-то не подымется, – признался Северьян, – а только я не одобряю его.

Недалеко от деревни Мостовки, где Листвянка сливается с таежной речкой Хавроньей, подступили к самой дороге слева крутые высокие сопки, отделенные узкими и глухими ущельями. На склоне сопок голубели каменные россыпи, на вершинах белел березник. Справа бурлила и пенилась ярко сверкающая вода. А впереди, за кронами высоких лиственниц, уже виднелись крыши Мостовки и голая сопка на ней, странно похожая издали на лобастое человеческое лицо. Причудливые группы кустарников и деревьев были глазами, ртом и носом этого гигантского, белого зимой и зеленого летом лица.

От моста через Листвянку в дозоре ехали восемнадцатилетние парни Лариошка Коноплев и Димка Соломин. Держались они шагов на двести впереди остальных. За одним из крутых поворотов, в устье пади, лежал у дороги огромный замшелый валун. Из-за этого валуна и вышел навстречу дозорным бывший кустовский работник Алеха Соколов. В руках у него были только кожаные рукавицы. Лариошка вскинул на Алеху берданку, но тот, дружелюбно посмеиваясь, сказал:

– Брось баловаться, еще убьешь ненароком. Куда это несет вас нелегкая?

– Да красных ищем, – опустив берданку, ответил ничего не подозревавший Лариошка.

– Красных… – рассмеялся Алеха и махнул рукой.

В ту же минуту из-за валуна выскочили вооруженные винтовками и гранатами люди с красными ленточками на шапках. Перепуганные насмерть парни побелели и затряслись, забыв обо всем, что наказывал Платон, отправляя в дозор.

– Слезайте с коней, вояки! – приказал Алеха, выхватывая из-за пазухи револьвер.

Мысленно прощаясь с белым светом, парни покорно слезли и подняли руки. Их обезоружили, отвели с дороги в кусты.

В это же время на дорогу позади остальных дружинников вылетели из другого ущелья конные партизаны с шашками наголо. Услыхав топот у себя за спиной, дружинники обернулись, и Платон обреченно ахнул:

– Пропали, братцы!

В переднем из несущихся на них всадников он узнал посельщика Никиту Клыкова, который в прошлом году убил Иннокентия Кустова и Петрована Тонких.

– За мной! – чужим голосом вскрикнул перепуганный Северьян и поскакал.

Дико нахлестывая коней и холодея от ужаса, бросились за ним остальные. Но впереди стояли на дороге и спускались с сопки десятки партизан. Для спасения оставался только единственный путь на заречье. Круто осадив коня, повернул тогда Северьян к речке, широко и стремительно катившей мутную темную воду. Только один Платон последовал за ним. Остальные стояли с поднятыми руками на дороге.

– Ну, не погуби, родимый, – прошептал, обращаясь к коню, Северьян и сполошным криком «грабят!» заставил его кинуться в бурный поток.

Храпя и фыркая, сорвался конь с высокого берега в ледяную воду и поплыл. Северьян свалился с седла и поплыл рядом с ним. За спиной он слышал частые беспорядочные выстрелы. Верный конь быстро вынес его к противоположному берегу, но выбраться на него никак не мог. Берег был крутой и заледенелый. Тогда Северьян бросил поводья и уцепился за куст. Через минуту он стоял на берегу, а конь с печальным ржаньем тонул в бурлящем, ослепительно сверкающем потоке.

Пригибаясь и петляя, побежал Северьян через падь к синеющему лесу и скоро скрылся из виду.

Платон же никак не мог заставить своего коня броситься в воду. Плача от бешенства, хлестал он его нагайкой, но ничего не мог поделать. Партизаны с криками «сдавайся!» подлетели к нему, и первый, кого увидел среди них Платон, был Никита Клыков.

– Попался, га-ад! – жег его голубыми холодными глазами Никита, уперев ему в грудь японский карабин. – Молись богу! Сейчас я тебя на распыл пущу.

– Никита, брось дурака валять! – закричал на Клыкова пожилой партизан с окладистой бородой. – За самосуд-то знаешь, что бывает?

– Да ведь это гад, каких мало на свете.

– Все равно не давай рукам волю. Если он подлец, его судить будем.

Никита, ругаясь, отъехал от Платона.

Приказав отряду строиться и ждать распоряжений, Роман с ординарцами поскакал на заставу. В деревне лаяли взбудораженные близкой и гулкой стрельбой собаки, всхрапывали и метались на привязях партизанские кони. На дороге стояли целые озера талой воды. В них отражались по-весеннему белые облака, крутые, поросшие лесом сопки, дробились солнечные лучи. Подбадриваемый гулкими, частыми выстрелами, Роман хлестал нагайкой своего Пульку. С линяющего конского крупа летела от ударов клочкастая пыльная шерсть, на крестце оставались косые темные полосы. Разбрызгивая воду из луж, стлался Пулька в ровном и легком галопе, на зависть выносливый и резвый. Ординарцы на своих вымотанных трудными переходами конях остались далеко позади.

Едва Роман доскакал до ворот поскотины, как стрельба на заставе утихла. Остывая от возбуждения, поехал он шагом. Из-за дальних голубоватых кустов тальника показались гнавшие в деревню пленных дружинников конные партизаны. Тесной кучкой шли дружинники по обочине грязной дороги. Первый, кого узнал среди них Роман, был Платон Волокитин. Платон шагал со связанными за спиной руками, не разбирая дороги и часто спотыкаясь. Из-под папахи текли по лицу его струйки пота, на правой щеке, чуть повыше коричневой родинки, дергался живчик.

У Романа сдавило сердце, горячей мутной волной ударила в голову кровь. Было время, когда питал он к Платону глубокую ребячью симпатию только за то, что не было на всей Аргуни человека сильнее его. Слышал Роман немало досужих рассказов о чудовищной силе Платона. Обмирая от восторга, глядел он на праздничных игрищах, как тягался Платон на палке один с семерыми и перетягивал их, как ломал в руках подковы и сгибал медные пятаки. Но подрос Роман, и развеялось прахом его мальчишеское преклонение перед Платоном. Самонадеянный и хвастливый богач стал смертельным его врагом.

Узнав Романа, Платон похолодел. Серым налетом покрылось его лицо, обвисли губы. Зато молодые дружинники почувствовали себя веселей.

Ничем не выдав своего волнения, Роман по-начальнически строго спросил конвоиров:

– В чем дело, ребята?

– Да вот словили белых гадов, – ответил ему одноглазый партизан на пегой кобыленке. – На месте бы пришить их следовало, да, говорят, они твои посельщики.

– Ну, здравствуйте, герои! – насмешливо поздоровался тогда Роман с дружинниками.

Все они, кроме Платона, виновато и обрадованно улыбаясь, ответили ему.

– Куда это вас черти гнали?

– В разведку мы ехали, – ответил Димка Соломин. – Силком заставили ехать-то. Нас ведь всех поголовно в дружину итти заставили. Даже твой отец, и тот не открутился.

Не расслышав последних слов, Роман стал допытываться, кто у них за старшего. Кивком головы Димка указал на потупившегося Платона и добавил:

– А помощником у него Северьян Андреевич был.

Романа словно обухом по голове ударило. Красные языки заплясали перед глазами,

– Куда же отец девался? Убили его, что ли?

Одноглазый партизан захохотал:

– Нет, брат, утек твой папашка. Он попроворнее всех оказался. Такого деру дал, что только его и видали. Кинулся через речку вплавь, коня утопил, а сам выбрался и сиганул в тайгу. Геройский он у тебя, родитель-то твой.

Засмеялись и остальные партизаны. Роману стало неловко перед ними, и он ожесточенно выругался:

– Вот старый черт! Значит, последнего коня утопил. И какая нелегкая его в разъезд понесла?

– А что ж ему делать было? – рассудительно заговорил Димка. – Из-за тебя на него шибко косо поглядывают. Время-то, сам знаешь, какое.

С заставы прискакали Никита Клыков и Алеха Соколов. Возбужденный Никита стал рассказывать, как поймали дружинников. При виде его пленники снова притихли. Затаенный ужас плеснулся у них в глазах.

– Что же теперь делать-то с ними будем, Северьяныч? – закончив рассказ, поинтересовался Никита. – В расход выведем?

– Разберемся сначала, – ответил Роман и приказал вести дружинников в деревню.

Вступившие в отряд мостовцы, узнав Платона, который им крепко насолил ежегодными скандалами и тяжбами из-за потравы мунгаловских сенокосов, толпой заявились к Роману. Все в один голос требовали они, чтобы Платон был расстрелян.

– Расстреливать его без суда не дам, – твердо заявил Роман. – Я его знаю не хуже вас, товарищи. Но у нас имеется ревтрибунал, который судит всех врагов советской власти. В трибунал мы и передадим его.

– А где он, твой трибунал? Что-то не видим мы его, – сказал на это один из подошедших мостовцев.

– Он находится при нашем основном отряде, на соединение с которым мы завтра выступаем.

– Ну, это долгая песня, – не сдавался мостовец. – Отряд-то еще найдешь или нет, а время не ждет.

– Отговорками, товарищ командир, занимаешься! – закричал другой. – Ты нам голову не морочь. Лучше уж прямо скажи, что отпустить своего посельщика собираешься.

Романа передернуло от его слов. Правая рука его рванулась к маузеру, лицо исказилось от гнева:

– Как ты смеешь ставить меня рядом с ним! Он мне не кум и не сват. Если ты хочешь знать, так я сам бы срубил ему голову. Но я не предводитель шайки разбойников, а партизанский командир. Я подчиняюсь командирам, которые постарше меня и поумнее. Как мне приказали, так я и буду поступать.

Мостовцы погорланили и, ничего не добившись, разошлись недовольные.

Тогда Роман собрал всех своих сотенных и взводных командиров и, внутренне волнуясь, сказал:

– Надо нам, товарищи, серьезно потолковать. Люди вы в большинстве новые и не все толком знаете, кто такие красные забайкальские повстанцы и за что они воюют. Воюем мы за советскую власть. Руководят нами те же самые большевики, которые нас на Семенова подымали в восемнадцатом году. Воюем мы не сами по себе, а вместе с крестьянами и рабочими всей России, вместе с Красной Армией. Говорю я это вот к чему. Красная Армия людей, которых берет в плен, не расстреливает всех без разбору. Так и мы должны поступать. Взяли мы вот сегодня в плен моих посельщиков. Всех я их знаю как облупленных. Из них настоящий наш враг только один Платон Волокитин. Остальные из-под палки в дружину вступали. Отцы у них малосправные или вовсе бедняки. Так что тут надо разобраться.

– Конечно, – сказал командир второй сотни, первым записавшийся в отряд на прииске Яковлевском. – Я предлагаю отпустить их на все четыре стороны. Пусть идут домой и расскажут, что мы не бандиты какие-нибудь. От этого у них в поселке многие заколеблются, когда коснется дело воевать с нами.

– А Платона надо расстрелять, – сказал Никита Клыков. – Я его, если разрешите, сам расхлопаю.

– Нет, Платона мы домой не отпустим, но и расстреливать сейчас не будем. У нас есть трибунал, он его и будет судить, – решительно заявил Роман.

Командиры согласились с ним, и он приказал привести взятых в плен молодых парней. Когда их привели, Роман обратился к ним:

– Хотите вступить в наш отряд?

Парни замялись, тревожно взглянули друг другу в глаза. Потом Димка Соломин сказал:

– Я бы записался, да отец меня тогда к себе на порог не пустит.

– И меня тоже, – заторопился поддержать его Лариошка.

Роман рассмеялся:

– Ну, я вижу, с вами каши не сваришь. Дадите слово, что больше не будете с нами воевать?

– Дадим, – заявили парни.

– Тогда можете отправляться домой. Только коней и ружья вам не вернем. Они нам нужны. Вам же это наука вперед, чтобы знали, что воевать с нами не только опасно, но и убыточно. Передайте там поклон моему отцу да скажите ему и другим посельщикам, что с белыми им не по пути. Пусть уж богачи за Семенова воюют.

Обрадованные парни охотно обещали передать Северьяну и посельщикам все, что наказывал Роман. Их освободили, и они, не медля ни минуты, отправились домой. Торопливо шагая по грязной дороге, они то и дело оглядывались назад – боялись, что Роман передумает и прикажет вернуть их обратно.

Напрасно дожидались в Мунгаловском посланных на разведку. Прошли все сроки, а они не вернулись. Вечером отцы и родственники их пришли к Каргину. Расстроенный, с заплаканными глазами старик Соломин напустился на командира дружины:

– Погубил ты наших ребят, Елисей. Какие, к черту, они вояки! У них ветер свистит в мозгах, а ты их вон на какое опасное дело отправил. Да и командира им выбрал такого, что хуже некуда. Платон только зубы скалить умеет да силой своей хвастаться. Так и знай, влипли по его милости ребята в беду.

– Бросьте вы раньше времени панихиду петь, – попытался их утешить Каргин. – Они могли и просто где-нибудь задержаться. Гляди, так вот-вот и вернутся. С ними ведь Северьян Улыбин, а этот куда попало не сунется.

– С Северьяном ты тоже маху дал. У него брат с сыном самые отъявленные большевики, а ты доверять ему вздумал. Случись что, так он сразу к красным переметнется. Ему-то они худого не сделают, а остальных порешат.

– Ну, на Северьяна ты зря говоришь. Никакой пакости он казакам не сделает. Мысли-то у него, может быть, и двоятся, но только к нам он такой веревочкой привязан, которую не вдруг порвешь.

– Что верно, то верно, – подтвердил его слова Елизар Коноплев, с похожей на веник, вечно всклокоченной бородой казак, лучший в поселке колесный и санный мастер. – А все-таки надо бы на розыски выехать.

– Подождем до завтра. Если к утру не вернутся, тогда я сам отправлюсь по их следам, – заявил Каргин. – Так что шибко не убивайтесь.

На другой день, поднявшись чуть свет и узнав, что разведчики не вернулись, Каргин решил ехать разыскивать их. Повел он на розыски целую сотню наиболее надежных и боевых дружинников.

Выступили по обогреву. День выдался на славу погожий и теплый. В полях за поскотиной дымились подожженные кучи навоза. По овсяным жнивьям бродили без всякого присмотра коровы, быки и овцы. Пели жаворонки, струился, сверкая, воздух. У Драгоценки с буйными криками вились над кустами стаи галок. Всюду властно вступала в свои права весна.

На просохшей дороге курилась от движения конницы серая пыль и медленно оседала на прошлогодние травы. Солнце пригревало спины дружинников, поблескивало на стволах винтовок, на металлических частях уздечек и седел. В рядах сдержанно переговаривались, невесело шутили. Только в хвосте колонны, где ехала безусая молодежь, слышался громкий и дружный смех. Гордей Меньшагин рассказывал, как перепугался Никула в секрете, не узнав своей собственной Жучки.

Выехав на Ильдиканский хребет, Каргин приказал дружине остановиться. Казаки спешились, стали подтягивать седельные подпруги, прохаживаться, разминая ноги. Каргин долго разглядывал из-под руки долину Листвянки, дальние сопки, тайгу. Не заметив нигде ничего подозрительного, сказал, обращаясь с пожилым дружинникам:

– Не нравятся мне эти чертовы горки. Если есть в Мостовке красные, то на сопках у них обязательно посты стоят. Они нас верст за пять увидят. Давайте подумаем, как лучше двигаться. На рожон переть в таком деле нечего.

Казаки наперебой стали предлагать пути дальнейшего продвижения. Самый разумный маршрут предложил Епифан Козулин. Он посоветовал двигаться не по дороге, а по кустам на берегу Листвянки, тянувшимся широкой и непрерывной лентой до самого ее устья.

– Правда, – сказал он, – галопом тут не полетишь, да ведь нам оно и не к спеху. Партизаны будут на дорогу поглядывать, а мы к ним по кустам пожалуем. Все согласились с ним, и сотня спустилась к Листвянке, весело шумевшей в кустах. За последние сутки она заметно сбыла, но все еще катила мутную воду почти вровень с берегами. По левому ее берегу и двинулась сотня дальше. Некошеная прошлогодняя трава и густые высокие кусты мешали движению, но зато надежно укрывали дружинников.

Скоро ехавшие впереди дозорные увидели шагающих по дороге людей. Было их восемь человек. Когда они приблизились, гвардеец Лоскутов обрадованно сказал:

– А ведь это, братцы, наши идут! Вот Лариошка Коноплев, вон Димка Соломин. Нет с ними только Платона и Северьяна. Видно, и в самом деле с ними что-то приключилось, раз они на своих двоих топают.

Парней окликнули. Узнав своих, они бегом пустились к дружинникам.

– Ну, что случилось? – спросил их нетерпеливо Каргин.

– В плену у красных были, вот что, – ответил за всех Лариошка.

– А как же вырвались от них?

– От них не вырвешься. Сами они нас домой отпустили.

– А где Платон с Северьяном?

– Платона красные заарестовали, а Северьян – тот в плен не попал. Мы перепугались да сдались, а он не сдался. Когда прижали нас к речке со всех сторон, мы руки подняли, а он через Листвянку вплавь кинулся. Сивку своего утопил, но сам выбрался на тот берег и в тайгу маханул. Стреляли в него красные, стреляли, а попасть не могли.

– Вот тебе и Северьян! – удивились дружинники.

– А знаете, на кого мы на первого-то нарвались? – перебил Лариошку Димка. – На Алеху Соколова, он ведь нас…

Но тут Лариошка, в свою очередь, перебил Димку:

– А командует красным отрядом Ромка Улыбин. Северьян-то задал стрекача от своего сынка. Когда красные узнали об этом, так все смеялись.

– Видели мы еще и Никиту Клыкова, – снова вмешался Димка. – Этот перестрелять нас хотел, а Алеха Соколов – тот по-хорошему с нами разговаривал.

– Ну а отряд у Ромки большой?

– Точно не знаем, а видать, что не маленький. С полк будет.

– Как же это вас отпустили-то?

– Очень просто. Идите, говорят, молокососы несчастные, к мамкам, да только не воюйте больше с нами.

– Эх вы, чадушки! – выругал их Каргин. – А с Платонм красные что сделали? Не расстреляли его?

– Сидит пока арестованный. Только, видать, добра ему мало будет. Мостовцы его хотели сразу же прикончить, но Роман не дал. Его теперь прямо не узнаешь. Строгий, важный такой. Настоящий командир. На одном боку маузер, на другом – шашка серебряная.

– Да, видать, пропал Платон, – вздохнул Каргин. – Его-то уж не помилуют… Разве нам попробовать отбить его?

– Нет, лучше не пробовать… Жалко, конечно, Платона, да дело-то рискованное, – заговорили дружинники из богатых. – Отбить его мы не отобьем, а сами пострадать можем.

Остальные охотно поддержали их. Видя такое настроение, Каргин возмутился. Возвращаться в Мунгаловский, ничего не сделав, считал он для себя позором.

– Значит, труса празднуем? Так, что ли? – обратился он к дружинникам, насупив брови и потемнев. – Узнает об этом Ромка, смеяться будет над нами. Бабы мы или казаки? Давайте хоть на партизанский пост нападем.

После долгих усилий удалось ему уговорить десяток наиболее смелых дружинников попытаться захватить партизанский пост, местонахождение которого указали вернувшиеся из плена.

Оставив дружину в кустах, Каргин с этими людьми перебрался на другой берег Листвянки и двинулся по лесу к сопке, на которой был пост. Не доехав до сопки версты полторы, дружинники спешились и по глубокому, извилистому рву стали обходить ее справа.

В лесу стоял запах оттаявшего багульника, мирно светило сквозь голые сучья солнце. Мокрые палые листья не шуршали под ногами, и дружинники шли бесшумно, перебираясь от дерева к дереву. С винтовкой наготове Каргин шагал впереди.

