Anthony Trollope

FRAMLEY PARSONAGE

Иллюстрации Джона Эверетта Милле

© Е. М. Доброхотова-Майкова, перевод, примечания, 2020, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука^®

Когда Марк Робартс завершал учебу в университете, его отец и впрямь мог, не хвалясь, сказать, что слышит ото всех поздравления с таким замечательным сыном.

Упомянутый отец был врачом в Эксетере; выгодная практика позволила ему содержать семью и обучать детей со всеми преимуществами, какие дают в этой стране деньги. Марк был второй ребенок и старший сын; первые страницы нашего рассказа займет перечень благ, какие доставили ему случай и собственное поведение.

Еще в отрочестве Марка устроили на домашнее обучение к священнику, старинному товарищу его отца. У священника был и второй ученик – юный лорд Лофтон. Мальчики подружились, и леди Лофтон, навещавшая сына в доме священника, пригласила Робартса провести следующие каникулы во Фрамли-Корте. Приглашение было принято; после каникул Марк вернулся в Эксетер с письмом, в котором почтенная вдова отзывалась о нем как нельзя лестно. Она, говорилось в письме, счастлива, что ее сын приобрел такого друга, и надеется, что мальчики и дальше будут учиться вместе. Доктор Робартс дорожил вниманием знати и не думал отказываться от выгод, которые сулило его отпрыску такое знакомство. Итак, когда юного лорда определили в Хэрроу, Марк Робартс отправился вместе с ним.

Хотя лорд и его товарищ частенько ссорились, порой дрались, а как-то даже три месяца друг с другом не разговаривали, доктора это ничуть не смущало. Марк вновь и вновь гостил на каникулах во Фрамли-Корте, и леди Лофтон в каждом письме расхваливала его до небес. Затем молодые люди вместе поступили в Оксфорд. Удача и здесь сопутствовала Марку; выражалась она более в его достойном образе жизни, нежели в выдающихся научных успехах. Семья им гордилась, и доктор охотно говорил о сыне со своими больными; не потому, что тот получал медали и стипендии, а потому, что его поведение всегда было безупречным. Марк вращался в лучшем кругу, не делал долгов, общество любил, но умел избегать дурного общества, мог с удовольствием пропустить стакан вина, однако никогда не напивался пьяным, а главное, был всеобщим любимцем.

Когда же сему юному Гипериону пришло время избрать род занятий, доктора Робартса пригласили во Фрамли-Корт побеседовать с леди Лофтон. Из поездки доктор вернулся с глубоким убеждением, что его сыну более всего пристала священническая стезя.

Леди Лофтон не просто так вызвала доктора Робартса из самого Эксетера. Право назначать священника во Фрамлейский приход было у семьи Лофтонов, то есть у леди Лофтон, если место освободится до двадцатипятилетия ее сына, и у него самого, если это произойдет позже. Однако мать и наследник сговорились дать доктору Робартсу совместное обещание. Поскольку нынешнему викарию было за семьдесят, а приход приносил девятьсот фунтов годовых, сомнений в преимуществах духовной карьеры не оставалось. Здесь я должен сказать, что жизнь и убеждения молодого человека вполне оправдывали выбор, сделанный вдовствующей леди и его отцом – насколько вообще может быть оправдан отец, выбирающий для сына такое служение, и светский помещик, дающий подобные обещания. Будь у леди Лофтон второй сын, приход, вероятно, достался бы ему, и никто не счел бы это предосудительным, особенно если бы этот сын обладал достоинствами Марка Робартса.

Сама леди Лофтон к религии относилась серьезно и не отдала бы приход абы кому потому лишь, что он друг ее сына. Она тяготела к Высокой церкви и различила в молодом Марке Робартсе сходные устремления. Ей очень хотелось, чтобы ее сын был в добрых отношениях с местным викарием, и своим выбором она обеспечивала хотя бы это условие. Еще она желала иметь приходским священником человека, который будет с ней заодно, и, возможно не отдавая себе отчета, стремилась в какой-то мере иметь на него влияние. Назначь леди Лофтон человека немолодого, влияние это оказалось бы куда меньше, и кто знает, было бы оно вообще, если бы священника выбрал ее сын. И посему решили, что приход достанется молодому Робартсу.

Марк защитил степень бакалавра – без блеска, но именно так, как желал его отец, затем месяцев девять путешествовал вместе с лордом Лофтоном и университетским доном, а почти сразу по возвращении в Англию принял духовный сан.

Фрамлейский приход относится к Барчестерской епархии, и Марк, учитывая его блестящие перспективы, легко получил здесь место младшего священника, которое, впрочем, занимал совсем недолго. Меньше чем через год отошел ко Господу старый доктор Стопфорд, тогдашний викарий Фрамли, и Марк обрел исполнение всех своих надежд.

Однако, прежде чем перейти к нашей истории, надо еще немного рассказать о благах, коими одарила его судьба. Леди Лофтон, как я уже упомянул, принадлежала к Высокой церкви, но не заходила в своих взглядах так далеко, чтобы ратовать за безбрачие духовенства. Напротив, она считала, что холостяк не может быть хорошим приходским священником. Итак, обеспечив своему любимцу положение и приличествующий джентльмену доход, леди Лофтон задалась целью его женить. И здесь, как и во всем прочем, он поступил по желанию своей покровительницы, которое, впрочем, не было высказано ему прямо, как в случае с приходом. Леди Лофтон, сполна наделенная женским умом, не сообщила молодому викарию, что ее замужняя дочь привезла с собой мисс Морселл нарочно, чтобы он, Марк, в нее влюбился; однако именно так оно и было.

У леди Лофтон было всего двое детей. Старшая дочь лет пять назад вышла замуж за сэра Джорджа Мередита, и упомянутая мисс Морселл была ее подругой. И здесь меня подстерегает великая трудность романиста – необходимость описать мисс Морселл, или, вернее, миссис Робартс. Она недолго будет присутствовать на этих страницах как мисс Морселл, тем не менее мы будем называть ее Фанни Морселл, рассказывая, что она по всем свойствам характера обещала стать прекрасной спутницей жизни тому, кто отдаст ей свое сердце и введет ее в свой дом. Высокие принципы без холодной строгости, женская мягкость без слабости, веселость без злобы и способность к самоотверженной любви – все те качества, что украшают жену священника, сошлись в Фанни Морселл. Ростом она была выше среднего и могла бы считаться красавицей, если бы не чересчур большой рот. Густые каштановые волосы приятно сочетались со светло-карими глазами, составлявшими отличительную черту ее лица, ибо такой цвет глаз встречается довольно редко. Они были влажные, большие, полные то нежности, то веселья. Марку Робартсу вновь повезло, что такую девушку привезли во Фрамли, дабы между ними возникло чувство.

И чувство это возникло. Ухаживания Марка Робартса были приняты благосклонно, что немудрено, поскольку он и сам отличался приятной наружностью. В ту пору викарию было лет двадцать пять, будущей миссис Робартс – года на два-три меньше. В дом викария она вошла не с пустыми руками. Фанни Морселл нельзя было назвать богатой наследницей, но все же она принесла мужу несколько тысяч фунтов. Проценты от этого капитала перечислялись в страховое общество, в котором молодой Робартс застраховал свою жизнь на крупную сумму, и еще осталось довольно, чтобы обставить дом в лучшем клерикальном вкусе и начать семейную жизнь в радости и довольстве.

Все это сделала леди Лофтон для своего протеже, и девонширский врач, сидя у камина и созерцая итог своей жизни, как многие созерцают его на склоне лет, был весьма доволен этим итогом в отношении старшего сына, преподобного Марка Робартса, викария Фрамли.

Однако мы еще почти ничего не сообщили о самом нашем герое; впрочем, возможно, о нем и не стоит говорить много. Будем надеяться, что мало-помалу на полотне проступят его черты, как внутренние, так и наружные. Сейчас довольно сказать, что он не был ни прирожденным ангелом, ни прирожденным исчадьем ада. Каким его сделало воспитание, таким он и стал. У него были большие задатки к добру и немалые – ко злу; такие, что ему нередко приходилось одолевать искушения. Близкие приложили много стараний, чтобы его испортить, однако он не был испорченным в житейском понимании слова. Ему хватало здравого смысла не мнить себя таким совершенством, каким воображала его мать. Зазнайство, пожалуй, угрожало ему меньше других пороков. Избыток самомнения сделал бы Марка менее приятным человеком, но облегчил бы ему жизненный путь. Внешне он был высокий, статный, белокурый, с высоким лбом, говорившим скорее о живости ума, чем о глубокомыслии, гладкими белыми руками и красивыми ногтями, а одеваться умел так, что никто никогда не замечал, дорогое на нем платье или дешевое, новое или старое.

Таким был Марк Робартс, когда лет в двадцать пять с небольшим женился на Фанни Морселл. Бракосочетание прошло в его собственной церкви, поскольку у мисс Морселл своего дома не было и последние три месяца она жила во Фрамли-Корте. Посаженным отцом был сэр Джордж Мередит, и леди Лофтон позаботилась, чтобы все было как положено, почти как когда выдавала замуж собственную дочь. Венчал молодых многоуважаемый друг леди Лофтон, настоятель Барчестерского собора. Приехала на свадьбу и жена настоятеля, миссис Эйрбин, хотя дорога от Барчестера до Фрамли долгая и трудная, а поезда туда не ходят. Присутствовал, разумеется, и лорд Лофтон. Многие шутили, что он непременно влюбится в какую-нибудь из четырех прелестных подружек невесты, из которых, по общему мнению, всех затмевала Бланш Робартс, вторая сестра викария.

У Марка была и еще одна сестра, самая младшая, которая в церемонии не участвовала и насчет которой никаких предсказаний не делали, поскольку ей было всего шестнадцать. Однако я ее упомяну, ибо читателю предстоит в дальнейшем с ней познакомиться. Звали ее Люси Робартс.

Затем викарий с женой отправились в свадебное путешествие, оставив души фрамлейских прихожан на попечение старого младшего священника.

В должный срок они вернулись, и по прошествии времени в должный срок родился ребенок, а затем и второй; тут-то и начинается наша история. Но прежде чем к ней приступить, разве я не могу сказать, что люди вполне справедливо поздравляли девонширского врача с таким сыном?

– Ты ведь была сегодня в усадьбе? – спросил Марк жену, усаживаясь в кресло у камина, перед тем как пойти переодеваться к обеду.

Был ноябрьский вечер, викарий только что вернулся домой, а в таких случаях соблазн промедлить очень велик. Человек волевой сразу поднимается к себе, не поддаваясь искушению согреться у камина в гостиной.

– Нет, но леди Лофтон сама сюда заглянула.

– И расхваливала Сару Томпсон?

– Да, Марк.

– И что ты сказала про Сару Томпсон?

– Почти ничего, поскольку это не мое дело, но намекнула, что ты думаешь, или, по крайней мере, я предполагаю, что ты думаешь, нам лучше взять настоящую учительницу, с образованием.

– А ее милость не согласилась?

– Не скажу, что прямо уж совсем так… хотя, наверное, скорее да.

– Я уверен, что не согласилась. Когда она что-нибудь решила, то всегда стоит на своем.

– Но, Марк, она ведь обычно предлагает только хорошее.

– Да, но, видишь ли, в этом деле она больше радеет о своей протеже, чем о школьниках.

– Скажи ей это, и, я уверена, она уступит.

Оба замолчали. Викарий, согревши лицо и руки, повернулся, чтобы повторить ту же процедуру a tergo[2].

– Марк, уже двадцать минут седьмого. Ты пойдешь переодеваться?

– Вот что я тебе скажу, Фанни. Пусть с Сарой Томпсон будет, как она хочет. Сходи к ней завтра и скажи.

– Я бы не стала уступать, Марк, если бы считала это неправильным. И она сама не стала бы такого требовать.

– Если я настою в этот раз, придется уступить в следующий, а то дело может оказаться важнее.

– Но если это неправильно, Марк?

– Я не говорил, что это неправильно. А если и неправильно, то в такой ничтожной мере, что можно и уступить. Сара Томпсон – очень достойная особа. Вопрос лишь в том, может ли она преподавать.

Молодая жена, хоть не сказала этого вслух, про себя подумала, что муж не прав. Верно, что человек иной раз вынужден мириться с несправедливостью, порой даже с очень сильной несправедливостью. Но зачем мириться с тем, что можно исправить? Зачем викарию брать для приходских детей необразованную учительницу, если можно найти образованную? В таком случае (думала про себя Фанни Робартс) она бы дала отпор леди Лофтон.

Тем не менее на следующий день Фанни поступила, как просил Марк, и сообщила помещице, что тот больше не возражает против Сары Томпсон.

– Ах, я была уверена, что он со мной согласится, как только узнает, какая она замечательная. Я знала, что нужно только объяснить, – проговорила ее милость очень довольным голосом и сразу сделалась особенно любезна; сказать по правде, леди Лофтон не любила противодействия в делах, касающихся прихода. – И, Фанни, – продолжала она ласково, – вы же никуда в субботу не собираетесь?

– Вроде бы нет.

– Тогда приходите к нам. Как вы знаете, будет Юстина, – (Юстиной звалась ее дочь, леди Мередит), – и вам с мистером Робартсом лучше будет остаться у нас до понедельника. На воскресенье мы можем предоставить ему маленькую библиотеку. Мередиты уезжают в понедельник, и Юстина огорчится, если вы не будете с нею.

Не то чтобы леди Лофтон положила себе не звать в гости Робартсов, если ей не уступят в деле Сары Томпсон, однако результат был бы именно таким. Но поскольку все устроилось по ее желанию, она была сама доброта, и, когда миссис Робартс попыталась возразить, что должна будет вечером вернуться к детям, леди Лофтон объявила, что во Фрамли-Корте хватит места для малюток и нянюшки. Таким образом, она и здесь все устроила по своему желанию, дважды кивнув и трижды стукнув по полу зонтиком.

Произошло это утром вторника, а вечером перед обедом викарий, как только его лошадь увели в стойло, вновь уселся в то же кресло перед камином.

– Марк, – сказала его жена, – Мередиты приедут во Фрамли на субботу и воскресенье; я обещала, что мы погостим там до понедельника.

– О нет! Боже милостивый, как неудачно!

– Почему? Я думала, ты не будешь возражать. А Юстина обидится, если я не проведу это время с нею.

– Конечно, ты можешь там погостить, дорогая, и, конечно, тебе надо это сделать. Но я не смогу.

– Но почему, милый?

– Почему? Только что, в школе, я ответил на письмо из Чолдикотса. Соуэрби настойчиво приглашает меня на недельку, и я обещался приехать.

– Ты едешь на неделю в Чолдикотс, Марк?

– Я написал, что пробуду там десять дней.

– И пропустишь два воскресенья?

– Нет, Фанни, только одно. Не придирайся.

– Я не придираюсь, Марк, ты знаешь, что за мной этого не водится. Но я очень огорчена. И леди Лофтон будет крайне недовольна. К тому же ты в прошлом месяце провел два воскресенья в Шотландии.

– Это было в сентябре, Фанни. И сейчас ты уж точно придираешься.

– О нет, Марк, дорогой Марк, не говори так. Ты знаешь, я не хотела тебя обидеть. Но леди Лофтон не любит чолдикотскую публику. Вспомни, прошлый раз лорд Лофтон был там с тобой, и как же она сердилась!

– Сейчас лорда Лофтона со мной не будет, он все еще в Шотландии. А еду я вот почему: там будет Гарольд Смит с женой, а я очень хочу свести с ними более близкое знакомство. Не сомневаюсь, что Гарольд Смит когда-нибудь войдет в правительство, и я не могу пренебречь знакомством с таким человеком.

– Но, Марк, что тебе до правительства?

– Конечно, Фанни, я должен ответить, что мне нет до него никакого дела, и в каком-то смысле так и есть, но все равно мне надо повидаться с Гарольдом Смитом.

– А ты не можешь вернуться к воскресенью?

– Я обещал говорить проповедь в Чолдикотсе. Гарольд Смит прочтет в Барчестере лекцию об Австралийском архипелаге, а я должен прочесть на ту же тему благотворительную проповедь. Туда хотят отправить больше миссионеров.

– Благотворительную проповедь в Чолдикотсе!

– А почему нет? Гостей будет много; думаю, приедут и Эйрбины.

– Думаю, нет. Миссис Эйрбин, возможно, и в хороших отношениях с миссис Гарольд Смит, хотя я в этом сомневаюсь, но уж точно не одобряет ее брата. Вряд ли она приедет в Чолдикотс.

– И вероятно, епископ приедет на день-другой.

– Вот это куда больше похоже на правду, Марк. И если тебя влечет в Чолдикотс удовольствие повидаться с миссис Прауди, то я умолкаю.

– Я люблю миссис Прауди ничуть не больше твоего, Фанни, – произнес викарий с некоторой досадой, ибо считал, что жена к нему несправедлива. – Однако приходскому священнику полезно время от времени видеться со своим епископом. И поскольку меня пригласили туда прочесть проповедь в то время, когда все эти люди там будут, я никак не мог отказаться.

И он, взяв подсвечник, ретировался к себе в комнату.

– Но что я скажу леди Лофтон? – спросила его жена тем же вечером.

– Просто напиши ей записку, сообщи, что я еще раньше обещался в следующее воскресенье читать проповедь в Чолдикотсе. А ты ведь, конечно, погостишь у нее?

– Да, но она рассердится. Ты отсутствовал и прошлый раз, когда приезжали ее дочь и зять.

– Ничего не попишешь. Я уступил, когда она просила за Сару Томпсон; нельзя же уступать ей во всем.

– Я бы не огорчилась, если бы ты не уступил в деле Сары Томпсон. Это вопрос, в котором ты был вправе настоять на своем.

– А я намерен стоять на своем в другом деле. Очень жаль, что ты со мной не согласна.

Тут жена поняла, что, несмотря на всю ее досаду, разговор этот лучше не продолжать, и до отхода ко сну написала леди Лофтон записку, о которой просил муж.

Необходимо будет сказать несколько слов о людях, упомянутых на последних страницах, а также о местах, где они жили. О самой леди Лофтон написано, пожалуй, довольно, чтобы представить ее читателям. Фрамли принадлежал ее сыну, но, поскольку вотчиной Лофтонов был Лофтон-парк, ветхая старинная усадьба в другом графстве, Фрамли-Корт был отведен ей пожизненно. Лорд Лофтон еще не женился и не осел в Лофтон-парке, который, надо сказать, пустовал со смерти его деда; когда молодому человеку приходило настроение пожить в здешних краях, он жил с матерью. Вдова предпочла бы чаще видеть сына, но он не особо баловал ее визитами. У него был охотничий домик в Шотландии, квартира в Лондоне и лошади в Лестершире – к большому неудовольствию соседских помещиков, считавших, что охота в Барсетшире не хуже, чем где бы то ни было в Англии. Его милость, впрочем, платил свой взнос на содержание восточнобарсетширской своры и считал, что после этого волен охотиться где душа пожелает.

Фрамли было очаровательное поместье, безо всякого аристократического величия, но со всем необходимым для удобства сельской жизни. Усадьбу, низкое двухэтажное здание, выстроили в одну эпоху и надстроили в другую без каких-либо претензий на архитектурный стиль, однако комнаты, хоть и невысокие, были теплы и уютны, а сад – ухожен, как ни один в округе. Собственно, только своими садами Фрамли-Корт и славился.

Деревни тут почитай что и не было. Большая дорога мили полторы вилась между фрамлейскими пастбищами, рощами и приусадебными полями, обрамленными лесом, и не было двухсот ярдов, где бы она шла прямо. Дальше ее пересекала другая дорога. На перекрестке, носившем название Фрамли-Кросс, стоял трактир «Герб Лофтонов», и здесь же иногда назначали сбор охотники с собаками, ибо, несмотря на прискорбное нерадение молодого лорда, фрамлейские леса исправно прочесывались в поисках лис. На том же перекрестке жил сапожник, державший почтовую контору.

Фрамлейская церковь отстояла от Фрамли-Кросса всего на четверть мили и располагалась прямо напротив главных ворот поместья. Она была убога и безобразна, ибо ее воздвигли сто лет назад, когда все церкви строили убогими и безобразными. К тому же она не вмещала всю паству, из-за чего часть местных жителей ходила в сектантские молельные дома, «Сионы» и «Авен-Езеры», которые обосновались по обе стороны прихода и с которыми, по мнению леди Лофтон, ее викарий боролся недостаточно рьяно. Посему леди Лофтон мечтала построить новую церковь, о чем многократно и красноречиво говорила и своему сыну, и викарию, убеждая их поскорее приступить к благому делу.

За церковью, довольно близко к ней, стояли два здания – школа для мальчиков и школа для девочек, возведенные рачением леди Лофтон, затем – аккуратная бакалейная лавочка; аккуратный бакалейщик был пономарем, а его аккуратная жена помогала в церкви. Фамилия их была Подженс, и они были в большом фаворе у ее милости, так как прежде служили в усадьбе. За лавочкой дорога круто поворачивала влево, прочь от Фрамли-Корта, а сразу за поворотом стоял дом викария, так что садовая дорожка, идущая от задворок викариата к церкви, отсекала землю Подженсов, превращая ее в отдельный клин, откуда, сказать по правде, викарий охотно бы выселил обоих вместе с их капустой, будь это в его власти. Ибо разве виноградник Навуфея не был всегда бельмом в глазу владетельных соседей?

В данном случае владетельного соседа извинить так же трудно, как и Ахава, ибо более чудесный дом священника невозможно даже вообразить. Там было все, потребное жилищу скромного джентльмена со скромным достатком, и не было ничего из тех дорогих излишеств, которых требуют для себя неумеренные джентльмены или которые сами по себе требуют неумеренных средств. И сад был ему под стать, и все внутри было в отменном состоянии – не совсем новое, голое и несущее следы недавних работ, а на той стадии своего существования, когда новизна уступает уютной обжитости.

Этим деревушка Фрамли и ограничивалась. Дальше за усадьбой, на другом перекрестке, стояли еще лавчонка или две и премиленький домик, где жила вдова прежнего младшего священника, которую леди Лофтон тоже опекала. Был еще большой кирпичный дом (там жил нынешний младший священник), но стоял он в целой миле от церкви и дальше от усадьбы. Этот джентльмен, преподобный Эван Джонс, по возрасту годился нынешнему викарию в отцы, но был младшим священником во Фрамли давным-давно. Хотя леди Лофтон не любила мистера Джонса за принадлежность к Низкой церкви и отталкивающую наружность, она его не выгоняла. В большом кирпичном доме у него жили несколько учеников; лишившись этого дома и места младшего священника, он остался бы без пропитания, поскольку его вряд ли взяли бы куда-нибудь еще. Посему преподобного Э. Джонса жалели и даже, несмотря на красное лицо и большие уродливые ноги, раз в три месяца приглашали вместе с некрасивой дочерью отобедать во Фрамли-Корте.

Кроме перечисленных домов, во Фрамлейском приходе были только фермерские усадьбы да домишки работников, и тем не менее сам приход был весьма обширен.

Фрамли расположен в восточном округе графства Барсетшир, который, как все знают, неизменно голосует за тори. Да, верно, и здесь случается ренегатство, но в каком графстве его не случается? Где в наш мишурный век сыщешь древнюю сельскую добродетель во всей ее чистоте? Должен с прискорбием сообщить, что среди ренегатов числят ныне и лорда Лофтона. Не то чтобы он был рьяным вигом; может быть, он вовсе и не виг. Однако он глумится над старинными порядками, а когда спрашивают его мнения, говорит, что графство может выбрать в парламент кого угодно, хоть мистера Брайта, и добавляет, что, будучи, к несчастью, пэром, не имеет права даже интересоваться этим вопросом. Все это весьма огорчительно, поскольку в старые времена Фрамли был самым надежным оплотом консерватизма, и до сего дня вдовствующая леди Лофтон еще оказывает тори всю посильную помощь.

Чолдикотс – имение Натаниэля Соуэрби, эсквайра, который в то время, которое мы принимаем за настоящее, представляет в парламенте Западный Барсетшир. Округ этот не может похвалиться политическими добродетелями, украшающими его восточного близнеца. Здесь голосуют за вигов, а почти все решения принимаются одним или двумя влиятельными вигскими семействами.

Я уже сказал, что Марк Робартс намеревался посетить Чолдикотс, и намекнул, что его жена была бы рада, если бы визит отменился. Так оно и было, ибо любящая и осмотрительная супруга знала, что мистер Соуэрби не самый желательный друг для молодого священника и что во всем графстве нет для леди Лофтон имени более ненавистного. Причин для того было много. Во-первых, мистер Соуэрби был виг и место в нижней палате получил главным образом по протекции великого вигского автократа герцога Омниума, чей дом был еще опаснее дома мистера Соуэрби, а самого герцога леди Лофтон считала земным воплощением Люцифера. Во-вторых, мистер Соуэрби был холостяком, как и лорд Лофтон, к величайшему огорчению его матушки. Да, мистер Соуэрби уже перевалил на шестой десяток, а молодому лорду лишь недавно исполнилось двадцать шесть, однако его матушка уже тревожилась на сей счет. Она держалась того взгляда, что всякий мужчина должен жениться, как только будет в состоянии содержать жену, и подозревала (скорее безотчетно), что мужчины в целом склонны пренебрегать этим долгом ради собственных эгоистичных удовольствий, что порочные мужчины поощряют более невинных в таковом пренебрежении и что многие вообще бы не женились, если бы не тайное понуждение со стороны противоположного пола. Герцог Омниум был вождем всех подобных нечестивцев, и леди Лофтон очень боялась, как бы через посредство мистера Соуэрби и Чолдикотского круга ее сын не подвергся пагубному влиянию герцога.

И наконец, мистер Соуэрби был очень бедным владельцем обширного поместья. Говорили, что он много тратит на избирательную кампанию, а еще больше проигрывает в карты. Значительная часть его поместья уже перешла к герцогу, который имел обыкновение скупать все окрестные земли, выставленные на продажу. Враги говорили даже, что в своей жадности до барсетширских земель герцог способен довести молодого соседа до разорения, дабы присоединить его поместье к своему. О страшная мысль! Что, если он таким образом заполучит прекрасные акры Фрамли-Корта? Что, если он заполучит их все? Мало удивительного, что леди Лофтон ненавидела Чолдикотс.

«Чолдикотское общество», как называла его леди Лофтон, было во всем противоположно хорошему обществу в ее понимании. Она ценила людей веселых, скромных, благополучных, любящих церковь, отечество и королеву и не стремящихся блистать в свете. Ей хотелось, чтобы окрестные фермеры могли вносить арендную плату без чрезмерных усилий, чтобы у старух были теплые фланелевые юбки, а работников защищали от ревматизма сухие дома и здоровая пища и чтобы все повиновались властям – как мирским, так и духовным. Хотелось ей также, чтобы в рощах было вдоволь фазанов, в полях – куропаток, а в лесах – лисиц; в этом смысле она тоже любила свою страну. Во время Крымской войны она страстно желала, чтобы русских побили, но не французы без англичан, как, по ее мнению, в основном и происходило, и лучше бы не англичане под диктаторским правлением лорда Пальмерстона. Собственно, она почти что утратила веру в эту войну после падения кабинета лорда Абердина. Вот если бы премьер-министром стал лорд Дерби!

Но вернемся к Чолдикотскому кругу. По правде сказать, ничего особо опасного в этих людях не было, поскольку мистер Соуэрби если и предавался холостяцким беспутствам, то не здесь, а в Лондоне. Если говорить о них как о круге, то главные нарекания вызывал мистер Гарольд Смит, а вернее, его жена. Он тоже был членом парламента, и многие прочили ему большое будущее. Отец его был известным оратором в палате общин и занимал министерские посты. Гарольд с молодости готовил себя для кабинета, и если упорный труд непременно ведет к успеху, он рано или поздно должен был своего добиться. Он уже побывал на некоторых низших постах, служил в казначействе и месяц-два в адмиралтействе, изумляя чиновный люд своим прилежанием. Было это в последние месяцы правления лорда Абердина; когда тот подал в отставку, пришлось уйти и мистеру Гарольду Смиту. Он был младший сын и небогат, так что политика как род занятий была для него необходима. Он в молодом возрасте женился на сестре мистера Соуэрби, а поскольку она была лет на шесть-семь его старше и почти что бесприданница, считалось, что в данном случае мистер Гарольд Смит поступил недальновидно. Его не любили, но находили чрезвычайно полезным. Он был старателен, хорошо осведомлен и в целом честен, но при этом самоуверен, многоречив и напыщен.

Миссис Гарольд Смит являла собой полную противоположность мужу. Женщина умная и для своих лет (ей сейчас было чуть за сорок) привлекательная, она чрезвычайно ценила земные блага и чрезвычайно увлекалась земными удовольствиями. Она не была ни старательной, ни хорошо осведомленной, ни, возможно, вполне честной – кто из женщин когда-либо понимал необходимость и значимость политической честности? – зато не была скучной и напыщенной, а самомнением если и страдала, то никак его не выказывала. В муже своем она разочаровалась, ибо вышла за него как за будущего видного политика, а мистер Гарольд Смит так и не сделал карьеры, которую предрекали ему в молодости.

Говоря о Чолдикотском круге, леди Лофтон мысленно включала в него епископа Барчестерского, его жену и дочь. Учитывая, что епископ Прауди был, разумеется, глубоко привержен религии и религиозному образу мыслей, а мистер Соуэрби не имел никаких особых религиозных чувств, у них, на первый взгляд, не было почвы для близкого общения, а может, и для общения вовсе, однако миссис Прауди и миссис Гарольд Смит тесно дружили уже лет пять – с тех самых пор, как Прауди приехали в епархию; посему епископ имел обыкновение заглядывать в Чолдикотс всякий раз, как миссис Гарольд Смит гостила у брата. Епископ Прауди никоим образом не принадлежал к Высокой церкви, и леди Лофтон так и не простила ему назначения на здешнюю кафедру. Она, безусловно, уважала епископский сан, но самого епископа Прауди ставила едва ли выше мистера Соуэрби или даже злокозненного герцога Омниума. Всякий раз, как мистер Робартс оправдывал свой очередной отъезд случаем увидеться с епископом, леди Лофтон еле заметно оттопыривала губу. Она не могла сказать вслух, что этот епископ Прауди – ибо он епископ, этого не отнимешь, – оставляет желать лучшего, но все, знавшие леди Лофтон, по оттопыренной губе угадывали ее истинные чувства.

К тому же сделалось известно – по крайней мере, Марк Робартс это слышал, а вскоре узнали во Фрамли-Корте, – что в Чолдикотсе ждут мистера Сапплхауса. Мистер Сапплхаус был даже худшей компанией для молодого высокоцерковного священника, чем Гарольд Смит. Он тоже был членом парламента, и в начале Русской войны часть столичных газет превозносила его как человека, который единственный может спасти отечество. Стань он министром, утверждал «Юпитер», возникла бы хоть какая-то надежда на спасение, некий шанс, что древняя слава Англии не рухнет окончательно в эти трудные времена. И кабинет, не ожидая от мистера Сапплхауса особого спасения, но, как всегда желая умаслить «Юпитер», действительно пригласил упомянутого джентльмена на некую должность. Но как человеку, рожденному спасать отечество и вести народ, удовольствоваться креслом заместителя? Сапплхаус не удовольствовался и довольно скоро дал понять, что его законное место куда выше теперешнего. Министерский пост или война не на жизнь, а на смерть – такой выбор предложил он многострадальному главе кабинета, ожидая, что тот оценит достоинства претендента и поостережется навлекать на себя праведный гнев «Юпитера». Однако многострадальный глава кабинета рассудил, что плата за расположение «Юпитера» будет слишком велика. Спасителю отечества сказали, что тот может брать томагавк и выходить на тропу войны. С тех самых пор он и потрясал томагавком, но без ожидаемого успеха. Мистер Сапплхаус был очень близок с мистером Соуэрби и, безусловно, входил в Чолдикотский круг.

И еще многие носили клеймо принадлежности к этому кругу – люди, повинные в грехах скорее политических и религиозных, нежели нравственных. Однако все они были ненавистны леди Лофтон, считавшей их детьми лукавого. Она горевала как мать, когда знала, что ее сын среди них, и гневалась как патронесса, когда слышала, что ее клерикальный протеже стремится к такому обществу. Миссис Робартс совершенно справедливо предполагала, что леди Лофтон рассердится.

– Ты же заглянешь в усадьбу до отъезда? – спросила она мужа на следующее утро.

Он должен был тронуться после ланча, в собственной двуколке, чтобы к обеду преодолеть двадцать четыре мили, отделяющие Фрамли от Чолдикотса.

– Нет, зачем бы?

– Не могу объяснить, просто я бы на твоем месте зашла. Показать, что твердо решила ехать и не боюсь в этом сознаться.

– Боюсь! Какой вздор, Фанни. Я ее не боюсь, просто не вижу причин выслушивать все то неприятное, что она мне скажет. Да я и не успел бы к ней зайти. Мне надо поговорить о делах с Джонсом, да еще нужно время на сборы.

Он зашел к мистеру Джонсу, младшему священнику. Здесь угрызения совести нисколько его не мучили, и он с некоторым даже хвастовством упомянул о членах парламента, с которыми увидится, и о том, что в Чолдикотсе будет епископ. Мистер Эван Джонс был всего лишь младший священник, и с ним мистер Робартс мог говорить так, будто викарию очень даже прилично встречаться с епископом в доме сельского депутата. И впрямь, что в этом дурного? Вот только почему он не мог говорить в том же тоне с леди Лофтон? Затем, поцеловав жену и детей, он выехал в предвкушении приятных десяти дней, которое, впрочем, несколько омрачалось мыслями о неприятностях по возвращении.

В следующие три дня миссис Робартс не виделась с леди Лофтон. Не то чтобы она нарочно избегала встречи, просто не заходила в усадьбу. Она, как обычно, бывала в школе и заглянула к одной или двум фермерским женам, но обходила Фрамли-Корт стороной. Миссис Робартс была храбрее мужа, однако и ей не хотелось приближать день гнева.

В субботу, перед наступлением сумерек, когда она уже собиралась с духом для рокового шага, к ней зашла ее приятельница, леди Мередит.

– Итак, Фанни, мы в этот раз вновь неудачно разминулись с мистером Робартсом, – сказала ее милость.

– Да. Вот ведь досада, правда? Но он пообещал быть у мистера Соуэрби еще до того, как узнал о вашем приезде. Пожалуйста, не думай, что он бы уехал, если бы знал заранее.

– Мы бы огорчились, если бы лишили его более интересного общества.

– Ты несправедлива, Юстина. Ты намекаешь, что он уехал в Чолдикотс, потому что ему нравится там больше, чем во Фрамли. Но это не так. Надеюсь, леди Лофтон так не думает.

Леди Мередит со смехом обняла подругу за талию.

– Не трать свое красноречие, защищая его от меня, оно тебе все понадобится в разговоре с моей матушкой.

– Она сердится? – спросила миссис Робартс с жаром, ясно показывающим, как сильно ей хочется узнать истинное положение дел.

– Фанни, ты знаешь ее милость не хуже моего. Она так ценит фрамлейского викария, что не хочет уступать его чолдикотским политикам.

– Но, Юстина, ты же знаешь, там будет епископ.

– Вряд ли это соображение хоть сколько-нибудь примирит матушку с отсутствием твоего мужа. Право, он мог бы возгордиться, если бы знал, сколько о нем думают. А вообще я за тобой зашла, чтобы вместе идти в усадьбу. Там и переоденешься. Но прежде пойдем глянем на детей.

Позже, по пути к Фрамли-Корту, миссис Робартс вытянула у подруги обещание, что та встанет на ее сторону, если на отсутствующего священника начнут нападать всерьез.

– Ты сразу поднимешься к себе? – спросила жена викария, как только они вошли в дом.

Леди Мередит тотчас поняла, о чем думает подруга, и решила, что день гнева лучше не оттягивать.

– Нам стоит сразу пойти в гостиную и все обсудить, чтобы не портить себе вечер, – сказала она.

Так что они прошли в гостиную, где застали леди Лофтон в одиночестве на диване.

– Мама, – сказала дочь, – не очень кори Фанни за мистера Робартса. Он уехал читать благотворительную проповедь перед епископом и в таких обстоятельствах едва ли мог отказаться.

Леди Мередит чуточку преувеличивала – по доброте, конечно, но все же преувеличивала, ибо никто не говорил, что епископ останется в Чолдикотсе на воскресенье.

– Здравствуйте, Фанни, – проговорила леди Лофтон, вставая. – Я не собираюсь ее корить и не понимаю, зачем ты, Юстина, говоришь такой вздор. Конечно, очень жаль, что мистера Робартса не будет с нами, тем более что его не было и в прошлое воскресенье, когда приезжал сэр Джордж. Конечно, я люблю видеть мистера Робартса в его собственной церкви больше, чем любого другого священника. Если Фанни считает это укором…

– Что вы, леди Лофтон, вы очень добры. Но мистер Робартс так жалел, что принял приглашение в Чолдикотс до того, как узнал о приезде сэра Джорджа…

– О, я знаю, у Чолдикотса есть много привлекательных сторон, которых нет у нас, – сказала леди Лофтон.

– Вовсе нет. Но его позвали прочесть проповедь, а Гарольд Смит…

Бедняжка Фанни только портила дело. Будь у нее побольше светского опыта, она бы приняла маленький комплимент, заключенный в первом упреке леди Лофтон, и не стала бы продолжать разговор.

– Ах да, Гарольд Смиты! Знаю, они неотразимы. Кто сможет отказаться от приглашения в общество, которое украсят своим присутствием разом миссис Гарольд Смит и миссис Прауди, даже если долг требует воздержаться?

– Маменька… – начала Юстина.

– А что я должна сказать, дорогая? Ты же не хочешь, чтобы я кривила душой. Я не люблю миссис Гарольд Смит – по крайней мере, то, что о ней слышала, поскольку мне не довелось видеться с ней после ее замужества. Может быть, это мое самомнение, но я считаю, мистеру Робартсу лучше бы проводить время с нами во Фрамли, чем с Гарольд Смитами в Чолдикотсе, даже если в придачу к ним там будет сама миссис Прауди.

Почти стемнело, и никто не видел, что кровь бросилась в лицо миссис Робартс. Однако та была хорошей женой и не могла без гнева слушать подобные слова. Пусть она мысленно осуждала мужа, однако слушать, как другие обвиняют его в ее присутствии, было невыносимо.

– Конечно, было бы лучше, – сказала она, – но нельзя же всегда быть там, где лучше. Джентльмены должны иногда…

– Ладно, ладно, милая, довольно об этом. Мы все ему простим за то, что вас он не увез. – И леди Лофтон поцеловала Фанни. Затем она понизила голос до шепота: – Теперь нам придется довольствоваться бедным Эваном Джонсом. Он приглашен на сегодняшний вечер, и нам надо переодеться к его приходу.

Так что они все разошлись по комнатам. Леди Лофтон была, в сущности, довольно добра, и то, что миссис Робартс вступилась за отсутствующего супруга, только подняло молодую женщину в ее глазах.

Чолдикотс – дом куда более внушительный, чем Фрамли-Корт. И впрямь, если смотреть на следы древности, а не сегодняшних дней, то он предстанет очень внушительным. Здесь есть старый лес, не относящийся к имению, но примыкающий к нему. Он зовется Чолдикотские охотничьи угодья. Лес подходит близко к усадьбе, что само уже придает ей своеобразие и величие. Чолдикотские угодья, по крайней мере значительная их доля, как всем известно, принадлежат короне, и сейчас, в наше прагматичное время, их намерены вырубить. Некогда они составляли часть огромного леса, тянувшегося через полграфства почти до самого Сильвербриджа; кусочки его можно видеть и сейчас на всем бывшем протяжении, однако больше всего вековых дуплистых дубов и раскидистых старых буков сохранилось в Чолдикотском и Уффлейском приходах. Люди по-прежнему едут издалека взглянуть на чолдикотские дубы и пройтись по толстому слою шуршащих осенних листьев. Но скоро этому придет конец. Исполины прошлого уступят место пшенице и репе; безжалостный канцлер казначейства требует дохода с земель, невзирая на память былого и сельскую красоту, так что Чолдикотские угодья исчезнут навсегда.

Часть их, впрочем, находится в собственности мистера Соуэрби, который, несмотря на все денежные затруднения, до сих пор уберегал эту долю отцовского наследия от аукциона и топора. Сама Чолдикотская усадьба – большое каменное здание времен, наверное, Карла Второго. С обеих сторон к нему ведут двойные каменные лестницы. Длинная и прямая липовая аллея тянется от фасада к въездным воротам, стоящим посредине деревушки Чолдикотс, задние же окна смотрят на четыре зеленые просеки, которые идут через лес и сходятся у больших железных ворот. Ворота эти отделяют частные владения от собственно Угодий. Соуэрби много поколений были смотрителями Чолдикотских угодий и распоряжались в королевском лесу почти как в собственном. Но теперь лес сведут, и все это останется в прошлом.

Уже почти стемнело, когда Марк Робартс ехал липовой аллеей к парадному крыльцу, однако легко было видеть, что дом, мертвый и безмолвный как могила девять месяцев в году, сейчас кипит жизнью. Окна по большей части светились, из конюшен доносился шум голосов, слуги бегали по двору, собаки лаяли, а на темном гравии перед входной лестницей виднелись следы множества экипажей.

– Ба, никак мистер Робартс? – спросил конюх, беря лошадь викария под уздцы и прикладывая руку к своей шляпе. – Надеюсь, ваше преподобие здоровы?

– Да, Боб, спасибо. А как дела в Чолдикотсе?

– Жизнь бьет ключом, мистер Робартс. Сегодня приехали епископ с супругой.

– О! Я слышал, что они должны приехать. И с дочерями?

– С одной дочерью. Мисс Оливия, кажется, так ее зовут, ваше преподобие.

– А как мистер Соуэрби?

– Хорошо, ваше преподобие. Они с мистером Гарольдом Смитом и мистером Фодергиллом – он, как вы знаете, управляет делами герцога – как раз слезают с лошадей в конюшенном дворе.

– Вернулись с охоты, а, Боб?

– Да, сэр, только сию минуту.

И мистер Робартс вошел в дом; следом лакей нес на плече его саквояж.

Как мы видим, молодой викарий был в Чолдикотсе своим человеком, так что конюх его знал и рассказывал ему о приехавших гостях. Да, он был накоротке со здешним хозяином в куда большей мере, чем давал понять обитателям Фрамли. Не то чтобы он сознательно и явно кого-то обманывал или говорил про Чолдикотс хоть слово неправды. Однако викарий никогда не хвалился дома близкой дружбой с мистером Соуэрби. Не рассказывал он и том, как часто мистер Соуэрби и лорд Лофтон видятся в Лондоне. Зачем беспокоить женщин такими пустяками? Зачем раздражать милейшую леди Лофтон?

Дружбой с мистером Соуэрби мало кто из молодых людей согласился бы пренебречь. Ему было пятьдесят, и он вел, возможно, не самую праведную жизнь, но одевался как молодые и в целом выглядел хорошо. Он был лыс, с красивым лбом и влажными блестящими глазами, умен, приятен в общении и весел всегда, когда его это устраивало. К тому же он был джентльмен из хорошего рода и хорошей семьи; окрестные фермеры бахвалились, что его предков знают в графстве дольше, чем кого-либо из помещиков, за исключением разве что Торнов из Уллаторна и Грешемов из Грешемсбери, – много дольше, чем Де Курси из замка Курси. Что до герцога Омниума, тот был в сравнении с ними почти что парвеню.

Вдобавок мистер Соуэрби был членом парламента, дружил с влиятельными людьми и с теми, кто мог вскорости стать влиятельным, а о свете говорил с большим знанием дела. И более того, каковы бы ни были его жизненные правила, в присутствии священника он редко позволял себе высказывания, способные оскорбить слух духовного лица. Он не бранился грязными словами, не выставлял напоказ свои пороки, не насмехался над верой и церковью. Пусть он сам был далек от церкви, но умел вести себя с ее служителями.

Мог ли такой человек, как наш викарий, не дорожить дружбой мистера Соуэрби? Хорошо леди Лофтон воротить от того нос, говорил он себе. Леди Лофтон, которая десять месяцев проводит во Фрамли-Корте и во все эти месяцы – да, кстати, и в оставшиеся два месяца лондонского сезона – не видит никого, кроме ближайшего круга. Женщинам такого не понять, говорил себе викарий. Даже его жена – добрая, милая, умная и чуткая – не понимает, что светскому человеку необходимо иметь обширные знакомства и что в наши дни священнику не пристало быть анахоретом.

Так Марк Робартс защищался перед судом совести, упрекавшей его за поездки в Чолдикотс и растущую близость с мистером Соуэрби. Он знал, что мистер Соуэрби человек опасный, что тот в долгах как в шелках и уже втянул лорда Лофтона в какие-то денежные затруднения; совесть говорила, что лучше бы ему как Христову воину искать себе товарищей иного склада. И все равно он отправился в Чолдикотс, недовольный собой, но всячески убеждая себя, что должен быть доволен.

Его сразу провели в гостиную, где уже была миссис Гарольд Смит с миссис и мисс Прауди и незнакомой дамой, которую при нем поначалу ни разу не назвали по имени.

– Это мистер Робартс? – спросила миссис Гарольд Смит, притворяясь, будто не узнала его в полумраке, и встала навстречу гостю. – Неужели вы и впрямь проехали двадцать четыре мили по барсетширским дорогам в такую погоду, чтобы избавить нас от нашего маленького затруднения? Что ж, обещаем вам по крайней мере нашу благодарность.

Затем викарий пожал руку миссис Прауди со всем почтением, какое викарий должен оказывать супруге епископа, а миссис Прауди ответила снисходительной улыбкой, как и пристало епископской супруге в отношении викария. Мисс Прауди была менее любезна. Будь мистер Робартс не женат, она, быть может, улыбнулась бы ему, но мисс Прауди так долго улыбалась холостым священникам, что не могла теперь тратить улыбки на семейных.

– А в чем состоит ваше затруднение, миссис Смит, в котором я вам должен помочь?

– У нас здесь шесть или семь джентльменов, мистер Робартс, все они постоянно уезжают на охоту до завтрака и не возвращаются, я хотела сказать, возвращаются только после обеденного времени. Лучше бы они вовсе не возвращались, потому что тогда нам не приходилось бы их ждать.

– За исключением мистера Сапплхауса, – громко заметила незнакомая дама.

– А он все время просиживает в библиотеке, пишет статьи.

– Лучше бы он вместе с остальными норовил сломать себе шею, – сказала незнакомка.

– Только ему бы это не удалось, – возразила миссис Гарольд Смит. – Но возможно, мистер Робартс, вы не лучше остальных и завтра тоже отправитесь на охоту.

– Моя дорогая миссис Смит! – с легкой укоризной и деланым ужасом воскликнула миссис Прауди.

– Ах, я забыла. Конечно, вы не будете охотиться, мистер Робартс, только завидовать тем, кто охотится.

– А почему ему нельзя? – спросила громогласная дама.

– Моя дорогая мисс Данстейбл! Священнику охотиться, когда он остановился в одном доме с епископом? Вспомните о приличиях.

– О! Епископу не понравится, да? А теперь скажите мне, сэр, что бы сделал епископ, отправься вы на охоту?

– Это зависело бы от расположения его духа, мэм, – ответил мистер Робартс. – Будь он настроен очень сурово, то, вероятно, обезглавил бы меня у дворцовых ворот.

Миссис Прауди подобралась, давая понять, что тон беседы ей неприятен, а мисс Прауди уткнулась в книгу, показывая, что мисс Данстейбл со своими разговорами недостойна ее внимания.

– Если эти джентльмены не намерены сломать себе шею сегодня вечером, то могли бы заранее нас известить, – сказала миссис Гарольд Смит. – Уже половина седьмого.

Тут мистер Робартс уведомил ее, что подобной катастрофы сегодня не ожидается, поскольку, когда он входил, мистер Соуэрби и другие охотники были уже в конюшенном дворе.

– В таком случае, дамы, мы можем идти переодеваться, – сказала миссис Гарольд Смит.

Однако, когда она шагнула к двери, та отворилась, и в комнату медленным тихим шагом вошел невысокий джентльмен, которого мистер Робартс в полумраке сперва не признал.

– А, епископ, это вы? – спросила миссис Смит. – Вот один из светочей вашей епархии.

Епископ в полутьме ощупью добрался до мистера Робартса и сердечно пожал ему руку:

– Чрезвычайно рад вас видеть в Чолдикотсе, мистер Робартс, чрезвычайно рад. Вы же будете в воскресенье читать проповедь в пользу Папуасской миссии? Благое дело, очень благое дело.

Затем доктор Прауди выразил глубочайшее сожаление, что не может остаться в Чолдикотсе и услышать проповедь. Очевидно, епископ не находил ничего дурного в его дружбе с мистером Соуэрби. Однако мистер Робартс чувствовал в душе, что не особо уважает мнение своего епископа.

– А, Робартс, рад вас видеть, – сказал мистер Соуэрби, когда они перед обедом встретились у камина в гостиной. – Вы знакомы с Гарольдом Смитом? Ах да, конечно знакомы. Ну-тка, кто у нас тут еще? О! Сапплхаус. Мистер Сапплхаус, позвольте представить вам моего друга, мистера Робартса. Это он в ближайшее воскресенье вытащит у вас из кармана пятифунтовую купюру в пользу бедных папуасов, которых мы собираемся обратить в христианство. И, Робартс, вы уже, конечно, виделись с епископом. – Следующие слова были сказаны шепотом: – Приятно быть епископом, не так ли? Хотел бы я иметь половину ваших шансов. Но, мой друг, я оплошал: не пригласил холостого священника для мисс Прауди. Вам придется мне помочь и повести ее к обеду.

Тут прозвенел гонг, и все парами двинулись в столовую.

За столом Марк оказался между мисс Прауди и дамой, которую при нем назвали мисс Данстейбл. К первой он большой приязни не испытывал и, вопреки просьбе хозяина, не намеревался разыгрывать для нее холостого священника. С другой дамой он охотно бы поболтал за обедом, да только все остальные за столом добивались того же самого. Она не была ни молода, ни красива, ни особо женственна, однако пользовалась популярностью, которая вызывала зависть мистера Сапплхауса и недовольство миссис Прауди, что, впрочем, не мешало той обхаживать даму наравне с прочими. Так что соседка почти не удостаивала нашего священника вниманием.

– Епископ, – сказала она через весь стол, – вы бросили нас на целый день! Нам не с кем было словом перемолвиться.

– Моя дорогая мисс Данстейбл, понимаю… но я и впрямь был занят важными делами.

– Я не верю в важные дела. А вы, миссис Смит?

– Я? – отозвалась миссис Смит. – Пробудь вы хоть неделю замужем за мистером Гарольдом Смитом, вы бы в них поверили.

– Правда? Какая жалость, что у меня не будет такого случая укрепиться в вере! А вы, мистер Сапплхаус, как я слышала, тоже человек деловой. – И она повернулась к соседу справа.

– Я не смею равняться с мистером Гарольдом Смитом, – ответил тот. – Однако, возможно, я могу поставить себя на одну ступень с епископом.

– И как же люди занимаются делами? Как к ним приступают? Каковы ваши орудия? Десть промокательной бумаги для начала, полагаю?

– Я бы сказал, это зависит от рода занятий. Сапожник начинает с того, что вощит дратву.

– А мистер Гарольд Смит?

– Пересчитывает вчерашние цифры, как правило, или разматывает моток красной тесьмы для документов. Тщательно подшитые бумаги и статистические факты – его сильная сторона.

– А что делает епископ? Можете мне рассказать?

– Рассылает священнослужителям благословения или нагоняи, смотря по состоянию своего пищеварения. Однако это миссис Прауди сможет расписать вам куда точнее.

– Вы так думаете? Я понимаю, о чем вы, но не верю ни единому слову. Епископ сам управляет своими делами, в точности как вы и мистер Гарольд Смит.

– Я, мисс Данстейбл?

– Да, вы.

– Но у меня нет жены, чтобы управлять моими делами.

– Вот и не смейтесь над теми, у кого она есть, поскольку не знаете, что будет с вами, когда вы женитесь.

Мистер Сапплхаус начал изящно излагать, как счастлив был бы подвергнуться такого рода опасностям в обществе мисс Данстейбл, но та, недослушав, повернулась к Марку Робартсу.

– У вас много дел в вашем приходе, мистер Робартс? – спросила она.

Для Марка было неожиданностью, что мисс Данстейбл знает его фамилию и род занятий, поэтому вопрос застал его врасплох. Ему не понравился тон, которым она говорила о епископских трудах, так что желание свести с ней более близкое знакомство заметно поумерилось, и он не готов был отвечать чистосердечно.

– У приходского священника всегда много дел, если он намерен трудиться.

– Ах, мистер Робартс, в том-то и дело, разве неправда? Если намерен трудиться? Многие намерены – я много таких знаю, – и можно видеть плоды их трудов. Но многие не намерены, и плоды этого тоже видны. Мне кажется, нет жизни счастливее, чем у сельского священника с женой, детьми и достаточным доходом.

– Думаю, вы правы, – ответил Марк Робартс, думая про себя, вполне ли он доволен такой жизнью. У него было все перечисленное, однако он только вчера вечером сказал жене, что не может пренебречь дружбой Гарольда Смита.

– Что я нахожу несправедливым, – продолжала мисс Данстейбл, – так это что мы ждем от священника исполнения обязанностей, но не даем ему достаточного дохода – вообще почти не даем ему дохода. Разве не возмутительно, что образованный семейный джентльмен должен половину жизни, а то и всю жизнь трудиться за семьдесят фунтов в год!

Марк согласился, что это возмутительно, и подумал про мистера Эвана Джонса и его дочь, а также про свою собственную полезность, свой дом и свои девятьсот фунтов годовых.

– И все же вы, священнослужители, такие гордецы – знаю, вежливее было бы сказать «такие аристократы», – что не согласны брать деньги простых бедняков. Вы должны получать доходы от земли, от церковных десятин и церковной собственности. Вы не готовы получать плату за свой труд, как врачи и юристы. Лучше пусть младшие священники голодают, чем опустятся до такого унижения.

– Это долгий разговор, мисс Данстейбл.

– Очень долгий. И это означает, что я должна умолкнуть.

– Я не хотел такого сказать.

– И все-таки хотели, мистер Робартс, а я умею понимать намеки. Вы, священники, предпочитаете оставлять долгие разговоры для проповедей, когда никто не сможет вам возразить. Больше всего на свете мне хочется подняться на кафедру и прочесть проповедь.

– Вы даже вообразить не можете, как быстро бы вам приелось после первого же раза.

– Зависит от того, стали бы меня слушать. Мистеру Сперджену не приедается.

Тут мистер Соуэрби задал ей какой-то вопрос, и она отвлеклась, так что Марку Робартсу пришлось заговорить с мисс Прауди. Та, впрочем, ничуть не была ему за это благодарна и отвечала односложно.

– Вы, конечно, знаете, что мистер Гарольд Смит прочтет нам лекцию про островитян, – сказал ему мистер Соуэрби, когда они после обеда потягивали вино у камина.

Марк подтвердил, что знает про лекцию, и добавил, что рад будет оказаться в числе слушателей.

– Вам придется там быть, потому что он будет слушать вас на следующий день, или, по крайней мере, притворяться, будто слушает, как и вы его. Это будет скука смертная – я о лекции, разумеется, не о проповеди. – Мистер Соуэрби понизил голос и заговорил приятелю в самое ухо: – Вообразите, ехать десять миль в потемках и десять миль обратно, чтобы выслушать, как Гарольд Смит два часа вещает о Борнео! И ведь никуда не деться.

– Я думаю, это будет очень интересно.

– Мой дорогой, послушали бы вы этих лекций с мое. Но он прав, разумеется, это его стезя, и он должен ей следовать. Где сейчас Лофтон?

– Был в Шотландии, когда я последний раз о нем слышал, но, может быть, уже в Мелтоне.

– Очень некрасиво с его стороны не охотиться в родном графстве. Так он избавляет себя от утомительной обязанности слушать лекции и угощать соседей. Потому-то он так с нами и поступает. Никаких понятий о долге, верно?

– Все это делает за него леди Лофтон.

– Хотел бы я, чтобы была миссис Соуэрби-mère[3], исполняющая все это за меня. Однако у Лофтона нет избирателей, о которых следует печься, – счастливец! Кстати, он говорил вам о продаже той земли в Оксфордшире? Она принадлежит Лофтонскому поместью, но расположена на отшибе, так что, по сути, и не принадлежит. Мне кажется, хлопот с ней больше, чем она того стоит.

Лорд Лофтон и впрямь говорил с Марком об этой продаже, объясняя необходимость жертвы некими денежными делами между ним, лордом Лофтоном, и мистером Соуэрби. Однако выяснилось, что землю нельзя продать без ведома леди Лофтон, и ее сын поручил мистеру Робартсу не только уведомить матушку, но и склонить к продаже, умирив ее гнев. Марк еще даже не пытался выполнить поручение и понимал, что его нынешняя поездка в Чолдикотс едва ли облегчит задачу.

– Это великолепнейшие острова под солнцем, – сказал Гарольд Смит епископу.

– О да! – проговорил епископ, широко открывая глаза и придавая лицу выражение глубочайшего интереса.

– И там живут умнейшие люди.

– Надо же!

– Им недостает лишь руководства, поощрения, наставления и…

– И христианства, – подсказал епископ.

– И христианства, конечно, – согласился мистер Смит, вспомнив, что говорит с прелатом. Таким людям следует угождать, подумал мистер Смит про себя. Однако христианство было темой воскресной проповеди и к его работе не относилось.

– И с чего вы намерены начать? – спросил мистер Сапплхаус, чьим призванием было пророчить неприятности.

– Начать… о… начать как раз очень легко. Трудно продолжать, когда деньги кончились. Для начала мы объясним туземцам блага цивилизации.

– Превосходный план! – воскликнул мистер Сапплхаус. – Но как вы за это приметесь?

– Как мы за это примемся? Как мы брались за это в Австралии и Америке? Критиковать легко, но в таких делах главное – упорный труд.

– Мы отправили в Австралию преступников, – сказал Сапплхаус, – и они начали работу за нас. А в Америке мы истребили туземцев, вместо того чтобы их цивилизовать.

– Мы не истребили жителей Индии, – сердито возразил мистер Гарольд Смит.

– Но мы и не пытались обратить их в христианство, как епископ желает поступить с вашими островитянами.

– Сапплхаус, помилосердствуйте! – вмешался мистер Соуэрби. – Вы заставляете мистера Гарольда Смита рассказывать вперед свою лекцию, что ему вредно, а нас – слушать, что вредно нам.

– Сапплхаус входит в клику, которая присвоила себе монополию на английскую мудрость, – сказал Гарольд Смит, – или считает, будто присвоила. Но хуже всего, что они пишут передовые статьи.

– Это лучше, чем писать отсталые статьи, – парировал мистер Сапплхаус. – Многие видные государственные мужи это делают.

– Я увижу вас на следующей неделе у герцога, мистер Робартс? – спросил епископ вскоре после того, как они перешли в гостиную.

У герцога! У признанного врага барсетширского человеческого рода, по мнению леди Лофтон! Нашему герою никогда не приходила мысль о визите к герцогу, и он знать не знал, что у того ожидается прием.

– Нет, милорд, вряд ли. Я даже и не знаком с его светлостью.

– А! Я не знал. Потому что мистер Соуэрби едет, и Гарольд Смиты, и, думаю, мистер Сапплхаус. Герцог – замечательный человек. Я хочу сказать, в том, что касается интересов графства, – спохватился епископ, вспомнив, что в смысле нравственном его холостяцкая светлость оставляет желать лучшего. Затем он начал задавать вопросы о церковных делах во Фрамли, к которым примешивалось и некоторое любопытство касательно Фрамли-Корта, но тут его перебил довольно резкий голос, которому епископ мгновенно повиновался.

– Епископ, – произнес довольно резкий голос, и тот засеменил через всю комнату к спинке дивана, на котором сидела его жена. – Мисс Данстейбл считает, что сможет приехать к нам дня на два после нашего возвращения от герцога.

– Почту за счастье, – ответил епископ, низко кланяясь царице общества. Ибо да будет всем известно, что мисс Данстейбл унаследовала огромное состояние.

– Миссис Прауди очень любезно обещала принять меня, моего пуделя, попугая и мою ручную старушку.

– Я заверила мисс Данстейбл, что у нас поместится вся ее свита и не доставит нам никаких хлопот, – сказала миссис Прауди.

– «Приятный труд – целитель утомленья», – произнес галантный епископ и, приложив руку к сердцу, вновь отвесил низкий поклон.

Тем временем Марком Робартсом завладел мистер Фодергилл. Мистер Фодергилл был джентльмен и магистрат графства, однако занимал также должность управляющего делами при герцоге Омниуме. Он не был собственно управляющим, то есть не взимал арендную плату, но разъезжал по графству, встречался с нужными людьми, писал письма, занимался выборами, поддерживал популярность герцога, когда самому герцогу недосуг было этим заниматься, и вообще был человек бесценный. В Западном Барсетшире частенько говорили, что без мистера Фодергилла герцог был бы как без рук. И впрямь, мистер Фодергилл был чрезвычайно полезен герцогу.

– Мистер Робартс, – начал он, – я очень рад с вами познакомиться. Очень, очень рад. Я много слышал о вас от нашего друга мистера Соуэрби.

Марк поклонился и ответил, что счастлив свести знакомство с мистером Фодергиллом.

– Герцог Омниум просил вам передать, – продолжал мистер Фодергилл, – что был бы рад видеть вас на приеме в замке Гатерум на следующей неделе. Будет епископ и вообще почти все здешнее общество. Герцог написал бы вам, когда узнал, что вы будете в Чолдикотсе, но тогда еще не все было решено, поэтому его светлость поручил мне сказать, что будет счастлив свести с вами знакомство в собственном доме. Я поговорил с мистером Соуэрби, и он очень надеется, что вы сможете к нам присоединиться.

Марк почувствовал, что краснеет. Партия в графстве, к которой он принадлежал – он сам, его жена и все, кому он обязан был своим благополучием, – взирала на герцога Омниума с ужасом и удивлением. А теперь его приглашают посетить герцога! Войти в число герцогских друзей!

И хотя Марк отчасти сожалел, что получил такое приглашение, он в то же время испытывал гордость. Редкому молодому человеку, каким бы ни был род его занятий, не польстило бы предложение дружбы со стороны герцога. Своим нынешним высоким положением Марк был обязан дружбе со знатью и, безусловно, стремился подняться еще выше. Было бы жестоко назвать его лизоблюдом, но он определенно чувствовал, что стопам священника приятнее всего путь, проложенный сильными мира сего.

И тем не менее он отклонил приглашение, сказав, что чрезвычайно польщен, однако дела прихода требуют вернуться из Чолдикотса прямиком во Фрамли.

– Можете не давать мне окончательный ответ сегодня же, – сказал мистер Фодергилл. – До конца недели мы обсудим это с епископом и Соуэрби. С вашего позволения, мистер Робартс, будет безмерно жаль, если вы пренебрежете таким случаем познакомиться с его светлостью.

Ложась спать, Марк все еще думал, что не поедет к герцогу, однако и впрямь жалел, что упускает такой случай. В конце концов, должен ли он во всем подчиняться леди Лофтон?

Безусловно, очень дурно желать недолжного, и тем не менее все мы этому подвержены. Можно сказать, что желание недолжного – самая суть зла, в которое ввергло нас падение Адама. Признавая себя грешниками, мы признаем, что стремимся к недолжному.

Честолюбие – большой порок, как сказал нам Марк Антоний давным-давно, – большой порок, если человек ищет собственного возвышения, а не возвышения других. Однако многие ли из нас от него свободны?

Нет большей низости, чем желание знаться с великими людьми – людьми, достигшими земного величия, следовало бы мне сказать; нет ничего хуже погони за титулами и преклонения перед богатством. Все мы это знаем и повторяем каждый день. Но допустим, для нас открыт путь в общество Парк-лейн и в общество Бедфорд-роу; многие ли изберут Бедфорд-роу, потому что низко преклоняться перед богатством и титулами?

Все эти трюизмы я привел, чтобы хоть как-то оправдать настроение ума, в коем преподобный Марк Робартс проснулся на следующее утро. И я надеюсь, что его принадлежность к духовенству не станет причиной несправедливых упреков. Священники подвержены тем же страстям, что и все прочие, и, насколько я могу видеть, оступаются почти так же часто. По каноническому правилу всякий священник должен питать нерасположение к епископскому сану, однако едва ли у многих это нерасположение и впрямь сильно.

Едва Марк проснулся, его мысли вернулись к приглашению мистера Фодергилла. Герцог особо просил передать, как счастлив будет он, герцог, познакомиться с ним, приходским священником. Что из этого присочинил мистер Фодергилл, Марк Робартс не задумывался.

Он получил приход в том возрасте, в котором другие только помышляют о месте младшего священника, и такой приход, о каком немолодые церковнослужители мечтают как о рае на склоне лет. Конечно, он считал, что заслужил это все собственными достоинствами. Конечно, он считал, что отличается от прочих сельских пасторов – по самому своему складу, образованию и светскому лоску более вхож в высшие круги, богаче наделен качествами, необходимыми в наше время для духовной карьеры. Он был благодарен леди Лофтон за покровительство, но, быть может, недостаточно благодарен.

В любом случае он не был ни слугой леди Лофтон, ни ее приживальщиком. Это Марк повторял про себя не раз и даже косвенно намекал на это жене. Как приходский священник он должен сам оценивать свои поступки, а порой и поступки своей покровительницы. То, что леди Лофтон дала ему приход, не позволяет ей судить его действия. Так он частенько говорил про себя, добавляя, что леди Лофтон, безусловно, стремится присвоить себе судейское место.

Кого премьер-министры и сановники назначают епископами и настоятелями? Как правило, тех, кто достойно выполняет церковные обязанности и притом легко вращается в светском обществе. Конечно, ему прекрасно жилось во Фрамли, но он не может рассчитывать на что-то больше Фрамли, если будет страшиться леди Лофтон. А если оставить в стороне леди Лофтон с ее предубеждениями, что мешает ему принять приглашение герцога? Если кто и вправе судить об этом лучше него, то, безусловно, епископ. А епископ сам выразил надежду увидеть его в Гатерумском замке.

Вопрос по-прежнему оставался открытым; мистер Фодергилл особо на это нажимал, так что во власти Марка еще было сказать «да». Он знал, что визит сопряжен с тратами, поскольку гостить в богатом доме довольно накладно. Несмотря на высокий доход, Марк вовсе не купался в деньгах. Он уже был в этом году в Шотландии с лордом Лофтоном. Возможно, разумнее все-таки вернуться во Фрамли.

Однако следом пришла мысль, что пора ему, как мужчине и священнику, освободиться от фрамлейского рабства, в котором он до определенной степени себя ощущал. Разве не из страха перед леди Лофтон он готовится отклонить приглашение? А если так, стоит ли руководствоваться подобным мотивом, или надо поскорей от него избавиться? С такими мыслями Марк встал и начал одеваться.

На сегодня опять намечалась охота. Встречались у Чолдикотса, чтобы прочесать несколько лисьих урочищ по краю Чолдикотских угодий. Дамы должны были ехать в экипажах по просекам, а мистер Робартс – сопровождать их верхом. Да, собственно, и сегодняшний выезд устроили больше для дам, нежели для охоты как таковой. Серьезные охотники ненавидят подобные забавы, но те, кто помоложе, любят их за возможность блеснуть охотничьим снаряжением и полюбезничать, сидя на лошади. Епископ накануне вечером тоже высказал намерение ехать, так что ему оставили место в экипаже, но затем они с миссис Прауди обсудили вопрос наедине, и во время завтрака епископ объявил, что передумал.

Мистер Соуэрби был из тех, кто известен своей бедностью и долгами, но тем не менее пользуется всей роскошью, какую дают деньги. Поговаривали, что лишь место в парламенте спасает его от тюрьмы, однако его лошадям, экипажам, слугам и прихлебателям не было числа. Он жил в долг уже много лет, а упражнение, говорят, ведет к совершенству. Такие знакомцы очень опасны. Холера, желтая лихорадка и оспа не так заразны, как долги: если постоянно быть рядом с вечными должниками, обязательно подхватишь болезнь. Никто не причинил обществу больше вреда в этом смысле, чем мистер Соуэрби. Однако он держался своих привычек, и в то утро экипажи и лошади теснились у ворот, как будто он такой же богач, как его друг герцог Омниум.

– Робартс, – сказал мистер Соуэрби, когда они довольно много проехали по просеке (выжлятники со сворой дожидались милях в четырех-пяти от усадьбы), – сделайте милость, составьте мне ненадолго компанию. Я хочу с вами поговорить, а если плестись в хвосте, потом ни за что не догоню собак.

И Марк, отправившийся на охоту единственно ради дам, поехал рядом с мистером Соуэрби в его красной куртке.

– Друг мой, мистер Фодергилл сказал мне, вы немного сомневаетесь, ехать ли в Гатерумский замок.

– Да, я, разумеется, отказался. Вы же знаете, я, в отличие от вас, не могу предаваться светским забавам. У меня есть свои обязанности.

– Вздор! – с насмешливой улыбкой проговорил мистер Соуэрби.

– Легко вам так говорить, Соуэрби. Наверное, я и не вправе ждать от вас понимания.

– Я вполне вас понимаю, и я говорю, что это вздор. Я последним в мире высмеял бы вашу приверженность долгу, будь дело в ней. Однако ответьте мне честно, разве вы не знаете сами, что дело в ином?

– Ничего такого я не знаю.

– Нет, знаете. Вы боитесь рассердить леди Лофтон, не так ли? Ума не приложу, почему и вы, и Лофтон позволяете ей водить себя на помочах.

Робартс, конечно, отверг обвинения и сказал, что не стал бы возвращаться в приход из страха перед леди Лофтон. Однако, несмотря на весь пыл своих возражений, он видел, что не убедил Соуэрби. Тот лишь усмехнулся и ответил, что слова проверяются делом.

– Что пользы держать младшего священника, если это не избавляет от кабалы?

– Кабалы! Будь я в кабале, был бы я сегодня здесь?

– Послушайте, Робартс. Я говорю, быть может, с бо́льшим дружеским жаром, чем допускают обстоятельства, но я старше, вы мне симпатичны, и я не хотел бы видеть, как бы отбрасываете такой удачный шанс.

– Соуэрби, я едва ли должен говорить, как ценю вашу доброту.

– Если вы готовы жить во Фрамли до скончания дней и греться в лучах расположения тамошней вдовой леди, – продолжал светский человек, – то вам, возможно, и незачем расширять круг друзей; но если вы метите выше, то большой ошибкой будет пренебречь герцогским приглашением. Я не помню, чтобы герцог проявлял столько любезности к священнику, как в вашем случае.

– Я чрезвычайно ему обязан.

– Дело в том, что вы можете, коли захотите, завоевать популярность в графстве, но только если не будете во всем слушаться леди Лофтон. Уверен, она добрейшая старушка.

– Она и впрямь очень добра, Соуэрби, вы бы сами так сказали, будь вы с нею знакомы.

– Нимало не сомневаюсь, однако нет нужды мне или вам жить в точности по ее уставу. В данном случае, насколько я знаю, среди гостей будет епископ вашей епархии, и он, насколько мне известно, уже выразил желание видеть вас в замке.

– Он спросил, поеду ли я.

– Вот именно. И архидьякон Грантли тоже там будет.

– Вот как? – спросил Марк. Это был бы существенный довод, поскольку архидьякона Грантли и леди Лофтон связывала близкая дружба.

– Я так понял со слов Фодергилла. И я скажу прямо – очень глупо вам будет не поехать, и более того, когда вы говорите про свои обязанности – притом что у вас есть младший священник, – это вздор.

Последние слова он произнес, привстав на стременах и оборотясь через плечо, поскольку заметил впереди выжлятника с собаками и устремился к нему.

До конца дня Марк держался рядом с миссис Прауди, которая благосклонно улыбалась ему из экипажа, хотя ее дочь не улыбалась. Миссис Прауди любила, когда за ней ухаживает священник, а поскольку мистер Робартс вращался в лучшем кругу – вдовствующие титулованные дамы, члены парламента и тому подобные люди, – она была вполне готова принять его на роль временного почетного капеллана.

– Мы все устроили, миссис Гарольд Смит и я, – сказала миссис Прауди. – Лекция в Барчестере в субботу так поздно вечером, что вам лучше будет отобедать у нас.

Марк поклонился, поблагодарил и сказал, что будет счастлив отобедать в таком обществе. Даже леди Лофтон, хоть и недолюбливала миссис Прауди, не упрекнула бы его, что он принял приглашение в епископский дворец.

– А затем все останутся ночевать в гостинице. Дамам будет слишком поздно возвращаться сюда в это время года. Я сказала миссис Гарольд Смит и мисс Данстейбл, что уж их-то мы разместим, но они не хотят расставаться с другими дамами, так что поедут в гостиницу. Однако вас, мистер Робартс, епископ в гостиницу не отпустит, и вы, конечно, останетесь на ночлег во дворце.

Марк сразу подумал, что лекция будет в субботу вечером, а значит, следующий день – воскресенье, а в воскресенье он должен читать проповедь в Чолдикотсе.

– Я думал, все вернутся в тот же вечер, – сказал он.

– Да, так сперва и намеревались, но, понимаете ли, миссис Гарольд Смит боится ехать в темноте.

– Мне придется уехать сюда в воскресенье утром, миссис Прауди.

– Ах да, это нехорошо, очень нехорошо. Никто больше меня не радеет о соблюдении дня субботнего. Это мое главное попечение. Но некоторые труды необходимы, верно, мистер Робартс? Вам непременно надо быть в Чолдикотсе воскресным утром!

Так дело и решилось. Миссис Прауди была, как правило, очень строга в вопросе дня субботнего, но ради таких особ, как миссис Гарольд Смит, могла немного смягчиться.

– Если захотите, сможете выехать с рассветом, мистер Робартс, – сказала она.

Охотники не могли похвастаться особыми трофеями, зато дамы чудесно провели день. Мужчины скакали через Угодья по дерновым дорогам, порою во весь опор, и тогда кучера тоже гнали очень быстро, сами не зная зачем, ибо быстрая езда – еще одна заразная болезнь. Порою же, когда лисица резко сворачивала вбок и собаки не знали, в какой стороне ее искать, охотники двигались со скоростью похоронной процессии, и тогда дамы вставали и разговаривали. Затем пришло время ланча, и в целом день прошел довольно приятно.

– Так это и есть охота? – спросила мисс Данстейбл.

– Да, это и есть охота, – ответил мистер Соуэрби.

– Я не вижу, чтобы джентльмены делали что-то, чего бы я не сумела. Только один молодой человек упал в грязь, а мне бы такого не хотелось.

– Но ведь никто не переломал костей, верно, моя дорогая? – вставила миссис Гарольд Смит.

– И ни одной лисы тоже не добыли, – ответила мисс Данстейбл. – Я не лучшего мнениях об их охоте, чем об их делах. Придется мне теперь самой отправляться на охоту с собаками.

– Непременно отправляйтесь, дорогая, а я буду вашим загонщиком. Хотела бы я знать, присоединится ли к нам миссис Прауди.

– Сегодня я буду писать его светлости, – сказал мистер Фодергилл Марку, когда они вместе въезжали на конюшенный двор. – Вы позволите мне сообщить герцогу, что приняли его приглашение, или нет?

– Право слово, герцог исключительно добр, – сказал Марк.

– Уверяю вас, он очень хочет с вами познакомиться, – настаивал мистер Фодергилл.

Мог ли глупый молодой священник не поддаться на лесть? Марк сказал, что поедет. В тот же вечер мистер Соуэрби поздравил его, а епископ шутливо заметил: он, мол, и не сомневался, что мистер Робартс не захочет так скоро покидать столь хорошее общество. Мисс Данстейбл сказала, что назначит его своим капелланом, как только парламент разрешит торговцам снадобьями такую роскошь. Марк не понял намека, пока не узнал, что мисс Данстейбл – владелица знаменитого «Ливанского масла», которое ее покойный батюшка изобрел и запатентовал так удачно, что оно принесло ему состояние. Миссис Прауди включила Марка в свой кружок и беседовала с ним о самых разных церковных вопросах, и даже мисс Прауди наконец ему улыбнулась, узнав, что он удостоился приглашения в замок. И казалось, перед ним открыт весь мир.

Однако он не радовался. На следующее утро надо было писать жене, и он уже видел печальное лицо Фанни при вести, что ее муж едет к герцогу Омниуму. И ведь придется просить у нее денег, а их в доме мало. А леди Лофтон? Писать ей или нет? В любом случае это будет объявлением войны. И разве он не всем обязан леди Лофтон? Так что, несмотря на свой триумф, Марк укладывался в постель в невеселом настроении.

На следующий день, в пятницу, он так и не взялся за неприятную обязанность, сочтя, что это можно сделать и в субботу утром, а в субботу утром, перед отъездом в Барчестер, все-таки написал. Вот его письмо:

И, закончив, приписал на отдельном листке, которым обернул плотно исписанную страничку: «Постарайся сообщить это во Фрамли-Корт как сможешь мягче». Каким бы смелым и убедительным ни было письмо Марка, все его сомнения, слабости и страхи выразились в этом постскриптуме.

А теперь, если читатель позволит, я вместе с почтальоном последую за письмом во Фрамли, хоть и не той же кружной дорогой, ибо оно отправилось в Барчестер ночной почтовой каретой из Курси, которая по пути заезжает в Уффлей и Чолдикотс и поспевает в Барчестер как раз к лондонскому почтовому поезду. Этим-то поездом оно и поехало в направлении столицы, но только до Барсетского узла, а здесь повернуло назад и по главной ветке добралось до Сильвербриджа, где часов в шесть-семь утра его забрал фрамлейский почтальон и доставил в дом викария как раз к тому времени, когда миссис Робартс заканчивала читать молитвы своим четырем слугам. Вернее, такой была бы его обычная судьба. Однако так вышло, что до Сильвербриджа оно добралось только в воскресенье и пролежало там до понедельника, поскольку по воскресеньям фрамлейскую почту не забирали. И опять-таки, когда дождливым утром понедельника его принесли в дом викария, миссис Робартс там не было. Как мы знаем, она гостила во Фрамли-Корте.

– Ух, ну и погодка! – заметил продрогший почтальон, вручая письмо и газету. (Викарий был человек светский и выписывал «Юпитер».)

– Садись, Робин, погрейся, – сказала кухарка Джемайма, придвигая табурет поближе к жаркому кухонному огню.

– Ох уж и не знаю. Даже у зеленых изгородей есть глаза, и, если я остановлюсь хоть ягодку сорвать, они донесут на меня в Сильвербридж.

– Здесь нету изгородей, и ягодам сейчас не время, так что садись и грейся. А уж это, поди, куда лучше ягод. – И она протянула ему чашку горячего чаю и намасленный кусок поджаренного хлеба.

Робин взял чай, положил вымокшую шляпу на пол и поблагодарил кухарку Джемайму.

– Ох уж и не знаю, стоит ли, – сказал он, – да только там льет ливмя.

Кто из нас, о читатель, устоял бы перед подобным искушением?

Такой кружной путь проделало письмо Марка, но, поскольку оно покинуло Чолдикотс вечером в субботу и добралось до миссис Робартс на следующее утро (или добралось бы, не будь следующий день воскресеньем), а все его путешествия пришлись на ночное время, маршрут нельзя назвать неудачным. Мы, впрочем, отправимся более короткой дорогой. В то дождливое утро Робин, как всегда, побывал сперва на почте во Фрамли, затем у черного входа господской усадьбы, так что кухарка Джемайма не могла вернуть ему письмо для передачи хозяйке: почтальона ждали в следующей деревушке.

– Чего ты не оставил его мистеру Эпплджону в усадьбе? – спросила кухарка. (Мистер Эпплджон был дворецкий, принимавший пакет с почтой.) – Знал ведь, что наша хозяйка там.

Робин (не забывая отпивать чай и откусывать хлеб) объяснил, что по закону обязан принести письмо точно по указанному адресу, где бы ни находился адресат; он изложил закон очень доходчиво, с пространными цитатами. Впрочем, слушателей это не убедило, и горничная обозвала Робина болваном. Ему еще много попреков пришлось бы выслушать, не возьми садовник его сторону.

– Женщины ничего не смыслят, – объявил садовник. – Дай мне письмо, я снесу в усадьбу. Это почерк хозяина.

И почтальон Робин ушел в одну сторону, а садовник – в другую. Он никогда не упускал случая побывать в господском саду, даже и в такой дождливый день.

Письмо от мужа принесли миссис Робартс в гостиную, где та сидела у камина с леди Мередит. Почту, доставленную утром во Фрамли-Корт, обсудили за завтраком, но с тех пор прошел почти час, и сейчас леди Лофтон, по обыкновению, была у себя в комнате, отвечала на письма и занималась делами: она всегда сама вела счета и в делах разбиралась не хуже Гарольда Смита. В то утро она тоже получила письмо, сильно ее огорчившее. Что именно стало причиной огорчения, ни миссис Робартс, ни леди Мередит не знали, однако ее милость нахмурилась, молча бросила неприятное письмо в рабочую корзинку и вышла из комнаты сразу после завтрака.

– Что-то нехорошее случилось, – заметил сэр Джордж.

– Маменька очень изводится из-за денежных дел Людвига, – сказала леди Мередит.

Людвигом звали лорда Лофтона. Людвиг Лофтон, барон Лофтон из Лофтона в графстве Оксфордшир.

– И все же я не думаю, что Лофтон так уж запутался, – произнес сэр Джордж, выходя из комнаты. – Что ж, Юсти, отложим отъезд до завтра, но тогда уж, пожалуйста, поедем первым же поездом.

Леди Мередит согласилась ехать первым же поездом, и они перешли в гостиную; здесь миссис Робартс и получила свое письмо. Прочтя его, Фанни не сразу поверила, что ее муж, приходский священник Фрамли и друг семьи леди Лофтон, отправляется гостить к герцогу Омниуму. Во Фрамли-Корте царило убеждение, что все, связанное с герцогом Омниумом, тлетворно и пагубно. Он был виг, холостяк, картежник, человек безнравственный во всех отношениях, безбожник, совратитель юношества, заклятый враг молодых жен, пожиратель чужих имений, в чьем обществе матери страшились за сыновей, сестры – за братьев; хуже того, отцы дрожали за дочерей, а братья – за сестер. Дистанция между окружением герцога Омниума и окружением леди Лофтон была огромна и не должна была сокращаться.

Не следует забывать, что миссис Робартс свято верила во все эти ужасы. Неужто ее муж и впрямь вселится в чертоги Аполлиона, укроется под крылами Люцифера? Лицо ее опечалилось, и она еще раз очень медленно прочитала письмо, включая и красноречивый постскриптум.

– Ах, Юстина! – выговорила она наконец.

– Неужто и у тебя дурные вести?

– Даже не знаю, как рассказать. Вот, наверное, тебе лучше прочесть самой. – И она протянула леди Мередит мужнино письмо – впрочем, без листка с припиской.

– Что скажет ее милость? – воскликнула леди Мередит, складывая письмо и убирая обратно в конверт.

– Что мне делать, Юстина? Как ей сказать?

И две дамы принялись обдумывать, как смягчить гнев леди Лофтон. Миссис Робартс еще вчера сказала, что уйдет домой сразу после ланча, и не передумала, даже когда Мередиты собрались остаться еще на день. Теперь леди Мередит посоветовала подруге уйти, как решено, и ничего пока о преступлении мужа не говорить, а злополучное письмо переслать леди Лофтон из дома.

– Маменька не узнает, что ты получила его здесь, – сказала леди Мередит.

Однако миссис Робартс сочла такой образ действий трусостью. Она знала, что муж поступает дурно, чувствовала, что он и сам это понимает, и все равно почитала своим долгом его защищать. Как ни ужасна будет буря, пусть эта буря обрушится на ее, Фанни, голову, а не на голову Марка. Так что она сразу поднялась к леди Лофтон и постучала; леди Мередит пошла с ней.

– Войдите, – неласково отозвалась леди Лофтон.

Они застали ее милость за письменным столиком; она сидела, подперев голову рукой, перед ней лежало утреннее письмо. Вообще-то, писем было два: одно от лондонского адвоката леди Лофтон, другое от ее сына этому адвокату. Довольно будет сказать, что оба они касались немедленной продажи части оксфордширского имения, о которой упоминал мистер Соуэрби. Лорд Лофтон сообщил адвокату, что землю надо продать немедленно и его друг Робартс уже должен был разъяснить это все матушке. Затем адвокат написал леди Лофтон, чье согласие требовалось непременно, но та, увы, еще ничего об этом деле не слышала.

В ее глазах продажа семейной земли была ужасна; ужасно, что молодому человеку с доходом пятнадцать-двадцать тысяч не хватает денег, ужасно, что сын сам ей не написал, ужасно и то, что ее священник, которого она сама выбрала сыну в друзья, замешан в эту историю, знает то, чего не знает она, служит посредником в скверных делишках ее сына. Все было ужасно, и леди Лофтон сидела нахмурясь, с тяжелым сердцем. Что до нашего бедного священника, мы можем сказать, тут он если в чем и провинился, то лишь в недостатке храбрости, из-за которого так и не исполнил поручение друга.

– В чем дело, Фанни? – спросила леди Лофтон, едва дверь отворилась. – Юстина, если тебе что-нибудь от меня нужно, я через полчаса спущусь.

– Фанни получила письмо и хочет поговорить о нем тотчас же, – сказала леди Мередит.

– Что за письмо, Фанни?

У бедной Фанни душа ушла в пятки; письмо она держала в руке, но еще не решила, показывать ли его леди Лофтон.

– От мистера Робартса, – проговорила она.

– Что ж, думаю, он задержится в Чолдикотсе еще на неделю. Меня это нисколько не огорчит, – ответила леди Лофтон довольно резко, ибо по-прежнему думала о ферме в Оксфордшире. Неблагоразумие молодых – острый нож благоразумию старших. Не было женщины менее скупой, менее жадной, чем леди Лофтон, но продать семейную землю для нее было все равно что отрезать кусок от сердца.

– Вот письмо, леди Лофтон, быть может, вам лучше его прочесть.

И Фанни протянула ей письмо, вновь оставив приписку у себя. В гостиной она несколько раз перечитала каждое слово, но так и не поняла, хочет ли муж, чтобы письмо показали леди Лофтон. В любом случае он защищал себя лучше, чем сумела бы она, так что, наверное, пусть ее милость прочтет все сама.

Та заглянула в письмо и нахмурилась еще сильнее. Она и до того была настроена против его автора, и все прочитанное лишь усиливало ее предубеждение.

– О, так он едет в епископский дворец? Что ж, он вправе сам выбирать себе друзей. «Гарольд Смит, один из здешних гостей»! Какая жалость, голубушка, что он не познакомился с мисс Прауди до встречи с вами, а то ведь мог бы стать епископским капелланом! Гатерумский замок! Он что, и туда едет? Тогда я должна сказать честно, Фанни, я больше не желаю его знать.

– О, леди Лофтон, не говорите так, – со слезами на глазах проговорила миссис Робартс.

– Мама, мама, не надо так говорить, – взмолилась леди Мередит.

– Но, дорогая, что мне сказать? Я не могу говорить иначе. Вы же не хотите, чтобы я лгала? Человек вправе сам выбирать друзей, но нельзя водиться с двумя разными кругами, во всяком случае, если к одному принадлежу я, а к другому – герцог Омниум. Епископ едет! Больше всего на свете я ненавижу лицемерие.

– Но тут нет лицемерия, леди Лофтон.

– А я, Фанни, говорю, что есть. «Отложить свою защиту»! Скажите пожалуйста! Зачем человеку оправдываться перед женой, если он поступает благородно? Его собственные слова его обличают. «Ошибкой было бы не поехать»! Кто из вас станет меня убеждать, будто мистер Робартс и впрямь считал себя обязанным ехать? Это лицемерие, никак иначе не назовешь.

Но к этому времени бедная плачущая жена уже утерла слезы и приготовилась дать отпор. Чрезмерная суровость леди Лофтон придала ей храбрости. Она знала, что обязана защитить мужа от нападок. Будь леди Лофтон помягче, миссис Робартс не нашла бы, что возразить.

– Мой муж, возможно, неосмотрителен, – сказала она, – но он не лицемер.

– Очень хорошо, дорогая, тебе виднее, однако, на мой взгляд, это очень похоже на лицемерие. Не правда ли, Юстина?

– Мама, пожалуйста, умерь свои чувства!

– Умерить! Прекрасно! Как умерить свои чувства, когда тебя предали?

– Вы же не хотите сказать, что мистер Робартс вас предал? – спросила жена.

– О нет; конечно нет. – И она продолжила читать письмо. – «Все бы сочли, что я беру на себя право судить герцога». Разве он не мог бы теми же словами оправдать визит в любой дом королевства, сколько угодно непотребный? Мы все в каком-то смысле должны друг друга судить. «Кроули»! Походи он чуть больше на мистера Кроули, это было хорошо для меня, для прихода, да и для вас, голубушка. Да простит меня Бог, что я его сюда пригласила. Больше мне нечего сказать.

– Леди Лофтон, я должна сказать, что вы очень к нему несправедливы… очень несправедливы. Я не ждала такого от друга.

– Дорогая, вы должны бы знать, что я не стану кривить душой. «Написал Джонсу»… да, легко написать бедному Джонсу. Пусть бы лучше написал Джонсу и препоручил ему все свои обязанности. Тогда он мог бы стать домашним капелланом у герцога.

– Я уверена, мой муж исполняет свои обязанности не хуже любого другого священника в епархии, – ответила миссис Робартс, вновь заливаясь слезами.

– А вы должны учить за него в школе, вы и миссис Подженс. Что ж, раз здесь его младший священник, жена и миссис Подженс, я вообще не знаю, зачем ему возвращаться.

– Мама, – сказала Юстина, – пожалуйста, пожалуйста, не будь с ней так строга.

– Дай мне дочитать, дорогая. А, вот и про меня. «Конечно, ты расскажешь ее милости, куда я еду». Он не предполагал, что вы покажете мне это письмо.

– Вы так думаете? – Миссис Робартс протянула руку за письмом, которое леди Лофтон вовсе не собиралась возвращать. – Я сочла, так будет лучше, я правда так считала.

– Позвольте мне уж дочитать до конца. Что? Он смеет слать мне свои нахальные шутки? Да, я вряд ли когда-нибудь полюблю доктора Прауди. «Вопрос долга»! Ну, ну, ну. Не прочла бы своими глазами, не поверила бы. «Сказали бы, что мне нельзя ехать к герцогу Омниуму, поскольку я из прихода леди Лофтон»! И хорошо, если б так сказали. Людям, годным для этого прихода, не место в доме герцога Омниума. И я думала, он понимает это лучше кого бы то ни было. Я обманулась, вот и все.

– Он ничем вас не обманул, леди Лофтон.

– Надеюсь, он не обманет вас, голубушка. «Еще деньги»… да, ему наверняка понадобятся еще деньги. Вот ваше письмо, Фанни. Оно меня очень огорчило. Больше ничего сказать не могу.

И она, сложив письмо, вернула его миссис Робартс.

– Я думала, правильнее будет его вам показать, – проговорила та.

– Не важно, показали бы вы его или нет; конечно, меня надо было известить.

– Он особенно просил сообщить вам.

– Ничего удивительного; ему бы не удалось это от меня скрыть. Еще бы он бросил свои обязанности и уехал жить с игроками и развратниками у герцога Омниума, а я ничего не узнала!

Этого Фанни Робартс снести не могла. Она забыла про леди Лофтон, забыла про леди Мередит и помнила только о муже – что он ее муж, несмотря на свои ошибки, добрый и любящий, и что она – его жена.

– Леди Лофтон, – сказала она, – вы забываетесь, говоря так при мне о моем муже.

– Как? – воскликнула ее милость. – Вы показываете мне такое письмо, а я не должна говорить, что думаю?

– Не должны, если думаете так несправедливо. Даже вы не вправе говорить со мной таким образом, и я не стану вас слушать.

– Фу-ты ну-ты!

– Правильно ли ему или неправильно ехать к герцогу Омниуму, судить не возьмусь. Он сам себе судья, не вы и не я.

– А когда он вас бросит с неоплаченным счетом от мясника и без денег на обувь для детей, кто тогда будет его судить?

– Не вы, леди Лофтон. Если придет такая беда – а ни вы, ни я не вправе ее ждать, – я не приду к вам за помощью после того, что сейчас услышала.

– Прекрасно, голубушка. Можете пойти к герцогу Омниуму, если вам это больше по сердцу.

– Фанни, идем отсюда, – сказала леди Мередит, – зачем ты стараешься разозлить мою мать?

– Я не хочу ее злить, но я не могу слушать, как его оскорбляют, и не вступиться за него. Если я не стану его защищать, кто станет? Леди Лофтон наговорила о нем ужасных вещей, и это неправда.

– Ах, Фанни! – воскликнула леди Мередит.

– Прекрасно, прекрасно! – сказала леди Лофтон. – Вот ваша благодарность.

– Не знаю, что вы называете благодарностью, леди Лофтон, но не хотите же вы, чтобы я молча слушала, как чернят моего мужа? Он не живет с такими людьми, про которых вы сказали. Он не бросил свои обязанности. Если бы все священники столько времени проводили в своих приходах, иным из них это было бы на пользу. И когда он едет к герцогу Омниуму, есть разница, что он едет туда с епископом. Не могу объяснить почему, но знаю, что есть.

– Особенно когда епископа сравнивают с дьяволом, как сделал мистер Робартс, – сказала леди Лофтон. – Можно добавить к ним герцога Омниума, и они вместе изобразят трех граций, верно, Юстина? – И леди Лофтон горько рассмеялась собственному остроумию.

– Думаю, теперь я могу идти, леди Лофтон.

– О да, конечно, голубушка.

– Мне очень жаль, если я вас рассердила, но я никому не позволю ругать при мне мистера Робартса. Вы были к нему очень несправедливы, и я должна это сказать, даже если вас рассержу.

– Довольно, Фанни, это уже слишком, – сказала леди Лофтон. – Вы уже полчаса мне выговариваете, что я не поздравила вас с новым другом вашего мужа, а теперь начинаете по новой. Я не буду такого терпеть. Если вам нечего больше мне сказать, то лучше вам уйти.

Лицо леди Лофтон при этих словах было суровым и непреклонным. Миссис Робартс никогда не слышала от своей доброй приятельницы таких слов, да и вообще ни от кого не слышала, поэтому не знала, как себя вести.

– Очень хорошо, леди Лофтон, – сказала она, – тогда я пойду. До свидания.

– До свидания. – И леди Лофтон, повернувшись к столу, начала перекладывать бумаги.

Фанни еще никогда не уходила из Фрамли-Корта без ласкового объятия хозяйки. Теперь ей предстояло уйти даже без рукопожатия. Неужели до этого дошло, неужели они рассорились – рассорились навсегда?

– Маменька, Фанни уходит, – сказала леди Мередит. – Она будет дома до того, как ты снова спустишься.

– Ничего не могу поделать, душа моя. Фанни вольна поступать, как ей угодно. Я ей не судья. Она мне только что сама так сказала.

Ничего подобного миссис Робартс не говорила, но гордость не позволяла ей об этом напомнить, так что она тихонько вышла за дверь. Леди Мередит попыталась шепотом урезонить матушку, но ничего, увы, не добилась и вышла почти сразу за миссис Робартс.

На лестнице женщины не разговаривали, но в гостиной повернулись друг к другу с выражением полного ужаса. Что было делать? Такой трагической развязки они и в малой мере не ожидали. Неужели Фанни Робартс уйдет из дома леди Лофтон заклятым врагом – Фанни, с которой до замужества, да и после замужества обходились почти как с приемной дочерью?

– Фанни, ну зачем ты так отвечала матушке? – спросила леди Мередит. – Ты видела, что она раздражена. У нее много других огорчений помимо этой истории с мистером Робартсом.

– А ты бы не стала отвечать, если бы так нападали на сэра Джорджа?

– Нет, матушке бы не стала. Я дала бы ей выговориться, а сэру Джорджу предоставила защищаться самому.

– Но ты – другое дело. Ты ее дочь, а сэр Джордж… она не посмела бы так говорить о сэре Джордже.

– Еще как бы посмела, приди ей такая охота. Очень жаль, что я позволила тебе к ней подняться.

– Уж лучше, что все позади, Юстина. Если она так думает про мистера Робартса, хорошо, что мы это знаем. Как бы я ни любила ее и как бы ни любила тебя, я не переступлю порог дома, где оскорбляют моего мужа.

– Милая моя Фанни, мы все знаем, что случается, когда схлестнутся два рассерженных человека.

– Я не сердилась, когда шла к ней, нисколько не сердилась.

– Бесполезно оглядываться назад. Что нам делать теперь, Фанни?

– Наверное, мне лучше уйти домой, – сказала миссис Робартс. – Я сложу вещи, а потом пришлю за ними Джеймса.

– Дождись ланча, и тогда сможешь поцеловать матушку перед уходом.

– Нет, Юстина, я не могу ждать. Мне надо ответить мистеру Робартсу с сегодняшней почтой, и я должна подумать, что напишу. Здесь я это письмо писать не могу, а почту забирают в четыре.

И миссис Робартс встала, готовясь уйти окончательно.

– Я зайду к тебе перед обедом, – сказала леди Мередит, – и, если смогу принести добрые новости, ты пойдешь обратно со мной. Я не уеду из Фрамли, пока вы с матушкой в ссоре.

На это миссис Робартс ничего не ответила и очень скоро была уже в собственной детской, целовала малюток и учила старшего говорить ласковые слова о папеньке. Однако в глазах у нее стояли слезы, и мальчик понимал, что стряслась какая-то беда. Миссис Робартс занималась всякими мелкими делами в детской часов до двух и под их предлогом не садилась за письмо. Но вот осталось всего два часа, а она знала, что писать будет трудно: надо думать, подбирать слова, переписывать набело, может быть, не один раз. Что до денег, столько, сколько Марк просил, у нее дома было, хотя, отправив эту сумму, она оставалась почти без гроша. Впрочем, на домашние нужды она могла взять у Дэвиса, как сказал Марк.

Так что она выдвинула в гостиной свою конторку, села и написала письмо. Это было трудно, хотя не заняло столько времени, сколько она ожидала. Трудно, потому что она считала себя обязанной сказать правду, но не хотела отравлять мужу удовольствие от визита к друзьям. Впрочем, она написала, что леди Лофтон очень сердится – «чрезмерно и неоправданно сердится, должна сказать», – добавила она, показывая, что не разделяет этого осуждения. «Мы даже совсем рассорились, и меня это огорчает, как, знаю, огорчит и тебя, дорогой. Но мы оба знаем, какое у нее доброе сердце, и Юстина считает, причина в других ее неприятностях; надеюсь, все уладится до твоего возвращения, дорогой Марк, только заклинаю тебя, возвращайся не позднее, чем обещал в прошлом письме». Она добавила еще три или четыре абзаца про деток и два про школу, которые я могу не приводить, и уже убирала письмо в конверт вместе с неосмотрительно вложенными в него двумя купюрами по пять фунтов, когда услышала шаги на дорожке, ведущей к парадной двери. Дорожка проходила мимо окна гостиной, и миссис Робартс успела заметить лишь край промелькнувшей мантильи. «Это Юстина», – подумала она, и сердце у нее упало при мысли, что придется обсуждать утренние события. «Что мне делать, если она потребует просить прощения? – много раз спрашивала она себя раньше. – Я не готова сказать ей, что Марк поступил дурно».

Тут дверь отворилась – ибо гостья вошла, не дожидаясь кого-либо из слуг, – и появилась леди Лофтон собственной персоной.

– Фанни, – сказала она с порога, – я пришла просить у вас прощения.

– О, леди Лофтон!

– Когда вы ко мне пришли, я была в расстроенных чувствах сразу из-за нескольких причин, дорогая. И все равно мне не следовало так говорить о вашем муже, поэтому я пришла просить прощения.

Миссис Робартс была не в силах ответить, во всяком случае ответить словами, так что она вскочила и в слезах упала на грудь леди Лофтон.

– Вы ведь меня простите? – сказала ее милость, обнимая молодую приятельницу. – Вот и славно. Мне было очень грустно с тех пор, как вы от меня ушли, да и вам, думаю, тоже. Но, Фанни, милая, мы так друг друга любим и так долго знаем, что не можем ссориться надолго, правда?

– Да, леди Лофтон, да.

– Конечно. Друзей не находишь на дороге каждый день, и нельзя ими разбрасываться. А теперь, дорогая, давайте сядем и немножко поговорим. Подождите, я сниму шляпку. Вы так тянули за ленты, что чуть меня не задушили.

Леди Лофтон положила шляпку на стол и удобно уселась в уголку дивана.

– Дорогая моя, – сказала она, – первый долг женщины – перед ее мужем, и вы были правы, совершенно правы сегодня утром, когда вступились за мистера Робартса.

На это миссис Робартс ничего не ответила, только взяла руку ее милости и легонько пожала.

– И мне нравилось, что вы его защищаете во все время нашей ссоры. Да, голубушка, хоть вы и немного раскипятились. Даже Юстина это признает, а уж она на меня наседала все время, как вы ушли. Сказать по правде, я не думала, что ваши хорошенькие глазки могут смотреть так грозно.

– О, леди Лофтон!

– Но должна признать, я и сама изрядно раскипятилась, так что не будем больше об этом, хорошо? Давайте лучше поговорим о вашем муженьке.

– Милая леди Лофтон, вы должны его простить.

– Хорошо, прощу, коли вы просите. Мы не скажем больше ни слова о герцоге, ни сейчас, ни когда он вернется. Ни слова. Дайте-ка вспомнить, когда он вернется?

– В среду на той неделе, кажется.

– Значит, в среду. Так вот, скажите ему, пусть в среду приходит к нам обедать. Думаю, он поспеет вовремя, и мы ничего не скажем об этом ужасном герцоге.

– Я вам так признательна, леди Лофтон.

– Но поверьте мне, голубушка, лучше бы ему избегать подобных друзей.

– О, я знаю, что их лучше бы избегать, гораздо лучше.

– Я рада, что вы это признаете, а то мне казалось, вы расположены к герцогу.

– О нет, леди Лофтон!

– Вот и славно. А теперь, если вы послушаете моего совета, то как заботливая и ласковая жена употребите все свое влияние, чтобы он туда больше не ездил. Я старуха, а он – молодой человек и, естественно, считает, что я отстала от времени. Я за это не в обиде. Но он сам увидит, что ему лучше, во всех смыслах лучше держаться старых друзей. Лучше для его душевного спокойствия, для его репутации священнослужителя, для его кармана, для его детей и для вас – и для спасения его души. Герцог не тот человек, чьего знакомства ему следует искать, а если герцог сам ищет знакомства, не следует поддаваться.

Леди Лофтон умолкла. Фанни Робартс рыдала у ее ног, уткнувшись лицом ей в колени. У нее не осталось ни единого слова в защиту независимости мужа и его права на собственные суждения.

– А теперь мне пора идти, но Юстина взяла с меня клятву, что я верну вас к обеду – силой, если потребуется. Иначе она от меня не отстанет, так что вы уж не бросайте меня в беде.

Разумеется, Фанни пообещала, что пообедает во Фрамли-Корте.

– И ни в коем случае не отправляйте это письмо. – Леди Лофтон по пути к двери ткнула зонтиком в письмо на конторке. – Я очень хорошо представляю себе его содержание. Перепишите его совершенно, голубушка.

С этим словами леди Лофтон вышла.

Миссис Робартс сразу бросилась к конторке и порвала письмо. Потом взглянула на часики – было начало пятого. Она едва успела начать новое, как пришел почтальон.

– Мэри, задержи его! – воскликнула она. – Если он подождет пятнадцать минут, я дам ему шиллинг.

– Не стоит, мэм, хватит с него стакана пива.

– Хорошо, Мэри, только много не наливай, а то он растеряет письма. Я за десять минут управлюсь.

И за пять минут она намарала совершенно другое письмо. Отложить его на день она не могла, ведь деньги могли понадобиться Марку немедленно.

В целом общество в Чолдикотсе было самое приятное, и время летело незаметно. Главным другом мистера Робартса здесь, помимо мистера Соуэрби, была мисс Данстейбл, которая прониклась к нему особым расположением, хотя довольно холодно принимала льстивые речи мистера Сапплхауса, да и хозяину выказывала не больше любезности, чем требовал долг гостьи. Впрочем, мистер Сапплхаус и мистер Соуэрби оба были холостяки, а Марк Робартс – человек семейный.

С мистером Соуэрби Робартс имел еще один разговор о лорде Лофтоне и продаже земли – разговор, которого предпочел бы избежать. Мистер Соуэрби был из тех, кто всегда мешает развлечения с делами и постоянно хлопочет о каком-нибудь своем замысле. У людей его класса нет, как правило, каждодневной утомительной работы, но трудятся они едва ли не прилежнее тех, кто добывает хлеб в поте лица.

– Лофтон бесконечно тянет с продажей, – сказал мистер Соуэрби. – Почему он не устроил все тотчас, как обещал? Конечно, он боится ту старуху из Фрамли-Корта. Да, говорите что хотите, мой дорогой, но она старуха и уже не помолодеет. Но все-таки напишите Лофтону, скажите, что мне эта задержка некстати; знаю, для вас он что угодно сделает.

Марк сказал, что напишет, и действительно написал; но тон разговора сразу ему не понравился. Неприятно было, что леди Лофтон называют старухой, и так же неприятно было слушать, что лорд Лофтон должен продать часть своего имения. Однако мало-помалу раздражение притупилось, и Марк постепенно свыкся с манерой, в которой высказывался его приятель Соуэрби.

Субботним вечером, как и собирались, поехали в Барчестер. Гарольд Смит за последние двое суток до отказа загрузился Сараваком, Лабуаном, Новой Гвинеей и Соломоновыми островами. Как все, кому пришлось на короткий срок углубиться в некую узкую область, он временно горячо в нее уверовал и требовал того же от окружающих. Его называли виконтом Папуа и бароном Борнео, а его жена, зачинщица всех этих шуток, претендовала на титулы виконтессы и баронессы. Мисс Данстейбл объявила, что выйдет только за папуаса, а Марку предложила доход и кафедру епископа Пряностей. Семейство Прауди не остановило острословов суровой отповедью. Приятно в уместной обстановке дать себе роздых от всегдашней строгости, и для миссис Прауди здешняя обстановка была уместной. Никто из смертных не может оставаться серьезным круглые сутки; и в эти-то счастливые часы обычно глубокомысленный епископ на время отбрасывал глубокомыслие.

– Мы собираемся завтра обедать в пять, миледи Папуа, – заметил весельчак-епископ. – Удобно ли это его милости и не помешает ли государственным делам? Ха-ха-ха!

И добрый прелат рассмеялся своей шутке. Как мило юные дамы и господа лет пятидесяти умеют шутить, кокетничать, хохотать до упаду, отпускать двусмысленности и награждать друг друга забавными прозвищами, когда нет рядом менторов почтенных двадцати пяти – тридцати годов, чтобы призвать их к порядку! Фрамлейский викарий мог бы, наверное, считаться таким ментором, если бы не его счастливое умение мгновенно прилаживаться к любой обстановке. Он тоже обращался к миледи Папуа и острил по поводу барона – не сказать что к полному удовольствию самого мистера Гарольда Смита. Тот пылал искренним рвением и не одобрял зубоскальства. Мистер Гарольд Смит вообразил, будто в три месяца уговорит британцев цивилизовать Новую Гвинею, а барсетширцев надеялся склонить на свою сторону за один вечер. Он не понимал, отчего все так несерьезны, и досадовал на легкомыслие нашего друга Марка.

– Не надо заставлять барона ждать, – сказал Марк перед отъездом в Барчестер.

– Не знаю, кого вы разумеете под бароном, сэр, – ответил Гарольд Смит. – Но возможно, шутка ударит по вам, когда завтра вы взойдете на кафедру и пустите шляпу по кругу среди чолдикотских мужланов.

– Живущему в стеклянном доме не следует кидаться камнями, да, барон? – заметила мисс Данстейбл. – Проповедь мистера Робартса будет чрезвычайно близка к вашей лекции, так что не след ему потешаться.

– Если мы не можем просвещать чужие народы, пока этим не займутся священники, боюсь, народам этим придется долго ждать просвещения, – сказал Гарольд Смит.

– Такое никому не по силам, кроме члена парламента, метящего в министры, – шепнула миссис Гарольд.

Так что они очень мило проводили время, несмотря на легкую пикировку, и в три часа в сторону Барчестера двинулся кортеж, возглавляемый, разумеется, каретой епископа. Однако самого епископа в ней не было.

– Миссис Прауди, я уверена, вы позволите мне поехать с вами, – сказала мисс Данстейбл в последнюю минуту, когда они спускались по большой каменной лестнице. – Я хочу дослушать историю про мистера Слоупа.

Это спутало все планы. Епископ должен был ехать с женой, миссис Смит и Марком Робартсом, а мистер Соуэрби устроил так, чтобы мисс Данстейбл ехала с ним в его фаэтоне. Однако немыслимо было хоть в чем-то отказать мисс Данстейбл. Разумеется, Марк вызвался уступить ей место, но миссис Прауди повелительно глянула на епископа, и тот сразу объявил, что не испытывает никакого предпочтения к своей карете. Все это повлекло другие перемены, и в фаэтоне с мистером Соуэрби оказался мистер Гарольд Смит.

Злосчастный лектор, усаживаясь на свое место, отпустил замечание из числа тех, что постоянно делал в последние два дня, ибо от полноты сердца глаголют уста. Увы, он обращался к нетерпеливому слушателю.

– К дьяволу папуасов, – ответил мистер Соуэрби. – Скоро вы сможете разгуляться, как слон в посудной лавке, но до той поры дайте немного отдохнуть.

По всему, маленький план залучить мисс Данстейбл в свой фаэтон был для мистера Соуэрби весьма важен, как и все его маленькие планы. Теперь же он плюхнулся на сиденье и приготовился вздремнуть, поскольку не мог извлечь из тет-а-тета с зятем никакой выгоды.

Тем временем миссис Прауди начала, вернее, продолжила рассказ о мистере Слоупе. Она очень любила говорить об этом джентльмене, который сперва был ее баловнем, а теперь стал злейшим врагом. Излагая свою историю, она порой склонялась к мисс Данстейбл и переходила на шепот, ибо там были один-два пикантных анекдотца о замужней даме, не вполне пригодных для ушей молодого мистера Робартса. Затем миссис Гарольд Смит требовала, чтобы это повторили вслух, и мисс Данстейбл повторяла, несмотря на предостерегающие гримасы миссис Прауди.

– Что? Целовал ей руку? Священник?! – воскликнула мисс Данстейбл. – Вот уж не думала, что они такое себе позволяют, мистер Робартс.

– В тихом омуте… – заметила миссис Гарольд Смит.

– Тсс, – не столько губами, сколько глазами проговорила миссис Прауди. – Душевные страдания, которые причинил мне этот ужасный человек, едва не разбили мне сердце. И ведь знаете, все это время он ухлестывал за… – И миссис Прауди шепотом назвала имя.

– Женой настоятеля?! – воскликнула мисс Данстейбл так громко, что кучер соседней кареты услышал ее и подстегнул лошадей.

– Свояченицей архидьякона?! – вскричала миссис Гарольд Смит.

– О, даже не знаю, чего от него после этого можно ожидать, – сказала мисс Данстейбл.

– Тогда она еще не была женой настоятеля, – объяснила миссис Прауди.

– Веселый у вас капитул, должна сказать, – заметила мисс Данстейбл. – Мистеру Робартсу непременно надо в него войти и перебраться в Барчестер.

– Только, возможно, миссис Робартс это не понравится, – сказала миссис Гарольд Смит.

– А какие козни он строил против епископа! – воскликнула миссис Прауди.

– На войне и в любви все средства хороши, – ответила мисс Данстейбл.

– Но он не знал, на кого нападает, – сказала миссис Прауди.

– Епископ оказался ему не по зубам, – язвительно предположила миссис Гарольд Смит.

– Если не епископ, то кое-кто другой, и ему пришлось с позором бежать из Барчестера. Позже он женился на жене какого-то свечника.

– На жене! – изумилась мисс Данстейбл. – Что за человек!

– На вдове, я хотела сказать; но ему все одно.

– Этот джентльмен явно родился под знаком Венеры, – сказала миссис Гарольд Смит. – Как я понимаю, мистер Робартс, вам, священникам, это свойственно.

Так что в карете миссис Прауди было совсем не скучно; постепенно наш друг Марк привык к своим спутницам и еще до конца пути сказал себе, что с мисс Данстейбл очень весело.

Мы не станем расписывать епископский обед, хотя он и был весьма хорош; и, поскольку мистеру Соуэрби удалось сесть рядом с мисс Данстейбл, разрушив тем маленькую стратагему мистера Сапплхауса, он снова сделался душой общества. Однако, как только убрали скатерть, мистер Гарольд Смит занервничал. Лекция должна была начаться в семь, и, согласно его наручным часам, это время уже пришло. Он обвинил Соуэрби и Сапплхауса, что те нарочно оттягивают уход, дабы вызвать раздражение барчестерцев, так что епископу не удалось сполна проявить епископское гостеприимство.

– Вы забываете, Соуэрби, – произнес Сапплхаус, – что весь мир уже две недели только и ждет что этой лекции.

– Весь свет ее сейчас получит, – сказала миссис Гарольд, подчинившись легкому кивку миссис Прауди. – Идемте, дорогая, – добавила она, беря мисс Данстейбл под руку, – не будем заставлять барчестерцев ждать. Мы ведь будем готовы через пятнадцать минут, не правда ли, миссис Прауди?

И они неспешно выплыли из комнаты.

– А мы как раз успеем выпить по бокалу кларета, – сказал епископ.

– Часы на соборе бьют семь, – воскликнул Гарольд Смит, вскакивая при первом ударе колокола. – Нехорошо, если люди придут, а меня не будет. Мне надо идти.

– Всего один стакан кларета, мистер Смит, и мы все тронемся, – сказал епископ.

– Женщины задержат меня на час, – произнес Гарольд Смит, наливая себе стакан и выпивая его стоя. – Они это нарочно.

Он говорил о своей жене, но епископу почудилось, будто гость обвиняет миссис Прауди.

В большой зал Механического института они прибыли с большим опозданием, но не думаю, что им это хоть сколько-нибудь повредило. Слушатели – по большей части барчестерские торговцы с женами и семействами – смирно дожидались важных господ. К тому же лекция была бесплатная, а это англичанин всегда учитывает. Если он заплатил, то может и повозмущаться, если захочет. Так говорит ему чувство справедливости, с которым он обычно сообразуется.

Когда епископские гости вошли в зал, публика почтительно встала. Им оставили места в первом ряду. Здесь стояли три кресла, в которые после некоторой заминки сели епископ, миссис Прауди и мисс Данстейбл; миссис Смит отклонила предложенную честь, хоть и сказала, что звание леди Папуа дает ей некоторые привилегии. Это замечание, произнесенное довольно громко, достигло ушей мистера Смита, когда тот, держа в руке белые лайковые перчатки, стоял за столиком на возвышении. Оно раздосадовало его и выбило из колеи. Ему не нравились шутки насчет леди Папуа.

Все остальные епископские гости уселись на первой скамье, застеленной красным сукном.

– На втором часу лекции эта скамья покажется нам очень жесткой и узкой, – заметил мистер Соуэрби.

Его мистер Смит тоже услышал и в раздражении швырнул перчатки на стол. Он был убежден, что все в зале слышали эти слова.

Один или двое джентльменов со второй скамьи сочли нужным поздороваться с нашими знакомцами. Это были мистер Торн из Уллаторна, добродушный старый холостяк (он жил довольно близко от Барчестера и мог без особых затруднений приехать в город), и сидящий рядом с ним мистер Хардинг, старый священник капитула. С последним миссис Прауди очень любезно обменялась рукопожатиями и освободила место, чтобы он мог сесть сразу за ней, если захочет. Однако мистер Хардинг не захотел. Засвидетельствовав почтение епископу, он тихонько вернулся к своему старинному другу мистеру Торну, чем сильно разозлил миссис Прауди, что было видно по ее лицу. Присутствовал здесь и мистер Чедуик, управляющий делами епархии, но и он предпочел остаться с двумя вышеупомянутыми джентльменами.

Наконец епископ и дамы уселись, мистер Гарольд Смит вновь взял перчатки со стола и вновь положил их обратно, трижды отчетливо произнес «гм!» и начал:

– Характерная черта нынешней эры, что многие британцы, занимающие высокое место по сану, богатству и образованию, охотно жертвуют время и знания, не ожидая ни платы, ни награды, ради блага и просвещения тех, кто стоит на общественной лестнице не столь высоко.

Тут он сделал паузу, во время которой миссис Смит заметила мисс Данстейбл, что для начала это вполне неплохо, а мисс Данстейбл ответила, что со своей стороны весьма признательна сановитым, богатым и образованным. Мистер Соуэрби подмигнул мистеру Сапплхаусу, а тот высоко поднял брови и пожал плечами. Однако барчестерцы одобрительно захлопали и затопали ногами. Очень довольный таким благосклонным приемом, лектор продолжил:

– Разумеется, я относил эти замечания не к себе…

– Надеюсь, он не собирается скромничать, – сказала мисс Данстейбл.

– Это было бы для него нечто совершенно новое, – ответила миссис Смит.

– …а к многочисленным даровитым лордам и членам нижней палаты, которые время от времени посвящают себя упомянутому благому делу.

И он пустился в длинное перечисление пэров и членов парламента, начав, разумеется, с лорда Воанергеса и закончив мистером Грином Уокером, который по протекции дядюшки был недавно избран в нижнюю палату от Железнодорожного узла Кру и немедленно вступил в общественную жизнь, прочитав лекцию о латинских грамматистах на примере Итона.

– В данном случае, – продолжал мистер Смит, – цель наша – узнать кое-что о тех прекрасных и величественных островах, что лежат далеко-далеко за Индией, в Южных морях, об островах, чья земля производит пряности и дивные плоды, а моря богаты кораллами и жемчугом: Папуа и Филиппинах, Борнео и Молуккском архипелаге. Все вы, мои друзья, хорошо помните карту и знаете, где проходит экватор в этих дальних водах.

Тут многие склонили голову и зашелестели страницами; те, «кто стоит на общественной лестнице не столь высоко», захватили с собой карты и теперь освежали в памяти местоположение дивных островов.

Мистер Смит, который тоже держал в руке карту и по временам указывал на другую, большую, висевшую на стене, перешел к географической стороне вопроса.

– Все это мы могли бы найти в наших атласах, не утруждаясь поездкой в Барчестер, – заметила его благоверная. Замечание это было не только жестокое, но и крайне нелогичное, ибо мы многое могли бы разыскать сами, но не ищем, пока нам не скажут, так почему бы широте и долготе Лабуана не быть в числе этих сведений?

Затем, проследив линию экватора через Борнео, Целебес, Гилоло, Макассарский и Молуккский проливы, мистер Смит воспарил в высшие сферы:

– Но что пользы человеку от любых Божьих даров, если человек этот не может протянуть раскрытую ладонь и принять дар? А что такое раскрытие ладони, как не процесс цивилизации? Да, друзья мои, процесс цивилизации! Островитяне Южных морей имеют все природные блага, какие мог дать им Всевышний, но эти блага ничто без просвещения. И вы в силах дать им просвещение и цивилизацию – да, друзья мои, вы, граждане Барчестера!

И он вновь сделал паузу, чтобы граждане Барчестера выразили свое одобрение руками и ногами. Пока они хлопали и топали, мистер Смит отпил глоток воды. Сейчас он был полностью в своей стихии и ударял кулаком по столу в нужных местах речи. Иногда до него долетали едкие высказывания мистера Соуэрби, но звук собственного голоса уже обрел в ушах оратора всегдашнюю чарующую силу, и мистер Смит переходил от банальности к трюизму и от трюизма к банальности с тем красноречием, которое всегда его завораживало.

– Цивилизация! – возгласил он, возводя очи к потолку и вскидывая руки. – О Цивилизация…

– В следующие часа полтора он не остановится, – со стоном проговорил мистер Сапплхаус.

Гарольд Смит глянул на него, но тут же вновь устремил взор на потолок:

– О Цивилизация! Ты облагораживаешь человека и делаешь его богоравным! Кто сравнится с тобой?

Здесь миссис Прауди выразила явные признаки неодобрения, которое, безусловно, разделил бы епископ, если бы достойный прелат не спал в эти минуты сном праведника. Однако мистер Смит продолжал, не замечая ее гримас или, по крайней мере, невзирая на них.

– Кто сравнится с тобой? Ты живительный поток, несущий плодородие иссохшей пустыне. Где тебя нет, там тьма и уныние, но приходишь ты, и полуденное солнце заливает землю лучами, поля родят обильную жатву, а глубочайшие недра отдают свои сокровища. Ужасное и бесформенное обретает изящество и красоту, растительное существование возносится на уровень небесных сфер. Тогда же является Гений в сияющей броне, сжимая в длани всю земную поверхность и заставляя каждую ее пядь служить его целям: Гений, дитя Цивилизации, отец Искусств и Наук!

Последняя цитата из «Родословия прогресса» имела большой успех, и весь Барчестер заработал руками и ногами – весь Барчестер, за исключением нелюбезного аристократического ряда и трех кресел на его краю. Аристократический первый ряд не желал слышать про цивилизацию, которую почитал обыденным своим достоянием, а три кресла, вернее, то, которое занимала миссис Прауди, уловили в словах лектора почти языческие сантименты, граничащие с кощунством, чего миссис Прауди здесь, в общественном собрании, спустить не могла.

– Именно цивилизация, – продолжал мистер Смит, с лекторским мастерством переходя от поэзии к прозе и таким образом демонстрируя ценность обеих, – поможет материальному прогрессу на островах, и…

– И христианство! – выкрикнула миссис Прауди, к большому изумлению собравшихся.

Епископ, которого она разбудила этим словами, подпрыгнул в кресле от звука знакомого голоса и воскликнул:

– Конечно, конечно!

– Правильно! – подхватили скамьи, принадлежащие к богословской школе миссис Прауди. Громче всех слышался голос нового псаломщика, получившего место по ее протекции.

– О да, и христианство, конечно, – сказал Гарольд Смит, которого выкрики определенно несколько сбили.

– Христианство и соблюдение дня субботнего, – выкрикнула миссис Прауди, которая, завладев вниманием публики, не собиралась его уступать. – Не будем забывать, что островитяне никогда не достигнут благоденствия, если не станут чтить день субботний.

Бедный мистер Смит, которого так грубо остановили на всем скаку, не сумел разогнаться по новой и завершил лекцию совсем не так, как хотел. Перед ним на столе лежала толстая кипа статистики – ею он собирался убедить разум слушателей после того, как полностью завладеет их чувствами. Теперь статистика казалась ему очень скучной. Когда его перебили, он собирался сказать, что упомянутый материальный прогресс недостижим без денег и что им, сидящим в зале барчестерцам, надлежит по-человечески и по-братски раскрыть свои кошельки. Он и впрямь попытался это сказать, но после роковой атаки со стороны кресла ему, как и всем остальным, было ясно, что истинная героиня дня – миссис Прауди. Звездный час мистера Смита миновал, и барчестерцы пропускали его призывы мимо ушей.

В итоге лекция закончилась на двадцать минут раньше, чем все ожидали, к большой радости господ Соуэрби и Сапплхауса, которые в тот вечер вынесли совместный вотум благодарности миссис Прауди. Сегодня до отхода ко сну они собирались еще повеселиться.

– Робартс, на два слова, – сказал мистер Соуэрби в дверях Механического института. – Не уезжайте вы с мистером и миссис Епископ. Мы собираемся поужинать в «Уонтлейском драконе», и, право слово, мы это заслужили после всего, что здесь вытерпели. Можете предупредить дворцового слугу, чтобы вас впустили попозже.

Марк задумался. Он охотно присоединился бы к застолью, если бы посмел, но, как многие его собратья, страшился миссис Прауди. А застолье и впрямь получилось очень веселым; не веселился только бедный мистер Гарольд Смит.

Наверное, в целом для Марка Робартса было лучше, что он не отправился после лекции в трактир. Джентльмены сели ужинать в одиннадцать, а спать легли почти в два. Не следует забывать, что на следующее утро, в воскресенье, ему предстояло говорить благотворительную проповедь в поддержку миссии, направляемой к островитянам мистера Гарольда Смита, и, надо заметить, за последние дни охота читать эту проповедь совершенно у него пропала.

Когда к нему только обратились с просьбой, он отнесся к задаче вполне ответственно, как было у него в обыкновении, и написал текст еще до отъезда из Фрамли. Однако с тех пор вся затея сделалась предметом насмешек, к которым Марк присоединился, не особо думая о своей проповеди, и теперь горячо жалел, что не может выбрать для нее другой предмет. На беду, те самые положения, на которые он особенно напирал, чаще всего вызывали шутки мисс Данстейбл и миссис Смит, да и его самого порядком веселили. Как он сможет с должным чувством говорить о них с кафедры, зная, что две дамы будут ловить его взгляд и поднимут проповедника на смех, как уже подняли лектора?

В данном случае Марк был несправедлив к одной из дам. Мисс Данстейбл, хоть и любила повеселиться и даже подурачиться, не имела ни малейшей склонности высмеивать религию и все, что считала с ней связанным. Надо полагать, она не относила миссис Прауди к числу религиозных предметов, поскольку охотно потешалась над этой дамой, но Марк, знай он мисс Данстейбл поближе, не сомневался бы, что на его проповеди она будет вести себя пристойно.

Однако он этого не знал и терзался беспокойством, поэтому в то утро встал пораньше с целью исправить что возможно. Он выпустил те места, где прямо говорилось про острова, – совершенно вычеркнул названия, над которыми все особенно смеялись, и вставил общие соображения, безусловно очень полезные, которыми льстился истребить всякое сходство с лекцией Гарольда Смита. Составляя проповедь, Марк, возможно, надеялся произвести большое впечатление, теперь был бы рад, пройди она незамеченной. Однако его воскресные неприятности еще только начинались. С вечера условились, что те, кто остановился в гостинице, позавтракают в восемь и тронутся ровно в половину девятого, чтобы заранее добраться до Чолдикотса и не спеша переодеться. Церковь стояла на территории поместья, близ длинной липовой аллеи, не доходя ворот, так что идти от дома мистера Соуэрби предстояло недалеко.

Миссис Прауди, сама встававшая рано, и слышать не хотела, чтобы ее гость – тем более священник – утром «дня субботнего» отправился завтракать в гостиницу. Что касается поездки в Чолдикотс, нарушающей «день субботний», тут она сама (без сомнения, с превеликой неохотой) дала согласие, но не хотела без надобности умножать беззаконие: мистер Робартс поедет с друзьями, однако после молитв и завтрака в семейном кругу. И миссис Прауди перед отходом ко сну отдала соответствующие распоряжения, к большому неудовольствию своих домашних.

Во всяком случае, к большому неудовольствию слуг! Епископ спустился к завтраку значительно позже. Теперь он во всем покорялся диктату жены; теперь, говорю я, ибо в начале епископского служения гордость на время вскружила ему голову. Теперь же он ни в чем не противился доброй женщине, которую даровало ему Провидение, а за это добрая женщина устраивала все к наибольшему его удобству. С каким же, наверное, удивлением епископ вспоминал, что некогда вел нечестивую войну против своей дражайшей половины!

Не показалась в столь ранний час и ни одна из мисс Прауди. Они, возможно, отсутствовали по другой причине. С ними миссис Прауди преуспела менее, чем с епископом. У них была собственная воля, крепнущая день ото дня. Из трех ее дочерей одна уже получила законное право диктовать свою волю достойнейшему молодому священнику той же епархии, преподобному Оптимусу Грею, но две другие, еще не обретшие такой власти, выказывали излишнюю склонность упражняться на домашних. Однако ровно в половине восьмого миссис Прауди была на месте, и домашний капеллан тоже, а равно мистер Робартс и слуги – все, за исключением одного безбожного лентяя.

– Где Томас? – спросила зоркая хозяйка, стоя с молитвенником в руках.

– С вашего позволения, мэм, у Томаса зуб разболелся.

– Зуб! – воскликнула миссис Прауди, однако очи ее изрекли нечто более страшное. – Скажи ему, чтоб зашел ко мне перед церковью.

И они перешли к молитвам. Читал, как и положено, капеллан, однако я не могу отделаться от мысли, что миссис Прауди несколько превысила границы своей власти, взяв на себя произнести благословение по окончании молитв. Произнесла она его, впрочем, четко, звучно и с бо́льшим достоинством, чем это было в силах капеллана.

Во все время завтрака миссис Прауди была сурова, и фрамлейский викарий ощущал безотчетное желание бежать из ее дома. Прежде всего, облачилась она без обычного скрупулезного внимания к требованиям своего высокого сана и, очевидно, намеревалась переодеться еще раз, прежде чем торжественно вступить под своды собора. На ней был большой чепец без лент, помимо тех, которыми он завязывался под подбородком; чепец, привычный для капеллана и слуг, но безобразный в глазах мистера Робартса, всю прошлую неделю видевшего епископскую супругу в богатых туалетах. Еще на ней был просторный темный капот, не поддерживаемый, в отличие от прочих ее нарядов, механизмом нижних юбок, и оттого усиливающий общее ощущение неповоротливой тяжести. Вдобавок она спустилась к завтраку в ковровых домашних туфлях, очень, без сомнения, удобных, но показавшихся гостю уродливыми и несуразными.

– Вам трудно бывает собрать домочадцев на ранние утренние молитвы? – спросила она, разливая чай.

– Не скажу, чтобы трудно, – ответил Марк, – но мы и не встаем обычно так рано.

– Приходским священникам нужно вставать рано, дабы подавать добрый пример селянам.

– Я подумываю завести утренние молитвы в церкви, – сказал мистер Робартс.

– Вздор, – возразила миссис Прауди, – и обычно хуже, чем вздор. Я знаю, куда это ведет. Вполне довольно трех воскресных служб и домашней молитвы. – И с этими словами она протянула ему чашку.

– Но у меня не бывает трех воскресных служб, миссис Прауди.

– Значит, надо завести. Где еще бедным людям проводить воскресенье, как не в церкви? Епископ намерен в следующем своем послании рекомендовать это самым решительным образом, и вы, полагаю, подчинитесь его желанию.

Марк не ответил и сосредоточил все внимание на яйце всмятку.

– Полагаю, у вас во Фрамли не очень большой штат прислуги?

– В викариате?

– Ну да, вы ведь живете в викариате?

– Конечно. Нет, не очень большой, только чтобы содержать дом в порядке и смотреть за детьми.

– Это очень богатый приход, – сказала она. – Очень богатый. Я даже не помню, есть ли у нас самих такой, если не считать Пламстеда, прихода архидьякона. Он сумел найти себе тепленькое местечко.

– Его отец был барчестерским епископом.

– О, я знаю про него все. Подозреваю, без этого он вряд ли стал бы архидьяконом. Дайте-ка вспомнить. Ваш приход ведь дает восемьсот фунтов годовых, мистер Робартс? А вы еще так молоды! Полагаю, вы застраховали свою жизнь на крупную сумму.

– Да, миссис Прауди, на довольно крупную.

– И ведь у вашей жены тоже было кое-какое состояние? Не всем нам выпадает счастье так хорошо устроиться в жизни, а, мистер Уайт? – шутливо добавила миссис Прауди, обращаясь к капеллану.

Миссис Прауди была женщина властная, но властной была и миссис Лофтон, так что, казалось бы, мистер Робартс мог привыкнуть к женскому диктату. Однако сейчас, жуя поджаренный хлеб, он невольно сопоставлял этих двоих. Леди Лофтон порой раздражала его своими маленькими попытками командовать, но, сравнивая даму светскую и церковную, он думал, насколько же легче и приятнее власть первой. К тому же леди Лофтон дала ему приход и жену, а миссис Прауди не дала ему ровно ничего.

Сразу после завтрака мистер Робартс ускользнул в «Уонтлейский дракон», отчасти потому, что устал от миссис Прауди в утреннем неглиже, отчасти с намерением поторопить друзей. Он уже изводился почти как мистер Гарольд Смит накануне вечером и не особо верил в пунктуальность миссис Смит. Когда он пришел в гостиницу и спросил, закончен ли завтрак, ему ответили, что никто из его друзей еще не спускался. Половина девятого, когда им следовало выехать, уже миновала. Он тотчас поднялся к мистеру Соуэрби и застал того за бритьем.

– Не волнуйтесь, – сказал этот джентльмен. – Вы со Смитом поедете в моем фаэтоне, и лошади домчат за час. Да мы и все успеем вовремя. Сейчас вытащим всех из постели.

И мистер Соуэрби, разными ладами колокольчиков созвав прислугу обоего пола, отрядил ее по разным номерам.

– Думаю, я найму двуколку и поеду тотчас, – сказал Марк. – Сами понимаете, мне негоже опаздывать.

– Нам всем негоже опаздывать, а насчет двуколки все вздор. Только даром выбросите соверен, а мы обгоним вас на дороге. Пойдите и распорядитесь, чтобы подавали чай, и пусть приготовят счет. Можете и оплатить его сразу, если хотите. Хотя, думаю, лучше предоставить это барону Борнео, а?

Марк спустился, и велел подавать чай, и попросил счет, потом заходил по комнате, поглядывая на часы и нервно ожидая, когда на лестнице раздадутся шаги его друзей. При этом он раздумывал, пристало ли ему проводить так воскресное утро, пристало ли ему ждать, изводясь мучительным нетерпением, а затем нестись галопом двенадцать миль, чтобы не опоздать с проповедью? Не лучше ли завтрак в собственном уютном доме, когда Фанни сидит напротив за столом, а детки ползают по полу, спокойное приготовление к проповеди и теплое рукопожатие леди Лофтон после службы?

Он уверял себя, что должен поддерживать знакомство с Гарольдом Смитом, Соуэрби и герцогом Омниумом, если намерен продвигаться в жизни, как и другие. Но что ему за радость от этих знакомств? Чем прошедшие дни способствовали его продвижению? По правде сказать, он был не очень-то доволен собой в то воскресное утро, когда заказывал чай для миссис Гарольд Смит и баранью отбивную для мистера Соуэрби.

В начале десятого все собрались, но и тогда Марк не сумел убедить дам, что следует торопиться; во всяком случае, миссис Смит, которая была в компании заводилой, никак не могла этого понять. Когда Марк снова заговорил о том, чтобы нанять двуколку, мисс Данстейбл так решительно объявила о намерении ехать с ним, что мистер Смит даже проглотил второе яйцо быстрее первого, лишь бы не допустить подобной катастрофы. А потом Марк все-таки заказал двуколку, и миссис Смит заметила, что в таком случае ей можно не торопиться, но тут слуга сообщил, что все гостиничные лошади разобраны, кроме пары, из которой ни одна лошадь не может ходить в одиночной упряжке. И впрямь, половину конюшни уже наняли спутники мистера Соуэрби.

– Тогда я возьму пару, – сказал Марк, не помня себя от нетерпения.

– Вздор, Робартс, мы уже готовы. Лошади ему не понадобятся, Джеймс. Ну что, Сапплхаус, идем?

– Так я все-таки должна торопиться? – спросила миссис Гарольд Смит. – Какие же переменчивые эти мужчины! Можно мне хотя бы выпить еще полчашки чаю, мистер Робартс?

Марк, который уже рассердился не на шутку, отвернулся к окну. В этих людях совсем нет милосердия, сказал он себе. Они прекрасно понимали его волнение и только смеялись над ним. Возможно, он не задумался, что накануне вечером так же подшучивал над Гарольдом Смитом.

– Джеймс, – сказал он, поворачиваясь к слуге, – я все-таки возьму пару, прямо сейчас, пожалуйста.

– Да, сэр, через пятнадцать минут, сэр, только Нэд, сэр, форейтор, сэр, боюсь, сэр, он еще завтракает, сэр, но мы живо его поторопим, сэр!

Однако прежде, чем сыскали Нэда и запрягли пару, миссис Смит окончательно надела шляпку, и в десять все тронулись. Марк и впрямь оказался в фаэтоне с Гарольдом Смитом, да только фаэтон ехал не быстрее прочих экипажей – впереди всех, но с той же скоростью. Когда викарий взглянул на часы и увидел, что уже одиннадцать, до чолдикотских ворот оставалось еще с милю, а лошади были все в мыле. Церковные колокола умолкли, как раз когда экипажи въехали в деревню.

– Ну вот, вы все-таки успели вовремя, – заметил Гарольд Смит. – Лучше, чем я вчера.

Робартс не мог объяснить, что священник (а тем более участвующий в службе) не должен вбегать в последнюю минуту, что он должен входить степенно, а не врываться впопыхах.

– Здесь остановимся, сэр? – спросил форейтор, осаживая лошадей перед самыми церковными дверями, в толпе прихожан.

Однако Марк не предусмотрел такого сильного опоздания и сперва сказал, что ему нужно заехать в дом; затем, когда лошади уже тронулись, сообразил, что за облачением можно послать. Соответствующие распоряжения он отдал, выходя из фаэтона. Теперь к церкви подъехали два других экипажа, и в дверях произошли шум и суматоха, совершенно, на взгляд Марка, неприличные. Джентльмены громко разговаривали, а миссис Гарольд Смит объявила, что не взяла молитвенник и вообще чересчур устала, так что поедет в дом отдыхать. Две другие дамы последовали ее примеру, предоставив мисс Данстейбл идти в церковь одной, чему та, впрочем, нисколько не огорчилась. Затем один джентльмен из их общества, имевший дурную привычку сквернословить, ругнулся на что-то, проходя совсем близко к Марку. Так они вошли в церковь, как раз когда там читали отпущение грехов. Марк Робартс ощутил жгучий стыд. Если ради успеха в жизни надо терпеть такое, не лучше ли заранее отказаться от успеха?

Проповедь его не обратила на себя особого внимания. Миссис Гарольд Смит, к радости Марка, в церкви не было, остальные слушали без интереса. Тема утратила прелесть новизны для всех, кроме обычных прихожан, окрестных фермеров и батраков; «высшее общество» на большой скамье сквайра ограничилось тем, что выразило свое участие скромными пожертвованиями. Мисс Данстейбл, впрочем, дала десять фунтов, так что в целом для скромного Чолдикотса сумма составилась вполне порядочная.

– А теперь я надеюсь больше в жизни не услышать и слова о Новой Гвинее, – объявил мистер Соуэрби, когда они после церкви собрались в гостиной у камина. – Можно считать, что эта тема умерла и похоронена, верно, Гарольд?

– Безусловно, ее насмерть убила вчера та ужасная женщина, миссис Прауди, – заметила миссис Гарольд.

– Удивляюсь, что вы не ринулись к ней и не вытащили ее из кресла, – сказала мисс Данстейбл. – Я этого ждала и опасалась пострадать в схватке.

– Никогда не видела, чтобы дама позволяла себе такую наглость, – добавила мисс Керриджи, компаньонка мисс Данстейбл.

– Я тоже. По крайней мере, в общественном месте, – согласился доктор Изимен, врач, тоже часто ее сопровождавший.

– Вот уж наглости ей не занимать, – сказал мистер Сапплхаус. – К счастью для бедного епископа, которого Бог этим качеством обделил.

– Я толком не расслышал, что она сказала, – проговорил мистер Гарольд Смит, – и потому не мог ей ответить. Что-то по поводу воскресенья, кажется.

– Она выразила надежду, что вы не заставите островитян осквернять день субботний поездками в экипажах, – ответил мистер Соуэрби.

– И настоятельно просила завести у них школы дня Господнего, – подхватила миссис Смит.

И они разобрали миссис Прауди по косточкам, начиная с верхней ленты на чепце и заканчивая подошвами домашних туфель.

– И она хочет, чтобы бедные священники влюблялись в ее дочерей, а это труднее всего, – сказала мисс Данстейбл.

Так что остаток дня прошел довольно весело, но, отправляясь спать, наш викарий не чувствовал, что провел воскресенье с пользой.

Во вторник утром Марк получил письмо от жены вместе с вложенными в него десятью фунтами, что как нельзя лучше аттестует честность барсетширских почтовых служащих. Письмо это, написанное в спешке, покуда почтальон Робин пил единственную кружку пива (а даже если ему и долили потом еще полкружки, что с того?), дышало тем не менее любовью и торжеством.

У меня всего полминутки, чтобы отправить тебе деньги, – говорилось в нем, – почтальон уже ждет. При встрече объясню, отчего такая спешка. Сообщи мне, дошли ли деньги. Сейчас уже все хорошо, леди Лофтон была у меня минуту назад. Ей это не очень понравилось, я хочу сказать, про Гатерумский замок, но ты ни слова от нее не услышишь. Только запомни: через неделю в среду ты должен обедать во Фрамли-Корте. Я за тебя обещала. Ты ведь приедешь, не правда ли, дорогой? Если ты загостишься там дольше, чем обещал, я приеду и увезу тебя силком. Но я уверена, что ты не задержишься. Да благословит тебя Господь, родной! Мистер Джонс прочел нам ту же проповедь, что во второе воскресенье после Пасхи. Два раза в один год – это уж чересчур. Да благословит тебя Господь! Детки здоровы, Марк крепко тебя целует. Твоя Ф.