Скоро, махнув предостерегающе рукой, он упал и пополз. Дружинники последовали его примеру. Горький запах дымка нанесло на них. В двухстах шагах впереди дымился меж деревьями небольшой костер, у которого сидели три человека с нашитыми на папахи красными лентами. Тут же стояли привязанные к деревьям четыре лошади в седлах и ели овсяные снопы. Часового не было видно. Он прохаживался по самому гребню сопки и только изредка перекликался с сидящими у костра.

Он-то и заметил дружинников, когда они уже готовились стрелять в партизан. Опередив их, он выстрелил. Сидевшие у костра схватились за винтовки и бросились к коням. Дружинники дали по ним недружный залп и, никого не убив, заставили залечь за деревьями. В ту же минуту пулей нерастерявшегося часового, которому хорошо было видно сверху нападающих, с головы Каргина сорвало папаху. Каргин понял, что нападение не удалось, и стал быстро отползать назад. Остальные, выстрелив с досады по партизанским коням, последовали его примеру.

Часовой метнул сверху гранату. Она разорвалась, не долетев до дружинников. Тогда они поднялись и сломя голову побежали к своим коням. Вдогонку им гремела гулкая беспорядочная стрельба.

Добежав до коней, дружинники повскакали на них и помчались обратно. Сжигаемый стыдом и досадой, Каргин все же решил поддержать свой авторитет, чутьем угадывая, что сотоварищи по неудачной вылазке поддержат его.

Присоединившись к остальным дружинникам, он неожиданно напустился на них:

– Эх, вы… Говорил я вам, бабье трусливое, что надо всем сообща действовать… У нас людей не хватило. Шуму наделали, а толку не получилось. А можно было бы нагнать холоду красным и в Мостовке.

Дружинники виновато помалкивали, но в душе были довольны, что дело для них благополучно кончилось, и думали теперь только о том, чтобы поскорее вернуться домой. Рисковать головами никому не хотелось.

Только Каргин с дружинниками покинули Мунгаловский, как туда нагрянул карательный отряд есаула Соломонова. Прокоп Носков колол в огороде дрова, когда Соломонов влетел к нему на двор, сопровождаемый наемными баргутами в лисьих остроконечных шапках. Наезжая конем на Прокопа, Соломонов грубо спросил:

– Ты поселковый атаман?

– Так точно, господин есаул! – кинув руки по швам, ответил побледневший Прокоп.

– Большевиков у вас много?

– Никак нет, господин есаул! Какие водились, так все до партизан подались, – помня наказ большинства посельщиков – не выдавать никого, ответил Прокоп.

– Почему ты их не арестовал? Сочувствуешь им?

– Что вы, что вы, господин есаул! Сроду я им не сочувствовал, хоть кого угодно спросите.

– Почему же ты дал им возможность скрыться? Смотри у меня! – пригрозил Соломонов нагайкой.

– Приказов из станицы не было, а своим умом я не догадался.

– Составь мне список всех, кто ушел к партизанам, и доставь ко мне на квартиру. А сейчас скажи, у кого мне лучше остановиться.

– Удобнее всего у купца Чепалова. Дом у него просторный, стеснительно вам не будет.

– Хорошо. Пока я буду там завтракать, чтобы список был готов!

Через час расстроенный Прокоп со списком в руках пришел в чепаловскую ограду. Соломонов и Сергей Ильич сидели в зале за кипящим самоваром. Накрытый скатертью стол был уставлен закусками и бутылками с вином. Соломонов с красным лицом угрюмо слушал Сергея Ильича, который что-то выкладывал ему глухой скороговоркой. Прокоп в нерешительности остановился у порога. Увидев его, Соломонов поманил его пальцем:

– Проходи, атаман… Список готов?

Прокоп молча протянул ему вчетверо сложенный лист бумаги. Соломонов мельком заглянул в список и передал его Сергею Ильичу:

– Посмотрите, хозяин, не забыл ли кого атаман?

Сергей Ильич долго и сосредоточенно разглядывал список. Прокоп с волнением наблюдал за ним. Наконец Сергей Ильич сложил список, вернул его Соломонову и сердито сказал:

– Тут написаны только те, кого давно и след простыл. А у нас ведь и кроме них немало сочувственников большевикам.

Соломонов повернулся к Прокопу, оглядел его с ног до головы недобрым взглядом ястребиных глаз и сухо спросил:

– Как же это так получается, атаман? Ты мне сказал, что все ваши большевики в бегах, а на поверку выходит, что ты врешь?

– Которых я знал за большевиков, те удрали, – ответил Прокоп, глядя на Сергея Ильича умоляющим взглядом.

Но тот оттолкнул от себя блюдце с чаем и гневно закричал на Прокопа:

– А Петька Волоков кто? Не большевик? Да он всех хуже!.. А потом Ванька Гагарин, Северьян Улыбин, Гераська Косых!.. Всех их пошерстить надо, а ты вон что плетешь…

У Прокопа захолонуло в груди. Он понял, что слова Сергея Ильича дорого обойдутся ему. Соломонов побагровел от злости, сорвался со стула и крикнул:

– Эй, Бубенчиков!

Тотчас же в зале появился здоровенный рыжебородый вахмистр. Указав ему на Прокопа, Соломонов приказал:

– Всыпать ему двадцать пять горячих! У него память на большевиков отшибло. Может, после порки придет в себя.

Лицо Прокопа покрыла мертвенная бледность, от невыносимой обиды сдавило горло. Сергей Ильич растерянно уставился на Соломонова, чувствуя, что дело приняло совсем нежелательный оборот. Вахмистр сунул два пальца в рот и громко свистнул. Из толпы находившихся на крыльце баргутов двое в вишневого цвета халатах подбежали к нему. Оба они были рослые, с одинаково лоснящимися от жира круглыми лицами. По команде вахмистра баргуты бросились на Прокопа, схватили под руки и потащили из зала. Прокопа затошнило от дурного запаха их пропотевшей одежды и немытых тел. Он напружинил руки, чтобы вырваться от баргутов, но шедший сзади вахмистр приставил к его затылку револьвер и мрачно пошутил:

– Ты лучше, дядя, не брыкайся, ежели говядиной сделаться не хочешь.

Соломонов прицеплял уже к поясу шашку, когда Сергей Ильич осмелился робко заметить ему:

– Нехорошо получается, ваше благородие. Атамана пороть не надо бы. Выбирали его на эту должность всем поселком. Неизвестно, что скажут казаки, когда узнают, что выбранного ими атамана свои же, белые, наказали.

– Это еще что такое! Вы мне указывать вздумали? – вытаращил пьяные глаза есаул. – Прошу в мои дела не соваться! Я знаю, что делаю… Заразу нужно выводить решительно, где бы она ни водилась. А ваш атаман вперед умнее будет.

Сергей Ильич сконфуженно замолчал. Возражать Соломонову было опасно. «Отблагодарил меня, собака, за мою хлеб-соль», – с ненавистью подумал он про Соломонова, выходя вслед на ним на крыльцо. А тот, словно угадав его мысли, похлопал его по плечу и сказал:

– Охотно сочувствую вам, хозяин… Попали вы в неудобное положение, но помочь я вам ничем не могу. Служба обязывает меня наказать атамана, и я его накажу, а потом примусь за тех, кого вы мне указали. Они у меня Лазаря запоют… А сейчас не угодно ли полюбоваться, как мои молодцы будут разделывать атамана?

– Нет уж, от этого увольте, – замахал руками Сергей Ильич и, сердито крутя бородой, ушел с крыльца.

Как неприкаянный, суетливо заметался он по комнатам, заглянул в одно окно, в другое, завернул на минуту в спальню и быстро направился в кухню, из окон которой было видно предамбарье, где баргуты готовились пороть Прокопа. В кухне стояли у окна обе невестки и Кирилловна, со страхом и любопытством наблюдая за происходящим. Кирилловна молча оглядела Сергея Ильича злыми глазами и сокрушенно покачала головой.

– Подвинься! – грубо толкнул он ее в плечо и уставился в окно.

Прокопа только что повалили на доски, и два баргута уселись ему на ноги и один на голову. Соломонов стоял возле с папиросой в зубах. Выплюнув окурок, он что-то сказал вахмистру, и тот, закатав на правой руке рукав гимнастерки, взял у одного из баргутов нагайку. Только он замахнулся нагайкой, как бабы истошно ойкнули и закрыли платками лица, а Кирилловна отошла от окна в куть. Но Сергей Ильич все досмотрел до конца.

Вахмистр бил неторопливо и как будто небрежно. Но после каждого удара на оголенном, беспомощном теле Прокопа появлялись багровые полосы. После пятнадцати ударов, которые невольно отсчитывал Сергей Ильич, все полосы слились в одно ярко-красное пятно. Вид крови привел Соломонова в состояние дикого возбуждения. Голосом, полным торжества и злорадства, он хрипло закричал:

– А ну, подбавь! Подбавь, говорю!.. – И последние удары вахмистр наносил с такой яростью, что тело Прокопа подпрыгивало, и сидящие на нем баргуты, весело скаля зубы, напрягались изо всех сил, чтобы удержать его.

Когда брагуты оставили Прокопа, он первым делом попытался натянуть штаны. Но это ему не удалось. С почерневшим лицом, со спущенными на сапоги штанами дополз он до края предамбарья, и его стало рвать. Соломонов и баргуты, вскочив на коней, понеслись в Подгорную улицу. Сергей Ильич зачерпнул ковш воды и пошел к Прокопу. Прокоп уже поднялся на ноги и, морщась от боли, застегивал шатны. Сергей Ильич протянул ему ковш:

– Выпей, паря, легче будет, – но Прокоп, не глядя на него, размахнулся и выбил ковш у него из рук.

– Уйди, гад! – сказал он ему и, опершись на перила, закрыв фуражкой лицо, заплакал, давясь и всхлипывая.

Сергей Ильич трусливо огляделся по сторонам, поднял ковш и быстро зашагал прочь.

На свою беду Северьян Улыбин вернулся в поселок вскоре после ухода из него дружины. Бежал он от Мостовки не по дороге, а прямо через сопки. Ночь провел на одной из заимок, где обсушился и отдохнул. Оттуда утром и заявился в поселок, не повстречавшись с дружинниками.

Придя домой, он позавтракал, выпил бутылку водки и, чувствуя себя совершенно разбитым, залез на печку и уснул. Перед обедом его разбудила Авдотья и принялась рассказывать, что в поселок пришли каратели и что Прокопа заставили составить список на тех, кто сочувствует большевикам.

– Ты бы спрятался хоть в зимовье, – сказала встревоженная Авдотья.

– А чего мне прятаться-то? Я сам ведь дружинник. Меня, небось, не тронут, – ответил Северьян, но на всякий случай заставил ее пришить к своей рубашке урядницкие погоны, которые бережно хранились в семейном сундуке с тех пор, как вернулся он домой с японской войны. Потом нацепил на рубашку два своих Георгиевских креста и три медали и, полагая, что в таком виде к нему не подступятся никакие каратели, спокойно принялся починять свои ичиги.

Когда в ограду заявились каратели, он чуть побледнел и взглянул на висевшую на стене берданку, не зная, что делать – взяться ли за нее или сидеть и ждать. Авдотья заплакала, предчувствуя недоброе, но он прикрикнул на нее и не двинулся с места.

Два баргута в засаленных вишневых халатах ввалились в избу.

– Ты хозяин? – спросил Северьяна один из них.

– Ну, я. А что тебе надо?

– Твоя арестована, – наставил на него баргут коротко обрезанную винтовку.

– Кто ты такой, чтобы арестовывать меня, немытая харя? Ты видишь, кто я! – показал Северьян на свои кресты и погоны.

– Командир Соломона приказ давал. Его знает, моя не знает. Собирайся мала-мала ходи.

Северьян рванулся было к баргуту с кулаками, но передумал, махнул рукой и сказал:

– Пойдем, пойдем к вашему Соломону. Я ему все обскажу, – и как был в одной рубашке, так и вышел, сопровождаемый баргутами, на крыльцо.

У крыльца дожидался их верхом на коне младший урядник с одутловатыми щеками и закрученными в колечки черными усиками. Увидев кресты и медали на груди Северьяна и погоны с лычками старшего урядника, он привстал в стременах и взял руку под козырек:

– Здравия желаю, господин георгиевский кавалер!

«Вот русский, так русский и есть. Сразу видит, кто я», – подумал Северьян и, силясь улыбнуться, спросил:

– За что это арестовать меня вздумали?

– А так, значит, это ты и есть Северьян Улыбин? – Сразу урядник стал недоступно строгим. – Давай пошли к командиру, – приказал он и вынул из кобуры револьвер.

«Вот тебе и русский человек», – с горькой обидой подумал Северьян и тяжело спустился с крыльца.

Под причитанья Авдотьи и прибежавшего откуда-то Ганьки его погнали к церкви, где собирали арестованных. Когда пригнали туда, вахмистр подъехал к Соломонову, крутившемуся перед арестованными на коне, и что-то сказал ему. Соломонов подлетел к Северьяну:

– Ты что, подлец, кресты и погоны на себя нацепил! – И нагнулся с седла, чтобы сорвать с него знаки отличия.

– Ты за кресты, господин есаул, не цапайся. Я их кровью добыл и не тебе их срывать с меня. Ты лучше скажи, за что арестовали меня? Я ведь сам дружинник.

– Дружинник! – еще больше взъярился Соломонов. – Я таких дружинников на деревья вздергиваю. Где у тебя, сволочь, сын и брат?

– Где они, я не знаю. А только я тебе за них не ответчик. За меня все наше общество поручится.

– Молчать! – заорал Соломонов и принялся хлестать Северьяна нагайкой.

– Собака! Гадина! – закрываясь от него руками, кричал в исступлении Северьян до тех пор, пока не сбил его с ног прикладом подбежавший баргут.

Потом с него сорвали кресты и погоны и всего окровавленного впихнули в толпу арестованных посельщиков.

– Ну, брат Северьян, как ни выслуживался ты перед богачами, а вместе с нами очутился. Ни кресты, ни погоны не помогли, – сказал ему Иван Гагарин.

– Ни перед кем я не выслуживался, – ответил Северьян и заплакал, а потом рассказал ему, какую непростительную глупость сделал, что, находясь в разведке, не сдался красным только потому, что испугался оказавшегося среди них Никиты Клыкова.

– Выходит, Никитка живой и у красных воюет? – изумился Гагарин. – Вот тебе и раз. И все-таки зря ты его испугался. Там бы испугом отделался только, ведь красным-то отрядом, я слышал, твой Ромка командует. Я сам сегодня думал до него податься, да не успел.

– Что я наделал, что я наделал! – сраженный этой новостью, с тоской проговорил Северьян, а про себя подумал: «Так мне, дураку, и надо!»

Мунгаловские дружинники возвращались в поселок. Предвкушая близкий отдых, размашисто вышагивали и весело поматывали гривами кони. Ехавшая наособицу молодежь, гикая и насвистывая, лихо пела:

Казаки постарше угощали друг друга табаком и вели оживленные разговоры. Богачи с Царской улицы жалели Платона, вспоминая, каким молодцом-запевалой бывал он на праздничных гульбищах. Низовские не могли забыть, как удирал от сына Северьян Улыбин. Надеясь найти его дома, собирались соседи посмеяться над ним.

Еще от козулинской мельницы увидели дружинники уходившую из поселка колонну конницы, которая уже поднималась на хребет по дороге в Нерчинскому Заводу. По длине колонны определили, что было в ней не меньше полуторы сотни.

– Значит, без нас у нас гости были, – сказал Епифану Каргин.

– А не красные это?

– Нет, свои. Красным тут взяться неоткуда, – ответил Каргин и, обогнав ехавший шагов на двести вперед разъезд, спокойно поскакал в поселок. Ему не терпелось узнать, что за часть прошла через Мунгаловский.

На улице, напротив избы Прокопа Носкова, стояла толпа стариков, явно чем-то удрученных. Среди них оказался и Егор Большак с синей папкой под мышкой.

– Беда, паря, у нас стряслась! – крикнул он подъезжающему Каргину.

– Какая беда?

– Карательный отряд к нам приходил. Арестовали всех низовских фронтовиков, которые дома были. Ну, эти сами на себе шкуру драли. Только ведь, кроме них, еще Северьяна Улыбина забрали, Алену Забережную и мать Лукашки Ивачева. Этих-то уж совсем ни за что.

– А что же вы тут с Прокопом делали? Не давали бы, да и все.

– «Не давали»! – раздраженно сказал Большак. – Прокопа-то самого выпороли. Лежит сейчас, бедняга, пластом на печи. Это ему Сергей Ильич удружил. Он ведь всю эту беду-то натворил. Девятнадцать человек по его милости арестовано.

– Хреновая, выходит, власть-то у нас, – вмешался в разговор старик Соломин. – Виданное ли дело, чтобы поселкового атамана пороли? А тут разложили его наемные нехристи, исполосовали до полусмерти, и управы на них искать негде.

– Найдем. Жаловаться атаману отдела будем, – сказал пораженный новостью Каргин и, озлобясь, принялся ругать Сергея Ильича: – Вот тоже, сволочь, на нашу голову навязался. Как с красными воевать, так у него брюхо болит, а посельщиков выдавать – он первый.

Подъехали дружинники. К случившемуся отнеслись они по-разному. Богачи в один голос заявили, что фронтовикам туда и дорога. Но большинство мунгаловцев было возмущено. Сергея Ильича они ругали, как только умели.

– Вот что, посельщики, – обратился Каргин к дружинникам, – заварил Сергей Ильич кашу, а как придется ее расхлебывать – возьмет да за границу со своими капиталами укатит. А нам это может боком выйти. Случись, грешным делом, что красные возьмут поселок, – и полетят тогда наши головы. Тогда уж пощады нам ждать не придется… Догнать бы сейчас карателей и заявить начальству ихнему, что не согласны мы на арест посельщиков.

– Еще что не выдумаешь! – закричал Архип Кустов. – Арестовали сволочей – и с рук долой. Нечего нам в это дело соваться.

– Догнать-то оно не штука, – сказал рассудительный Матвей Мирсанов, отец Данилки, – да будет ли из этого толк? Свяжись с карателями, так и сам, чего доброго, под арест угодишь.

– Ну, этого они сделать не посмеют. Мы ведь одной с ними власти. Если мы все, в одну душу, потребуем, чтобы освободили наших, то нас послушаются.

– Верно! – горячо поддержал Каргина Герасим Косых.

– Ничего не верно! – закричали дружинники с Царской улицы.

После долгих споров и криков человек шестьдесят согласились ехать с Каргиным догонять карателей. Когда они поскакали из поселка, каратели уже успели перевалить хребет и скрыться из виду. Дружинники стали настигать их в Вермичной пади у Черного колка.

Увидев несущихся вдогонку за его отрядом дружинников, Соломонов решил, что это красные. Мастер только пороть и расстреливать, красных он боялся пуще огня, а к тому же еще и не надеялся на своих наемных сподручников.

Диким голосом подал он тогда команду:

– Рубите к черту арестованных!

Баргуты выхватили шашки, и началась леденящая душу расправа над безоружными людьми. Их рубили, кололи пиками, топтали конями.

Северьяна Улыбина, бросившегося бежать в кусты, настиг сам Соломонов, смял конем и дважды полоснул шашкой. Старуху Ивачеву развалил от плеч до пояса вахмистр Бубенчиков. Алену Забережную, успевшую заслонить голову рукой, рубанул баргут на вороном коне. С пораненной рукой и рассеченным виском упала она в придорожную канаву. Добивать ее баргуту было некогда. Часть карателей во главе с Соломоновым уже неслась сломя голову по дороге, и баргут пустился вдогонку за ними.