Читая письмо и убирая деньги в карман, Робартс чувствовал, что оно гораздо утешительнее, чем он заслуживает. Ясно было, что произошла стычка, что Фанни доблестно сражалась на стороне мужа и одержала верх и что победой этой она обязана вовсе не правоте своего дела. Он часто убеждал себя, что не должен бояться леди Лофтон, и все равно известие, что упреков не будет, принесло ему огромное облегчение.

В следующую пятницу все отправились к герцогу. Как оказалось, епископ и миссис Прауди приехали еще раньше; были тут и многие другие лица, значительные в высшем свете как таковом или, по крайней мере, в высшем свете Западного Барсетшира. Был здесь лорд Воанергес, старик, имеющий обо всем свое непререкаемое мнение. Все, включая самого герцога, смотрели на него как на властителя дум – монарха отнюдь не конституционного, короля или, вернее даже, императора, взявшего на себя повелевать в сфере мысли без какой-либо помощи министров. Был здесь и барон Брол, член Высокого суда ее величества, записной весельчак, впрочем довольно язвительный в своей веселости. Был и мистер Грин Уокер, молодой, но многообещающий политик, тот самый, что недавно прочел лекцию на популярную тему своим избирателям на Железнодорожном узле Кру. Мистер Грин Уокер доводился племянником маркизе Хартлтоп, а маркиза Хартлтоп была приятельницей герцога Омниума. Марк Робартс возликовал, узнав, из кого состоит общество, куда его так настойчиво зазывали. Разумно ли было бы отказаться от такого приглашения ради предрассудков леди Лофтон?

По случаю такого числа важных гостей распахнули парадные двери Гатерумского замка. Огромный зал, украшенный трофеями – итальянскими мраморными бюстами и доспехами с Уордор-стрит, – наполнился множеством господ и дам и огласился эхом множества шагов. Когда прибыл Марк с мистером Соуэрби и мисс Данстейбл (на сей раз она все-таки ехала в фаэтоне, а Марку досталось заднее откидное сиденье), герцог был в гостиной и встретил их с несравненной учтивостью.

– Ах, мисс Данстейбл, – воскликнул он, беря ее за руку и усаживая в кресло у камина, – теперь я впервые чувствую, что Гатерумский замок был построен недаром.

– Никто и не думает, что он был построен даром, ваша светлость, – ответила мисс Данстейбл. – Уверена, архитектор так не думал, когда получал по счету.

И она поставила ноги на каминную решетку так непринужденно, будто ее отец тоже был герцогом, а вовсе не торговцем снадобьями.

– Мы отдали самые точные распоряжения касательно попугая, – сказал герцог.

– Ах! Но я не взяла его с собой.

– …а я распорядился специально построить большую клетку – в точности какие у попугаев на их родине. Что же, мисс Данстейбл, я считаю, вы поступили нелюбезно. Может быть, еще не поздно за ним послать?

– Они с доктором Изименом путешествуют вместе. По правде сказать, я не решилась отнять у доктора Изимена его спутника.

– А что? Я бы построил для доктора другую клетку. Должен сказать, мисс Данстейбл, честь, которую вы мне оказываете, утратила половину блеска. Но пудель-то… я по-прежнему рассчитываю на пуделя.

– И надежды вашей светлости не будут обмануты. – Мисс Данстейбл огляделась, как будто была уверена, что кто-нибудь внес за ней следом ее собачку. – Я должна пойти о нем позаботиться. Только подумать, что его могли поместить с собаками вашей светлости! Какой ему будет дурной пример!

– Мисс Данстейбл, это что, личный выпад?

Однако дама уже отошла от камина, и герцог смог приветствовать остальных гостей, что и сделал весьма радушно.

– Соуэрби, – проговорил он, – сердечно рад, что вы пережили лекцию. Должен сказать, я за вас опасался.

– Меня оживили горячительными напитками в «Уонтлейском драконе», хоть и не скоро. Позвольте представить вашей светлости мистера Робартса, который при том случае был менее удачлив. Его пришлось унести в епископский дворец и подвергнуть самым серьезным врачебным мерам.

Герцог пожал Марку руку, заверив, что рад знакомству и что много о нем наслышан, затем осведомился о лорде Лофтоне и выразил сожаление, что не уговорил того приехать в Гатерумский замок.

– Но я слышал, что в конце лекции вас развлекли, – продолжал герцог. – Там ведь был второй лектор, совершенно затмивший бедного Гарольда Смита.

На это Соуэрби уморительно изобразил в лицах эпизод с миссис Прауди.

– Разумеется, это бесповоротно сгубило лекторскую карьеру вашего зятя, – со смехом проговорил герцог.

– Если так, мы все перед миссис Прауди в неоплатном долгу, – ответил Соуэрби.

Тут подошел сам Гарольд Смит и выслушал от герцога самые искренние поздравления с успешной лекцией в Барчестере. Внимание Марка Робартса, который только что отвернулся от камина, привлек громкий голос мисс Данстейбл, которая по пути через гостиную встретила какую-то задушевную приятельницу и ничуть не скрывала радость.

– Ну, ну, ну! – воскликнула она и ринулась к очень тихой с виду, но хорошо одетой и привлекательной молодой даме, которая шла к ней под руку с джентльменом (как оказалось, это были муж и жена). – Ну, ну, ну! Я и надеяться не смела!

Мисс Данстейбл заключила даму в объятия и осыпала ее поцелуями, потом, завладев обеими руками джентльмена, крепко их пожала.

– А мне столько всего надо вам сказать! – продолжала она. – Вы расстроили все мои планы. Мэри, дорогая, сколько вы здесь пробудете? Я уеду… дайте-ка вспомнить… забыла когда, но у меня все записано. Отсюда я к миссис Прауди и там наверняка вас не встречу. Как поживает ваш родитель, Фрэнк?

Джентльмен, которого назвали Фрэнком, ответил, что родитель в добром здравии, «бредит гончими, как всегда, вы же знаете, собаки – его жизнь».

– Что ж, дорогой, это лучше, чем если бы они стали его смертью, как случилось с тем бедным джентльменом, которого потом изваяли в виде статуи. Но кстати, о гончих, Фрэнк, до чего худо пекутся о лисах в Чолдикотсе! Я ездила там на охоту…

– Вы – и на охоту? – изумилась молодая дама, которую назвали Мэри.

– А почему мне нельзя ездить на охоту? Я вам скажу, там была миссис Прауди, и она тоже ездила. Но не затравили ни одной лисицы, и, если желаете знать правду, все было как-то вяло.

– Вы были в неподходящей части графства, – сказал джентльмен по имени Фрэнк.

– Разумеется. Уж не сомневайтесь, если я когда-нибудь захочу охотиться всерьез, то поеду в Грешемсбери.

– Или в Боксолл-Хилл, – промолвила молодая дама, – вы увидите, что там охотятся так же рьяно, как в Грешемсбери.

– И с большей осмотрительностью, следовало бы тебе добавить, – сказал джентльмен.

– Ха! Ха! Ха! – рассмеялась мисс Данстейбл. – Знаю я вашу осмотрительность! Однако вы еще ничего не сказали мне про леди Арабеллу.

– Матушка вполне здорова, – ответил джентльмен.

– А доктор? Кстати, дорогая, я получила от доктора такое письмо, не далее как третьего дня. Я вам покажу завтра у себя в комнате. Но учтите, это все должно быть в строжайшем секрете. Если доктор будет продолжать в таком духе, то окажется в Тауэре, или в Ковентри, или в Синей книге, или еще в каком-нибудь ужасном месте.

– Что же он такого написал?

– Не вашего ума дело, мастер Фрэнк; вам я письмо не покажу, будьте покойны. Но если ваша жена трижды поклянется на щипцах и кочерге, что будет хранить молчание, я ей покажу. А вы уже совсем обустроились в Боксолл-Хилле?

– Лошади Фрэнка обустроены, и собаки уже почти, – ответила жена Фрэнка, – но я не могу сказать того же об остальном.

– Что ж, самое интересное впереди. Сейчас мне надо идти переодеваться, но, Мэри, обязательно загляните ко мне вечером; я столько всего должна вам сказать.

И с этими словами мисс Данстейбл вышла из комнаты.

Все это говорилось так громко, что Марк Робартс слышал каждое слово – вернее, все, что говорила мисс Данстейбл. Потом ему рассказали, что это молодой Фрэнк Грешем из Боксолл-Хилла, сын старого мистера Грешема из Грешемсбери. Фрэнк недавно женился на богачке, наследнице огромного состояния, больше, как уверяют, чем у мисс Данстейбл, а поскольку свадьба была всего полгода назад, весь Барчестер по-прежнему обсуждает это событие.

– Эти две богатые наследницы очень дружны, не правда ли? – заметил мистер Сапплхаус. – Свояк свояка… А ведь еще совсем недавно говорили, что молодой Грешем женится на мисс Данстейбл.

– Да она ему почти в матери годится! – удивился Марк.

– Ему было все одно, лишь бы жениться на деньгах. Всем известно, что он даже делал ей предложение.

– Я получил письмо от Лофтона, – сказал ему мистер Соуэрби на следующее утро. – Он уверяет, что вся задержка случилась по вашей вине. Вы должны были изложить дело леди Лофтон, и он ничего не предпринимал, пока не получит от вас известий. По всему выходит, что вы так ничего ее милости и не сказали.

– Не сказал, конечно. Лофтон поручил мне изложить ей дело, когда она будет в подходящем расположении духа. Если бы вы знали леди Лофтон, как я, то понимали бы, что она не каждый день бывает в подходящем расположении для подобного разговора.

– А я должен был ждать бесконечно, потому что вы двое трусите перед старухой! Впрочем, теперь я против нее слова не скажу; дело уладилось.

– Так ферму продали?

– Ничего подобного. Вдова не могла допустить такого осквернения лофтонских акров, поэтому продала на пять тысяч государственных ценных бумаг и отправила деньги Лофтону в подарок – без единого слова, только выразила надежду, что это покроет его нужды. Хотел бы я, чтоб у меня была матушка.

Марк не нашел в себе сил ответить, но почувствовал внезапный укор совести и пожалел, что он здесь, а не во Фрамли. Он неплохо знал, какие у леди Лофтон доходы и как они тратятся. Доходы были для одинокой дамы немалые, однако она жила широко и щедро помогала бедным; надобности копить у нее не было, и годовой доход обычно расходовался за год. Марк знал это, как знал и то, что никакая причина, кроме полной невозможности, не заставит ее умерить благотворительность. Сейчас она отдала часть своего капитала, чтобы спасти земли сына – сына, который был куда ее богаче и не тратил столько на других.

И еще Марк знал, на что потребовались деньги. Между лордом Лофтоном и Соуэрби было какое-то неулаженное денежное дело, связанное со скачками, и тянулось оно уже четыре года, почти с самого совершеннолетия лорда Лофтона. Тот не раз говорил Робартсу с большой обидой, что Соуэрби поступает с ним бессовестно, требует денег, на которые не имеет права, даже грозился передать дело на рассмотрение Жокейского клуба. Однако Марк, зная, как мало лорд Лофтон смыслит в подобных делах, и не веря, что Соуэрби может и впрямь обмануть его друга, успокоил гнев молодого лорда и посоветовал обратиться к посредничеству третьего лица. Дальше Робартс обсуждал это с самим мистером Соуэрби, тогда и началось их сближение. Дело положили решить третейским судом, посредника назовет мистер Соуэрби. Когда посредник решил не в пользу лорда Лофтона, тот легко принял неудачу; гнев его уже остыл.

– Они меня обобрали, – со смехом сказал он Марку, – но ничего не попишешь, за опыт надо платить. Конечно, Соуэрби считает, что все правильно; я обязан так думать.

Затем последовало новое промедление, и часть денег пришлось выплатить третейскому судье, и был выписан вексель; один лишь Бог и евреи ведают, сколько всего денег отдал лорд Лофтон, а в итоге он от имени Соуэрби вручил какому-то гнусному ростовщику огромную сумму в пять тысяч фунтов, взятую из средств его матери, леди Лофтон!

Марк, размышляя об этом, не мог не почувствовать определенную враждебность к мистеру Соуэрби, не мог не заподозрить, что тот дурной человек. Нет, разве он не должен был понять, что Соуэрби – негодяй? Однако он по-прежнему гулял с ним по герцогскому парку и обсуждал дела лорда Лофтона, по-прежнему с интересом слушал, что Соуэрби говорил о собственных делах.

– Меня ободрали как липку, – жаловался тот, – но я все равно выберусь. Вот только эти евреи, Марк, – (в последние дни они были уже совершенно на короткой ноге), – что бы вы ни делали, держитесь от них подальше. Я целую комнату могу обклеить их векселями, но ничего не могу с них стребовать, а они вечно требуют что-то с меня!

Выше я сказал, что с делом лорда Лофтона было покончено, но теперь выходило, что не совсем покончено.

– Скажите Лофтону, что все его векселя погашены, кроме того, что у канальи Тозера. У Тозера, я полагаю, один вексель – тот, который он не погасил при возобновлении. Но я поручу моему поверенному Гамптону разобраться. Это обойдется в фунтов десять-двадцать, не больше. Напомните Лофтону при встрече?

– Вы, скорее всего, увидитесь с Лофтоном раньше меня.

– А я вам разве не сказал? Он тотчас поехал во Фрамли; вы его увидите сразу по возвращении.

– Во Фрамли?

– Да. Скромный материнский подарок растрогал сыновнее сердце. Он поспешил домой отплатить за вдовьи луидоры нежными ласками. Право, жаль, что у меня нет матушки.

И Марк вновь почувствовал, что боится мистера Соуэрби, однако по-прежнему не находил в себе сил с ним разорвать.

В замке много толковали о политике. Не то чтобы герцог охотно поддерживал такие разговоры. Он был виг – могучий и неколебимый, и весь свет это знал. Ни один противник не посмел бы тайно склонять его на свою сторону, ни один собрат по партии не посмел бы усомниться в его политических взглядах. Однако он был такой виг, который редко оказывает практическую помощь какой-либо группе людей или практическое противодействие какой-либо другой. Все это было для него чересчур мелко. Во время выборов он поддерживал и всякий раз проводил в парламент кандидатов-вигов. За это один министр-виг сделал его лордом-наместником графства, а от другого он получил орден Подвязки. Впрочем, для герцога Омниума все это разумелось само собой. Он родился стать лордом-наместником и рыцарем ордена Подвязки.

И все же, невзирая на его равнодушие, Гатерумский замок считался таким местом, где политики могут полушутя-полусерьезно составлять свои маленькие интриги. Намекали даже, что мистер Сапплхаус и Гарольд Смит, а также двое-трое других здесь именно с этой целью. Мистер Фодергилл тоже был видным политиком; считалось, что он доподлинно знает мысли герцога, а мистера Грина Уокера, племянника маркизы, герцог намеревается продвигать. Мистер Соуэрби был собственным депутатом герцога, ибо представлял в парламенте его округ. Так что в целом обстановка способствовала обмену свежими мыслями.

Тогдашний премьер-министр, хоть и вызывал у многих раздражение, не был совсем уж неуспешлив. Он привел Русскую войну к завершению, пусть и не славному, но все же куда лучшему, чем англичане одно время могли надеяться. И с индийским мятежом все получилось на удивление благополучно. Правда, многие, включая тех, кто его поддерживал, говорили, что победу нельзя приписывать ему. В Индии явились великие люди и все сделали. Даже за назначенным им генерал-губернатором отказывались признавать заслуги в свершениях, достигнутых под его началом. Имелось много причин сомневаться в человеке у кормила власти. Тем не менее он был удачлив. Ничто так не красит государственного мужа, как успех!

Теперь же, когда черные дни миновали, возник вопрос, не слишком ли велики его успехи. Человек, приковавший Фортуну к колесам своей колесницы, разъезжает с чересчур уж гордым видом. Иные слуги уверены, будто хозяину без них не обойтись; бывают такими и слуги общества. Что, если чрезмерно удачливый министр – из их числа? А простому и честному депутату нижней палаты обидно слышать насмешки в ответ на вопросы, задавать которые – его долг перед избирателями. Если чрезмерно удачливый министр не в силах скрыть свой триумф, но разъезжает с гордым видом и насмехается над простыми честными депутатами – а порой, что совсем возмутительно, даже не над простыми! – не пора ли на время подвергнуть его остракизму?

– Не бросить ли нам против него свои черепки? – спрашивает мистер Гарольд Смит.

– Да, бросим наши черепки, – говорит мистер Сапплхаус, готовый, как Юнона, мстить за свои отверженные прелести. А уж если мистер Сапплхаус объявил кого своим врагом, все знают, что обидчику не поздоровится и многострадальный глава кабинета падет под тяжестью страшных ударов. – Да, мы бросим наши черепки.

И мистер Сапплхаус, сверкая глазами, встает с кресла.

– Неужто у Греции нет столь же достойных сынов? Есть, и куда более достойные, чем этот предатель отечества. О человеке надо судить по его друзьям. – И мистер Сапплхаус указывает на восток, где обитают наши драгоценные союзники-французы, к которым глава кабинета якобы питает излишнюю любовь.

Жест этот понятен всем, даже мистеру Грину Уокеру.

– Я не знаю, есть ли от него сейчас прок хоть кому-нибудь из нас, – говорит даровитый депутат от Железнодорожного узла Кру. – На мой вкус, он чересчур заносчив, и многие мои знакомые тоже так думают. Вот мой дядя…

– Он превосходнейший человек… – произнес мистер Фодергилл, опасаясь, возможно, что рассказ мистера Уокера о дяде будет не слишком им интересен, – но суть в том, что от одних и тех же лиц устаешь. Никто не захочет есть куропаток каждый день. Мне, конечно, до этого никакого дела нет, но я, безусловно, был бы рад перемене блюд.

– Если мы просто выполняем указания и у нас нет своего голоса, то непонятно, зачем вообще идти в парламент, – сказал мистер Соуэрби.

– Абсолютно незачем, – подхватил мистер Сапплхаус. – Мы предаем своих избирателей, подчиняясь такому диктату.

– Так сменим его, – сказал мистер Соуэрби, – дело это, по сути, в наших руках.

– Вот-вот, – вставил мистер Грин Уокер. – Мой дядя так всегда и говорит.

– Манчестерцы будут только рады такому случаю, – сказал Гарольд Смит.

– Что до джентльменов, оставшихся на бобах, – продолжал мистер Соуэрби, – едва ли они откажутся поднять плод, который мы стряхнем с дерева.

– Это уж будь как будет, – ответил мистер Сапплхаус.

Разве не он должен спасти отечество? А коли так, почему бы ему самому не поднять плод? Разве величайшая сила в стране не указала на него как на такого спасителя? Пусть страна больше не нуждается в спасении, что с того? Настанут и другие времена. Да, война как-то закончилась без его участия, но разве не идут толки о новых войнах? Он подумал о стране, на которую недавно указал, и об этом друге его врагов. По всему выходило, что дело для могучего спасителя еще найдется. Общественное мнение проснулось и знает, чего требовать. Когда человек вообразит, будто его призывает глас народа, он проникается удивительной верой в мудрость этого гласа. Vox populi vox Dei. «Не так ли было всегда?» – спрашивает он себя при каждом пробуждении и при каждом отходе ко сну. Мистеру Сапплхаусу мнилось, что он в Гатерумском замке кукловод, а все остальные – марионетки. Всегда приятно чувствовать, что твои друзья – марионетки, которых ты дергаешь за ниточки. Но что, если мистер Сапплхаус сам был марионеткой?

Несколько месяцев спустя, когда многострадального главу кабинета и впрямь вынудили уйти, когда черепки с его именем сыпались один за другим, когда он столько раз восклицал: «И ты, Брут!», что слова эти запечатлелись на его губах, повсюду было много разговоров о великом комплоте Гатерумского замка. Герцог Омниум, утверждала молва, обдумал положение дел и, узрев орлиным оком, что для блага соотечественников необходимо предпринять решительный шаг, тут же призвал к себе многих членов нижней палаты, а также нескольких членов верхней (особо подчеркивали, что в их числе был многочтимый и многомудрый лорд Воанергес); и здесь-то, на тайном конклаве, герцог поведал государственным мужам свои взгляды. Тогда-то все согласились с ним, что глава кабинета, хоть и виг, должен пасть. Отечество того требовало, и герцог исполнил свой долг. Так, гласила молва, было положено начало славному союзу, который добился падения кабинета и (добавляла газета «Добродетельная сиротка») спас Отечество. Однако «Юпитер» всю заслугу приписал себе, и «Юпитер» не сильно ошибался. Вся заслуга принадлежала «Юпитеру» – в этом, как и во всем остальном.

Тем временем герцог Омниум принимал гостей по-царски, но не особо снисходил до разговоров о политике с мистером Сапплхаусом или Гарольдом Смитом. Что до лорда Воанергеса, он в то утро, когда произошел вышеописанный разговор, учил мисс Данстейбл научным принципам пускания мыльных пузырей.

– Ах! – воскликнула мисс Данстейбл, осыпаемая искрами его познаний. – Я всегда думала, что мыльный пузырь – это мыльный пузырь, и не задавалась вопросом почему. Ни одного человека это не заботит.

– Простите, мисс Данстейбл, – отвечал старый лорд, – одного заботит, хотя девятистам девяноста девяти это безразлично.

– И девятистам девяноста девяти куда лучше живется без этих знаний, – сказала мисс Данстейбл. – Что радости в призраке, если видел, как его мазали фосфором?

– Истинная правда, моя дорогая. «Коли незнанье – благодать, то глупо мудрости искать». Все дело в этом «коли».

На это мисс Данстейбл запела:

остальное вы знаете, милорд.

Лорд Воанергес знал почти все, но не знал этого, и мисс Данстейбл продолжила:

– Истинная правда, мисс Данстейбл, – сказал лорд, – но почему не совместить мощь и знание каждого цветка? Может быть, одно поможет другому.

В целом, боюсь, победа в споре осталась за лордом Воанергесом. Впрочем, он всегда побеждал в спорах.

Все общество отметило, что герцог особенно внимателен к молодому мистеру Фрэнку Грешему, тому самому, которого вместе с женой так пылко приветствовала мисс Данстейбл. Этот мистер Грешем был самый богатый нетитулованный землевладелец графства и, по слухам, собирался на следующих выборах баллотироваться от Восточного Барсетшира. Дела Восточного Барсетшира герцога занимали мало, к тому же все знали, что молодой Грешем будет выдвигаться как консерватор. Однако изобилие акров и денег делали его достойным герцогского внимания. Мистер Соуэрби тоже был с ним любезен донельзя, что неудивительно, ведь этот молодой человек мог одним росчерком пера превратить клочок бумаги в банкноту почти баснословной ценности.

– Так восточнобарсетсширские гончие теперь у вас в Боксолл-Хилле? – спросил герцог.

– Гончие у меня, – ответил Фрэнк, – но я им не хозяин.

– О! Понимаю.

– Они принадлежат отцу. Но Боксолл-Хилл ближе к центру графства, чем Грешемсбери. Собакам и лошадям ближе добираться.

– Боксолл-Хилл и впрямь в центре всего.

– О да!

– А как поживают ваши заросли дрока?

– Неплохо. Дрок ведь не везде растет, а жаль.

– Вот и я это говорю Фодергиллу. А где слишком много лесу, там лисиц из него не выгонишь.

– У нас в Боксолл-Хилле нет ни единого деревца, – заметила миссис Грешем.

– Ах да, вы же там недавно; зато в Грешемсбери леса хоть отбавляй. Тамошний лес ведь больше нашего, не так ли, Фодергилл?

Мистер Фодергилл ответил, что грешемсберийские леса весьма обширны, но, на его взгляд…

– О да, знаю! Послушать Фодергилла, так и Шварцвальд былых времен не сравнится с гатерумскими лесами!

Мистер Фодергилл сказал, что да, он воспитан в этом убеждении и намерен с ним умереть.

– Экзотические деревца, которые вы посадили в Боксолл-Хилле, прекрасны, великолепны!

– Я бы предпочел один гордо стоящий старый дуб всем экзотическим деревцам мира, – с необычным красноречием объявил Фрэнк Грешем.

– Вырастут в свое время, – ответил герцог.

– Но это время наступит не при моей жизни. Так значит, чолдикотский лес вырубят, мистер Соуэрби?

– Не могу сказать. Его сведут. Я тамошний смотритель с двадцати двух лет, но еще не знаю, означает ли это вырубку.

– Это значит, его не только вырубят, но и выкорчуют, – сказал мистер Фодергилл.

– Форменное безобразие, – возмутился мистер Фрэнк Грешем. – И если мне позволено сказать, только правительство вигов могло до такого дойти.

– Ха-ха! – рассмеялся его светлость. – В любом случае я убежден, что, сделай это консервативное правительство, виги негодовали бы так же, как сейчас вы.

– Я скажу, что вам надо сделать, мистер Грешем, – произнес мистер Соуэрби. – Предложите купить все земли короны в Западном Барсетшире; их с большой охотой продадут.

– А мы будем рады приветствовать вас по эту сторону границы, – добавил герцог.

Молодой Грешем был невольно польщен. Мало кому в графстве такое могли предложить иначе как в шутку. Неизвестно, хватило бы самому герцогу свободных денежных средств купить Чолдикотские угодья, но что у него, Грешема – вместе с женой, – такие средства есть, никто не сомневался. И тут мистер Грешем вспомнил свой первый визит в Гатерумский замок. Тогда он был беден, и герцог обошелся с ним не сказать что слишком любезно. Трудно богатому не полагаться на свои богатства! труднее, чем верблюду пройти через игольное ушко.

Весь Барсетшир – во всяком случае, весь Западный Барсетшир – знал, что мисс Данстейбл пригласили сюда, дабы мистер Соуэрби мог на ней жениться. Не утверждали, что самой мисс Данстейбл это известно, но предполагалось, что все сладится само собой. Мистер Соуэрби совсем обнищал, однако был умен, остроумен, хорош собой и член парламента. Он вращался в свете, происходил из древнего рода и владел старинным поместьем. Чего еще она могла желать? Ее первая молодость давно миновала, и следовало подумать о замужестве.

Слухи эти были вполне справедливы как в отношении самого мистера Соуэрби, так и в отношении многих его друзей. Его сестра, миссис Гарольд Смит, для этой самой цели завязала с мисс Данстейбл близкую дружбу. Епископ, многозначительно кивнув, признал, что партия была бы очень удачной. Миссис Прауди дала свое одобрение. Мистеру Сапплхаусу объяснили, что на время пребывания в замке он должен руководствоваться принципом «руки прочь», и даже сам герцог выразил желание, чтобы мистер Фодергилл устроил это дельце.

– Он мне должен бездну денег, – сказал герцог, у которого были закладные на все имение Соуэрби, – и я не уверен, что залог ее обеспечивает.

– Вполне обеспечивает, ваша светлость, – ответил мистер Фодергилл, – но все равно это будет хорошая партия.

– Замечательно, – сказал герцог.

Итак, обязанностью мистера Фодергилла стало как можно быстрее сладить свадьбу мистера Соуэрби и мисс Данстейбл. Некоторые особо зоркие гости утверждали, что он уже сделал предложение, другие – что только собирается, а одна многознающая дама как-то объявила, что он делает предложение в эту самую минуту. Заключались пари, что ответит мисс Данстейбл, как решат денежные вопросы, когда назначат свадьбу. Бедная мисс Данстейбл, разумеется, ничего об этом не ведала.

Мистер Соуэрби, несмотря на гласность своего дела, вел его чрезвычайно умно. Он почти не отвечал на шутки о предполагаемом сватовстве, но шел к цели тем путем, который считал наилучшим. Впрочем, нам достоверно известно, что к вечеру накануне отъезда нашего викария объяснение еще не произошло.

За последние два дня Марк и мистер Соуэрби сошлись еще ближе. Тот посвящал Марка в дела высокопоставленных гостей, как будто больше ни с кем в замке не мог говорить так свободно. Складывалось впечатление, что он доверяет Марку куда больше, чем своему зятю Гарольду Смиту или кому-либо из собратьев по парламенту; он даже с полной откровенностью раскрыл ему свое намерение жениться. Нашему молодому священнику было весьма лестно, что столь значительный человек сделал его своим конфидентом.

Вечером накануне отъезда Марка, когда общество уже расходилось, мистер Соуэрби пригласил его к себе и усадил в кресло, а сам заходил по комнате.

– Вы даже не представляете, мой дорогой, – сказал он, – как я взвинчен.

– Почему бы не объясниться с ней и не покончить с этим? Ей вроде бы нравится ваше общество.

– Ах, дело не только в этом. Все куда сложнее.

И мистер Соуэрби раз или два прошелся по комнате; Марк подумал, что с тем же успехом мог бы уйти к себе.

– Не буду ничего от вас скрывать, – сказал мистер Соуэрби. – У меня сейчас чертовски туго с наличными деньгами. Это может совершенно меня погубить и, я думаю, погубит.

– Вы не можете занять у Гарольда Смита?

– Ха-ха-ха! Вы не знаете Гарольда Смита. Он в жизни и шиллинга никому не дал.

– А у Сапплхауса?

– Бог с вами! Сапплхаус бывает у меня дома, вот и все; мы не друзья. Послушайте, Марк, мне ваш мизинец дороже целой его руки вместе с пером, которое он в ней держит. Фодергилл мог бы меня выручить, но я знаю, он и сам сейчас на мели. Адская незадача, верно? Если в следующие два дня у меня не будет четырехсот фунтов, мне придется отказаться от всей затеи.

– Так попросите у нее самой.

– У женщины, на которой я хочу жениться?! Нет, Марк, до такого я еще не дошел. Скорее уж я от нее откажусь.

Марк сидел, молча глядя на огонь и страстно мечтая оказаться в собственной спальне. Он чувствовал, что мистер Соуэрби ждет от него этих четырехсот фунтов, но знал, что взять ему четыреста фунтов неоткуда, а было бы откуда, отдать их Соуэрби – величайшая глупость. И все равно он смотрел на этого человека с зачарованным страхом и восхищением.

– Лофтон обязан мне куда большим, – продолжал мистер Соуэрби, – но Лофтон не здесь.

– Как, он только что заплатил за вас пять тысяч фунтов!

– Заплатил за меня пять тысяч фунтов! Как бы не так! Ни шиллинга из этих денег не попало в мои руки. Поверьте мне, Марк, вы и половины этой истории не знаете. Не хочу сказать плохого о Лофтоне; он честнейший малый, только уж очень мешкает в денежных делах. Он с самого начала считал себя правым, хотя был кругом виноват. Да вы разве не помните, что сами так говорили?

– Я, кажется, сказал, что он, верно, ошибся.

– Конечно, он ошибся. И мне это дорого обошлось. Я два или три года возмещал эти деньги. А имение у меня не то что у него. Хотел бы я иметь такое же.

– Женитесь на мисс Данстейбл, и все у вас уладится.

– Я бы женился, будь у меня деньги. По крайней мере, сделал бы предложение. А теперь, Марк, я вам скажу: если вы мне поможете, я вам этого век не забуду. А со временем и смогу что-нибудь для вас сделать.

– У меня даже ста фунтов нет, да что там, пятидесяти.

– Конечно нет. Люди не ходят по улицам с четырьмя сотнями в карманах. Вряд ли у кого-нибудь здесь есть столько в банке, кроме как у герцога.

– Так чего вы хотите?

– Вашу подпись, естественно. Поверьте, мой дорогой, я не попросил бы вас вынуть такую сумму из кармана. Позвольте мне взять эти деньги под ваше имя, скажем, на три месяца. Задолго до того мои дела выправятся.

Прежде чем Марк успел ответить, Соуэрби достал бумагу с гербовой маркой, перо и чернильницу и принялся заполнять вексель, как будто его друг уже согласился.

– Честное слово, Соуэрби, мне бы не хотелось этого делать.

– Почему? Чего вы боитесь? – резко спросил мистер Соуэрби. – Вы когда-нибудь слышали, чтобы я не погасил вексель в срок?

Робартс вроде бы о таком слышал, но в теперешней растерянности не мог вспомнить точно и оттого промолчал.

– Нет, друг мой, до такого я не дошел. Послушайте, вам всего-то надо написать свое имя вот здесь, и больше вы никогда об этом не услышите, а я буду по гроб жизни вам обязан.

– Мне как священнику это неприлично, – сказал Робартс.

– Как священнику! Бросьте, Марк! Если не хотите оказать мне дружескую услугу, так и скажите, а не разводите антимонии. Вот уж чьи подписи чаще всего можно видеть на обороте векселей того или иного провинциального банка, так это священников. Давайте, старина, вы же не бросите меня в беде. Просто напишите вот тут: «Обязуюсь уплатить».

Марк Робартс взял перо и подписал вексель. Никогда еще ему не случалось этого делать. Потом Соуэрби очень сердечно пожал ему руку, и Марк ушел к себе в комнату совершенно несчастный.

На следующее утро Марк простился со своими влиятельными друзьями. На сердце у него было тяжело. Он полночи не спал, обдумывая свой поступок и пытаясь с ним примириться. Не успел он выйти из комнаты мистера Соуэрби, как уже понял, что через три месяца история с четырьмястами фунтами для него не закончится. В коридоре все рассказы про этого человека ожили в памяти куда яснее, чем когда он сидел с пером в руке перед заполненным векселем. Марк припомнил жалобы Лофтона, что Соуэрби подвел его под монастырь, припомнил, что все графство говорит о невозможности получить деньги из Чолдикотса, припомнил все, что сам узнал о нем за время знакомства, и понял, что по меньшей мере часть огромной суммы придется выплачивать самому.

Зачем он поехал в это ужасное место? Разве не было у него во Фрамли всего, что может пожелать человеческое сердце? Нет, человеческое сердце желает настоятельского места, во всяком случае сердце викария, а сердце настоятеля желает епископства, и разве перед епископом не маячит внеземная слава Ламбета? Он и раньше сознавался себе, что честолюбив, но теперь вынужден был признать, что избрал скверный путь к цели своего честолюбия.

За завтраком, до того как двуколку Робартса подали к крыльцу, его друг Соуэрби так и сиял весельем.

– Так вы едете? – спросил он.

– Да, я должен ехать сегодня утром.

– Передайте Лофтону мои самые сердечные приветы. Мы с ним можем встретиться на охоте, а иначе увидимся только весной. Во Фрамли мне путь заказан. Ее милость будет высматривать мой хвост и клясться, что от меня воняет серой. Доброго пути, старина!

Немецкий ученый при первой встрече с дьяволом почувствовал к новому другу неудержимое влечение; то же случилось с Робартсом. Он тепло пожал Соуэрби руку, высказал надежду на скорую встречу и выразил особое желание узнать, как будут продвигаться дела с дамой. Раз уж он заключил сделку – подписался уплатить за дорогого друга почти половину своего годового дохода, – не лучше ли получить как можно большее вознаграждение? И если дружба с блистательным членом парламента не такое вознаграждение, то в чем оно вообще состоит? Однако ему вроде бы показалось, что сегодня утром мистер Соуэрби не так к нему приветлив, как накануне. Он сказал: «Всего доброго!», но ни словом не обмолвился о будущих встречах и даже писать не пообещал. У мистера Соуэрби в голове было много дел, и, покончив с одним, он тут же начинал обдумывать следующее.

Сумма, за которую поручился Робартс и которую, он боялся, ему предстоит заплатить, составляла почти половину его годового дохода, однако со времени женитьбы он не отложил и шиллинга. Обосновавшись во Фрамли, викарий обнаружил, что все считают его богачом. Он поверил общественному приговору и зажил на широкую ногу. Ему совсем не обязательно было держать младшего священника, но он мог позволить себе семьдесят фунтов в год (как неосторожно заметила леди Лофтон). Оставляя в приходе Джонса, он оказывал услугу собрату-священнику, а себе обеспечивал бо́льшую свободу. Леди Лофтон сама хотела, чтобы ее любимцу жилось удобнее и приятнее, но с тех пор она не раз пожалела о решении насчет младшего священника. Она часто говорила себе, что мистеру Джонсу надо бы переехать из Фрамли.

Марк Робартс завел для жены коляску и пони, а для себя верховую лошадь и вторую лошадь для двуколки. Обеспеченному сельскому священнику такое просто необходимо. Еще у него были лакей, садовник и конюх. Без садовника и конюха обойтись было нельзя, а вот насчет лакея вышло небольшое разногласие. Жена решительно не хотела лакея, но в такого рода делах усомниться значит проиграть. После недельного обсуждения викарий пришел к выводу, что лакей ему тоже необходим.

Этим утром по пути домой он вынес приговор лакею, а заодно и верховой лошади. По крайней мере от них можно будет отказаться. И он не станет больше тратиться на поездки в Шотландию, а главное, не будет заходить к обедневшим членам парламента в ведьмовской полуночный час. Все эти зароки Марк Робартс дал себе по пути домой, мучительно размышляя, как добыть четыреста фунтов. На помощь Соуэрби в этом вопросе он себе рассчитывать не разрешил.

И все же он вновь почувствовал себя почти счастливым, когда жена в шелковом платке выбежала его встречать и притворно поежилась от холода, пока он вылезал из двуколки.

– Дорогой мой, – сказала она, ведя его в натопленную гостиную прямо в дорожной одежде, – ты, наверное, продрог и умираешь с голоду.

Однако Марк всю дорогу так напряженно думал о сделке в спальне Соуэрби, что даже не заметил холода. Теперь он обнимал за талию свою дорогую Фанни, но как рассказать ей про все? По крайней мере, он не мог сделать этого сейчас, когда детки были у него на руках и целовали его в мокрые бакенбарды. В конце концов, есть ли что лучше возвращения домой?

– Значит, Лофтон здесь. Осторожнее, Фрэнк, старина, – (Фрэнк был его старший сын), – ты столкнешь малютку в камин.

– Давай я заберу маленького, невозможно держать их двоих, они такие сильные, – сказала гордая мать. – Да, приехал вчера.

– Ты его видела?

– Он заглянул вчера вместе с ее милостью, а сегодня я была у них на ланче. Письмо пришло как раз вовремя, чтобы остановить Мередитов. Они уедут только завтра, так что ты все-таки с ними увидишься. Сэр Джордж очень сердится, но леди Лофтон настояла на своем. Ты еще никогда ее такой не видел.

– В хорошем расположении?

– Да. Всех лошадей лорда Лофтона везут сюда, и он пробудет тут до марта.

– До марта!

– Так шепнула мне ее милость. Она не могла скрыть радости. В этом году он вообще не поедет в Лестершир. Удивляюсь, почему бы это?

Марк прекрасно знал почему; как известно читателю, ему было ведомо, какой ценой приобрела леди Лофтон сыновний визит. Но никто не сказал миссис Робартс, что мать подарила сыну пять тысяч фунтов.

– Она сейчас в таком чудесном настроении, – продолжала Фанни, – что ты можешь вообще ничего не говорить ей про Гатерумский замок.

– Но сперва ведь она сильно на меня рассердилась?

– Ну, Марк, сказать по правде, да, и она устроила нам настоящую сцену у себя в комнате – мне и Юстине. Ей тогда же пришло какое-то другое неприятное известие, и… ты ее знаешь. Она страшно распалилась.

– И наговорила про меня ужасных вещей.

– Про герцога. Ты знаешь, она его не жалует, да и я, кстати, тоже. Говорю это тебе честно, мастер Марк!

– Герцог не так плох, как его малюют.

– Ах, так говорят про другую известную особу. Впрочем, полагаю, здесь он нас не побеспокоит. Потом я от нее ушла, не в самом лучшем расположении, потому что, да будет тебе известно, я тоже вспыхнула.

– Я не сомневался, – сказал Марк, крепче обнимая ее за талию.

– Я думала, у нас будет война; пришла домой и написала тебе такое ужасное письмо. И представляешь, только я убрала его в конверт, как входит ее милость – одна, и… но я не могу тебе сказать, что она сказала и что сделала, только что она вела себя благородно, совершенно в своем духе, с любовью, искренне и честно. Марк, она замечательная, лучше любого герцога, когда-либо носившего… что они там носят.

– Рога и копыта, это их всегдашнее украшение, по мнению леди Лофтон, – сказал Марк, вспомнив, что так Соуэрби говорил о себе.

– Говори что хочешь обо мне, Марк, но не смей нападать на леди Лофтон. Если рога и копыта означают распущенность и порок, я думаю, это очень близко к правде. Но снимай уже свой огромный плащ и устраивайся поудобнее.

Вот и все упреки, которые Марк Робартс выслушал от жены по поводу своего чудовищного проступка.

«Я непременно сообщу ей о векселе, – сказал он себе, – но не сегодня, а после того, как переговорю с Лофтоном».

Тем вечером они обедали во Фрамли-Корте, где и увиделись с молодым лордом. Леди Лофтон они застали по-прежнему в чудесном расположении духа. Сам лорд Лофтон был молодой человек приятной наружности; не такой высокий, как Марк Робартс, и, возможно, не с такой печатью интеллекта на лице, зато черты его были тоньше, и в них светился веселый и добрый нрав. Это и впрямь было хорошее лицо, и леди Лофтон очень любила на него смотреть.

– Ну что, Марк, побывал у филистимлян? – были первые слова молодого лорда.

Робартс рассмеялся, пожимая ему руку, а про себя подумал, как точно это сказано, ведь он и сам воистину «под филистимским игом стонет». Увы, увы, трудно разорвать узы нынешних филистимлян. Когда тот или иной Самсон все же рушит храм на их головы, разве не гибнет он с ними под обломками? Ни одна пиявка не присасывается так быстро, как нынешние филистимляне.

– Вот вы все же и застали сэра Джорджа, – сказала леди Лофтон и больше в разговоре почти не касалась его отсутствия.

Позже немного поговорили о лекции, и по замечаниям ее милости было ясно, что ей не нравятся люди, у которых гостил викарий, но она не сказала ни слова укоризны. История о том, как миссис Прауди прервала лектора, уже добралась до Фрамли, и леди Лофтон не могла ей не посмеяться. Она разыграла шутливую уверенность, будто бо́льшую часть лекции прочла епископская супруга, а позже, когда Марк описал утренний туалет миссис Прауди за воскресным завтраком, леди Лофтон якобы вообразила, что именно в таком виде та выступала на лекции.

– Я отдал бы пять фунтов, чтобы это услышать, – сказал сэр Джордж.

– А я нет, – проговорила леди Лофтон. – Когда мистер Робартс так живо об этом рассказывает, трудно сдержать смех. Однако мне больно слышать, что жена одного из наших епископов выставляет себя в таком нелепом свете. Ведь он как-никак епископ.

– Честное слово, миледи, я соглашусь с Мередитом, – сказал лорд Лофтон. – Должно быть, это была настоящая потеха. И раз уж такое случилось, раз уж такого позора для церкви было не избежать, я предпочел бы при этом присутствовать.

– Я знаю, ты был бы шокирован, Людвиг.

– Я бы со временем оправился, матушка. Думаю, это было что-то вроде боя быков – зрелища, без сомнения, ужасного, но чрезвычайно занимательного. А Гарольд Смит, Марк, что он делал все это время?

– Это не так уж долго продолжалось, – ответил Марк.

– А бедный епископ? – спросила леди Мередит. – Как он это принял? Мне искренне его жаль.

– Если не ошибаюсь, он спал.

– И что, проспал все самое интересное? – спросил сэр Джордж.

– Он проснулся от слов жены, подскочил в кресле и что-то сказал.

– И тоже вслух?

– Всего одно-два слова.

– Какая отвратительная сцена! – сказала леди Лофтон. – Как тяжело это слышать тем, кто помнит старого епископа. Ты должен его помнить, Людвиг, он тебя конфирмовал. Это было в Барчестере, и потом он пригласил тебя на ланч.

– Помню, особенно ланч; никогда не ел таких пирожных, ни до, ни после. Старичок особо мне их рекомендовал и очень обрадовался, что я разделил его чувства. Уверен, теперь во дворце таких пирожных не готовят.

– Миссис Прауди расстарается для тебя, если ты решишь ее навестить, – заметил сэр Джордж.

– Надеюсь, Людвиг ничего подобного не сделает, – сказала леди Лофтон, и это были единственные ее суровые слова о визите Марка.

В присутствии сэра Джорджа Мередита Робартс не мог поговорить с лордом Лофтоном о мистере Соуэрби и его денежных делах, но условился встретиться с ним тет-а-тет на следующее утро.

– Обязательно зайди взглянуть на моих лошадок, Марк; их доставят завтра. Мередиты уезжают в полдень, и у нас с тобой будет часик.

Марк пообещал прийти и под руку с женой зашагал к дому.

– Не правда ли, она очень добра? – спросила Фанни, как только они вышли на дорожку.

– Она добра, гораздо добрее, чем я могу тебе сейчас рассказать. Но как же она ожесточена против бедного епископа! А он ведь совсем не плохой человек.

– Да, я знаю кое-кого похуже. И так она думает о супруге епископа. И знаешь, Марк, очень вульгарно было так выкрикивать на лекции. Что подумали барчестерцы?

– Насколько я мог видеть, им понравилось.

– Чепуха, Марк, не могло им понравиться. Но не будем больше об этом. Просто признай, что она ангел.

И миссис Робартс произнесла еще один длинный дифирамб вдовствующей леди. С визита ее милости в викариат, когда та попросила прощения, миссис Робартс даже и не знала, в каких словах ее превозносить. А сегодняшний вечер прошел так хорошо после ужасной бури, грозившей нескончаемыми ураганами; ее мужа после неосмотрительной поездки приняли на удивление тепло, раны, казавшиеся неисцелимыми, вроде бы полностью затянулись, и вообще все хорошо. Ах, как бы изменились ее мысли, знай она о векселе!

В двенадцать часов следующего утра лорд и викарий вместе отправились на фрамлейскую конюшню. Здесь царила суматоха. Бо́льшая часть здания много лет пустовала, но теперь все наполнилось и оживилось. Из Лестершира доставили семь или восемь лошадей молодого лорда, и каждой требовалось много места – чересчур много, на взгляд старомодного фрамлейского конюха. Впрочем, у лорда Лофтона был свой, и он целиком взял дело в свои руки.

Марк, несмотря на священный сан, знал толк в лошадях. Довольно долго он слушал, как лорд Лофтон расписывает достоинства вот этой четырехлетки и вон того превосходного жеребца Костотряса, сына кобылы Мышеловки; однако через полчаса таких разговоров он все-таки уговорил друга прогуляться по саду.

– Так ты рассчитался с Соуэрби, – начал Робартс.

– Рассчитался, да, но ты знаешь, во сколько мне это обошлось?

– Как я понимаю, ты заплатил пять тысяч фунтов.

– Да, и еще примерно три раньше, притом что на самом деле не должен был платить и шиллинга. Что бы я дальше ни делал, я буду держаться подальше от его когтей.

– Но ты же не считаешь, что он поступил с тобой бесчестно?

– Марк, скажу тебе по правде, я выбросил это дело из головы и не желаю больше о нем думать. Матушка заплатила деньги, чтобы спасти землю, и, разумеется, я должен буду ей все вернуть. Но, думаю, я могу твердо сказать, что не буду иметь никаких дел с Соуэрби. Я не говорю, что он бесчестен, но, во всяком случае, он ушлый малый.

– Так вот, Лофтон, что ты скажешь, если узнаешь, что я подписал ему вексель на четыреста фунтов?

– Я бы… но погоди, ты ведь шутишь? Человек в твоем положении не может такого сделать.

– Но я сделал.

Лофтон протяжно присвистнул.

– Он попросил меня вчера вечером в замке как об очень большом одолжении и клялся, что еще ни один его вексель не был просрочен.

Лорд Лофтон снова присвистнул.

– Ни один его вексель не был просрочен! Да у евреев карманы набиты его просроченными векселями! И ты правда подписал ему вексель на четыреста фунтов?

– Да.

– На какой срок?

– На три месяца.

– А ты подумал, где возьмешь деньги?

– Я прекрасно знаю, что не смогу столько собрать, во всяком случае за такое время. Банкир должен будет мне его возобновить, и я стану выплачивать по частям. В смысле, если Соуэрби его не погасит.

– Скорее уж он погасит национальный долг.

Тогда Робартс рассказал о предполагаемой женитьбе мистера Соуэрби на мисс Данстейбл и выразил мнение, что дама, скорее всего, согласится.

– Вполне возможно, – ответил его милость, – поскольку Соуэрби человек приятный; и коли так, он будет обеспечен до конца дней. Но кредиторы его ничего не получат. Получит герцог, у которого закладные на его имение, и поместье фактически перейдет к жене. А вот мелкой рыбешке вроде тебя не достанется и шиллинга.

Бедный Марк! Что-то подобное он подозревал и раньше, но едва ли представлял себе в таких выражениях. Значит, за свою слабость он заплатит не просто четыреста фунтов, а четыреста фунтов с процентами, плюс расходы на возобновление, плюс комиссионные и вексельные марки. Да, в этот визит к герцогу он, безусловно, побывал у филистимлян. Постепенно ему сделалось совершенно ясно, что лучше бы он вовсе отказался от заманчивого великолепия Чолдикотса и Гатерумского замка.

И как, как рассказать жене?

И как, как рассказать жене? Такие мысли угнетали Марка Робартса, когда мы с ним расстались, и он вновь и вновь к ним возвращался, прежде чем понудил себя принять решение. Наконец он остановился на одном плане, который был бы не так уж плох, сумей Марк его осуществить.

Он собирался узнать, в каком банке учтен вексель, – спросить у Соуэрби, а если тот не скажет, побывать во всех трех барчестерских банках. Что вексель в одном из них, Марк был почти уверен. Дальше он намеревался объяснить управляющему банком, что, по всей вероятности, должен будет сам уплатить требуемую сумму, но не сумеет сделать это в конце трехмесячного срока. Затем он изложил бы свои денежные обстоятельства и спросил, как уладить дело. Марк прикинул, что сможет каждые три месяца гасить по пятьдесят фунтов с процентами. Договорившись с банкиром, он сразу расскажет обо всем жене; если сообщить, пока дело не улажено, она может заболеть от волнения.

Однако на следующее утро почтальон Робин принес известие, спутавшее все планы фрамлейского викария. Письмо было из Эксетера. Отец его опасно заболел. Сестра писала, что нынче вечером наступило ухудшение, и просила Марка приехать как можно скорее. Разумеется, он тотчас же и выехал – вновь оставив фрамлейские души на попечение низкоцерковного священника-валлийца.

Фрамли находится всего в четырех милях от Сильвербриджа, а из Сильвербриджа идет прямая железная дорога на запад, так что Марк был в Эксетере до заката следующего дня.

Тем не менее отца он в живых не застал. Болезнь была тяжелой и скоротечной; старик отошел, не успев проститься со старшим сыном. Марк вошел в дом, когда его заплаканные близкие только-только начали осознавать, какая глубокая перемена произошла в их жизни.

Доктор неплохо преуспевал на избранном им поприще, но денег наследникам оставил куда меньше, чем приписывала ему молва. Да и кто когда оправдывал ее ожидания? Доктор Робартс вырастил и выучил большое семейство, жил в полное удовольствие и никогда не имел и шиллинга сверх заработанного собственными трудами. Конечно, как только богатые старые джентльмены и леди проникнутся доверием к врачу, гонорары начинают течь с приятной быстротой, однако и утекают они почти так же быстро, когда стараешься обеспечить жену и семерых детей всем, что общество почитает наиболее желанным. Марк, как мы уже знаем, учился в Хэрроу и Оксфорде, так что, можно сказать, получил свою долю наследства еще в юности. Второму сыну, Джерарду Робартсу, купили офицерский патент в отборном полку. Ему тоже сопутствовала удача: он вернулся из Крыма живым и в капитанском чине; деньги на покупку майорского чина были уже отложены. Младший, Джон Робартс, служил в Канцлерском суде и уже стал заместителем у личного секретаря самого лорда Малого мешка; должность весьма ответственная, пусть и не очень прибыльная. На его образование отец тоже не поскупился, ибо нынче молодого человека не возьмут в департамент Малого мешка без знания по меньшей мере трех иностранных языков, тригонометрии, библейского богословия либо одного мертвого языка – по его выбору.

А у доктора было еще и четыре дочери. Две старшие уже вышли замуж, в том числе Бланш, в которую лорд Лофтон должен был влюбиться на свадьбе викария. Вместо лорда в нее влюбился девонширский сквайр, однако старому доктору пришлось дать за ней несколько тысяч фунтов. Старшая тоже покинула родительский кров не с пустыми руками. Таким образом, ко времени докторской кончины в доме оставались две дочери, из которых лишь одна, Люси, меньшая в семье, появится на страницах нашего повествования.

Марк пробыл в Эксетере десять дней; его и девонширского сквайра доктор Робартс назначил душеприказчиками. В завещании доктор выразил надежду, что сумел обеспечить большинство своих детей. Любезный сын Марк, писал доктор, ни в чем не нуждается. Когда нотариус зачитал эти слова, Марк благодарно улыбнулся, хотя сердце у него сжалось: он уже возмечтал, что скромное своевременное наследство поможет враз отделаться от злого демона Соуэрби. Дальше в завещании говорилось, что Мэри, Джерард и Бланш, благодарение Богу, тоже вполне устроены. Судя по лицу девонширского сквайра, при этих слова сердце сжалось и у него; он меньше шурина бывал в свете и не так хорошо умел скрывать чувства. Джону, заместителю личного секретаря, отец оставил тысячу фунтов, а Джейн и Люси – некоторые суммы в четырехпроцентных бумагах, способные добавить обеим прелести в глазах самых расчетливых Бенедиктов. Сверх этого оставалась лишь мебель, которую доктор просил продать, а вырученные деньги разделить между собой. Выйти должно было фунтов по шестьдесят-семьдесят на каждого – как раз на издержки, связанные с похоронами.

Все знакомые и соседи согласились, что покойный заслуживает всяческих похвал. Он и пожил хорошо, и наследством распорядился справедливо. Марк, в числе прочих, говорил так вслух и думал про себя, несмотря на легкое разочарование. А на третье утро сквайр Крауди из Кримклоттед-Холла совершенно пересилил свое горе и тоже сказал, что все правильно. Решили, что Джейн отправится с ним (у него на примете был свой брат-сквайр, которому она могла понравиться), а Люси, младшая, поедет во Фрамли. Так что через две недели после письма о болезни отца Марк вернулся домой с младшей сестрой Люси под крылом.

Все это сильно спутало его планы насчет злодейского векселя. Он не успел съездить в барчестерские банки так скоро, как собирался; затем ему пришла мысль одолжить деньги у брата Джона – разумеется, объяснив тому все обстоятельства и под процент. Однако говорить об этом в Эксетере, практически над гробом отца, не хотелось, и дело было отложено. До конца трех месяцев времени оставалось вдоволь, и Марк мог ничего не говорить Фанни, пока не найдет способ выкрутиться. Он убьет ее, снова и снова повторял себе Марк, если расскажет о долге, не сообщив сразу, что средства к погашению вот-вот появятся.

Теперь надобно сказать несколько слов о Люси Робартс. Как бы я хотел обойтись без подобных описаний! Однако Люси Робартс предстоит играть в нашей маленькой драме ведущую роль, и тем, для кого такое важно, следует кое-что узнать о ее внешности и характере. Когда мы последний раз ее упоминали, мельком, на свадьбе брата, ей было всего шестнадцать; сейчас, ко времени отцовской кончины, чуть более двух лет спустя, она приближалась к своему девятнадцатилетию. Отбросив для ясности общее слово «девушка», ибо девушка зовется девушкой и в тринадцать, и в сорок три, если прежде не выйдет замуж, мы можем сказать, что на свадьбе брата она была дитя, а сейчас, по смерти отца, стала взрослой женщиной.

Ничто, наверное, не превращает девочку во взрослую женщину так быстро, как бдения у смертного одра. До сих пор Люси почти не приходилось исполнять женских обязанностей. О денежных делах она не знала ничего, если не считать шутливой попытки выделить ей двадцать пять фунтов в год на все ее нужды; шутливой потому, что на самом деле щедрый отец ни в чем ей не отказывал. Джейн, на три года ее старше (Джон был младше Джейн, но старше Люси), вела хозяйство, то есть разливала чай и обсуждала с экономкой, что готовить на обед. Обязанностью Люси было сидеть с отцом, читать ему вечерами, когда тот отходил ко сну, подавать домашние туфли, укутывать его пледом, когда он садился в кресло. Все это исполняла девочка, но колени рядом с гробом преклонила уже взрослая женщина.

Она была пониже ростом, чем три ее сестры, признанные красавицы – похвала, которую эксетерцы, сохраняя память о старших, не желали распространять на Люси.

– Ах-ах! – говорили о ней. – Бедняжка Люси будто и не Робартс вовсе. Верно, миссис Поул?

Ибо все дочери в этой семье выросли красавицами, а все сыновья – видными мужчинами.

И миссис Поул отвечала:

– Да уж, ничего общего. Только вспомнить Бланш в ее годы! Впрочем, у нее красивые глаза, и, говорят, она самая из них умная.

И это настолько точное ее описание, что мне нечего к нему добавить. Она и впрямь не походила на Бланш. Бланш была белолицая, с длинной изящной шеей, et vera incessu patuit dea[4] – по крайней мере, в том, что касалось внешности. К тому же она славилась своим яблочным пирогом, а за полтора года владычества в Кримклоттед-Холле постигла все тайны свинины и молока и почти все, относящиеся до сидра и зеленого сыра.

Шея Люси не заслуживала доброго слова – я хочу сказать, никогда не вызывала потоков красноречия. К тому же она была смуглой и в кухонной науке не преуспела. И если с шеей и цветом лица бедняжке просто не повезло, то в недостатке кухонной премудрости она, безусловно, виновата сама. Зато какие у нее были глаза! Тут миссис Поул ничуть не погрешила против истины. Они сверкали, и далеко не всегда мягко, даже чаще не мягко, если вы были с ней мало знакомы; но, мягкий или свирепый, блеск этот всегда ослеплял. И кто мог сказать, какого цвета эти глаза? Зеленого, наверное, потому что глаза почти у всех зеленоватые; либо серого, если зеленый цвет глаз считается некрасивым. Однако изумляли они не своим цветом, а горевшим в них огнем.

Люси Робартс была брюнеткой. Смуглый оттенок ее щек бывал порой совершенно очаровательным, ресницы были длинные и мягкие, маленькие зубы, которые она так редко показывала в улыбке, сияли жемчужной белизной, а волосы – не черные, но очень темно-каштановые – отличались дивной мягкостью, даже если им недоставало длины. У Бланш зубы тоже были прекрасные: белые, ровные, величавые, как ряд новых домов во французском городе. Когда она смеялась, все могли любоваться ее зубами, а когда сидела за фортепьяно – ее шеей. А зубки Люси… лишь в миг крайнего удивления, когда она замирала, приоткрыв рот, показывались эти два ряда идеально ровного жемчуга. Миссис Поул и о них бы высказалась, да только она их никогда не видела.

«Но говорят, она из них самая умная», – совершенно справедливо добавляла миссис Поул. Все эксетерцы так говорили и ничуть не ошибались. Не знаю, почему так, но в маленьких городках все откуда-то знают про каждую семью, кто в ней самый умный. В данном случае миссис Поул лишь высказывала общее мнение, и общее мнение выражало сущую правду. Люси Робартс была одарена умом более живым и острым, чем у всех ее братьев и сестер.

– Сказать по правде, я нахожу Люси куда милее Бланш, – заметила миссис Робартс через несколько часов после того, как стала называться этим именем. – Да, она не красавица, но все равно нравится мне больше.

– Дражайшая моя Фанни! – изумился Марк.

– Да, именно так. Конечно, многие со мной не согласятся, но мне не особо по душе настоящие красавицы. Может быть, я им слишком завидую.

Ответ молодого мужа приводить незачем, но каждый может догадаться, что это был в высшей степени лестный комплимент. Однако разговор этот Марк запомнил и всегда называл Люси любимицей своей жены. Ни одна из его сестер с той поры во Фрамли не побывала, и, хотя Фанни ездила в Эксетер на свадьбу Бланш, нельзя сказать, чтобы между ними возникла близость. Тем не менее, когда стало понятно, что одной из них придется поехать во Фрамли, Марк вспомнил слова жены и пригласил к себе Люси, а Джейн, которой Бланш всегда была ближе других сестер, охотно отправилась в Кримклоттед-Холл. Обширным акрам Хевибед-Хауса по соседству с Кримклоттед-Холлом по-прежнему недоставало хозяйки.

Фанни обрадовалась известию о приезде Люси. Разумеется, в нынешних обстоятельствах Марк обязан был взять к себе одну из сестер, и его жене приятно было думать, что под ее кровом поселится эта тихая ясноглазая малютка. Дети ее полюбят – хотя и не так сильно, как маменьку. Надо будет отвести ей уютную комнатку с окошком над парадным крыльцом, в которой камин никогда не дымит, а коляской и пони они станут пользоваться по очереди – что для миссис Робартс было большой жертвой. И нужно будет наилучшим образом отрекомендовать Люси леди Лофтон, чтобы и та ее полюбила.

И впрямь, для Люси все складывалось как нельзя удачнее. Леди Лофтон, конечно, знала о смерти доктора и писала Марку самые ласковые письма, убеждая его не спешить назад, пока он не уладит все дела в Эксетере. Затем стало известно, что викарий привезет во Фрамли сестру. Узнав, что это будет Люси, младшая, леди Лофтон осталась очень довольна; красота Бланш, хоть и неоспоримая, была не совсем в ее вкусе. Появись здесь вторая Бланш, это могло бы составить опасность для молодого лорда Лофтона!

– Замечательно; именно так он и должен был поступить, – сказала ее милость. – Я вроде бы помню эту девушку. Она ведь маленького роста и очень застенчивая?

– Маленького роста и очень застенчивая. Вот так описание! – воскликнул лорд Лофтон.

– Ничего страшного, Людвиг. Некоторые девушки малы ростом и по крайней мере некоторые из них застенчивы. Мы будем счастливы с нею познакомиться.

– Я другую сестру вашего мужа помню очень хорошо, – сказал лорд Лофтон. – Она настоящая красавица.

– Люси бы вы красавицей не назвали, – заметила миссис Робартс.

– Маленькая, застенчивая и… – произнес лорд Лофтон, а Фанни закончила: «невзрачная». Ей нравилось лицо Люси, но она сомневалась, что другие с ней в этом согласятся.

– Право, вы недостойны счастья иметь золовку, – ответила леди Лофтон. – Я прекрасно ее помню и вовсе не назвала бы дурнушкой. Она очень мило держалась на вашей свадьбе и понравилась мне куда больше красавицы.

– Должен сознаться, я ее вовсе не помню, – сказал лорд Лофтон, и на этом разговор закончился.

И вот наконец приехал Марк с сестрой. До Фрамли они добрались уже в темноте, в седьмом часу вечера. Был декабрь, подморозило, на земле лежал снег, не было даже луны, и осторожные люди, пускаясь в путь, ввинчивали в конские подковы шипы. В Сильвербридж отправили двуколку Марка, почти доверху наполненную платками и теплыми плащами, и телегу для вещей Люси. В доме все было готово к встрече. Трижды Фанни ходила проверять, хорошо ли горит камин в комнате над парадным крыльцом; когда снаружи послышался звук колес, она как раз объясняла сыну, кто такая тетя. До той поры он знал лишь папеньку, маменьку и леди Лофтон, не считая, конечно, домашней прислуги.

Через три минуты Люси стояла у огня. Эти три минуты ушли на объятия между мужем и женой. Кого бы Марк ни привез в дом, после двухнедельного отсутствия Фанни должна была прежде поцеловать его, а лишь затем приветствовать гостью. Однако в следующий миг она уже повернулась к Люси и принялась освобождать ту от плащей.

– Спасибо, спасибо, – сказала Люси, – но я ничуточки не замерзла. Пожалуйста, не утруждайтесь, я сама справлюсь.

Однако это была пустая похвальба; пальцы ее так онемели, что она не могла расстегнуть ни единой пуговицы. Все трое, разумеется, были в трауре, и все равно платье Люси поразило Фанни своей мрачностью: оно как будто поглощало ее своей чернотой, превращая чуть ли не в эмблему смерти. Люси не поднимала глаз, только смотрела в огонь и казалась почти испуганной.

– Не слушай ее, Фанни, – сказал Марк. – Она продрогла до костей. Да и я тоже немного озяб. Отведи-ка ее в комнату. Мы ведь не станем сегодня особенно наряжаться к ужину, верно, Люси?

В комнате гостья немного оттаяла, и Фанни, целуя ее, подумала, что зря назвала золовку невзрачной. Уж какой бы Люси ни была, это слово определенно ей не подходило.

– Ты скоро у нас обвыкнешься, – сказала Фанни, – и тогда, надеюсь, мы сумеем устроить тебя поудобнее.

И она ласково взяла золовку за руку.

Люси посмотрела на Фанни, и глаза ее блеснули почти мягко.

– Я уверена, мне у вас будет хорошо, – сказала она. – Но… но… бедный папа!

Фанни обняла ее, и обе заплакали.

«„Невзрачная“, – повторила про себя Фанни, когда расчесала золовке волосы и помогла той умыться, – „невзрачная“! Да я никого милее ее в жизни не видела!»

– Твоя сестра просто красавица, – сказала она Марку, когда они перед сном беседовали наедине.

– Нет, она не красавица, но она добрая девочка и к тому же умненькая, на свой манер.

– На мой взгляд, она прехорошенькая. Я в жизни не видела таких глаз.

– Раз так, поручаю ее тебе. Ты найдешь ей мужа.

– Боюсь, это будет трудно. Вряд ли она пойдет замуж за кого угодно.

– Надеюсь. Впрочем, мне кажется, что она создана быть старой девой – тетей Люси для твоих детей до скончания века.

– Я буду только рада, если она останется с нами. Но думаю, это будет все же не очень долго. Не сомневаюсь, что ей трудно угодить, но будь я мужчиной, я бы влюбилась в нее с первого взгляда. Ты когда-нибудь видел, какие у нее зубки, Марк?

– Не помню. Наверное, не видел.

– Ты вообще не замечаешь, есть ли у людей зубы.

– Ни у кого, кроме тебя, милая; твои зубки я помню и люблю каждый в отдельности.

– Ты дурачок.

– Да, и очень сонный, так что с твоего позволения отправлюсь на боковую.

И больше они в тот день красоту Люси не обсуждали.

В первые два дня миссис Робартс не знала, как подступиться к новому члену семьи. Люси не спешила раскрывать ей душу; она была из тех немногих, кто рад жить сам по себе и не стремится окружить себя внешним вниманием. Для обычных умов такое невозможно. Человек, которому чрезвычайно важен собственный обед, и мысли не допускает, что другим это безразлично. Детские одежки для молодой дамы, столовое белье для пожилой так интересны, что она убеждена – все будут счастливы полюбоваться ее сокровищами. Я, впрочем, не вижу тут беды. Эта людская склонность дает пищу каким-никаким разговорам и даже рождает своего рода близость. Миссис Джонс смотрит бельевой комод миссис Уайт в надежде, что миссис Уайт отплатит ей тем же. Из кувшина можно налить лишь то, что в него налито. Большинство из нас умеет говорить только о себе либо о тех, кем мы себя окружили. Я не согласен с теми, кто желал бы уничтожить любые пустые разговоры. Сам я охотно взгляну на бельевой комод миссис Джонс и никогда не упущу случая в подробностях описать ей свой обед.

Люси Робартс была лишена этого дара. Она вступила в дом невестки как чужая и вполне довольствовалась тем, что у нее есть свой уголок в гостиной и место за столом. Она как будто совсем не нуждалась ни в соболезнованиях, ни в задушевных разговорах. Я не хочу сказать, будто Люси была мрачна, или не отзывалась, когда с ней заговаривали, или не обращала внимания на детей, однако она не излила Фанни всех своих надежд и горестей в первый же день, как сделала бы сама Фанни.

Миссис Робартс была, как говорится, натурой открытой. Когда она обиделась на леди Лофтон, то ясно это показала, а поскольку с тех пор ее восхищение леди Лофтон выросло, она показывала и его. Когда она бывала в чем-то недовольна мужем, то не умела скрыть недовольства, даже если воображала, будто ей это удалось; точно так же она не сумела бы скрыть переполнявшую ее горячую женскую любовь. Входя в комнату под руку с мужем, она словно бы объявляла присутствующим, что он тут лучше всех. Ей, такой открытой, было грустно и даже немного обидно, что Люси не спешит разделить с ней свои печали.

– Она такая тихая, – сказала Фанни мужу.

– Она от рождения такая, – ответил Марк. – Мы всё крушили, а она в своей жизни чашки не разбила.

– Лучше бы она что-нибудь сейчас разбила, – заметила Фанни. – Тогда нам по крайней мере нашлось бы о чем поговорить.

Однако она не стала из-за этого меньше любить золовку, а, возможно, в душе даже прониклась к ней уважением за качества, которых сама была лишена.

Через два дня пришла с визитом леди Лофтон; можно не сомневаться, что Фанни уже много рассказала о ней золовке. В деревне помещики оказывают такое влияние на весь склад жизни, что не говорить о них невозможно. Миссис Робартс выросла практически под крылом вдовой леди и, конечно, считала ту достойным предметом для разговора. Пусть никто не сочтет миссис Робартс подхалимкой и низкопоклонницей. Тот, у кого возникли подобные мысли, ровным счетом ничего не смыслит в человеческой натуре.

Пришла леди Лофтон, и Люси словно язык проглотила. Фанни, особенно озабоченная тем, чтобы Люси с первого раза произвела на ее милость приятное впечатление, всячески старалась свести их между собой, но лучше бы она этого не делала. Впрочем, леди Лофтон хватило женской мудрости не сделать из молчания Люси ложных заключений.

– И когда вы придете к нам обедать? – спросила она, нарочито обращаясь к Фанни.

– Когда скажете. Вы же знаете, у нас тут нет особых светских обязанностей.

– Тогда до вторника, мисс Робартс? Никого вам незнакомого не будет, кроме моего сына; вы можете не считать это официальным визитом. Фанни вам расскажет, что пойти во Фрамли-Корт – все равно что перейти из одной комнаты в другую внутри викариата. Правда, Фанни?

Фанни рассмеялась и ответила, что они и впрямь так часто бывают во Фрамли-Корте, что относятся к этим визитам без подобающей серьезности.

– Мы здесь одна счастливая семья, мисс Робартс, и будем рады включить в нее и вас.

Люси улыбнулась самой лучезарной улыбкой, но слов, которые она пробормотала, никто не расслышал. Впрочем, было ясно, что обедать во Фрамли-Корте она пока не готова.

– Леди Лофтон чрезвычайно добра, – сказала она Фанни, – но еще слишком мало времени прошло… и… я буду очень рада, если вы пойдете без меня.

Но поскольку визит затевался нарочно ради нее, обед отложили на короткий срок – sine die[5].

С лордом Лофтоном Люси познакомилась только месяц спустя, да и то случайно. Все это время леди Лофтон часто бывала в викариате и до определенной степени узнала Люси, но та до сих пор не набралась духу принять приглашение в усадьбу. Мистер Робартс и его жена, по обыкновению, наведывались туда раза два-три в неделю, но пугающий Люси день ее визита еще не наступил.

Она видела лорда Лофтона в церкви, но это едва ли можно было считать знакомством. Впрочем, в один прекрасный день – вернее сказать, вечер, потому что уже смеркалось, – молодой лорд нагнал ее и миссис Робартс на дороге к викариату. На плече у него было ружье, рядом бежали три пойнтера, а чуть позади следовал егерь.

– Добрый день, миссис Робартс, – сказал лорд Лофтон, еще толком их не нагнав. – Я уже полмили за вами гонюсь. Не думал, что дамы ходят так быстро.

– Мы бы замерзли, если бы тащились, как принято у вас, джентльменов, – ответила Фанни и, остановившись, пожала ему руку. Она забыла, что Люси и Лофтон не знакомы, поэтому не представила их друг другу.

– Вы не хотите познакомить меня со своей родственницей? – спросил молодой лорд, снимая шляпу и кланяясь Люси. – Мы уже месяц как соседи, а я до сих пор не имел удовольствия вас видеть.

Фанни извинилась и представила их, после чего они вместе дошли до фрамлейских ворот. Лорд Лофтон разговаривал с обеими, Фанни отвечала за двоих. У ворот все трое остановились.

– Я не ожидала встретить вас одного, – только что сказала миссис Робартс. – Думала, с вами капитан Кулпеппер.

– Капитан покинул меня всего на день. Если перейдем на шепот, я могу рассказать, куда он поехал. Громко произнести не смею даже в лесу.

– В какое же такое жуткое место он отправился? Я не желаю шептаться о всяких ужасах.

– Он поехал в… в… но вы обещаете не говорить моей матушке?

– Не говорить вашей матушке! Ну вот, вы раздразнили мое любопытство. Что ж это за место такое?

– Так обещаете?

– О да! Я смело могу обещать, потому что уверена, леди Лофтон не станет выспрашивать у меня, где сейчас капитан Кулпеппер. Мы ведь не скажем, правда, Люси?

– Он уехал на день в Гатерумский замок поохотиться на фазанов. А теперь, главное, не выдайте нас. Ее милость думает, будто капитан заперся у себя в комнате с зубной болью. Мы не смеем упоминать при ней это название.

Тут оказалось, что миссис Робартс надо по какому-то делу заглянуть к леди Лофтон, а Люси собирается иди в викариат одна.

– А я обещал навестить вашего мужа, – сказал лорд Лофтон, – вернее, его пса, Понто. Так что сделаю два добрых дела сразу – занесу парочку фазанов, а заодно буду оберегать мисс Робартс от злых духов на фрамлейской дороге.

Так что миссис Робартс свернула к воротам, а Люси и его милость пошли вместе. Лорд Лофтон, хоть и не разговаривал раньше с мисс Робартс, успел приметить, что она вовсе не дурнушка. Видел он ее лишь в церкви, но уже пришел к выводу, что с обладательницей такого личика стоит познакомиться, и ничуть не жалел о случае с ней поговорить.

– Так, значит, вы прячете у себя в замке таинственную деву, – сказал он как-то миссис Робартс. – Если она и дальше будет в заточении, мне придется освободить ее силой оружия.

Дважды он заходил с намерением увидеть Люси, но та всякий раз успевала ускользнуть. Теперь она, можно сказать, попалась. Лорд Лофтон взял у егеря двух фазанов, закинул их за плечо и пошел рядом со своей добычей.

– Вы здесь давно, – сказал он ей, – а мы еще не имели удовольствия видеть вас у себя.

– Да, милорд, – ответила Люси. Ей прежде не случалось водить знакомство с лордами.

– Я сказал миссис Робартс, что она удерживает вас незаконно и нам придется освободить вас силой или хитростью.

– Я… я… я недавно пережила большое горе.

– Да, мисс Робартс, знаю. И вы же понимаете, я просто шучу. Однако я надеюсь, что теперь вы иногда сможете к нам заглядывать. Моя матушка очень хочет вас к нам как-нибудь залучить.

– Она очень добра, и вы тоже… милорд.

– Я своего отца не помню, – сказал лорд Лофтон уже серьезно, – но все равно понимаю, как велика ваша утрата. – И, помолчав мгновение, он добавил: – Я хорошо помню доктора Робартса.

– Правда? – Люси резко повернулась к нему, и впервые в ее голосе послышалось некоторое оживление.

С самого приезда во Фрамли никто не разговаривал с нею об отце, словно эта тема под запретом. Как часто так бывает! Когда умирают наши близкие, друзья боятся их упоминать, хотя нам, скорбящим, так отрадно было бы слышать родные имена. Однако мы редко понимаем, как быть со своим или чужим горем.

В одной стране жили некогда люди – а может, и сейчас живут, не знаю, – почитавшие святотатством преграждать путь бушующему пламени. Если загорелся дом, пусть горит, даже если есть возможность его спасти. Кто смеет препятствовать богам? Мы примерно так же относимся к горю. Мы считаем, что гасить его – дурно или по крайней мере бесчувственно. Если у человека умерла жена, он должен не менее двух лет носить скорбную мину, и лишь в последние полгода ему, так и быть, дозволяется мало-помалу возвращаться к обычному выражению. Если он сумел утишить свою скорбь – потушить пожар – за меньший срок, то пусть хотя бы это скрывает!

– Да, я помню его, – продолжал лорд Лофтон. – В моем детстве он дважды приезжал во Фрамли, советоваться с матушкой насчет Марка и меня – лучше ли в Итоне бьют розгами, чем в Хэрроу. Он был очень добр со мной, и я всегда радовался его приездам.

– Он со всеми был очень добр, – сказала Люси.

– Я таким его и представлял – добрым и честным человеком, которого семья должна боготворить.

– Да, да, таким он и был. Я не слышала от него ни одного резкого слова, он никогда не повышал на меня голос. И какой же он был щедрый!

Лорд Лофтон и Люси Робартс

Как мы уже говорили, Люси не отличалась открытостью, но сейчас, с едва знакомым человеком, стала почти красноречивой.

– Неудивительно, что вы так скорбите, мисс Робартс.

– Да, мне его очень не хватает. Марк – лучший из братьев, а Фанни – сама нежность и доброта. Но я всегда была отцу ближайшим другом. Последние год-два мы были почти неразлучны!

– Он ведь умер стариком?

– Ему было всего семьдесят, милорд.

– Значит, все-таки стариком. Моей матушке только пятьдесят, и мы иногда называем ее старушкой. Вы согласитесь, она ведь выглядит старше своих лет? Мы все говорим, что она нарочно себя старит.

– Леди Лофтон одевается старообразно.

– Вот-вот. Она всегда так одевалась на моей памяти. А в моих первых воспоминаниях она вся в черном. Сейчас она не в трауре, но все равно одевается очень мрачно, ведь правда?

– Я не люблю, когда дамы молодятся в одежде, я хочу сказать, дамы…

– На шестом десятке?

– Очень хорошо, если вам угодно; дамы на шестом десятке.

– Тогда, я уверен, матушка вам понравится.

Они уже прошли в калитку, которая вела с дороги в сад ближе к главному входу.

– Я ведь застану Марка дома? – спросил его милость.

– Полагаю, да, милорд.

– Тогда я сверну вон туда, потому что мое дело отчасти на конюшне. Как видите, я чувствую себя здесь как дома, хотя вы никогда меня прежде не видели. Но, мисс Робартс, теперь лед сломан, и я надеюсь, мы станем друзьями.

Он протянул Люси руку, а когда она подала ему свою, пожал ее совершенно как старый друг. И впрямь, Люси казалось, будто они знакомы сто лет. На минуту-две она позабыла, что он лорд и чужой человек, забыла свою всегдашнюю настороженность. Лорд Лофтон говорил так, словно и впрямь хочет познакомиться с нею поближе, и Люси неосознанно поддалась на лесть. На самом же деле лорд Лофтон не особо об этом думал, просто ему, как любому молодому человеку, нравились ясные девичьи глазки. Впрочем, уже смеркалось, так что глаз Люси он почти и не видел.

– Что ж, Люси, надеюсь, тебе понравился твой провожатый, – сказала миссис Робартс, когда все трое перед ужином сидели в гостиной у камина.

– Да, он был довольно любезен, – ответила Люси.

– Не слишком большой комплимент его милости.

– Я и не собиралась говорить комплименты, Фанни.

– Люси у нас слишком прямодушна, чтобы говорить комплименты, – сказал Марк.

– Я всего лишь хотела сказать, что мне трудно судить, ведь я пробыла с лордом Лофтоном всего десять минут.

– Ах, но многие девушки отдали бы оба глаза ради десяти минут в обществе лорда Лофтона. Ты и не знаешь, как высоко его ценят. Он, если захочет, сумеет обворожить даму в три счета.

– Может быть, сейчас ему этого не захотелось, – ответила притворщица Люси.

– Бедная Люси, – сказал ее брат. – Он пришел посмотреть плечо Понто и, боюсь, думал больше о собаке, чем о тебе.

– Скорее всего, – ответила Люси, и все пошли ужинать.

Она и впрямь говорила неискренне, поскольку, переодеваясь, сказала себе, что лорд Лофтон был очень, очень мил. Впрочем, девушкам дозволено притворство, когда обсуждают молодого джентльмена.

Вскоре Люси все-таки пообедала во Фрамли-Корте. Капитан Кулпеппер все еще гостил в усадьбе, несмотря на свой преступный визит в Гатерумский замок. Присутствовал также священник из окрестностей Барчестера с женой и дочерью – архидьякон Грантли, которого мы упоминали ранее и которого в епархии знали не меньше, чем епископа, а уважали многие куда больше.

Мисс Грантли была чуть старше Люси Робартс и в обществе тоже предпочитала молчать. Она, безусловно, была красавица, но, быть может, уж слишком походила на античную статую. Белый высокий лоб мог показаться чересчур мраморным на взгляд тех, кто предпочитает плоть и кровь. Большие, изящной формы глаза редко выказывали чувство. Она и впрямь была само бесстрастие. Нос, почти греческий, пусть и не составлял со лбом единую линию, был настолько близок к этому идеалу, что мог считаться классическим. Рот тоже был безупречен – по крайней мере, так говорили художники и ценители красоты, хотя я всегда находил ее губы чересчур тонкими. Впрочем, прелесть щек, подбородка и овала лица никто бы отрицать не посмел. Светлые волосы всегда были тщательно уложены, однако им не хватало пышности, так подчеркивающей женское очарование. Она была высока, стройна и очень грациозна, но многие считали, что ей не помешала бы чуточка живости и непосредственности. Говорили, что она излишне степенна для своих лет и ничем не может украсить общество, кроме внешнего очарования.

Тем не менее она считалась первой барчестерской красавицей, и джентльмены из соседних графств проезжали много миль по дурным дорогам ради одной лишь надежды с нею потанцевать. Каковы бы ни были ее изъяны, она, по крайней мере, составила себе громкую известность. Прошлой весной мисс Грантли два месяца провела в Лондоне, где произвела фурор; поговаривали, что лорд Дубелло, старший сын леди Хартлтоп, совершенно ею пленился.

Легко представить, что архидьякон гордился ею, и миссис Грантли тоже, быть может, гордилась красотой дочери сильнее, чем столь превосходной женщине пристало гордиться таким качеством. Гризельда – так ее звали – была единственной дочерью; сестра ее умерла в детстве. Из братьев выжили двое, один пошел по церковной стезе, другой по военной. Вот и вся семья архидьякона; а он был очень богат. Отец его долгие годы занимал барчестерскую кафедру в самые благодатные для барчестерских епископов времена, и архидьякон унаследовал все его состояние. Никто не сомневался, что мисс Грантли – богатая невеста. Миссис Грантли говорила, что не спешит устроить судьбу дочери: обычные девушки просто выходят замуж, но те, кто поистине что-то значит, устраивают свою судьбу – и это только добавляло ей ценности. Некоторые матери сами сбивают цену своему товару, слишком явно торопясь сбыть его с рук.

Впрочем, чтобы сказать правду сразу и открыто – добродетель, которую не слишком высоко ценят в романисте, – мисс Грантли была уже просватана. Не то чтобы сама Гризельда об этом знала или трижды счастливый молодой джентльмен ведал об уготованном ему счастии; даже дьякону еще ничего не сказали. Однако миссис Грантли и леди Лофтон на многих тайных совещаниях все порешили и скрепили подписью и печатью. Не подписью на бумаге и не восковой печатью, как скрепляют договоры короли и дипломаты, легко свои договоры нарушающие; их договор, подписанный немногими произнесенными словами и припечатанный неким особым рукопожатием, был для обеих сторон прочен и нерушим. И по условиям договора Гризельда Грантли должна была стать леди Лофтон.

Сама леди Лофтон была до сих пор удачлива в своих матримониальных начинаниях. Она выбрала сэра Джорджа для дочери, и сэр Джордж не обманул ее надежд. Она выбрала Фанни Монселл для мистера Робартса, и Фанни Монселл даже не подумала взбунтоваться. Успех закрепил ее уверенность в себе, и она была практически убеждена, что Людвиг влюбится в Гризельду.

Лучшей партии для сына она не могла бы и пожелать. Я уже говорил, что леди Лофтон была доброй прихожанкой англиканской церкви, и архидьякон Грантли принадлежал как раз к той ветви церкви, которую она почитала. К тому же Грантли были хорошего рода – не знатного, но нельзя же хотеть всего. Леди Лофтон всегда была умеренна в своих желаниях, а потому могла рассчитывать на их осуществление. Она желала сыну красивую жену; желала ради него, чтобы тот мог гордиться женой, и потому что мужчины любят смотреть на красоту. Однако она боялась чересчур яркой красоты, томных женских прелестей, расставляющих силки всему свету, ямочек на щеках, смеющихся глаз, пышных губ, заманчивых улыбок и шепотков. Что, если сын введет в дом такую вертлявую, бойкую на язык, размалеванную дочь Евы? Разве не погаснет радость ее жизни, пусть бы даже в жилах этой праматериной дщери текла кровь двенадцати поколений британских пэров?

Да и деньги Гризельды помехой не станут. Леди Лофтон, при всех ее высоких понятиях, была не лишена практичности. Она знала, что сын много тратит, хоть не считала его мотом; приятно было думать, что бальзам из сундуков старого епископа исцелит легкие раны, нанесенные фамильной собственности ошибками его молодости. По всем этим причинам она из множества барчестерских невест выбрала Гризельду Грантли.

Лорд Лофтон встречал Гризельду множество раз, и еще до того, как высокие стороны начали обсуждать договор, было ясно, что он ею очарован. В Лондоне лорд Дубелло просидел целый вечер в оскорбленном молчании, потому что лорд Лофтон проявлял чрезмерное внимание к мисс Грантли; впрочем, молчание лорда Дубелло было самым красноречивым его выражением. И леди Хартлтоп, и миссис Грантли сразу поняли, что оно означает. Однако миссис Грантли не вполне устраивал этот брак. Хартлтопы принадлежали к совершенно другому обществу и были связаны с кругом герцога Омниума – «этой ужасной гатерумской публикой», как сказала бы леди Лофтон, поднимая брови и качая головой. Леди Лофтон, вероятно, воображала, что на полуночных оргиях в Гатерумском замке подают запеченных младенцев в тесте, а в тамошних казематах держат вдовиц и по временам вздергивают их на дыбу для забавы герцогских гостей.

Когда Робартсы вошли в гостиную, Грантли уже были там, и Люси, еще не переступив порог, услышала зычный голос архидьякона, говоривший: «Дорогая леди Лофтон, я чему угодно про нее поверю – чему угодно. Нет такой разнузданности, перед которой она остановится. Пожелай она выйти в епископском облачении, я и то бы не удивился».

И все поняли, что он говорит о миссис Прауди, которая была бельмом в его глазу.

Леди Лофтон поздоровалась с гостями и познакомила Люси с Гризельдой Грантли. Мисс Грантли любезно улыбнулась, чуть склонила голову и чуть слышно произнесла, что сегодня ужасно холодно. Тихий голос, как все мы знаем, чрезвычайно украшает женщину. Люси, считая себя обязанной ответить, сказала, что погода и впрямь холодная, но когда идешь быстро, это даже приятно. Мисс Грантли улыбнулась уже не так любезно, и на этом разговор закончился. Мисс Грантли могла бы его поддержать, поскольку была старше и хорошо знала свет, но, возможно, она не стремилась поддерживать разговор с мисс Робартс.

– Итак, Робартс, говорят, вы проповедовали в Чолдикотсе, – продолжал архидьякон все так же громогласно. – Третьего дня я видел Соуэрби. Он сказал, на вашу долю остались ошметки от лекции миссис Прауди.

– Соуэрби несправедлив, – ответил Робартс. – Мы честно поделили все на три части: Гарольду Смиту – первая, мне – последняя…

– А даме – средняя. Вы втроем взбудоражили все графство, но я слышал, самый большой успех достался на ее долю.

– Я очень жалею, что Робартс туда ездил, – сказал леди Лофтон, когда архидьякон под руку вел ее в столовую.

– Полагаю, у него не было выбора, – ответил архидьякон, не склонный сурово осуждать брата-священника, если только тот не переметнулся бесповоротно в стан низкоцерковников.

– Вы так считаете, архидьякон?

– Конечно. Соуэрби – друг Лофтона…

– Не такой уж и друг, – с жаром возразила бедная леди Лофтон.

– Во всяком случае, они были близки, и Робартс, когда его пригласили в Чолдикотс, не мог отказаться.

– Но оттуда он поехал в Гатерумский замок. Я уже больше на него не сержусь, но это такое опасное место, вы же знаете.

– Да. Впрочем, уже то, что герцог пригласил туда священника, можно считать добрым знаком. Без сомненья, воздух там нечист, однако в присутствии мистера Робартса чище, чем без него. Но Боже милостивый! Какое кощунство я изрек про нечистый воздух! Там ведь был епископ!

– Да, епископ там был, – ответила леди Лофтон, и оба вполне друг друга поняли.

Лорд Лофтон повел к столу миссис Грантли, и так вышло, что другой его соседкой за обедом оказалась Гризельда. Устроилось все как будто само, тем не менее ей досталось место рядом с молодым лордом, а Люси – между братом и капитаном Кулпеппером. Капитан Кулпеппер, обладатель огромных усов, страстно любил охоту, но другими достоинствами не отличался и вряд ли мог стать приятным собеседником для бедняжки Люси.

Со дня прогулки она видела лорда Лофтона лишь раз, мельком, и тот заговорил с нею совсем как с доброй знакомой. Это было в гостиной викариата, при Фанни. Та давно знала его милость и не нашла в разговоре ничего примечательного, но для Люси он был очень приятен. Лорд Лофтон держался не развязно и не фамильярно, а мило и участливо; Люси и впрямь чувствовала, что он ей нравится.

Сегодня он перемолвился с ней от силы двумя словами, но Люси понимала, что у него есть обязанности перед другими гостями. Она не была смиренной в обычном смысле слова, но признавала, что занимает менее важное положение, чем другие собравшиеся, поэтому ею будут до определенной степени пренебрегать. И тем не менее ей бы очень хотелось оказаться на месте мисс Грантли. Люси не была дурочкой и не мечтала кокетничать с лордом Лофтоном, но ей хотелось слышать рядом его голос, а не стук ножа и вилки капитана Кулпеппера. Впервые со смерти отца она нарядилась с большим тщанием и, хотя по-прежнему была в глубоком трауре, выглядела прехорошенькой.

– У нее такое поэтическое лицо, – заметила Фанни мужу.

– Не вскружи ей голову, Фанни, а то еще вообразит себя красавицей, – ответил Марк.

– Вряд ли ей легко вскружить голову, Марк. Вот увидишь, в Люси есть многое, о чем ты не подозреваешь.

Такое пророчество о своей золовке изрекла миссис Робартс, а если бы ее спросили, возможно, добавила бы, что присутствие Люси угрожает интересам Грантли во Фрамли-Корте.

Голос лорда Лофтона, когда тот заговорил с Гризельдой, был слышен довольно отчетливо – голос, но не слова. Он вроде бы и не шептал, но что он говорил, знала лишь его собеседница. Миссис Грантли все время беседовала с Марком, сидевшим от Люси по левую руку. Жене архидьякона всегда было о чем потолковать с правильного рода сельским священником, и таким образом Гризельде ничто не мешало.

Впрочем, Люси невольно отметила, что самой Гризельде сказать почти нечего – или, по крайней мере, что та говорит очень мало. Изредка она приоткрывала рот и бросала слово-другое, но в целом как будто вполне довольствовалась безраздельным вниманием молодого лорда. Она не выказывала оживления, но сидела тихо, грациозно и величаво, как всегда. Люси не могла запретить глазам смотреть и ушам слушать; она невольно думала, что приняла бы более деятельное участие в разговоре. Впрочем, Гризельда, возможно, лучше Люси знала, как вести себя в подобных случаях. Вполне возможно, что молодые люди вроде лорда Лофтона любят слушать собственный голос.

– Дичи в здешних краях тьма-тьмущая, – сказал капитан Кулпеппер под конец обеда. Это была его вторая попытка завязать разговор. Первый раз он спросил Люси, не знает ли она кого-нибудь из Девятого полка.

– Правда? Ах да, на днях я видела лорда Лофтона с целой охапкой фазанов.

– Охапкой! Третьего дня в Гатерумском замке мы настреляли семь телег.

– Семь телег фазанов? – изумилась Люси.

– Не так уж это и много. У нас было семь ружей, а всемером можно много настрелять, если дичь под хорошим присмотром. В Гатеруме об этом заботятся капитально. Бывали у герцога?

Люси слышала фрамлейские рассказы о Гатерумском замке и с легким содроганием ответила, что никогда там не бывала. После этого капитан Кулпеппер больше ее не беспокоил.

В гостиной, куда дамы удалились после обеда, Люси пришлось не слаще, чем за столом. Леди Лофтон и миссис Грантли, устроившись на диване, тихонько заговорили по душам. Ее милость познакомила Люси с мисс Грантли и сочла, что девушкам будет вместе хорошо. Миссис Робартс попыталась вовлечь обеих в общий разговор и минут десять прилагала к этому безуспешные усилия. Мисс Грантли отвечала односложно, хоть и с улыбкой, а Люси решительно не приходило в голову, что сказать. Так она и сидела, молча и неподвижно, боясь взять книгу и думая, насколько лучше было бы ей в викариате. Она укрепилась в мысли, что не создана для общества и следующий раз попросит Фанни и Марка идти во Фрамли-Корт без нее.

Затем к ним присоединились джентльмены, и все оживилось. Леди Лофтон встала с дивана и принялась хлопотать: поворошила огонь в камине, переставила свечи, сказала несколько слов доктору Грантли, что-то шепнула сыну, потрепала Люси по щеке, напомнила Фанни, что они собирались немного помузицировать и, наконец, взяв Гризельду за плечи, похвалила чудесный покрой ее платья. Ибо леди Лофтон, хоть и одевалась, по выражению Люси, старообразно, любила видеть вокруг себя все яркое, изящное и красивое.

– Дорогая леди Лофтон! – проговорила Гризельда и, подняв руку, пожала кончики пальцев ее милости. Первый раз она хоть сколько-то оживилась, и Люси Робартс наблюдала за этим всем.

Затем начали музицировать. Люси не играла и не пела, Фанни играла и пела очень недурно, Гризельда не пела, но играла, и видно было, что в ее музыкальное образование вложено много усердия и много отцовских денег. Лорд Лофтон пел, немного, капитан Кулпеппер еще меньше; в целом составился небольшой концерт. Тем временем архидьякон и Марк беседовали у камина, две маменьки, довольные, наблюдали за воркованием своих голубков, а Люси сидела одна и листала альбом с гравюрами. Она окончательно уверилась, что не создана для светских трудов. Эти люди были неинтересны ей, а она – им. Что ж, сейчас придется вытерпеть, но больше она на уговоры не поддастся. С книгой у камина Люси никогда не бывала так несчастна, как в эти минуты.

Она сидела с альбомом за столиком в самом дальнем углу комнаты, отвернувшись от фортепьяно, чтобы не видеть, как лорд Лофтон следит за артистичными пальчиками Гризельды, когда внезапно ее вывел из тягостных раздумий голос, произнесший: «Мисс Робартс, отчего вы нас покинули?» – и Люси поняла, что, хотя она отчетливо услышала эти слова, никто другой их не слышал. Лорд Лофтон теперь разговаривал с ней, как незадолго до того с мисс Грантли.

– Я не играю, милорд, и не пою, – ответила Люси.

– Тем ценнее ваше общество, ибо у нас большой недостаток слушателей. Или, может быть, вы не любите музыку?

– Люблю… иногда очень сильно.

– А когда бывает это иногда? Впрочем, со временем выясним. Мы разгадаем все ваши загадки и вызнаем все ваши тайны к… – какой бы мне назначить срок? – к концу зимы.

– У меня нет никаких тайн.

– Вот и неправда! Очень загадочно сесть здесь… спиной к нам всем…

– О, лорд Лофтон, если я что-нибудь сделала неправильно… – Тут бедняжка Люси чуть не вскочила с кресла, а ее смуглые щеки стали совсем пунцовыми.

– Нет, нет, ничего предосудительного вы не сделали, я просто пошутил. Это мы поступили неправильно, предоставив вас самой себе, хотя вы меньше всех с нами знакомы.

– Мне было очень хорошо, спасибо. Одиночество меня не тяготит, я к нему привыкла.

– Значит, придется отучить вас от этой привычки. Мы не позволим вам жить затворницей. Но, по правде сказать, мисс Робартс, вы нас совершенно не знаете, и поэтому вам с нами не очень весело.

– Что вы, мне с вами весело, и вы все очень ко мне добры.

– Вы должны позволить нам проявить эту доброту. Во всяком случае, позволить мне. Вы ведь знаете, мы с Марком лучшие друзья с семи лет, а его жена почти столько же времени дружна с моей сестрой, и теперь, раз вы живете у них, вы тоже должны быть нашим дорогим другом. Вы же не откажетесь от предложения дружбы?

– О нет, – проговорила она почти шепотом, страшась, что, если заговорит громче, слезы брызнут у нее из глаз.

– Дня через два доктор и миссис Грантли уедут, а после вам непременно надо будет у нас погостить. Мисс Грантли останется до Рождества, и вы с ней должны стать задушевными подругами.

Люси улыбнулась и постаралась сделать довольное лицо, а про себя подумала, что они с Гризельдой Грантли никогда не станут задушевными подругами и между ними никогда не будет ничего общего. Люси не сомневалась, что Гризельда презирает ее, маленькую, смуглую, невзрачную и ничтожную. Сама она не могла презирать Гризельду в ответ, напротив, восхищалась ее красотой и величавыми манерами, но знала, что никогда ее не полюбит. Гордым людям почти невозможно любить тех, кто их презирает, а Люси Робартс была очень гордой.

– Не правда ли, она прелестна? – спросил лорд Лофтон.

– О да, – ответила Люси. – Никто в этом не усомнится.

– Людвиг, – позвала леди Лофтон, не слишком одобряя, что сын ее так долго стоит за креслом Люси, – не споешь ли ты нам еще? Миссис Робартс и мисс Грантли по-прежнему за фортепьяно.

– Я уже спел все, что знаю, матушка. Надо дать и Кулпепперу случай себя показать. Он еще не поведал нам свои сны – как ему «снился мраморный чертог».

– Я пел это час назад, – недовольно ответил капитан.

– Но вы еще не рассказали нам, как ваши «детские деньки летели».

Капитан, впрочем, заупрямился и не стал больше петь, а скоро пришло время Робартсам отправиться домой.

Последние четверть часа в гостиной Фрамли-Корта несколько поколебали твердое убеждение Люси, что она не создана для такого общества. Очень приятно было сидеть в кресле, когда лорд Лофтон, стоя за его спинкой, тихим приятным голосом говорил добрые слова. Она не сомневалась, что скоро подружится с ним по-настоящему без малейшей опасности влюбиться. Тут ей пришло в голову, что такая дружба вызовет пересуды и вообще мало согласуется с принятыми обычаями. Во всяком случае, приятно было бы гостить во Фрамли-Корте, если лорд Лофтон станет иногда ее замечать. Люси не сказала себе, что визит станет нестерпимым, если молодой лорд будет посвящать все свое время Гризельде Грантли. Она не сказала этого себе даже в мыслях, но загадочным образом чувство это проникло в ее душу.

Затем наступили Святки. Сколько радостей выпало на долю Люси и сколько страданий она претерпела, мы не возьмемся в точности описать. Мисс Грантли оставалась во Фрамли-Корте до Крещенского сочельника, и Робартсы тоже почти все праздники провели в усадьбе. Леди Лофтон, без сомнения, надеялась, что за это время все устроится сообразно ее желаниям, но надежды не сбылись. Лорд Лофтон очевидно восхищался мисс Грантли, о чем многократно говорил матери; однако ее радость свело на нет высказанное им замечание, что Гризельде Грантли недостает живости Люси Робартс.

– Да как их можно сравнивать, Людвиг! – возмутилась леди Лофтон.

– Нельзя, конечно. Они полнейшие антиподы. Мисс Грантли мне, верно, больше по вкусу, но это значит лишь, что вкус мой дурен.

– Я не знаю никого с более верным и тонким вкусом в подобных вопросах, – ответила леди Лофтон, но больше ничего прибавить не посмела.

Она прекрасно знала, что стратегия ее не сработает, если сын узнает, что у матушки есть стратегия. Сказать по правде, леди Лофтон несколько охладела к Люси Робартс. Она была очень добра к этой девочке, а девочка не выказывала должной признательности. И лорд Лофтон разговаривал с Люси, что было совершенно излишне, а Люси взяла манеру обращаться к лорду Лофтону свободно, не добавляя к каждой фразе короткое судорожное «милорд».

Итак, закончились рождественские праздники, а за ними и январь. Бо́льшую часть этого месяца лорд Лофтон провел не во Фрамли, но, впрочем, из графства не выезжал: он охотился с собаками и в Западном Барсетшире, и в Восточном, и останавливался в домах у друзей. Две или три ночи он провел в Чолдикотсе и одну – добавим шепотом – в Гатерумском замке! Леди Лофтон он ничего не сообщил. «Зачем ее огорчать?» – сказал он Марку. Однако леди Лофтон обо всем знала и молчала – знала и огорчалась. «Если бы он только женился на Гризельде, за него можно было бы не опасаться», – повторяла она про себя.

Однако вернемся на время в прошлое к викарию и его маленькому векселю. Как мы помним, после чтения отцовского завещания ему пришла мысль одолжить деньги у брата Джона. Джон тогда был в Эксетере и собирался по пути в Лондон на одну ночь остановиться в викариате. Марк решил по дороге рассказать ему все, как ни больно было сознаваться в своей опрометчивости младшему брату, который всегда смотрел на него, священника и викария, с куда большим уважением, чем требовала даже их значительная разница в возрасте.

Намерение свое он исполнил, но, как выяснилось еще до приезда во Фрамли, без всякой пользы. Джон тут же сказал, что, конечно, одолжит ему деньги – восемьсот фунтов, если потребуется. Оставшиеся двести фунтов Джон хотел бы получить сразу. Что до процентов, об этом не может быть и речи – слыханное ли дело, требовать проценты с родного брата! Впрочем, если Марк так настаивает, то пусть будут проценты, но он предпочел бы не брать. Пусть Марк решает сам, как захочет.

Все это было очень хорошо, и Марк про себя решил, что не заставит брата долго ждать денег. Однако тут же встал вопрос: каким образом их получить? Марк как душеприказчик или, вернее, один из душеприказчиков, безусловно, мог ими воспользоваться, но брату оставалось до совершеннолетия еще пять месяцев, и он не мог до тех пор вступить в наследство. «Вот ведь досада», – сказал заместитель личного секретаря лорда Малого мешка, думая, возможно, не столько о нуждах брата, сколько о собственном желании иметь деньги в кармане. Марку тоже было очень досадно, но исправить он ничего не мог. Оставалось выяснить, что могут сделать для него банкиры.

Через неделю-две после возвращения во Фрамли он съездил в Барчестер к знакомому управляющему банком, некоему мистеру Форресту, и, попросив сохранить все в строжайшей тайне, изложил свою историю. Поначалу он попытался скрыть имя своего друга Соуэрби, но мистер Форрест сразу догадался, о ком речь.

– Соуэрби, конечно, – сказал он. – Я знаю, вы с ним близки. Все его друзья рано или поздно через это проходят.

Марку подумалось, что мистер Форрест как-то чересчур легко воспринял услышанное.

– Я не смогу оплатить вексель, когда придет срок, – сказал Марк.

– Разумеется, – ответил мистер Форрест. – Всегда трудно разом выложить четыреста фунтов. Никто и не ждет, что вы их заплатите!

– Но, я полагаю, рано или поздно придется?

– Вполне возможно. Зависит отчасти от Соуэрби, отчасти от того, у кого вексель. Поскольку на векселе стоит ваше имя, держатель будет ждать терпеливо, покуда вы платите проценты и комиссию за возобновление. Но конечно, когда-нибудь кто-нибудь должен будет его погасить.

Мистер Форрест предположил, что вексель не в Барчестере; мистер Соуэрби не стал бы предъявлять его в барчестерский банк. Вексель, скорее всего, в Лондоне, но для взыскания его отправят в Барчестер.

– Если он попадет ко мне, – сказал мистер Форрест, – я дам вам достаточный срок, чтобы вы условились с Соуэрби о возобновлении. Полагаю, он оплатит комиссию.

Из банка Марк вышел обнадеженный. Мистер Форрест отнесся к истории очень легко, значит и ему, Марку, тревожиться не о чем. «Лучше ничего не рассказывать Фанни до конца трех месяцев, – сказал он себе по пути домой. – А там что-нибудь придумается». Так что в последний из трех месяцев на душе у него было куда спокойнее, чем в первые два. Мысли о неоплаченных счетах, векселях, которым подходит срок, превышении банковского кредита, задолженностях в лавках и прочих денежных неприятностях поначалу очень мучительны, но как же быстро люди к ним привыкают! Бремя, поначалу грозившее раздавить, становится не только терпимым, но даже легким и приятным. Закоренелый должник шагает пружинистой походкой, почти упиваясь опасностью своего положения. Взять хоть самого мистера Соуэрби: кто видел тень заботы на его челе? Рядом с ним и разорение представляется почти благом. Марка уже не пугал его вексель: банкиры все так хорошо умеют устроить. Оплатить его? Нет, нет, никто от вас такого не ждет! А мистер Соуэрби, без сомнения, милейший человек и в долгу не останется. Марк так и не мог решить для себя, не чрезмерно ли суров был к Соуэрби лорд Лофтон. Встреться ему сейчас этот джентльмен, викарий, без сомнения, выписал бы ему вексель еще на четыреста фунтов.

Трудно удержаться от мысли, что подобные затруднения возбуждают нас, подобно вину. Однако опьянение проходит, и наступает горькое похмелье. Нет зрелища более жалкого, чем старый потасканный кутила, прошедший до конца путь долгов и «дружеских» векселей – всего того, что, не страшись мы простых и честных слов, звалось бы мошенничеством и обманом, – разорил близких, сжег дотла тех, кто излишне ему доверился, опалил тех, кто доверился ему хотя бы самую малость, и теперь влачит остаток дней в нищете, без единой честной мысли, которая укрепила бы его сокрушенный дух, без единого честного друга, который взял бы его трясущиеся руки в свои! Если бы только люди думали об этом, подписывая свой первый маленький вексель, который, как их уверяют, так легко будет возобновить!

На исходе третьего месяца случай свел Робартса с его другом Соуэрби. Марк раз или два провожал лорда Лофтона до места встречи охотников и, возможно, проехал с ним поле-другое. Пусть читатель не думает, будто Марк пристрастился к охоте, как некоторые сельские пасторы, – и, что удивительно, при этом они выказывают незаурядный к ней талант, как будто в охоте есть нечто сродни попечению о человеческих душах. Заподозрить в таком нашего викария было бы несправедливо. Но когда лорд Лофтон спрашивал его, что за беда проехать по дороге и взглянуть на гончих, он не находил разумного ответа. Нелепостью было бы сказать, что он с большей пользой употребил бы эти часы на духовные обязанности, поскольку все знали, что у него нет духовных обязанностей и на половину времени. Так у викария появилась привычка смотреть на гончих и поддерживать знакомство с лордом Дубелло, мистером Грином Уокером, Гарольдом Смитом и прочими подобными грешниками; так он и встретился с мистером Соуэрби.

– Послушайте, Соуэрби, мне нужно с вами переговорить. Как там вексель?

– Вексель, вексель? Какой вексель? Который вексель? Весь вексель и ничего, кроме векселя! Вот единственная тема разговоров, утром, днем и вечером!

– Помните вексель, который я вам подписал? На четыреста фунтов?

– Правда? Какая неосторожность!

Марку эти слова показались очень странными. Неужели у мистера Соуэрби столько векселей, что он начисто забыл о происшествии в спальне Гатерумского замка? И еще называет неосторожным того самого человека, который его выручил.

– Возможно, – произнес Марк несколько обиженным тоном. – Но все равно я хотел бы знать, как он будет погашен.

– Марк, что вы за негодяй, так портить мне удовольствие от охоты. Кто, кроме священника, способен на такую нехристианскую жестокость? Но дайте-ка вспомнить… четыреста фунтов? Ах да… он у Тозера.

– И что Тозер с ним сделает?

– Заработает на нем деньги, так или иначе.

– Но предъявит ли мне его Тозер к оплате двадцатого?

– О Господи, нет, конечно! Право, Марк, вы восхитительно наивны. Уж скорее кошка убьет мышь сразу, как та попалась ей в когти. Но, кроме шуток, вам не о чем беспокоиться. Может быть, вы больше о нем не услышите, или, может быть, что вероятнее, я пришлю его вам для возобновления. Главное, ничего сами не предпринимайте, пока не получите известий от меня или кого-нибудь другого.

– Только не допустите, чтобы ко мне явились с требованием денег.

– Вот этого можете нисколько не опасаться. Ату! Ушел, старый лис! Ату! Вон он, за сараем! Вперед, и забудьте пока про Тозера. «Довольно для каждого дня его заботы».

И оба они поскакали рядом, священник и член парламента.

В тот день Марк вновь вернулся домой с чувством, что вексель ничего не значит. Тозер все как-то устроит; очевидно, сейчас нет надобности рассказывать об этом жене.

Впрочем, двадцать первого февраля он получил напоминание, что вексель и все с ним связанное вовсе не шутка. Это было письмо от Соуэрби, написанное в Чолдикотсе, но без барчестерского штемпеля, и Марку подумалось, что отправлено оно из Лондона. Мистер Соуэрби предлагал возобновить вексель – вернее, выписать новый. Чем пересказывать содержание письма, проще будет привести его целиком:

Дочитав письмо, Марк глянул на стол, не выпал ли из конверта старый вексель, но нет, никаких вложений, кроме нового векселя, в письме не было. Затем он перечитал письмо и убедился, что там нет ни слова о старом векселе – во всяком случае, ни полслова о том, что с ним сейчас. Соуэрби даже не сказал, что этот вексель у него.

Марк совершенно не разбирался в подобных вопросах. Возможно, его подпись под новым документом аннулирует старый; из молчания Соуэрби на эту тему напрашивался вывод, что дело это совершенно общеизвестное и не нуждается в объяснениях. И все же Марк не понимал, как такое может быть.

Но что ему оставалось делать? Угроза издержек, юристов и особенно газет и впрямь на него подействовала – как, без сомнения, и задумывалось. И его совершенно ошеломила дерзость Соуэрби, который выписал вексель на пятьсот фунтов вместо четырехсот – для покрытия, как он беспечно выразился, «разных мелких расходов».

Однако Марк все же подписал вексель и отослал по указанному адресу. Что еще ему оставалось? Глупец! Человек, даже оступившись, всегда может исправиться, но первая ошибка воздвигает трудности на его пути, и трудности эти растут все быстрее, пока несчастный не захлебнется и не утонет в захлестнувших его водах.

Затем он убрал письмо и запер на ключ, чтобы оно не попалось на глаза жене. Таких писем приходскому священнику получать не след. В этом он сам себе признавался, но письмо все же необходимо было сохранить. И следующие несколько часов он был очень несчастен.

Леди Лофтон очень обрадовалась, когда ее сын решил отказаться от охоты в Лестершире и всю зиму прожить во Фрамли. Это было в высшей степени пристойно и удобно. Английский дворянин должен охотиться в графстве, где расположено его имение, скакать по своим полям, принимать знаки уважения от своих арендаторов, спать под родным кровом и – так считала леди Лофтон – влюбиться в юную невесту, выбранную родной матерью.

Да и в самый дом он вносил радость. Леди Лофтон не позволяла себе скучать: она имела очень много дел и обо всех очень много думала, так что ей некогда было сидеть сложа руки. И все же с приездом сына жизнь ее стала веселее. Появилась причина для скромных развлечений, которые она не стала бы устраивать для себя, но которым тем не менее искренне радовалась. В присутствии сына она молодела, больше думала о будущем и меньше о прошлом. Даже просто смотреть на него было для нее счастьем. А он всегда держался с ней чрезвычайно мило и ласково: подшучивал над ее старосветскими предрассудками тоном, звучавшим музыкой для ее ушей, улыбался так, что матери вспоминались улыбки тех блаженных времен, когда он, лежа в колыбельке рядом с ее креслом, принадлежал ей безраздельно. Он был добр и заботлив, вел себя как хороший сын, по крайней мере в ее присутствии. Если добавить к этому опасения леди Лофтон, что вдали от нее он, возможно, ведет себя не так замечательно, легко вообразить, как радовало ее пребывание сына во Фрамли-Корте.

Про пять тысяч фунтов она не сказала ему почти ни слова и часто перед сном говорила себе, что деньги потрачены как нельзя лучше, раз сын теперь вернулся домой. Он поблагодарил ее со всегдашней открытостью, пообещал, что вернет деньги в течение года, и утешил материнское сердце своей радостью, что не пришлось продавать землю.

– Мне безумно жаль было бы расстаться хоть с одним акром, – сказал он.

– Конечно, Людвиг. Пусть имение не уменьшится в твоих руках. Только так английское дворянство и английские джентльмены могут сохранить страну. Мне больно, когда земля переходит из рук в руки.

– Что ж, земли иногда должны выставляться на продажу, иначе миллионерам некуда будет вкладывать деньги.

– Сохрани Бог твои земли от такой участи! – И вдова мысленно попросила Бога уберечь сыновьи акры от миллионеров и прочих нечестивцев.

– Да уж, не хотелось бы мне, чтобы еврей-портной вложил свои капиталы в Лофтон, – ответил его милость.

– Боже сохрани! – повторила вдова.

Все это, как я уже говорил, было очень мило. Речи молодого лорда убеждали мать, что большой беды не произошло. Он свободно говорил о поместье, и ничто, по-видимому, не угнетало его мысли. И тем не менее светлый небосклон леди Лофтон туманило небольшое облачко. Почему Людвиг не спешит объясниться с Гризельдой Грантли? Почему в эти последние дни зимы то и дело ускользает в викариат? А еще тот ужасающий визит в Гатерумский замок!

Что именно там произошло, она так и не узнала. Мы, впрочем, более настойчивы и менее деликатны в наших расспросах, поэтому можем рассказать. Охота в тот день не задалась. Лисы в Западном Барсетшире совершенно повывелись, и никаких улучшений не предвиделось, пока кто-нибудь толковый не возьмет дело в свои руки. Потом был довольно скучный обед с герцогом. Присутствовал Соуэрби, и вечером лорд Лофтон сыграл с ним в бильярд. Соуэрби выиграл фунта два, и этим ущерб ограничился.

Однако визиты в викариат сулили бо́льшую опасность. Мысль, что Людвиг может влюбиться в Люси Робартс, леди Лофтон не приходила: внешность девушки не давала оснований для подобного рода страхов. Однако он мог своей болтовней вскружить бедняжке голову; она вообразит невесть что, и, хуже того, пойдут разговоры. Зачем ему посещать викариат чаще, чем до приезда Люси?

По той же причине ее милость не знала, как быть с Робартсами. До сих пор она звала их в гости очень часто, а хотела бы видеть у себя еще чаще, но сейчас была почти готова отказаться от заведенного порядка. Она не могла пригласить викария с женой без Люси, а когда та приходила, Людвиг почти весь вечер разговаривал с ней или играл в шахматы. Леди Лофтон это очень беспокоило.

А Люси еще и принимала все как должное. Поначалу она была так робка, так молчалива, так напугана величием Фрамли-Корта, что леди Лофтон пожалела ее и постаралась ободрить. Она приглушила блеск собственного величия, дабы не ослепить непривычный взгляд Люси. Теперь все изменилось. Люси безо всякой робости слушала голос молодого лорда, иногда по часу кряду.

В данных обстоятельствах ее милость чувствовала, что надо поговорить либо с сыном, либо с Фанни Робартс и небольшой дипломатией исправить причиненный вред. Осталось лишь выбрать, что из этого будет действеннее.

«Людвиг – само здравомыслие», – убеждала она себя снова и снова. Однако в таких делах Людвиг ничего не смыслит и, хуже того, унаследовал от отца привычку закусывать удила при одном лишь подозрении, что его пытаются направить. Потихоньку, не натягивая узды, его можно было привести куда угодно каким угодно шагом, но от малейшего понуждения он взвивался на дыбы, и его было не стронуть с места. Так что леди Лофтон сочла второй план более удачным, и, я уверен, совершенно правильно.

Она попросила Фанни зайти к себе, усадила в кресло, сказала той снять шляпку и вообще всячески показала, что беседа предстоит важная.

– Фанни, у меня к вам серьезный разговор на очень щекотливую тему.

Фанни широко распахнула глаза и выразила надежду, что ничего дурного не случилось.

– Нет, думаю, ничего не случилось. Надеюсь, что так, и полагаю, могу сказать это с уверенностью. Однако осторожность никогда не повредит.

– Да, конечно, – ответила Фанни, понимая, что сейчас услышит нечто неприятное и, возможно, такое, в чем вынуждена будет не согласиться с ее милостью. Впрочем, опасения миссис Робартс касались исключительно ее мужа; леди Лофтон и впрямь было что сказать по его поводу – ей не нравились охотящиеся священники, – но она готова была немного с этим повременить.

– Вы знаете, Фанни, что все мы очень полюбили вашу золовку, Люси.

Миссис Робартс сразу поняла, о чем речь; она наперед знала все следующие слова леди Лофтон, как будто те уже прозвучали.

– Думаю, нет надобности вам это говорить, поскольку, я уверена, мы открыто выказали свои чувства, – продолжала леди Лофтон.

– Да, конечно, вы были, как всегда, очень добры.

– И не думайте, будто я теперь недовольна.

– Надеюсь, у вас нет причин для неудовольствия, – ответила Фанни самым смиренным тоном, дабы смягчить гнев леди Лофтон. Она недавно одержала над ее милостью значительную победу и чувствовала, что теперь и благороднее, и разумнее будет проявить покорность, тем более что вскорости, возможно, вновь придется вступить в борьбу.

– Нет, нет, – сказала леди Лофтон, – никаких причин, но небольшой разговор между нами может исправить то, что иначе могло бы повлечь неприятности.

– Это связано с Люси?

– Да, голубушка, с Люси. Она очень хорошая девушка и делает честь своему отцу…

– И такое утешение для нас, – добавила Фанни.

– Не сомневаюсь, что вам с ней хорошо и она помогает с детьми, но… – Леди Лофтон замялась; при всем своем такте она не могла сразу подобрать нужные слова.

– Не знаю, что бы я без нее делала, – сказала Фанни, давая ее милости время выпутаться из затруднения.

– Но дело в том, что они с лордом Лофтоном слишком много времени проводят вместе, слишком много разговаривают исключительно между собой. Я уверена, Фанни, вы тоже это заметили. Не то чтобы я подозревала что-либо дурное. Надеюсь, я по натуре не подозрительна.

– О нет! Нисколько! – ответила Фанни.

– Однако у них обоих может создаться ложное впечатление. Люси может счесть, что болтовня Людвига означает больше, чем на самом деле, а Людвиг…

Впрочем, нелегко было сказать, что именно может подумать Людвиг, и леди Лофтон продолжала:

– Я уверена, Фанни, вы с вашим благоразумием и тактом меня поняли. Люси умна, и беседовать с ней занятно, вот и все, а Людвиг, как все молодые люди, едва ли понимает, что его внимание могут принять за нечто большее…

– Вы же не думаете, что Люси в него влюблена?

– О нет, разумеется, нет. Если бы я считала, что к этому идет, я бы попросила вас ее отослать. Я верю в ее благоразумие.

– Думаю, леди Лофтон, между ними ровным счетом ничего нет.

– Я тоже так думаю и потому ничего не стану говорить лорду Лофтону. Не хочу, чтобы он счел, будто я подозреваю Люси в такой неосмотрительности. И все же, возможно, будет лучше, если вы с ней поговорите. Добрый совет в таких делах бывает очень кстати.

– Но что я могу ей сказать?

– Просто объясните ей, что девушка, которая так много говорит с одним и тем же джентльменом, обращает на себя внимание: некоторые могут сказать, что она завлекает лорда Лофтона. Разумеется, я ее в этом не подозреваю. Знаю, она получила прекрасное образование и воспитана в строгих правилах, и не сомневаюсь, что она имеет верное понятие о приличиях. Однако люди станут о ней судачить, и вы, Фанни, понимаете это не хуже меня.

Фанни подумала, что прекрасное образование, строгие правила и верное понятие о приличиях не мешают Люси Робартс полюбить лорда Лофтона, но свои сомнения она оставила при себе. Ей никогда не приходило в голову, что лорд Лофтон может жениться на Люси Робартс, и теперь, когда леди Лофтон заронила у нее эту мысль, она не имела ни малейшего желания способствовать их сближению. Тут Фанни была полностью на стороне леди Лофтон, хотя и не считала, что надо вмешиваться. Тем не менее она обещала поговорить с Люси.

– Думаю, у Люси и мыслей таких нет, – сказала миссис Робартс.

– Я тоже так думаю. Однако девушки иногда влюбляются, а потом считают себя обманутыми просто оттого, что вообразили невесть что.

– Я предостерегу ее, леди Лофтон, если вы желаете.

– Да, дорогая моя, именно так. Предостерегите ее, больше ничего не требуется. Она милая, добрая, умная девушка, и будет жаль, если что-нибудь испортит наши чудесные отношения.

Миссис Робартс прекрасно поняла угрозу. Если Люси будет и дальше претендовать на время и внимание лорда Лофтона, ее станут реже приглашать во Фрамли-Корт. Леди Лофтон готова на многое, очень на многое ради своих друзей из викариата, но даже ради них она не станет рисковать будущим своего сына. Больше разговаривать было не о чем, и миссис Робартс засобиралась домой.

– Вы так хорошо умеете все уладить, – сказала леди Лофтон, пожимая ей руку. – Теперь я совершенно спокойна, раз вы со мной согласились.

Фанни не то чтобы вполне согласилась с ее милостью, но не сочла нужным возражать.

Она тут же направилась домой и, выйдя из поместья на дорогу, перед поворотом к викариату, почти напротив лавки Подженсов, увидела лорда Лофтона верхом и стоящую рядом Люси. Было почти пять часов, смеркалось, но миссис Робартс, показавшись из-за поворота, заметила, что они увлеченно беседуют. Лорд Лофтон смотрел на Люси, лошадь его стояла неподвижно; он наклонился к собеседнице, и хлыст в его правой руке висел за ее спиной, как будто он только что коснулся ее плеча. Люси смотрела ему в лицо, положив одну руку в перчатке на шею лошади. Миссис Робартс при виде этих двоих подумала было, что страхи леди Лофтон обоснованны, однако все эти подозрения мгновенно рассеялись. Люси, заметив ее, не отпрянула, не убрала руку, вообще не выказала и тени смущения, а когда Фанни подошла, встретила ее спокойной улыбкой.

– Лорд Лофтон хочет учить меня верховой езде, – сказала она.

– Учить верховой езде! – повторила Фанни, не зная, что и сказать на такое предложение.

– Да, – ответил он. – Лошадка эта смирная, как овечка. Вчера я поручил Грегори проехать на ней в дамском седле, обернув ноги простыней, как амазонкой.

– Думаю, у Грегори это получилось лучше, чем вышло бы у Люси.

– Лошадь шла под ним кентером, будто всю жизнь ходила под дамским седлом, а уж как она узды слушается… Собственно, это единственный ее недостаток – уж очень она слабоуздая.

– Полагаю, это такой же недостаток в лошади, как слабое сердце в мужчине, – сказала Люси.

– Да. Обоими нужно править очень нежно. И мужчины, и лошади – упрямые животные, но если взяться за них умеючи, становятся как шелковые.

– Однако вы же знаете, у меня этого умения нет, – ответила Люси.

– В случае лошади вы научитесь за два дня. Вы же согласны, миссис Робартс, что Люси стоит попробовать?

– У нее нет амазонки, – привела миссис Робартс общее в таких случаях возражение.

– В доме есть амазонка Юстины, я знаю. Она любит кататься верхом и на этот случай держит здесь свою амазонку.

– Люси не позволит себе брать вещи миссис Мередит, – сказала Фанни, почти испуганная одной мыслью о такой вольности.

– Конечно, Фанни, об этом не может быть и речи, – ответила Люси, теперь уже совершенно серьезно. – Во-первых, я не возьму лошадь лорда Лофтона, во-вторых, я не возьму амазонку леди Мередит, в-третьих, я слишком боюсь лошадей, и, наконец, это совершенно невозможно еще по целому ряду самых веских причин.

– Чепуха, – сказал лорд Лофтон.

– Мы сегодня слышали много чепухи, – рассмеялась Люси, – и всю из уст лорда Лофтона. Однако мы замерзли – правда, Фанни? – так что желаем вам доброго вечера.

И обе дамы, обменявшись с ним рукопожатием, двинулись к дому. Миссис Робартс была изумлена, как спокойно и уверенно держится Люси. Невольно сравнивая это с явным огорчением лорда Лофтона, миссис Робартс заключила, что тот досадует на отказ Люси учиться верховой езде, а сама Люси высказала свой отказ совершенно твердо и бесповоротно. Минуту или две они шли в молчании, а уже в воротах викариата Люси проговорила со смехом:

– Можешь вообразить меня на этой огромной лошади? Что сказала бы леди Лофтон, увидев, как его милость дает мне уроки верховой езды?

– Полагаю, ей бы это не понравилось, – ответила Фанни.

– Я уверена, что не понравилось бы. Но я не стану испытывать ее терпение. Порой мне кажется, ей неприятно уже то, что лорд Лофтон со мной разговаривает.

– Да, Люси, ей не нравится, когда он с тобой заигрывает.

Фанни произнесла это серьезным тоном, хотя Люси до сих пор говорила полушутливо. Едва слово «заигрывает» сорвалось с уст Фанни, та поняла всю его несправедливость. Ей хотелось как-то показать золовке, что именно не нравится леди Лофтон, однако невольно прозвучало обвинение.

– Заигрывает, Фанни! – Люси остановилась, глядя на спутницу во все глаза. – Ты хочешь сказать, что я заигрываю с лордом Лофтоном?

– Я этого не говорила.

– Или что я позволяю ему со мной заигрывать?

– Я не хотела тебя задеть.

– Так что же ты хотела сказать, Фанни?

– Только одно: леди Лофтон было бы неприятно, если бы он оказывал тебе слишком явное внимание и если бы ты это внимание принимала. Тут, как и с уроками верховой езды, правильнее сразу отказаться.

– Конечно, я отказалась; конечно, у меня и мысли не было согласиться. Разъезжать на его лошадях! Что я такого сделала, Фанни, чтобы навлечь такие подозрения?

– Решительно ничего, милая.

– Тогда зачем ты со мной об этом заговорила?

– Потому что я хочу тебя предостеречь. Я не хочу ни в чем тебя упрекать, но близкая дружба между молодыми дамами и джентльменами, как правило, опасна.

Остаток пути до дома они прошли в молчании; у крыльца Люси остановилась и сказала:

– Фанни, если ты не устала, давай сделаем еще кружок.

– Нет, я не устала.

– Лучше мне будет сразу во всем разобраться, – начала Люси, когда они двинулись прочь от дома. – Скажи, ты правда думаешь, лорд Лофтон и я друг с другом заигрываем?

– Я думаю, что он немного склонен заигрывать с тобой.

– И леди Лофтон попросила, чтобы ты меня отчитала?

Бедная миссис Робартс не знала, что и ответить. Она уважала и ценила всех затронутых лиц, со всеми желала быть хороша, а главное, хотела, чтобы никто ни на кого не обиделся. Однако прямой вопрос не оставлял возможности уклониться.

– Не отчитала, Люси, – ответила она наконец.

– Ладно, вразумила меня, или поговорила со мной, или прочла мне урок; сказала что-то, что заставит меня повернуться спиной к лорду Лофтону?

– Она просила предостеречь тебя, милая. Если бы ты слышала, что было сказано, ты не обиделась бы на леди Лофтон.

– Ладно, предостеречь меня. Девушке так приятно, когда ее предостерегают от любви к джентльмену, особенно если джентльмен очень богат, и лорд, и все такое!

– Никто и на миг не заподозрил тебя ни в чем дурном, Люси.

– Ни в чем дурном, разумеется. Я не знаю, было бы дурно с моей стороны влюбиться в лорда Лофтона. Интересно, Гризельду Грантли, когда она была здесь, тоже предостерегали? Наверное, когда молодые лорды поблизости, всех девушек вокруг предостерегают на всякий случай. Почему на него не повесили ярлычок «опасно»?

И обе снова замолчали, поскольку миссис Робартс не придумала, что на это ответить.

– «Яд» – вот правильный ярлычок для таких смертельно опасных людей, как лорд Лофтон; и он должен быть определенного цвета, дабы никто не проглотил его по ошибке.

– По крайней мере, тебе ничто не грозит, – рассмеялась Фанни, – поскольку тебя отдельно предостерегли касательно этой склянки.

– Ах, но что проку в предостережениях после стольких доз? Бесполезно говорить мне теперь, когда беда уже случилась – когда я принимала этот яд невесть сколько времени. Ай-ай-ай! Я-то считала его обычным порошком, полезным для цвета лица. Неужто мне уже не спастись, или существует противоядие?

Миссис Робартс и прежде не всегда понимала золовку, а теперь и вовсе растерялась.

– Я не думаю, чтобы хоть кто-нибудь всерьез пострадал, – весело произнесла она.

– Ах, Фанни, ну откуда тебе знать. Однако если я умру, а я точно умру, то вся вина будет на леди Лофтон. Почему она вовремя не повесила на него ярлычок «опасно»?

После этого они вернулись в дом и разошлись по своим комнатам. Состояние Люси трудно было понять, да она и сама его не понимала. То, что ее разговоры с лордом Лофтоном вызвали нарекания, стало для нее тяжелым ударом. Приятным вечерам во Фрамли-Корте пришел конец; больше она не сможет говорить с ним так весело и непринужденно. До близкого знакомства с его милостью она ощущала тут лишь холод и неприветливость; теперь все вновь станет холодным и неприветливым. Два дома были открыты для нее – Фрамли-Корт и викариат; теперь придется ограничиться викариатом. Ей уже никогда не будет уютно в гостиной леди Лофтон. Однако Люси невольно задавала себе вопрос: разве леди Лофтон не права? Она смело отшутилась в присутствии невестки, однако про себя знала, что дело нешуточное. Лорд Лофтон не то чтобы влюбился в нее без памяти, но последнее время в его словах сквозило нечто большее той дружбы, на которую она когда-то надеялась. И если так, разве не права была Фанни, говоря, что такая дружба опасна?

Да, Люси, очень опасна. В этом она призналась себе, укладываясь в постель, а лежа без сна на мокрой от слез подушке, вынуждена была признаться и в другом: ярлычок и впрямь запоздал, яд уже выпит. Существует ли противоядие? Только об этом ей и оставалось думать. И все же к завтраку она вышла с веселым лицом и после ухода Марка по-прежнему могла шутить с Фанни о ядовитой склянке в буфете леди Лофтон.

У леди Лофтон оставалась и другая забота, а именно грехи выбранного ею пастора. Она его выбрала и не собиралась от него отказываться, несмотря на тяжкие прегрешения против пасторского сана. Леди Лофтон вообще не склонна была от кого-либо отказываться, тем более от своего протеже. Уже то, что она его выбрала, было сильнейшим доводом в его пользу.

Однако прегрешения мистера Робартса в ее глазах были очень тяжелы, и леди Лофтон не знала, как поступить. Отчитать своего викария она не решалась, по крайней мере сама. Скажи он ей не лезть в его дела – а он вполне мог это сказать, пусть и не в таких выражениях, – в приходе случился бы раскол, и даже худой мир был лучше этого. Труд всей ее жизни погибнет, она лишится возможности приложения своих сил, если поссорится со своим приходским священником.

Но что делать? В начале зимы он ездил в Чолдикотс и в Гатерумский замок, якшался с картежниками, вигами, атеистами, гуляками и праудитами. Это она простила; теперь он пристрастился к охоте. Хорошо было Фанни говорить, что ее муж всего лишь смотрит на собак, объезжая приход. Фанни обманывалась; как жена, она закрывала глаза на проступки мужа. Однако леди Лофтон обманываться не могла; она прекрасно знала, в какой части графства находится Кобболд-Эшес – не только не во Фрамлейском приходе, но даже и не в соседнем. Он на полпути к Чолдикотсу; леди Лофтон слышала про знаменитый день, когда там погибли две лошади, а подвиги пастора Робартса вошли в анналы западнобарсетширской охоты. От леди Лофтон трудно было скрыть что-либо в ее родном графстве.

Все это она знала и очень печалилась, но до поры молчала. Слова облегчают горе, а давая совет, можно хотя бы надеяться, что ему последуют. Сыну она не раз говорила: какая жалость, что мистер Робартс охотится.

– Все согласны, что священнику это неприлично, – сетовала она.

Однако сын не принимал ее сторону:

– Да он не охотится, как охочусь я. А если бы и охотился, не вижу беды. Человеку нужно как-то развлекаться, будь он хоть архиепископ.

– Ему довольно развлечений дома, – отвечала леди Лофтон. – У него там жена… и сестра.

Впрочем, Люси она скоро совсем перестала упоминать.

Лорд Лофтон отказывался помочь матери; хуже того, отправляясь на охоту, он всегда предлагал викарию место в экипаже. Они дружили с детства, и лорд Лофтон знал, что Марк не меньше его любит скакать по полям. И что в этом дурного?

Лучшим союзником леди Лофтон была собственная совесть Марка. Сколько раз он себя укорял, сколько раз давал себе слово, что не превратится в охотящегося пастора. И впрямь, что станется с его надеждами на повышение, если он падет так низко? Вступая на церковное поприще и обдумывая будущий образ жизни, он решил не впадать в чрезмерную строгость. Он не станет обличать танцы и ломберные столы, театры и чтение романов, не будет пытаться разом изменить общество, а постарается словом и примером способствовать христианскому улучшению нравов. Люди будут любить пиво и пирожки, а имбирь будет обжигать рот, сколько ни проповедуй воздержание и какую строгую жизнь ни веди, однако светлое лицо, верное сердце, крепкая рука и смиренный дух способны показать всем, что мужчины могут быть веселыми, не впадая в разгул, а женщины – набожными, не умирая для мира.

Такими были его мысли о будущем служении, и, хотя многие сказали бы, что ему как священнику следовало приступить к своим трудам более ревностно, определенная мудрость в его взглядах была – как и определенное безрассудство, если вспомнить, куда они его завели.

«Я не стану притворяться, будто осуждаю то, что в глубине сердца не нахожу дурным», – говорил себе Марк и потому решил, что может без опаски проводить время с охотящимися сквайрами. А затем, из-за чрезмерной подверженности влиянию окружающих, он мало-помалу уверился, что и для него нет ничего дурного в забаве, которую он не порицает в других.

Однако совесть его по-прежнему укоряла, и он не раз давал себе слово, что со следующего года не будет уже охотиться. А когда он возвращался домой, взгляд Фанни укорял его еще больнее. Она никогда не спрашивала с гневной издевкой, понравилась ли ему охота, но, когда он рассказывал о прошедшем дне, не могла отозваться так живо, как отзывалась на все остальное.

А в конце марта он сделал новую глупость: почти согласился купить у Соуэрби дорогую лошадь, которая мало что была ему не нужна, но и сулила в случае покупки дальнейшие неприятности. Джентльмен, купивший дорогую лошадь, не захочет, чтобы та даром ела овес. Если она упряжная, ему захочется править коляской, а если охотничья, ее счастливый обладатель захочет скакать за гончими.

– Марк, – сказал ему Соуэрби, когда они ехали рядом, – этот мой жеребец до того норовистый, что мне с ним не сладить, а вы молоды и сильны; давайте поменяемся на часок.

Они поменялись, и Робартс понял, что жеребец и впрямь превосходен.

– Отличный скакун, – сказал он Соуэрби, когда они снова встретились.

– Да, для человека вашего веса. Мне с ним уже трудновато. А жеребец для охоты и впрямь отличный, ему только пошел седьмой год.

Как вышло, что между ними прозвучала цена отличного жеребца, точно описать не возьмусь, но как-то получилось, что Соуэрби предложил уступить его всего за сто тридцать фунтов.

– И я правда хочу, чтобы он достался вам, – добавил Соуэрби. – Это снимет с моей души большой груз.

Марк глянул на друга в удивлении, поскольку решительно не понял, о чем тот говорит.

– Боюсь, вам все же придется запустить руку в карман из-за чертова векселя.

Марк поморщился, когда Соуэрби чертыхнулся, а тот продолжал:

– И я буду рад, если вы получите хоть что-нибудь ценное.

– Вы хотите сказать, я должен буду заплатить все пятьсот фунтов?

– О нет, конечно, ничего подобного, но что-то вам, видимо, заплатить придется, и, если вы согласны взять Денди за сто тридцать фунтов, будьте готовы отдать эту сумму Тозеру, когда он к вам обратится. Это адски дешево за такого красавца, вы не прогадаете.

Марк сперва ответил, тихо и решительно, что лошадь ему не нужна, потом подумал, что, раз уж все равно придется платить по долгам Соуэрби, неплохо хоть что-нибудь получить взамен, а если взять лошадь, ее можно будет продать. Ему и в голову не пришло, что он дает Соуэрби повод сказать, будто в связи с векселем было получено нечто ценное, и помогает тому окончательно запутать их денежные отношения. Мистер Соуэрби прекрасно понимал, что сможет выстроить на этом правдоподобную историю, как прежде с лордом Лофтоном.

– Так что, берете Денди? – вновь спросил Соуэрби.

– Да, право, не знаю, зачем он мне сейчас, когда сезон уже почти закончился?

– Вот именно, мой дорогой, а зачем он мне, когда сезон уже почти закончился? Будь сейчас октябрь, а не конец марта, Денди стоил бы двести тридцать фунтов. Через полгода он будет стоить столько, сколько вы за него запросите. Только гляньте, какие стати.

Викарий и впрямь осмотрел лошадь с дотошностью, не совсем приличествующей его сану: проверил по очереди все четыре копыта, провел ладонью по ногам, ощупал нижние суставы, заглянул в глаза, оценил ширину груди, прогиб спины, форму ребер и крупа, глубину дыхания. Затем немного отошел, чтобы составить общее впечатление о пропорциях.

– Мне кажется, у него передние ноги чуть вразмет, – заметил наконец пастор.

– Да нет, тут просто земля неровная. Боб, отведи его чуть дальше. Все, достаточно.

– Он не идеален, – продолжал Марк. – Мне не совсем нравится пяточная часть копыт. Хотя, без сомнения, он очень хорош.

– Вот и я так думаю. А будь он, как вы говорите, идеален, он бы не достался вам за сто тридцать фунтов. Да и где вы видели идеальную лошадь?

– Ваша кобыла, Миссис Гэмп, была близка к идеалу, насколько это возможно.

– Даже у Миссис Гэмп были свои недостатки. Во-первых, она плохо ела. Хотя, безусловно, таких, как она, поискать.

Так они говорили о лошадях, и мистер Соуэрби как будто все больше и больше забывал о священном сане друга, и казалось, сам викарий частенько о нем забывает. Но нет; Марк помнил о своем сане постоянно, однако мысли эти последнее время стали для него мучительны.

В самой северной части Восточного Барсетшира, на границе с Западным, есть приход под названием Хогглсток. Боюсь, как бы для должного разъяснения географии мне не пришлось снабдить повествование картой графства. Фрамли тоже находится на севере, но южнее железнодорожной линии, от которой милях в тридцати ближе к Лондону отходит барчестерская ветка. Ближайшая к Фрамли станция – Сильвербридж, расположенный, впрочем, уже в западной части графства. Хогглсток лежит к северу от железной дороги (хотя одна из веток и пересекает его) и граничит с Фрамли, так что церкви отстоят одна от другой всего на семь миль. Барсетшир в целом – зеленый лесистый край с высокими живыми изгородями, тенистыми аллеями и широкими полосами сочной травы по обочинам дорог. Таково графство на большем своем протяжении, однако на севере природа его резко меняется. Леса здесь нет, изгороди низкие и сложены из камня, земля уныла и неприглядна; она не лежит в запустении, а разделена, по виду совсем недавно, на большие поля, где выращивают поочередно репу, пшеницу и кормовую свеклу, но в ней нет красоты, отличающей английские сельские угодья. Единственный джентльменский дом в приходе – жилище самого священника, и нельзя сказать, чтобы оно соответствовало своему званию. Дом этот мал и неказист, а прилегающий к нему сад, как и вся здешняя местность, служит не красоте, а пользе. Здесь растет капуста, но нет деревьев; картошка, я слышал, превосходна, чего не скажешь о цветах или кустах. Всему Хогглстокскому приходу надлежало бы находиться в соседнем графстве, куда менее приятном для глаз, чем Барсетшир, – факт, отлично известный тем моим читателям, кто хорошо знает собственное графство.

Мистер Кроули, чье имя уже упоминалось на этих страницах, был хогглстокским священником. По какому принципу устанавливались категории нашего приходского духовенства, не скажут, думаю, даже самые дотошные знатоки средневековых церковных документов. Все мы примерно знаем, что священники получают даваемые их приходом десятины, из которых оплачиваются и некоторые богоугодные дела, такие как школы и поддержание в порядке церковных зданий. Ректор, большое духовное лицо, владеет всеми десятинами своего прихода, по крайней мере той их долей, что причитается священству, а викарий, как чей-то наместник и, значит, духовное лицо поменьше, заслуживает лишь малых десятин – это нам, профанам, тоже известно. Но нам не понять, как этот порядок, даже и в Средние века, устанавливал хоть примерное соответствие труда и вознаграждения. Во всяком случае, сегодня между ними никакого соответствия нет.