Когда дружинники подоспели к месту побоища, то увидели страшную, навечно врезавшуюся им в память картину. Все девятнадцать человек валялись изрубленные на дороге и в придорожных кустах. Чубатый красавец Петр Волоков, не решившийся уехать вместе с Лукашкой и Симоном, лежал обезглавленный, широко раскинув ноги в рыжих ичигах. Маленький, проворный Юра Дюков сидел, привалившись спиной к кусту шиповника. Из его разрубленной до бровей головы вывалились ему на колени серые куски мозга. Иван Гагарин лежал на дороге, уставив в небо полные ужаса, широко раскрытые глаза, а в груди его торчала пика с порванным ремнем-налокотником.

Разъяренные дружинники, проклиная карателей, дали им вдогонку несколько залпов. Потом слезли с коней и стали осматривать порубленных. Дружинников била злая, нервная дрожь, у многих показались на глазах слезы. В эту минуту даже те, кто еще вчера грозили убитым всяческими карами, видели в них только людей, над которыми учинили страшную, потрясающую расправу.

Герасим Косых подбежал к Северьяну, судорожно загребавшему в агонии корявыми, натруженными руками залитый кровью песок, и не выдержал, разрыдался. Натянув на ладонь рукав своей стеганой куртки, он всхлипывал и тер кулаком глаза. Вдруг до него донесся заставивший его содрогнуться женский голос.

Он вскинул голову и в трех шагах от себя увидел Алену Забережную. С растрепанными, до времени поседевшими волосами стояла она на коленях на бровке канавы и, придерживая пораненную руку здоровой, обреченно спрашивала:

– Добивать, что ли, будете? Давайте уж тогда скорее.

– Что ты, что ты! – не помня себя, закричал Герасим и бросился к ней. – Мы ведь отнять вас у карателей хотели, да опоздали. Не бойся ты нас. Дай-ка я возьму у тебя платок да перевяжу тебя…

Кроме Алены, в живых оказались бывший чепаловский работник Маркел Мигунов и Михей Черемнов. У Маркела было разрублено шашкой плечо, у Михея – прострелена грудь.

Дружинники подобрали раненых и вернулись с ними в поселок.

Остановив свой отряд у ворот чепаловского дома, Каргин заехал к Сергею Ильичу и вызвал его на крыльцо.

– Иди полюбуйся, сволочь, что ты наделал! – сказал он дрожащим от злости голосом. – Всех арестованных каратели порешили.

– А я что? Какая моя тут вина? – громко, чтобы слышали все, заговорил Чепалов. – Каратели и без меня знали, кого арестовать. Так что не сволочи ты меня лучше и убирайся к чертям!

– Ты всегда прав! – закричал Каргин и, решив, что это на виду у народа не будет лишним, трижды с ожесточением полоснул Чепалова витой нагайкой по лицу и по голове.

– Караул!.. Убивают!.. – заорал Чепалов, заслоняясь руками. А Каргин круто повернул коня и поскакал по улице.

Вечером Маркел Мигунов умер. А назавтра мунгаловцы хоронили убитых. Проводить их на кладбище сошелся почти весь поселок. Бабы и девки навзрыд голосили, а казаки сокрушенно и озабоченно толковали о том, что многим теперь из них не сносить головы, если партизаны не будут разбиты.

Через день казаки семи возрастов были вызваны в Орловскую, где формировалась трехсотенная станичная дружина. Уполномоченные от всех тринадцати поселков в тот же день собрались на станичный круг, чтобы выбрать командира дружины. Неожиданно для Каргина на эту должность был единогласно выбран он. В тот же день он отправился за получением указаний к атаману отдела в Нерчинский Завод.

Возвращаясь из Нерчинского Завода, Каргин заехал в Мунгаловский и узнал, что за день до этого скрылись из поселка Прокоп Носков, Герасим Косых и еще человек двенадцать из бедноты.

«Так и знай, к партизанам подались», – решил Каргин, удрученный этой новостью, и у него впервые шевельнулась горькая, заставившая его похолодеть мысль, что борется он за безнадежное дело.

Основные партизанские силы, отступая вниз по Газимуру и Урюмкану, оказались в труднодоступной горной тайге. Побросав обозы, пробирались они по вьючным тропам от поселка к поселку, от зимовья к зимовью. Шли через каменные кручи хребтов, через узкие, сумрачные коридоры ущелий, где кипели седые от пены ручьи и речки. В тайге, по солнопекам, зеленел брусничник, стоял будоражливый запах багульника и нагретых лиственниц, а на высоких голых вершинах сопок все еще лежали снега. На вечерних и утренних зорях дули оттуда резкие пронизывающие ветры. Партизаны отчаянно мерзли на ночных стоянках у трескучих смоленых костров, и неунывающие остряки смеялись, что с одного бока у них июль, а с другого – декабрь. Четверо суток люди не видели ни крошки хлеба и питались мясом павших от истощения лошадей. В пути погибли все тяжело раненные бойцы. Штыками и шашками копали для них могилы и, молча свершив торопливый обряд погребения, уходили вперед, готовые умереть, но не сдаться на милость врага.

Загнав партизан в глухие таежные дебри, семеновские генералы, посланные на подавление восстания, объявили их уничтоженными. На все лады затрубили тогда белогвардейские газеты, что «красные шайки разбиты и рассеяны». Но это было упоение несуществующими успехами. Пожар восстания перекинулся только в новые районы.

Оставленные в покое партизаны заняли станицы Аркиинскую и Богдатскую. Там сформировали они новый кавалерийский полк – третий по счету, а также батальон пехоты из работавших на приисках китайцев. Из Богдатской Бородищев бросил сильные вербовочные отряды на Нижнюю Аргунь. Казаки Усть-Уровской и Аргунской станиц, сплошь медвежатники и белковщики, присоединялись к ним целыми поселками. Кое-где созданные белые дружины трусливо убегали при их приближении на китайскую сторону или сдавались в плен.

В селе Будюмкан к партизанам присоединился с небольшим отрядом, состоявшим из железнодорожных рабочих, крупный военный работник Даурского фронта Павел Журавлев. В поселке Кактолга, на Аргуни, разъезд под командованием Семена Забережного встретил пробиравшихся к партизанам членов областного подпольного революционного штаба Василия Андреевича Улыбина и бывшего командира одного из полков Коп-Зор-Газа Александра Зоркальцева.

На военном совете представителей всех партизанских частей Журавлев был выбран командующим армией. Бородищев – начальником штаба, а Василий Андреевич – начальником агитационно-организационного отдела. Каждый из них оказался на своем месте.

Энергичного и предприимчивого, твердой рукой наводившего в частях воинский порядок Журавлева хорошо дополнял хитроумный и расчетливый Бородищев. Василий Андреевич возглавил всю политическую работу. Он и другие большевики были той силой, которая организовывала и укрепляла партизанское войско, воспитывала в нем революционную сознательность и дисциплину.

На первых порах в армии, которая ежедневно умножала свои ряды новыми людьми, встречались случаи мародерства, самовольной реквизиции лошадей у жителей занимаемых деревень и станиц, жестокого обращения с пленными. Некоторые партизаны из казаков презрительно и высокомерно относились к вступившим в отряды китайцам. Василию Андреевичу и работникам его отдела пришлось всерьез заняться воспитательной работой с первого же дня. Он добился того, что все факты недостойного поведения партизан обсуждались на общих собраниях в полках и сотнях. На первый раз виновным выносилось общественное порицание или налагалось на них дисциплинарное взыскание. В повторных случаях они предавались суду ревтрибунала.

Одним из первых получил горячую головомойку от Василия Андреевича Федот Муратов. В Богдати Федот занимал со своим взводом один из лучших домов. Однажды, когда он выехал в глубокую разведку, дом этот отвели под постой бойцам пришедшего в станицу китайского батальона. Разведку провел Федот успешно и по возвращении получил благодарность от самого Журавлева.

Найдя свою квартиру занятой китайцами, он приказал им немедленно освободить ее. Выполнить его требование китайцы отказались. Произошла потасовка, в результате которой китайцы оказались на улице. Командир их побежал жаловаться в штаб.

Возмущенный Василий Андреевич тотчас же отправился с командиром на место происшествия. Федота и его бойцов застал он в просторной кухне за завтраком.

– Встать! – увидев его, гаркнул бойцам Федот.

Все вскочили на ноги и стали ждать, когда Василий Андреевич поздоровается с ними, чтобы лихо отрубить ответное «здравствуйте».

Но он не стал их приветствовать, а прямо обратился к Федоту:

– Что ты тут вытворяешь, товарищ взводный командир?

– То есть как это «вытворяешь»? – искренне изумился Федот.

– Ты с товарищами из китайского батальона по-хамски обошелся.

– А-а!.. Вон ты о чем! Да ведь они в нашу квартиру без нас тут влезли. Пришлось, раз они русского языка не понимают, по-другому с ними поговорить.

Василия Андреевича взорвало.

– Что же, по-твоему, китайцы – не люди! И как тебе не стыдно! Ты красный партизан. Ты воюешь за братство и равенство всех, у кого на руках мозоли, а позволяешь себе такие штучки. Китайцы у нас только при советской власти и почувствовали себя людьми. Поэтому они и пришли воевать за советскую власть бок о бок с тобой. В тебе они товарища видят, красного командира, а ты им свинство свое показываешь.

Федот стоял перед ним красный и растерянный, глупо вытаращив глаза. Бойцы стояли молча, потупившись.

Отчитав их как следует, Василий Андреевич сказал, что вопрос об их недопустимом отношении к китайцам поставит на полковом собрании, и ушел.

Вечером состоялось собрание бойцов Первого полка. Василий Андреевич выступил на нем с большой речью. Он рассказал, как царское правительство разжигало вражду между народами, населяющими Россию, как натравливало их друг на друга, чтобы держать их в повиновении.

– На западе России оно устраивало еврейские погромы, – сказал он, – в Баку не раз провокационно вызывало армяно-татарскую резню, а на Дальнем Востоке и в Забайкалье пугало русское население «желтой опасностью». Все это делалось для того, чтобы народ не видел, где его настоящие враги. Невежество и наши сословные предрассудки помогали в этом царю и буржуазии. Раньше у нас было в Забайкалье так, что казаки считали настоящими людьми только себя. Царя теперь давно нет, но с дикими предрассудками того времени еще не все расстались. Вот сидит перед нами здесь и хлопает глазами мой посельщик, – показал он на Федота. – Этот вековечный батрак, голь перекатная. А казачьим гонором и он заражен. Он не задумался выкинуть партизан-китайцев из дома. Бойцы его взвода, вместо того чтобы одернуть его, помогали ему в этом. Таким людям, товарищи, мы должны сказать, что они позорят звание красного партизана, помогают своими поступками нашим врагам. Миловать за это мы их не будем, а будем беспощадно наказывать вплоть до предания суду.

Выслушав Василия Андреевича, бойцы закричали:

– Позор!..

– Выгнать его к черту из партизан!..

– Из командиров снять!..

Водворив тишину, командир полка Кузьма Удалов сказал:

– Давайте сперва послушаем, что на это сам Федот скажет. Признает он, что худо вел себя?

– Признаю, – глухо, как в трубу, пробасил Федот и, помолчав, добавил: – Ошибся…

– Чтобы в другой раз не «ошибался», пусть в рядовых теперь походит.

– Правильно! – закричали бойцы. – Пусть ума наберется да от старых замашек отвыкнет.

Собрание постановило снять Федота из командиров и направить рядовым во взвод Семена Забережного.

Только бойцы начали расходиться по квартирам, как по улице проскакал ординарец Журавлева Мишка Лоншаков, тот самый Мишка, который в свое время был неразлучен с Василием Андреевичем. Он кричал во все горло:

– По коням!

С заставы донесли, что с юга к Богдатской подходит какой-то крупный кавалерийский отряд, и Журавлев решил на всякий случай привести полки в боевую готовность. Не успели бойцы сесть на коней, как поступило новое донесение: приближающийся отряд идет под красным знаменем.

– Значит, пополнение прибывает, – сказал Журавлев Бородищеву и Василию Андреевичу и распорядился построить полки для встречи отряда на окраине станицы.

Только полки построились на широкой луговине у поскотины, как из леса показался отряд. Завидев стоявшего с группой ординарцев впереди полков Журавлева, командир отряда, молодой еще черноусый казачина на белом породистом коне поскакал к нему с рапортом.

Не доехав до Журавлева каких-нибудь пяти шагов, он круто осадил коня, привстал на стременах и, кинув руку под козырек, молодцевато отрапортовал:

– Товарищ командующий! Отдельный партизанский отряд четырехсотенного состава под командой Улыбина прибыл в ваше распоряжение.

– Здравствуйте, товарищ Улыбин, – протянул ему руку подобранный и построжавший Журавлев.

В эту минуту Бородищев и Василий Андреевич, которых Роман не разглядел из-за того, что сильно волновался и видел только одного Журавлева да голову его коня, оба враз окликнули его:

– Роман! Ромаха!..

– Дядя! – вскрикнул изумленный Роман и, забыв о торжественности минуты, устремился навстречу Василию Андреевичу, улыбаясь простой и бесконечно счастливой улыбкой.

– Ура! – дружно и весело грянули ординарцы штаба, узнав от Мишки Лоншакова, кто такой командир вновь прибывшего отряда.

Мощным, все заполнившим кликом ответили им партизанские полки. И пошло перекатываться под ясным вешним небом от сопки к сопке, постепенно замирая, ликующее эхо, и радостно вторили ему деревья и камни на много верст кругом.

Приведенного в Богдать Платона Волокитина партизанский ревтрибунал судил в присутствии всех мунгаловцев. Ни один из них не подал голоса в защиту его. Лукашка, Симон Колесников и Гавриил Мурзин, которые приехали в партизанскую столицу на день раньше Романа, рассказали на суде, как требовал Платон на сходке их ареста, как кулаками и нагайкой гнал он не хотевших идти в дружину казаков.

– Зловреднее этого человека, товарищи судьи, у нас в поселке только один купец Чепалов, – закончил свою речь Лукашка.

– Есть еще Каргин! – крикнул Никита Клыков.

– Потом, потом об этом, – строго перебил их председатель ревтрибунала, сурового вида пожилой рабочий, одетый в бурятскую шубу, расшитую на груди цветными сукнами. – Ты давай по существу показывай. А о Каргине тогда поговорим, когда изловим его.

– Извиняюсь, раз не по существу.

Никита уселся на лавку и стал разглядывать портрет генерала Скобелева над головой председателя.

Наведя тишину, председатель обратился к Платону:

– Ну, так что ты можешь сказать в свое оправдание?

Платон, бесцельно мявший в руках свои желтые рукавицы, с трудом разжал губы.

– По дурности своей я это делал. Виноватый я, да только за то, что других слушался, чужим умом жил. Винюсь и раскаиваюсь теперь, гражданин товарищ…

– Поздно раскаиваться вздумал, – сухо оборвал его председатель и объявил: – Трибунал удаляется на совещание.

Члены трибунала, задевая шашками за стулья и ноги свидетелей, ушли в соседнюю комнату. Совещались они недолго. Через десять минут зачитали Платону смертный приговор. Одичалым взглядом обвел он своих посельщиков и, не подняв оброненных рукавиц, пошел из избы, сопровождаемый конвоем.

Вечером в тот же день на заседании штаба армии было решено идти в наступление на Нерчинский Завод. Роман, отряд которого влили в Первый полк, был утвержден командиром третьей сотни полка. Кузьма Удалов просил назначить к нему Романа помощником командира полка, но большинство членов штаба решило, что для такой должности Роман еще молод.

– Пускай походит в сотенных, – заключил Журавлев. – Если покажет себя как надо, тогда, может, и в полковые командиры произведем.

Узнав о своем новом назначении, Роман почувствовал себя обиженным. Он был уверен, что отряд его переформируют в полк и командовать им поручат ему. С честолюбием, которого не подозревал он в себе до своего кратковременного пребывания в больших начальниках, мечтал он совершить во главе полка такие подвиги, слава о которых разнесется по всему Забайкалью. Считая себя незаслуженно обойденным, переживал он свою досаду тайком от других.

«Ничего, я им еще докажу. Они про меня еще услышат», – думал он о штабных, принимая свою сотню, где и люди и кони одинаково пришлись ему не по душе. И только после большого разговора с Василием Андреевичем, который вылил на его разгоряченную голову добрый ушат холодной воды, осудив его зазнайство, он примирился со своим положением и взялся наводить в сотне порядок. Назавтра же он обзавелся таким трубачом, какого не было во всей армии. Усатый и круглогрудый трубач оказался мастером своего дела. Когда подавал он веселую, будоражливую команду на обед, труба его так и выговаривала:

С помощью Федота раздобыл Роман для сотни ручной пулемет. Пулемет был неисправный, но в сотне нашелся слесарь из оловяннинских железнодорожников, который быстро исправил его.

В поход выступили через день.

Первый и Четвертый полки двигались на Нерчинский Завод по берегу Аргуни. Они должны были занять станицы Олочинскую и Чалбутинскую, чтобы отрезать пути отступления семеновским войскам на китайскую сторону и соединиться южнее Нерчинского Завода с полками, обходившими город с запада. Не встречая сопротивления, полки стремительно продвигались вперед.

Когда стали подходить к Чалбутинской, Роман невольно раздумался о предстоящей встрече с Ленкой Гордовой. Ленка дала слово ждать его хотя бы три года. Но что он мог сказать ей после того, как снова свела и помирила его судьба с Дашуткой? Сказать, чтобы она махнула на него рукой и выходила замуж? По-хорошему так и следовало поступить. Но чувства его все время двоились. И чем ближе была Чалбутинская, тем больше Ленка заслоняла в его душе Дашутку. У него было такое ощущение, какое бывает перед большим и заведомо веселым праздником.

На одном из коротких привалов Роман упросил Симона Колесникова подстричь и побрить его. Ножницы попали Симону такие, которыми хороший хозяин овцу не решится стричь. Были они тупые и дико скрежетали в руках у Симона. Волосы они не стригли, а рвали, словно щипцы. Но Роман терпеливо вынес эту пытку и на вопросы Симона – не больно ли – отвечал:

– Валяй, чего там!

На подступах к Чалбутинской он молодцевато подскакал к Кузьме Удалову и, горяча Пульку, попросил:

– Разреши, товарищ Кузьма, моей сотне ворваться в станицу первой!

– Давай, если зудится, – милостиво разрешил грузный и широкоплечий Удалов, одетый в треснувшую по швам кожаную куртку и в желтые американские сапоги с зашнурованными голенищами. Роман спал и видел – заполучить себе такие же.

Круто повернув вздыбленного Пульку, он понесся к своей сотне.

Чалбутинскую увидели с перевала, где на обочинах дороги пробивалась первая зелень, катились по черным пашням гонимые ветром желтые мячики прошлогоднего перекати-поля. За станичными огородами синела вскрывшаяся Аргунь, тонули в лазоревой дымке маньчжурские сопки.

Роман поднял к глазам бинокль и увидел, как гуляла по Аргуни поднятая низовкой серебряная зыбь, вился над ближним островом коршун. Среди кипящих волн разглядел он боты и лодки, переполненные людьми. Все они торопливо плыли к китайскому берегу.

– Богачи удирают! – крикнул Роман партизанам и, дав коню поводья, скомандовал: – Ребята, а мной!

Выхватив из ножен шашку, крутя ею над головой и гикая, полетел он в намет по звонкой горной дороге. Дома, заборы и плетни станицы стремительно неслись ему навстречу, и с небывалой силой овладело им чувство жестокой радости, упоения этой войной и собственной молодостью.

Широкие станичные улицы словно вымерли. Огласив их бешеной скороговоркой копыт и криками «ура», пронеслись по ним партизаны и выскочили на берег Аргуни. Но было уже поздно. Последние лодки чалбутинцев приставали к крутому китайскому берегу. Весь берег там был усеян китайскими купцами, солдатами и китаянками, сбежавшимися поглядеть на невиданных большевиков.

Боясь, что партизаны начнут стрелять, чалбутинцы, задыхаясь, бежали и лезли на обрывистый яр, чтобы смешаться с китайцами. Но нашлись и такие, которые крыли партизан в бессильной ярости диким матом, грозили им кулаками.

– Сволочь красная!.. Гольтепа проклятая!.. – стоя у самой воды, яростно горланил какой-то бородач в расстегнутом полушубке и белой папахе.

Один из партизан, молодой и чубатый, с красным бантом во всю грудь, не вынес этого. Он вскинул винтовку и выстрелил. Бородач взмахнул руками и опрокинулся навзничь; китайцы и беженцы кинулись врассыпную. Китайский берег мгновенно опустел.

– Кто стрелял? – закричал Роман, обернувшись на выстрел.

– Я его, товарищ командир, резанул. Душа не стерпела! – весело ответил партизан.

– Давай сюда винтовку! – подскакав к нему, приказал Роман.

– Не дам! Подумаешь, какая беда, – беляка угробил.

– Давай и не разговаривай! – схватился Роман за маузер. – Ты знаешь, что ты наделал? Ты бузу международного масштаба устроил. Нам с тобой за это Журавлев головы снимет, – и Роман вырвал у партизана винтовку, снял с него шашку.

В это время на китайском берегу появились офицер и два солдата с белым флагом. Они спустились к самой Аргуни, и офицер, сложив рупором ладони, закричал на русском языке, не выговаривая букву р:

– Какое право ваша имеет стрелять по китайской местности?

Не разобрав как следует его слов, Роман ответил:

– Плохо слышу! Если хочешь разговаривать, садись в лодку, плыви в нашу сторону!

– А ваша наша не убьет? – спрашивал, надрываясь, офицер.

Роман приказал самому голосистому партизану ответить, что он обещает офицеру полную безопасность. Получив такое заверение, офицер рискнул переплыть на русскую сторону.

Выйдя на берег, он направился к Роману, возле которого стоял спешенный и обезоруженный виновник происшествия под конвоем двух партизан. Взяв два пальца под козырек своего кепи мышиного цвета, офицер отрекомендовался:

– Я помощник командира китайского кордона. Наша страна с русскими красными не воюет. Мы соблюдаем полный нейтралитет. Мы требуем по нашей территории не стрелять. В противном случае наши тоже будут стрелять.

– А зачем вы белобандитов к себе принимаете? – спросил его один из партизан. – Раз нейтралитет, так нечего беляков к себе пускать.

Роман свирепо глянул на партизана и приказал ему замолчать, а офицер с приторно-сладкой улыбкой ответил ему:

– Китайский народ шибко гостеприимный. Придет к нам красный, придет белый – всех принимаем. Такой наш закон.

Тщательно подбирая слова, которыми, как знал он из прочитанных книжек, надлежало изъясняться в подобных случаях, Роман обратился к офицеру:

– Господин китайский офицер! Красное командование уважает международные законы и в моем лице сожалеет об этом прискорбном случае. Оно приносит в вашем лице большим китайским начальникам свое извинение, – и он поклонился при этом так, как некогда кланялись в его присутствии приезжавшие к Лазо китайские парламентеры в шелковых халатах и черных шапочках. – Виновный в стрельбе, как видите, арестован и будет отдан под суд красного ревтрибунала.

Офицер, удовлетворенный его извинением, принялся угощать партизан сигаретками и дружески похлопывать менее суровых из них по плечу. Затем церемонно откланялся и отбыл на свою сторону.

– Видел, дура, как мне пришлось из-за тебя офицеру кланяться, – сказал тогда арестованному Роман, довольный исходом дела. – Гляди и кайся. Это же тонкое дело – международное.

Вернувшись в станицу, Роман поехал в ту улицу, где жила Ленка Гордова. Завидев издали гордовский дом, он показал на него своему спутнику ординарцу и распорядился:

– Поезжай быстро в тот дом. Скажи хозяевам, что к ним на квартиру станет командир сотни.

Выждав, когда ординарец спешился и вошел в дом, Роман направился вслед за ним. Ехал он, привстав на стременах, лихо заломив на ухо папаху и поглядывая по сторонам орел орлом.

Пока он спешивался и привязывал коня к столбу в широкой гордовской ограде, ординарец вышел из дома и сказал ему:

– Тут, паря, кроме глухой старухи, ни одной больше души нет.

– Как нет?

– Нет, да и все. А от глухой ничего толком не добьешься.

Разочарованный Роман вдруг почувствовал себя страшно усталым. Войдя в дом, он увидел в кухне Ленкину бабушку, старуху лет восьмидесяти, глухую и подслеповатую. – Здравствуй, бабушка! – крикнул он ей прямо в ухо.

– Здравствуй, сынок, здравствуй!

– Где у тебя семья?

– На китайскую сторону, батюшка, убежали. Испугались каких-то большаков, да и уехали. Со всем хозяйством уехали, здесь только меня да голые стены оставили.

– А внучка-то твоя, Елена, тоже уехала?

– Тоже, милый, тоже, – шамкала старуха.

Роман прошелся по опустелым гордовским комнатам, заглянул на минуту за ситцевый полог в горнице, где, как знал он, стояла Ленкина кровать, и медленной походкой вышел из дома.

От Гордовых решил он заехать к Меньшовым. В ограде у них увидел запряженных в телегу пестрых быков. На телеге лежали бороны и мешки с зерном. У коновязи были привязаны две лошади в хомутах. «Должно быть, на пашню ехать собрались, а теперь тоже в Китай махнули», – подумал он, слезая с коня. К эту минуту на крыльцо выбежала Марфа Андреевна, увидевшая его в окно.

Разглядев на его фуражке красную ленточку, Марфа Андреевна с явным облегчением рассмеялась:

– Вон они какие, большевики-то! А ведь мы думали, что они и на людей-то не похожи. Ну, здравствуй, здравствуй…

Они обнялись и расцеловались. Сдержанно посмеиваясь, Роман спросил, где у нее хозяева: дома или тоже в Китае.

– Какое тут дома! – принялась жаловаться она. – На ту сторону убежали. Как услыхали, что большевики идут, бросили все и кинулись за Аргунь. Боюсь – не потонули ли в переполохе. Оставили дома меня с девками. И как только теперь мы хлеб без них сеять будем!..

– А ты с кем-нибудь закажи им, чтобы назад ехали. Мы ничего им не сделаем. Не звери же мы.

– Да уж придется, – вытирая кончиком платка глаза, сказала Марфа Андреевна и повела Романа в дом.

Напившись у Меньшовых чаю и поговорив с Клавкой о Ленке, Роман наказал ей повидать ее и убедить вернуться домой.

– Ладно, – пообещала ему Клавка, – скажу. Когда она узнает, что ты в партизанах, обязательно вернется и отца заставит вернуться.

Нерчинский Завод тесно сдавлен со всех сторон высокими и крутыми горами. С запада заслонил его Воскресенский хребет, главный пик которого, украшенный белой часовенкой, носит название «Крестовка». Вдоль обрывистых склонов хребта, вплотную прижатые к нему речушкой Алтачей, тянутся узкие улицы Верхней и Нижней деревушки, населенные потомками горнозаводских рабочих. С юга нависла над городом Вшивая горка, до самой макушки заросшая лиственной чащей. На востоке закрыл полнеба зубчатыми скалами Воздвиженский хребет, по отлогому склону которого тянется длинная Новая улица. И только на севере мощный Чащинский хребет отступил версты на две от города. Добежав до него, Алтача у белых памятников еврейского кладбища под прямым углом поворачивает к востоку и, вырвавшись из теснины, спокойно течет мимо кожевенных заводов, мимо покосов и пашен к синей Аргуни.

В мирное время Нерчинский Завод занимала отдельная казачья сотня. Но после того как партизаны наводнили леса Урова и Урюмкана, в Завод спешно перебросили из Читы две роты юнкеров, Восьмой Забайкальский казачий полк с батареей полевых орудий и офицерскую полуроту ОМО [4]. Кроме того, была создана дружина из местных купцов, чиновников и гимназистов. К моменту наступления партизан гарнизон города насчитывал до двух тысяч штыков и сабель.

Передовые партизанские части подошли к Заводу глубокой ночью. Северная группа своевременно заняла назначенное ей место. Не дожидаясь рассвета, спешенные цепи партизан полезли на крутую «Крестовку» и Чащинский хребет. Они заняли их без выстрела, захватив в плен заставу из местной дружины. Но восточная группа замешкалась. Уже в сером утреннем свете двинулись ее сотни на Вшивую горку и Воздвиженский хребет и попали под пулеметный огонь казачьих и юнкерских застав. После короткого боя Вшивая горка была захвачена, но Воздвиженский хребет на всем своем протяжении остался в руках семеновских казаков, что и предопределило неудачу партизан.

Роман со своей сотней занял позиции на Вшивой горке. От стрельбы город проснулся. Заиграли тревогу трубачи, потом ударили в набат. Роман приказал открыть огонь из винтовок и пулемета по зданию, занятому атаманом отдела, и по казачьим казармам, едва различимым в утренней мгле. Стали обстреливать город и другие сотни, занявшие «Крестовку». Панику у белых посеяли большую, но потерь им почти не причинили. И только лишь когда сделалось совсем светло, белые стали нести большой урон. Лучшие партизанские стрелки из охотников Усть-Урловской и Аргунской станиц били по перебегающим в улицах семеновцам, и редко их выстрелы пропадали даром. Простым глазом Роман видел, как то в одном, то в другом месте падали под пулями солдаты и офицеры.

С первыми лучами солнца семеновцы разобрались в создавшейся обстановке. Они усилили свои заставы на Воздвиженском хребте двумя станковыми пулеметами, а в заранее отрытые окопы направили две сотни казаков. В городе же выкатили из укрытий в приготовленные капониры все двенадцать полевых и горных орудий и начали бить по давно пристрелянным высотам шрапнелью. Жарко стало тогда на «Крестовке» и Вшивой горке. Партизаны вынуждены были укрыться за их вершинами.

Под прикрытием артиллерийского и пулеметного огня юнкера и офицеры сосредоточились на русском кладбище и оттуда одновременно атаковали «Крестовку» и Чащинский хребет. Хорошо натренированные для действия в горах, юнкера стали дружно карабкаться по крутизне, невидимые для партизанских дозоров.

Семен Забережный лежал под кустиком дикой яблони со своими отделенными командирами, когда раздался испуганный голос наблюдателя:

– Семеновцы лезут!

Партизаны бросились на гребень сопки. В это время, боясь попасть в своих, семеновцы прекратили обстрел, а юнкера, злые и решительные, с винтовками наперевес, с криком «ура» бросились в штыки. Партизаны дали по ним два-три беспорядочных залпа и ринулись сломя голову прочь, так как штыков они не имели.

Заняв гребень, юнкера стали бить по убегающим и только из взвода Семена убили и ранили двенадцать человек.

Скоро после этого партизаны были сбиты и с Чащинского хребта. В их руках оставалась одна Вшивая горка, недосягаемая для орудий из-за крутизны траектории. На следующий день к вечеру пришлось оставить и ее. С большими потерями сотня Романа отступила на деревню Благодатск при известном Благодатском руднике, где когда-то отбывали каторгу декабристы.

Эта неудача тяжело отразилась на состоянии бойцов. Во всех четырех полках пришлось провести митинги. На совещании командиров в штабе было решено осаду города прекратить и двинуться на юг и запад, чтобы пополнить поредевшие партизанские батальоны в Нерчинско-Заводской волости и Орловской станице.

В Мунгаловском только на второй день к вечеру узнали, что Нерчинский Завод окружен партизанами. Весть об этом моментально разнеслась по всему поселку. Вместе с ней распространился слух, что в отместку за убитых карателями фронтовиков и Северьяна Улыбина партизаны грозятся расстрелять всех зажиточных казаков. Перепуганные богачи заметались, как на пожаре. Из Царской улицы понеслись на юг тарантас за тарантасом, битком набитые плачущими бабами, девками и ребятишками. Глядя на уезжающих богачей, стали собираться в отъезд и многие семьи менее справных казаков. Епифан Козулин запряг в телегу на железном ходу пару лучших коней и отправил Дашутку с Веркой в своему тестю в станицу Чупровскую, а сам поехал на площадь, где собирались дружинники.

На площади крутился перед выстроенными дружинниками на темном от пота коне Елисей Каргин. В туго перепоясанной старой шинели, в надвинутой на лоб защитной фуражке, с патронташами на груди и винтовкой за плечами, был он по-необычному суров. Он знал из присланного станичным атаманом донесения о том, чего дружинники и не подозревали. Партизаны не только окружили Нерчинский Завод. Они продвинулись на юг до Горного Зерентуя и поселка Михайловского, отрезав тем самым орловской дружине пути отступления в Верховые Караулы под защиту стоявших там кадровых казачьих полков. Все мунгаловские беженцы должны были неминуемо попасть к ним в руки. И Каргин содрогался от мысли, что его жена и дети, ни о чем не догадываясь, ехали навстречу красным. Однако внешне он выглядел спокойным. Епифана он встретил выговором за слишком долгие сборы:

– Копаешься, Епифан! Не сейчас копаться. Дружина может отступить из Орловской, не дождавшись нас, а без нее мы пропали.

– Ничего, догоним своих.

– Черта с два догонишь! Отходить она будет на Солонцы, и не трактом, а тайгой.

– На Солонцы! Это с какой же стати? – изумился Епифан, а дружинники начали кричать все сразу:

– На Солонцы мы не пойдем!

– Это все равно, что волку в пасть!

– Надо в степи уходить, а не в тайгу! В тайге за каждым деревом можно на партизана напороться, а в степи наши стоят.

– Перестаньте драть глотки! – прикрикнул Каргин. – Орете, а не знаете, что на юг нам дорога отрезана. Партизаны еще утром Михайловское заняли. Нам теперь волей-неволей на Солонцы подаваться надо. А если покопаемся еще тут, так нам и этот путь закроют. Кого еще нет у нас?

– Чепаловых, Никифора и Арси, да Никулы Лопатина. Никула на печке лежит с грыжей, а Чепаловы спрятались, – ответил Степан Барышников, собиравший дружинников.

– Черт с ними, раз у них заячьи душонки, – махнул рукой Каргин и нараспев затянул команду: – Со-отня, смирно! Слу-ушай мою команду! По три справа, за мной, – и, помедлив, отрубил: – …арш!

Сразу же с площади повел он сотню на рысях. Шесть верст до Орловской прошли в сорок минут. Почти одновременно прискакала туда полусотня байкинских казаков. При отходе от Байки она была обстреляна подошедшими туда от Михайловского партизанами. Кольцо вокруг Орловской смыкалось, и нужно было спешить, чтобы выскользнуть из него. Выслав вперед себя три крупных разъезда, дружина в полном составе покинула примолкшую станицу.

Как только уехали дружинники, оставшиеся жители начали закапывать в землю во дворах и огородах и разносить на хранение к бедным соседям лучшие свои пожитки.

К Никуле Лопатину в тот вечер натащили столько всякой одежды и утвари, что изба его стала походить на городской ломбард. Никула и его жена Лукерья никому не отказывали. Да и как было отказывать, если соседки маслеными голосами величали их по имени и отчеству, упрашивали об одолжении. Никула лежал себе на печи и только распоряжался, куда что поставить.

Узнав, что дружинники покинули поселок, Никула перестал хвататься за живот и слез с печки. Закурив трубку, он выразил желание напиться чаю из новенького сверкающего кустовского самовара. Пока Лукерья ставила самовар, Никула повесил на стену круглое зеркало и стал примерять перед ним крытую черным плисом лисью шубу и лакированные сапоги Епифана Козулина, принесенные его женой Аграфеной. Сапоги пришлись ему впору. Он потоптался в них перед зеркалом, прошел по избе. Сапоги были замечательные, но они не шли к его рваным штанам. Тогда он нашел в одном из узлов голубые шаровары с лампасами и вырядился в них. Вид получился не хуже, чем у станичного атамана. А когда Никула надел еще вышитую чесучовую рубашку, Лукерья ахнула только и, не выдержав искушения, решила примерить шелковое платье старухи Волокитиной, а заодно уж и цветастую шаль с кистями. Оглядев ее в этом наряде, Никула справедливо изрек:

– А ведь ты в хорошей-то одежде – баба хоть куда! Не стыдно тебя такую и в люди вывести, – ласково потрепал он ее по костлявой спине.

– Я это и без тебя знаю, – сказала, вздохнув, Лукерья и с явным сожалением сняла с себя чужие наряды.

Но Никула еще долго крутился перед зеркалом, любуясь самим собой, и вслух рассуждал, что неплохо бы в такой одежде закатиться в гости к богатым сватам в Кутомару.

Утром он не удержался и вырядился снова, как на свадьбу. Он хотел зайти показаться в таком виде и побалясничать к своему соседу кузнецу Софрону. На дворе брезжил серенький утренний свет, когда Никула вышел, зевая и потягиваясь, на свое скрипучее крылечко. Однако тут же с огорчением он увидел, что у Софрона еще наглухо закрыты ставни и над избою не вьется дымок. Он спустился с крылечка и стал бродить по двору. В это время где-то у Драгоценки яростно залаяли собаки, послышался топот скачущих коней. Топот слышался все ближе и ближе.

Не успел Никула дойти до ворот, как мимо него по улице с винтовками наперевес проскакали во весь карьер всадники с красными лентами на фуражках и шапках. На каменистой улице из-под кованых конских копыт брызгали во все стороны синие искры.

– Партизаны! – ахнул Никула и, обливаясь холодком страха, направился в избу.

Но тут снова раздался в улице бешеный цокот копыт, и Никула услыхал обжигающий сердце крик:

– Стой!

Молясь всем святым, Никула бросился на крылечко.

– Стой, стрелять буду!

У Никулы сразу подкосились ноги. «Вот влип так влип», – сверлила его голову горькая мысль.

– А ну, шагай сюда! – скомандовал ему партизан на белой лошади, крутившийся у ворот.

Никула подошел, увидел молодое, искаженное злобой лицо и услышал все тот же резкий, властный голос:

– Кто такой будешь?

– Никула Лопатин.

– Атаман, что ли?

– Что ты, паря, что ты! Сроду атаманом не был. Никула я – здешний житель.

– Чего дурачком прикидываешься! По одежде вижу, что из буржуев ты недорезанных.

Никула побелел и, не зная, что сказать, с минуту колебался. Но, видя, что партизан вскинул на него винтовку, закричал:

– Да ты, братец, по одежде-то не суди! Одежда эта с чужих плеч. Мне ее на сохрану дали.

– Кто дал? Купцы? Офицеры?

– Нет. Свои дали, соседи.

– Вот оно что! – нараспев протянул партизан и вдруг заорал таким свирепым голосом, что у Никулы екнула селезенка: – А ну, сымай, гад, сапоги и штаны сымай! Да моли Бога, рук мне об тебя марать неохота, а то бы…

Стоя поочередно то на одной, то на другой ноге, Никула быстро разделся. Партизан тут же надел сапоги с шароварами, свои кинул Никуле и, пообещав еще вернуться, ускакал вслед за другими.

С лица Никулы медленно сошла мертвенная бледность. Он удрученно поскреб затылок и поплелся в избу. Лукерья растапливала печку. Никула тяжело плюхнулся на лавку, собрался с силами, пожаловался:

– А ведь меня, баба, раздели.