И что за крик поднялся бы среди наших церковнослужителей, даже в нынешние дни реформ, предложи какой-нибудь ярый прогрессист ввести такое соответствие! Пусть те, кто знает наших священников, любит их и жил с ними рядом, попробуют такое вообразить! Слыхано ли, чтобы вознаграждение священника определяли не земли прихода, доставшегося ему по заслугам или через покровителя, а требуемые от него труды? О Доддингтон! О Стэнхоуп! Помыслите такое, если способны допустить столь кощунственную мысль! Покупать и продавать церковные труды по их количеству и качеству!

И тем не менее можно предречь, что мы, англичане, рано или поздно к этому придем, как ни огорчает нас подобная мысль. Полагаю, бо́льшая часть трезвомыслящего духовенства со мной согласна. Нынешний обычай освящен временем и дорог нам своей английской колоритностью. Мы хотели бы сохранять его как можно дольше, но понимаем, что руководствуемся предрассуждением, а не здравым смыслом. Да, освященный временем колоритный английский обычай нам всем нравится. Однако мы не думаем о желательности – и даже прямой необходимости! – многого другого, чего ему недостает!

Как было замечательно, когда один епископ получал четырнадцать тысяч в год, а другой, поставленный над тем же числом священников, – лишь четыре! Когда некий прелат получал в один год двадцать тысяч, а его преемник год спустя – лишь пять! Это тоже было и приятно, и колоритно, и не лишено феодального обаяния, и многие из нас досадовали на реформу. Епископ на постоянном жалованье, без традиционных атрибутов земли и бейлифов, теряет половину своего величия. Сколько бы ни убеждали меня в обратном, сколько бы я сам себя ни убеждал, чувства мои нисколько не изменились. Приятно было знать, что один или два настоятеля получают по три тысячи в год и что старый доктор Пурпур имел четыре седалища – одно золотое и три из позолоченного серебра! Подобное знание всегда ласкало мне душу! Золотое седалище! Какой музыкой звучат для набожного уха эти слова!

Однако епископы лишились своего величия, а настоятели – своего блеска. Прагматичному веку нужны тучные церковные земли, дабы разделить их на части, которые будут кормить трудящихся священников, и порой части эти столь малы, что трудящемуся священнику почти невозможно прокормиться. Так что вслед за епископами и настоятелями наступит черед ректоров и викариев, чьи десятины чересчур велики для чисто прагматических целей. Стэнхоупу и Доддингтону придется смириться с тем вознаграждением, которое они получат взамен прежних земельных прав, однако едва ли это вознаграждение их удовлетворит. Во всех других родах деятельности люди получают за свой труд. Пусть же так будет и в церкви. Рано или поздно прагматический реформаторский парламент это решит.

У меня на сей счет есть собственный проект, который я не стану здесь приводить, поскольку и читатели, и читательницы равно его пропустят. Столько слов я написал лишь к тому необходимому для повествования факту, что мистер Кроули за пастырские труды в Хогглстокском приходе получал всего сто тридцать фунтов в год. А Хогглстокский приход велик. Он включает две большие деревни, населенные кирпичниками – диким племенем, попечение о котором доставляет много забот ревностному священнику, неготовому бездеятельно смотреть, как люди губят свою бессмертную душу. В Хогглстоке работы было бы с избытком и для двоих, однако на здешние духовные труды отводятся лишь жалкие сто тридцать фунтов в год. В таком вознаграждении нет ничего колоритного, феодального или освященного временем, ибо Хогглстоку положен только постоянный курат.

Мистер Кроули упоминался раньше как пастор, который, по мнению мистера Робартса, считает греховным выйти за пределы собственного прихода. Говоря так, Марк Робартс, безусловно, позволил себе шутливое преувеличение, однако нельзя отрицать, что мистер Кроули был человек строгий – строгий, суровый, неприятный, боящийся Бога и своей совести.

Нам придется сказать слово-другое о мистере Кроули и его обстоятельствах. Ему было лет сорок, из которых он в Хогглстоке прожил лишь последние пять. Предыдущие десять лет его служения прошли в холодном и унылом месте на северном побережье Корнуолла. То было тяжелое служение, жизнь, полная неоцененных и не всегда образцовых трудов, любви и бедности, растущих тягот, болезней, долгов и смерти. Ибо мистер Кроули женился почти сразу, как принял сан, и в холодной корнуолльской деревушке у него родились дети. Избранница его получила хорошее воспитание, но не принесла в семью земного богатства. Оба они решили, что смело пойдут рука об руку, презирая мирские условности, ища поддержки лишь в Боге и друг в друге, откажутся от удобной жизни, мягких одежд, изысканной пищи. Те, кто работает руками, и даже лучшие из таких работников, умеют вести здоровую и достойную жизнь на то вознаграждение, какое он будет получать как священник. Так будут жить и они, очень бедно и очень достойно, трудясь пусть не руками, а сердцем.

Они поселились в корнуолльском приходе, где из прислуги у них была лишь босоногая девочка четырнадцати лет, и первое время сохраняли надежды, любили друг друга беззаветно и даже отчасти преуспели на своем поприще. Однако тот, кто начал жизнь джентльменом, не знает, что такое полностью переменить свои обстоятельства и спуститься на низшую общественную ступень. Еще хуже он понимает, что значит увлечь туда женщину, которую любишь. Есть тысячи мелочей, которые он презирает, думая о них философски, и все же лишение их становится испытанием для его философии. Пусть самый непритязательный читатель этих строк вспомнит свой утренний туалет и подумает, легко ли ему было бы отказаться от привычных удобств.

А затем пошли детки. Жена ремесленника воспитывает детей и частенько растит их здоровыми, не имея даже многого из того, что было у миссис Кроули, но для миссис Кроули задача была почти непосильной. Однако она не отчаивалась, не опускала руки; из них двоих она была крепче духом и продолжала идти, даже когда он изнемогал.

А он порой изнемогал – изнемогал душой. Тогда он с горькой обидой сетовал на жестокий мир, на бремя, сломавшее ему хребет, на то, что Бог его оставил. В таком душевном упадке он дни кряду не выходил из дома и не видел никого, кроме жены и детей. Дни эти были ужасны для обоих. Он сидел неумытый, подперши рукой небритые щеки, в старом халате, обвисшем на его исхудалых плечах, почти не притрагивался к еде, редко говорил, силился молиться, но часто не мог и тогда, вскочив, в исступлении призывал Бога положить конец его мукам. В такие минуты жена всегда старалась его поддержать.

Одно время у них было четверо детей, и, хотя весь вес малюток лежал на ее руках, на ее мышцах, на ее душевных и телесных силах, она никогда не оставляла стараний утешить мужа. И тогда наконец, простершись ниц, он изливал жалобные молитвы, а наутро, подкрепившись сном, вновь приступал к трудам.

Однако жена никогда не поддавалась отчаянию, и никакие тяготы не могли ее сломить. Некогда она была наделена женской миловидностью, но вся красота ее поблекла. Лицо утратило свежий румянец, она исхудала, даже иссохла так, что скулы словно выпирали наружу, локти заострились, а пальцы стали костлявыми, как у скелета. Глаза не потухли, но сделались слишком блестящими, слишком большими для ее изможденного лица. Мягкие каштановые кудри, которые она некогда зачесывала назад, тайно гордясь, что не желает ими похваляться, теперь поредели и были неопрятными и неухоженными, а сама она уже не заботилась, увидит их кто-нибудь или нет. Заботило ее другое – будет ли он в состоянии выйти завтра на кафедру, будет ли чем накормить четырех невинных крошек, будет ли чем одеть их от стужи.

А потом двое деток умерли, и она взяла все похоронные хлопоты на себя, страшась, как бы муж не рухнул без сил на мерзлую кладбищенскую землю. Ибо он не желал никого просить о помощи – так, по крайней мере, он говорил.

Двое умерли, но болезнь их была долгой, и скопились долги. Собственно, долги надвигались на семью медленно, но неумолимо, последние лет пять. Ибо кто может видеть детей голодными и не взять предложенный хлеб? Или видеть страдания жены и не прибегнуть к средствам для их облегчения? Долги скапливались, и грубые люди требовали маленьких денег – маленьких для мира и непомерно больших для священника и его жены. Тогда он вновь замыкался в своей каморке, раздавленный стыдом и отчаянием.

Могут спросить: неужели у него не было друзей? Такие, как он, нелегко сходятся с людьми, однако мистер Кроули не был совсем уж одинок. Почти каждый год его навещал в корнуолльском приходе собрат по духовной профессии, бывший однокашник, который, чем мог, помогал священнику и его жене. Этот джентльмен поселялся на неделю в крестьянском доме по соседству и, если заставал мистера Кроули в отчаянии, всегда умел хоть сколько-нибудь его утешить. Впрочем, поддержка эта была обоюдной. Мистер Кроули, даже если порой изнемогал сам, всегда находил в себе силы для других и не раз укреплял своего дорогого друга с большой для того пользой. Этот друг готов был помогать и деньгами – в те первые годы скромно, ибо не принадлежал к числу богачей, – но и такая помощь скрасила бы их скудный быт, согласись только Кроули ее принять. Увы, от прямого предложения денег тот отказывался наотрез. Тем не менее друг тайком оплачивал счет-другой, или присылал башмачки для Кейт – пока Бог не забрал Кейт туда, где башмачки не нужны, – или тихонько подкладывал в сундук миссис Кроули кусок сукна для Гарри и Фрэнка – сукна, из которого ее тощие пальцы мастерили одежду для двух мальчиков, хотя лишь одному досталось ее носить.

Так жили мистер и миссис Кроули в свою самую тяжелую годину. Те, кто считает, что честный труд достоин честной оплаты, едва ли согласятся, что кто-то должен делать так много, а получать так мало. Другие скажут, Кроули сам виноват – зачем так рано женился? И все же вопрос остается, достоин ли честный труд честной оплаты? Этот человек работал без устали, выполняя, быть может, самое сложное из всех человеческих дел, и в течение десяти лет получал по семьдесят фунтов в год. Честная ли это плата за честную работу, будь он холост или женат? А ведь многие охотно платили бы своему духовенству, если бы только знали, каким образом. Однако это долгий разговор, как сказал мистер Робартс мисс Данстейбл.

Таков был мистер Кроули в своем корнуолльском приходе.

В последующие годы друг мистера Кроули, чье имя мы еще не упомянули, быстро достиг высокого положения. Звали его мистер Эйрбин, а затем и доктор Эйрбин, когда он стремительно возвысился в мире. В те прежние годы он был всего лишь профессором в колледже Лазаря, затем сделался викарием Св. Юолда в Восточном Барсетшире и, едва там обосновавшись, женился на вдове Болд, которая принесла ему землю и капитал, а из обременений – одного лишь малютку-сына. Они еще даже не поженились, а только обручились, когда его сделали настоятелем Барчестерского собора, о чем можно прочесть в хрониках епархии и графства.

Разбогатев, доктор Эйрбин через кэмелфордского адвоката уплатил долги своего бедного друга. Сумма оказалась совсем ничтожная, общим счетом чуть больше ста фунтов. А еще через полтора года в руках настоятеля оказался этот жалкий бенефиций, Хогглстокский приход, дающий сто тридцать фунтов в год. Даже это было вдвое больше доходов корнуолльского прихода, и более того, там имелся дом для священника. Бедная миссис Кроули, услышав об этом, вообразила, что их мытарствам в одночасье пришел конец. Как можно зажить на сто тридцать фунтов, если предыдущие десять лет обходились семьюдесятью!

Так что они, прихватив скромных богов домашнего очага, перебрались из холодного унылого края в другой, тоже холодный и унылый, но все же получше прежнего. Здесь они обосновались и продолжили борьбу против человеческого жестокосердия и козней нечистого. Я сказал, что мистер Кроули был человек суровый и неприятный; именно таким он и был. Надобно быть воистину безупречным, чтобы претерпеть долгие незаслуженные лишения и остаться приятным человеком. Горе оставило на нем приметные неизгладимые шрамы. Мистер Кроули не искал общества и порицал тех, кто его ищет. Он твердо знал и всем сердцем верил, что все несчастья ниспосланы ему Богом и в конечном счете послужат к его благу, и все равно был угрюм, мрачен и молчалив. Его не оставляло чувство, что с ним и его близкими обошлись несправедливо, и он часто, по дьявольскому наущению, утешался мыслью, что вечность уравняет вознесшихся в жизни сей с униженными, – последняя наживка, на которую дьявол ловит тех, кто не клюнул на другие его приманки.

Фрамлейские земли лежат за пределами Хогглстокского прихода, тем не менее леди Лофтон постаралась распространить свою доброту на нового священника и его жену. Провидение не подарило Хогглстоку леди Лофтон или какой-нибудь ее замены в виде лорда или леди, помещика или помещицы. Хогглстокские фермеры обоего пола – народ грубый и неотесанный, ничуть не похожий на фермеров-джентльменов; леди Лофтон, которая это знала и кое-что слышала о семействе Кроули от миссис Эйрбин, добавила масла в свои светильники, дабы они озарили и это далекое жилище.

В том, что касается миссис Кроули, доброта леди Лофтон не пропала втуне. Страдалица приняла ее заботы, благодаря которым вновь обрела некоторые удобства жизни. Что до обеда во Фрамли-Корте, об этом не могло быть и речи. Мистер Кроули, она знала, не пожелает и слышать о таком, даже будь это возможно по всем прочим обстоятельствам. Настоятель, говорила она, приглашает их погостить у себя, но и это для них с мужем совершенно немыслимо. И все же леди Лофтон стала ей большим утешением; несчастная женщина чувствовала, что хорошо иметь по соседству такую даму на случай нужды.

С мистером Кроули задача была много трудней, но и здесь леди Лофтон кое-чего достигла. Она говорила с ним о его приходе и о своем собственном, убеждала Марка Робартса заходить к нему и мало-помалу сумела немного его цивилизовать. Между ним и Робартсом возникла пусть не дружба, но определенная близость. Робартс спрашивал его мнения по церковным и даже богословским вопросам, слушал терпеливо, соглашался, когда мог, а если не мог, то возражал мягко. Ибо Робартс стремился быть приятным всем и каждому. И так под крылом леди Лофтон возникла связь между Фрамли и Хогглстоком, чему способствовала и миссис Робартс.

Теперь, когда леди Лофтон оглядывалась вокруг, думая, как излечить пастора от пристрастия к охоте на лис, ей подумалось, что мистер Кроули может стать ее орудием в этом деле. Мистер Кроули, безусловно, будет на ее стороне и не побоится высказать свое мнение собрату-священнику.

Внешностью он был совершенно противоположен Робартсу: сухощавый, сутуловатый, с длинными, вечно всклокоченными волосами; лоб у него был высокий, но лицо узкое, глаза серые, маленькие и глубоко посаженные, нос правильный, губы тонкие, рот выразительный. Всякий, глядя на него, видел, что это человек целеустремленный. Зимой и летом он носил длинный серый сюртук, доходящий почти до пят и застегнутый до самой шеи, а из-за крайней худобы казался еще выше своих полных шести футов.

На зов леди Лофтон он прибыл сразу, усевшись в двуколку рядом с присланным за ним лакеем, которому за всю дорогу не сказал и слова. Марк Робартс говорил бы со слугой от Хогглстока до самого Фрамли-Корта, отчасти о земле и лошадях, но отчасти и о материях более возвышенных. Мистер же Кроули глубоко поразил лакея своей молчаливостью.

Леди Лофтон изложила хогглстокскому пастору свои горести, добавляя, впрочем, то и дело, что мистер Робартс – превосходный приходский священник, «такой священник в церкви, какого я только могу желать». (Этим она хотела избавить себя от мнений мистера Кроули по церковным вопросам и сосредоточить его внимание на одном-единственном насущном предмете.)

– Однако, мистер Кроули, он получил этот приход в очень молодые годы и не так тверд, как бы мне хотелось. Тут немало и моей вины, ибо я определила его на столь важное место столь рано в жизни.

– Полагаю, да, – ответил Кроули, которого, возможно, эта тема немного задела за живое.

– Безусловно, безусловно, – продолжала ее милость, подавляя некоторую досаду, – однако дело сделано, и его не воротишь. Нимало не сомневаюсь, что мистер Робартс станет образцовым священником, ибо сердце у него хорошее и чувства правильные, но боюсь, сейчас он поддался искушению.

– Я слышал, он охотится два-три раза в неделю. Все вокруг нас об этом говорят.

– Нет, мистер Кроули, не два-три раза в неделю, очень редко больше одного. И я убеждена, он делает это больше ради общества лорда Лофтона, чем ради чего-либо другого.

– Не понимаю, каким образом это смягчило бы его вину, – сказал мистер Кроули.

– Это значило бы, что он не так сильно поддался вкусам, которые я не могу считать в священнике иначе как порочными.

– Они порочны во всех, – сказал мистер Кроули. – Само занятие это жестоко и ведет к праздности и разврату.

Леди Лофтон вновь пришлось проглотить досаду. Она призвала мистера Кроули на помощь и считала неразумным сейчас с ним ссориться. Однако ей неприятно было слышать, что развлечения ее сына праздны и развратны. Она всегда считала охоту достойным времяпрепровождением для сельского джентльмена. Более того, в ее глазах это была важнейшая институция английской сельской жизни, в каком-то смысле даже священная. Леди Лофтон ужасалась одной мысли, чтобы лисицу поймали в капкан, и безропотно смирялась с похищением своих индеек. Посему она не хотела слышать, что охота порочна, и не имела ни малейшего желания советоваться по этому поводу с мистером Кроули. Тем не менее она проглотила свой гнев.

– В любом случае священнику это не пристало, – продолжила она, – а поскольку я знаю, что мистер Робартс высоко ценит ваше мнение, я надеюсь, вы посоветуете ему бросить эту забаву. Ему может быть неприятно, если я лично выскажу ему свое недовольство.

– Безусловно, – ответил мистер Кроули. – Не дело женщины давать священнику советы по такому поводу, если она ему не мать, не жена и не сестра.

– Поскольку я живу в том же приходе и поскольку…

«Поскольку я здесь главная и всем управляю» – такие слова выразили бы мнение ее милости, но она разумно удержала их при себе. Леди Лофтон решила, что не ей следует указывать мистеру Робартсу на недопустимость его привычек, и не собиралась отступать от этого решения, отстаивая свое право на такое внушение.

– Да, – сказал мистер Кроули, – именно так. Все это позволяет мистеру Робартсу дать вам совет, если он сочтет ваш образ жизни неподобающим, но не позволяет вам указывать ему.

Леди Лофтон приходилось очень нелегко. Она прилагала все свои женские силы, чтобы сделать как лучше и не задеть притом чувства грешника, а духовный утешитель, которого она призвала себе на помощь, говорит так, будто она заносчива и самовластна. Она признала слабость своей позиции в отношении приходского священника, когда прибегла к помощи мистера Кроули, зачем же он тычет ей в лицо этой слабостью?

– Да, сэр; надеюсь, мой образ жизни этого не требует, но речь немного о другом; я хотела бы знать, поговорите ли вы с мистером Робартсом?

– Безусловно, – ответил он.

– Буду премного обязана. Только заклинаю вас, не будьте с ним жестоки. Он замечательный молодой человек, и…

– Леди Лофтон, если я возьмусь за это дело, я буду говорить как умею, теми словами, что даст мне Господь. Надеюсь, я ни к кому не бываю жесток, но в любых случаях хуже чем бесполезно говорить что-либо, кроме истины.

– Конечно, конечно.

– Если уши слишком нежны для истины, то и разум настолько извращен, что не получит от нее пользы.

Затем мистер Кроули собрался откланяться, но леди Лофтон настояла, чтобы он остался на ланч. Напрасно священник отнекивался – тут она была непреклонна. Может быть, ей и негоже давать пастору советы касательно его обязанностей, но в вопросах гостеприимства она знает, как поступать. Мистер Кроули не уйдет из ее дома, не подкрепившись. В этом споре леди Лофтон взяла верх, а мистер Кроули – когда речь зашла о холодном ростбифе и горячей картошке, а не об относительном положении священника и его прихожанки – смутился и почти оробел. Миссис Лофтон рекомендовала мадеру вместо хереса, и мистер Кроули подчинился сразу, тем более что не видел между ними разницы. Затем в двуколке оказалась корзина «морской капусты» для миссис Кроули; он бы выгрузил подарок на месте, да не посмел. Никто не сказал ему, что под капустой припрятано варенье для детей; леди Лофтон сочла, что сладкое доберется до тех, кому предназначено, безо всякой помощи мистера Кроули. И он вернулся домой во фрамлейской двуколке.

Дня три-четыре спустя мистер Кроули отправился пешком во фрамлейский викариат. Для этого он выбрал субботу, предварительно выяснив, что по субботам лисьей охоты не бывает, и вышел рано, чтобы точно застать мистера Робартса, пока тот не ушел по приходским делам. До места мистер Кроули впрямь дошел очень рано, потому что, когда в половине десятого он вошел в дом викария, сам викарий, его жена и сестра только сели завтракать.

– О, Кроули! Какой вы молодец! – воскликнул Робартс и, не дав гостю произнести и нескольких слов, усадил его за стол.

Пока Кроули думал, как объяснить свой внезапный визит, миссис Робартс налила ему чаю, а Люси подала тарелку и вилку.

– Надеюсь, вы извините мое вторжение, – пробормотал он наконец, – но у меня к вам несколько слов по делу.

– Конечно, – ответил Робартс, кладя ему на тарелку вареные почки, – однако ничто так не помогает делам, как хороший завтрак. Люси, намажь мистеру Кроули масла на поджаренный хлеб. Яйца, Фанни, где яйца?

Тут Джон, в ливрее, подал свежесваренные яйца.

– Ну вот, можно приступать. Я всегда ем яйца горячие, и вам, Кроули, советую поступить так же.

На все это мистер Кроули отвечал очень мало, чувствуя себя не в своей тарелке. Быть может, у него шевельнулась мысль, как сильно отличается эта трапеза от той, что была у него дома, и о причинах такой разницы. Но если даже и так, мысль эта была мимолетной, поскольку его целиком занимал сейчас другой предмет. Наконец завтрак закончился, и через несколько минут два священника были уже в кабинете викария.

– Мистер Робартс, – начал старший, опустившись на жесткий стул по дальнюю сторону библиотечного стола, в то время как Марк удобно расположился в собственном кресле у камина, – меня привело к вам неприятное дело.

Марк тотчас подумал про вексель мистера Соуэрби, но сразу сообразил, что мистер Кроули не может иметь к этому никакого касательства.

– Как собрат-священник, питающий к вам уважение и желающий вам блага, я вынужден был взять на себя эту обязанность.

– В чем дело, Кроули?

– Мистер Робартс, люди говорят, что ваш нынешний образ жизни не пристал Христову воину.

– Люди говорят! Что за люди?

– Люди, которые вас окружают, ваши соседи, те, кто наблюдает вашу жизнь и знает все ваши поступки, смотрит на вас как на путеводный светильник и видит, что вы проводите время с охотниками, скачете за гончими, общаетесь с самыми суетными искателями мирских удовольствий. Те, кто вправе ждать от вас примера праведной жизни и считает, что вы не подаете такого примера.

Мистер Кроули сразу перешел к сути, чем значительно упростил себе дело, что в таких неприятных случаях всегда самое правильное.

– И эти люди отрядили вас ко мне?

– Никто меня не отряжал. Я пришел высказать свое мнение, а не чье-либо еще. Однако я упомянул, что говорят и думают люди вокруг вас, поскольку на вас возложен долг в первую очередь перед ними. Перед ними вы обязаны вести чистую благочестивую жизнь, и в куда более высоком смысле обязаны перед вашим Отцом, иже на небесах. А теперь я дерзну спросить, стараетесь ли вы вести такую жизнь.

И мистер Кроули умолк, ожидая ответа. Удивительный человек: такой смиренный, такой бесконечно неловкий в обычных житейских делах, но такой смелый и деятельный, почти красноречивый в том единственном, что занимало его ум! Он глянул на собеседника запавшими серыми глазами, и под их взглядом жертва затрепетала. А затем повторил:

– А теперь я дерзну спросить вас, мистер Робартс, стараетесь ли вы вести такую жизнь, какая пристала священнику среди его прихожан? – И вновь сделал паузу для ответа.

– Лишь немногие из нас, – тихо ответил Марк, – могут с уверенностью положительно ответить на этот вопрос.

– Но думаете ли вы, что для многих из нас ответ так же невозможен, как и для вас? И даже если таких много, неужели вы, молодой, деятельный, одаренный, хотите быть в их числе? Хотите ли стать отступником после того, как облачились в Христову броню? Если вы скажете «да», я пойму, что ошибался в вас, и пойду своей дорогой. – Мистер Кроули снова помолчал, затем продолжил: – Ответьте мне, брат мой, и откройте свое сердце, если это возможно.

Он встал и, пройдя через комнату, ласково положил руку Марку на плечо.

Тот поначалу сидел, развалясь в кресле, и в первый миг разговора – но только в первый миг! – думал бесстыдно все отрицать. Но мысль эта почти сразу его покинула. Он выпрямился в кресле и подался вперед, опершись локтями о стол; теперь, при этих последних словах, он уронил голову и зарылся лицом в ладони.

– Это ужасное падение, – продолжал Кроули, – ужасное само по себе и вдвойне ужасное тем, как трудно вернуться вспять. Но не может быть, чтобы вы хотели оставаться среди бездумных грешников, для исправления которых поставлены между ними. Вы с легким сердцем скачете рядом с кощунниками и насмешниками. А ведь ваши устремления были так высоки, вы так часто и так хорошо говорили о долге Христова служителя, с такой гордостью разбирали тонкие вопросы веры, будто вам мало ее самых общих и простых заповедей! Не может быть, чтобы в тех горячих спорах моим собеседником был лицемер!

– Не лицемер… не лицемер, – ответил Марк, и голос его чуть не сорвался на рыдания.

– Но отступник! Так я должен вас называть? Нет, мистер Робартс, вы не отступник. Не отступник и не лицемер, просто человек, который споткнулся в темноте и повредил ногу о камень. Так пусть возьмет светильник и ступает осторожно среди камней и терний – осторожно, но в то же время отважно, без страха, но с христианским смирением, как все мы должны идти в паломничестве по этой долине слез.

И прежде чем собеседник успел его остановить, мистер Кроули вышел из кабинета, прошел прямиком к выходу и зашагал в Хогглсток, проделав таким образом четырнадцать миль по грязи во исполнение возложенной на него миссии.

Мистер Робартс просидел в кабинете несколько часов. Поняв, что Кроули ушел окончательно, он запер дверь и погрузился в раздумья о собственной жизни. Часов в одиннадцать постучала жена, не зная, здесь ли еще посетитель. Марк отозвался бодро и сказал, что покамест занят делами.

Будем надеяться, что эти раздумья и принятые решения пошли ему на пользу.

Охотничий сезон близился к концу, и весь барсетширский свет подумывал о великолепии Лондона. Об этом великолепии леди Лофтон всегда размышляла с известным беспокойством. Она охотно жила бы во Фрамли круглый год, однако по некоторым веским соображениям не могла себе такого позволить. Все леди Лофтон, вдовые и еще не вдовые, проводили сезоны в Лондоне, пока старость не лишала их такой возможности, а иные и много дольше. И у нее было убеждение, возможно не вполне ошибочное, что она ежегодно привозит в провинцию что-то от новейшей цивилизации. Можем ли мы назвать этот взгляд вполне ошибочным? Новые фасоны шляпок и женских лифов тем ли иным способом достигнут сельских краев, и как иначе деревенский взгляд научится ценить изящное? Некоторые считают, что новым фасонам шляпок и лифов лучше оставаться в городе, но таким людям, будь они последовательны, следовало бы желать, чтобы пахари раскрашивали себе лица, а молочницы ходили в звериных шкурах.

По этой и по другим причинам леди Лофтон уезжала в Лондон в апреле и оставалась там до конца июня. Однако это всегда было тяжелое для нее время. В Лондоне она была не слишком значительное лицо. Леди Лофтон и не стремилась к подобному величию, не покровительствовала искусствам, не была секретарем женской законодательной палаты мод. Не имея в Лондоне настоящих занятий, она скучала и счастливейшие минуты проводила за чтением известий из Фрамли или за письмами туда с требованием дальнейших известий.

Однако на сей раз у нее было в Лондоне важное дело: принимать у себя Гризельду Грантли и по возможности удерживать сына в ее обществе. План кампании был таков: миссис Грантли и архидьякон первыми приедут в Лондон на месяц и привезут Гризельду, затем вернутся в Пламстед, а Гризельда перейдет под крыло леди Лофтон. План этот устраивал леди Лофтон не во всем, поскольку миссис Грантли не так решительно избегала Хартлтопов, как требовал семейный пакт. Впрочем, миссис Грантли могла бы в свое оправдание напомнить, что лорд Лофтон не спешит делать предложение, а значит, положительно необходима вторая тетива для лука, раз уж первая так ненадежна. Неужто миссис Грантли что-то прослышала о злополучной платонической дружбе с Люси Робартс?

В конце марта от миссис Грантли пришло письмо, которое значительно усилило и беспокойство леди Лофтон, и желание поскорее заполучить Гризельду под свое крыло. После несущественных сообщений о лондонском свете вообще и о круге Лофтон – Грантли в частности, миссис Грантли перешла к доверительному разговору о дочери.

«Бесполезно было бы отрицать, – писала архидьяконша с материнской гордостью и материнским смирением, – что она пользуется большим успехом. Приглашают ее куда чаще, чем я могу ее вывозить, и в такие дома, куда я по своей воле бы не поехала. Я не могла отказать ей в поездке на первый бал леди Хартлтоп, потому что ничего равного в нынешнем сезоне не будет, а гостя у вас, дорогая леди Лофтон, она, разумеется, не сможет у них бывать. Я бы сама у них не бывала, касайся дело только меня. Был, разумеется, герцог, и мне подумалось, что при таком стечении гостей леди Хартлтоп могла бы вести себя более осмотрительно. Совершенно очевидно, что лорд Дубелло очарован Гризельдой куда сильнее, чем мне хотелось бы. Милая девочка настолько благоразумна, что вряд ли это вскружит ей голову, однако многие ли девушки устояли бы перед чувствами такого человека? Маркиз, как вы знаете, совсем плох, и, говорят, с начала строительного бума ланкаширская собственность приносит двести тысяч годовых! Я не думаю, что лорд Дубелло вел с ней какие-нибудь разговоры; у меня сложилось впечатление, что он вообще по большей части молчит. Однако он постоянно приглашает ее танцевать и весь как на иголках, когда она танцует с кем-нибудь другим. Даже неловко были видеть его третьего дня у мисс Данстейбл, когда Гризельда танцевала с нашим общим знакомым. Однако в тот вечер она впрямь была очень хороша, и я редко вижу ее такой оживленной!»

Все это и еще много подобного в том же письме подстегивало желание леди Лофтон поскорее уехать в Лондон. Под ее крылом Гризельда точно не увидит больше мишурного величия леди Хартлтоп! И леди Лофтон удивляло, как миссис Грантли вообще повезла дочь в такой дом. Весь свет знал про леди Хартлтоп всё. Всем было известно, что ее дом – почти единственный в Лондоне, где герцога Омниума можно видеть постоянно. Сама леди Лофтон уж скорее бы повезла молоденькую девушку в Гатерумский замок, поэтому довольно сильно рассердилась на свою приятельницу миссис Грантли. Она не подумала, что письмо написано с целью вызвать именно эти чувства и побудить ее к действию. В такого рода делах миссис Грантли была искуснее своей приятельницы. Она предпочла бы союз Лофтон – Грантли, поскольку не считала, что деньги – это всё. Однако и союз Грантли – Хартлтоп в качестве второй тетивы для лука был тоже неплох.

Ответ леди Лофтон был самый душевный. Она радовалась, что Гризельда хорошо проводит время, намекала, что лорд Дубелло – непроходимый тупица, а репутация его матери, мягко выражаясь, оставляет желать лучшего, добавляла, что обстоятельства вынуждают ее приехать в Лондон за четыре дня до намеченного срока, и выражала надежду, что милая Гризельда сразу переселится к ней. Лорд Лофтон, писала она, хоть и не остановится на Брютон-стрит (то есть в лондонском доме матушки), обещал проводить там все время, свободное от парламентских обязанностей.

Ах, леди Лофтон, леди Лофтон! Не подумалось ли вам, что, добавляя эти слова, вы покривили душой? Разве вы не сказали сыну матерински ласково: «Людвиг, ты ведь будешь заглядывать к нам на Брютон-стрит? У меня остановится Гризельда Грантли, и мы не позволим ей скучать, верно?» И разве сын не бросил: «Конечно, конечно» – и не вышел из комнаты довольно невежливо? Прозвучало ли между вами хоть слово о его парламентских обязанностях? Ах, леди Лофтон, разве вы не солгали своей приятельнице?

Мы всё более строго требуем правдивости от детей, даже чересчур строго, если вспомнить, что в десять, двенадцать, четырнадцать лет нравственное чувство еще только формируется. Однако я не слышал, чтобы мы применяли такие требования к себе, взрослым. Упаси Бог подумать, будто я защищаю детскую ложь; однако детям она простительнее, чем родителям. Этот маленький обман относился к разряду лжи, которую обычно считают извинимой, по крайней мере для взрослых, и все-таки леди Лофтон была бы чуть ближе к совершенству, если бы держалась истины. Вообразите школьника, который пишет домой, что однокашник обещался приехать к нему на каникулы, хотя тот ничего подобного не обещал, – как сурово порицали бы первого мальчика его наставники!

Разговор между леди Лофтон и ее сыном – тот самый, в котором не прозвучало ни слова о парламентских обязанностях его милости, – произошел накануне его отъезда в Лондон. По этому случаю он был в дурном расположении духа и менее обычного ласков с матерью. Он вышел из комнаты, когда она заговорила про Гризельду Грантли, а вечером, когда матушка вновь неосторожно упомянула красоту Гризельды, заметил, что она «звезд с неба не хватает».

– Если бы она хватала звезды с неба, – с обидой проговорила леди Лофтон, – я не пригласила бы ее в свой лондонский дом. Я знаю, каких девушек ты имеешь в виду: они не закрывают рта и всегда говорят либо очень громко, либо шепотом. Я таких не люблю, да и ты, думаю, не питаешь к ним душевной склонности.

– Ну, насчет душевной склонности – это разговор особый.

– Гризельда Грантли – молодая дама, которую я рада принимать у себя в городе. И мне, и Юстине будет с ней очень хорошо.

– Вот именно, – ответил он, – для Юстины она подходит как нельзя лучше.

Это было довольно жестоко со стороны лорда Лофтона, и матушку его слова покоробили: по всему выходило, что он против союза Лофтон – Грантли. Она не сомневалась, что так будет, если сын заподозрит сговор с целью его уловить. И похоже, он все-таки заподозрил. А иначе зачем это ехидное замечание, что Гризельда как нельзя лучше подходит для Юстины?

А сейчас нам надо вернуться на полдня назад и описать маленькую сцену, которая объяснит и дурное настроение лорда Лофтона, и его обидные для матери слова. Сцена эта произошла дней через десять после того, как миссис Робартс и Люси вместе гуляли по саду. За эти десять дней Люси ни разу не позволила молодому пэру завести с ней длинный разговор. Она один раз обедала во Фрамли-Корте и еще один раз провела там вечер; лорд Лофтон трижды или четырежды приходил в викариат и высматривал ее в местах обычных прогулок, однако с того дня, как леди Лофтон намекнула миссис Робартс на свои страхи, прежние непринужденные разговоры так и не возобновились.

Лорду Лофтону очень недоставало Люси. Поначалу он не заподозрил в перемене чьего-либо умысла и даже почти не думал об этом, хоть и ощущал смутную досаду. Однако ближе к отъезду ему начало казаться странным, что он слышит голос Люси, лишь когда та обращается к его матери или своей невестке. Тогда он решил поговорить с ней до отъезда и распутать загадку.

Это свое намерение он исполнил в середине того самого дня, вечером которого его матушка так некстати принялась восхвалять Гризельду Грантли. Робартс, он знал, не дома, а миссис Робартс с его матерью в усадьбе, составляет список бедняков, о которых надо будет особо заботиться в отсутствие леди Лофтон. Воспользовавшись всем перечисленным, лорд Лофтон смело вошел в сад викариата и небрежно спросил садовника, в доме ли кто из дам. Так он и поймал бедняжку Люси на самом пороге.

– Вы уходите или возвращаетесь, мисс Робартс?

– Ухожу, – ответила Люси, силясь придумать, как избежать продолжительного разговора.

– Вот как? Не могу ли я предложить…

– Боюсь, что нет, лорд Лофтон, поскольку я иду к нашей ближайшей соседке, миссис Подженс. Вряд ли у вас сию минуту есть дело к миссис Подженс или к ее младенцу.

– А у вас есть?

– Да, и особенно к Крошке Подженсу. Крошка Подженс – настоящее чудо, ему всего два дня.

Говоря, Люси продвинулась на шаг или два. Лицо его милости немного омрачилось, и он решил, что не позволит Люси Робартс обвести себя вокруг пальца. Он пришел с ней поговорить и поговорит. Их прежние дружеские отношения вполне давали на это право.

– Мисс Робартс, – сказал он, – я завтра уезжаю в Лондон и если не попрощаюсь сейчас, то совсем не успею попрощаться.

– До свидания, лорд Лофтон, – сказала Люси, со всегдашней веселой улыбкой протягивая ему руку. – Не забудьте провести через парламент обещанный мне закон о защите моих курочек.

Он пожал ей руку, но это было не то, чего ему хотелось.

– Миссис Подженс и ее младенец уж как-нибудь потерпят десять минут. Я не увижу вас несколько месяцев, а вы как будто жалеете сказать мне два слова.

– Да хоть двести, если вам этого почему-то хочется, – весело ответила она, возвращаясь в гостиную, – просто я не хотела вас задерживать, поскольку Фанни нет дома.

Люси была совершенно собранна и куда лучше его владела собой. Внутренне она трепетала при мысли о предстоящем разговоре, но внешне не выказывала и тени волнения и думала лишь о том, как не выказать его и дальше.

Лорд Лофтон сам толком не знал, какого разговора так решительно добивался. У него не было определенной мысли, что он любит Люси Робартс. Не было мысли, что он, любя ее, хочет либо, наоборот, не хочет на ней жениться. Он вообще ничего об этом не думал, ни худого, ни доброго. Ему нравилась Люси, и он считал ее очень хорошенькой. Разговаривать с ней было приятно и вовсе не трудно, не то что с Гризельдой Грантли или некоторыми другими знакомыми ему девушками. Полчаса в обществе Люси всегда приводили его в отличное расположение духа. С ней он чувствовал себя умнее, чаще обсуждал предметы, стоящие разговора. И так вышло, что он привязался к Люси Робартс, но не спрашивал себя, платоническое это чувство или антиплатоническое. Впрочем, незадолго до ее отдаления с его стороны прозвучали слова, которые любая девушка могла бы счесть антиплатоническими, будь у нее желание так их рассматривать. Он не бросился к ее ногам, не объявил, что его снедает всепожирающая страсть, но руку ей пожимал с нежностью, говорил с ней откровенно о себе, о матери, сестре и друзьях, называл ее «мой милый дружок Люси».

Для нее это было и сладостно, и горько. Она часто убеждала себя, что ее симпатия к молодому лорду – чисто дружеского свойства, и считала ложью холодный сарказм, с которым люди смотрят на подобные отношения. Затем она признала, что этот сарказм, пусть холодный, справедлив, а значит, дружбе между нею и лордом Лофтоном надо положить конец. Так она благоразумно решила про себя, однако он ничего подобного не решал и теперь явился с намерением возобновить опасную дружбу.

– Так вы едете завтра? – спросила она, когда они оба вошли в гостиную.

– Да, ранним утренним поездом, и Бог весть, когда мы снова свидимся.

– Уж на следующую-то зиму свидимся?

– Да, на день или на два, полагаю. Не уверен, что буду жить здесь следующей зимой. Да и кто может сказать уверенно, где он будет?

– Такие, как вы, не могут. Сама я не принадлежу к кочевому племени.

– А жаль.

– И напрасно. Молодые дамы не созданы для вашей кочевой жизни.

– Однако они легко к ней привыкают. Мы встречаем одиноких путешественниц где угодно.

– И находите их очень докучными?

– Ничего подобного. Я одобряю все, что выходит из привычной колеи. Я завтра же стал бы ярым радикалом, если б не боялся разбить сердце моей матушке.

– Никогда так не делайте, лорд Лофтон.

– За то вы мне и нравитесь, что не держитесь колеи.

– Да неужели?

– Да, вы идете сами по себе, куда хотите, а не куда ведет вас накатанная бабушкина дорожка.

– А знаете ли вы, что, по моему твердому убеждению, накатанная бабушкина дорожка самая лучшая и безопасная? Я недалеко от нее отошла и, безусловно, намерена на нее вернуться.

– Невозможно! Целая армия старух с канатами из древних предрассудков не втащит вас обратно.

– Да, лорд Лофтон, это правда. Но одна… – И тут Люси осеклась.

Она чуть было не сказала, что с этим справилась одна любящая мать, обеспокоенная судьбой единственного сына. Люси не могла сказать, что уход с накатанной дорожки уже нарушил ее душевный покой и превратил мирную счастливую жизнь в мучительную борьбу.

– Я знаю, что вы пытаетесь вернуться, – сказал он. – По-вашему, я имею глаза и не вижу? Бросьте, Люси, мы с вами друзья и не должны расстаться так. Моя матушка – лучшая из женщин, и я говорю это от всей души. Лучшая из женщин, а ее любовь ко мне – образец материнской любви.

– Да, так, и я рада, что вы это признаете.

– Я был бы хуже скота, если бы не признавал. И тем не менее я не могу позволить ей во всем меня направлять. Я не был бы мужчиной, если бы позволил!

– Кто, как не она, даст вам добрый совет?

– И все равно я должен решать сам. Не знаю, вполне ли справедливы мои подозрения, но я думаю, она причиной, что вы от меня отдалились. Это правда?

– Она мне ни слова не сказала, – ответила Люси. Лицо ее залилось густым румянцем, однако голос не дрогнул – она по-прежнему владела собой.

– Но причина все же в ней? Я знаю, вы не скажете мне неправды.

– Я не скажу вам ни правды, ни неправды, лорд Лофтон. Это то, о чем мне не следует говорить.

– Значит, я угадал. – Он поднялся со стула и встал у камина спиной к огню. – Она не позволяет мне выбирать самому ни друзей, ни… – Однако он не договорил, кого именно.

– Зачем вы мне это рассказываете, лорд Лофтон?

– Нет! Мне нельзя выбирать себе друзей, будь они самыми лучшими и чистыми созданиями Божиими. Люси, я не могу поверить, что вы больше не питаете ко мне расположения. А в том, что вы его питали, у меня сомнений нет.

Люси подумалось, что почти неблагородно с его стороны так ее преследовать, а затем взвалить на нее весь груз объяснений, которые сделал необходимыми его приход. Тем не менее правду следовало сказать, и она надеялась с Божьей помощью найти для этого силы.

– Да, лорд Лофтон, я питала к вам расположение и питаю по-прежнему. Под этим словом вы разумеете нечто большее, чем обычные отношения между джентльменом и дамой из разных семей, знакомых такое недолгое время, как мы с вами.

– Да, нечто куда большее, – с жаром отвечал он.

– То есть что-то более близкое?

– Да, и более теплое, более достойное людей, ценящих друг в друге разум и чувство.

– Нечто подобное я к вам испытывала, и это было очень глупо. Нет! Вы заставили меня говорить, так не перебивайте. Разве ваша совесть не говорит вам, что в этом я неразумно сошла с бабушкиной дорожки? Мне это нравилось. Нравилось чувство независимости, которое, я думала, позволяет мне дружить с таким, как вы. А ваше положение, так отличное от моего собственного, без сомнения, еще добавляло прелести этой дружбе.

– Вздор!

– Да, вздор. Но что сказали бы обо мне люди?

– Люди!

– Да, люди! Я не такой философ, чтобы пренебрегать их мнением, хотя вы можете себе это позволить. Люди сказали бы, что я, сестра священника, пыталась завлечь молодого лорда и молодой лорд оставил меня с носом.

– Никто бы такого не сказал! – возмутился лорд Лофтон.

– Сказали бы. И вы так же не можете им запретить, как король Канут не мог запретить морю. Ваша матушка разумно вмешалась, чтобы меня от этого избавить, а вас я прошу об одном: избавьте и вы меня от этого. – И она встала, словно намеревалась тут же отправиться к миссис Подженс и ее младенцу.

– Люси, постойте! – воскликнул он, преграждая ей путь к двери.

– Не называйте меня больше Люси, лорд Лофтон. Я была последней дурочкой, когда это позволила.

– Клянусь небом, вы всегда будете для меня Люси – Люси перед всем миром! Моя Люси, моя дорогая Люси, друг моего сердца, истинная любовь. Люси, вот моя рука. Как давно мое сердце вам принадлежит, сейчас нет надобности говорить.

Жертва была у ее ног, и, без сомнения, Люси ощущала свое торжество. Она завоевала его не красотой, а живым умом и бойкой речью, и теперь он вынужден признать ее победу. Он готов рискнуть всем, лишь бы не отказаться от нее. Да, она ощущала свое торжество, но ничто в ее лице этого не выдало. И у нее не было и тени сомнений, как поступить дальше. К признанию его толкнула не любовь, а смущение. Она укорила его злом, которое он ей причинил, и он благородно поспешил загладить вину величайшей жертвой, какую мог принести. Однако Люси Робартс не могла принять такую жертву. Он шагнул вперед, словно собираясь обнять ее за талию, но она попятилась.

– Лорд Лофтон! – воскликнула она. – Когда вы успокоитесь, то поймете, что это было неправильно. Для нас обоих лучше всего будет расстаться.

– Не лучше, а хуже всего будет расстаться, пока между нами не будет окончательного понимания.

– В таком случае поймите меня окончательно. Я не могу быть вашей женой.

– Люси! Неужели вы никогда не сумеете меня полюбить?

– Я не буду и пытаться. Не настаивайте, иначе сами возненавидите себя за свою глупость.

– Но я буду настаивать, пока вы не примете мою любовь или не скажете, положив руку на сердце, что не сможете меня полюбить!

– В таком случае позвольте мне уйти.

Она замолчала, а он раз или два быстрым шагом прошел по комнате.

– И, лорд Лофтон, – продолжала она, – если вы сейчас уйдете, мы будем считать, что ничего из ваших слов произнесено не было.

– Мне все равно, кто их узнает. Чем скорее о них станет известно всем, тем лучше, если только…

– Подумайте о своей матери, лорд Лофтон.

– Могу ли я сделать для нее больше, чем дать ей в дочери девушку, лучше и милее которой нет на свете? Когда моя мать узнает вас получше, она полюбит вас, как и я. Люси, скажите единственное слово и сделайте меня счастливым.

– Я не скажу ни слова, которое повредит вашему будущему счастью. Мне невозможно стать вашей женой.

– Вы хотите сказать, что не сумеете меня полюбить?

– Вы не имеете права меня допрашивать, – сказала она и, сердито нахмурясь, села на диван.

– Клянусь небом, я не приму такого ответа, пока вы не положите руку на сердце и не скажете, что не можете меня любить.

– Почему вы так меня мучаете, лорд Лофтон?

– Потому что от этого зависит мое счастье, потому что я должен знать правду. Раз уж я люблю вас всем сердцем, мне нужно знать, каковы ваши чувства.

Люси вновь встала с дивана и смотрела теперь прямо ему в глаза.

– Лорд Лофтон, – проговорила она, – я не могу вас любить.

При этих словах она, как он требовал, положила руку на сердце.

– Тогда я несчастнейший из смертных. Прощайте, Люси! – И он протянул ей руку.

– Прощайте, милорд. Не сердитесь на меня.

– Нет, нет, нет!

И он, не добавив больше ни слова, стремительно вышел из дома. Поэтому можно не удивляться его словам, сказанным в тот вечер, будто Гризельда Грантли будет прекрасной спутницей его сестре. Сам он в такой спутнице не нуждался.

Когда он окончательно ушел – когда его стало не видно из окна, – Люси твердым шагом поднялась к себе в комнату, заперла дверь и бросилась на кровать. Зачем, зачем она солгала? Может ли что-нибудь оправдать ее ложь? Как осмелилась она солгать – зная, что любит его всем сердцем?

Однако его мать… и злые насмешки людей, которые скажут, что она окрутила глупого молодого лорда! Ее гордость не могла такого допустить. Как ни сильна была ее любовь, гордость была сильнее, – по крайней мере, во время объяснения.

Но как, как простить себе эту ложь?

Как осмелилась она солгать?

Горько было думать о тех опасностях, которым подвергало Гризельду Грантли тщеславие ее матушки в последние недели до приезда леди Лофтон, – во всяком случае, ее милость очень печалили доходящие из Лондона известия. Дом леди Хартлтоп был не единственным сомнительным местом, где Гризельда пожинала свежие модные лавры. В «Морнинг пост» прямо написали, что эта молодая особа блистала на суаре мисс Данстейбл и что ее видели на conversazione в гостиной миссис Прауди.

О мисс Данстейбл леди Лофтон ничего худого сказать не могла. Она водила знакомство со многими достойными людьми и состояла в близкой дружбе с известными консерваторами Грешемами, чьи земли располагались неподалеку от земель леди Лофтон. Однако зналась она и с неподобающей публикой. Вообще же упомянутая дама была накоротке со всеми, от герцога Омниума до вдовствующей леди Годигаффер, являвшей последнюю четверть века образец всех добродетелей. Мисс Данстейбл одинаково любезно улыбалась праведным и грешным, часто посещала Эксетер-Холл и, если верить молве (быть может, не вполне справедливой), способствовала избранию некоторых неприятных епископов-низкоцерковников; однако не менее часто она бывала у некоего ужасного прелата из средних графств, которого подозревали в пристрастии к церковным облачениям и всенощным, а равно в недостатке протестантской ненависти к исповеди и рыбе по пятницам. Леди Лофтон такого не одобряла и всегда говорила о мисс Данстейбл, что нельзя служить Богу и мамоне.

Однако миссис Прауди была в ее глазах много хуже. В Барсетшире между домами Прауди и Грантли царила открытая вражда; епископ и архидьякон возглавляли в епархии две непримиримые партии, постоянно входившие в открытые столкновения, в которых леди Лофтон всегда была на архидьяконской стороне. И как же было после такого слышать, что миссис Грантли побывала на приеме у миссис Прауди! «Спроси она архидьякона, – сказала себе леди Лофтон, – он бы такого не допустил». Но тут она ошибалась, ибо в то, что касалось светских визитов его дочери, архидьякон не вмешивался.

В целом я склонен думать, что миссис Грантли знала свет лучше леди Лофтон. В глубине души миссис Грантли ненавидела миссис Прауди всей ненавистью, какую одна христианская дама может питать к другой. Разумеется, она прощала миссис Прауди обиды, не желала той зла и сохраняла с ней добрые отношения в христианском смысле слова, как и со всеми женщинами. Однако за терпением и кротостью таилась подспудная неприязнь, которая на повседневном языке обычно зовется ненавистью. Ненависть эта бушевала в Барчестере круглый год на глазах у всех. И тем не менее в Лондоне миссис Грантли возила Гризельду на вечерние приемы у миссис Прауди.

В те дни миссис Прауди почитала себя не меньшей из епископесс. Она открыла сезон в новом доме на Глостер-плейс, где по крайней мере парадные комнаты были достойны епископской супруги. Здесь имелась большая гостиная (очень внушительных размеров), вторая гостиная (тоже довольно внушительная, хотя ей недоставало одного угла, отнятого соседним домом) и третья, не то гостиная, не то каморка, где миссис Прауди любила сидеть, дабы все знали, что у нее есть третья гостиная. «Величественная анфилада», – как доверительно говорила миссис Прауди многим женам барсетширских священников. «О да, прекрасная анфилада, миссис Прауди!» – отвечали обычно жены барсетширских священников.

Некоторое время миссис Прауди тщетно ломала голову, какого рода приемами она составит себе известность. Ужины и балы, разумеется, исключались. Она не возражала, когда ее дочери танцевали ночи напролет в других домах – во всяком случае, не возражала в последнее время, поскольку модный свет того требовал, а молодые дамы могут кое-что сами за себя решать, – однако танцы в ее доме, непосредственно под епископским омофором, были бы грехом и скандалом. Что до ужинов, то они из всех приемов самые накладные.

– Не хочется думать, что мы посещаем знакомых только ради еды и питья, – говорила миссис Прауди женам барсетширских священников, – это означало бы, что у нас такие плотские желания.

– О да, миссис Прауди, к тому же это так вульгарно! – отвечали дамы.

Но те, кто постарше, с сожалением вспоминали щедрое гостеприимство барчестерского дворца в добрые старые времена епископа Грантли, да будет земля ему пухом! Одна пожилая супруга викария даже позволила себе невежливо заметить:

– Когда мы голодны, миссис Прауди, у нас у всех плотские желания.

– Было бы куда лучше, миссис Этхилл, если бы люди удовлетворяли их дома, – поспешно ответила миссис Прауди, в чем я, должен сказать, в корне с ней не согласен.

Однако conversazione не потворствуют плотским желаниям и не влекут непомерных издержек, с которыми связано их утоление. Само слово не вполне нравилось миссис Прауди: оно изрядно стерлось от долгого употребления и утратило модный лоск. И тем не менее в conversazione была необходимая духовность, не говоря уже об экономии. Что до моды, возможно, миссис Прауди могла вернуть слову его былое великолепие. Почему бы ей не стать законодательницей мод?

Она хотела устроить так, чтобы гости вели оживленный разговор или по крайней мере этому разговору внимали. Рассадить их на все диваны и кресла, что вмещаются в ее величественную анфиладу, и особенно на два кресла и козетку в дальней каморке (или малой гостиной, как называла ее миссис Прауди в разговорах с женами барсетширских священников), а те, кому места не хватит, пусть стоят, или «располагаются», как она выражалась. За два часа conversazione гостей четыре раза обносили чаем и кексом на подносе. Удивительно, как долго может прослужить один маленький кекс, если предлагать его через короткое время после обеда. Мужчины его не едят, а женщины вынуждены отказаться из-за отсутствия стола и тарелок. Миссис Джонс понимает, что не сможет съесть кусок рассыпчатого кекса, не нанеся серьезного ущерба своему лучшему платью. Просматривая хозяйственные записи за неделю и оценивая траты на conversazione, миссис Прауди видела, что избрала правильный путь.

Приглашение на чай вполне недурно, если удастся пообедать пораньше, а затем посидеть вкруг большого стола, хотя я советовал бы ставить джентльменам большие чашки, как для завтрака, а не крохотные дамские. И тогда, если вам достанутся приятные соседи, а тем более приятная соседка, вы сможете провести время с большим удовольствием. Однако я терпеть не могу, когда угощением обносят, если только это не лишняя рюмочка после обеда.

И впрямь, несносный и вульгарный обычай обносить гостей едой чрезвычайно распространился среди нас, второразрядных джентльменов с годовым доходом восемьсот фунтов: несносный, потому что он разрушает естественное удобство, и вульгарный, потому что это обезьянье подражание богачам. Герцог Омниум и леди Хартлтоп, безусловно, правы в том, что ввели этот обычай. Мои друзья, обедавшие в таких домах, говорят, что вино там подливают, едва успеваешь выпить, что баранину подают без задержки, а картофеленосец следует сразу за мясоносцем. Разумеется, это очень приятно, и мы должны признать, что наши перворазрядные вельможи знают толк в удобствах. Однако нам с доходом восемьсот фунтов не угнаться за ними в этом точно так же, как не угнаться за их театральными ложами и каретами. Разве я буду не прав, если скажу, что все наши виночерпии и мясоносцы – одна расторопная Филлида и соседский лавочник? И Филлида при всей ее расторопности, и лавочник, как бы споро тот ни двигался, не могут быстро подать обед двенадцати гостям, которым некий мидо-персидский закон воспрещает самим класть себе еду на тарелки. И вот прискорбный итог: обедая друг у друга, мы часто вообще остаемся без обеда. Филлида с картошкой является, когда мясо либо съедено, либо остыло и стало несъедобным, а Ганимед-лавочник, как ни белы его перчатки и как ни хорош галстук, не успевает наливать нам херес.

Намедни, видя даму без глоточка доброго вина, так нужного для ее пищеварения, я с поклоном предложил ей выпить со мной, однако она вытаращила глаза так, будто я, облаченный в одну лишь боевую раскраску, предложил ей сплясать дикий индейский танец. Я думал, она еще помнит времена, когда цивилизованные люди пили друг с другом.

Да благословит Господь славные времена, когда я салютовал приятелю бокалом всякий раз, как хотел выпить, и тянулся за горячей картошкой, когда считал нужным.

Думаю, в делах гостеприимства следует установить закон, что любая новая роскошь за нашим столом должна служить нашим гостям, а не нашему тщеславию. Подавать еду необычным порядком стоит для того, чтобы друзьям было удобнее есть, а не чтобы нам прослыть модными за счет их неудобств. Опять-таки, если я накрываю стол и буфет, желая порадовать друзей зрелищем изысканных и красивых вещей, я действую в соответствии с духом гостеприимства, но если я хочу, чтобы миссис Джонс умерла от зависти при виде моего столового серебра, то я очень низкий человек. В целом с этим согласятся все, но, если бы мы держались такой мысли в любых частных случаях, думаю, мы, обладатели годового дохода в восемьсот фунтов, угодили бы своим друзьям больше, чем всеми нынешними ухищрениями.

Нам, знающим про пакт Лофтон – Грантли, торжественно скрепленный двумя матерями, не вполне удобно предполагать, будто миссис Грантли повезла дочь к миссис Прауди из-за того, что там, по слухам, ждали лорда Дубелло. Безусловно, высокие договаривающиеся стороны иногда позволяют себе шаги, которые кое-кто назвал бы бесчестными; не исключено, что архидьяконша и впрямь думала про вторую тетиву для своего лука. Так или иначе, лорд Дубелло был у миссис Прауди, и Гризельда по чистой случайности села в уголке дивана неподалеку от свободного места, где его милость мог «расположиться», что тот довольно скоро и сделал.

– Хорошая погода, – проговорил он.

– Мы сегодня катались в экипаже, и нам показалось, что довольно холодно, – ответила Гризельда.

– Адски холодно, – согласился лорд Дубелло, затем поправил белый галстук и пригладил бакенбарды. Других усилий он к поддержанию разговора не прилагал, и Гризельда тоже, однако расположился он совершенно как пристало маркизу, и миссис Прауди это было очень приятно.

– Так любезно с вашей стороны, лорд Дубелло, – промолвила она, подходя и пожимая ему руку, – так любезно с вашей стороны посетить мое скромное чаепитие.

– Люблю такое, без всяких хлопот, – ответил его милость.

– Да, в этом-то и прелесть, вы согласны? Никаких хлопот, никакой суеты и пышности. Я считаю, общество должно давать возможность для обмена мыслями.

– Да, точно.

– А не есть и пить вместе, да, лорд Дубелло? Однако практика нашей жизни как будто показывает, что одно лишь удовлетворение животных потребностей способно свести людей вместе. Безусловно, это большая ошибка.

– Хотя хороший обед я тоже люблю, – сказал лорд Дубелло.

– О, конечно, конечно. Я не из тех, кто говорит, будто наши вкусы даны нам не ради нашего удовольствия. Зачем бы существовало все хорошее, если бы его не любили?

– Дать хороший обед – целая наука, – продолжал лорд Дубелло с несвойственной ему живостью.

– О да. Истинное искусство, которое я, со своей стороны, нисколько не презираю. Но мы же не можем постоянно есть, верно?

– Да. Постоянно не можем, – ответил лорд Дубелло с таким видом, будто скорбит об ограниченности своих возможностей.

Миссис Прауди перешла к миссис Грантли. В Лондоне эти две дамы поддерживали самые приятельские отношения, хотя в Барчестере вели непримиримую войну. Тем не менее внимательный наблюдатель заметил бы, что миссис Прауди знает разницу между епископом и архидьяконом.

– Чрезвычайно рада вас видеть, – сказала она. – Нет-нет, не двигайтесь, я не буду сейчас садиться. А почему не приехал архидьякон?

– Это совершенно невозможно, – ответила миссис Грантли. – У него в Лондоне нет ни одной свободной минуты.

– Если не ошибаюсь, вы пробудете тут недолго.

– Куда дольше, чем нам обоим хотелось бы. Лондонская жизнь ужасно меня утомляет.

– Но люди определенного положения вынуждены ее терпеть, – сказала миссис Прауди. – Епископ, например, должен заседать в парламенте.

– Вот как? – спросила миссис Грантли, как будто не знала об этой стороне епископских обязанностей. – Как хорошо, что от архидьяконов такого не требуется.

– Да, от них ничего подобного не требуется, – очень серьезно проговорила миссис Прауди. – Но как необычайно мила сейчас мисс Грантли! Я слышала, она имеет определенный успех.

Последние слова были довольно болезненны для материнского сердца. Весь свет, безусловно, признал Гризельду первой красавицей сезона. Маркизы и лорды состязались за ее улыбки, целые газетные абзацы посвящали ее профилю. Тяжело после такого слышать, что она «имеет определенный успех», будто речь о какой-нибудь смазливой розовощекой молочнице.

– Разумеется, тут ей не сравниться с вашими дочерями, – произнесла миссис Грантли очень тихо.

Модный мир отнюдь не воспевал красоту обеих мисс Прауди. Их мать сполна почувствовала укол, однако здесь было не место для битвы. Она мысленно записала обиду, приберегая ее для Барчестера и капитула. Такие долги миссис Прауди обычно возвращала, если у нее были для этого средства.

– Ах, я вижу, здесь мисс Данстейбл, – проговорила она, видя, что упомянутая дама вошла в комнату.

И миссис Прауди унеслась встречать важную гостью.

– Так это и есть conversazione? – спросила та, по обыкновению ничуть не понижая голос. – Что ж, очень мило. Это ведь означает «разговор», верно, миссис Прауди?

– Ха-ха-ха! Мисс Данстейбл, вы бесподобны!

– Но ведь правда? И чай с кексами? А когда нам надоест разговаривать, мы уйдем, да?

– Но за три часа вы никак не устанете.

– Я-то никогда не устаю говорить, это все знают. А, епископ, здравствуйте. Прекрасная затея это conversazione, верно?

Епископ потер руки, улыбнулся и согласился с последними словами.

– Миссис Прауди так хорошо удаются ее маленькие приемы, – сказала мисс Данстейбл.

– Да, да, – ответил епископ. – Льщу себя мыслью, что удаются. Разумеется, мисс Данстейбл, вы привыкли к куда большему размаху.

– Я! Помилуйте! Больше всего я ненавижу всякую пышность. Конечно, я должна делать, что мне велят. Жить в большом доме, держать трех лакеев по шесть футов ростом. И еще кучера в парике больше головы и таких огромных лошадей, что они меня пугают. А иначе меня объявят сумасшедшей и отстранят от управления моими собственными делами. Но что до пышности, я ее ненавижу. И думаю, мне тоже стоит устраивать у себя conversazione. Надеюсь, миссис Прауди заглянет ко мне и даст несколько дельных советов.

Епископ вновь потер руки и сказал, что непременно заглянет. От разговоров с мисс Данстейбл он всегда приходил в некоторое смущение, поскольку не мог понять, всерьез она говорит или шутит. Поэтому он пробормотал какие-то извинения и затрусил прочь, а собеседница мысленно улыбнулась его слишком очевидной растерянности. Мисс Данстейбл была по натуре открыта и великодушна, но слишком долго жила среди людей, не стоящих открытости и великодушия. К тому же она была умна, умела быть ехидной и давно убедилась, что окружающему миру лучше показывать эти качества, нежели доброту. Так она жила из месяца в месяц, из года в год, возможно не становясь добрее, но по-прежнему сохраняя теплую привязанность к тем, кого по-настоящему любила. И еще она понимала, что живет неправильно, что богатство, которое она якобы не ставит ни во что, разъедает ей душу – не своим блеском, а тем образом жизни, которого оно требует. Она видела, что постепенно становится злой насмешницей, но, даже упрекая себя, не знала, как разорвать порочный круг.

Черные стороны человеческой натуры так примелькались ее глазам, что уже не внушали ей должного ужаса. Столько промотавшихся кутил искали ее руки, столько пиратов надеялись удержаться на плаву за счет ее богатств, что она перестала считать это низостью и подлостью. Она сражалась собственным оружием – умом и силой воли, и ее это полностью устраивало.

У нее было несколько настоящих друзей, и среди них она смело говорила настоящим голосом то, что считала нужным. И как же она тогда отличалась от той мисс Данстейбл, перед которой заискивала миссис Прауди, которую обхаживал герцог Омниум, а миссис Гарольд Смит называла своей задушевной подругой! Если бы только она нашла среди этих друзей единственного спутника, который поможет ей нести бремя богатства! Но где найти такого спутника ей, с ее острым умом, громким смехом и несметными деньгами? Все внешнее в мисс Данстейбл привлекало тех, кого она презирала, и отталкивало тех, с кем могла бы связать свою судьбу.

Тут она увидела миссис Гарольд Смит, которая заехала минут на двадцать оглядеть величественную анфиладу миссис Прауди.

– Так вас можно поздравить, – с жаром сказала приятельнице мисс Данстейбл.

– О нет, ради всего святого, не поздравляйте, чтобы не пришлось брать поздравления назад, а это всегда так неприятно.

– Но мне сказали, лорд Брок вчера за ним посылал.

Лорд Брок был тогдашним премьер-министром.

– Да, и Гарольд пробыл у него весь день. Но он не может закрыть глаза, открыть рот и принять Божий дар, как пристало умному человеку. Он вечно торгуется, а ни одному премьер-министру это не по вкусу.

– Не хотелось бы мне быть в его шкуре, если ему придется сказать дома, что торг сорвался.

– Ха-ха-ха! Да, я уж не смолчу. Но что делать нам, бедным женщинам? Когда все определится, дорогая, я сразу вам напишу.

Тут миссис Гарольд Смит как раз завершила обход комнат и потребовала свою карету.

– Прекрасный профиль, не правда ли? – заметила мисс Данстейбл миссис Прауди некоторое время спустя. Разумеется, речь шла о профиле Гризельды Грантли.

– Прекрасный, не спорю, – ответила миссис Прауди. – Жаль, что это ничего не значит.

– Джентльмены считают, это значит очень много.

– Не уверена. Она рта раскрыть не умеет. Сидит рядом с лордом Дубелло почти час, а не сказала и трех слов.

– Но, дорогая моя миссис Прауди, кто может разговаривать с лордом Дубелло?

Миссис Прауди подумала, что уж ее-то дочь Оливия сумела бы с ним поговорить, представься ей такой случай, но Оливия вообще так умна и образованна. Однако, как раз когда две дамы смотрели на молодую пару, лорд Дубелло заговорил.

– С меня, наверное, хватит, – сказал он Гризельде.

– Полагаю, у вас есть и другие светские обязанности, – ответила та.

– Да, я поеду к леди Клэнтерброкс.

И он откланялся. За весь вечер между ним и мисс Грантли не прозвучало ни слова, кроме приведенных в этой хронике, однако свет отметил это как исключительные знаки внимания. Миссис Грантли по пути домой засомневалась, следует ли противодействовать союзу, к которому столь очевидно стремится глава великой хартлтопской фамилии. Осмотрительная мать еще ничего не сказала дочери, но разговор назревал. Очень хорошо, что леди Лофтон спешит в Лондон, но какой от этого прок, если лорд Лофтон не станет заглядывать на Брютон-стрит?

В то самое время, когда леди Лофтон собиралась в Лондон, Марк Робартс получил спешное письмо, требующее ехать в столицу на день или два, не для развлечения, а по делу. Письмо было от его неутомимого друга Соуэрби.

Судя по этому письму, мистер Соуэрби чувствовал, что должен как-то возместить другу причиненный вред. Так оно и было. Свет не знал человека более легкомысленного, чем депутат парламента от Западного Барсетшира. Он без зазрения совести проматывал свои и чужие деньги, ему ничего не стоило разорить друга, но тем не менее он готов был в лепешку разбиться, чтобы оказать приятелю услугу, если подворачивался удобный случай.

Соуэрби и впрямь любил Марка Робартса, насколько вообще был способен на это чувство. Он понимал, что нанес тому почти непоправимый ущерб и, очень вероятно, на этом не остановится – вернее, точно не остановится, но, если будет возможность отплатить ему за чужой счет, непременно это сделает. И вот такая возможность представилась; Соуэрби поручил сестре не давать новому лорду Малого мешка и минуты покоя, пока тот не согласится похлопотать за Марка Робартса.

Письмо от Соуэрби Марк сразу показал жене, радуясь, что там нет ни слова про злополучный вексель. Знай он Соуэрби получше, он бы понимал, что этот джентльмен не говорит о денежных делах, пока не придет их последний срок.

– Ты не любишь мистера Соуэрби, – сказал он, – но согласись, это очень любезно с его стороны.

– Я не люблю того, что о нем слышу, – ответила миссис Робартс.

– Но что мне делать, Фанни? Как он говорит, почему бы мне не получить эту пребенду?

– Она ведь не помешает твоим заботам о приходе?

– Ничуть, при таком расстоянии от города. Я подумывал отказаться от старого Джонса, но, разумеется, если я приму пребенду, мне нужен будет младший священник.

Жена не нашла в себе смелости его отговаривать – какая жена викария стала бы отговаривать мужа от выгодного и почетного места? Однако все это ей не особо нравилось. Она боялась чолдикотского данайца, даже если тот принес в дар пребенду. И что скажет леди Лофтон?

– А как ты считаешь, Марк, тебе действительно надо ехать в Лондон?

– Конечно, если я решу принять любезность Гарольда Смита.

– Наверное, лучше ее принять, – сказала Фанни, чувствуя, быть может, что бесполезно надеяться на иное решение.

– Пребендами обычно не швыряются, Фанни. Как я буду смотреть в глаза детям, если откажусь от такой прибавки к доходу?

Итак, решили, что он немедленно поедет в Сильвербридж и отправит телеграмму, а в Лондон тронется на следующий день.

– Но конечно, ты должен прежде повидать леди Лофтон, – сказала Фанни, как только они обо всем договорились.

Марк предпочел бы избежать визита к леди Лофтон, но чувствовал, что это было бы невежливо и неприлично. Да и что страшного сказать ей, что он надеется получить бенефиций от нынешнего правительства? Для священника нет ничего постыдного в звании барчестерского пребендария. Сама леди Лофтон всегда была чрезвычайно любезна с пребендариями, особенно с маленьким доктором Берслемом, тощим человечком, недавно отдавшим долг природе. Она поддерживала хорошие отношения с канониками, и ее неприязнь к епископу Прауди как раз и началась с его вмешательства в дела соборного причта – вернее, с вмешательства его жены и капеллана. Марк Робартс убеждал себя, что леди Лофтон обрадуется его счастью, но сам в это не верил. Она уж точно возмутится даром чолдикотского данайца.