– Кто раздел?

– Да ведь партизаны пришли… Увидел меня один черт в огороде и обобрал, как липку. Ты, говорит, кто такой будешь? Атаман? Офицер?.. Ведь это, баба, погибель наша. Вернуться он пообещал.

Лукерья замахнулась на него в сердцах ухватом, но тут же бросила ухват на залавок и запричитала.

– Да ты не вой, баба, чего уж. Выть-то теперь поздно, раз так получилось. Давай лучше все это барахло, – будь оно проклято! – прятать.

Никула схватил первый попавшийся узел и потащил его с избы на гумно. Следом за ним явилась туда с охапкой шуб и платьев Лукерья. Они наскоро раскидали соломенный омет, успели многое спрятать, пока совсем не рассвело.

Только они кое-как поуправились, как в поселок вступили главные силы партизан. Подгорная улица наполнилась цоканьем копыт, звоном оружия, глухим говором, криками команды. По четыре человека в ряд, плотно сомкнутыми колоннами шли по улице эскадрон за эскадроном. Увидев их, Никула снял шапку, перекрестился. Потом любопытство в нем взяло верх над страхом, и он подошел к своим воротам. Стараясь не быть замеченным, стал смотреть на суровых людей с красными ленточками на шапках и фуражках, с бантами на гимнастерках, шинелях, тужурках, дождевиках.

– Здорово, Никула! – вдруг окликнул его знакомый голос из одной колонны.

Никула обернулся на голос и узнал Федота Муратова.

– Здорово, Федот, здоровенько! – обрадованно отозвался он и смело вышел за ворота.

Федот покинул строй, подъехал к нему, и Никула долго жал снисходительно протянутую ему Федотову руку в черной кожаной перчатке с раструбами.

– Ну, как вы тут? Ждали нас?

– Ждали, паря, ждали! Я пуще всех дожидался. Хотели меня за это наши дружинники стукнуть, да спрятался я от них… А ты мне, Федот, скажи: сосед мой, Ромаха Улыбин, случайно не с вами?

– С нами, с нами. И Семен Забережный с нами, и Лукашка Ивачев. Наших в партизанах семнадцать человек.

– Ну, слава Богу!

– Что «слава Богу»?

– Да то, что вы живы, здоровы. Мы ведь, грешным делом, думали, что в партизанах все нехристи разные ходят, разбойники. А тут, оказывается, вон какие молодцы имеются.

Польщенный Федот усмехнулся:

– Ладно уж… Ты лучше, Никула, скажи, много наших к белым ушло?

– А почти весь поселок. С Царской улицы все до одного ушли. Да тем оно, положим, туда и дорога. Обидно, что такие мужики, как Матвей Мирсанов и Пашка Швецов, к ним приткнулись. Отговаривал я их, отговаривал, – убежденно говорил Никула, уже сам веря своим словам, – да ведь куда там! Уперлись, как быки. Куда, говорят, весь поселок, туда и мы. А вы знаете, что фронтовиков-то наших и Северьяна Улыбина белые каратели изрубили?

– Я-то знаю, слышал. А вот Роман-то, кажется, не знает, что у него отца убили. Ну, мы за них не одной сволочи горло перервем…

Никула пригласил его заехать напиться чаю, но Федот сказал, что сейчас некогда, и, ударив рослого, статного коня нагайкой, поскакал на Царскую улицу.

Встреча с Федотом успокоила Никулу. Он решил, что раз в партизанах есть посельщики, да еще ближайшие соседи, то бояться их нечего. Кого-кого, а Никулу свои в обиду не дадут. Он повеселел, смело уселся на свою завалинку и стал искать случая разговориться с партизанами. У артиллеристов, ехавших со своим единственным орудием, он спросил:

– Пушку-то, так и знай, у семеновцев отбили?

– У семеновцев, – ответил ему рыжебородый, с узко поставленными глазами батареец в косматой папахе.

Подъехав к Никуле, батареец попросил у него табаку на закрутку. Никула отвалил ему зеленого самосада не на одну, а на дюжину закруток и почувствовал себя совсем хорошо.

У Федота было давно решено, что в Мунгаловском он появится в лучшем своем виде и станет на квартиру не к кому-нибудь, а к своему бывшему хозяину, Платону Волокитину или к Елисею Каргину.

Ради такого случая Федот с вечера тщательно побрился, подстриг свой огненный чуб и вырядился в кожаную куртку и в снятые с убитого семеновского есаула голубые штаны с лампасами. «На этот раз, – думал он, – Волокитиха у меня много не поворчит. Я ее живо шелковой сделаю, по одной половице ходить заставлю. На кухне у нее жить я не стану, а в горнице поселюсь. Спать буду на той кровати, на которой у них господа земские чиновники спали».

С той особой, как бы небрежной, молодцеватой посадкой, которой умеют при случае щегольнуть лихие наездники, въехал он в волокитинскую ограду через распахнутые настежь ворота. В ограде уже стояли десятка два оседланных партизанских лошадей. Два молодых паренька с непомерно длинными драгунскими саблями на боку и с гранатами на поясах носили из амбара ведрами овес и щедро сыпали его лошадям прямо на землю.

Федот слез с коня, привязал его к столбу с железными кольцами и пошел в дом.

На кухне уже вовсю хозяйничали партизаны. Один из них заводил в желтом медном тазу тесто для лепешек, другой растапливал плиту, а третий щепал лучину для самовара. Остальные слонялись по просторной горнице и от нечего делать разглядывали на стенах бесчисленные фотографические карточки казаков и казачек в затейливых рамках, которые в прежнее время с замечательным искусством делали каторжане в Горном Зерентуе. Один из партизан при виде Федота ткнул пальцем одну из карточек и спросил у него:

– Сдается мне, что это ты тут, товарищ, восседаешь? Уж не родственник ли ты хозяину?

Федот подошел, взглянул на карточку и рассмеялся:

– Я это, не ошибся ты. Это я еще на действительной снимался в Чите. А карточка моя сюда потому попала, что я у хозяина-то шесть лет в работниках жил.

– Вон как! Наверное, сейчас поблагодарить хозяина пришел? – шутливо сказал партизан.

– Поблагодарил бы, да только его уж наши расхлопали, – ответил Федот и, сорвав со стены свою карточку, сунул ее в карман штанов и пошел прочь из дома.

Покинув волокитинскую усадьбу, решил он заехать к Каргиным. Но и там дома оказались только отец Каргина, глухой пучеглазый старик, с дочерью Соломонидой, костлявой и веснушчатой старой девой. От Соломониды Федот узнал, что сам Елисей в дружине, а его семья бежала в караульские станицы. Посидев у Каргиных и напившись чаю, Федот решил прогуляться по поселку.

На улице ему снова подвернулся Никула. Никула гнал с водопоя кобылу и похожую на теленка большеухую тощую корову. Федот спросил, не знает ли Никула, где можно достать спирту или ханшина. Никула расцвел в улыбке и ответил, что выпить можно у него, что у него с самой Пасхи хранится про запас бутылка спирта. Федот пошел к нему.

Никула подмигнул Лукерье, и она наварила целую тарелку яиц, нарезала хлеба, достала из подполья запотевшую бутылку со спиртом. При виде бутылки Федот потер нетерпеливо руки.

Угостив как следует своего гостя, Никула рискнул рассказать ему историю с сапогами и шароварами, утаив, однако, что взял он на хранение не только эти вещи, но и многое другое. Федот от души возмутился.

– А ты не запомнил морду этого соловья-разбойника? – спросил он у Никулы. – Показал бы его мне, я бы научил его, как такими делами заниматься.

– Запомнил. Я этого гуся хоть из тысячи сразу узнаю.

– Тогда ты только покажи мне его. Я у него эти сапоги вместе с ногами вырву.

Никула взглянул в окно и ахнул:

– Вот, холера, легок на помине!

– Кто?

– Да тот самый, что сапоги с меня снял. Вон погляди, – показал Никула в окно.

– Значит, сейчас сапоги снова у тебя будут. Да ты не робей, – покровительственно хлопнул Федот Никулу по плечу.

Привязав коня, приехавший вломился в избу и еще с порога закричал:

– Ну, казара, где у тебя буржуйские вещи?

– В чем дело, братишка? – поднялся навстречу ему Федот. – Что ты тут повышенным тоном с мирным населением разговариваешь?

– Да ведь он у себя буржуйское добро прячет.

– Нет у него никакого буржуйского добра, и ты лучше не вяжись к нему!

– Как нет, ежели он мне сам в этом сознался! – возразил партизан.

– А я тебе русским языком говорю, что нет. Понял?

– Ты брось мне арапа заправлять. Я не маленький, – не унимался партизан.

Тогда Федот выхватил из кобуры маузер и загремел басом:

– А ну, садись, где стоишь! – И когда партизан уселся, добавил с леденящим душу шипением: – Снимай сапоги и штаны, снимай. Они не буржуйские, а мои. Я их отдал этому человеку, когда еще на Даурский фронт пошел.

Партизан, не поднимая глаз на Федота, торопливо переоделся в свое, брошенное у Никулы, потрепанное обмундирование.

– Ну, а теперь, – обратился Федот к партизану, – давай убирайся к черту. Да не вздумай сюда еще заявиться. Тогда я тебя, мародера этакого, на месте пришью.

– Ты мне теперь сам не попадайся в темном закоулке, – угрюмо проговорил партизан.

– Что?! – заорал Федот, снова хватаясь за маузер.

Партизан задом открыл дверь, прыгнул с верхней ступеньки крыльца на землю, потом в седло своего коня и унесся из ограды.

При виде постыдного бегства партизана Никула преисполнился самыми нежными чувствами к Федоту и более искренне, чем раньше, стал благодарить его. Федот в ответ только криво и загадочно улыбался, а потом сказал:

– Ты, Никула, меня лучше не благодари. Как ты, брат, хочешь, а эти Епифановы сапоги я у тебя заберу. Я у Епифана целый год в работниках жил, горб свой гнул, не жалея, а он мне при расчете десяти рублей недодал. Хотя и не стоят эти сапоги тех денег, я их беру. Ты Епифану так и скажи, если мы уйдем, а он вернется и станет с тебя сапоги спрашивать.

– Да ведь он меня убьет, Епиха-то. Разве ты, Федот, не знаешь его. Пожалей ты меня, оставь эти чертовы сапоги, – взмолился Никула.

Но уговорить Федота было невозможно. Епифановы сапоги остались у него.

От Нерчинского Завода партизанские полки устремились на юг и на запад. Во всех пригородных селах примыкали к ним десятки новых бойцов.

В полдень Первый полк занял Горный Зерентуй, истребив в нем дружину из бывших надзирателей и чиновников Нерчинской каторги. Один из надзирателей, засев на чердаке солдатской казармы, отстреливался до последнего патрона. Когда его убили и сбросили оттуда, Роман узнал в нем того самого Сазанова, который заезжал на пашню к Улыбиным с Прокопом Носковым, разыскивая беглых каторжников.

Из Горного Зерентуя полк немедленно двинулся на поселок Михайловский. Там он был атакован Первым Забайкальским казачьим полком, понес потери и вынужден был повернуть на север, к Орловской. Теперь Роман уже не сомневался в том, что побывает дома. О смерти отца он еще не знал и думал, что тот все продолжает служить в дружине.

Был теплый майский вечер. Широкая долина Верхней Борзи, покрытая первой травой, нежно и радостно зеленела. На каждом кусте весело распевали желтогрудые клесты, цвенькали крошечные синицы, ворковали дикие голуби. У самой дороги, по которой проходили усталые, запыленные сотни, смирно паслись косяки гулевых лошадей, большие стада коров. Суетливые галки-проказницы с криком носились над лугом и садились отдыхать на спину коров. В синих озерах плавали гуси-гуменники и утки всевозможных пород. Здесь были косатые крохали и серые кряквы, нарядные мандаринки и пепельно-голубоватые чирки-свистунки. И гуси и утки не улетали при виде людей, а только спешили уплыть подальше от берега. Завистливыми глазами смотрели на них завзятые охотники из партизан, и в проходящих колоннах то и дело слышались их возбужденные голоса.

Сотня Романа шла на этот раз в арьергарде. Ординарец Романа вел за собой коня, на котором с привязанными к стременам ногами сидел захваченный в Горном Зерентуе семеновский юнкер, сын начальника Нерчинской каторги полковника Ефтина.

С неживым лицом, с опухшими от слез глазами трясся молоденький юнкер в седле, держась за обитую серебром луку. Всего неделю тому назад приехал он на каникулы из Читы и не гадал, не чаял, что ему уготована такая судьба. Роман, спасший юнкера от разъяренных шаманских приискателей, собиравшихся сразу же прикончить его, испытывал к нему одновременно презрение и жалость. Среди партизан было много бывших каторжан, которые на собственной шкуре испытали, что за человек был полковник Ефтин. И можно было не сомневаться, что за грехи палача-отца расправились бы они с юнкером в куцем мундирчике.

Юнкер, видя в Романе своего единственного заступника, несколько раз спрашивал у него в дороге:

– Скажите, товарищ, меня расстреляют, да? – и давился слезами.

– Ну, вот тебе! Так сразу и расстреляют, – утешал его Роман. – Взяли тебя заложником. Если в карательном отряде не был, то скорее всего разменяют тебя на какого-нибудь партизана, попавшего к семеновцам в плен.

– Это правда? Вы не обманываете меня, товарищ? – зажигались надеждой глаза юнкера.

На короткое время юнкер оживлялся, а потом снова впадал в оцепенение и, таясь от Романа, горько плакал.

Отстав от своей сотни, взглянуть на него подъехал шаманский приискатель, татарин Малай, отец которого отбыл десятилетний срок на Нерчинской каторге.

– Зачем ты его таскаешь? – сказал он Роману, свирепо вращая круглыми коричневыми глазами. – Сделай ему секим башка – и все.

– Катись-ка ты, Малайка, подальше! – отмахнулся от него Роман.

Малай скривил рот, передразнивая юнкера, обругал его по-татарски и ускакал.

В сумерки южнее поселка Байкинского на передовой партизанский отряд нарвались убегавшие из Мунгаловского семьи Архипа Кустова, Платона Волокитина, Серафима Каргина с ребятишками, Дашутка с Веркой и многие другие.

Завидев скачущих им навстречу партизан, беженцы решили, что пришел их последний час. Бабы и девки начали молиться Богу, ребятишки заплакали, стали зарываться под подушки и узлы с одеждой.

Татарин Малай очутился около беженцев одним из первых. Раньше, работая в старательской артели, он часто бывал в Мунгаловском. У Кустовых, Волокитиных и Барышниковых покупал для артели муку и мясо и знал каждого человека в этих семьях.

– Э, мунгаловские барыни-сударыни! – скаля зубы, воскликнул он, подскакав к беженцам. – Куда это вы побежали?

– В гости поехали, а не побежали, – смело ответила ему Дашутка.

– Где же это нынче престольный праздник? Не слыхал, не знаю. Скажите лучше, что удираете, барыни-сударыни. Куда едете? Где ваши буржуи? Говорите. Не скажете – всем секим башка!

– Зачем же ты баб, Малай, пугаешь! – прикрикнул на него один из партизан.

– Зачем пугаю? А ты знаешь, что это за бабы? Мунгаловские буржуйки. От нас бегут, собачья кровь.

– Э, братцы, а кони-то у них добрые, – сказал тогда партизан на сивой низкорослой кобылке. – Я свою сивуху вот на этого воронка сменяю, – показал он на каргинского коренника. – А я своего кабардинца без придачи тебе, девка, за твоего гнедка отдам, – обратился к Дашутке чубатый скуластый парень и спрыгнул с седла.

– Правильно! Раз это буржуйские кони, бери, ребята, какой кому нравится. Хозяева у них небось в белых ходят.

– Все в белых. Верно, – подтвердил Малай.

Скоро лучшие кони беженцев были выпряжены. Партизаны заседлали их и, оставив взамен своих выморенных переходами сивух и саврасок, ускакали дальше.

– Что же теперь делать будем? – спросила Серафима Дашутку. – Одни коней взяли, другие и нас порешить могут.

– Домой надо ехать. Давай запрягаться и поедем, – сказала Дашутка.

В это время показались главные силы полка. Кузьма Удалов подскакал к женщинам, спросил:

– Это что за табор, гражданочки?

– От вас убежали по дурости, да на вас же и напоролись, – сказала Дашутка.

– А что ж от нас бегать? С бабами мы не воюем. Коней-то у вас подменили, что ли?

– Подменили ваши, которые впереди ехали.

– И правильно сделали. В другой раз бегать не будете. Возвращайтесь-ка поживее домой, лучше будет, – посоветовал им Кузьма и уехал, сопровождаемый ординарцами.

Причитая и охая, ругая самих себя, принялись женщины запрягать оставленных им лошадей. Добротная казачья сбруя не подходила к этим богоданным одрам, хромым и костлявым. Хомуты были велики или тесны, а на подпругах седелок, чтобы застегнуть их, приходилось прокалывать новые дыры. Партизаны проезжали мимо и, догадываясь, в чем дело, беззлобно подшучивали над женщинами:

– Добегались!..

– С чего это в цыганы-то записались?

– Всучили вам кляч, нечего сказать! На себе их теперь потащите.

Было уже совсем темно, когда поравнялась с беженцами сотня Романа.

– Что за люди? – окликнул Роман женщин, остановив коня, и услыхал в ответ обрадованный голос Дашутки:

– Роман!

Она кинулась к нему, счастливо всхлипывая и поправляя платок на голове.

– Ты откуда взялась?

– Ой, и не спрашивай лучше, Роман. От вас мы, глупые, убегали. Нам ведь всякое про вас наговорили… Ох и натерпелись мы страху! Малайка зарубить нас хотел, да другие, спасибо им, не дали. А вот коней у нас всех подменили.

– Ну, это не беда. Других наживете, – жестким голосом сказал Роман, недовольный тем, что Дашутка оказалась среди беженцев. – И с чего это ты бегать вздумала? Денег много накопила? Бегать от нас нечего, мы не звери какие-нибудь.

– И не побежали бы, да в поселке такое содеялось, что лучше и не говорить. Вас теперь многие пуще огня боятся.

– С чего же это?

– А ты разве ничего не слыхал? Ведь твоего отца зарубили и всех низовских фронтовиков.

– Отца убили? – качнулся Роман в седле, как от удара, и на засыпанном звездами небе не увидел ни одной звезды. Судорожно глотнув воздух, спросил: – Кто убил?

– Каратели к нам приходили. Сергей Ильич им и выдал всех, на кого зуб имел. А на твоего отца он из-за тебя крепче всех злобился.

– Вот это обрадовала ты меня! – проговорил Роман и с ненавистью взглянул на юнкера, которого возил за собой. – Ну, пусть и от нас теперь пощады не ждут!..

В это время подошла Серафима Каргина.

– Здравствуй, Роман Северьяныч, – тихо поздоровалась она.

– Здравствуй, – заскрипев зубами, наливаясь злобой, сказал Роман. – Значит, расправились твой муженек и Сергей Ильич с моим отцом?

Серафима затряслась от страха, не зная, что ответить, но ее выручила Дашутка:

– На ее мужа ты зря несешь, Роман. Без него все это случилось. Он с дружиной на Мостовку ходил. А когда вернулся и узнал, то Сергея Ильича нагайкой избил и выручать арестованных погнался. Только не успел, опоздал. Их каратели прямо на дороге в Верничной пади порубили.

– Это правда?

– Вот те крест, правда! – побожилась Дашутка и начала рассказывать, как происходило дело.

Успокоенная Серафима с благодарностью глядела на нее.