– Надо же, – сказала она, когда викарий с некоторым трудом разъяснил все обстоятельства дела. – Что ж, мистер Робартс, поздравляю вас с новым влиятельным покровителем.

– Полагаю, леди Лофтон, вы согласитесь, что я могу принять этот бенефиций без всякого ущерба для моих обязанностей во Фрамли, – ответил он, благоразумно оставляя без внимания ее выпад в сторону его друзей.

– Надеюсь, что так. Конечно, вы еще очень молоды, мистер Робартс, а такие привилегии обычно достаются пожилым священникам.

– Но вы же не хотите сказать, что я должен отказаться?

– Каким был бы мой совет, если бы вы и впрямь пришли за советом, я не готова ответить так быстро, а поскольку вы, как я понимаю, уже приняли решение, то и задумываться не буду. Что ж, желаю вам счастья и надеюсь, что это будет вам ко благу.

– Вы же понимаете, леди Лофтон, я ее еще не получил.

– О, я думала, вам ее предложили; вы говорили о новом министре так, будто она у вас уже в кармане.

– О, нет, конечно. Каково его влияние в этом вопросе, мне неизвестно. Однако мой корреспондент заверил меня…

– Мистер Соуэрби, вы хотите сказать. Почему вы не называете его по фамилии?

– Мистер Соуэрби заверил меня, что мистер Смит попросит и что его просьбу, вероятно, удовлетворят.

– О, конечно. Мистер Соуэрби и мистер Гарольд Смит вдвоем добьются чего угодно. Именно такие люди в наши дни всего добиваются. Что ж, мистер Робартс, желаю вам счастья.

И она в знак искренности протянула ему руку, которую Марк пожал, решив воздержаться от дальнейшего обсуждения. Он прекрасно видел, что леди Лофтон говорит с ним холоднее обычного, и намеревался когда-нибудь с ней объясниться. Он спросит, почему она так часто встречает его насмешками и так редко – прежней радушной улыбкой. В ее честности он не сомневался и рассчитывал на правдивый ответ. И если он убедит ее вернуться к прежним добросердечным отношениям, то возвращение это будет искренним. Однако сейчас Марк не мог завести такой разговор. С визита мистера Кроули прошло всего два дня, и очень возможно, что мистер Кроули приходил по просьбе леди Лофтон. Марк знал за собой вину и потому не мог требовать объяснений, но он исправится, и тогда можно будет поговорить.

– Хотели бы вы жить часть года в Барчестере? – спросил он жену и сестру в тот вечер.

– Мне кажется, очень хлопотно жить на два дома, – ответила жена, – да нам и тут хорошо.

– Мне всегда нравились кафедральные города, – сказала Люси.

– А Барчестер из них самый лучший, – подхватил Марк.

– Но если мы будем держать два дома, на это уйдет весь дополнительный доход, – заметила благоразумная Фанни.

– Можно сдавать дом вместе с мебелью каждое лето, – сказала Люси.

– Но осенью мне надо будет приезжать туда, и я, безусловно, хотел бы часть зимы проводить во Фрамли, иначе совсем не буду видеться с Лофтоном. – Тут викарий, возможно, подумал об охоте, а потом вновь о своем желании исправиться.

– А я бы с радостью уехала отсюда на всю зиму, – сказала Люси, думая, что принесла ей прошлая зима.

– Но где взять денег, чтобы обставить огромный старый дом? Марк, умоляю, не затевай ничего необдуманного. – И жена ласково положила ладонь на его руку.

Так они обсуждали будущую пребенду вечером перед его отъездом в Лондон.

Политическая борьба, которую Гарольд Смит вел последние десять лет, наконец-то увенчалась победой. Прежний лорд Малого мешка подал в отставку, возмущенный планами премьер-министра на индийскую реформу, и после долгих переговоров его место занял Гарольд Смит. Нельзя сказать, что премьер-министр хотел видеть на этой должности именно Гарольда Смита, но премьер-министр был отчасти связан обстоятельствами. Последнее его крупное назначение было настолько непопулярно, что он сам, при всей своей несомненной популярности, сделался мишенью всенародных нападок. «Юпитер» с уничижительной иронией спрашивал, неужели в дни королевы Виктории собрание всех возможных пороков служит пропуском в кабинет. Оппозиция в обеих палатах, облачившись в доспехи нравственности, обличала его с праведным гневом политических Ювеналов, и даже собратья по партии в отчаянии воздевали руки. Все это вынуждало премьер-министра выбрать человека, против которого ни у кого не будет особенных возражений. Гарольд Смит жил с собственной женой, и долги у него были не больше обыкновенного. Он не держал скаковых лошадей и, как сейчас впервые узнал лорд Брок, читал в провинциальных городах лекции на популярные темы. У него был достаточно надежный избирательный округ, и он мог говорить в палате как заведенный. Более того, лорд Брок сильно подозревал, что вся его министерская машина скоро развалится. Собственная репутация лорда Брока была неплоха, но ее не хватило и на него, и на его новоизбранного друга. В этих обстоятельствах он и пригласил Гарольда Смита на освободившее место лорда Малого мешка.

Новый лорд Малого мешка чрезвычайно гордился своим назначением. В последние три-четыре месяца они с мистером Сапплхаусом условились сокрушить министерство. «Такой диктат невозможно терпеть», – объявил сам Гарольд Смит, собираясь голосовать за недоверие правительству ее величества. И мистер Сапплхаус полностью его поддержал. Он был Юноной, чьи прелести отверг гнусный старый Парис, и точно знал, как проголосует в день отмщения. Теперь взгляды Гарольда Смита полностью переменились. Премьер-министр выказал мудрость, обратившись к правильному человеку и влив в свой кабинет свежую кровь. Народ вновь ощутит уверенность, и палата общин, возможно, тоже. Что до мистера Сапплхауса, его надо будет по возможности убедить. Но в конце концов, мистер Сапплхаус еще не всё.

Марк Робартс приехал в Лондон и на следующий день с утра отправился в департамент Малого мешка. Департамент этот располагался вблизи от Даунинг-стрит и верховных правительственных богов. Само здание, правда, выглядело довольно неприглядно, поскольку покосилось с одного бока, выпирало с фасада, почернело от копоти и грязи и было начисто лишено как архитектурных красот, так и современных научных улучшений, зато местоположение придавало ему значительности и все тамошние клерки считали себя важными людьми. Со своим другом Соуэрби Марк увиделся накануне и договорился встретиться с ним утром у нового министра. Пришел он чуть заранее, чтобы поболтать с братом.

Марка изумило, какую перемену произвело в его брате назначение на высокий пост. Джек Робартс всегда был молодым человеком приятной наружности, но его слегка портила вихляющая походка и небрежность, чтобы не сказать неряшливость, в одежде. Сейчас он являл собой полное совершенство: щегольской фрак сидел безупречно, ни один волос не выбивался из прически, жилет и брюки сияли новизной, а зонт, стоящий в угловой стойке для зонтов, был маленький, аккуратный и фасонистый.

– Смотрю, ты теперь большой человек, Джон, – сказал Марк.

– Про это не знаю, – ответил брат. – Знаю только, что дел у меня невпроворот.

– Надо же! Я думал, у тебя самая легкая служба.

– Общее заблуждение! Из-за того, что мы, личные секретари, не исписываем целые листы по пятнадцать строк на страницу и пять слов в строке, люди думают, будто мы бездельничаем. Вот глянь. – Он небрежно придвинул в сторону брата десяток записочек. – Я тебе скажу, Марк, нелегко управляться с протекцией кабинетного министра. Сейчас я должен каждому написать лестное письмо, но при этом я всем им откажу.

– Трудное, должно быть, дело.

– Трудное – мягко сказано. Но тут, в сущности, главное – набить руку. Сообразить, как «из жалящего, злого слова „нет“ исторгнуть жало». Я этим занимаюсь каждый день, и, уверен, все довольны.

– Может быть, твои отказы лучше иных согласий.

– Я не это хотел сказать. Все мы, личные секретари, делаем одно и то же. Поверишь ли? Я извел три стопы бумаги, отвечая, что в департаменте Малого мешка нет вакансии посыльного. Семь титулованных дам просили за своих любимых лакеев. Но… вот и лорд Малого мешка!

Прозвонил колокольчик, и личный секретарь, вскочив из-за стола, умчался в кабинет великого человека.

– Он примет тебя сию минуту, – сказал он, вернувшись. – Баггинс, проводите преподобного мистера Робартса к лорду Малого мешка.

Баггинс был посыльный, за чье невакантное место так пылко состязались титулованные дамы. И Марк, следуя за ним, вступил в следующий кабинет.

Если человека так сильно преображает место личного секретаря, то насколько же сильнее его преображает министерская должность! Марк, войдя в кабинет, едва поверил, что перед ним тот самый Гарольд Смит, которого миссис Прауди бесцеремонно прервала в барчестерском лекционном зале. Тогда он был сердит, раздражителен, ничтожен и неуверен в себе. Теперь он стоял у собственного официального камина и светился покровительственной улыбкой. Ему чрезвычайно приятно было стоять тут, засунув руки в карманы брюк, и чувствовать себя министром с головы до пят. Соуэрби тоже был здесь и стоял на заднем плане, изредка подмигивая священнику из-за министерского плеча.

– А, Робартс, рад вас видеть. Кстати, какое совпадение, что ваш брат – мой личный секретарь!

Марк признал, что совпадение и впрямь удивительное.

– Очень толковый молодой человек, и если будет стараться, то справится.

– Я уверен, что он справится, – ответил Марк.

– Что ж, думаю, да. Так чем я могу быть вам полезен, Робартс?

Тут мистер Соуэрби включился в разговор и сказал, что мистер Робартс сам не намеревался ни о чем просить, но, по мнению друзей, более других клириков достоин барчестерской пребенды и готов принять бенефиций по ходатайству столь уважаемого им человека, как новый лорд Малого мешка.

Министру не особо понравилась эта речь, лишившая его возможности выслушать ожидаемое прошение Марка Робартса. Тем не менее он был чрезвычайно любезен.

– Не возьмусь твердо объявить, каковы намерения лорда Брока касательно вакантного барчестерского бенефиция. Я говорил с его милостью, и у меня есть некоторые основания полагать, что к моему мнению прислушаются. Никаких конкретных обещаний не прозвучало, однако я осмелюсь допустить, что результат будет положительный. Если так, я буду очень рад поздравить мистера Робартса с назначением на должность, которую, я уверен, он будет исполнять достойно, благочестиво и в духе братской любви.

Тут мистер Соуэрби снова подмигнул и сказал, что считает дело решенным.

– Нет, Натаниэль, оно еще не решено, – сказал осторожный министр.

– Считай, решено, – возразил Соуэрби. – Мы все знаем, что означают эти экивоки. Большие люди, Марк, никому ничего прямо не обещают – даже себе баранью ногу, что жарится у них на кухне. В наши дни нужно быть осторожным, верно, Гарольд?

– Абсолютно необходимо, – согласился Гарольд Смит, мудро качая головой. – Ну, Робартс, кто дальше?

Эти слова были обращены к личному секретарю, который явился доложить о каком-то важном посетителе.

– Ах да. Тогда, с вашего позволения, я распрощаюсь, поскольку немного спешу. И помните, мистер Робартс, я сделаю для вас, что смогу, но вы должны четко понять, что я ничего не обещаю.

– Конечно, конечно, никаких обещаний, – сказал Соуэрби.

И, направляясь к Чаринг-Кроссу под руку с Робартсом, он принялся вновь навязывать тому великолепного охотничьего жеребца, который без дела простаивает в чолдикотской конюшне.

В своей решимости выхлопотать другу хорошее место мистер Соуэрби полагался не на одну лишь близость к лорду Малого мешка. Он чувствовал, что для такого случая стоит задействовать более высокие связи, и потому изложил дело герцогу – не напрямую, а через мистера Фодергилла. Никто не посмел бы обратиться с такой просьбой непосредственно к герцогу. О женщине, лошади или картине герцог мог иногда поговорить, но по всем другим вопросам к нему обращались через мистера Фодергилла. Тот сумел подать это так, что перекупить фрамлейского священника с лофтоновской стороны – вполне достойная добыча для амаликитян. Таким образом Омниум и его соратники получали опору даже и в соборной ограде. И все знали, что мистер Робартс имеет влияние на самого лорда Лофтона. Итак, герцог Омниум сказал премьер-министру слово-другое, а слова герцога Омниума значили очень много даже и для лорда Брока. В итоге Марк Робартс действительно получил пребенду, но узнал об этом лишь через несколько дней после возращения во Фрамли.

Мистер Соуэрби не забыл сказать фрамлейскому викарию об «экстраординарных хлопотах», предпринятых ради него герцогом.

– Уж не знаю, когда он последний раз за что-нибудь такое брался, – сказал мистер Соуэрби, – и будьте уверены, он не стал бы за вас хлопотать, если бы вы не поехали в Гатерумский замок по его приглашению; Фодергилл и говорить бы с ним об этом не стал. И хотя не дело мне принижать своих друзей, думаю, слова герцога были куда действеннее, чем все торжественные клятвы лорда Малого мешка.

Марк, разумеется, выразил свою признательность в подобающих выражениях и купил-таки жеребца за сто тридцать фунтов.

– Он этих денег стоит, – сказал Соуэрби, – и я лишь потому так настаивал, что, когда Тозер потребует уплаты, вам придется отдать что-то около этой суммы.

Марку не пришло в голову спросить, почему бы не продать лошадь кому-нибудь другому и не передать деньги обычным способом. Однако мистера Соуэрби это бы не устроило.

Марк знал, что жеребец и впрямь хорош, так что в гостиницу вернулся наполовину гордый своим приобретением. Но как объяснить покупку жене и как поставить жеребца в конюшню безо всяких оправданий? Впрочем, при теперешних доходах он вполне мог позволить себе новую лошадь когда пожелает. Марк гадал, что скажет мистер Кроули, когда услышит о покупке. Последнее время он часто думал, что скажут о нем друзья и соседи.

В городе он пробыл уже два дня и на следующий день после завтрака собирался ехать обратно, чтобы добраться до Фрамли в пятницу утром. Однако в тот вечер его ждала неожиданность: как раз когда он собирался идти спать, в гостиничную кофейню вошел лорд Лофтон. Вошел быстрым шагом, багровый от гнева.

– Робартс, – сказал он, подходя к другу и пожимая протянутую руку, – что ты знаешь про Тозера?

– Тозера… какого Тозера? Я слышал, Соуэрби про него как-то говорил.

– Конечно слышал. Ты сам же мне о нем и писал, если не ошибаюсь.

– Очень вероятно. Помню, Соуэрби упоминал его в связи с твоими делами. Но почему ты спрашиваешь о нем меня?

– Он не просто мне написал. Он ворвался ко мне в комнату, когда я переодевался к обеду, и имел наглость заявить, что, если я не погашу мой вексель на восемьсот фунтов, он подаст ко взысканию.

– Но ты же все уладил с Соуэрби?

– Уладил. И очень большой ценой. Чтобы не поднимать шум, я, как дурак, заплатил ему все, что он требовал. Это неприкрытый обман, и, если это будет продолжаться, я больше молчать не стану.

Робартс огляделся, но, по счастью, в комнате, кроме них, никого не было.

– Ты же не хочешь сказать, что Соуэрби тебя обманул? – спросил священник.

– Очень на то похоже, и я тебе честно скажу, что больше не стану этого терпеть. Несколько лет назад я по вине этого человека сделал большую глупость. Но четыре тысячи фунтов должны были полностью покрыть мой проигрыш. Я уже заплатил три раза по стольку и, клянусь небом, ничего больше не заплачу, не выведя всю эту историю на свет.

– Ничего не понимаю. Что за вексель? На нем твое имя?

– Да. Я от своего имени не отрекаюсь и при крайней необходимости заплачу, но не раньше, чем этим займутся мой стряпчий и суд.

– Но я думал, все векселя оплачиваются?

– Я дал его Соуэрби для продления старых, а теперь мне предъявляют тот, что я уже на самом деле оплатил.

Марк не мог не вспомнить о двух документах, которые подписал. Оба, несомненно, были у Тозера или у другого ростовщика, и оба могли ему предъявить – второй сразу после оплаты первого. И еще он вспомнил слова Соуэрби про покрытие разных мелочей, о чем и сказал Лофтону.

– По-твоему, восемьсот фунтов – мелочь? По-моему, нет.

– Наверное, столько не потребуют.

– Я тебе говорю, что с меня столько потребовали. Человек, который назвался другом Тозера, хотя он, наверное, сам Тозер и есть, клялся, что подаст в суд, если деньги не поступят в течение десяти дней. Когда я ему объяснил, что это возобновление старого векселя, он сказал, что его друг отдал по этому векселю полную сумму.

– Соуэрби сказал, что тебе, наверное, придется выкупить его фунтов за десять. Я бы на твоем месте столько и предложил.

– Я не намерен нисколько ему предлагать, но поручу это стряпчему и велю не выгораживать ни меня, ни кого другого. Я не позволю Соуэрби выжимать меня, как лимон.

– Но, Лофтон, ты как будто бы злишься на меня.

– Ничего подобного. Но я решил тебя предостеречь; мои с ним дела последнее время шли через тебя, а значит…

– Но я занялся этим только по твоей и его просьбе, потому что хотел вам обоим помочь. Надеюсь, ты не хочешь сказать, будто я связан с этими векселями.

– Я знаю, что между ним и тобой есть дела по поводу векселей.

– Ты что, обвиняешь меня, будто я как-то заинтересован в том, что ты назвал обманом?

– Я знаю одно: это был обман, и он продолжается.

– Но ты не ответил на мой вопрос. Ты меня обвиняешь? Если да, то тебе лучше и впрямь пойти к своему стряпчему.

– Так я и поступлю.

– Отлично. Но я в жизни не слышал более вздорных и несправедливых упреков. Исключительно чтобы помочь тебе, исключительно по твоей просьбе я поговорил с Соуэрби о твоих денежных делах. Затем по его просьбе, вытекающей из твоей просьбы, я написал тебе письмо. И вот результат.

– Я тебя не обвиняю, Робартс, но я знаю, у тебя дела с этим человеком. Ты мне сам говорил.

– Да, он попросил его выручить, и я выписал ему вексель.

– Только один?

– Сперва один, потом тот же самый возобновленный, или не совсем тот же самый, но вместо него. Первый был на четыреста фунтов, второй на пятьсот.

– Тебе придется оплатить оба, и все, конечно, скажут, что это за барчестерскую пребенду.

Удар был страшен. Ни одно из прежних пугающих обстоятельств не могло сравниться с нынешним обвинением. Марк был совершенно раздавлен представшей ему картиной собственного позора и унижения. Он ничего не ответил, просто стоял спиной к камину, глядя в дальнюю стену. До сей минуты он смотрел в лицо лорду Лофтону, но сейчас ему подумалось, что лорд Лофтон уже ничего не значит. Лорд Лофтон и мать лорда Лофтона больше не принадлежат к числу его доброжелателей. И кто к ним принадлежит, кроме жены, на которую он навлекает все эти несчастья?

Мысли стремительно проносились у него в голове. Можно было немедленно отказаться от якобы купленной барчестерской пребенды. Пойти к Гарольду Смиту и сказать, что он от нее отказывается. Затем вернуться домой и рассказать обо всем жене – и леди Лофтон тоже, если это еще будет иметь смысл. Договориться об оплате обоих векселей, не задавая вопросов о ее справедливости, не жалуясь никому, даже Соуэрби. Отдавать, если потребуется, до половины дохода в руки банкира Форреста, пока долг не будет оплачен. Продать всех лошадей. Уволить лакея и конюха. Быть мужчиной и хотя бы попытаться вновь начать правильную жизнь. Сейчас он всей душой ненавидел свое безумие, ввергшее его в это ужасное положение. Зачем он здесь, в Лондоне, с Гарольдом Смитом и Соуэрби, выпрашивает незаслуженную церковную должность, покупает лошадей, договаривается о просроченных векселях? Совесть не находила этому оправданий. Мистер Кроули был прав, когда назвал его отступником.

Лорд Лофтон, который во время их пикировки все больше распалялся гневом, раз или два прошел по комнате; за это время ему пришло в голову, что он и впрямь был не вполне справедлив. Он пришел сюда с намерением излить свою обиду на Соуэрби и попросить Робартса передать упомянутому джентльмену, что, если ему, лорду Лофтону, станут еще докучать тем векселем, он передаст все в руки стряпчего. А вместо этого он принялся обвинять Робартса. Что Робартс в последних денежных делах брал сторону Соуэрби, злило молодого лорда, и теперь он выразил свои чувства в более сильных выражениях, чем намеревался.

– Тебя самого, Марк, – сказал он, останавливаясь напротив Робартса, – я нисколько задеть не хотел.

– Вы сказали более чем достаточно, лорд Лофтон.

– Ты не можешь удивляться, что я зол на то, как со мной поступили.

– Ты мог бы разделить тех, кто поступил с тобой дурно, если это и впрямь было так, и тех, кто всячески хотел тебе помочь. Что мне как священнику не следовало принимать никакого участия в этих делах, я полностью сознаю. Что страшной глупостью было дать мистеру Соуэрби вексель, тоже уже понял. Возможно, и правильно, что мне сказали об этом довольно грубо, но я точно не ждал такого от тебя.

– Ладно, я погорячился. Вопрос, что нам теперь делать?

– Ты сказал, что собираешься делать. Передать все в руки стряпчего.

– Не для того, чтобы тебя изобличить.

– Изобличить меня! Можно подумать, что твои деньги шли через мои руки.

– Ты меня не понял. Я ничего такого не имел в виду. Но вдруг в случае юридического процесса всплывут твои дела с Соуэрби?

– Мои дела с Соуэрби состоят в том, что мне, возможно, придется выплатить большую сумму, за которую я не получил решительно никакой выгоды.

– А что скажут про барчестерскую пребенду?

– После твоего обвинения я должен буду от нее отказаться.

Тут в комнату вошли три или четыре джентльмена, и разговор между друзьями прекратился. Они по-прежнему стояли у камина, но в следующие несколько минут не произнесли ни слова. Робартс ждал, когда лорд Лофтон уйдет, а лорд Лофтон еще не сказал всего, что собирался сказать. Наконец он начал почти шепотом:

– Думаю, лучше всего попросить Соуэрби, чтобы он завтра пришел ко мне, и, думаю, тебе тоже стоит быть при этом разговоре.

– Не вижу надобности в моем присутствии, – сказал Робартс. – Я и без того слишком много вмешивался в твои дела, уволь меня от продолжения.

– Конечно, я не могу заставить тебя прийти, но, думаю, это будет только справедливо в отношении Соуэрби, а мне ты окажешь услугу.

Робартс несколько раз прошелся по комнате, пытаясь понять, как лучше будет поступить в нынешнем затруднительном положении. Если его имя прозвучит в суде, если в газетах напишут, что он посредничал в передаче векселей, то ему конец. Он уже понял со слов лорда Лофтона, как общественное мнение истолкует его роль. А его жена… как она переживет такой позор?

– Я встречусь завтра с Соуэрби у тебя при одном условии, – сказал он наконец.

– Что за условие?

– Если ты скажешь твердо, что не подозреваешь меня в корыстном интересе, касается это твоих дел с Соуэрби или чьих-либо еще.

– Я ни в чем таком тебя не подозревал. Но я и правда думаю, что он втянул тебя в нехорошую историю.

– И это правда – мне придется платить по векселям. Но ты прекрасно знаешь, что я не получил ни шиллинга. Я взялся помочь человеку, которого считал сперва твоим другом, потом – моим, и вот что из этого вышло.

Лорд Лофтон наконец дал требуемое заверение, и они сели за один из кофейных столов. Робартс пообещал отложить возвращение во Фрамли до субботы, чтобы завтра днем увидеться с Соуэрби на квартире лорда Лофтона в Олбени. Как только они обо всем условились, лорд Лофтон ушел.

Бедный Марк провел тяжелую ночь. Очевидно, лорд Лофтон думал, если и не думает теперь, что барчестерская пребенда получена за определенные денежные услуги. Ничего хуже Марк и помыслить не мог. Прежде всего, это была бы симония, причем симония неописуемо гнусная. Одна эта мысль наполняла Марка ужасом и отвращением. Возможно, подозрения лорда Лофтона успокоены, но другие подумают то же самое, и их уже не разубедишь; эти другие будут из числа тех, кто всегда злорадствует, узнав, что священник попался на нехороших делишках.

А тут еще злосчастная лошадь, из-за которой он не сможет сказать, будто не получил от мистера Соуэрби ничего ценного! Что делать с ней? И в последнее время он тратил больше, чем мог себе позволить. Если придется отказаться от пребенды, нынешняя поездка в Лондон будет глупейшим расточительством. А Марк уже решил, что откажется от нее, но затем передумал, как часто делают люди, угодившие в неприятное положение. Путь, который он наметил себе в первом потрясении от слов лорда Лофтона, путь бедности, насмешек, лишений и гибели всех честолюбивых надежд, был единственно верным, как вновь и вновь мысленно повторял Марк. Однако до чего же трудно нам отказаться от честолюбивых надежд и добровольно предать себя лишениям, бедности и насмешкам!

Впрочем, на следующее утро он мужественно отправился в департамент Малого мешка, дабы известить Гарольда Смита, что больше не хочет барчестерской пребенды. Там он застал брата, который по-прежнему писал титулованным дамам искусные записки о невакантной должности Баггинса, однако сам лорд Малого мешка еще не прибыл. Возможно, он заглянет после начала парламентского заседания, часа в четыре или чуть позже, но утром его точно не будет. Очевидно, свои обязанности лорд Малого мешка исполнял в другом месте. Возможно, он брал работу домой, что не такая уж редкость среди особо рьяных чиновников.

Марк подумал было открыться брату и передать дело через него, но смалодушничал, или, вернее будет сказать, послушался голоса осмотрительности. Лучше всего, подумал он, первым делом сказать жене, а уж потом остальным. Так что он немного поболтал с братом и ушел.

День до часа назначенной встречи тянулся невыносимо долго, но наконец час этот наступил, и ровно с ударом колокола Марк свернул с Пикадилли к Олбени. Когда он шел через двор, его окликнули сзади.

– Пунктуальны, как большие часы на Барчестерской башне, – произнес мистер Соуэрби. – Вот что значит зов великого человека, мистер Пребендарий.

Марк обернулся и машинально протянул руку мистеру Соуэрби, дивясь, до чего тот весел и беспечен.

– Вы получили известия от лорда Лофтона, – скорбно проговорил Марк.

– Получил известия! О да, я получил от него известия. Я вам скажу, Марк, – пока они шагали по коридору, Соуэрби перешел почти на шепот, – Лофтон – сущий младенец в денежных делах. Лучший малый в мире, но дитя в денежных делах.

Тут они вошли в комнаты его милости. У лорда Лофтона вид тоже был довольно скорбный, однако Соуэрби это не напугало. Он уверенно подошел к молодому лорду, а его лицо светилось довольством.

– Добрый день, Лофтон, – сказал он. – Похоже, мой достойный друг Тозер вам докучал?

Лорд Лофтон, чье лицо отнюдь не излучало довольства, рассказал о мошеннических требованиях ростовщика. Соуэрби ни разу его не перебил, но терпеливо дослушал до конца, хотя лорд Лофтон, распаляясь пересказом своих обид, бросил ему несколько угроз, как прежде Марку Робартсу. Он сказал, что не заплатит и шиллинга, кроме как через стряпчего, и, прежде чем что-либо заплатить, потребует гласного разбирательства. Он намерен отдать дело на суд присяжных.

– Хоть в десять судов присяжных, если вам угодно, – ответил Соуэрби, – но правда в том, Лофтон, что за вами долг, и, поскольку вы не уплатили в срок, вам начали докучать.

– Я заплатил в три раза больше, чем был должен. – Лорд Лофтон топнул ногой.

– В этот вопрос я сейчас входить не буду. Все, как я думал, было давно улажено людьми, к которым вы обратились. Но объясните мне вот что: зачем вы втягиваете в это Робартса? Что он сделал?

– Ну, не знаю. Он устраивал дела с вами.

– Ничего подобного. Он любезно согласился передать мне ваше сообщение, а вам – мой ответ. Вот и все его участие.

– Вы же не думаете, что я его виню?

– Я считаю, вам вообще некого винить, кроме собственной горячности и упрямства. Что еще хуже, должен сказать, вы мнительны. В этом деле я с ног сбился, чтобы вам помочь, а за это вижу одну неблагодарность.

– Разве не вы отдали Тозеру вексель – тот, что сейчас у него?

– Во-первых, вексель не у него, во-вторых, я его ему не давал. Такие бумаги проходят через десяток рук, прежде чем попадут к тому, кто потребует уплаты.

– А кто приходил к мне третьего дня?

– Думаю, это был Том Тозер, брат нашего Тозера.

– Значит, вексель у него. Я видел этот вексель у него в руках.

– Погодите. Очень может быть. Я вас предупреждал, что придется его выкупить. Конечно, они не отказываются так сразу от подобных бумаг.

– Вы сказали, десять фунтов, – заметил Марк.

– Десять или двадцать, что-нибудь в таком роде. Но вы же не ребенок и понимаете, что он не назовет сразу такую сумму, а потребует уплатить полностью. Вот ваш вексель, лорд Лофтон, – сказал Соуэрби, вынимая документ и через стол протягивая его молодому лорду. – Я сегодня утром отдал за него двадцать пять фунтов.

Лорд Лофтон взял бумагу и оглядел.

– Да, это тот вексель, – сказал он. – Что мне с ним делать?

– Поместите в семейный архив, – ответил Соуэрби, – или сожгите – как вам угодно.

– И это последний? Других не будет?

– Вам лучше знать, какие бумаги вы подписывали. Я про другие не знаю. При последнем возобновлении был только этот.

– И вы заплатили за него двадцать пять фунтов?

– Да. А если бы вы не подняли такой шум, я бы подождал дня три-четыре и выкупил его за пятнадцать.

– Десять фунтов разницы не делают, и я, конечно, заплачу вам двадцать пять, – сказал лорд Лофтон, который уже начал немного стыдиться себя.

– Как хотите.

– Разумеется, я заплачу, тут и говорить не о чем.

И лорд Лофтон, сев за стол, принялся заполнять чек.

– А теперь, Лофтон, позвольте сказать вам несколько слов, – произнес Соуэрби, поворачиваясь спиной к камину и принимаясь играть тросточкой, которую держал в руке. – Бога ради, постарайтесь быть милосердней к окружающим. Когда вы чем-нибудь раздражены, вы бросаетесь совершенно недопустимыми словами. Хорошо, что мы с Робартсом близко вас знаем и готовы простить. За время, что я здесь, вы обвинили меня во всех мыслимых преступлениях…

– Да ладно вам, Соуэрби…

– Мой дорогой, дайте мне договорить. Повторяю, вы меня обвиняли и, я полагаю, обвиняли его. Но вам и не приходило в голову винить себя.

– Приходило.

– Разумеется, вам не следовало связываться с такими, как Тозер. И мне не следовало. Не нужно быть моралистом, чтобы такое сказать. Образцовые джентльмены не имеют дел с Тозером и очень правильно поступают. Однако надо отвечать за свои поступки. Впредь, если сумеете, держитесь подальше от Тозера, но, коли свяжетесь с ним, ради всего святого, не входите в раж.

– Все это прекрасно, Соуэрби, но вы не хуже меня знаете…

– Я знаю, – и дьявол, убирая в карман чек на двадцать пять фунтов, процитировал Писание, – что сеющий плевелы не пожнет пшеницу, и нечего этого ждать. Я человек крепкий и многое могу вынести, если не испытывать мое терпение слишком сильно, – тут он посмотрел Лофтону прямо в лицо, – но мне кажется, вы были очень несправедливы к Робартсу.

– За меня не беспокойтесь, мы с Лофтоном очень старые друзья.

– И можете друг с другом не церемониться. Прекрасно. Что ж, я закончил проповедь. Мой дорогой пребендарий, позвольте вас поздравить. Фодергилл мне сказал, что ваше дельце совершенно точно улажено.

Лицо Марка помрачнело.

– Я думаю, что должен буду отказаться от места, – сказал он.

– Отказаться!

Соуэрби, потратившего на это столько сил, отказ викария оскорбил бы куда больше, чем любые личные упреки, брошенные им или лордом Лофтоном.

– Я думаю, что должен, – повторил Марк.

– Но почему?

Марк глянул на лорда Лофтона и ничего не ответил.

– Полагаю, нынешние обстоятельства не требуют такой жертвы, – сказал его милость.

– А какие обстоятельства ее бы потребовали? – вопросил Соуэрби. – Герцог Омниум употребил свое влияние, чтобы добыть вам это место как священнику своего графства, и, думаю, отказаться теперь было бы чудовищно.

Тут Марк прямо изложил свои причины, объяснив, что лорд Лофтон сказал в связи с передачей векселя, и сославшись на возможные обвинения, что это было платой за пребенду.

– Ну это уже слишком, честное слово! – воскликнул Соуэрби.

– Послушайте, Соуэрби, я не желаю слушать ваших нотаций, – сказал лорд Лофтон.

– Одну нотацию я уже прочел, – проговорил тот, чувствуя, возможно, что не стоит перегибать палку, – и не буду начинать вторую. Но, Робартс, позвольте сказать: насколько я знаю, Гарольд Смит имеет к делу самое малое отношение. Герцог Омниум сказал премьер-министру, что хотел бы видеть в капитуле приходского священника из своих краев, а затем, в ответ на просьбу лорда Брока, назвал ваше имя. Если в таких обстоятельствах вы думаете отказаться, то вы сумасшедший. Что до подписанного вами векселя, можете не беспокоиться. Деньги будут, но, разумеется, когда придет время, вы отдадите мне сто тридцать фунтов за…

И мистер Соуэрби ушел полным хозяином положения. Умный пятидесятилетний человек с хорошо подвешенным языком почти всегда останется хозяином положения, если его собеседникам нет и тридцати.

Робартс тоже вскоре ушел, выслушав от лорда Лофтона сожаления о случившемся и многочисленные уверения в дружбе. Лорд Лофтон и впрямь немного стыдился себя.

– Что до пребенды, после всего, что произошло, ты, конечно, должен ее принять.

Тем не менее от его милости не ускользнул намек на лошадь и сто тридцать фунтов.

Робартс, идя в гостиницу, думал, что точно примет барчестерское место, и очень радовался, что ничего не сказал брату. В целом настроение у него было самое приподнятое. Заверения Соуэрби насчет векселя звучали весьма успокаивающе, и, странно сказать, он совершенно в них верил. По правде говоря, мистер Соуэрби настолько преуспел на этой встрече, что и лорд Лофтон, и Робартс были готовы верить каждому его слову – вопреки своему обыкновению последнего времени.

Несколько дней приверженцы Гарольда Смита ликовали. Их друг не просто стал министром; поговаривали, что лорд Брок таким образом чрезвычайно укрепил свою партию и почти что исцелил раны, нанесенные правительству собственной заносчивостью и необдуманными решениями. Так в упоении говорили гарольд-смитианцы. А если вспомнить, чего достиг сам Гарольд Смит, можно не удивляться, что и он упивался победой.

Как, наверное, гордится тот, кто впервые входит в кабинет министров! Однако смиренный человек, размышляя о подобном фазисе жизни, теряется в догадках, что же такое кабинет? Люди его составляют или боги? Сидят они на стульях или парят на облаках? Когда они говорят, слышна ли в их олимпийской обители музыка сфер, убаюкивающая небеса своей гармонией? Как они сходятся? В каком порядке друг к другу обращаются? Все ли голоса божеств равны и свободны? Когда говорит трудолюбивая Фемида из министерства внутренних дел или Церера из министерства колоний, внимают ли им так же почтительно, как Палладе из министерства иностранных дел, богине, которую никто не видел без копья и шлема? Любезничает ли уайтхоллский Марс с хорошенькой Венерой – хранительницей печати, досадуя, что уродливый Вулкан, раздувающий мехи в министерстве финансов, не так уж ей противен? Старый Сатурн, пережиток древности, молча восседает на мешке с шерстью. Теперь его владения повсюду. Готов ли Меркурий из почтового ведомства лететь, куда повелит ему Юпитер? Предлагает ли Нептун, привычный к волнам, помощь Аполлону из Индийского совета? Что Юнона сидит в сторонке, мрачная и обиженная, ибо она, председатель совета, при своем громком звании презираема другими богами, это мы можем догадаться. Если Вакх и Купидон заведуют торговлей и строительством, во всем будет обычный порядок. А скромная Диана Малого мешка, не жмется ли она к дверям, робея открыть рот в присутствии других божеств? Но Юпитер, великий Юпитер – старый Юпитер, царь Олимпа, герой средь богов и людей, как держится он на этих советах, созванных его гласом? Возлежит ли он в пурпурной мантии, выкроенной из небесного свода? Всегда ли в его руке молния, дабы призвать к порядку непослушного бога? Может ли он потребовать тишины в чертоге бессмертных? Верно ли, что и здесь, как повсюду, у всех народов, верховный монарх повелевает и будет повелевать теми, кто меньше него?

Гарольд Смит, впервые призванный на совет богов, и впрямь ощущал гордость, однако мы можем предположить, что на первом заседании или даже двух роль его была не особо значительной. Некоторые мои читатели, возможно, заседали в приходском совете и знают, как робок и по большей части безгласен бывает новый член. Он почти со всем соглашается, а если возражает, то просит прощения за дерзость. Однако мало-помалу голоса собратьев утрачивают пугающую новизну, и новый член, отбросив страх и смущение, разражается пламенными речами и молотит кулаком по уже привычному столу. Можем предположить, что так будет когда-нибудь и с Гарольдом Смитом. Увы, увы, подобные радости столь мимолетны!

А затем на него обрушился удар, немного подпортивший его торжество, – жестокий, подлый удар, нанесенный тем, от кого он ждал дружеской поддержки. Товарищи Гарольда Смита говорили, что, обратившись к нему, премьер-министр влил в правительство здоровую молодую кровь. Фраза понравилась самому Гарольду, и он сразу понял, как было бы славно, повтори ее какой-нибудь дружественный Сапплхаус. Однако с какой стати Сапплхаусам поддерживать Гарольда Смита, взятого от них в земной рай? Тот, кто наслаждается элизийским блаженством, должен быть готов к измене старых друзей. Человеческая натура не терпит чужого успеха. Если я чего-нибудь хочу от старого друга Джонса, я порадуюсь его возвышению. Но если Джонс на новом высоком месте ничего для меня не делает, я сочту его взлет личным для себя оскорблением. Кто считает задушевного приятеля достойным высочайших постов? Мистер Сапплхаус был с Гарольдом Смитом накоротке и не питал иллюзий насчет его молодой крови.

Соответственно, в «Юпитере» появилась статья, далеко не лестная для министерства в целом. Она часто упоминала молодую кровь и намекала, что Гарольд Смит не лучше разбавленной водицы. «Премьер-министр, – говорилось в статье, – недавно призвавший на подмогу своей дряхлеющей мощи достойный образец аристократической нравственности, теперь обрел вторую опору в человеке из народа. Чего он не достигнет, залучив к себе лорда Бриттлбека и мистера Гарольда Смита! Обновленные в столь живительном медеином котле, его расслабленные члены – а надо признать, многие из них в последнее время были весьма расслаблены, – вновь округлятся и нальются молодой силой. Новая энергия напитает все департаменты; Индию усмирят и спасут, честолюбивым устремлениям Франции положат предел, справедливые реформы исправят наши суды и парламентские выборы; наступит Утопия! Таких результатов, надо полагать, ожидает министерство от молодой крови мистера Гарольда Смита!»

Все это было довольно жестоко, но все же не так жестоко, как завершающие слова, в которых журналист отбросил иронию: «Мы уверяем лорда Брока, что подобные союзы не спасут от краха, которым чреваты его самонадеянность и необдуманные решения. О его собственной отставке мы услышим с большим сожалением. Он во многих смыслах – лучший политик в наших нынешних затруднениях. Однако, если он столь опрометчив, что ищет помощи у лорда Бриттлбека и мистера Гарольда Смита, пусть не ждет поддержки от страны. Мистер Гарольд Смит не из того теста, из которого делаются кабинетные министры».

Мистер Гарольд Смит, читая это за завтраком, узнавал руку Сапплхауса в каждом обороте. Фраза про расслабленные члены была чисто сапплхаусовская, а равно и слова про Утопию. «Когда он хочет сострить, то всегда говорит про Утопию», – сказал Гарольд Смит; самому себе, ибо миссис Гарольд Смит обычно не украшала собой его утренние трапезы. Затем он отправился в присутствие и во взглядах каждого прочел, что тот ознакомился со статьей. Личный секретарь обронил явную на нее аллюзию, и даже то, как Баггинс принял у него пальто, давало понять, что посыльным статья известна. «Не он будет брать человека на мое место, когда я уйду», – говорил себе Баггинс. Затем началось заседание кабинета, второе, на котором присутствовал Гарольд Смит, и по лицам всех богов и богинь было ясно, что в их глазах предводитель допустил очередную ошибку. Если бы мистера Сапплхауса убедили писать в ином тоне, новую кровь, возможно, и сочли бы благотворной.

Все это изрядно подмочило его радость, но все же не могло отнять министерский пост. Лорд Брок не попросил его подать в отставку из-за статьи в «Юпитере», да лорд Брок и не отрекся бы от нового товарища из-за статьи. Так что Гарольд Смит препоясал чресла и с новым рвением занялся своими обязанностями.

«Клянусь честью, „Юпитер“ прав», – сказал себе молодой Робартс, заканчивая пятидесятую записку с объяснением всего и вся в департаменте Малого мешка. Гарольд Смит требовал от записок личного секретаря безукоризненной точности. Однако, несмотря ни на что, Гарольд Смит радовался новым почестям, да и миссис Гарольд Смит они нравились. Среди друзей она, безусловно, перемывала косточки новому министру и была едва ли милосердней «Юпитера». Она много шептала мисс Данстейбл про молодую кровь и обещала выйти ночью глянуть, хватает ли Гарольд звезды с неба. И все равно она торжествовала и хотя льстила себя мыслью, будто никак внешне не выдает своего торжества, весь свет знал, что она ликует, и потешался над ней.

Примерно в это время она тоже дала прием – не возвышенное conversazione, как у миссис Прауди, а самый что ни на есть грешный мирской бал, потратив на скрипки, лед и шампанское все первое квартальное жалованье нового министра. Для нас этот бал памятен главным образом тем, что в числе гостей была леди Лофтон. Сразу по прибытии в город она получила карточки миссис Г. Смит для себя и для Гризельды и намеревалась отослать их назад с отказом. Что ей делать в гостях у сестры мистера Соуэрби? Но так случилось, что сын как раз был у нее и выразил желание, чтобы матушка поехала. Упомяни он только о себе, вложи в свою просьбу чуть меньше настоятельности, она бы улыбнулась с доброй снисходительностью, поцеловала его в широкий лоб, поблагодарила и все равно отказалась бы. Однако он напомнил и о себе, и о Гризельде.

– Тебе стоит поехать, матушка, чтобы увидеться со мной, – сказал он. – Миссис Гарольд пригласила меня третьего дня и не отставала, пока я не пообещал быть у нее.

– Это и впрямь заманчиво, – ответила леди Лофтон, – я люблю бывать там, где встречу тебя.

– А теперь с тобой мисс Грантли, и ты обязана развлекать ее как можно лучше.

– Конечно, Людвиг, спасибо, что так учтиво напомнил.

И она пообещала быть у миссис Гарольд Смит. Бедняжка! Она придала словам о мисс Грантли незаслуженно большое значение. Сердце ее возликовало, что сын стремится к встрече с Гризельдой и для того прибег к маленькой уловке. Однако он говорил без всякой задней мысли, желая лишь угодить матушке. Тем не менее он отправился к миссис Гарольд Смит и там несколько раз танцевал с Гризельдой Грантли – к заметному неудовольствию лорда Дубелло. Приехал он поздно, как раз когда лорд Дубелло медленно вел Гризельду через зал, а леди Лофтон огорченно за ними наблюдала. Затем Гризельда села, а лорд Дубелло безмолвно замер подле нее.

– Людвиг, – прошептала матушка, – он ходит за Гризельдой как тень и страшно ее утомил. Вызволи ее.

Лорд Лофтон вызволил ее и танцевал с ней почти весь следующий час. Он знал, что свет числит лорда Дубелло Гризельдиным воздыхателем, и не чурался радости наполнить сердце другого пэра ревностью и досадой. К тому же Гризельда была очень хороша, и будь она чуть поживей, или будь тактика его матушки менее очевидна, он мог бы в тот же вечер предложить ей свободный лофтонский трон, несмотря на все клятвы в гостиной фрамлейского викариата.

Следует помнить, что наш благородный Лотарио провел с Гризельдой много дней в доме своей матушки, и опасность этих частых встреч не следует приуменьшать. Лорд Лофтон не умел безучастно взирать на женскую красоту и не мог провести с молодой дамой несколько часов, не выказав определенных знаков нежности. Когда бы не эти знаки, леди Лофтон, возможно, отступилась бы от своего намерения. Однако она была убеждена, что сын выказывает мисс Грантли предпочтение, вполне оправдывающее ее надежды, и ему недостает лишь случая объясниться. На балу у миссис Смит поначалу казалось, что случай представился, и материнское сердце ликовало. Если сегодня все завершится хорошо, она простит миссис Гарольд Смит ее грехи.

И вроде бы все действительно к этому шло. Не следует думать, будто лорд Лофтон приехал на бал с желанием предложить Гризельде руку и сердце или что у него вообще была такая определенная мысль. Очень многие молодые люди обходятся в подобных делах безо всяких определенных мыслей! Они совершеннейшие мотыльки – порхают вокруг прекрасной свечи, то подлетая, то отлетая, пока, ослепленные, не окажутся слишком близко к фитилю и не рухнут, изувеченные и опаленные, прямо в пожирающее брачное пламя. Говорят, счастливые браки заключаются на небесах, и я в это верю. Браки по большей части бывают вполне счастливыми, невзирая на сэра Крессуэла Крессуэла, однако как мало усилий прилагается к этому на земле!

– Надеюсь, моя матушка хорошо с вами обращается? – спросил он Гризельду, когда они между танцами стояли в дверном проеме.

– О да, она чрезвычайно добра.

– Вы очень опрометчиво доверили себя столь строгой особе. Между прочим, своим присутствием на первом министерском балу миссис Гарольд Смит вы целиком обязаны мне. Не знаю, известно ли вам это.

– Да, леди Лофтон мне сказала.

– И вы мне признательны или наоборот? Оказал я вам благодеянье или медвежью услугу? Что вам приятнее – сидеть с романом на Брютон-стрит или притворяться, будто вы танцуете польку с лордом Дубелло?

– Не понимаю, о чем вы. Я за весь вечер ни разу не танцевала с лордом Дубелло. Мы собирались танцевать с ним кадриль, но не станцевали.

– Вот я и говорю, притворяться, будто танцуете. Впрочем, для лорда Дубелло и это большое достижение, не так ли?

И тут лорд Лофтон, который сам танцевал непритворно, обхватил ее за талию, и они понеслись по залу с энергией, доказывающей, что ноги Гризельды куда бойчее ее языка. Лорд Дубелло, наблюдая за ними, думал, что лорд Лофтон – пустоголовый краснобай, и мечтал, чтобы соперник в своих стремительных движениях подвернул ногу. Любое другое внезапное несчастье – разорение, полная слепота или хронический радикулит – тоже было бы вполне заслуженным. С подобными мыслями он и улегся спать, хотя, без сомнения, произнес перед тем молитву об оставлении долгов должникам нашим.

Но вот танец закончился, и лорд Лофтон, тяжело переводя дух, спросил Гризельду, нравится ли ей в Лондоне.

– Вполне, – ответила Гризельда, тоже немного запыхавшись.

– Боюсь… вам было очень скучно… во Фрамли.

– О нет, мне там понравилось.

– После вашего отъезда… стало очень скучно. Во всем доме… решительно не с кем поговорить.

И они замолчали на несколько минут, пока их дыхание не успокоилось.

– Решительно не с кем, – продолжал он вовсе не с умыслом солгать, поскольку не думал, что говорит. Ему не вспомнилось, что отъезд Гризельды стал для него огромным облегчением и что в часовом разговоре с Люси было больше радости, чем во всех попытках беседовать с мисс Грантли за прошедший месяц. Впрочем, не будем излишне к нему суровы. В любви и на войне все средства хороши, а это была если не любовь, то, во всяком случае, обычная ее замена.

– Решительно не с кем, – сказал лорд Лофтон. – Я чуть не повесился в парке на следующий день, да только шел дождь.

– Что за чепуха! Вы могли говорить со своей матушкой.

– С матушкой, да. И вы могли бы мне напомнить, что у меня гостил капитан Кулпеппер. Я обожаю мою матушку, но неужто вы думаете, будто она могла заменить мне вас?

И голос, и глаза его сделались чрезвычайно нежны.

– И мисс Робартс; мне казалось, она вам очень нравится.

– Кто, Люси Робартс? – переспросил лорд Лофтон, чувствуя, что не может вынести сейчас этого имени. Собственно, оно разрушило всю прелесть нынешнего разговора. – Да, мне нравится Люси Робартс. Она очень умна, но так случилось, что после вашего отъезда я ее почти не видел.

На это Гризельда не ответила, но подобралась и глянула холодно, словно Диана, когда та заморозила Ориона в пещере. На все следующие попытки лорда Лофтона заговорить она отвечала односложно. Затем они вновь пошли танцевать, но в движениях Гризельды уже не было прежней энергии.

Больше между ними в тот вечер ничего не произошло. Был, возможно, стакан лимонада со льдом и очень слабая попытка пожать ручку, но если и так, то лишь с одной стороны. Ко всем заигрываниям Гризельда Грантли была холодна, как Диана.

Однако даже эти безделицы казались очень важными уму и сердцу леди Лофтон. Ни одна мать шести дочерей не стремилась выдать их замуж так, как леди Лофтон стремилась женить сына – то есть женить его на правильной девушке. И теперь ей мнилось, будто все идет сообразно ее желанию. Она наблюдала за ними весь вечер, тщательно стараясь этого не показать. Она видела поражение и гнев лорда Дубелло, видела победу и гордость своего сына. Неужто он что-то уже сказал и лишь холодность Гризельды помешала счастливой развязке? А если так, не удастся ли осторожным вмешательством превратить холодность в теплоту? Однако леди Лофтон понимала, какой деликатности требует такое вмешательство.

– Понравился ли вам вечер? – спросила она, когда они с Гризельдой уже сидели перед камином в будуаре ее милости.

Леди Лофтон нарочно пригласила гостью в свое самое тайное святилище, куда обычно допускала лишь дочь и, по временам, Фанни Робартс. Но в какое заветное место не пригласишь будущую невестку?

– Да, очень, – ответила Гризельда.

– Мне показалось, что все свои улыбки вы расточали Людвигу. – И леди Лофтон выражением лица показала, как ей это приятно.

– О, не знаю, – ответила Гризельда. – Я действительно танцевала с ним раза два-три.

– На радость мне, дорогая. Я люблю, когда Людвиг танцует с милыми мне особами.

– Полагаю, тут я целиком обязана вам, леди Лофтон.

– Ничуть, дорогая. Уверена, он был счастлив с вами танцевать. – И леди Лофтон умолкла, не зная, как далеко ей можно зайти.

Гризельда сидела неподвижно, глядя в камин.

– Я знаю, что вы ему очень нравитесь, – продолжала леди Лофтон.

– О нет! Я уверена, что нет, – ответила Гризельда, и вновь наступило молчание.

– Могу сказать лишь, – вновь начала леди Лофтон, – что, если это так, а я думаю, это так, я была бы очень рада. Вы знаете, дорогая, как я вас люблю.

– О! Спасибо! – сказала Гризельда и еще больше углубилась в созерцание горячих углей.

– Он замечательный молодой человек – я скажу это, хоть он мне и сын, – так что если между вами что-нибудь есть…

– Между нами ничего нет, леди Лофтон.

– Но если что-нибудь произойдет, я буду счастлива думать, что Людовик сделал такой прекрасный выбор.

– Однако ничего такого не произойдет, я уверена, леди Лофтон. Он совершенно обо мне не думает.

– Что ж, возможно, когда-нибудь подумает. А теперь доброй ночи, дорогая.

– Доброй ночи, леди Лофтон.

И Гризельда, поцеловав ее с невозмутимым спокойствием, удалилась в спальню, где перед сном тщательно осмотрела каждый предмет своего туалета, проверяя, насколько он пострадал за вечер.

Марк Робартс вернулся домой на следующий день после разговора в Олбени. На сердце у него заметно полегчало. Он чувствовал, что может с чистой совестью принять пребенду. После всего, что сказал мистер Соуэрби и с чем согласился лорд Лофтон, отказаться было бы чистейшим безумием. Слова Соуэрби о векселях тоже сняли с его души большой груз. Быть может, ему и впрямь удастся выпутаться из всех неприятностей ценой всего лишь ста тридцати фунтов за лошадь, которая, безусловно, того стоит?

Еще через день он получил официальное подтверждение своего назначения. Он, собственно, был пребендарием с минуты подписания документа, вернее, должен был стать, как только настоятель и капитул проведут необходимую церемонию. Доход был уже его, дом должны были предоставить в течение недели, хотя как раз без этого он предпочел бы обойтись. Жена поздравила его с искренней радостью и любовью. А ведь наше счастье так сильно зависит от того, разделяют ли его близкие! Поздравления леди Лофтон чуть не вынудили Марка отказаться от всей затеи, но улыбки жены поддержали его дух, да и Люси так за него радовалась, что он вновь мысленно возблагодарил мистера Соуэрби и герцога Омниума. А красавец Денди вызвал бесконечные восторги конюха, садовника и младшего конюха, который непонятно как завелся в доме с тех пор, как «хозяин» пристрастился к охоте. Однако в гостиной этих восторгов не разделяли. Лошадь вывели на первую прогулку вокруг конюшни, и сразу прозвучали вопросы. Марк объяснил, что «купил эту лошадь у мистера Соуэрби некоторое время назад, чтобы того выручить, и намерен продать снова при первой возможности». Дамам ответ не понравился. Они плохо разбирались в лошадях и в том, как джентльмены выручают друг друга покупкой ненужных скакунов, но обе чувствовали, что без Денди прекрасно можно было обойтись и духовному лицу странно заниматься такого рода перепродажами.

– Надеюсь, ты не слишком много за него заплатил, Марк, – сказала Фанни.

– Не больше, чем за него выручу, – ответил Марк, и Фанни по лицу мужа поняла, что разговор сейчас лучше не продолжать.

– Думаю, мне надо будет немедленно приступить к новым обязанностям, – сказал Марк, обращаясь к более приятной теме пребенды.

– И нам всем придется сразу переехать в Барчестер? – спросила Люси.

– Дом еще не будет обставлен, Марк! – воскликнула его жена. – Не представляю, как мы с этим управимся.

– Не пугайте себя понапрасну. Я сниму комнаты в Барчестере.

– И мы совсем не будем тебя видеть, – в отчаянии проговорила миссис Робартс.

Однако пребендарий ответил, что будет ездить из Фрамли раз в неделю, а ночевать в Барчестере – только по субботам и воскресеньям, да и то не всегда.

– Не очень-то тяжелая работа у пребендария, – заметила Люси.

– Зато очень сановитая, – сказала Фанни. – Пребендарии – церковные сановники, не так ли, Марк?

– Определенно, – ответил он, – и жены их тоже, по особому церковному канону. Хуже всего, что и те и другие должны носить парики.

– А у тебя будет шляпа с закрученными полями? – спросила Люси.

– Боюсь, что такой роскоши мне не положено.

– И даже розетки? Тогда я ни за что не поверю, что ты сановник. Неужели у тебя будет шляпа, как у обычного пастора, да хоть у мистера Кроули?

– Думаю, мне можно будет загнуть одно поле, хотя я не узнаю точно, пока не спрошу у настоятеля.

Так все в доме говорили о предстоящих радостях, старясь забыть про новую лошадь, про охотничьи сапоги, так много послужившие в эту зиму, и недовольство леди Лофтон. Возможно, все дурное рассеется, а все доброе останется с ними.

Был уже апрель, поля начали зеленеть, с востока дул ласковый ветерок, в саду викариата распускались первые весенние цветы, и все было хорошо и приятно. Миссис Робартс всегда любила это время года. Ее муж бывал лучшим священником в теплые месяцы, чем зимой. С приходом весны уезжали его приятели, которых она не знала и не одобряла. Марк начинал усерднее заниматься приходскими обязанностями, да и домашними тоже. В такое время он становился образцовым приходским священником и образцовым мужем, спеша искупить перед своей совестью зимние проступки. И хотя миссис Робартс себе в этом не сознавалась, отъезд леди Лофтон тоже был в каком-то смысле благом. Она всем сердцем любила леди Лофтон, но надо признать, что ее милость, при всех своих чудесных качествах, была немного властной. Ей нравилось командовать, и она давала это понять. Миссис Робартс никогда бы не признала, что чувствует себя в рабстве, но, возможно, в ней было достаточно от мышки, чтобы ощущать раздолье без доброй кошки. С отъездом леди Лофтон миссис Робартс свободнее распоряжалась в приходе.

Марк тоже был в неплохом расположении духа, хоть возможность продать Денди пока не представилась. По правде сказать, именно сейчас, когда он много бывал в Барчестере, проходя строгие церковные испытания, без которых священнику не стать членом капитула, Денди много и неприятно занимал его мысли. Срок злополучным векселям выходил в начале мая. Еще в апреле Соуэрби написал, что изо всех сил пытается добыть деньги, но плата за Денди, если она поступит прямо сейчас, значительно облегчит дело. Тон, которым мистер Соуэрби говорил о деньгах, поразительно менялся от случая к случаю. Когда он пытался их добыть, все было чрезвычайно важно – лишь крайняя спешка, сверхчеловеческие усилия и толпы людей, бегающие с незаполненными чеками, могли предотвратить катастрофу. Когда речь заходила о возврате, он умел спокойно и весело доказать, что обстоятельства самые безоблачные. Сейчас наступила фаза сверхчеловеческих усилий, и он громко требовал сто тридцать фунтов за Денди. После всех последних событий Марк не мог ответить, что отдаст деньги только после погашения векселей, так что с помощью мистера Форреста из банка переслал цену Денди своему другу Соуэрби в Лондон.

А Люси Робартс… надо сказать слово и про нее. Мы видели, что, когда весь мир был у ее ног, она отказала знатному воздыхателю, причем отказала так, чтобы он больше никогда не принес ей сладостный фимиам своих клятв. Она прямо сказала, что не любит его и никогда не сумеет полюбить, и таким образом отвергла не только богатство и высокое положение – что куда хуже, отвергла того, кого любила всем сердцем. Что она его любит, Люси знала еще тогда, а после его ухода ощутила еще сильнее. Ею двигала гордость и твердое решение, что леди Лофтон не скажет презрительно, будто она окрутила ее сына.

Знаю, многие скажут, что сам лорд Лофтон, если отбросить титул, земли и пригожее лицо, не стоил девичьей любви. Скажут потому, что думают, будто герои в книгах должны быть много лучше, чем жизни. Могу честно сознаться, что истинного героизма в составе лорда Лофтона была лишь скромная примесь, но что сталось бы с миром, если бы одни лишь истинные герои считались достойными женской любви? Что делали бы мужчины? и что – о, что ждало бы женщин? Люси Робартс в душе не считала отвергнутого возлюбленного бо́льшим героем, чем он был на самом деле, возможно, даже не признавала за ним и той доли героизма, которой он на самом деле обладал, и тем не менее была бы счастлива выйти за него замуж, если бы могла не поступиться при этом гордостью.

Мы все согласны, что девушки не должны выходить замуж ради денег. Молодая особа, которая продается за титул и поместье, за доход или фамильные бриллианты, поступает с собой, как фермер – с коровами и овцами, ценит себя, свои ум и душу немногим выше, чем те несчастные представительницы ее пола, что зарабатывают свой хлеб на низшей ступени падения. Однако титул, поместье, доход имеют вес в глазах всех Евиных дочерей, как и всех Адамовых сынов. Мы все ценим высокое положение и возможность жить лучше других. Признавая это, не будем лишь забывать, что плата за блага может быть чрезмерной. Посему, желая оставаться правдивым, должен сказать, что Люси и впрямь не без сожаления размышляла, каково быть леди Лофтон. Стать женой такого человека, владычицей такого сердца, хозяйкой такой судьбы – о чем еще можно мечтать? И все это она отвергла для того лишь, чтобы леди Лофтон не назвала ее пронырливой девчонкой! Движимая этим страхом, Люси солгала, когда так нужно было сказать правду.

Однако она была все так же весела с братом и невесткой. Только ночью в комнате или во время одиноких прогулок тихая слезинка собиралась в уголке ее глаза и увлажняла веко. «Она молчала о своей любви», но и не допускала, чтобы тайна «румянец на ее щеках точила». Во всех своих занятиях, во всех привычных тихих забавах она оставалась прежней и в этом проявляла ту особую силу, которой наделил ее Господь. Однако в душе она оплакивала утрату своей любви и разбитые надежды.

– Мы сегодня утром собираемся в Хогглсток, – сказала Фанни как-то за завтраком. – Ты с нами не поедешь, Марк?

– Нет, наверное. В коляске троим тесно.

– Что до этого, я думала, столько твой новый конь может тебя провезти. Ты вроде говорил, что хочешь повидаться с мистером Кроули.

– Говорил. И новый конь, как ты его называешь, отвезет меня туда завтра. Передашь, что я буду часам к двенадцати?

– Лучше бы к одиннадцати, а то он всегда уходит по приходским делам.

– Хорошо, к одиннадцати. Я по приходскому делу, и он может себя не корить, если задержится из-за меня.

– Что ж, Люси, поедем одни. Ты будешь править по дороге туда, а я – на обратном пути.

Люси согласилась, и они тронулись, как только покончили с делами в школе.

Они не говорили о лорде Лофтоне с памятной прогулки по саду уже больше месяца назад. Тогдашнее поведение Люси уверило ее невестку, что никаких ухаживаний не было, и с тех пор ничто не возбуждало ее подозрений. Фанни видела, что всякое близкое общение прервано, и думала, будто все хорошо.

– Знаешь, мне кажется, что лорд Лофтон женится на Гризельде Грантли, – сказала она в то утро по пути в Хогглсток.

Люси невольно натянула вожжи, и сердце у нее забилось быстрее. Однако она ничем себя не выдала.

– Возможно, – ответила она и легонько подстегнула лошадку.

– Люси, не бей Пака. Он и так резво бежит.

– Прошу у Пака прощенья. Но когда держишь кнут, очень хочется пустить его в ход.

– А вот не надо. Я почти уверена, что леди Лофтон одобрила бы такой брак.

– Думаю, да. Полагаю, за Гризельдой Грантли дадут много денег.

– Дело не только в этом. Она как раз во вкусе леди Лофтон. Очень воспитанная и красивая…

– Да брось, Фанни!

– Я правда так считаю. Миленькой я бы ее не назвала, но она настоящая красавица. К тому же тихая и сдержанная; не гонится за развлечениями и, я уверена, очень прилежна в своих обязанностях.

– Ничуть не сомневаюсь в ее прилежности, – сказала Люси несколько саркастично. – Вопрос только, нравится ли она лорду Лофтону.

– Думаю, по-своему нравится. Он разговаривал с нею меньше, чем с тобой…

– Ах! Это все леди Лофтон виновата, что не повесила на него ярлычок.

– Но ведь вроде большой беды не случилось?

– О, Божьей милостью почти никакой. Я, без сомнения, оправлюсь года за три-четыре – если буду пить ослиное молоко и переменю воздух.

– Для этого мы отвезем тебя в Барчестер. Но повторяю, я правда думаю, что лорду Лофтону нравится Гризельда Грантли.

– Тогда я правда думаю, что у него исключительно дурной вкус, – сказала Люси с твердостью, совершенно не походившей на ее прежний шутливый тон.

– Что такое, Люси? – спросила Фанни, глядя на нее. – Тогда, боюсь, без ослиного молока и правда не обойтись.

– Быть может, мне в моем положении не следует ничего знать о лорде Лофтоне, раз ты говоришь, что девушке очень опасно близкое знакомство с молодыми джентльменами. Однако я знаю его достаточно близко и понимаю, что ему не должны нравиться такие, как Гризельда Грантли. Он должен видеть, что она всего лишь заводная кукла, холодная, скучная, безжизненная и бездушная. Каковы бы ни были ее моральные достоинства, в голове у нее совершенно пусто. На мой взгляд, она просто статуя. Она хочет лишь сидеть неподвижно, чтобы все ею восхищались, или, на худой конец, просто сидеть неподвижно даже и без общего восхищения. Я не обожаю леди Лофтон, как ты, но все же думаю о ней хорошо и удивляюсь, что она выбрала сыну такую невесту. Что она хочет этого брака, я не сомневаюсь, но я очень удивлюсь, если он желает того же.

И, закончив свою речь, Люси вновь стегнула лошадку – от смущения и досады, потому что чувствовала на щеках предательский румянец.

– Ты так кипятишься, Люси, как будто он твой брат.

– Он – единственный мужчина, с которым я была накоротке, и мне ненавистна мысль, что он погубит свою жизнь. Разумеется, мне очень неправильно об этом думать.

– Думаю, нам надо признать, что если он и его матушка довольны, то и мы должны быть довольны.

– Я не буду довольна. И бесполезно на меня смотреть, Фанни. Ты втянула меня в этот разговор, и я не стану лгать. Мне правда очень нравится лорд Лофтон и правда очень не нравится Гризельда Грантли. Поэтому я не буду довольна, если они поженятся. Впрочем, вряд ли они станут просить моего согласия, да и леди Лофтон тоже.

И следующую четверть мили они проехали молча.

– Бедный Пак! – сказала наконец Люси. – Ведь правда не стоило его стегать за то лишь, что мисс Грантли похожа на статую? И, Фанни, не говори Марку запереть меня в приют для умалишенных. Я тоже отличаю сокола от цапли, потому-то и не хочу, чтобы он на ней женился.

Больше на эту тему между ними ничего сказано не было, а через две минуты они уже подъехали к дому хогглстокского священника.

Миссис Кроули привезла из корнуолльского прихода двух деток, а с тех пор к ее заботам прибавились еще двое. Один из них сейчас болел крупом, и Фанни с Люси приехали помочь матери. Мальчик взял Пака под уздцы, дамы вылезли из коляски и через мгновение были уже в единственной гостиной миссис Кроули. Та сидела, качая ногой колыбель и держа на руках трехмесячного младенца: старшая из крошек на время болезни узурпировала место малыша. В комнате были и двое других детей: девочка лет девяти и мальчик года на три ее младше. Они стояли рядом с отцом, терпеливо посвящавшим их в начальные таинства грамматики. Сказать по правде, миссис Робартс обрадовалась бы больше, не окажись мистера Кроули дома, потому что привезла контрабанду: так называемые подарки для детей, которые на самом деле предназначались измученной матери, – а отдать их при мистере Кроули было никак невозможно.

Сама миссис Кроули была уже не такая изнуренная, как под конец ужасных корнуолльских дней. Леди Лофтон и миссис Эйрбин, а также чуть более высокий, хоть и по-прежнему скудный доход, отчасти вернули ее в мир привычных удобств. Но даже щедрые сто тридцать фунтов в год – щедрые по меркам того, что назначают некоторым нашим священникам, – не позволят джентльмену с женой и четырьмя детьми жить в достатке обычного ремесленника. Если взять только еду и питье, любой ремесленник счел бы жизнь на таком количестве мяса, чая и масла полуголодной. Детям нужны были одежки получше, пастору – новое платье. Что до самой миссис Кроули, редкая жена ремесленника согласилась бы надеть лучший ее наряд. За материю для него заплатила еще ее мать, когда с трудом собирала дочери скромное приданое.

Люси никогда прежде не видела миссис Кроули. Миссис Робартс ездила в Хогглсток нечасто и обычно вместе с леди Лофтон. Все знали, что мистер Кроули, находивший мрачное удовольствие в своей оставленности, ненавидит эти визиты. Казалось, он злится на тех, кто ему помогает; и он точно не простил барчестерскому настоятелю уплаченные за него долги. Настоятель же дал ему нынешний приход, так что старый друг был уже не столь приятен мистеру Кроули, как в старые дни, когда почти таким же нищим останавливался в соседнем крестьянском доме. Тогда они часами бродили по каменистому берегу, слушали шум волн, говорили о глубоких вопросах веры, иногда в гневной запальчивости, иногда с ласковым снисхождением, но всегда с полным уважением ко взглядам товарища. Теперь они жили почти по соседству, однако случая для таких разговоров не возникало. По меньшей мере раз в три месяца доктор Эйрбин убеждал мистера Кроули погостить у него и обещал, что в доме никого не будет, раз уж тот так не любит общество. Однако мистеру Кроули было нужно совсем другое. Роскошь настоятельского дома, тепло уютной библиотеки сразу сковали бы ему язык. Почему Эйрбин не приедет в Хогглсток бродить с ним по грязным дорогам, как прежде? Тогда мистеру Кроули было бы хорошо, тогда он говорил бы, тогда вернулись бы старые дни. А теперь! «Эйрбин нынче всегда ездит на гладкой красивой лошади», – как-то с усмешкой сказал он жене. Бедность так мучила его, что он не находил в себе щедрости любить богатого друга.

В конце прошлой главы мы оставили Люси Робартс в ожидании знакомства с миссис Кроули, которая сидела с одним ребенком на руках, качая колыбель с другим. Мистер Кроули тем временем встал из-за стола, заложив пальцем старый учебник грамматики, по которому учил двух старших детей. Таким образом, когда миссис Робартс и Люси вошли в гостиную, там была вся семья Кроули.

– Это моя золовка, Люси, – сказала миссис Робартс. – Пожалуйста, не вставайте, или уж тогда отдайте мне крошку.

И она с ласковой сноровкой взяла ребенка на руки, ибо дома у нее было в достатке такой работы, которой она отнюдь не пренебрегала, хотя нянек там было побольше, чем в Хогглстоке.

Миссис Кроули встала и сказала Люси, что очень рада ее видеть, а мистер Кроули подошел с грамматикой в руке, по виду очень смиренный. Если бы мы могли заглянуть в душу к нему и к спутнице его жизни, то увидели бы, что в муже гордость за свою нищету мешалась со стыдом, а в жене не было по этому поводу ни гордости, ни стыда. Ей приходилось так тяжело, что она перестала обращать внимание на внешнее. Она была бы рада новому платью, потому что старое износилось, но узнай хоть все графство, что платье, в котором она ходит в церковь, уже трижды перелицовано, ей не было бы до этого никакого дела. А вот его больно задевало, что они с ней так бедно одеты.

Семья Кроули

– Боюсь, вам некуда сесть, мисс Робартс, – сказал мистер Кроули.

– Я вижу, тут только библиотека юного джентльмена, – сказала Люси, перекладывая на стол кипу затрепанных книг без обложек. – Надеюсь, он простит, что я переложила его книги.

– Они не Боба, а мои, вернее, почти все, – сказала девочка.

– Но некоторые все-таки мои, правда ведь, Грейс? – вставил мальчик.

– Так ты постигла все науки? – спросила Люси, привлекая девочку к себе.

– Не знаю, – ответила Грейс. – Я дошла до греческой хрестоматии и неправильных глаголов.

– До греческой хрестоматии и неправильных глаголов! – Люси даже руками всплеснула от изумления.

– И она знает наизусть оду Горация, – добавил Боб.

– Оду Горация! – повторила Люси, по-прежнему прижимая к себе смущенное юное дарование.

– Это все, что я могу им дать, – произнес мистер Кроули, как будто извиняясь. – Небольшие познания – весь мой капитал, и я стараюсь делиться им с детьми.

– Мне кажется, это лучший капитал на свете, – сказала Люси, думая, впрочем, про себя, что Гораций и неправильные греческие глаголы для девятилетней барышни несколько преждевременны. Тем не менее Грейс была милая девочка и очень ласковая, судя по тому, как прижималась она к Люси. Сейчас гостье больше всего хотелось, чтобы мистер Кроули ушел и можно было раздать подарки.

– Надеюсь, вы оставили мистера Робартса в добром здравии, – проговорил мистер Кроули натянутым официальным тоном, совсем не похожим на ту горячность, с которой он обращался к собрату-священнику в его фрамлейском кабинете.

– Спасибо, он вполне здоров. Вы, наверное, уже слышали про его новое место?

– Да, – мрачно ответил Кроули. – Надеюсь, это повышение будет ему ко благу в этой жизни и в следующей.

Впрочем, доброе пожелание прозвучало так, будто мистер Кроули не очень-то в него верит.

– Кстати, он просил передать, что будет здесь завтра. Часов в одиннадцать, да, Фанни?

– Да, ему надо поговорить с вами о каких-то приходских делах, – сказала миссис Робартс, отрываясь от увлеченного разговора с миссис Кроули – они говорили об уходе за младенцами.

– Передайте, пожалуйста, что я буду рад его видеть. Хотя он, верно, загружен новыми обязанностями, и лучше будет мне посетить его во Фрамли.

– Новые обязанности пока не слишком его обременяют, – сказала Люси. – И ему не в труд будет приехать сюда.

– Да, тут у него передо мной преимущество. У меня, к сожалению, лошади нет.

Люси принялась ласкать мальчика и, не утерпев, украдкой сунула ему пакетик с засахаренными орешками, который прятала в муфте. Мальчик взял пакетик, заглянул в него и посмотрел ей в лицо.

– Что это, Боб? – спросил мистер Кроули.

– Орешки, – ответил Бобби, чувствуя, что совершен грех, но что сам он еще не успел сильно провиниться.

– Мисс Робартс, – произнес отец, – мы вам очень признательны, но наши дети непривычны к таким лакомствам.

– Я женщина слабохарактерная, мистер Кроули, и всегда беру с собой сласти, когда навещаю детей, так что прошу, сделайте мне снисхождение и разрешите Бобу их взять.

– О да, конечно. Боб, мальчик мой, отдай пакет маменьке, она будет выдавать их тебе и Грейс по одному.

И пакетик был торжественно отнесен матери, которая забрала его у сына и положила на полку.

– А сейчас ни одного? – взмолилась Люси Робартс. – Не будьте так суровы, мистер Кроули – не к детям, а ко мне. Мне так хочется узнать, хороши ли они.

– Я уверен, что они очень хороши, но, думаю, маменька предпочтет сейчас их не давать.

Люси очень огорчилась. Если орешки вызвали столько затруднений, как вручить баночку варенья из гуавы и конфеты, которые по-прежнему были у нее в муфте, и как раздать пакет апельсинов, лежащий сейчас в коляске? А еще был куриный бульон для больного ребенка, и, если уж говорить совсем откровенно, свиная нога и корзинка яиц из хозяйства фрамлейского викариата. Все это миссис Робартс должна была отдать, если представится возможность, но, очевидно, мистер Кроули с презрением отверг бы гостинцы при попытке достать их в его присутствии. Была мысль добавить еще две-три бутылки портвейна, но на это дамам не хватило духу – и к лучшему, а то им сейчас добавилась бы еще одна забота.

Люси трудно было поддерживать разговор с мистером Кроули, тем более что миссис Робартс и миссис Кроули ушли в детскую, забрав с собой малюток. «Как жаль, что она не взяла с собой мою муфту!» – думала Люси. Однако муфта по-прежнему лежала у нее на коленях, тяжелая от даров.

– Полагаю, вы теперь часть года будете жить в Барчестере, – сказал мистер Кроули.

– Пока не знаю. Марк думает на первый месяц снять комнаты.

– Но у него же будет дом?

– Да, вроде бы.

– Боюсь, как бы это не помешало ему заниматься приходом, школами например.

– Марк думает, что при такой близости от города ему не придется надолго отлучаться из Фрамли. И леди Лофтон очень хорошо печется о школах.

– Ах да. Но леди Лофтон не священник, мисс Робартс.

Люси чуть было не сказала, что она так же несносна, но вовремя сдержалась. Тут Провидение послало ей спасителя в лице краснорукой прислуги за всё, которая, подойдя к хозяину, шепнула, что его ждут. В это время требовалось его присутствие в приходской школе, и он приходил туда так пунктуально, что за ним не постеснялись послать.

– Мисс Робартс, боюсь, вынужден буду вас покинуть, – сказал он, беря шляпу и трость.

Люси ответила, что не смеет его задерживать, и уже начала раздумывать, как лучше выгрузить свои сокровища.

– Пожалуйста, передайте миссис Робартс мои сожаления, что я не сумею с нею попрощаться. Впрочем, я, наверное, увижу ее, когда вы будете проезжать мимо школы.

Он вышел, и Люси показалось, что взгляд Боба тут же устремился к пакетику с орешками.

– Боб, – почти шепотом проговорила Люси, – ты любишь леденцы?

– Очень, – чрезвычайно серьезно ответил Боб и покосился на окно – ушел ли отец.

– Тогда подойти сюда, – сказала Люси.

Однако в эту минуту дверь отворилась и вновь вошел мистер Кроули.

– Я забыл книгу, – сказал он и, пройдя через комнату, взял потрепанный молитвенник, который повсюду носил с собой.

Бобби при виде отца попятился на несколько шагов, как и Грейс, которую, несмотря на неправильные глаголы, приманило слово «леденцы». Люси с виноватым видом отдернула руку от муфты. Разве она не обманывает хорошего человека? И хуже – она учит детей его обманывать. Но бывают такие люди, что даже ангел не уживется с ними без маленького обмана.

– Папенька ушел, – шепнул Бобби. – Я видел, как он свернул за угол.

Он, по крайней мере, свой урок усвоил – что вполне естественно. Кое-кто тоже заметил, что папенька ушел, потому что, пока Боб и Грейс еще пересчитывали леденцы, предварительно засунув в рот по карамельке, открылась дверь и в дом тихонько внесли большую корзину, а также узел из кухонной скатерти, и миссис Робартс быстро распаковала это все на столе в спальне миссис Кроули.

– Я позволила себе это привезти, – виновато проговорила Фанни, – потому что знаю, как больной ребенок не оставляет ни на что времени.

– Ах, друг мой, – сказала миссис Кроули, беря миссис Робартс за руку и глядя ей в лицо, – я давно перестала такого стыдиться. Господь испытывает нас нуждой, и ради детей я не отказываюсь ни от какой помощи.

– А он не рассердится?

– Ничего страшного. Дорогая миссис Робартс, не удивляйтесь ему. Мужчине многое снести труднее, чем женщине.

Фанни не вполне готова была с этим согласиться, но вслух ничего не сказала.

– Я бы очень хотела быть вам полезна, – сказала она, – если бы вы только считали меня своим другом и писали мне, что вам нужно. Я не приезжаю часто потому лишь, что боюсь его обидеть.

Таким образом, мало-помалу между ними установилось доверие, так что измученная бедностью женщина смогла излить жене богатого барчестерского пребендария свои горести.

– Очень трудно чувствовать себя не такой, как жены других священников в округе, знать, что они живут благополучно, в то время как я тружусь с утра до вечера и не могу даже как следует накормить детей и мужа. Ужасно посвящать этому все мысли, все душевные силы, однако я все могу вынести, покуда он сохраняет мужество и стойко несет свое бремя.

И она рассказала, насколько в Хогглстоке лучше, чем на прежнем месте, а потом тепло поблагодарила друга, который столько для них сделал.

– Миссис Эйрбин говорила мне, что очень хочет зазвать вас в гости, – сказала миссис Робартс.

– Да, но, боюсь, это невозможно. Дети, миссис Робартс, вы сами понимаете.

– Я могла бы взять двоих к себе.

– О нет, я не стала бы так злоупотреблять вашей добротой. Но и он не едет. Он мог бы поехать и оставить меня дома. Я думала, что сумею его уговорить. Говорила, что если он вернется в общество, в церковное общество, то сможет лучше исполнять свои обязанности. Но он ответил сердито, что это невозможно – что его сюртук не годится для настоятельского дома.

Миссис Кроули почти покраснела, приводя эту причину.

– Что? С таким старым другом, как доктор Эйрбин? Какой вздор!

– Знаю, что вздор. Настоятель был бы рад ему в любом сюртуке. Но на самом деле он не в силах войти в дом богатого человека, кроме как ради долга.

– Но ведь он не прав?

– Конечно не прав. Но что я могу поделать? Боюсь, он считает богатых своими врагами. Он мечтает о друге, с которым мог бы разговаривать, таком же образованном, как и он, чтобы слушать его мысли и высказывать свои. Но друг этот должен быть равен ему не только по уму, но и по кошельку, а где такого сыскать?

– Но вы можете получить другой приход, получше.

– Ах, нет, нет, и даже получи он другой приход, мы для такого уже не годимся. Если б только я придумала, как дать образование детям, если бы могла что-нибудь сделать для моей бедной Грейс.

На это миссис Робартс ответила очень мало, а про себя решила, если муж разрешит, позаботиться о Грейс. Разве это не будет добрым делом? Разве не надо делиться благами, которыми одарило тебя Провидение?

Затем миссис Кроули прибрала на кухню бульон, свиную ногу и яйца, после чего они вернулись в гостиную, каждая с малюткой на руках. Люси все это время занималась с детьми, и замужние дамы, войдя, обнаружили лавочку, где невероятно дешево продавались всякие вкусности: варенье из гуавы, и апельсины, и леденцы, красные, желтые и полосатые; в торговом азарте даже пакетик сняли с полки и разложили орешки на доске, за которой стояла Люси в качестве приказчицы и продавала сласти за поцелуи.

– Маменька, маменька! – воскликнул Бобби, подбегая к матери. – Ты должна что-нибудь у нее купить! – И он указал пальцем на приказчицу. – Та кучка карамелек стоит два поцелуя!

Глядя сейчас на рот Бобби, многие предпочли бы обойтись без его поцелуев.

Когда они снова были в коляске позади нетерпеливого Пака, на достаточном удалении от двери, Фанни заговорила первой:

– Как же сильно отличаются эти двое и умом, и духом!

– И насколько же она благородней! Как он слаб во многом и как она сильна во всем! Сколько ложного в его гордости и в его стыде!

– Но не следует забывать, что ему пришлось вынести. Не каждый может выдержать такую жизнь и не приобрести ложной гордости и ложного стыда.

– Но она же не приобрела, – возразила Люси.

– Если в семье есть один герой, дает ли это право ожидать другого? – ответила миссис Робартс. – Из всех моих знакомых миссис Кроули ближе всего к тому, что называют героизмом.

Они проезжали мимо хогглстокской школы, и мистер Кроули, заслышав стук колес, вышел наружу.

– Спасибо, что пробыли так долго с моей бедной женой, – сказал он.

– Нам многое надо было обсудить.

– Вы очень добры. Она в последнее время редко видит друзей. Пожалуйста, передайте мистеру Робартсу, что завтра в одиннадцать он найдет меня в школе.

Мистер Кроули поклонился, сняв шляпу, и они поехали дальше.

– Если он правда заботится о ее чувствах, я не буду думать о нем слишком плохо, – сказала Люси.

В конце апреля все концы обитаемого мира облетело известие, роковое для одного из главных персонажей нашей истории. Некоторые – во всяком случае, члены парламента, их жены и дочери – назвали бы его самым главным. Титаны временно одержали победу в извечной войне с богами. Тифей и Мимант, Порфирион и Рек, древние исполины, погрязшие в невежестве и пороке, взобрались на Олимп при поддержке бессовестного пращника, мечущего губительные снаряды, – Сапплхауса, Энкелада прессы. И в этом небесном катаклизме что оставалось бедной Диане, Диане Малого мешка, кроме как уступить свое славное место какому-нибудь грубому Ориону? Другими словами, министерство вынуждено было уйти в отставку, и с ним мистер Гарольд Смит.

«Итак, бедный Гарольд остался не у дел, даже не распробовав сладость новой должности, – писал Соуэрби своему другу-пастору, – и, кстати, насколько я знаю, единственный церковный бенефиций, который ему пришлось распределить, отправился во Фрамли – к огромной моей радости».

Однако Марку не добавило радости, что ему так часто напоминают о благодеянии.

Падение кабинета было ужасно, и особенно для Гарольда Смита, который до последнего верил в теорию свежей крови. У него в голове не укладывалось, как большинство палаты общин проголосовало против кабинета, в который он только что вступил.

– Если мы будем так продолжать, – сказал он молодому другу Грину Уокеру, – правительство ее величества не сможет исполнять свои обязанности.

Фразу эту многократно повторяли на разные лады с тех самых пор, как некий великий человек впервые ввел ее в обиход. Тем не менее правительство ее величества по-прежнему работает, и желающих впрячься в эту лямку меньше не становится. Если у нас мало молодых политиков, то лишь потому, что старым так нравится звон их сбруи.

– Не представляю, как правительство будет исполнять свои обязанности, – сказал Гарольд Смит молодому Грину Уокеру в кулуарах палаты общин.

Был один из тех неспокойных дней, когда королева приглашала к себе одного крупного политика за другим, и кое-кто уже высказывал сомнения, обретем ли мы когда-нибудь новый кабинет. Все боги исчезли со своих мест. Соблаговолят ли гиганты прийти нам на выручку? Некоторые считали, что гиганты откажутся шевельнуть пальцем.

– Заседания палаты отложили до понедельника, и не хотел бы я оказаться сейчас на месте королевы, – продолжал Гарольд Смит.

– О да, клянусь честью! – воскликнул Грин Уокер, который в те дни был стойким гарольд-смитианцем и гордился, что поддерживает кабинетного министра. Будь он просто сторонником лорда Брока, его бы считали никем. – О да, клянусь честью! – И мистер Грин Уокер, широко распахнув глаза, покачал головой при мысли об ужасающем положении ее величества. – Я слышал, что лорд *** не войдет в правительство, если не получит министерство иностранных дел.

Он назвал имя сторукого Гиеса, якобы чрезвычайно важного для титанов.

– А это, разумеется, невозможно. Ума не приложу, что они будут делать. Вот Сидония – говорят, с ним никак не выходит договориться.

Сидония был еще один гигант, якобы очень могущественный.

– Мы все знаем, что королева его не пригласит, – сказал Грин Уокер. (Член парламента от Железнодорожного узла Кру и племянник леди Хартлтоп доподлинно знал, что сделает и что не сделает королева.)

– Суть в том, – продолжал Гарольд Смит, возвращаясь к своей участи низвергнутого бога, – что палата общин не понимает, чего хочет. Мне хотелось бы задать им всем вопрос: хотят они, чтобы у королевы было правительство, или нет? Готовы они поддержать таких, как Сидония и Де Терьер? Если да, я их слуга покорный, но что-то мне в такое не верится.

Лорд Де Терьер был в то время общепризнанным предводителем гигантов.

– Вот и мне нисколько не верится. Они манчестерцы. Я их знаю по своему графству и могу сказать, что они не поддержат Де Терьера. Это было бы против их природы.

– Природы! Человеческая природа дошла до полного падения, – изрек Гарольд Смит, не понимавший, как люди могли сбросить правительство, в которое он только что вошел, даже не дав ему времени что-нибудь для них сделать. – Вообще-то, Уокер, я считаю, что мы утратили партийный дух.

– Напрочь утратили, – с жаром подтвердил Грин Уокер.

– И пока мы его не возродим, у нас не будет прочного, уверенного правительства. Люди меняют взгляды каждую неделю. Те, кто привел к власти нового министра, через месяц первыми же голосуют против него.

– Надо положить этому конец, иначе мы ничего не достигнем.

– Не стану отрицать, что в случае лорда Бриттлбека Брок был не прав. Но во имя всего святого!.. – Не закончив фразы, Гарольд Смит отвернулся и ударил рукой об руку, дивясь людскому вероломству. Хотел он сказать, наверное, вот что: если добрый поступок – назначение лорда Малого мешка – не загладил упомянутую оплошность, то нет справедливости под луной. Неужто великая добродетель не искупает прежние грехи?

– Я виню во всем Сапплхауса, – сказал Грин Уокер, пытаясь утешить друга.

– Да. – И Гарольд Смит возвысился до парламентского красноречия, хотя по-прежнему говорил негромко, обращаясь к единственному слушателю. – Да, мы становимся рабами продажной и безответственной прессы – одной-единственной газеты. Человек, не наделенный особыми дарованиями, не облеченный общественным доверием, не добившийся успеха в политике и неизвестный миру даже как литератор, вверг всю страну в хаос оттого лишь, что пишет в «Юпитер». Удивительно, как лорд Брок мог быть так малодушен.

А ведь меньше месяца назад Гарольд Смит обсуждал с Сапплхаусом, как серией громких статей в «Юпитере» при поддержке манчестерцев сокрушить премьер-министра. Но тогда премьер-министр еще не укрепил свои силы молодой кровью.

– Вопрос, как теперь правительство ее величества будет исполнять свои обязанности, – повторил Гарольд Смит. Месяц назад его такие мысли не пугали.

Тут к ним присоединились Сапплхаус и Соуэрби, вышедшие из палаты, где после речи министра обсуждались какие-то маловажные вопросы.

– Ну, Гарольд, – произнес Соуэрби, – что скажете о заявлении вашего главы?

– Мне нечего о нем сказать, – ответил Гарольд Смит, очень мрачно и даже со злобой глядя из-под полей шляпы. В нынешний кризис Соуэрби поддержал правительство, но зачем он якшается с такими, как Сапплхаус?

– На мой взгляд, неплохая речь, – сказал Соуэрби.

– Превосходная, – заметил Сапплхаус, – как все его такие речи. Никто лучше его не умеет объяснить обстоятельства и обосновать свои поступки. Ему следует беречь себя на такие случаи.

– И как тем временем правительство ее величества будет исполнять свои обязанности? – сурово вопросил Гарольд Смит.

– Этим займутся людишки помельче, – сказал журналист. – Министром интересуются в той мере, в какой это касается личных вопросов. Многих ли из нас занимает, как лучше управлять Индией? А вот едва дело доходит до личности премьер-министра, мы все слетаемся, точно пчелы на звон Кибелина бубна.

– Это от зависти и злопыхательства, – сказал Гарольд Смит.

– Да, и от краж, злоречия, лжи и клеветы, – добавил Соуэрби.

– Все мы желаем места ближнего своего, – подхватил Сапплхаус.

– Некоторые из нас – да, но беды происходят от краж, злоречия, лжи и клеветы. Верно, Гарольд?

– А как теперь правительство ее величества будет исполнять свои обязанности? – спросил мистер Грин Уокер.

На следующее утро стало известно, что лорд Де Терьер побывал в Букингемском дворце. В полдень обнародовали список министров, весьма удовлетворительный для гигантов. В правительство вошли все сыны Теллуры и многие из ее дочерей. Но когда во второй половине дня королева вновь призвала лорда Брока, в клубах Вест-Энда сочли, что дела богов еще могут пойти на поправку.

«Если бы только, – писал „Пурист“, вечерняя газета, поддерживающая Гарольда Смита, – если бы только лорд Брок умел ставить нужных людей на нужные места. На днях он ввел в правительство Гарольда Смита. Все согласны, что это был шаг в правильном направлении, сделанный, увы, слишком поздно и запоздавший предотвратить нынешний кризис. Теперь есть основания думать, что его милости вновь предстоит составить список государственных мужей, чьими силами правительство ее величества продолжит исполнять свои обязанности. Хочется верить, что такие, как Гарольд Смит, займут посты, на которых их таланты, усердие и деловые способности будут постоянно служить стране».

Сапплхаус прочитал это в клубе и заметил сидящему рядом Соуэрби, что слог не оставляет сомнения в авторстве. Мы, впрочем, не склонны думать, что мистер Гарольд Смит сам написал статью, хотя, возможно, он видел гранки. Однако «Юпитер» на следующий день закрыл вопрос, объявив на весь свет, что, несмотря на все посещения дворца, лорд Брок и боги окончательно покинули правительство, а лорд Де Терьер и гиганты окончательно в него вошли. Капризный гигант, соглашавшийся лишь на министерство иностранных дел, принял куда менее блистательный пост, а Сидония, вопреки антипатии, которую якобы питало к нему высочайшее лицо, вступил в кампанию со всеми атрибутами одного из главных гигантов.

«Мы надеемся, – писал „Юпитер“, – что лорд Брок в свои лета еще способен извлекать уроки из собственных ошибок. Если так, нынешнее решение палаты общин и, мы можем сказать, страны научит его не надеяться на таких князей, как лорд Бриттлбек, и на такие трости надломленные, как мистер Гарольд Смит».

Этот прощальный удар со стороны мистера Сапплхауса всегда представлялся нам чрезвычайно жестким и совершенно излишним.

– Дорогая, – сказала миссис Гарольд Смит, когда впервые после катастрофы встретилась с мисс Данстейбл, – как мне вынести такое унижение?

И она поднесла к глазам кружевной носовой платок.

– С христианским смирением, – предположила мисс Данстейбл.

– Чепуха! Вы, миллионеры, всегда говорите о христианском смирении, поскольку от вас никогда не требуется его проявлять. Будь у меня христианское смирение, я бы презирала всю эту суету. Подумайте, дорогая, пробыть женой министра всего три недели!

– А как переносит это бедный мистер Смит?

– Кто? Гарольд? Он живет лишь надеждой на мщение. Если он покончит с Сапплхаусом, он сможет умереть спокойно.

За этим последовали объяснения в обеих палатах, тоже весьма удовлетворительные. Учтивые гиганты заверили богов, что взгромоздили Пелион на Оссу и взобрались на Олимп вопреки собственной воле, а сами предпочли бы тихо жить на покое. Однако народный глас громко их призывал, и всё сделали другие, желавшие привести гигантов к власти. Дух времени настолько благоволил гигантам, что иначе и выйти не могло. Так говорил Бриарей в палате лордов и Орион в палате общин. На это боги ответили, что счастливы уступить свое место; они настолько чужды зависти и несвойственной богам злобы, что готовы помогать гигантам в работе правительства. Гиганты заверили, что будут чрезвычайно признательны за помощь и дружеские советы. Все было приятно донельзя, и тем не менее обычные люди ждали, что старые войны продолжатся всегдашним чередом. Легко любить врага в красивых речах, но трудно в обыденной жизни.

Впрочем, у гигантов всегда было то хорошее свойство, что они не гнушались идти по стопам богов. Если боги общими трудами создали искусный проект, гиганты охотно возьмут его себе и не будут держать в черном теле, как пасынка, а, напротив, станут всячески превозносить и проталкивать, дабы представить собственным порождением. Как раз в это время подумывали увеличить число епископов. Страна нуждалась в хороших деятельных епископах, и некоторые духовные лица считали, что прелатов много не бывает. Проект лорда Брока был полностью готов. Должны были появиться епископ Вестминстерский, который разделит геркулесовы труды столичного архипастыря, и еще один на Севере, дабы христианизировать добычу руд и отмыть добела ньюкаслских эфиопов; он должен был зваться епископом Беверли. Однако гиганты намеревались задавить проект своей мощью. Они говорили, стране нужны священники в новые приходы, а не раскатывающие в экипажах епископы. Прекрасно, что епископы раскатывают в экипажах, но их в Англии и без того вдоволь. Посему лорд Брок и боги немного опасались за свой маленький проект.

Однако после восшествия гигантов стало известно, что билль о епископах примут почти сразу. В нем произведут небольшие изменения, дабы сделать его биллем гигантов, а не богов, но суть останется прежней. Нужно, вероятно, признать, что епископы, назначенные нами, – благо, а назначенные нашими врагами – наоборот. Возможно, именно так думали гиганты. Во всяком случае, билль о епископах должен был стать первым шагом нового правительства – его предстояло принять, а затем выбрать и утвердить новых прелатов, пока куропатки не заквохчут и не положат конец трудам как гигантов, так и богов.

Помимо прочего, это привело к тому, что архидьякон и миссис Грантли вернулись в Лондон и вновь поселились на прежней квартире. В следующую неделю доктор Грантли часто посещал первого лорда казначейства. Столь важные решения требовали совета чтимых высокоцерковников, а барчестерский архидьякон был среди них одним из самых уважаемых. А затем пошли слухи, что министр нашел кандидатуру на Вестминстерскую кафедру.

Для нервов миссис Грантли настало трудное время. Каковы были надежды самого архидьякона, мы выяснять не будем. Возможно, время и опыт убедили его в тщете земных почестей и научили довольствоваться изобильными благами барчестерского ректората. Однако ничто в церковном учении не требует от жены священника неприязни к епископскому сану. Архидьякон, возможно, хотел лишь бескорыстно помочь министру, но миссис Грантли и впрямь желала взойти на высокую ступень и по меньшей мере сравняться с миссис Прауди. Она убеждала себя, что желает этого ради детей, чтобы они чего-нибудь достигли в жизни и могли наилучшим образом себя проявить.

– Сидя здесь, в Пламстеде, ничего не добьешься, – заметила она леди Лофтон по поводу своего первого визита в Лондон, а ведь еще недавно Пламстедский ректорат вовсе не казался ей презренным и жалким.

Затем возник вопрос, надо ли Гризельде перебраться к матери, но тут леди Лофтон воспротивилась и одержала победу.

– Я правда думаю, что дорогой девочке очень со мной хорошо, – сказала она, – и, если нас в будущем свяжут более тесные узы, нам стоит заранее узнать друг друга и полюбить.

Надо сказать, леди Лофтон изо всех сил пыталась узнать и полюбить Гризельду, но пока не слишком в этом преуспела. Вернее, она любила Гризельду той любовью, которую всячески старалась себе внушить. Она часто повторяла, что любит Гризельду Грантли. Она восхищалась ее лицом, одобряла ее манеры, ее состояние и семью, сама властно выбрала ее в жены своему сыну. Следовательно, она ее любила. И все же леди Лофтон не была уверена, что знает юную приятельницу. Задуманный план был все так же ей дорог, однако она порой сомневалась, найдет ли в дорогой девочке то, что мечтала видеть в невестке?

– Но, дорогая леди Лофтон, – сказала миссис Грантли, – не слишком ли большому испытанию мы подвергаем ее чувства? Что, если она научится его любить, а потом…

– Ах, если это случится, я не опасаюсь за результат. Если она выкажет Людвигу хоть что-нибудь похожее на любовь, он в ту же секунду будет у ее ног. Он порывист, а она до крайности невозмутима.

– Вот именно, леди Лофтон. Его привилегия – быть порывистым и добиваться ее чувств, ее – быть предметом воздыханий и ничего прежде времени не выказывать. Беда нынешних девушек в их излишней порывистости. Они присваивают себе чужие привилегии и теряют свои.

– Совершенно верно! Полностью с вами согласна! Именно поэтому я так ценю Гризельду. Но…

Но хотя девушке не следует вешаться джентльмену на шею, она могла бы как-то показать, что состоит из плоти и крови, особенно если маменька, папенька и все близкие изо всех сил хотят содействовать ее любви. Так подумала леди Лофтон, но словами не выразила, только лицом.

– Я не думаю, что она могла бы поддаться неуместному чувству, – сказала миссис Грантли.

– Да, я уверена, – с готовностью согласилась леди Лофтон, опасаясь в душе, что Гризельда никакому чувству не поддастся, уместному или неуместному.

– Не знаю, часто ли лорд Лофтон с ней видится, – продолжала миссис Грантли, думая, возможно, о словах леди Лофтон касательно свободного времени его милости.

– С последними правительственными событиями все были очень заняты. Людвиг постоянно то в палате, то в клубе.

– Да, да, конечно, – ответила миссис Грантли, не склонная преуменьшать всю важность нынешних событий или дивиться, что мужчины обсуждают их в клубах.

Наконец две матери пришли к обоюдному согласию. Гризельда останется у леди Лофтон и примет предложение ее сына, если оно будет сделано, однако, пока это под сомнением, ее не лишат привилегии искать другие тетивы для своего лука.

– Мама, – спросила Гризельда, когда мать и дочь ненадолго остались наедине, – правда ли папу сделают епископом?

– Мы пока еще не знаем, милая, но об этом говорят. Твой папа часто бывает у лорда Де Терьера.

– Он ведь премьер-министр?

– Да, и я очень этому рада.

– Я думала, премьер-министр может назначить епископом, кого захочет – в смысле, любого священника.

– Но сейчас нет свободных кафедр, – ответила миссис Грантли.

– Значит, нет никакой надежды, – скорбно проговорила Гризельда.

– Собираются парламентским актом создать еще две кафедры. По крайней мере, об этом говорят. И если акт примут…

– Папа станет епископом Вестминстерским, да? И мы будем жить в Лондоне?

– Только ни с кем об этом не говори, дорогая.

– Не буду. Но, мама, епископ Вестминстерский ведь будет выше Барчестерского? И я смогу третировать этих мисс Прауди.

Как видно, на некоторые темы мисс Грантли могла говорить вполне оживленно. Как и родители, она была всей душой предана церкви.

В тот вечер архидьякон вернулся домой отобедать на Маунт-стрит после целого дня в казначействе, в собрании духовенства и у себя в клубе. С первой минуты жене стало ясно, что вести он принес недобрые.

– Почти невозможно поверить, – сказал он, вставая спиной к камину.

– Во что невозможно поверить? – спросила жена, полностью разделяя его волнение.

– Не узнай я наверняка, не поверил бы такому даже про лорда Брока.

– Что ты узнал? – спросила встревоженная жена.

– Они все-таки будут голосовать против билля.

– Невозможно! – воскликнула миссис Грантли.

– И все-таки это так.

– Против билля о двух новых епископах, архидьякон? Против собственного билля?!

– Да, против собственного билля. Поверить почти невозможно, но все именно так. Нам пришлось внести кой-какие мелкие изменения, сущую безделицу, и теперь они говорят, что из-за этих ничтожных, микроскопических поправок должны голосовать против. И все это затеял лорд Брок после того, как обещал не чинить правительству препон.

– Этот человек не остановится ни перед какой подлостью, – сказала миссис Грантли.

– И это после того, как они, будучи у власти, говорили, будто нынешнее правительство вредит религиозному делу! Теперь они утверждают, что лорд Де Терьер не особо стремится провести этот законопроект, раз всего несколько недель назад так убедительно против него возражал. Разве не ужасно такое двоедушие государственных лиц?

– Отвратительно, – сказала миссис Грантли.

И оба замолчали, думая о причиненной им несправедливости.

– Но, архидьякон…

– Да?

– А нельзя ли убрать эти мелкие поправки, чтобы оппозиционерам было совестно голосовать против?

– Нет у них никакой совести!

– Но разве не стоит попытаться?

Игра начиналась так хорошо, ставки были так высоки, что, на взгляд миссис Грантли, следовало играть до конца.

– Бесполезно.

– Но я бы все-таки посоветовала это лорду Де Терьеру. Уверена, страна его поддержит, во всяком случае духовенство.

– Невозможно, – ответил архидьякон. – Честно сказать, мне и самому пришла такая мысль, но, говорят, ничего не выйдет.

Миссис Грантли сидела на диване, по-прежнему гадая, нельзя ли как-нибудь предотвратить катастрофу.

– Но, архидьякон…

– Я пойду переоденусь к обеду, – обреченно проговорил он.

– Но, архидьякон, нынешний кабинет все равно может провести этот билль. Я думала, у них в парламенте точно большинство.

– Нет, не точно.

– Но все же шансы для нас благоприятны? Я надеюсь, они исполнят свой долг и соберут к голосованию всех своих сторонников.

И тогда архидьякон открыл всю правду:

– Лорд Де Терьер сказал, что в нынешних обстоятельствах вообще не будет вносить билль в эту сессию. Так что нам лучше вернуться в Пламстед.

Миссис Грантли поняла, что больше говорить не о чем, и деликатность требует от хрониста опустить покров на ее страдания.

Читатель знает, что в начале зимы мистер Соуэрби намеревался поправить свои дела женитьбой на богатой наследнице мисс Данстейбл. Боюсь, те, кто добрался до этого места повествования, составили невысокое мнение о моем друге мистере Соуэрби. Он описан как мот и азартный игрок, к тому же нечистый на руку. Однако бывают люди похуже мистера Соуэрби, и я не решусь сказать, что, выйди мисс Данстейбл за него, она бы выбрала худшего из множества искателей своей руки. При всем своем беспутстве он понимал, что не отвечает званию честного английского джентльмена, и в душе его не совсем умерло стремление к лучшему. Он гордился местом в парламенте, гордился чолдикотскими владениями, которые, впрочем, почти уже ему не принадлежали, гордился древней кровью в своих жилах и той веселой беспечностью, что в глазах света оправдывала его дурные поступки и мотовство. Мистер Соуэрби убеждал себя, что зажил бы иначе, представься ему случай начать все сначала. Он бы прекратил всякие дела с Тозерами, отказался от векселей и не выплачивал за свои деньги бог весть сколько сотен процентов. Он не залезал бы в карман друзьям и выкупил закладные у герцога Омниума. Если б только он мог начать все сначала!

Состояния мисс Данстейбл с лихвой хватило бы на то, чтобы начать новую жизнь, более того, мисс Данстейбл и впрямь ему нравилась. Ее нельзя было назвать мягкой, женственной, хорошенькой, да и первая молодость ее миновала, однако она была умна и прекрасно держалась в обществе, а что до возраста, Соуэрби и сам был не юноша. Такой брак его бы не опозорил. Он мог бы говорить с друзьями о жене, не опасаясь, что те скроят презрительную мину, мог бы приглашать их в гости, зная, что хозяйка дома не заставит его краснеть. И, все яснее видя будущий план, он поклялся себе, что в случае успеха будет хорошо обходиться с женой и не оберет ее – то есть не оберет больше, чем будет необходимо.

Он собирался предложить ей руку и сердце в Чолдикотсе, но дама не дала случая, потом думал сделать это в Гатерумском замке, но она ускользнула оттуда раньше намеченного им времени. А с тех пор в Лондоне то одно, то другое обстоятельство мешало ему объясниться, пока он не решил, что должен узнать свою судьбу, а там будь что будет. Если не поспешить, дело могло дойти до того, что он уже не сможет посвататься как мистер Соуэрби из Чолдикотса. Через мистера Фодергилла до него дошли вести, что герцог хотел бы уладить их денежные отношения, а мистер Соуэрби прекрасно знал, что означают эти слова.

Кампанию свою он вел не в одиночку, а вместе с доверенным союзником или, вернее, союзницей. Она-то, единственный его верный товарищ во всех превратностях жизни, и подсказала ему мысль, что мисс Данстейбл – женщина и на ней можно жениться.

– Сто нищих охотников за деньгами пытались, и никто не преуспел, – сказал мистер Соуэрби, впервые выслушав этот план.

– Все равно же она рано или поздно за кого-нибудь из них выйдет, так почему бы не за тебя? – возразила его сестра, ибо она и была упомянутой союзницей.

Миссис Гарольд Смит, при всех своих недостатках, обладала одной добродетелью – она любила брата. По всей вероятности, его одного она и любила во всем мире. Детей у нее не было, а что до мужа, ей и мысли не приходило его любить. Она вышла за него ради положения в свете и, будучи женщиной умной и не сварливой, сумела избежать тех горестей, какие обычно приносят неудачные браки. Дома она верховодила, но так легко и беззлобно, что мужа ее иго не сильно угнетало, а вне дома помогала ему в политике, хоть и громче всех смеялась над его слабостями. Однако сердце ее принадлежало брату, и при всем его мотовстве, при всем беспутстве она каждую минуту была готова ему помочь. Ради этого она сблизилась с мисс Данстейбл и в последний год исполняла каждый ее каприз. Вернее, ей хватило ума понять, что мисс Данстейбл можно привлечь не исполнением капризов, а свободной беседой, веселостью и подобием искренности. Сама миссис Гарольд по натуре искренностью не отличалась, но прибегла к ней ради мисс Данстейбл и довольно успешно, поскольку они, безусловно, стали близкими приятельницами.

– Если я вообще это сделаю, то тянуть больше нельзя, – сказал мистер Соуэрби через день или два после окончательного падения богов.

О любви сестры к брату можно судить по тому, что в такое время она готова была думать о его делах. Однако, честно сказать, положение брата было ей стократ важнее политической карьеры мужа.

– Нет смысла откладывать, – ответила миссис Гарольд Смит.

– То есть ты советуешь мне объясниться с ней немедленно.

– Конечно. Только учти, Натаниэль, задача у тебя непростая. Если ты встанешь на колени и начнешь клясться ей в любви, ничего не получится.

– Если я вообще на это решусь, то уж на колени точно вставать не буду, тут можешь быть за меня покойна, Гарриет.

– Да, и в любви не клянись. У тебя есть лишь один способ завоевать мисс Данстейбл – сказать ей правду.

– Что? Сказать, что я разорился в пух и прах, а затем попросить, чтобы она меня спасла?

– Вот именно. Этой твой единственный шанс.

– В Чолдикотсе ты говорила совсем другое.

– Да, но с тех пор я узнала ее куда лучше. Все последнее время я только и делала, что изучала причуды ее характера. Если ты правда ей нравишься – а я думаю, это так, – она простит тебе любое другое преступление, кроме уверений в любви.

– Я не представляю, как сделать предложение, не упомянув что-нибудь в таком роде.

– Нет, не говори ничего такого, ни единого слова. Скажи, что ты джентльмен с именем и положением, но, увы, в стесненных обстоятельствах.

– Это она и так знает.

– Конечно знает. Но она должна услышать все из твоих собственных уст. А потом скажи, что хочешь поправить свои дела, женившись на ней. Женившись на ней без любви.

– Вряд ли такое предложение ее пленит.

– Если не пленит оно, то любое другое уж точно не пленит. Я уже говорила, задача у тебя непростая. Конечно, ты должен сказать, что сделаешь ее счастливой, но это не должно прозвучать как главная твоя цель. Главная твоя цель – ее деньги, и твоя единственная надежда на успех – сказать правду.

– Мало кто оказывался в таком положении, – проговорил Соуэрби, расхаживая по комнате, – и, клянусь честью, я вряд ли справлюсь. Едва ли хоть один мужчина в Лондоне способен изложить женщине такую историю, а затем попросить ее руки.

– Если не можешь, лучше сразу отказаться от всей затеи. А если сможешь – если сумеешь повести разговор именно так, – на мой взгляд, шансы на успех довольно высоки. Дело в том, – добавила сестра, покуда брат продолжал расхаживать по комнате, – дело в том, что вы, мужчины, совершенно не понимаете женщин, не отдаете должного ни их силе, ни их слабости. Вы слишком напористы и слишком робки: вы считаете женщину глупой и говорите ей это в лицо, однако не верите в ее доброту. Почему бы ей не выйти за тебя, чтобы тебе помочь? В конце концов, она почти ничего не теряет. Есть поместье, и когда она его выкупит, то будет там хозяйкой наравне с тобой.

– Помощь была бы и впрямь большая, но боюсь, мне не хватит духу ей это предложить.

– Она многое выиграет. У тебя приятный характер, ты намерен обходиться с ней хорошо, и в целом она будет счастливей в качестве миссис Соуэрби из Чолдикотса, чем в нынешнем своем положении.

– Если бы она хотела замуж, то могла бы завтра стать женой пэра.

– Вряд она хочет быть женой пэра. Нищий пэр мог бы завоевать ее тем способом, что я предлагаю, но откуда ему знать этот способ? Нищие пэры к ней сватались – не меньше полудюжины точно, – и всем она отказала, потому что они изображали влюбленных. Твой единственный шанс – сказать ей правду, как это ни трудно.

– И где мне это сделать?

– Здесь, если хочешь, но лучше бы у нее дома.

– Но здесь я ее не вижу – по крайней мере, в одиночестве. Мне кажется, она никогда не бывает в одиночестве. Вечно окружает себя кучей народу, чтобы отпугнуть воздыхателей. Клянусь честью, Гарриет, я отступлюсь. Невозможно сделать предложение, как ты советуешь.

– Робкое сердце любви не добьется.

– Но поэт не говорил о таких ухаживаниях, что предлагаешь ты. Наверное, мне лучше для начала составить список моих долгов и, если она мне не поверит, направить ее к Фодергиллу и Тозерам.

– Она поверит тебе на слово и ничуть не удивится.

Вновь наступило молчание. Мистер Соуэрби по-прежнему расхаживал по комнате, думая, может ли увенчаться успехом столь рискованное начинание.

– Вот что я тебе скажу, Гарриет, – проговорил он наконец, – лучше бы ты сделала это за меня.

– Что ж, если ты правда этого хочешь, я попытаюсь.

– Я знаю точно, что сам не сумею. Мне положительно не хватит духу сказать, что я хочу жениться на ней ради денег.

– Ладно, Натаниэль, я попытаюсь. По крайней мере, я ее не боюсь. Мы с ней очень дружны, и скажу тебе честно, она лучше всех моих знакомых; но я никогда бы с ней не сблизилась, если бы не хотела тебе помочь.

– А теперь ты рассоришься с нею из-за меня?

– Ничего подобного. Вот увидишь, мы в любом случае останемся лучшими подругами. Вряд ли она готова за меня умереть – или я за нее. Однако мы друг другу подходим и не рассоримся из-за таких пустяков.

На том и сговорились. На следующий день миссис Гарольд Смит должна была поговорить с мисс Данстейбл, разъяснить все и попросить ту разделить свое состояние – несметные тысячи фунтов – с разорившимся членом парламента от Западного Барсетшира, который в обмен вручал ей себя и свои долги.

Миссис Гарольд Смит совершенно справедливо сказала, что они с мисс Данстейбл друг другу подходят. И она вполне точно описала их дружбу. Ни та ни другая не отдала бы за приятельницу жизнь. Они никогда не говорили между собой о взаимной привязанности, не целовались и не плакали при встречах и расставаниях. Их не связывали ни великие благодеяния, ни прощенные обиды. Однако они друг другу подходили, и в этом, полагаю, тайна наших самых приятных отношений с людьми.

Да, они друг другу подходили, и это довольно грустно, поскольку мисс Данстейбл была много лучше своей приятельницы. Довольно грустно, что ее устраивала дружба с миссис Гарольд Смит. Миссис Гарольд Смит была пустой, бессердечной – ко всем, кроме брата, – и неискренней. Мисс Данстейбл была не пустой, хоть и вела пустой образ жизни; она была доброй, любила правду и старалась быть искренней, хотя окружение ее тому не способствовало. Однако она любила непринужденное веселье и обожала вышучивать мирскую глупость. И в этом миссис Смит прекрасно составляла ей компанию.

В последнее время они были вместе почти каждый день. Миссис Гарольд Смит обычно приезжала к мисс Данстейбл еще до полудня, и, хотя мистер Соуэрби никогда не мог застать ее одну, это почти всегда удавалось его сестре. Потом они куда-нибудь выезжали, вместе или порознь, как случится. Общение их было легким и непринужденным, и ни одна дама нисколько другой не досаждала.

На следующий день после разговора с братом миссис Гарольд Смит, по обыкновению, приехала к мисс Данстейбл и вскоре оказалась с той наедине в комнатке, куда допускались лишь избранные. В разное время там могли оказаться священник, строящий церковь, старая дама со свежей городской сплетней, бедный литератор, не получивший платы за детище своего таланта, или несчастная, раздавленная жизнью гувернантка. Однако туда не было хода мужчинам, которые могли оказаться воздыхателями, и женщинам, которые могли оказаться докучными. В нынешний лондонский сезон заветная дверь чаще всего отворялась для миссис Гарольд Смит.

Теперь той предстояло сделать попытку, ради которой она и добилась этого сближения. Еще в карете миссис Гарольд Смит ощутила замирание сердца, которое часто предшествует опасным начинаниям. Накануне она заявила, что ничуть не боится разговора, однако сейчас чувствовала что-то очень похожее на страх и, входя в комнатку, безусловно желала, чтобы дело скорее осталось позади.

– Как сегодня бедный мистер Смит? – с шутливым участием спросила мисс Данстейбл, когда ее приятельница уселась в привычное кресло.

Боги пали совсем недавно, и можно было предположить, что бывший лорд Малого мешка еще не оправился от постигшего его несчастья.

– Сегодня утром ему чуть лучше, судя по тому, как он расправился с вареными яйцами. Однако мне по-прежнему не нравится, как он держит нож. Мне кажется, в такие мгновения он всегда думает о мистере Сапплхаусе.

– Бедный! Я о Сапплхаусе. В конце концов, он всего лишь занимается своим ремеслом. Живи и не мешай жить, вот мой девиз.

– Ах, но для него это «убивай и не мешай убивать». Так говорит Гарольд. Впрочем, я ужасно от них устала и сегодня приехала поговорить о другом.

– Мне самой мистер Сапплхаус скорее нравится, – объявила мисс Данстейбл. – Он ничего не таит. Он служит некоему делу, а именно – самому себе, и ради этого пускает в ход то оружие, что дал ему Господь.

– Так поступают дикие звери.

– Они честнее людей. Тигр вас терзает, поскольку голоден и хочет вас съесть. Таков и Сапплхаус. Но многие из нас терзают друг друга, не будучи голодны, из одного лишь удовольствия губить.

– Что ж, дорогая, мое сегодняшнее дело точно не губительное, и вы это признаете, как только меня выслушаете. Оно в высшей степени спасительное. Я приехала объясниться в любви.

– В таком случае, полагаю, речь не о моем спасении, – сказала мисс Данстейбл.

Миссис Гарольд сразу поняла, что мисс Данстейбл угадала цель ее визита и не особо удивлена. Перемена в лице и голосе наследницы не обещала быстрого согласия. Что ж, великая цель достигается лишь великими усилиями.

– Это уж как получится, – ответила миссис Гарольд Смит. – О вашем и еще одного человека. Но я надеюсь хотя бы, что вы на меня не рассердитесь.

– О, нисколько. Я давно на такое не сержусь.

– Вы привыкли не огорчаться, надо понимать.

– Как негры-философы, моя дорогая. Меня это совершенно не задевает, только порой, знаете, бывает скучновато.

– Я постараюсь вам не наскучить и сразу перейду к сути. Вы знаете, вероятно, что Натаниэль не очень богат.

– Раз уж вы спросили, не будет беды сказать, что я знаю его за очень бедного человека.

– Ни малейшей беды, прямо наоборот. Что бы из этого ни вышло, мое главное желание – говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды.

– Magna est veritas, – сказала мисс Данстейбл. – Вот все, что я знаю из латыни; этой фразе научил меня епископ Барчестерский. Там было что-то еще, длинное слово, но я не запомнила.

– Епископ наверняка был совершенно прав, дорогая, но, если вы будете говорить по-латыни, я вас не пойму. Как мы обе знаем, денежные дела моего брата в полном расстройстве. У него есть прекрасное имение, которым семья владеет уж не помню сколько веков. Оно точно принадлежало нам еще до Вильгельма Завоевателя.

– Интересно, кем были тогда мои предки?

– Для всех нас не особо важно, кем были наши предки, – сказала миссис Гарольд Смит, благонравно качая головой, – но горько видеть, как гибнет древняя собственность.

– Разумеется. Никто из нас не хочет терять собственность, будь она древняя или новая. Я вполне разделяю эти чувства, хотя моя собственность возникла лишь вчера из лавочки, в которой торгуют снадобьями.

– Упаси меня Бог как-нибудь этому способствовать. Я огорчусь, если из-за меня вы потеряете хоть десять фунтов.

– Magna est veritas, как говорит наш дорогой епископ! – воскликнула мисс Данстейбл. – Будем говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды, как условились.

Миссис Гарольд Смит все больше ощущала сложность своей задачи. В делах мисс Данстейбл проявляла неколебимую твердость. Она не сказала, что отвергает руку и сердце мистера Соуэрби, однако ясно дала понять, что не позволит пускать себе пыль в глаза! Поначалу миссис Смит собиралась обойтись без лукавства, но оно было такой важной составляющей ее обычной риторики, что сейчас никак не удавалось его избежать.

– Именно этого я и желаю, – сказала одна. – Разумеется, в первую очередь я пекусь о счастье моего брата.

– Бедный мистер Гарольд Смит!

– Вы поняли, о чем я говорю.

– Да, думаю, что поняла. Ваш брат джентльмен родовитый, но без гроша.

– Не совсем так плохо.

– Хорошо, в сложных денежных обстоятельствах, или как вам будет угодно; а я дама безродная, но довольно богатая. Вы считаете, что, если нас поженить, выйдет очень удачно – для кого?

– Именно так.

– Для кого из нас двоих? Вспомните епископа и его латинское изречение.

– В таком случае, для Натаниэля, – смело ответила миссис Гарольд Смит. – Для него это было бы исключительно хорошо. – При последних словах по ее лицу скользнула улыбка. – Сейчас я сказала честно или немного покривила душой?

– Вполне честно. И он отправил вас мне это сказать?

– Это и кое-что еще.

– Что ж, перейдем кое к чему еще. Все существенное, как я понимаю, уже прозвучало.

– О нет, вовсе нет. Но вы так сурово требуете честности, дорогая, что невозможно изложить всё как есть. Вы меня вынуждаете говорить одну лишь голую правду.

– А вы считаете, что даже правде неприлично являться голой.

– Я считаю, что ей пристойнее и уместнее во что-нибудь облачаться. Мы так привыкли к легкой доле неправды в своих и чужих словах, что чистая правда лишь вводит нас в заблуждение. Если лавочник скажет мне, что товары его посредственны, я сочту, что они никуда не годны. Впрочем, это не имеет никакого отношения к моему бедному брату. Так что я говорила?

– Без сомнения, вы собирались рассказать мне, как он будет со мной обходиться.

– Что-то в таком роде.

– Что он не будет меня бить, не промотает все мои деньги, особенно если я не передам их в его распоряжение, и не будет меня презирать за то, что я дочь торговца снадобьями! Это вы хотели сказать?

– Я хотела сказать, что вы будете счастливее как миссис Соуэрби из Чолдикотса, чем как мисс Данстейбл…

– С горы Ливанской. А больше мистер Соуэрби ничего не просил передать? О его любви или что-нибудь в таком роде? Мне бы хотелось знать его чувства, прежде чем решаться на такой значительный шаг.

– Я уверена, он питает к вам все расположение, какое мужчина его лет может…

– Питать к женщине моего возраста. Не слишком лестно, но я рада, что вы помните епископское изречение.

– А что я должна была говорить? Скажи я, что он умирает от любви, вы бы обвинили меня в попытке вас обмануть. А раз я такого не сказала, вы обвиняете его в недостатке чувств. Вам трудно угодить.

– Да, и возможно, я очень неразумна. Мне не следовало задавать таких вопросов, когда ваш брат оказывает мне подобную честь. Чудовищная неблагодарность – ждать любви от человека, милостиво пожелавшего стать моим мужем. Какое у меня право думать, будто меня можно полюбить? Довольно знать, что раз я богата, то могу заполучить мужа. Где уж таким, как я, вопрошать, приятно ли джентльмену мое общество, или он всего лишь готов мириться с моим присутствием в его доме?

– Моя дорогая мисс Данстейбл…

– Конечно, я не такая дура, чтобы воображать, будто меня можно полюбить. Я должна быть признательна вашему брату, что он избавил меня от обычной череды льстивых уверений. Надо отдать ему должное, он не был докучлив – вернее, вы, говоря от его имени. Несомненно, парламентские обязанности не оставляют ему времени самому заняться таким пустяковым делом. Я и впрямь ему признательна; возможно, мне осталось лишь составить опись моей собственности и назначить ближайший день для его вступления в имущественные права.

Миссис Гарольд Смит почувствовала, что с ней поступили нехорошо. Эта самая мисс Данстейбл в доверительных разговорах постоянно высмеивала любовные ужимки своих корыстных женихов, негодуя не потому, что те домогаются ее денег, а потому, что они держат ее за дуру. Миссис Смит с полным основанием рассчитывала, что ее метод переговоров примут более благосклонно. Неужто мисс Данстейбл такая же, как все женщины, и хочет, чтобы мужчины падали перед ней на колени? Неужто она, миссис Смит, дала брату дурной совет и лучше было действовать по старинке? «Поди их разбери», – сказала миссис Гарольд про себя, думая обо всех представительницах своего пола.

– Он хотел приехать сам, – сказала она, – но я ему отсоветовала.

– Очень любезно с вашей стороны.

– Я думала, что сумею более искренне и откровенно изложить его намерения.

– О! Я не сомневаюсь, что они самые честные. Я совершенно уверена, что он не собирался меня таким способом обмануть.

Трудно было не рассмеяться, и миссис Гарольд Смит рассмеялась.

– Клянусь честью, вы и святого выведете из терпения.

– Вряд ли предложенный вами союз приведет меня в общество святых. Насколько я понимаю, их в Чолдикотсе довольно мало – если не считать моего дорогого епископа и его жену.

– Но, моя дорогая, что мне сказать Натаниэлю?

– Скажите, разумеется, что я глубоко ему признательна.

– Дайте мне еще минуту. Да, я напрасно говорила с вами так неромантично.

– Напротив. Правда, вся правда и ничего, кроме правды. Так мы условились. Но первые шаги в любой новой области всегда бывают несколько неуклюжи.

– Я скажу Натаниэлю, чтобы он сам к вам приехал.

– Нет, не надо. Зачем мучить его и меня? Мне правда нравится ваш брат, в определенном смысле очень нравится. Однако ничто не заставит меня выйти за него замуж. Он настолько очевидно хочет жениться на мне исключительно ради денег, что даже вы не посмели назвать другую причину.

– Конечно, глупо было бы уверять, будто ему безразличны ваши деньги.

– Конечно, очень глупо. Он безденежный джентльмен с хорошим положением в свете и хочет на мне жениться, поскольку у меня есть то, что ему нужно. Однако, дорогая, я не хочу того, что есть у него, так что сделка была бы нечестной.

– Но он постарался бы сделать вас счастливой.

– Я очень ему признательна, но мне и без того хорошо. Что бы я приобрела?

– Спутника, который вам, по вашим словам, нравится.

– Ах! Вряд ли такой спутник, как ваш брат, будет мне по сердцу. Нет, дорогая моя, ничего не выйдет. Поверьте мне раз и навсегда.

– Вы хотите сказать, мисс Данстейбл, что никогда не выйдете замуж?

– Выйду завтра же, если встречу того, кто будет мне по вкусу и захочет взять меня в жены. Боюсь только, одно с другим несовместимо. Во-первых, если я за кого и выйду, то лишь за человека, которому безразличны деньги.

– Такого вы в этом мире не найдете.

– Вполне возможно, – ответила мисс Данстейбл.

Их дальнейший разговор нет надобности приводить. Несмотря на категорический отказ мисс Данстейбл, миссис Гарольд Смит сдалась не сразу. Она пыталась объяснить, как завидно будет положение хозяйки Чолдикотса, когда Чолдикотс избавится от долгов, и даже намекнула, что хозяин Чолдикотса, став богатым человеком, вполне может сделаться пэром по возвращении богов на Олимп. Мистер Гарольд Смит как министр, безусловно приложит к этому все усилия. Однако уговоры были бесполезны.

– Это не моя судьба, – сказала мисс Данстейбл, – так что не настаивайте.

– Но мы ведь не поссоримся? – спросила миссис Гарольд Смит почти нежно.

– Конечно нет! С чего нам ссориться?

– И вы не обидитесь на моего брата?

– За что мне на него обижаться? Но, миссис Смит, я не просто на него не обижусь. Мне правда нравитесь и вы, и ваш брат, и, если я могу умеренным образом помочь ему в его затруднениях, пусть скажет.

Вскоре после этого миссис Гарольд Смит уехала. Конечно, она решительно объявила, что ее брат не примет от мисс Данстейбл денежной помощи – и, надо отдать ей справедливость, в ту минуту действительно так думала. Однако, когда она пересказывала брату весь разговор, ей подумалось, что мисс Данстейбл была бы для Чолдикотского имения лучшим кредитором, нежели герцог Омниум.

Неудивительно, что последнее решение гигантов по вопросу о двух епископатах возмутило архидьякона Грантли. Он был политиком, но не таким, как они. Его, как всех профанов, отличала политическая близорукость. Билль о епископах, когда был детищем врагов, представлялся ему губительным – созданным для того, чтобы вознести новых Прауди на доходные места во вред церкви. Теперь, когда к власти пришли его друзья, тот же билль виделся ему чуть ли не средством национального спасения. И ведь как удачно складывалось все для титанов! Предложи они сами такой билль, у них не было бы ни малейшей надежды на успех, но, раз ослабевшие боги выронили две епископские кафедры прямо в рот гигантам, все должно было пройти гладко. Итак, доктор Грантли препоясал чресла и вышел на битву, почти огорчаясь, что победа достанется так легко. Нежданное поражение заметно поколебало его партийный дух.

Мне почти думается, что в этом смысле приверженцы титанов достойны жалости. Те, кто своими руками вздымает Пелион и бьет ноги о камни Оссы, всегда в каком-то смысле продвигаются к Олимпу. Их цель – похитить небесный луч. Ибо для чего громоздить Пелион на Оссу, как не для того, чтобы просунуть руку к Юпитеру в окно и ухватить молнию-другую или что-нибудь не столь смертоносное, но тоже богосозданное? И в этом состоит мудрость величайших титанов – ибо, несмотря на все свои земные теории и предпочтения, они видят нужность божественных предметов. Однако сторонников они с собой не берут. Все их воинство – это воинство мучеников. «Двадцать лет я их поддерживал, и вот как со мной обошлись!» Разве это не всегдашний плач старого невольника титанов? «Я был верен партии всю жизнь, и где я теперь?» – вопрошает он. И впрямь, где, мой друг? Оглядись вокруг, и поймешь, что место это неописуемо. Ибо никто не оказывается в столь гнусном болоте, как мечтавший всегда стоять на прочной земле.

Доктор Грантли был возмущен. Искренность политических убеждений не позволяла ему упрекать титанов вслух, но в душе он чувствовал, что почва уходит у него из-под ног. Как профан он верил, что добрая схватка за доброе дело – сама по себе дело хорошее. Разумеется, он хотел стать епископом Вестминстерским и в достижении этой цели готов был прибегнуть к любым средствам, которые считал честными. А что тут дурного? Но этим его устремления не ограничивались. Он хотел, чтобы гиганты взяли верх во всем, и в вопросе о епископах, и во всех остальных, и не понимал, как они могли отступить при первом намеке на столкновение. Вслух он громко обличал богов, но в душе чувствовал обиду на Порфириона и Ориона.

«Мой дорогой доктор, ничего не выйдет, во всяком случае в эту сессию». Так сказал ему желторотый казначейский гекатонхейр, убежденный, что знает все внутренние дела партии, и смотрящий на воинство мучеников-сторонников как на сборище докучных, хоть и очень полезных старикашек. Доктору Грантли не понравились речи желторотого гекатонхейра. Величайший и самый богоподобный титан сказал ему слово-другое, и доктор Грантли ответил словом-двумя. Порфирион объявил, что билль не пройдет, и архидьякон, побагровев, заметил в сердцах, что не видит тому причин. Учтивый титан с улыбкой покачал величественной главой, и архидьякон ушел, неосознанно отрясая от ног своих прах казначейских коридоров. По пути к Маунт-стрит в голове у него теснилось множество мыслей, в сущности не особо дурных. Зачем ему добиваться епископской кафедры? Разве плохо в Пламстедском ректорате? Стоило ли в его годы перебираться на новое место, принимать на себя новые обязанности, менять круг общения? В Барчестере он полезен и уважаем, а здесь, в Вестминстере, не стал бы он просто чужим орудием? Ему не вполне понравился тон желторотого гекатонхейра, определенно смотревшего на него как на видного старикашку из мученического воинства. Он увезет жену обратно в Барчестер, и они будут жить, довольствуясь благами, что ниспослало им Провидение.

Политический виноград позеленел, скажут мои ехидные друзья. Что с того? Разве плохо, что висящий слишком высоко виноград кажется нам зеленым? Не мудрость ли – считать зеленым весь виноград, до которого мы не можем дотянуться? Виноград казначейской скамьи, за который сражаются гиганты и боги, терпя такие муки, когда его лишены, и еще бо́льшие, когда наконец его вкушают, – этот виноград очень зелен, на мой взгляд. По моему убеждению, он несъедобен, а употребляющие его в пищу подвержены тем недугам, от которых лечит ревалента арабика. Примерно это и произошло сейчас с архидьяконом. Он думал об испытаниях, которым подверглась бы его совесть, стань он епископом Вестминстерским. И в таком настроении доктор Грантли вернулся к жене.

В первые минуты разговора с ней ему разом припомнились все обиды. И впрямь, сейчас было не время проповедовать доктрину сельского довольства. Спутница его жизни, на которую он всецело полагался и которую любил всей душой, желала винограда, висящего слишком высоко, и архидьякон понимал, что не убедит ее забыть про честолюбивые устремления. Убеждать следовало постепенно, малыми порциями. Однако достаточно скоро он сообщил ей и о своей участи, и о своем решении.

– Нам лучше вернуться в Пламстед, – сказал он, и жена не стала возражать.

– Меня это огорчает из-за бедной Гризельды, – заметила миссис Грантли в их следующем разговоре вечером того же дня.

– Но я думал, она останется с леди Лофтон?

– Да, на короткое время. Леди Лофтон я могу доверить нашу девочку почти как себе.

– Вот именно. Поэтому я не понимаю, за что тут жалеть Гризельду.

– Жалеть, возможно, не стоит, но дело в том, архидьякон, что у леди Лофтон собственные виды.

– Собственные виды?

– Не секрет, что она очень хочет женить лорда Лофтона на Гризельде. И хотя это была бы вполне приличная партия, если бы все устроилось…

– Лорду Лофтону жениться на Гризельде! – воскликнул архидьякон, вскидывая брови. До сей поры он почти не думал о замужестве дочери. – Мне бы такое и в голову не пришло!

– Однако другим приходило, архидьякон. Против самой партии ничего сказать не могу. Лорд Лофтон не слишком богат, но у него большое поместье, и сам он, насколько я могу судить, в целом положительный молодой человек. Если бы они друг другу понравились, я была бы рада такому браку. Но должна признать, мне не очень по душе оставлять ее с леди Лофтон. Люди будут считать, что все слажено, хотя ничего не слажено и, очень вероятно, не сладится. А бедной девочке это не на пользу. Она, несомненно, имеет большой успех, и лорд Дубелло…

Архидьякон еще шире распахнул глаза. Он не подозревал о таком богатом выборе зятьев и, правду сказать, подивился, как высоко метит его жена. Лорд Лофтон с его баронством и двадцатью тысячами годовых – сносная партия, не более, а про запас есть еще будущий маркиз с доходом вдесятеро больше. И оба готовы предложить руку его дочке! Как многие мужья в таких случаях, он вспомнил Сьюзен Хардинг в те дни, когда ухаживал за ней под вязами в смотрительском саду, и милейшего старого мистера Хардинга, своего тестя, который по-прежнему жил в скромных барчестерских комнатах. Подумав об этом, он изумился и восхитился ее величием.

– Я никогда не прощу лорда Де Терьера, – сказала его жена, мысленно связав различные важные обстоятельства.

– Что за чепуха! – воскликнул архидьякон. – Надо простить.

– И должна признаться, что не хотела бы сейчас уезжать из Лондона.

– Тут ничего не попишешь, – ответил архидьякон довольно резко. В некоторых вопросах он предпочитал настоять на своем – и всегда настаивал.

– Знаю, что не попишешь, – проговорила его жена тоном глубокой обиды. – Бедная Гризельда!

После этого они отправились спать.

На следующее утро Гризельда приехала к матери, и здесь, с глазу на глаз, та впервые всерьез поговорила с дочерью о ее будущем. До тех пор миссис Грантли почти не говорила на эту тему. Ее бы вполне устроило, если бы дочь приняла предложение лорда Лофтона – а возможно, так же устроило бы, будь это предложение лорда Дубелло, – безо всякого ее вмешательства. Она знала, что в таком случае дочь сразу бы ей обо всем сообщила, и дело устроилось бы замечательно. Каких-нибудь скороспелых или опрометчивых поступков со стороны Гризельды мать не опасалась. Говоря, что дочь не поддастся неуместному чувству, миссис Грантли исходила из точного знания ее характера. Однако сейчас, когда у лука была вторая тетива, а пакт Лофтон – Грантли, о котором сама Гризельда ничего не знала, по-прежнему действовал, не могло ли случиться так, что бедная девочка запутается из-за отсутствия должного руководства? Поэтому миссис Грантли решила до отъезда поговорить с дочерью. Она отправила той записку, и к двум часам Гризельда прибыла на Маунт-стрит в экипаже леди Лофтон. Все время разговора экипаж этот ждал у пивной за углом.

– Так папа не станет епископом Вестминстерским? – спросила Гризельда после того, как ей рассказали о поступке титанов и крушении всех надежд.

– Да, милая, по крайней мере пока.

– Какая жалость! Я думала, все уже решено. Какой прок лорду Де Терьеру быть премьер-министром, если он не может назначить епископом кого захочет?

– Я считаю, лорд Де Терьер не совсем хорошо обошелся с твоим отцом. Впрочем, это разговор долгий, не будем его сейчас затевать.

– То-то будут злорадствовать мисс Прауди! – воскликнула Гризельда.

Она могла бы говорить об этом еще час, но мать хотела перейти к другим темам. Для начала миссис Грантли очень тепло отозвалась о леди Лофтон и сказала, что дочь пробудет с той в Лондоне до ее отъезда, но, как всем известно, леди Лофтон обычно спешит пораньше вернуться во Фрамли.

– По-моему, она в этом году не очень торопится, – сказала Гризельда, которая в мае предпочитала Брютон-стрит Пламстеду и не имела ничего против баронской короны леди Лофтон на дверце экипажа.

И тогда миссис Грантли начала очень осторожные объяснения:

– Да, милая, в этом году она не очень торопится – покуда ты с ней.

– Очень любезно с ее стороны.

– Да, и ты должна ей быть за это благодарна. Я, во всяком случае, благодарна. Леди Лофтон – мой самый дорогой друг, и потому я так радуюсь, когда ты у нее.

– И все равно было бы лучше, если бы папу сделали епископом и вы остались здесь.

– Бесполезно теперь об этом жалеть, милая. Но я вот, собственно, о чем хотела с тобой поговорить: наверное, тебе стоит знать, что думает леди Лофтон.

– Да? – удивилась Гризельда, которая обычно не трудилась задумываться о чужих мыслях.

– Да, Гризельда. Гостя во Фрамли-Корте, да и здесь, на Брютон-стрит, ты наверняка часто виделась с… лордом Лофтоном.

– Он не очень часто приезжает на Брютон-стрит. То есть не очень часто.

– Мм, – тихо протянула миссис Грантли.

Она бы предпочла совсем не издать ни звука, но сердце ее не выдержало. Будь у нее причины подозревать леди Лофтон в двурушничестве, она бы немедленно забрала дочь, разорвала пакт и начала готовить союз Грантли – Хартлтоп. Такие мысли пронеслись у нее в голове. Однако искренность леди Лофтон не вызывала сомнений. Винить следовало не леди Лофтон и, возможно, не только лорда Лофтона. В разговоре с леди Лофтон миссис Грантли прекрасно поняла упрек, который та сделала ее дочери, и, хотя вполне успешно вступилась за свое дитя, про себя подумала, что шансы Гризельды на блестящую партию были бы выше, будь она чуточку менее невозмутимой. Кто захочет жениться на статуе, сколь угодно величавой? Гризельда не могла бы по совету матери стать порывистой, как не смогла бы по ее совету вырасти до шести футов, но, может быть, она сумеет притвориться чуть менее невозмутимой? Задача была очень щекотливая, даже для родной матери.

– Конечно, он не может бывать у матушки так же часто, как в деревне, где живет в одном с ней доме, – сказала миссис Грантли, считая своим долгом взять сторону лорда Лофтона. – Он должен быть в клубе, в палате лордов, еще в двадцати местах.

– Он очень любит бывать на приемах и прекрасно танцует.

– Не сомневаюсь. Сама много раз это видела и даже знаю одну девушку, с которой он любит танцевать. – И миссис Грантли ласково приобняла дочь.

– Ты обо мне, мам?

– Да, милая, о тебе. Разве это не правда? Леди Лофтон говорит, он охотнее танцует с тобой, чем с любой другой молодой дамой в Лондоне.

– Не знаю, – ответила Гризельда, глядя в пол.

Начало, на взгляд миссис Грантли, было неплохое. Конечно, лучше бы ее дочь связал с будущим мужем общий интерес к чему-нибудь посерьезнее вальса. Но любая точка соприкосновения лучше, чем никакой, а так трудно найти общие увлечения с настолько невозмутимой особой.

– По крайней мере, так считает леди Лофтон, – продолжала миссис Грантли еще осторожнее. – Она думает, лорду Лофтону ни с кем так не нравится танцевать, как с тобой. А что ты сама думаешь, Гризельда?

– Не знаю, мама.

– Но девушки должны о таком думать, верно?

– В самом деле, мама?

– Полагаю, да. Дело в том, Гризельда, что леди Лофтон думает… можешь угадать, что она думает?

– Нет, мама, – ответила дочь, но это было лукавство.

– Она думает, что моя Гризельда была бы самой лучшей женой для ее сына. Я тоже так думаю. Я думаю, ее сын будет счастливцем, если заполучит такую жену. И что ты теперь думаешь, Гризельда?

– Я ничего не думаю, мама.

Однако миссис Грантли это не устраивало. Гризельде совершенно необходимо было думать, и матери во что бы то ни стало требовалось ее в этом убедить. Такая степень невозмутимости может привести к… Бог весть к чему! И пакт Лофтон – Грантли, и хартлтопское дело пойдут прахом, если девушка не думает о знатном воздыхателе, ищущем ее благосклонности. К тому же это просто неестественно. Гризельда с детства не отличалась сильными чувствами, но у нее были симпатии и антипатии. Вопрос о епископской кафедре затронул ее очень живо, и никто увлеченней Гризельды Грантли не обсуждал новое платье. Не может она быть так равнодушна к своей будущности и должна знать, что будущность эта всецело зависит от ее замужества! Мать уже почти сердилась, однако продолжала очень мягко:

– Ничего не думаешь! Но, ангел мой, надо подумать. Ты должна решить, что ответишь лорду Лофтону, если он сделает тебе предложение. Именно этого хочет леди Лофтон.