– Ну, ладно, – сказал Роман Дашутке. – Собирайтесь и поезжайте домой. Дома вас никто не тронет… Васька! – позвал он ординарца, – держись с этим юнкером подальше от меня, а то я ему очень просто могу голову смахнуть. Сделается он его благородием и станет собакой почище своего отца…

Всю ночь думал Роман об отце. Обидно, глупо погиб бедняга. Все партизаны говорили про него, что пошел он, конечно, в дружину не по своей охоте. Но Роман не был уверен в этом. Зимой отец уговаривал его не возвращаться в лесную коммуну, а итти на поклон к атаману. Может быть, судил тогда отец обо всем по настроениям своих посельщиков и верил, что Роман ошибся, связав свою жизнь с большевиками. А может быть, отговаривал просто потому, что боялся за сына, не хотел потерять его. Вступление Северьяна в дружину могло быть и сознательным шагом, и досадной ошибкой. Но скорее всего он стал дружинником потому, что не хотел прогневить богачей, которые давно глядели на него косо из-за брата и сына. Но как бы там ни было, а отца теперь нет и никогда не будет. Никогда Роман не услышит его глуховатого негромкого голоса, никогда не увидит его лица, изузоренного мелкими морщинками, не пожмет при встрече его натруженной, в неистребимых мозолях руки.

Никифор и Арсений Чепаловы послушались отца и решили отстать от дружины. Выждав, пока Каргин с дружинниками оставил поселок, они запрягли в тарантас и бричку две пары лучших своих лошадей и пустились в бега. Сергей Ильич и Арсений ехали в тарантасе, а Никифор с двенадцатилетним сыном Пашкой в бричке.

Отъехав верст десять на юг от Мунгаловского, они услыхали впереди орудийную стрельбу. Ехать дальше было явно рискованно. В полной растерянности остановились они на дороге, не зная, что предпринять.

– Плохо дело, – сказал Сергей Ильич. – И надо же было нам так замешкаться. Прямо ума не приложу, куда теперь путь держать.

– А давайте махнем в Синичиху, – предложил Никифор.

Сергей Ильич подумал и согласился. Синичихой называлась узкая горная падь к юго-востоку от Мунгаловского. Со всех сторон Синичиха была сдавлена крутыми, красными от залежей охры сопками. Непрерывной лентой тянулся в ней черный дремучий лесок, заболоченный бьющими во многих местах из сопок ключами. Там, где сбегались в падь глубокие ущелья, у самой лесной опушки стояла заимка мунгаловских богачей Барышниковых.

Перевалив через высокий Услонский хребет, Чепаловы в сумерки приехали на заимку. На заимке ухаживали за скотом барышкинские работники – старик Самуил Кобылкин и подросток Гришка Тяпкин.

Сергей Ильич первым делом отозвал в сторону Самуила и велел ему наказать Гришке держать язык за зубами, если на заимку приедут красные.

– Мы на тот случай в лесу спрячемся. А вы смотрите сдуру не обмолвитесь, а не то плохо тебе будет, – пригрозил он старику, вытащив из-за пазухи семизарядный «смит-вессон».

Никифор с Арсением распрягли лошадей, отвели их подальше в лес, привязали к деревьям и дали им сена. Потом закатили в кустарники бричку с тарантасом. Тем временем Сергей Ильич с Самуилом изготовили на ужин котел галушек.

Поужинав, Никифор с Арсением ушли ночевать в лес, а Сергей Ильич и Пашка остались в зимовье с работниками. Скоро работники и Пашка уснули, но Сергей Ильич решил не спать до утра. То и дело выходил он из зимовья послушать, не подъезжает ли кто к заимке.

Уже брезжил серый утренний свет, когда услыхал он приближавшийся конский топот. В диком страхе метнулся он в зимовье, разбудил Самуила и строго-настрого наказал говорить всем, что на заимке, кроме них с Гришкой, никого из посторонних нет. За это пообещал он Самуилу фунт байхового чая и новые ичиги.

– А внучонка-то разве тут оставляешь? – спросил перепуганный не менее его Самуил.

– Пусть спит. Скажешь, что это тоже работник.

– Да ведь он в сапогах…

– Сними ты их с него, ради Бога… Сделай все, как полагается, а уж я тебя отблагодарю, – и Сергей Ильич выбежал из зимовья.

Никифора и Арсения нашел он у коней. Они надевали трясущимися руками на конские морды брезентовые торбы с овсом, чтобы кони не вздумали ржать.

– Ну, молитесь Богу, чтобы пронесло, – сказал Чепалов сыновьям и велел прятаться.

В поисках убежища понадежней забились они в такую чащу, где было темно, как в сумерки, в самый ясный день. Сергей Ильич нашел огромный ледяной бугор, полый внутри.

Это зимой ключевая вода вспучила мерзлую наледь, разорвала ее с пушечным гулом и разлилась по лесу. Теперь же, подмытый с одного края, бугор обломился. Обломившийся лед растаял и открыл вход в длинную узкую щель. С потолка ее свисали ледяные сосульки, и вся она была загромождена кочками, пнями и стволами деревьев. От этого было в ней постоянно темно.

Сергей Ильич ползком забрался в щель как можно дальше от входа и затаился, привалившись спиной к одному из пеньков.

Шестая сотня Второго партизанского полка шла из деревни Ивановка на Мунгаловский не по тракту, а напрямик через хребты. За проводников в ней были Семен Забережный и присоединившийся к партизанам Прокоп Носков, хорошо знавшие местность во всей округе.

На рассвете эта сотня и подошла к Барышниковской заимке. Увидев во дворах скот, партизаны поняли, что на заимке живут.

– Надо тут пошукать, – сказал Семен Прокопу. – Может быть, тут кто-нибудь из Барышниковых обретается. Хорошо бы сцапать хоть одного из них.

Попросив у командира сотни разрешения заглянуть в заимку, Семен с Прокопом подъехали к зимовью. Сотня же спешилась на перекурку возле прясел гумна.

– Эй, кто есть живой – выходи! – крикнул Семен, не слезая с коня и держа на изготовку японский карабин.

Тотчас же в дверях показался трясущийся от страха Самуил Кобылкин. Разглядев Семена и Прокопа, он перекрестился:

– Ну, спасибо Создателю!..

– За что ты Бога благодаришь? – усмехнулся Семен.

– Да ведь как же не благодарить-то. Про красных говорили, что у них сплошь все татары да китаезы.

– Ты что, один здесь живешь?

– Нет, Гришка Тяпкин со мной.

– А Барышниковых тут нету?

– Нету, нету, они ведь в дружине ходят.

Семен слез с коня, вошел в зимовье, заглянул под нары и за печку. Гришка и Чепалов Пашка мирно похрапывали на нарах, накрытые одной дохой.

– А это кто еще с Гришкой спит?

– Это… – запнулся старик. – Это, паря, младший сынок Степана Барышникова.

– Что же ты тогда говорил, что, кроме вас с Гришкой, никого нет?

– Да забыл я от растерянности.

– Ну, ну… – протянул Семен и вышел из зимовья. У него возникло подозрение, что раз тут сынишка Степана, то, возможно, и сам Степан скрывается здесь.

– Эй, скоро вы? – окликнул его командир сотни. – Надо двигаться дальше.

– Обожди минутку. Тут, паря, белым духом тянет, – и Семен направился во дворы.

Потыкав шашкой в омет сена и в кучи навоза, он заглянул под поветь, в телячью стойку и, разочарованный, вернулся назад. Было уже достаточно светло, и его внимание сразу привлекла лежавшая на земле крашенная киноварью и золотом конская дуга с медным витым кольцом. Он поднял ее и увидел на концах ее золотые буквы «С. Ч.».

– Знакомая дуга-то. Откуда она здесь взялась? – спросил он сразу построжавшим голосом Самуила, у которого мелко-мелко стали подрагивать колени и побелело лицо.

Семен схватился за шашку, пошел на него:

– Ты что мне голову морочишь, холуй барышниковский! Без головы захотел остаться? Давай лучше по-добру говори, кто здесь из Чепаловых прячется.

– Из Чепаловых? – изумился Прокоп и спрыгнул с седла.

Тогда Самуил с решимостью отчаяния принялся громко шептать Семену:

– Все тут… Все до одного, паря… В лесу прячутся… Только не говори ты, ради Христа, что я об этом сказал…

– Ладно, не трясись, черная немочь. Жить теперь Чепаловым осталось столько, сколько мы искать их будем, – сказал Семен, и они побежали с Прокопом к командиру сотни.

Через пять минут вся сотня начала прочесывать лес, а по закрайкам его на всем протяжении встали конные часовые. Они прислушивались к малейшему шороху в чаще, чтобы Чепаловы не выскользнули из леса в боковые ущелья.

– Ну, началась облава на волка и его отродье, – сказал Семен, с карабином наперевес вступая в чащу.

Сначала обнаружили тарантас и бричку, потом лошадей. Немного спустя раздался в лесу чей-то яростный возглас и эхом укатился в сопки:

– Стой! Ни с места!..

Семен с Прокопом кинулись на голос и увидели Арсения Чепалова. Он стоял с поднятыми руками, и надетые на них рукавицы из красной кожи ходили ходуном, а выпуклые глаза Арсения готовы были вылезти из орбит.

– Посинел, сволочь, от страха, – сказал Семену обыскивающий Арсения молодой белозубый парень.

– Где отец и Никифор? – схватил Семен Арсения за грудь. – Говори, а то душу вытрясу!

– Тут где-то, тут… Не убивай меня, Семен, я тебе худого не сделал.

Семен с силой оттолкнул его от себя и бросился дальше. Не Арсения считал он гадиной, которую хотел растоптать.

Минут через сорок поймали Никифора. Он выбежал из леса и кинулся в боковой овраг, заросший шиповником и кустами боярышника. Партизан-часовой догнал его и смял конем. К нему на помощь подоспели еще два верховых. Они обыскали Никифора и со связанными руками привели на заимку.

Но Сергея Ильича найти не могли. Трижды прошли весь лесок из конца в конец, выгнали из него всех зайцев и тетеревов, перешарили во всех ямах и дуплах, но купец словно сквозь землю провалился.

Забравшись в ледяную нору и слыша над головой шаги партизан, он протискивался все дальше до тех пор, пока не залез в такое место, что нельзя было повернуться. Его донимал голод, он задыхался, но лежал не шевелясь.

– Под лед он забрался у ключа. Больше ему быть негде, – сказал партизанам Прокоп. – Надо его там искать.

Время подходило к полдню, когда почти вся сотня сошлась к бугру. Сильно пригревало солнце, и с края ледяного пласта стекали струйки воды. Два парня попробовали забраться в щель, но там было воды по колена, с потолка беспрерывно капало. Совершенно мокрые, вылезли они назад, и один из них заявил:

– Сам бы черт туда лазал! Дыре этой не видно конца и краю. Там, чего доброго, еще утонешь или купцу под пулю попадешь.

– Если купец там, надо подорвать лед, – предложил один из партизан. – Давайте кинем гранату и посмотрим, что получится.

– Возиться нам здесь долго некогда, товарищи. Давайте что-то придумывать, – сказал тогда командир сотни.

Семен отвязал от пояса бутылочную гранату и, заставив укрыться за кочками Прокопа с партизанами, метнул ее в щель. Взрывом раскололо и обрушило ледяной навес метра на два в ширину. Вход в щель оказался плотно закупоренным ледяными глыбами полуметровой толщины.

– Ну, сдыхай, змея подколодная, если ты еще дышишь! – сказал Семен, и партизаны, возбужденно переговариваясь, пошли из леса.

Через час они увидели Мунгаловский. Тесовые и цинковые крыши домов ярко блестели на вешнем солнце.

Майским утром подъезжал Василий Андреевич Улыбин к Мунгаловскому, в котором не был целых пятнадцать лет. При виде знакомых мест увлажнились и подобрели его глаза, теплая улыбка, заплутавшись в усах, преобразила угрюмо-озабоченное лицо. Он глядел на родные сопки, слушал ликующих в небе жаворонков и словно заново переживал свою молодость. От нахлынувших воспоминаний было одновременно и радостно, и грустно.

Дорога шла горной извилистой падью от устья к вершине вдоль промытого дождями глубокого рва. Весенние ветры завалили ров рыжими колючками перекати-поля.

Эти колючки напомнили ему ту невозвратимую пору, когда он пахал с братом Терентием. Целый день он сидел на коне, как прикованный, и не было конца этому однообразному, нагонявшему смертную скуку занятию. Единственным развлечением для него было следить за колючками. Перегоняемые ветром с места на место, они, казалось, играли в увлекательную и замысловатую игру.

Скоро справа и слева от дороги потянулись высокие конусообразные сопки в сизых россыпях камней. У одной из сопок, на макушке которой торчала похожая на пожарную каланчу скала, увидел он подходившую к самой дороге отцовскую залежь. На неприступной, отполированной ветрами и ливнями скале в дни его детства гнездились орлы. Однажды, когда восьмилетний Васька мирно играл у огнища на таборе с кудлатым пестрым щенком, налетел орел и, вцепившись когтями в щенка, унес его к себе в гнездо. В отместку отец подкараулил и застрелил орла, и долго потом прибитые к стене орлиные крылья украшали улыбинскую горницу. В то время залежь была еще доброй пашней. Перед уходом на службу засеял ее Василий Андреевич пшеницей-черноколоской, жать которую ему уже не пришлось. С тех пор, должно быть, и забросил отец свою пашню. На ней росли уже осины толщиной в оглоблю. А чтобы стали они такими, для этого нужны были годы и годы.

Запущенная залежь вызывала в нем такую горечь, будто напоили его настоем осиновой коры. Ни отца, ни братьев, с которыми вдоволь он поработал здесь, уже не было в живых. Он потер большим и указательным пальцами левой руки обведенные морщинками глаза и повернулся к ехавшему с ним рядом Журавлеву:

– Видишь, Павел Николаевич, эти осинки?

– Вижу: осинки как осинки.

– А это, брат, для кого как. Знаешь, на какой они залежи растут? На той, где я последний раз пахал на отцовских быках.

– Давненько, значит, это было, – рассмеялся Журавлев, – боюсь, что ты теперь быка от коровы не отличишь. А что это у тебя думы-то больно мирные, ты оглянись назад да погляди, кого ведешь за собой, – и он показал на следовавшую за ними колонну партизанской конницы, которая растянулась в длину не меньше чем на версту.

Василий Андреевич взглянул назад; глаза его, обычно полуприкрытые нависшими бровями, радостно заблестели. Он пришпорил коня, посмотрел вперед и в волнении приложил руку к груди.

– Вон, брат, и поселок наш! – И, разглядывая видневшийся в долине Мунгаловский, оживленно заговорил: – Гляди ты, как разросся! Целых две улицы без меня появилось. Здорово! А вот пашен нынче мало засеяно. Прежде к этой поре, куда ни взглянешь, везде свежая пахота виднеется, а сейчас глазу не на чем остановиться.

Когда перебрались через бурную от полой воды Драгоценку и въехали в улицу, Василий Андреевич увидел у крайней покосившейся с подслеповатыми окошками избушки босых и нищенски одетых ребятишек. Было их четверо, один другого меньше. Выстроившись в шеренгу, с любопытством разглядывали они вступивших в улицу партизан.

– Вот и первые мои посельщики, – сказал Василий Андреевич. – Поеду поговорю с ними.

Он подъехал к ребятишкам, поздоровался:

– Здорово, молодцы! Чьи же вы будете?

– Ивана Мезенцева, – ответил за всех рыжеголовый мальчуган в располосованной от плеча до пупа рубахе.

– Вон, значит, чьи! Ну а отец у вас дома?

– Хворает он у нас. Его харачины нагайками пороли… Ты, дяденька, красный? – набравшись смелости, спросил мальчуган.

– Красный. А вы, ребята, за кого – за красных или за белых?

– А мы ни за кого, – дипломатично ответил тот же мальчуган.

– Видишь ты, какой хитрый! – рассмеялся Василий Андреевич. – На-ка вот тебе на всю компанию, – протянул он ему горсть китайских леденцов. – Да ты бери, бери, не бойся! Это шибко вкусные штуки. А отцу своему скажи, что один дядька пришлет к нему партизанского фельдшера.

– Фершелам-то у нас платить нечем.

– Ну, этот фельдшер особенный, он с вас денег не возьмет.

Василий Андреевич распрощался с ребятишками и поехал догонять Журавлева. В поселке уже обосновались на постой два партизанских полка, пришедших раньше. Всюду стояли в огородах расседланные кони, пылали костры, а площадь у церкви была запружена обозами. Когда Василий Андреевич догнал Журавлева, тот сказал ему:

– Тесновато нам будет в твоем поселке, да и для народа накладисто. Живо все под метелку заметем. Придется, по-моему, часть армии направить на стоянку в Орловскую. Как ты думаешь?

– Могу только одобрить. Направляй в Орловскую пехоту и хотя бы один из кавалерийских полков.

– А я хотел пехоту здесь оставить.

– Нет, в Орловской для нее спокойней будет. Не сегодня завтра семеновцы полезут на нас из Нерчинского Завода. Пусть уж с ними кавалерия дерется, а пехота тем временем отдохнет. Мне кажется, что штабу надо тоже в Орловской обосноваться.

– Я и сам так думаю. Ладно, поедем в Орловскую. Пусть идут туда же Первый полк и вся пехота, – сказал он подъехавшему Бородищеву, а потом спросил Василия Андреевича: – Ты, конечно, здесь погостишь?

– Да, денька два побуду у родных, если удастся. Думаю, что раз в пятнадцать лет это не грех.

Они распрощались, и Журавлев двинулся со штабом в Орловскую, а Василий Андреевич поехал в отцовский дом.

Роман в это время уже находился дома. Завидев подъезжающего к воротам ограды Василия Андреевича, он выбежал встретить его. Следом за ним появились Авдотья и Ганька в отцовской соломенной шляпе и не по росту большой рубахе.

Василий Андреевич, чувствуя резкие удары сердца, заехал в ограду, где за пятнадцать лет многое переменилось. Сойдя с коня, он передал его Роману и пошел навстречу плачущей и выглядевшей совсем старухой Авдотье. Они обнялись и троекратно расцеловались. Не переставая причитать, Авдотья сказала:

– Не дождались отец-то с Северьяном. А ведь обоим так хотелось с тобой повидаться. Долго же мыкался ты по свету…

– Ну, ну, хватит, родная. Не убивайся, не растравляй себя. Не вернешь их слезами. А у тебя еще дети… Вон они какие у тебя молодцы. Ведь это Ганька? Гляди ты, какой вымахал! А на отца-то как похож, прямо вылитый Северьян. Да что же ты стоишь истукан истуканом? Иди поздороваемся.

Ганька, красный от смущения, подошел к нему. Василий Андреевич поцеловал его в лоб и ласково потрепал по спине. Потом схватил на руки, поднял выше своей головы.

– Да ты, брат, как свинцом налитой! Сколько же тебе лет?

– Тринадцать.

– Значит, уже половина казака в тебе есть. Возьмем мы, однако, тебя с собой воевать. Поедешь?

– Поеду. Дома я не останусь.

– Не мели, не мели, чего не надо! – напустилась на него Авдотья. – Захотели меня совсем одну оставить.

– Не отпустишь, так убегу. Дома семеновцы скорее убьют, – угрюмо стоял на своем Ганька.

– Это, брат, ты правду говоришь. Пожалуй, и верно придется тебя с собой взять. Обдумаем это. А сейчас давай веди меня в дом, показывай, как живете тут с матерью.

Отцовский дом, когда вошел в него Василий Андреевич, показался ему странно низеньким и тесным, совсем не таким, каким казался в давние годы. Маленькая и неказистая стояла в кухне русская печь, когда-то казавшаяся ему очень высокой, огромной. Маленькими и узкими показались и окна. Переступив через порог, он распрямился и чуть не достал головой до матицы, в которую ввернуто было кольцо для зыбки.

– То ли я шибко вырос, то ли дом у вас осел… – рассмеялся Василий Андреевич.

Они прошли с Романом в горницу, где стояли на подоконниках пустые горшки из-под комнатных цветов, срезанных Авдотьей на гроб Северьяна, и горница от этого показалась Василию Андреевичу совсем пустой. Он подавил вздох и стал снимать с себя шашку, револьвер и туго набитую сумку из желтой кожи, одновременно разглядывая обстановку горницы. На задней стене увидел прибитые над кроватью рога изюбра. Рога были прибиты еще им самим. Они стали совсем ветхими, на них уже не было доброй половины отростков.

Скоро Авдотья принесла в горницу миску горячих щей на подносе, хлеб в плетенной из проволоки хлебнице, деревянные красные ложки и такую же солонку. Извинившись за плохое угощение, пригласила его и Романа к столу.

За столом Роман рассказал Василию Андреевичу, что Семен и Прокоп изловили Никифора и Арсения Чепаловых. Чепаловы сидят в избе Лукашки Ивачева, и караулят их там партизаны из «Волчьей сотни». Никита Клыков дважды уже порывался расправиться с ними и раз успел ударить Никифора прикладом винтовки и проломить ему голову.

Выслушав Романа, Василий Андреевич приказал ему немедленно собрать всех мунгаловских партизан. Роман заседлал коня и быстро выполнил его приказание. Минут через сорок приехали к Улыбиным Семен Забережный, Лукашка, Прокоп, Симон Колесников, Федот, Никита Клыков и другие ходившие в партизанах мунгаловцы.

– Никифора Чепалова бил? – спросил Василий Андреевич Никиту, который был заметно подвыпивши.

– Бил, – вызывающе ответил Никита, – глядеть не могу на таких гадин. Давно их зарубить следовало, – и он непримиримо мотнул своей чубатой головой.

– Значит, считаешь, что правильно поступил? – уставился на него Василий Андреевич взглядом, от которого он сразу стал трезвее и нервно закрутил свисавшую из кармана гимнастерки цепочку от часов. Вдруг Василий Андреевич, обычно спокойный, ударил кулаком по столу: – Тебе дали возможность искупить свою вину, а ты опять за старые проделки принялся? Смотри, Никита! За всякий самосуд над кем бы то ни было поставим к стенке. Вот тебе мое последнее слово: либо ты станешь дисциплинированным и честным бойцом партизанской армии, либо мы на тебе поставим крест. Ты днем и ночью должен помнить, что по твоей милости многие здесь отшатнулись от нас, пошли на поводке у Шароглазовых и Каргиных.

Никита вскочил на ноги, дико вращая глазами и порываясь что-то сказать, но разрыдался и бессильно опустился на свое место. Захлебываясь от слез, он бил себя кулаками по голове, а ноги его лихорадочно выбивали чечетку.

– Ладно, хватит, Никита. Возьми себя в руки, если ты не тряпка, – сказал Василий Андреевич и, когда Никита успокоился, спросил его: – А откуда у тебя часы на груди взялись?

– Часы это мои собственные. На эту ногу я не прихрамываю. Невоздержанный я, а только грабить сроду никого не грабил. Часы мне за отличную джигитовку на полковом празднике командир полка подарил. Гавриил и Лукашка могут это подтвердить. Они у меня дома хранились.

Едва зашел разговор о часах, как Федотовы ноги в лакированных сапогах явно забеспокоились и никак не могли найти себе места. Сначала они робко притулились к широким голенищам ичигов Семена Забережного, а потом забрались под лавку и все норовили прикрыться стоявшим там сундучком. Но все было напрасно. Василий Андреевич давно уже заприметил их и, кончив разговор с Никитой, обратился к Федоту:

– Что это ты, Федот, ноги под лавку спрятал? Дай полюбоваться нам на твои лакированные сокровища. И где ты подцепил такие? Вчера только в других щеголял.

Багровый от смущения Федот решил, что лучше всего откровенно рассказать, чьи это сапоги и как они очутились на нем.

– А когда это ты у Епифана в работниках жил? – раздался из угла вкрадчивый голос Прокопа Носкова.

– А у кого я, спрашивается, не жил? – ответил на вопрос вопросом Федот.

– Что верно, то верно, а только на моей памяти Епифан работников не держал.

– Не держал, – презрительно протянул Федот. – Да я у него однажды и сенокос и страду мантулил, от зари до зари спину гнул. А при расчете он мне десятку недодал.

– Так-таки и недодал? – спросил Василий Андреевич, зло посмеиваясь.

– Недодал.

– Ну, так вот что. Отнесешь эти сапоги Аграфене Козулиной и расписку мне от нее покажешь.

– Если так, тогда я эти проклятые сапоги лучше Никуле и верну. Он отродясь таких сапогов не нашивал.

– Нет, сделаешь так, как я сказал. И мордой ты лучше не крути! – прикрикнул Василий Андреевич и велел ему садиться.

Помолчав, Василий Андреевич повел разговор о другом. Он сказал, что пока партизаны стоят в Мунгаловском, им нужно питаться своим и кормить лошадей. Для этого командование вынуждено произвести у населения реквизицию хлеба, мяса, овса и сена у богачей, и в первую очередь у тех, которые добровольно ушли в дружину. При этом он добавил:

– Политику тут нужно вести обдуманную, и, чтобы избежать ошибок, местные партизаны должны помочь командованию. Я предлагаю выбрать для содействия нашим интендантам комиссию из трех человек. Если мы вынуждены заниматься реквизициями, то пусть это ударит по самым оголтелым нашим врагам.

В комиссию содействия выбрали Семена Забережного, Симона Колесникова и Алексея Соколова. С их помощью интенданты должны были к вечеру реквизировать десять голов крупного рогатого скота, тысячу пудов муки и сорок лошадей для Второго полка, где после больших переходов многие кони совершенно обезножели.

После этого речь у партизан пошла о том, что в поселке в этом году будет большой недосев хлебов, а это прежде всего заденет малоимущих. Семен сказал, что неплохо было бы снабдить бедноту семенами, и назвал несколько хозяев, которые и рады были бы кое-что посеять, но не имеют семян.

– Давайте и тут потеребим богачей и снабдим тех, кто нуждается, – предложил Мурзин.

– Богачи вернутся и вырвут у них этот хлеб из глотки, – сказал Алексей Соколов.

– Это уж как водится, – подтвердили другие.

Василий Андреевич выслушал всех и неторопливо, обстоятельно заговорил:

– Да, снабдить бедноту зерном следует. Потрясти богачей придется. Только трясти будем без шума, не привлекая к этому лишнего внимания. Иначе прав окажется Соколов. Нам, возможно, придется уйти из поселка, впереди еще много боев. Уйдем мы отсюда, а богачи вернутся и начнут мстить. Предлагаю реквизировать зерно как будто бы для армии, а потом втихомолку снабдить им тех, кто согласится его взять… Возражений нет? Значит, на этом и кончим, раз все согласны, – и он поднялся из-за стола.

Когда началась реквизиция, к Василию Андреевичу потянулись многие из тех, кого она коснулась. Шли жены, матери и отцы ходивших в белых казаков, шли замолвить за них слово чем-нибудь предварительно подкупленные соседи и соседки. Приходили и другие, неподкупные, рассказать о спрятанном богачами хлебе, об оружии, конях и седлах.

Первым заявился в ограду Улыбиных старик Мунгалов, коренастый и крепкий, с бородой, похожей на веник, известный в поселке тем, что с ранней весны и до поздней осени ходил босиком. Василию Андреевичу доводился он крестным отцом.

Истово помолившись на иконы, старик поздоровался с ним за руку, поздравил:

– С приездом, крестничек! И долго же тебя нелегкая где-то носила… Неужели все на каторге?

– Нет, я уже два года воюю. А ты все на ичиги денег жалеешь?

– А ты их считал, мои деньги-то? Я ведь не Сергей Ильич, магазинов да паровиков отродясь не держал. Я всю жизнь горбом хлеб добываю. А тебя я пришел поблагодарить, крестничек!

– За что же это?

– За пшеничную мучку. Постарались Сенька да голоштанный Алеха. Шесть мешков под вязку постом набили. А ить это верных тридцать пудиков. Мне бы за нее на базаре по пятишнице за пуд отвалили и торговаться не стали, а тут выгребли и спасибо не сказали.

Василий Андреевич согнал с лица улыбку, нахмурился:

– Как, по-твоему, людей нам кормить надо?

– Кормите, кормите на здоровье, только не за мой счет.

– Не за твой, говоришь… А ты мне не скажешь, где у тебя сыны?

– Известно где, – заюлил старик. – Да ведь в дружину-то силком их угнали.

– Не ври. Я знаю, что они у тебя первыми в нее записались. И ты тут не жалуйся. Хочешь не хочешь, а раскошелиться тебе придется. Будь доволен, что тебя самого за сынов никто не трогает.

Когда так нелюбезно принятый старик ушел, прибежал взволнованный сосед Улыбиных Григорий Первухин. Вернувшись с германской войны, не пристал Григорий ни к тем, ни к другим. С головой ушел он в свое хозяйство и даже умудрился не пойти в дружину, когда гнали в нее всех поголовно. Это был хозяин среднего достатка, большой любитель хороших коней и хорошей конской упряжи. У него хомуты и телеги были на загляденье всему поселку, и коней он держал всего пару, но таких, что любо-дорого взглянуть. Особенно хорош у него был конь-строевик, которого благополучно привел он домой с войны. И вот этого коня реквизировали у него Семен с Алексеем.

– Что скажешь хорошего? – пригласив его садиться, спросил Василий Андреевич.

– Коня, паря, у меня взяли. За что же это? Ведь я не богач какой-нибудь. Да я лучше соглашусь, чтобы мне руку или ногу отрубили, чем такого коня увели. Я на нем шесть лет войны и службы отбухал. Пуще глазу его берег. И он мне за это верой и правдой послужил, сколько раз меня от неминуемой смерти спасал. Окружили меня раз на турецком фронте курды, так ведь этот конь грудью двух бусурманских коней сшиб и умчал меня от гибели.

– Ничего, брат Григорий, не поделаешь. Нам кони нужны. Отвоюемся и вернем тебе коня. Воевать на нем будет наш же посельщик Гавриил Мурзин. Под ним его коня убили. Я только могу ему наказать, чтобы берег он твоего коня.

– Значит, не оставите мне коня? – горько вздохнул Григорий.

– Нет. Сам понимаешь, у нас – война.

– Ну, тогда все равно не придется на нем Ганьке ездить. Никому я своего каурку не доверю. Раз так, я сам на нем с вами поеду.

– Вот как! А раскаиваться не будешь?

– Э, была не была! Дома, как я погляжу, все равно не усидеть. Надо куда-то прислоняться. Так уж в таком разе прислонюсь я к вам, а не к богачам. Мне с ними кумовство не водить.

– Ну что же, хорошему строевику мы рады. Только смотри, раз берешься за гуж, не говори, что не дюж.

Коня Григорию вернули, и вечером он заехал к Улыбиным с красной ленточкой на папахе, с собственной винтовкой и шашкой.

– Уже и оружие раздобыл? – спросил, посмеиваясь, Василий Андреевич.

– А чего было раздобывать-то? И винтовку, и шашку я с войны привез. Десять обысков у меня было, да разве найдут у меня, – довольно оскалился Григорий и стал просить Романа, чтобы он взял его к себе в сотню.

Назавтра Василий Андреевич собирался провести в Мунгаловском собрание посельщиков, чтобы поговорить с ними по душам, рассказать, за что воюют красные забайкальские партизаны. Но утром Журавлев вызвал его к себе в Орловскую, где за сутки накопилось столько дел для Василия Андреевича, что командующий армией забыл свое обещание не беспокоить его хотя бы три дня.

Семидневная стоянка в Орловской и Мунгаловском неожиданно поставила партизанскую армию на грань катастрофы. Семеновские генералы собрали за это время и обрушили на нее кулак из отборных казачьих полков и дружин. Скрытно подтянув их к исходным рубежам, они бросили их на партизан одновременно со всех сторон. При поддержке артиллерии семеновцы сбили партизанские заслоны на Борзе и Зерентуе, в верховьях Урова и Драгоценки. Сопка за сопкой переходили в их руки, и кольцо окружения быстро сжималось.

Партизанский штаб был застигнут врасплох этим хорошо подготовленным наступлением. В штабе снова совещались о том, что делать дальше. Единодушного мнения по-прежнему не было. Командиры долго спорили, а четыре тысячи всадников и тысяча пехотинцев стояли в бездействии.

Василий Андреевич требовал прекратить разговоры, идти вперед и воевать исключительно партизанскими способами. Это казалось ему единственно правильным решением. Чтобы увеличить подвижность отрядов, он предлагал всю пехоту посадить на коней. В скотоводческих районах, где многие богачи владели огромными табунами лошадей, имелась для этого полная возможность.

Но командиры полков и батальонов возражали против его предложения. Никак не могли они отрешиться от всего того, что твердо усвоили из опыта минувшей позиционной войны. Поход на юг и на юго-запад, где жила наиболее зажиточная часть казачества и где давно уже были сколочены во всех станицах внушительные по численности дружины, казался им рискованным. А мысль о том, что можно успешно партизанить в даурских степях, представлялась им просто дикой. Собственные их предложения сводились к тому, что лучше всего держаться поближе к дремучим лесам Урова и Урюмкана, на неприступных позициях, созданных самой природой.

Решающее слово принадлежало Журавлеву и Бородищеву, но они колебались и не торопились сказать сказать свое мнение. Журавлев невозмутимо председательствовал на заседаниях, Бородищев с завидным терпением записывал в протокол все, что говорилось и предлагалось. С протестами Василия Андреевича ни Журавлев, ни Бородищев не посчитались.

И когда на третий день он не вытерпел и возмущенно спросил, долго ли будет продолжаться у них «говорильня», Бородищев не постеснялся резко ответить ему:

– Ты нам диктовать брось! Тут не говорильня, а военный совет. Мы хоть не такие грамотные, как ты, да не без голов. Вопрос у нас серьезный, и наобум его решать мы не будем. На то народ нас и выбрал в свои вожаки. Вот выслушаем всех, все взвесим, а потом и подытожим.

– К порядку, вожаки, к порядку! – оборвал вспыхнувшую между ними перепалку Журавлев, озабоченный и искренне страдавший, несмотря на свою внешнюю невозмутимость, оттого что не мог решиться на что-то определенное.

Совещание еще продолжалось, когда утром чуть свет заговорили семеновские пушки сначала на юге, потом на западе. Командиры немедленно повскакали на коней и унеслись к своим полкам и батальонам.

– Вот семеновцы подытожили все за вас, – с горечью сказал Василий Андреевич Журавлеву и Бородищеву.

– Не подкусывай, – взъелся Бородищев, – еще неизвестно, кто кому бока наломает.

Полагая, что наступление ведется только на Орловскую, Журавлев предложил Василию Андреевичу ехать в Мунгаловский к стоящим там полкам. Один полк оттуда велел направить к нему, остальные держать наготове и выводить из поселка на север обозы с ранеными и со всевозможным накопившимся у армии военным имуществом.

– Держи обозы на всякий случай ближе к лесу, – сказал он на прощание. – Не удержимся, так дорога у нас одна – в тайгу-матушку. Доноси мне оттуда почаще, а как прояснится обстановка здесь, я к тебе понаведаюсь.

Василий Андреевич и сопровождавшие его Лукашка и Симон поскакали в Мугналовский. Близкая пушечная и ружейно-пулеметная стрельба на юге заставляла их торопиться. По дороге им встретились Федот, Никита Клыков и Алексей Соколов. Они ночевали дома и теперь спешили в свою сотню. Василий Андреевич приказал им присоединиться к нему.

– Связными вас к себе беру. С вас я могу построже спросить, как с посельщиков.

На Мунгаловский семеновцы наступали с востока и юга. От них отбивались Второй и Четвертый полк. Третий полк и обозы находились еще в поселке. Василий Андреевич приказал командиру полка Корниле Козлову, красивому и на зависть стройному казачине в новенькой черной кожанке и в папахе с красным верхом, лихо заломанной на затылок, оставить одну сотню для охраны обозов, а с остальными спешить в Орловскую. Но не успел полк выступить, как от Журавлева пришло новое распоряжение. В связи с появлением крупных сил противника на северо-западе, в районе Лебяжьего озера, он приказывал бросить один полк на гряду высоких сопок между озером и Мунгаловским.

Василий Андреевич отдал Козлову распоряжение повернуть на угрожаемый участок и от себя посоветовал занять в первую очередь господствующую над всеми соседними вершинами лесистую Волчью сопку. С этой сопки Мунгаловский был виден как на ладони. Прощаясь с Козловым, который нетерпеливо горячил своего вороного белоногого коня, он сказал ему:

– Товарищ Козлов, я знаю твою чрезмерную храбрость. Смотри, под пули напрасно не выскакивай. Твое дело командовать, а не геройство свое показывать. Иначе и голову потеряешь, и полк погубишь.

– Слушаюсь, товарищ Улыбин! – весело откозырял Козлов, горевший нетерпением схватиться с белыми.

Проводив полк, Василий Андреевич приказал немедленно погрузить на подводы всех раненых, которых насчитывалось больше ста человек. Начальник партизанского лазарета, богатырского роста фельдшер с красным рябоватым лицом, сказал ему, что подвод для этого не хватит.

– Немедленно мобилизуйте подводы. В поселке лошади еще есть. За раненых отвечаете вы. Пошевеливайтесь.

Оставшуюся в поселку сотню Третьего полка он отправил в разведку на северо-восток, где было подозрительно тихо. И когда минут через сорок в той стороне, куда на рысях умчалась сотня, застрочили длинными очередями пулеметы, он понял, что семеновцы устроили там хитрую ловушку. Тотчас же он послал об этом донесение Журавлеву, а сам поскакал на позицию Второго полка, чтобы выяснить лично, какова там обстановка и нельзя ли оттуда снять две-три сотни, чтобы на случай крайней необходимости иметь какой-то резерв.

На лавочке у ворот своего дома сидел старик Мунгалов и с удовольствием слушал доносившуюся отовсюду пальбу. Завидев скачущего по улице Василия Андреевича, он заставил его остановиться и, ухмыляясь, спросил:

– Ну как, крестничек, дают вам жару? И куда только удирать будете?

– Смотри, рано веселишься! – припугнул он скупого старика. – Вот вернусь и поставлю к тебе на постой целый взвод. Лучше не болтайся тут, а сиди на печке.

– Это к крестному-то поставишь? – обиженно прокричал ему вдогонку старик и быстрехонько удалился к себе в ограду, явно расстроенный обещанием крестника.

В ограде и нашел Мунгалова партизанский фельдшер, бегавший в поисках лошадей для подводы.

– Конь у тебя есть? – спросил он старика.

– Есть-то есть, да шибко худой. Ножная у него.

– Ну, так вот что. Давай быстрехонько запрягайся, повезешь раненых.

– Не повезу.

– Как так не повезешь? – угрюмо спросил фельдшер.

– А так, освобождение имею. Ваш самый главный начальник Васюха Улыбин ведь мой крестник, души мы друг в друге не чаем. И ты ко мне лучше с подводами не вяжись, а не то тебе Васюха голову снесет.

– Пускай сносит, а только ты все равно поедешь. За невыполнение оперативного приказа командования я тебя вот из этой штуки на месте убью, – и фельдшер показал ему на обшитый кожей термос, с которым никогда не расставался.

Перепуганный старик пошел запрягать коня и все размышлял о том, что это за револьвер, которым припугнул его партизанский командир.

Сотни Второго полка занимали позиции на высоком хребте за Драгоценкой по обе стороны от дороги на Нерчинский Завод. Отбитые утром семеновцы больше не наступали и только изредка кидали на хребет один-два снаряда. Подъехав к стоящим у поскотины коноводам, Василий Андреевич спросил, как найти командира полка.

Командир полка Александр Зоркальцев, невысокий коренастый забайкалец с широким и смуглым лицом, находился на самой высокой точке хребта. Раскинув ноги в коричневых сапогах, лежал он за укрытием из камней и разглядывал в бинокль семеновские позиции на сопках у деревни Георгиевки.

Заслышав шаги, он обернулся и, узнав Василия Андреевича, радостно воскликнул:

– Откуда это ты?

– Приехал посмотреть. Как у тебя тут, не атакуют?

– С утра лезли, да обожглись. Какая-то дружина против нас действует. Мы у нее живо охоту отбили. А как на других участках? Держимся?

– Пока держимся. Но меня беспокоит север. Похоже, что и оттуда жать будут, а у нас там всего одна сотня. Хочу от тебя сотни две туда перекинуть. Давай распорядись и командира им дай толкового.

– Да ты что, Василий, чудишь? Как же это я могу полк дробить! А вдруг мне здесь сотни понадобятся?

– Не кипятись. Если семеновцы рядом с тобой прорвутся, тебе же первому штык в спину воткнут.

– Экий ты, паря, въедливый, – сразу сдался Зоркальцев. – Ладно уж, бери мои сотни, как-нибудь здесь без них обойдется Сашка Зоркальцев. К этому ему не привыкать.

Он позвал своего начальника штаба и, посоветовавшись с ним, решил послать на север шестую и четвертую сотни под командованием Кушаверова, бывшего председателя орловского совдепа. Потом, увидев, что Василий Андреевич стоит с ним рядом во весь рост, сказал ему:

– Ты судьбу не пытай, ложись лучше. Семеновцы угощают нас редко, но метко.

И только Василий Андреевич прилег, как на одной из дальних сопок показался молочный мячик дыма.

– Заметили, сволочи! – выругался Зоркальцев, припадая к каменной стенке.

– Б-б-бух! – оглушительно грохнул через короткое время разрыв почти вплотную, обрушив Василию Андреевичу на спину и голову кучу песка. Прошло несколько мгновений, прежде чем он понял, что не ранен.

Вдыхая тошнотворный запах железной гари и газов, он приподнялся, виновато и растерянно улыбаясь. В трех-четырех шагах впереди себя увидел развороченную красноватую землю и еще дымящиеся осколки.

– Ну, наше счастье, что семеновский батареец дистанционную трубку неверно поставил, – сказал Зоркальцев, – снаряд-то шрапнельный. Ему нужно было в воздухе разорваться, а он клевок сделал, воткнулся в землю, да там и рванул.

Договорившись с Зоркальцевым обо всем, Василий Андреевич попрощался с ним и поехал в поселок. Было уже двенадцать часов. С безоблачного неба сильно припекало солнце. Взбудораженные галки огромными стаями кружились над Драгоценкой, тревожно кричали. На лугу беззаботно резвились молоденькие жеребята, всхрапывали и поводили ушами кобылицы, прислушивались к грохотавшим на сопках залпам. А молодая трава на буграх нежно и радостно зеленела, и расплавленным золотом сияла вода в Драгоценке. Дувший с востока ветер шатал прибрежные кусты, рябил воду на перекатах.

Василий Андреевич погнал коня и въехал в улицу, по которой метались какие-то всадники. Один вид этих всадников сразу убедил его, что случилось что-то неладное.

Оказалось, что, пока он был у Зоркальцева, обстановка стала еще более грозной. Наступавшая с юга белая конница стремительным ударом на Шаманки вырвалась на высоту между Орловской и Мунгаловским, отрезав друг от друга партизанские группировки. Но еще опаснее было то, что Третий полк, потеряв своего командира, в панике бросил свои позиции у Лебяжьего озера и примчался в поселок. Это его бойцы и метались по улицам. Случайно примкнувшие к партизанам люди из аргунских казаков кричали, что из окружения все равно не вырваться и сопротивляться бесполезно.

На площади, где сгрудилась большая часть полка, стоял непрерывный крик. В одном месте требовали идти на прорыв, в другом горланили о предательстве командиров, а в третьем прямо поговаривали о том, что единственный выход – сдача в плен. Вертевшийся среди партизан Федот, увидев подъезжающего Василия Андреевича, метнулся к нему:

– Беда, паря, Василий Андреевич. Нашлись тут такие гады, которые агитируют в плен сдаваться.

– Кто?! – задохнулся от ярости Василий Андреевич. – Ну-ка, показывай давай, – и он вынул из кобуры револьвер.

– Вон та борода больше всех распинается, – показал Федот на человека с чалой окладистой бородкой в старой казачьей фуражке и в заляпанном грязью желтом дождевике.

Человек, размахивая руками, сипло надсаживался:

– На черта загнулась нам эта партизания! Искрошат нас тутотка в капусту… Эвон ить какая сила их прет. Не хочем сдыхать, дык сдаваться надо. Мы не комиссары, бояться нам…

– Что вы здесь слушаете предателя! – закричал на партизан Василий Андреевич. – Пулю ему в лоб! – и он выстрелил в искаженное ужасом лицо бородатого. В наступившей тишине обжег партизан его гневный вопрос: – Кто еще агитирует в плен сдаваться?

Все растерянно молчали. То, что сделал Василий Андреевич, было так неожиданно и так не вязалось с его отношением к людям, что многие были просто ошеломлены. И каждый, кто хоть сколько-нибудь чувствовал себя виноватым, боялся в эту минуту, чтобы кто-то не вспомнил о нем, не указал на него.

– Рано помирать собрались! – закричал Василий Андреевич. – Кто вам каркает, что пропали мы? Нет, не пропали, и не пропадем! Куда захотим, туда и пробьемся. Второй и Четвертый полки отбили семеновцев. Трусов там нет. Только у вас они завелись.

– Командира у нас убило, вот и получилась неустойка, – попробовал кто-то оправдаться.

– Знаю…

– Дай нам доброго командира да патронов побольше, тогда и у нас дело пойдет.

– Патронов не обещаю, а командир у вас будет. Вот он ваш командир, – показал Василий Андреевич на Семена Забережного, который только что подъехал к нему на взмыленном коне. – Разговаривать он много не любит, а воевать умеет. Он из тех, кто первым пошел в партизаны… Принимай, товарищ Забережный, полк!

Семен от неожиданности чуть было не проглотил окурок, который держал в зубах, но понял, что отказываться нельзя. Он выплюнул окурок, поправил фуражку на голове и подал команду:

– Разговоры отставить!.. Стройся!

Василий Андреевич не узнал его голоса. Это был строгий и властный голос человека, который знал, зачем он поставлен в такую минуту командовать полком. «Этот на своем характере выедет», – подумал он про Семена.

Прорвавшие фронт казаки генерала Мациевского подходили уже к Мунгаловскому. Спешенные цепи их появились на заросших густым мелколесьем сопках за мунгаловским кладбищем и открыли стрельбу по поселку в тот момент, когда Семен выводил из него свои сотни.

Увидев, что сопки уже заняты противником, Семен не растерялся. По его команде сотни рассыпались в разные стороны и быстро спешились. Коноводы галопом скрылись за домами и заборами крайней улицы, а сотни развернулись в цепь и, ободряемые Семеном, перебежками устремились вперед. Скоро они были уже в мелком кустарнике, близко подступавшем к гумнам и огородам мунгаловцев. Семеновцы потеряли их из виду и стреляли теперь наугад, не причиняя им никакого урона.

Пока партизаны видели друг друга в цепи, они шли смело и дружно. Но когда углубились в кустарники, которые делались все выше и гуще, цепь расстроилась. Видя только двух-трех соседей справа и слева от себя, бойцы утратили чувство локтя, а с ним и прежнюю решительность. Шагали с оглядкой, окликали один другого. А семеновцы, хватившие для храбрости спирта и оттого настроенные весьма решительно, двинулись им навстречу. Они стреляли на ходу и кричали «ура». Семен видел, что в любую минуту его бойцы могут повернуть назад.

Оглянувшись, он увидел на северо-востоке, в нагорных лесах заречья, тяжелые клубы черно-белого дыма. Пущенные кем-то палы бушевали там на оберегаемых из года в год местах, где обильно росли брусника и голубица, смородина и малина. Гонимые ветром палы быстро катились по горным склонам вверх, к похожим на столбы утесам. Семен огляделся тогда кругом. Кустарники всюду были обвиты сухой прошлогодней травой. Они не выжигались много лет. Мунгаловцы надеялись превратить их со временем в настоящий лес. Стоило поджечь их в этот ветреный день, и полетел бы по ним, гудя и завывая, страшный пал. Жалко их было губить Семену, но это оставалось единственным средством задержать врага.

И он принял неожиданное решение.

– Поджигать траву! – передал он команду по цепи и достал из кармана спички. «Сейчас мы вас угостим!» – с яростью подумал он о семеновцах и поднес зажженную спичку к оплетенному цепкой вязилью кусту шиповника.

Кустарники вспыхнули сразу в десяти местах. Перебегая с пучками подожженной травы от куста к кусту, партизаны создали непрерывную линию огня длиной с полверсты. Не прошло и пяти минут, как заметались над кустарниками языки пламени. Они то скручивались в багровые спирали, то развевались от ветра в жаркие желтые ленты. От одного их прикосновения вспыхивали макушки осин и березок. Огонь трещал, гудел, клубился и с нарастающей скоростью летел навстречу семеновцам.

– Вот это придумал так придумал! – выразил Семену свое одобрение командир первой сотни, прибежавший к нему с правого фланга. – Придется нам жареных белопогонников собирать.

Семен ничего не ответил. Он хмуро глядел на черное, дымящееся пожарище, где жарко тлели гнилые пни, обнаженные корни и даже земля.

Сломя голову убегали в гору семеновцы от настигающего их огненного вала, бросая винтовки и битком набитые клеенчатые патронташи. Но далеко не всем удалось спастись. Когда партизаны стали подходить к макушкам сопок, им начали попадаться трупы сгоревших и задохнувшихся в жару казаков. Здесь было самое густолесье, и горело оно с таким чудовищным жаром, что от него рвались даже патроны в стволах брошенных казаками винтовок. Одна такая винтовка с разорванным стволом попалась Семену. Он подобрал ее, чтобы показать Василию Андреевичу.

Партизаны выбежали на черные дымящиеся сопки, где тлел еще коровий помет и сизой поземкой летела гонимая ветром зола. Пущенный ими пал, сбежав в сухую неширокую падь, угасал у недавно распаханных пашен. Семеновцы оказались за падью на невысоких вершинах. Они открыли оттуда по партизанам пулеметный огонь. Партизаны залегли и стали отвечать им.

Семен подозвал к себе командира первой сотни и приказал ему писать Василию Андреевичу донесение, что сопки им заняты и он сумеет удержаться на них, пока есть патроны.

Первую атаку семеновцев на Мунгаловский удалось подавить. Но в Орловской уже наступила развязка. С двух сторон ворвались в нее по долине семеновские юнкера на грузовиках с пулеметами и дивизион уссурийских казаков. Бешеным натиском уссурийцев шесть сотен Первого полка, дравшихся на сопках к юго-западу от станицы, были отрезаны от пехоты, которая занимала высоты на северо-востоке. Журавлев и раненный пулей в бедро Бородищев успели присоединиться к своей кавалерии.

Приведя в порядок расстроенные и поредевшие сотни Первого полка, Журавлев и Удалов повели их на прорыв в конном строю с развернутым знаменем. Ценою больших потерь разорвали они вражеское кольцо на западе и ушли через хребты на деревню Дучар. Но из пехотных батальонов, состоявших в большинстве из китайцев, мало кому удалось спастись. Китайцы, окруженные со всех сторон, дрались до последнего патрона и погибли в рукопашной под шашками озверелых дружинников, под японскими штыками юнкеров.

Об этом Василий Андреевич узнал поздно вечером от прибежавшего в Мунгаловский командира одной из пехотных рот. Теперь он знал, что ему надеяться не на кого. Нужно было по собственному разумению и силами только трех полков выходить из окружения.

На обширном плато между Орловской и Мунгаловским тянутся с севера на юг четыре гряды невысоких сопок. Круто сбегающие к долине Орловки сухие и узкие пади отделяют их друг от друга. Средняя падь значительно шире и глубже других и носит название Глубокой. На устье Глубокой, в пяти верстах от станицы, находился некогда знаменитый прииск Шаманка.

Когда началось наступление семеновцев, сотня Романа Улыбина стояла в сторожевом охранении у Шаманки. Бойцы занимали поросшие кустами высокие отвалы промытых песков, а коноводы надежно укрылись в глубоких карьерах. Единственный в сотне пулемет был поставлен в кустах боярышника, на самом большом отвале.

На рассвете сотня обстреляла подошедший с юга кавалерийский разъезд противника. Разъезд рассыпался по кустам и умчался назад. У бойцов еще не улеглось возбуждение, как по прииску и по отвалам стали бить с Байкинского хребта семеновские пушки.

В сером свете утра скоро стало видно, как с хребта спускаются к прииску цепи наступающего противника. Роман в бинокль определил, что это были спешенные казаки. Бойцы начали стрелять по казакам и этим обнаружили свои позиции, так как многие были вооружены берданками, патроны которых были набиты дымным порохом. Семеновские батареи, подтянутые совсем близко, ударили по отвалам шрапнелью. В сотне убило и ранило пятнадцать человек и в том числе весь пулеметный расчет.

Подобрав раненых, сотня галопом унеслась в Глубокую падь, а оттуда перебралась на Змеиную сопку. Роман отправил раненых в Мунгаловский, а сотню расположил по каменистому гребню сопки. У бойцов к этому времени осталось всего по десятку патронов, и он приказал им без команды не стрелять.

Семеновцы заняли Шаманку, разобрались в обстановке и открыли сильный орудийный огонь по сопкам, занятым сотнями Первого полка, подоспевшими из Орловской. Партизаны либо скрылись на северных склонах, либо вовсе бросили свои позиции. На плохо обстрелянных людей семеновская шрапнель нагоняла дикий страх. Особенно пугала она молодых партизан. Но в сотне Романа были почти сплошь приисковые рабочие, в прошлом фронтовики. Они продолжали оставаться на сопке, когда два казачьих полка в конном строю устремились из Шаманки в Глубокую падь.

Бойцы расстреляли по ним все патроны, но задержать конницу не смогли. Семеновцы ворвались в Глубокую и устремились к ее вершине. Скоро они достигли дороги из Орловской в Мунгаловский, изрубили там откуда-то подвернувшихся коноводов одной из партизанских сотен, быстро спешились и бегом устремились вправо и влево. Сопки здесь были пологими и небольшими, и семеновцы легко одолели их.

Очутившись в глубине партизанского расположения, ударили они с тыла по тем партизанам, которые еще держались на соседних вершинах, и заставили их отойти на восток и на запад.

Под вечер Роман привел свою сотню в Мунгаловский.

Улицы поселка были забиты обозами, готовыми по первой команде тронуться с места. Мобилизованные в обоз старики и подростки сидели на облучках, с опаской поглядывая на здоровенного фельдшера, сновавшего между подводами. Фельдшер успокаивал раненых, как умел.

Ему помогали Алена Забережная и Феня Мунгалова, которую любил и считал своей невестой друг Романа Тимофей Косых.

– В партизаны записались? – спросил их Роман.

– Записались, – сказала Алена. – Мне теперь дома не жить. Не добили, так добьют.

– А сына на кого оставила?

– С собой взяла. В обозе едет.

– Ну а ты, Феня, с чего решила партизанской сестрой милосердия стать?

– А ты знаешь мое горе?

– Знаю, знаю, Феня.

– А раз знаешь, так не спрашивай. Ради памяти моей к Тимоше буду его друзьям-товарищам помогать, а если стрелять придется, то и стрелять в семеновцев буду.

Роман поглядел на нее так, словно увидел впервые, и сказал ото всей души:

– Молодец ты, Феня. Был бы Тимофей в живых, гордился бы тобой.

Никула Лопатин, завидев Романа, спрыгнул с облучка, рысцой потрусил к нему.

– Что же это, паря, такое делается? – плачущим голосом обратился он к Роману.

– А что такое? – спросил Роман.

– Да вот назначили ехать в обоз. Хоть бы ослободил ты меня от этой тяготы. Ить я не чужой вам.

– Не чужой, говоришь? А помнишь, как я по твоей милости чуть было к белым в лапы не угодил?

– Что ты, что ты! Бог с тобой! – испугался Никула. – Да разве я тебя выдавал?..

– Ладно, не ной. Ничего тебе не сделается, – сурово оборвал Никулу Роман и, больше не оглядываясь на него, провел сотню возле самых заборов, минуя обоз.

Василия Андреевича Роман нашел в школе, где он совещался с командирами полков, одним из которых, к немалому его удивлению, оказался Семен. Крутившийся тут же Федот сказал ему:

– Поздравь Семена Евдокимыча. Василий Андреевич его в полковники произвел. Третьим полком теперь Семен Евдокимыч командует.

– А Козлов где?

– Еще утром убили – под Лебяжьим. По горячности своей пропал человек. На моих глазах все произошло. Семеновцы бросили нам навстречу каких-то дружинников. Мы кинулись их рубить, а они от нас наутек. Козлов распалился, всех вперед выскочил. Дружинники скакали, скакали, да и рассыпались в стороны. А по нас в упор из пулеметов тогда и резанули. Козлова наповал срезало.

Василий Андреевич хотя и обрадовался появлению Романа, но все же строго осведомился, как он попал в поселок. Роман принялся рассказывать, и у него получилось так, что только одна его сотня дралась хорошо, а все другие части убегали от первого же снаряда.

– Как ты воевал, я не видел. Но зря думаешь, что только ты хорошо бился, – сердито перебил его Василий Андреевич. – Вон Семен здесь какую баню белым устроил. Моментально с сопок вытурил, да и другие полки молодцами держатся. Так что давай не хвастайся.

Роман смущенно умолк и принялся теребить темляк своей шашки.

Разговор у Василия Андреевича с командирами шел о том, как и куда пробиваться из окружения. Зоркальцев предлагал бросить обозы и ночью прорваться на Уров через мунгаловские заимки. Командир Четвертого полка Белокулаков соглашался с ним. Семен молча посасывал трубку и слушал их с явным осуждением. Когда Василий Андреевич спросил, что он думает, Семен коротко отрезал:

– Бросать раненых я не согласен. Надо так сделать, чтобы и раненых спасти.

– Раненых мы, конечно, не бросим.

– Тогда все пропадем! – запальчиво воскликнул Зоркальцев.

– Не пропадай раньше времени и других не пугай! – оборвал его Василий Андреевич. – Скажу я вот что. Прорываться будем завтра утром. Ночью этого не сумеем сделать, потому что растеряем все обозы. Куда будем прорываться, об этом пока не знаю. Сейчас во все стороны у нас отправлены большие разведывательные группы. Когда они вернутся, нам станет ясно, где у противника самое слабое место. Тогда все окончательно и решим, а пока командиры полков должны оставить на своих участках только небольшие заслоны. Все остальные силы нужно стянуть в поселок и держать их в кулаке. Этим кулаком будем пробивать себе дорогу. Давайте исполняйте приказание и старайтесь ободрить бойцов. С трусами и паникерами расправляйтесь без всякой пощады.

Ночью, когда вернулись разведчики, у Василия Андреевича созрел окончательный план. Он решил прорываться на восток, к Нерчинскому Заводу.