– Лорд Лофтон не сделает мне предложения.

– А если сделает?

– Я уверена, что не сделает. У него и мысли такой нет, и… и…

– Что, милая?

– Не знаю, мама.

– Уж со мной-то ты можешь поговорить начистоту, душенька. Меня заботит только твое счастье. И я, и леди Лофтон думаем, что вы будете счастливы вместе, если сумеете друг друга полюбить. Она считает, он к тебе неравнодушен. Однако будь он десять раз лорд Лофтон, я не стану тебе им докучать, если сердце твое к нему не лежит. Что ты хотела сказать, милая?

– Лорд Лофтон думает о Люси Робартс куда больше, чем… чем о ком-либо другом, – сказала Гризельда, выказывая наконец некоторое оживление. – Мелкая чернявая дурнушка!

– Люси Робартс! – изумилась миссис Грантли. Она совершенно не думала, что дочь ее может всколыхнуть такое чувство, как ревность, и к тому же была уверена, что для ревности этой нет и малейших оснований. – Люси Робартс! Да лорд Лофтон, по-моему, с ней и двух слов не сказал, кроме обычной вежливости.

– А вот и нет, мама! Разве ты не помнишь, во Фрамли?

Миссис Грантли напрягла память, и ей вроде бы припомнилось, как лорд Лофтон раз довольно доверительно беседовал с пасторской сестрой. Однако она была уверена, что это ничего не значит. Если Гризельда холодна со своим воздыхателем из-за ревности, то надо ее разубедить.

– Я вспомнила девушку, о которой ты говоришь. Смуглая, очень маленького роста, и фигурой не особо вышла. Мне показалось, она все время держится в тени.

– Я такого не заметила, маменька.

– Я хорошо это помню. Но, милая моя Гризельда, я удивляюсь, как ты могла такое подумать. Лорд Лофтон, конечно, должен проявлять вежливость к любой гостье своей матушки, и я уверена, ничего другого между ним и мисс Робартс не было. Не могу сказать о ее уме, потому что при мне она ни разу не открыла рот, но…

– О! Она еще как умеет говорить, когда хочет. Хитрая маленькая дрянь.

– Но в любом случае, милая, в ней нет и капли красоты, а лорд Лофтон не такой человек, чтобы плениться речами мисс Робартс.

При словах «и капли красоты» Гризельда извернула шею, чтобы поймать свое отражение в зеркале на стене, и стрельнула глазами. На взгляд матери, она была дивно хороша.

– Разумеется, мама, мне до этого никакого дела нет.

– Может быть, милая. Я не хочу и в малейшей мере давить на твои чувства. И я не стала бы с тобой об этом говорить, если бы не доверяла твоему благоразумию и нравственным принципам. Однако я решила сказать тебе, что и я, и леди Лофтон были бы очень рады, если бы вы с лордом Лофтоном друг друга полюбили.

– Я уверена, мама, он ни о чем таком не думает.

– А что до Люси Робартс, выбрось эту мысль из головы, если не ради себя, то хотя бы ради него. Поверь, у него не такой дурной вкус.

Однако, уж если какая мысль укрепилась у Гризельды в голове, выбить ее было непросто.

– Что до вкусов, мама, они бывают самые странные, – возразила она, и на этом разговор закончился. Последствием его было то, что миссис Грантли начала сильно склоняться в сторону лорда Дубелло.

Надеюсь, читатель помнит, как стегали лошадку Пака по пути в Хогглсток. Надо полагать, сам Пак при этом не особо пострадал. Шкура у него была не такая нежная, как сердце мисс Робартс. Пак был сыт и доволен; получив удар кнутом, он вздрагивал, прядал ушами и очень резво пробегал ярдов двадцать, показывая хозяйке, что претерпел страшные муки. На самом же деле в тех двух случаях главным страдальцем был вовсе не Пак.

Люси была вынуждена признать – вынуждена собственными чувствами и невозможностью одобрить брак между лордом Лофтоном и мисс Грантли, – что любит лорда Лофтона так же сильно, как родного брата. Себе она это – и много больше – говорила очень часто. Однако тогда она сказала это невестке. Она знала, что слова ее были услышаны, обдуманы и приняты к сведению. Фанни очень редко упоминала Лофтонов в случайных разговорах, а имя лорда Лофтона произносила лишь в ответ на какие-нибудь слова Марка, когда этого было не избежать. Люси много раз пыталась исправить дело, говоря о молодом лорде со смехом и даже чуть издевательски; она подтрунивала над его страстью к охоте и мужественно пыталась шутить над его любовью к Гризельде. Все напрасно: Фанни она не обманула, а что до брата, такие попытки могли скорее открыть ему глаза, чем усыпить подозрения, которых у него не было и в помине. Люси сдалась и больше об этом не говорила. Она знала, что выдала свою тайну.

В те дни молодые дамы подолгу сидели вдвоем в гостиной фрамлейского викариата. Наверное, с самого приезда Люси они не проводили столько времени наедине. Леди Лофтон была в Лондоне, так что прекратились почти ежедневные визиты во Фрамли-Корт, а Марк пропадал в Барчестере – без сомнения, исполнял почетные обязанности, возложенные на него как члена капитула. К ним он приступил почти сразу, то есть весь положенный ему месяц проповедовал и участвовал в воскресных утренних богослужениях. Совсем в Барчестер он не переселился, поскольку дом был еще не готов – по крайней мере, сам Марк называл такую причину. Вещи покойного пребендария, доктора Стэнхоупа, еще не вывезли, и с этим получилась задержка, так как на них заявили права кредиторы. Это было бы весьма некстати для джентльмена, спешащего въехать в роскошный дом, отпущенный ему щедростью прошлых веков, но мистер Робартс только обрадовался бы, если бы родные или кредиторы доктора Стэнхоупа не освобождали дом еще год-полтора. Таким образом, первый месяц его отсутствия во фрамлейской церкви прошел незамеченным для леди Лофтон, благо та все это время была в Лондоне. Это тоже пришлось как нельзя кстати, и молодой пребендарий научился смотреть на свои новые обязанности без былых опасений.

Фанни и Люси подолгу бывали вместе, и если от полноты сердца глаголют уста, чаще всего это случается в такие периоды душевной близости. Поначалу, размышляя о своем положении, Люси твердо решила, что воспитает в себе величайшую скрытность. Она, конечно, будет молчать о своей любви, но не позволит тайне, словно червю, точить румянец на ее щеках, и уж точно никто не увидит ее сидящей, словно статуя Терпения. Она будет мужественно бороться с собой и полностью одолеет врага. Уморит любовь голодом или задавит убеждением, и никто ничего не узнает. Она научится без трепета пожимать лорду Лофтону руку и будет готова тепло встретить его жену – любую, кроме Гризельды Грантли. Таковы были ее намерения, однако к концу первой недели они рассыпались в прах.

Фанни и Люси сидели дома весь долгий дождливый день. Марк должен был обедать в Барчестере с настоятелем, и они пообедали рано, почти что с детьми на коленях, как обычно делают дамы в отсутствие мужей. Вечерело, а они, уложив детей, все еще сидели в гостиной, когда миссис Робартс в пятый раз с поездки в Хогглсток начала говорить, как ей хочется чем-нибудь помочь Кроули, и особенно маленькой Грейс. Миссис Робартс не могла без жалости вспоминать, как девочка стояла рядом с отцом и зубрила неправильные греческие глаголы.

– Не знаю, как к этому подступиться, – сказала миссис Робартс.

Любое напоминание о поездке в Хогглсток возвращало мысли Люси к тому, что занимало их бо́льшую часть времени. Она сразу начинала думать о том, как стегнула Пака и как в полушутливой, но все же серьезной манере объяснила причину. Посему она не могла принять судьбу Грейс так близко к сердцу, как следовало бы.

– Да, очень сложно, – сказала она.

– Я думала об этом всю дорогу домой, – продолжала Фанни. – Главная сложность: что мы можем для нее сделать?

– Да, – ответила Люси, в малейших подробностях вспоминая тот отрезок дороги, на котором сказала, что ей очень нравится лорд Лофтон.

– Если бы мы могли забрать ее на месяц-другой, а потом отправить в школу… но мистер Кроули не позволит нам платить за ее обучение.

– Да уж, – сказала Люси, витая мыслями далеко от мистера Кроули и его дочери Грейс.

– И даже здесь непонятно, что с ней делать.

– Да, конечно.

– Нельзя держать бедную девочку в доме, где никто не будет ее учить. Марк не станет заниматься с ней греческими глаголами.

– Да, наверное.

– Люси, ты совершенно меня не слушаешь, и, по-моему, уже давно. Я уверена, ты не знаешь даже, о чем я говорю.

– Знаю… о Грейс Кроули. Если хочешь, я попробую сама ее учить, только я не сильна в таких премудростях.

– Ты отлично понимаешь, что я говорю о другом и не стала бы взваливать на тебя такое дело. Но ты могла бы это все со мной обсудить.

– Могла бы? Хорошо. О чем мы говорили? Грейс Кроули. Ты хотела знать, кто будет учить ее неправильным греческим глаголам. Ах, Фанни, у меня голова раскалывается. Пожалуйста, не сердись.

И Люси, бросившись на диван, приложила ладонь ко лбу. Миссис Робартс тут же кинулась к ней.

– Люси, душа моя, почему у тебя последнее время так часто болит голова? Раньше такого не бывало.

– Потому что я глупею. Не важно. Давай говорить про бедную Грейс. Взять ей гувернантку не годится, да?

– Нет, тебе правда нездоровится, – сказала миссис Робартс. – Что с тобой, душа моя?

– Ничего, решительно ничего такого, о чем стоило бы говорить. Иногда я думаю вернуться в Девоншир. Я могла бы немного пожить у Бланш, а потом снять комнаты в Эксетере.

– Вернуться в Девоншир! – Лицо у миссис Робартс стало такое, как будто ее золовка сошла с ума. – Зачем тебе от нас уезжать? Это теперь твой дом навсегда.

– Правда? Значит, плохи мои дела. Ой-ой, какая я дурочка! Фанни, я не могу тут оставаться и жалею, что сюда приехала. Я… я… Не смотри на меня так ужасно! – Люси, вскочив, обняла невестку и принялась с жаром осыпать ее поцелуями. – Не притворяйся обиженной, ты прекрасно знаешь, как я тебя люблю. Я могла бы жить с тобой всю жизнь. Лучше тебя никого нет, но…

– Марк что-то не то тебе сказал?

– Ни слова… ни полслова. Дело не Марке. Ах, Фанни!

– Боюсь, я знаю, о чем ты, – проговорила Фанни тихим дрожащим голосом, и лицо ее опечалилось.

– Конечно, ты знаешь, знаешь с того самого дня в коляске. Я знала, что ты знаешь. Ты не упоминаешь его имя, разве это не достаточный знак? Марка мое притворство обманывает, но ты видишь меня насквозь. А теперь скажи, разве мне не лучше уехать в Девоншир?

– Милая, милая моя Люси!

– Ведь я же была права насчет ярлыка? О небо! Какие мы, девушки, глупые! Десяток ласковых слов свалил меня, как кеглю, и у меня не осталось дюйма земли, которую я могла бы назвать своей. Я так гордилась своей силой, так верила, что слезливая девичья чувствительность мне совершенно чужда! Я твердо намеревалась относиться к нему как Марк или как ты…

– Я буду относиться к нему очень плохо, если он сказал тебе что-то, чего говорить не следовало.

– Но он ничего такого не говорил. – Она на мгновение задумалась. – Да, не говорил. Он не произнес ни слова, за которое ты могла бы на него рассердиться. Разве что называл меня Люси, но это я сама виновата.

– Просто ты упомянула ласковые слова.

– Фанни, ты понятия не имеешь, какая я распоследняя дура. Ласковые слова были самые обычные. Вроде того, как он спрашивает тебя про корову, присланную им из Ирландии, или у Марка, как там плечо Пронто. Он сказал, что был знаком с папой, когда вместе с Марком учился в школе, и что все в викариате – его добрые друзья, а значит, и я должна быть его добрым другом. Нет, он ни в чем не виноват. Меня сгубили ласковые слова вроде тех, что я назвала. Но как его матушка понимает людей! Чтобы уберечься, мне нельзя было вообще на него смотреть.

– Но, Люси, душа моя…

– Знаю, что́ ты скажешь, и признаю твою правоту. Он не герой. В нем нет решительно ничего выдающегося. Я не слышала от него ни единого мудрого слова, ни единой поэтической мысли. Все силы он тратит на то, что гоняется за лисами или убивает бедных птичек. На моей памяти он не совершил ни одного великого поступка. И все же…

Фанни была настолько поражена речью своей золовки, что не знала, как и ответить.

– Он хороший сын, – сказала она наконец.

– Да, когда не ездит в Гатерумский замок. Я тебе скажу, что у него есть: стройные ноги, гладкий лоб, веселые глаза и белые зубы. Разве можно было увидеть такие совершенства и не потерять рассудок? Но нет, Фанни, будь дело только в них, я бы устояла. По крайней мере, думаю, что устояла бы. Нет, меня сразил наповал его титул. Я никогда прежде не говорила с лордом. Ой-ой, какая же я противная дурочка! – И она залилась слезами.

Сказать по правде, миссис Робартс плохо понимала, что с ее золовкой. Люси очевидно страдала, но говорила о себе и своих страданиях с такой иронией, что невозможно было понять, насколько она серьезна. Люси прибегала к тому виду подтруниваний, который часто ставил Фанни в тупик, и та порой боялась отвечать прямо. Но теперь, когда Люси рыдала, ее невестка не могла молчать.

– Люси, душа моя, пожалуйста, не надо так говорить. Все будет хорошо. Все всегда выправляется, если никто ничего плохого не сделал.

– Да, если никто ничего плохого не сделал. Это то, что папенька называл экивоками. Но я тебе скажу, Фанни, я не сдамся. Я либо убью себя, либо справлюсь. Мне так стыдно, что я ради уважения к себе должна победить в этой битве.

– В какой битве, душа моя?

– В этой. Сейчас, сию минуту я не могла бы увидеться с лордом Лофтоном. Подойди он к воротам, я бы сбежала, как напуганная курица, и я бы не смела выйти из дома, если бы знала, что он в приходе.

– Не понимаю почему, ведь я уверена, ты никак себя не выдала.

– Я-то не выдала, у меня хватило лживости и лицемерия. Но, милая моя Фанни, ты не знаешь и половины. И незачем тебе знать.

– Но ты вроде бы сказала, что между вами ничего не было.

– Неужели? Тебе я не сказала ни единого слова неправды. Я сказала, он не говорил ничего такого, в чем его можно упрекнуть. Ведь нельзя же упрекать… Но не важно. Я скажу тебе, что собираюсь делать. Я об этом думала всю прошлую неделю… только надо прежде сказать Марку.

– Я бы на твоем месте рассказала ему все.

– Только не Марку! Фанни, если ты ему расскажешь, я никогда, никогда больше с тобой не заговорю. Неужели ты так поступишь… после того, как я открыла тебе все свое сердце?

Миссис Робартс вынуждена была объяснить, что сама она ничего Марку говорить не собиралась, а потом и поклясться, что она ничего не скажет без твердого разрешения Люси.

– Я думаю уйти в сестринство. Ты ведь знаешь про них?

Миссис Робартс заверила, что знает очень хорошо.

– Год назад я бы сказала, что я – последняя девушка в Англии, которая выберет такую жизнь, но теперь думаю, для меня это лучше всего. Там я буду себя бичевать или морить голодом и так верну свои рассудок и душу.

– Душу, Люси? – в ужасе переспросила миссис Робартс.

– Ладно, сердце, если тебе так больше нравится, только мне противно говорить о сердцах. Мне мое нисколько не нужно, я бы его отдала – тому лощеному молодому лорду или любому другому, – чтобы снова читать, говорить, гулять, спать и есть и не чувствовать все время, что мне плохо здесь… здесь… вот здесь… – Она с жаром прижала руку к груди. – Что со мной, Фанни? Почему я так слаба, что не могу выйти на прогулку? Почему не могу сосредоточиться на книге даже и на минуту? Почему не могу написать две фразы подряд? Почему каждый съеденный кусок встает у меня в горле? Как ты думаешь, Фанни, дело в его ногах или в его титуле?

Несмотря на все свое глубокое огорчение, миссис Робартс невольно улыбнулась. И впрямь, даже во взгляде Люси то и дело прогладывало веселье. Она так умело разыгрывала иронию, так ловко подтрунивала над собой!

– Смейся надо мной, Фанни, – сказала она. – Это вернее всего меня вылечит. Самое надежное средство, если не считать голода и плетки. А теперь скажи, какая я дурочка, что влюбилась в мужчину, потому что он лорд и хорош собой!

– Но причины же не в этом. У лорда Лофтона много других хороших сторон, и, раз уж мы об этом заговорили, должна сказать, неудивительно, что ты его полюбила, только…

– Что только? Говори прямо. Не бойся обидеть меня упреками.

– Только я думала, ты слишком осторожна, чтобы… чтобы испытывать чувства к джентльмену, пока он не выкажет чувств к тебе.

– Осторожна! Да, да, это самое правильное слово. Только осторожным следовало быть ему. Он должен был окружить себя стражей. Осторожна! А разве я не была осторожной, пока вы меня туда не вытащили? Я что, хотела туда идти? И разве я не сидела там в уголке, как последняя дурочка, думая, что мне место не с господами, а на кухне со слугами? Леди Лофтон – она меня вытащила, а потом предостерегла, а потом… потом… Почему все должно быть по желанию леди Лофтон? Почему меня всегда приносят ей в жертву? Я не хотела знать леди Лофтон или кого-нибудь из ее семьи.

– Мне кажется, тебе не за что винить леди Лофтон, да и кого-либо еще.

– Конечно, я сама во всем виновата. Впрочем, Фанни, снова и снова перебирая жизнь день за днем, я не могу понять, где сделала первый неверный шаг. Один дурной поступок я совершила и о нем единственном не жалею.

– Что ты сделала, Люси?

– Я ему солгала.

Миссис Робартс решительно ничего не понимала и оттого чувствовала, что не может дать дружеский или сестринский совет. Люси в самом начале сказала (по крайней мере, так миссис Робартс поняла), что между ней и лордом Лофтоном не было ничего, кроме самых малозначительных слов. Теперь она обвиняет себя во лжи, более того, говорит, будто ложь – единственное, в чем она не раскаивается!

– Надеюсь, что нет, – сказала миссис Робартс. – Это совершенно на тебя не похоже.

– Но я солгала, и заговори он опять, как тогда, солгала бы снова. Иначе бы все на меня ополчились, и ты тоже. Милая Фанни, как бы ты на меня смотрела, если бы я тебя рассердила?

– Ты не можешь меня рассердить, Люси.

– Но если бы я сказала ему правду, ты бы рассердилась, верно? Скажи мне. Нет, Фанни, можешь не говорить. Я солгала ему не из страха перед тобой и даже не из страха перед ней, хотя, видит Бог, ее ледяное презрение было бы невыносимо.

– Я тебя не понимаю, Люси. Что за правду или неправду ты могла ему сказать, если, как ты говоришь, между вами были только самые обычные разговоры?

Люси встала с дивана и дважды прошла через всю комнату. Миссис Робартс смотрела на нее с естественным любопытством – женским, чуть не сказал я, но вернее будет сказать, человеческим, – и, более того, с искренней любовью и тревогой. Она сидела молча, не сводя с Люси глаз.

– Я так говорила? – произнесла Люси наконец. – Нет, Фанни, ты неправильно меня поняла. Я такого не говорила. Ах да, про корову и собаку. И все это правда. Тогда я говорила о ласковых словах той поры, когда я становилась дурочкой. С тех пор он сказал много больше.

– Что еще он сказал?

– Сердце мое рвется тебе рассказать, если бы только я твердо могла на тебя положиться. – Люси упала на колени у ног миссис Робартс и, подняв лицо, улыбнулась сквозь слезы. – Я правда хочу сказать тебе все, но не знаю тебя пока, не знаю, насколько ты умеешь быть верной. Я умею быть верной, когда друг меня просит. Я тебе расскажу, Фанни, если ты пообещаешь меня не выдать. Но если ты в себе не уверена, если тебе непременно нужно шепнуть все Марку, то давай лучше помолчим.

Бедная Фанни! От первых дней замужества она делилась с Марком чуть не каждой промелькнувшей у нее мыслью. Сейчас все свалилось на нее так неожиданно, что она не подумала, хорошо ли ей стать хранительницей такой тайны – тайны, которую нельзя открыть брату Люси, нельзя открыть собственному мужу. Но кто когда отказывался выслушать секрет, тем более любовный? Миссис Робартс заверила, что будет молчать. При этом она поцеловала Люси в лоб, разгладила ей волосы и заглянула в глаза, которые, как радуга, от слез стали еще ярче.

– Так что он тебе сказал?

– Всего лишь попросил меня стать его женой.

– Лорд Лофтон сделал тебе предложение?

– Да, сделал мне предложение. Немыслимо, верно? Ты не можешь в такое поверить, ведь правда же? – Люси снова вскочила на ноги. При мысли о презрении, которое, она думала, будут испытывать к ней другие, презрении, которое она сама к себе чувствовала, кровь прихлынула у нее к лицу. – И все же это не сон. Думаю, не сон. Думаю, все было на самом деле.

– Думаешь, Люси!

– Ну, я могу сказать, что уверена.

– Джентльмен не станет делать предложение так, чтобы у тебя остались сомнения касательно его слов.

– О нет. Никаких сомнений. Ни малейших. Мистер Смит, прося мисс Джонс стать его женой, не выразился бы яснее. Я лишь о том, не приснилось ли мне это все.

– Люси!

– И все-таки не приснилось. Вот здесь, где сейчас стою я, на этом цветке ковра, он десять раз умолял меня стать его женой. Я хотела бы вырезать этот цветок и сохранить на память, но не знаю, позволите ли вы с Марком.

– И что ты ответила?

– Солгала ему, сказала, что не люблю его.

– Ты ему отказала?

– Да, отказала живому лорду. Есть некое приятное утешение в такой мысли, правда? Фанни, я очень гадкая, что обманула его?

– А почему ты ему отказала?

– Почему? Как ты можешь спрашивать? Представь, каково было бы прийти во Фрамли-Корт и между делом сообщить леди Лофтон, что я обручена с ее сыном. Подумай о леди Лофтон. И все же дело не в ней, Фанни. Если бы я думала, что для него это будет хорошо, что он не раскается, я бы все выдержала – ради него. Даже твое осуждение, потому что ты меня осудила бы. Ты сочла бы святотатством с моей стороны выйти за лорда Лофтона! Ты сама знаешь.

Миссис Робартс не знала, что ей и думать. О таком деле следовало долго размышлять, прежде чем дать совет, а Люси ждала совета прямо сейчас. Если лорд Лофтон правда любит Люси Робартс, а Люси Робартс любит его, то почему им не пожениться? Однако она и впрямь чувствовала, что это было бы пусть не святотатство, но нечто почти столь же неприятное. Что скажет и подумает леди Лофтон? Что скажет и подумает она о викариате, откуда ей нанесли столь страшный удар? Не обвинит ли она викария и его жену в черной неблагодарности? Не станет ли жизнь во Фрамли совершенно невыносимой?

– Ты меня так огорошила, что я и не знаю пока, как об этом говорить.

– Поразительно, да? Наверное, он был тогда в припадке безумия, никак иначе этого не объяснить. Интересно, было ли у них что-нибудь такое в роду?

– Что, случаи сумасшествия? – переспросила миссис Робартс совершенно серьезно.

– Ну согласись, это же точно было помрачение рассудка? А, я вижу, ты мне не веришь. И тем не менее это чистая правда. Здесь, на этом самом месте, он сказал, что будет настаивать, пока я не приму его любовь. Интересно, что заставило меня заметить, что обе его ноги стояли в этом квадрате ковра.

– А ты не соглашалась принять его любовь?

– Не соглашалась. Вот видишь, я стояла вот здесь и, положа руку на сердце – потому что он этого требовал, – сказала, что не смогу его полюбить.

– А потом?

– Он ушел, ушел с убитым видом. Медленно, твердя на ходу, что он несчастнейший из смертных. Целую минуту я ему верила и чуть не позвала его назад. Только не думай, Фанни, что я чрезмерно горжусь своей победой. Он еще до ворот не дошел, как возблагодарил Бога за избавление.

– Я в это не верю.

– А я верю. И еще я подумала о леди Лофтон. Как бы я вынесла ее презрение, ее упреки, что я украла сердце ее сына? Нет, я знаю, что так лучше, но скажи мне, Фанни, всегда ли дурна ложь, или иногда цель оправдывает средства? Должна ли я была сказать правду, сознаться, что почти готова целовать землю у его ног?

На такой научный вопрос миссис Робартс ответа не дала. Она не могла осудить эту ложь, но и не бралась отпустить грех. Тут Люси может спрашивать только свою совесть.

– И что мне делать дальше? – спросила Люси прежним полутрагическим, полуироническим тоном.

– Что тебе делать?

– Да, что-то делать надо. Мужчина на моем месте, конечно, уехал бы в Швейцарию или даже в Венгрию, будь дело совсем плохо. Но что делают девушки? Как я понимаю, в наши дни умирать от любви не модно.

– Люси, ты нисколечки его не любишь, иначе бы так не говорила.

– Это моя единственная надежда. Если я могу смеяться над собой так, что ты мне не веришь, то со временем и сама перестану верить, что когда-то его любила. Но, Фанни, это так трудно! Если бы я голодала, вставала до зари, делала какую-нибудь грязную работу – чистила котлы и подсвечники, мне это пошло бы на пользу. У меня есть кусок мешковины, я сошью себе вретище и буду его носить.

– Сейчас ты точно шутишь, Люси, я знаю.

– Нет, клянусь тебе, на самом деле я совершенно серьезна. Как подействовать на сердце, если не через кровь и плоть?

– А ты молишься Богу, чтобы Он дал тебе силы перенести эти испытания?

– Но о чем молиться, чего просить и даже чего желать? Я не считаю, что поступила дурно, смело тебе скажу. Я не вижу своей вины. Просто я обнаружила, что была дурочкой.

В комнате было уже совсем темно, вернее, было бы темно любому, кто вошел бы туда со света. Их глаза вполне привыкли к сумраку, и они продолжали бы разговаривать в потемках, если бы снаружи не раздался стук копыт.

– Это Марк! – воскликнула Фанни, бросаясь к колокольчику, чтобы к появлению мужа в гостиной зажгли свечи.

– Я думала, он заночует в Барчестере.

– Я тоже думала, но он сказал, что не уверен. Что нам делать, если он не обедал?

Наверное, об этом первым делом думает всякая хорошая жена, когда муж возвращается домой. Пообедал он? Что я могу дать ему на обед? Понравится ли ему? Ах-ах, в доме только холодная баранина. Однако в данном случае хозяин дома пообедал и приехал в отличном настроении, которым был отчасти обязан отличному настоятельскому кларету.

– Я сказал им, что они могут оставить дом себе еще на два месяца, и они согласились.

– Прекрасно, – сказала его жена.

– И похоже, серьезный ремонт там все-таки не понадобится.

– Я очень рада, – ответила миссис Робартс, однако думала она сейчас больше про Люси, чем про дом в ограде барчестерского собора.

– Не выдавай меня, – сказала Люси, целуя невестку перед сном.

– Только если ты сама мне разрешишь.

– Этого никогда не будет.

Герцог Омниум выразил мистеру Фодергиллу свое желание уладить дела с чолдикотскими закладными, и мистер Фодергилл понял все так же ясно, как если бы герцог подробно изложил инструкции на бумаге. Чолдикотс следовало прибрать к рукам. Дело между герцогским другом и мисс Данстейбл не двигалось с места, а значит, откладывать не было причин. Более того, стало известно, что молодой Фрэнк Грешем из Боксолл-Хилла договаривается о покупке казенных земель, известных как Чолдикотские угодья. Их сперва предложили герцогу, но тот не дал определенного ответа. Если бы удалось получить долг мистера Соуэрби, герцог без труда опередил бы мистера Грешема, но, поскольку на это рассчитывать не приходилось, его светлость твердо решил прибрать к рукам хотя бы другую собственность. Посему мистер Фодергилл отправился в Лондон, и мистер Соуэрби вынужден был явиться к нему для делового разговора. С нашей последней встречи мистер Соуэрби узнал от сестры ответ мисс Данстейбл и понял, что надежды его рухнули.

Надежды на полное спасение рухнули, однако мисс Данстейбл предложила ему денежную помощь. Надо отдать мистеру Соуэрби справедливость, он тут же объявил, что, безусловно, не примет такой помощи, но сестра объяснила, что речь идет исключительно о деле: мисс Данстейбл будет получать проценты и, более того, может согласиться на четыре процента, в то время как герцог получал пять, а другие кредиторы – шесть, семь, десять и еще Бог весть насколько больше. Сам мистер Соуэрби не хуже мистера Фодергилла понимал, что означают герцогские слова: его светлость намеревался прибрать Чолдикотс к рукам, как прибрал уже много замечательных имений по соседству, заглотить в один присест, а значит, хозяину предстояло оставить родовое гнездо и любимые старые леса, уступить другому парки, выгоны и милые сердцу уголки, которые он помнил с младенчества и которыми владел всю взрослую жизнь.

Есть ли несчастье горше? Что в сравнении с ним утрата богатства для человека, который сам это богатство скопил, но никогда не видел телесными очами? Такое богатство приходит случайно и уходит случайно, утрата его – часть игры, и жалок тот, кто не умеет мужественно встречать проигрыш. Люди, ведущие подобную игру, в большинстве своим стойко переносят невзгоды. Но промотать акры, переходившие из поколения в поколение, стать тем в роду, кто расточил наследие предков, проесть в одиночку то, что должно было перейти детям и внукам! На мой взгляд, горшего несчастья нельзя и помыслить.

Несмотря на всю бесшабашность, которую он так умело пускал в ход, мистер Соуэрби ощущал свою утрату так же остро, как любой другой на его месте. Ему некого было винить, кроме себя. Он сам пропил и проел акры, полученные в безраздельное владение, и теперь лишится их еще при жизни. Герцог скупил почти все его долги, обеспеченные Чолдикотсом, а теперь намеревался разом потребовать оплаты. Мистер Соуэрби, получив записку Фодергилла, тотчас понял, о чем пойдет речь. Понимал он и другое: перестав быть мистером Соуэрби из Чолдикотса, он уже точно никогда больше не пройдет в парламент от Западного Барсетшира. Все для него будет кончено. Что чувствует такой человек, размышляя о скорой утрате всего, составлявшего его мир?

Впрочем, в то утро он вышел из дому с обычным своим бодрым видом. Мистер Фодергилл, приезжая в столицу по такого рода делам, всегда имел в своем распоряжении комнату в конторе господ Гемпшена и Гейзби, лондонских поверенных герцога. Туда он и вызвал мистера Соуэрби. Контора господ Гемпшена и Гейзби располагалась на Саут-Одли-стрит; на всей земле не было для мистера Соуэрби места более ненавистного, чем полутемная обшарпанная приемная на втором этаже этой конторы. Он бывал там довольно часто и всегда по крайне неприятному делу. То был страшный пыточный каземат, безусловно обставленный с целью окончательно сломить дух несчастных сельских джентльменов, приведенных сюда силою обстоятельств. Все здесь было буро-пунцовое – пунцовое, побуревшее от времени. Солнце никогда сюда не заглядывало, и никакое количество свечей не могло прогнать бурый сумрак этого места. Окна никогда не мыли, потолок был темно-бурый, старый турецкий ковер от пыли тоже сделался бурым. Уродливый письменный стол посреди помещения некогда покрывала черная кожа, однако и она давно приобрела буроватый оттенок. Шкаф в нише по одну сторону камина заполняли юридические книги в коричневых переплетах, но к ним никто годами не притрагивался, а над камином висела старая, черная от копоти таблица очередей наследования. Такова была всегдашняя приемная мистера Фодергилла в конторе господ Гемпшена и Гейзби на Саут-Одли-стрит, неподалеку от Парк-лейн.

Я как-то слышал про эту приемную от старого друга, мистера Грешема из Грешемсбери, отца того самого Фрэнка Грешема, что ныне собирался купить у казны Чолдикотский лес. Он тоже пережил худые дни, которые, по счастью, остались позади, сидел в этой приемной и слушал голоса людей, получивших власть над его имением и намеренных ее употребить. Картина, сложившаяся у меня с его слов, очень напомнила мне некую комнату Удольфского замка, какой я воображал ее в детстве. В той комнате было кресло; садившихся в него тянули, голову в одну сторону, ноги в другую, вырывали им зубы из десен, волосы из головы, сдирали кожу с костей, выдергивали кости из суставов, так что под конец в кресле оставался лишь обезображенный безжизненный труп. Мистер Грешем говорил мне, что всегда сидел на одном и том же стуле; слушая, как из него тянули жилы, я думал, что эта приемная будет пострашней удольфского застенка. Мистеру Грешему неслыханно повезло; он дожил до того, что его кости и суставы срослись и стали здоровее прежнего, однако он по-прежнему не мог без ужаса вспоминать ту приемную.

«Ни при каких обстоятельствах, – как-то сказал он мне, – повторяю, ни при каких обстоятельствах я туда больше не войду». И впрямь, чувство это было так в нем сильно, что с тех пор, как дела его выправились, он обходил стороной не то что контору, но даже и саму Саут-Одли-стрит. Упомянутым утром в этот пыточный каземат вошел мистер Соуэрби, а минуты через две-три к нему присоединился мистер Фодергилл.

В одном отношении мистер Фодергилл очень напоминал своего друга Соуэрби. У него были две совершенно разные личины для разных случаев. Для мира в целом он был добродушный весельчак, любитель выпить и закусить; знали, что он предан интересам герцога и блюдет их всеми правдами и неправдами, но в остальном – замечательный малый; говорили, что он раз ссудил кому-то деньги без процентов и без залога. Теперь же Соуэрби с первого взгляда увидел, что Фодергилл шутить не намерен. Тот вошел быстрой семенящей походкой и не улыбнулся, пожимая руку старому другу; с собой он принес полный ящик документов и без промедления уселся в старое кресло.

– Давно в Лондоне, Фодергилл? – спросил мистер Соуэрби, по-прежнему стоя спиной к камину. Он твердо решил, что ни под каким видом не прикоснется к этим документам и слушать, что в них написано, тоже не станет, все равно ничего доброго из этого не выйдет. На сей счет – проследить, чтобы его обобрали строго по закону, – у мистера Соуэрби имелся собственный поверенный.

– С позавчерашнего дня. Никогда еще не был в такой запарке. Герцог, как всегда, хочет все и сразу.

– Если герцог хочет получить сразу все, что я ему должен, боюсь, его ждет разочарование.

– Я рад, что вы сразу перешли к делу, так всегда лучше. Не угодно ли сесть вон туда?

– Спасибо, я постою.

– Но знаете, нам придется проверить все числа.

– Обойдемся без чисел. Какой в них прок? Мне никакого, да и вам, как я понимаю, тоже. Если там есть ошибки, помощники Поттера их найдут. Чего хочет герцог?

– Если говорить прямо, он хочет получить свои деньги.

– В каком-то смысле, в самом главном, он их получает. Я аккуратно плачу проценты, разве нет?

– Довольно аккуратно по нынешним временам. Но, Соуэрби, это чушь. Вы не хуже меня понимаете, чего хочет герцог. Он дал вам время, и если бы вы предприняли необходимые шаги, то могли бы спасти имение.

– Сто восемьдесят тысяч фунтов! Какие шаги я мог предпринять? Выписать Тозеру вексель, чтобы тот получил по нему деньги в Сити?

– Мы надеялись, что вы женитесь.

– С этим покончено.

– Тогда вы не должны винить герцога, что он заботится о собственных интересах. Сумма большая, и она нужна ему сейчас. Понимаете, он хочет получить землю и получит ее. Если бы вы заплатили долг, он купил бы казенный лес; теперь молодой Грешем предложил больше, и лес достанется ему. Герцог раздосадован и, скажу вам честно, намерен получить или деньги, или имение.

– То есть он отбирает у меня Чолдикотс?

– Да, если вам так угодно выразиться. Мне поручено немедленно завершить дело.

– Тогда я должен сказать, что герцог поступает со мной крайне нехорошо.

– Не вижу, почему так, Соуэрби.

– А я вижу. Он получает деньги как по часам, и он скупил долговые расписки у тех, кто никогда бы меня не побеспокоил, пока я плачу проценты.

– Разве вы не получили место в парламенте?

– И что? Я должен за него платить?

– Никто не просит вас за него платить. Вы такой же, как многие мои знакомцы: хотите и съесть пирог, и сберечь его. Вы ели этот пирог последние двадцать лет, а теперь считаете себя несправедливо обиженным, потому что герцог хочет получить свою долю.

– Я буду считать себя несправедливо обиженным, если он вышвырнет меня из поместья. Я не хочу употреблять крепкие выражения, но это будет хуже, чем несправедливость. Поверить не могу, что герцог и впрямь думает так со мной поступить.

– Ему очень неприятно, что он не может получить свои деньги!

– Ему не деньги нужны, а моя собственность.

– А разве он за нее не заплатил? Разве вы не получили ее стоимость? Право, Соуэрби, бесполезно злиться; вы последние три года не хуже меня видели, к чему все идет. Стал бы герцог ссужать деньги без всякой цели? Конечно, у него свои виды. Напомню, что он вас не торопил и у вас было время спасти имение.

Соуэрби по-прежнему стоял на том месте, к которому себя пригвоздил; в следующие минуты он не произнес ни слова. Лицо его сделалось мрачным и начисто утратило обаяние, так сильно действовавшее на молодых друзей, – обаяние, которому поддались лорд Лофтон и Марк Робартс. Весь мир ополчился против него, все вокруг рушилось. Он чувствовал, что и впрямь съел свой пирог до последней крошки, что ничего уже сделать нельзя, кроме как пустить себе пулю в висок. Недавно он сказал лорду Лофтону, что человек должен иметь мужество отвечать за свои поступки. Может ли он сейчас похвастаться таким мужеством? Однако даже в эти горькие мгновения ему твердо помнилось, что надо сохранять достоинство. Близится полный крах, скоро все, среди кого он жил, забудут о нем начисто. И все равно он будет до конца держаться с достоинством. Да, он сам постелил себе постель, и теперь справедливость требует в нее лечь.

Все это время Фодергилл занимался бумагами: перебирал листок за листком, как будто и впрямь проделывал некие денежные расчеты. Однако на самом деле он за все время не прочел ни слова. Чтением, письмом и арифметикой в подобных делах занимались мелкие людишки – не такие великие мужи, как сам Фодергилл. От него требовалось сказать Соуэрби, что тот должен выметаться из поместья, и счета тут ничего не значили. Герцог обладал властью, Соуэрби это знал, и Фодергиллу оставалось лишь объяснить, что герцог намерен пустить свою власть в ход. Он привык к подобной работе и перекладывал листки с таким видом, будто совершает нечто чрезвычайно важное.

– Я сам поговорю с герцогом, – произнес наконец Соуэрби, и голос его прозвучал почти страшно.

– Вы знаете, что герцог не примет вас по такому делу. Он ни с кем не говорит о деньгах, и вам это известно не хуже, чем мне.

– Но, черт побери, он поговорит со мной! Ни с кем не говорит о деньгах! Почему он стыдится о них говорить, если так их любит? Он должен меня принять.

– Мне больше нечего сказать, Соуэрби. Конечно, я не стану просить его светлость принять вас, а если вы прорветесь к нему силой, то сами знаете, что будет. Если он разозлится на вас, то не по моей вине. Ничего, сказанное вами в таком тоне, не дойдет до ушей герцога, как не доходило сказанное другими.

– Я поручу это дело моему стряпчему. – И мистер Соуэрби, взяв шляпу, без единого слова вышел из комнаты.

Мы не знаем, каковы будут вечные муки тех, кого осудят на последнем суде, но, думаю, нельзя измыслить кару ужаснее памяти о том, как сам себя погубил. День за днем вспоминать, что состязание проиграно раз и навсегда, что последний шанс потрачен зазря, что пришел конец, а с ним позор, презрение и ненависть к себе – позор, который не искупишь, презрение, которое не смоешь, и ненависть к себе, которая будет грызть вечно, – можно ли вообразить что-нибудь страшнее?

Мистеру Соуэрби было пятьдесят, он много всего получил в жизни и сейчас, идя по Саут-Одли-стрит, невольно размышлял, как распорядился своими дарами. Еще в молодости он стал владельцем прекрасного имения; он был наделен более чем обычным умом, отменным здоровьем и умением отличать добро от зла – и до чего сумел себя довести!

А Фодергилл представил все в таком неумолимо ясном свете! Мистеру Соуэрби сообщили, что его надо уничтожить – прихлопнуть поскорей, выбросить с глаз долой и забыть навсегда, – ничуть не смягчая истину, не пряча ее в обтекаемых фразах. «Вы получили свой пирог и съели его – съели с жадностью. Вам этого мало? Хотите съесть один пирог дважды? Хотите множество пирогов, один за другим? Нет, мой друг. Ваши желания противозаконны, и мы, имеющие над вами власть, не станем их слушать. Будьте добры исчезнуть. Сейчас мы сметем вас в помойную яму, а вы уж, пожалуйста, помолчите. Все, что было в вас ценного, исчезло; позвольте сказать, что теперь вы – сор». И безжалостная метла сметает сор в бездну.

А самое грустное, что человек, умерь он свою жадность, мог бы съесть пирог и сберечь его, да в придачу пирог показался бы ему вдвое вкусней, чем ненасытной глотке, проглотившей все в один миг. Пироги в нашей жизни растут, когда от них отъедают, если только едок не слишком прожорлив. Обо всем этом мистер Соуэрби с тяжелым сердцем размышлял, идя прочь от конторы господ Гемпшена и Гейзби.

Он собирался от мистера Фодергилла пойти в парламент, но чувствовал, что не может сейчас показаться людям на глаза. А завтра рано утром он думал съездить в Барчестер – всего на несколько часов, принять меры по поводу векселя, подписанного для него мистером Робартсом. Векселю этому – второму – пришел срок, и Тозер уже приходил о нем поговорить.

– Ничего поделать не могу, мистер Соуэрби, – сказал Тозер. – Я тот вексель, почитай, и в руках не держал, он сразу отправился к Тому Тозеру, вы это знаете не хуже меня.

Всякий раз, как Тозер поминал своего брата Тома, мистер Соуэрби знал, что призывают семерых бесов, злейших первого. Мистер Соуэрби и впрямь питал почти искреннюю приязнь к бедному священнику, которого втянул в неприятности, и охотно спас бы того из когтей Тозера, если бы получилось. Мистер Форрест в Барчестерском банке, возможно, согласится оплатить последний пятисотфунтовый вексель от имени мистера Робартса – но только мистеру Соуэрби надо съездить туда и самому обо всем позаботиться. Насчет другого векселя – первого, на меньшую сумму, – мистер Соуэрби почти не сомневался, что Тозер пока будет о нем молчать.

Таковы были планы мистера Соуэрби на ближайшие два дня, но что ему было до Робартса или до кого-либо другого, когда его самого должны были вот-вот смести в бездну?

В таком настроении он прошел по Саут-Одли-стрит, пересек Гровенор-сквер и почти машинально двинулся по Грин-стрит. В дальнем конце Грин-стрит, ближе к Парк-лейн, жили мистер и миссис Гарольд Смит.

Когда мисс Данстейбл встретила в Гатерумском замке своих друзей Грешемов – молодого Фрэнка Грешема и его жену, – она тотчас спросила про доктора Торна, дядю миссис Грешем. Доктор Торн был старый холостяк, которому мисс Данстейбл весьма доверяла и как человеку, и как врачу. Не то чтобы она когда-нибудь поручала его заботам свои телесные недуги – для этих целей у нее был личный медик, доктор Изимен, к тому же, надо добавить, мисс Данстейбл редко страдала телесными недугами, требующими врачебной заботы. Однако среди друзей она всегда отзывалась о нем как о человеке на редкость знающем и рассудительном, а раз или два обращалась к нему за советом в важных делах и поступала, как он сказал. Доктор Торн не привык к лондонскому свету, он не держал дома в столице и вообще редко ее посещал, однако мисс Данстейбл познакомилась с ним в Грешемсбери, и там некоторое время назад они сошлись довольно коротко. Сейчас он остановился в доме племянницы, миссис Грешем, но в город приехал по настоянию мисс Данстейбл. Та хотела получить его совет, и доктор, сдавшись на уговоры племянницы, приехал в Лондон и этот совет дал.

Дело, из-за которого доктора Торна оторвали от грешемсберийских больных и, главное, от всегда недужной леди Арабеллы Грешем, за сына которой вышла его племянница, касалось неких крупных сумм. Можно было бы предположить, что мнение доктора Торна по такому поводу не слишком ценно. Он плохо разбирался даже в собственных денежных делах, ничего не знал о рынке акций и стоимости земли. Однако мисс Данстейбл привыкла поступать по-своему и высказывала желания, не трудясь их объяснить.

– Дорогая моя, – сказала она молодой миссис Грешем, – если ваш дядя не приедет в Лондон сейчас, когда мне это так важно, я сочту его медведем и дикарем. И точно никогда больше не стану говорить с ним… и с Фрэнком… и с вами, так что уж постарайтесь все устроить.

Миссис Грешем вряд ли приняла угрозу за чистую монету. Мисс Данстейбл обычно выражалась сильно, и все близкие знакомые, как правило, понимали, когда она прибегает к фигурам речи. В данном случае она и не угрожала вовсе, и тем не менее миссис Грешем употребила все влияние, чтобы вытащить бедного доктора в столицу.

– К тому же, – добавила мисс Данстейбл, – я непременно хочу залучить доктора на мой conversazione, и, если он не приедет сам, я привезу его силой. Я должна во что бы то ни стало затмить мою дорогую приятельницу миссис Прауди, а значит, мне надо собрать весь свет!

В итоге доктор приехал в Лондон и прожил в доме племянницы на Портман-сквер почти неделю – к величайшему негодованию леди Арабеллы, убежденной, что она умрет, если останется без его попечения на три дня. Касательно дела я не сомневаюсь, что доктор Торн очень помог мисс Данстейбл. Он обладал честностью и здравым смыслом, а они порой неплохо заменяют мирскую опытность. Да, мирская опытность бы тоже не помещала, но так трудно получить все сразу! Впрочем, что это были за дела, нам знать незачем. Будем считать, что их обсудили и завершили, и начнем наряжаться к conversazione у мисс Данстейбл.

Не следует, впрочем, думать, будто она открыто называла свой прием словом, позаимствованным у миссис Прауди. Эту шутку мисс Данстейбл позволяла себе лишь в кругу особенно близких друзей, миссис Гарольд Смит и еще двух-трех десятков других. В пригласительных карточках, которые она разослала, не было ничего претенциозного. Мисс Данстейбл сообщала просто, что была бы рада видеть гостей после девяти вечера во вторник такого-то числа. Однако весь свет понял, что в названный вечер у мисс Данстейбл соберется весь свет и что она старается свести вместе людей всех сословий, богов и гигантов, святых и грешников, воплощенную нравственность вроде нашей дорогой приятельницы леди Лофтон и воплощенный порок вроде леди Хартлтоп, герцога Омниума и мистера Соуэрби. На Востоке изловили мученика за веру, а на противоположном берегу – новейшего апостола Павла, источающего амбру своих речей (к изумлению и ужасу архидьякона Грантли, прибывшего на прием из самого Пламстеда; миссис Грантли тоже хотела бы поехать, однако муж ее не взял – велико же было ее торжество при известии о новейшем апостоле Павле!). Что лорд Брок и Де Терьер встретятся на приеме, решительно ничего не значило. Любезный царь богов и учтивый предводитель титанов с великим удовольствием пожимали друг другу руки в любом доме; но встретиться предстояло людям, которые охотнее обменялись бы тумаками, чем рукопожатиями. Ждали Сапплхауса, а также Гарольда Смита, который теперь питал к врагу ненависть превыше ненависти женской и даже политической. Предполагали, что горюющие о поражении младшие боги сойдутся в одной комнате, а гиганты будут громко торжествовать в другой. Это беда гигантов – в остальном малых неплохих, – они не умеют нести бремя временного успеха. Пытаясь вскарабкаться на Олимп (а это карабканье и есть их естественное состояние), они работают с усердием и добродушной злостью, полезной для обеих сторон. Но если их попытки, паче чаяния, достигают цели, титаны от неожиданности разучаются вести себя хотя бы с великаньими приличиями.

Такое великое и разнородное собрание намечалось в доме мисс Данстейбл. Сама она всячески забавлялась – с миссис Гарольд Смит говорила о приеме как о великолепной шутке, с миссис Прауди так, будто всего лишь подражает прославленным на весь мир ассамблеям в Глостерском дворце; однако весь Лондон знал, что затевается нечто грандиозное и даже мисс Данстейбл немного нервничает. Как бы она ни зубоскалила, все видели, что неудача ее огорчит.

С миссис Фрэнк Грешем она говорила чуть серьезнее.

– Но к чему вам так хлопотать? – спросила та, когда мисс Данстейбл созналась, что тревожится, придет ли один из великих коллег мистера Сапплхауса. – Если соберутся сотни, и акулы, и мелкая рыбешка всех мастей, какая разница, придет ли мистер Тауэрс или нет?

На это мисс Данстейбл почти возопила:

– Дорогая, без него ничего не выйдет! Вы не понимаете, но Том Тауэрс нынче – все и вся.

Миссис Грешем (далеко не в первый раз) начала упрекать приятельницу в суетности; в ответ на упреки мисс Данстейбл туманно намекнула, что если только сумеет нынче развернуться в полной мере… если весь свет исполнит ее каприз, то она… Мисс Данстейбл не сказала прямо, что она сделает, но миссис Грешем поняла так: если фимиам, принесенный на алтарь моды, будет принят, мисс Данстейбл тотчас отречется от тщеты порочного мира и плотских желаний.

– Но ведь доктор задержится, моя дорогая? Я надеюсь, что могу считать это решенным.

Мисс Данстейбл посягала на время доктора с той же энергией, с какой старалась залучить Тома Тауэра. Сказать по правде, доктор Торн поначалу счел очень неразумным, что его просят остаться в Лондоне ради какого-то вечернего приема, и отказался наотрез. Однако, когда он узнал, что ожидаются три или четыре премьер-министра, а возможно, и сам Том Тауэрс во плоти, философия его дрогнула. Он написал леди Арабелле, что задержится еще на два дня, и рекомендовал ей по-прежнему принимать утром и вечером легкое тонизирующее средство.

Но для чего мисс Данстейбл так хлопотала, чтобы доктор Торн был на ее приеме? Для чего так часто отрывала его от сельской практики, от фармацевтического шкапа, от больных, которые нуждались в его заботе? Доктор не был связан с ней узами крови. Их дружба, пусть и близкая, возникла совсем недавно. Мисс Данстейбл была женщина богатая и могла за деньги нанять каких угодно советчиков, доктор же был совсем не богат, и ему не с руки было часто оставлять практику. Тем не менее мисс Данстейбл распоряжалась его временем так запросто, как если бы он был ее родным братом. У доктора Торна никаких мыслей на сей счет не возникало. Он все в жизни принимал просто, а особенно все приятное. Ему нравилась мисс Данстейбл, он ценил ее дружбу и не задавался вопросом, вправе ли она его обременять. Однако подобные мысли возникали у племянницы доктора Торна, миссис Грешем. Есть ли у мисс Данстейбл определенная цель, и если да, то какая? Уважение это к доктору или просто каприз? Пустая блажь… или любовь?

Если говорить о возрасте, даме было хорошо за сорок, а джентльмену – крепко за пятьдесят. Возможна ли любовь в такие лета? К тому же к даме сватались десятки женихов – знатных, модных, влиятельных, утонченных, с приятной наружностью, тонким вкусом и хорошими манерами. Никто из них ей не полюбился, более того, никому из них она не оставила надежды, что чувства ее можно изменить. Двое-трое старых сельских друзей признали бы за доктором Торном тонкий вкус и хорошие манеры, но лондонский свет, к которому привыкла мисс Данстейбл и который, по всему, становился ей дороже день ото дня, ни за что не счел бы доктора достойным ее чувств.

Тем не менее именно такая мысль пришла на ум миссис Грешем. Она выросла рядом с этим сельским врачом, воспитавшим ее, как родную дочь, много лет вела его дом и, покуда ее сердце не открылось естественному женскому чувству, любила его больше всех на свете. В глазах миссис Грешем доктор был совершенством, и она вполне допускала, что мисс Данстейбл влюбилась в ее дядюшку.

Мисс Данстейбл как-то сказала миссис Гарольд Смит, что выйдет замуж при единственном условии: если ее избранник будет совершенно равнодушен к деньгам. Миссис Гарольд Смит, по мнению окружающих, неплохо знала людей; она ответила, что мисс Данстейбл не сыщет такого во всем мире. Все это было произнесено полушутливым тоном, каким мисс Данстейбл всегда разговаривала с миссис Гарольд Смит и ей подобными, но она не раз говорила нечто в том же духе и миссис Грешем. Миссис Грешем, по женскому обыкновению, сложила два и два и получила четыре. Итог этой арифметики был таков: мисс Данстейбл выйдет за доктора Торна, если тот сделает ей предложение.

Отсюда следовало два вопроса. Хорошо ли будет, если дядюшка женится на мисс Данстейбл? И если да, есть ли способ подтолкнуть его к сватовству? Взвесив все за и против и сопоставив различные доводы, миссис Грешем решила, что пожениться им было бы неплохо. К самой мисс Данстейбл она, как и ее муж, питала самую нежную привязанность и часто жалела, что та тратит жизнь на великосветскую суету, становится пустой и бездушной. Такой брак мог бы все это исцелить. Впрочем, куда больше миссис Грешем заботилась о докторе Торне и не сомневалась, что женатым он будет счастливей, чем холостым. Характер у мисс Данстейбл был самый замечательный, никто никогда не видел ее раздраженной, и хотя миссис Грешем была далека от любых корыстных соображений, даже она видела, что богатство невесты лишним не будет. Мэри Торн, нынешняя миссис Грешем, и сама была богатой наследницей. Случай подарил ей огромное состояние, и у нее пока не было оснований верить, будто деньги и счастье несовместимы. Посему она решила, что хорошо бы свести доктора и мисс Данстейбл.

Но как подтолкнуть доктора к сватовству? Миссис Грешем понимала всю сложность задуманного дела, если взглянуть на него с такой стороны. Ее дядюшка был привязан к мисс Данстейбл, но мысль о женитьбе не приходила ему голову, и навести его на эту мысль будет трудно… почти невозможно. И даже если бы удалось заронить у него эту мысль, доктор ни за что не решится сделать предложение. Размышляя обо всем, миссис Грешем сильно опасалась, что ничего не выйдет.

В день приема у мисс Данстейбл миссис Грешем и ее дядюшка обедали вдвоем на Портман-сквер. Мистер Грешем еще не прошел в парламент, но в его округе скоро должна была открыться вакансия, и он знал, что легко обойдет любых соперников. По этому случаю он много времени проводил с членами своей партии, то есть с гигантами, и редко бывал дома.

– Политика отнимает столько времени, – пожаловался он жене, отправляясь обедать в клуб на Пэлл-Мэлл с другими молодыми гигантофилами. У людей этого круга политика всегда отнимает много времени – обеденного и послеобеденного.

– Что вы думаете о мисс Данстейбл? – спросила миссис Грешем у дядюшки, когда они сидели за кофе. Она задала вопрос прямо, ничего к нему не добавив.

– Что я о ней думаю?! А ты, Мэри, что о ней думаешь? Полагаю, мы думаем одинаково.

– Но я спрашивала о другом. Что думаете о ней вы? Считаете ли вы ее искренней?

– Искренней? О да, безусловно. В высшей степени искренней.

– И у нее приятный характер?

– Исключительно приятный.

– И душевный?

– Душевный, да. Я, безусловно, назвал бы ее душевной.

– Я уверена, она умна.

– Да, я тоже так думаю.

– И… и она прекрасно держится. – Как ни хотелось миссис Грешем сказать, что мисс Данстейбл – настоящая леди, язык на такое не повернулся.

– О, конечно. Но скажи, Мэри, с чего ты взялась так дотошно препарировать мисс Данстейбл?

– Я объясню почему. Потому что… – Миссис Грешем, говоря, встала, обошла стол, обняла дядюшку сзади и продолжила так, чтобы он не видел ее лица, – потому что… я думаю, мисс Данстейбл… очень вас любит и была бы счастлива, если бы вы… попросили ее стать вашей женой.

– Мэри! – воскликнул доктор, поворачиваясь, чтобы взглянуть ей в глаза.

– Я совершенно серьезно, дядюшка, совершенно серьезно. По мелочам, которые она говорит, по мелочам, которые сама вижу, я уверена в своих словах.

– И ты хочешь, чтобы я…

– Милый мой драгоценный дядюшка, я хочу только вашего счастья. Что мне мисс Данстейбл в сравнении с вами? – И она, нагнувшись, поцеловала его.

Доктор был настолько изумлен услышанным, что не мог ничего ответить. Его племянница, видя это, ушла переодеваться, а когда они снова встретились в гостиной, с ними был Фрэнк Грешем.

Мисс Данстейбл отнюдь не походила на чахнущую от любви деву, когда встречала гостей в маленькой приемной сразу над лестницей в гостиную. Дом ее принадлежал к числу редких в Лондоне зданий, выстроенных по правилам скорее сельской архитектуры, нежели той, которой обычно подчиняется планировка городских улиц. Он не примыкал к соседним, а стоял наособицу, так что владелец мог обойти его вокруг. К нему вела короткая подъездная аллея; парадный вход располагался с задней стороны, а фасад смотрел на парк. В приобретении его мисс Данстейбл сопутствовала всегдашняя ее удача. Дом этот был выстроен за несметные деньги эксцентричным миллионером, который, прожив там год, нашел его исключительно неудобным. Соответственно, дом выставили на торги, и покупательницей стала мисс Данстейбл. Прежний хозяин назвал его Кранбурн-хаус, и нынешняя владелица не стала менять название, однако весь свет именовал его Палатой целебной мази, и мисс Данстейбл не реже других. Невозможно было успешно подпустить шпильку мисс Данстейбл, потому что та первая же подхватывала шутку.

Миссис Грешем и доктор Торн больше не возвращались к теме своего разговора, но доктор, вступая в многолюдство и сияние огней, чувствовал, что всегда будет здесь чужаком. Может быть, мисс Данстейбл и пристало так жить, но жене доктора Торна такое совершенно не подобает. Впрочем, он сам себе уже раз десять напоминал, что предается пустым фантазиям, а его племянница навыдумывала про чувства мисс Данстейбл невесть что.

Когда Грешемы и доктор вошли в приемную, мисс Данстейбл стояла там в окружении нескольких ближайших сподвижников. Миссис Гарольд Смит сидела рядом с ней, доктор Изимен расположился на софе, а компаньонка мисс Данстейбл сидела подле него. Были здесь и еще человека два, так что легкий светский разговор не давал мисс Данстейбл заскучать, покуда она исполняет свои утомительные обязанности. Миссис Грешем, входя под руку с мужем, увидела спину миссис Прауди, которая под руку с епископом как раз вступала в гостиную. Миссис Гарольд Смит, очевидно, не держала на мисс Данстейбл зла за недавний тягостный разговор. Если между дамами и возникло охлаждение, оно без следа рассеялось на следующий же день, и сейчас миссис Гарольд Смит болтала с приятельницей совершенно по-старому. Она отпускала замечания о всех проходящих гостях, и мисс Данстейбл отвечала ей всегдашним веселым тоном.

– Она совершенно уверена, что вы украли ее мысль, – проговорила миссис Гарольд Смит. Речь шла о миссис Прауди.

– Так и есть. Вряд ли может быть что-нибудь оригинальное в вечернем приеме.

– Но она думает, вы ей подражаете.

– А почему нет? Я подражаю всем, кого вижу. Вы же не сами придумали носить кринолин? Не будем лишать миссис Прауди ее гордости. А вот и доктор с Грешемами. Мэри, дорогая, как поживаете?

И, несмотря на свой великолепный наряд, мисс Данстейбл обняла миссис Грешем и поцеловала – к негодованию идущих следом модников и модниц.

Из-за недавних слов племянницы доктор Торн держался немного скованно. Мисс Данстейбл предстала ему сейчас во всем блеске своего богатства. Доктору казалось, что она настолько далека от всегдашней его жизни, что ему никак невозможно встать с ней на одну доску. Он не мечтал вознестись столь высоко и не хотел опускаться столь низко. Думая об этом, он заговорил с мисс Данстейбл так, будто их разделяет огромная дистанция, словно не было близкой дружбы в Грешемсбери. А ведь они были, эти часы, когда мисс Данстейбл и доктор Торн жили в одном мире; и уж мисс Данстейбл, по крайней мере, и не думала о них забывать.

Доктор Торн всего лишь пожал ей руку и собрался пройти дальше.

– Не уходите, доктор, – сказала она. – Ради всего святого, не уходите пока, иначе не знаю, когда снова вас изловлю. В ближайшие два часа я не смогу выйти на поиски. Леди Мередит, я очень признательна, что вы меня навестили. Надеюсь, ваша матушка тоже приедет. Я так рада! С ее стороны это настоящая милость. Вы, сэр Джордж, сами наполовину грешник, так что ваш приход – событие не столь исключительное.

– Истинная правда, – ответил сэр Джордж, – и, возможно, больше чем наполовину.

– Мужчины делят людей на богов и гигантов, – сказала мисс Данстейбл, – а мы, женщины, на святых и грешников в зависимости от того, к какой партии принадлежим. Хуже всего, что мы перебегаем на другую сторону не реже вас.

Сэр Джордж рассмеялся и прошел в гостиную.

– Знаю, доктор, вы не любите такие сборища, – продолжала мисс Данстейбл, – но нельзя же, чтобы все и всегда было совершенно по вашему вкусу. Верно, Фрэнк?

– Думаю, дядюшка не так уж и против таких приемов, – заметила миссис Грешем. – Он сам признался, что хотел бы увидеть некоторых ваших знаменитых друзей.

– Вот как? Значит, есть надежда, что и он перебежит в другой стан. Однако настоящий завзятый грешник из него не выйдет, правда, Мэри? Вы уже стары учиться новым трюкам, доктор?

– Боюсь, что да, – с неловким смехом отвечал тот.

– А доктор Торн числит себя в воинстве святых? – спросила миссис Гарольд Смит.

– Безусловно, – сказала мисс Данстейбл. – Но ведь мы помним, Мэри, что святые относятся к разным орденам? Францисканцы не ладят с доминиканцами, а доктор Торн не принадлежит к школе святой Прауди Барчестерской. Думаю, он предпочитает ту аббатису, что сейчас поднимается по лестнице под руку с прославленной молодой послушницей.

– Судя по всему, что я слышала, мисс Грантли следует отнести к грешникам, – сказала миссис Гарольд Смит, видя, что к ним приближаются леди Лофтон и Гризельда, – разве что вы сумеете прославить леди Хартлтоп в лике святых.

Тут вошла леди Лофтон, и мисс Данстейбл шагнула ей навстречу с тихой учтивостью, так непохожей на ее бесцеремонность в отношении многих других гостей.

– Я чрезвычайно признательна вам, леди Лофтон, что вы ко мне приехали, – сказала она, – а еще больше за то, что вы привезли мисс Грантли.

Леди Лофтон ответила любезностью; тут подошел доктор Торн и пожал ей руку, а следом Фрэнк Грешем и его жена. Фрамлейские помещики были хорошо знакомы с грешемсберийскими, так что произошел небольшой общий разговор, прежде чем леди Лофтон собралась перейти в то, что миссис Прауди назвала бы величественной анфиладой.

– Папа приедет, – сказала мисс Грантли. – По крайней мере, я так поняла. Сама я его еще не видела.

– Он обещался быть, – ответила мисс Данстейбл, – а насколько мне известно, архидьякон держит слово. Без него у меня нарушится клерикальный баланс.

– Папа всегда держит слово, – с ноткой суровости проговорила мисс Грантли. Она не поняла последней шутки мисс Данстейбл или, по крайней мере, сочла ниже своего достоинства на нее отвечать.

– Насколько мне известно, старый сэр Джон собирается отказаться от места в парламенте, – полушепотом сказала леди Лофтон Фрэнку Грешему.

Леди Лофтон всегда принимала живое участие в политических делах Восточного Барсетшира и сейчас хотела выразить свою радость, что его представителем в палате общин вновь станет Грешем. Грешемы были депутатами от Восточного Барсетшира с незапамятных времен.

– Да, вроде бы так, – ответил Фрэнк, краснея. По молодости лет он еще смущался, что добивается столь высокой чести.

– Разумеется, соперников не будет, – доверительно проговорила леди Лофтон. – По счастью, в Восточном Барсетшире почти всегда так. А если и будут, могу вас уверить, все фрамлейские арендаторы проголосуют как надо. Лорд Лофтон мне об этом говорил не далее чем сегодня утром.

Фрэнк ответил учтивой фразой, как и положено неоперившемуся политику; это и еще некоторые короткие разговоры задержали леди Лофтон в приемной на минуту-две. Тем временем гости входили и перемещались в четыре или пять больших гостиных – величественную анфиладу, пронзившую сердце миссис Прауди черной завистью.

«Такие комнаты страна должна была бы предоставлять епископам», – подумала она, а мужу сказала:

– Излишний простор мешает общей беседе, все разбрелись кто куда.

– Да, совершенно согласен, – ответил епископ.

– А для conversazione так важно составить тесный кружок, – продолжала миссис Прауди. – Вот в Глостерском дворце…

Однако мы не будем излагать все ее слова, поскольку в приемной нас ждет леди Лофтон.

Тем временем прибыл еще один важный гость, и впрямь наиважнейший. Мисс Данстейбл хотела во что бы то ни стало залучить двух значительных лиц, и, хотя все меры были приняты – все меры, какие можно было принять незаметно, – по-прежнему беспокоилась, явятся ли двое великих. При всей своей внешней беспечности она была сама не своя от волнения. Если эти двое придут, можно будет смело сказать, что прием удался на славу, но без них все усилия пойдут прахом, а по некоторым соображениям, связанным с сегодняшним вечером, успех его был очень для нее важен. Нет надобности объяснять, что этими двумя великими людьми были Том Тауэрс из «Юпитера» и герцог Омниум.

И вот сейчас, в эту самую минуту, когда леди Лофтон обменивалась вежливыми фразами с молодым Фрэнком Грешемом, очевидно не спеша проходить в гостиную, а мисс Данстейбл собиралась шепнуть доктору Торну несколько слов, которые помогут ему почувствовать себя как дома, раздался звук, известивший хозяйку, что ее желание уже наполовину исполнилось. Звук этот слышала только она и еще одна внимательная особа; миссис Гарольд Смит уловила звук и поняла, что приближается герцог.

Настал миг торжества, но почему герцог пришел в такой неудачный момент? Мисс Данстейбл прекрасно знала, что не след сводить леди Лофтон и герцога Омниума в одном доме в одно время; но когда она приглашала леди Лофтон, у нее не было надежды залучить герцога, а когда эта надежда забрезжила, мисс Данстейбл уверила себя, что орбиты двух светил, даже если те окажутся ненадолго в одном полушарии, точно не пересекутся. Комнаты большие, народу будет много, герцог, вероятно, обойдет дом и уедет, а леди Лофтон будет окружена друзьями и знакомыми. Так утешала себя мисс Данстейбл. Но теперь все пошло наперекосяк, и леди Лофтон предстояло оказаться в непосредственной близости от того, кого она считала посланцем сатаны в нашем дольнем английском мире. Что она сделает? Вскрикнет? С возмущением удалится из дома? Или гордо вскинет голову, прострет руку и громко обличит дьявола и все дела его? От этой мысли мисс Данстейбл почти растерялась.

Но не растерялась миссис Гарольд Смит.

– А вот наконец и герцог, – сказала она достаточно громко, чтобы расслышала леди Лофтон.

Миссис Смит рассчитывала, что леди Лофтон успеет пройти в гостиную и таким образом избежит встречи. Однако леди Лофтон, если и услышала ее слова, не вполне их поняла, во всяком случае, не поняла вложенный в них смысл. Она помедлила, чтобы шепнуть еще что-то Фрэнку Грешему, затем повернулась и увидела, что джентльмен, прижатый к ее платью, – герцог Омниум!

В страшный и великий миг, когда несчастья было не избежать, мисс Данстейбл не уронила себя. Она оплакивала бедствие, но понимала, что остается одно: сохранить лицо. Герцог почтил визитом ее дом, и она должна его приветствовать, даже если леди Лофтон от этого скончается на месте.

– Герцог, – сказала она, – я глубоко признательна вашей светлости за оказанную мне честь. Я почти не смела надеяться, что вы будете так ко мне любезны.

– Это я должен быть вам признателен, – ответил герцог, склоняя голову.

При обычном развитии событий на этом бы все закончилось. Герцог прошел бы по комнатам, показался гостям, сказал слово-другое леди Хартлтоп, епископу, мистеру Грешему и другим избранным, а затем тихо удалился. Этого от него ждали; исполнив свой долг, он поднял бы ценность приема на тридцать процентов. Однако теперь, похоже, вест-эндским разносчикам сплетен предстояло получить много больше.

Так вышло, что его довольно тесно прижали к леди Лофтон, и та, услышав голос и узнав из слов мисс Данстейбл о присутствии великого человека, быстро, однако с женским достоинством повернулась, освобождая платье от нежелательного соприкосновения. При этом она оказалась лицом к лицу с герцогом, и оба были вынуждены посмотреть другу друг в глаза. «Извините», – сказал герцог. То было единственное слово, когда-либо произнесенное между ними, но, сопровождаемое пантомимой участников, оно наделало в модном свете много шуму.

Леди Лофтон и герцог Омниум

Леди Лофтон, отступив вплотную к доктору Изимену, медленно присела в глубоком реверансе, величаво придерживая складки своего платья. Однако этот реверанс при всем красноречии не выразил укоризны и вполовину так ясно, как постепенное опускание глаз и поджимание губ. Когда леди Лофтон начинала свой реверанс, она глядела врагу прямо в лицо, к концу же смотрела в пол, однако в складках ее рта было написано безграничное презрение. Без единого слова она отступила, как всегда отступает скромная добродетель и женская слабость перед наглым пороком и мужской силой, и тем не менее весь свет счел, что в этой схватке она одержала верх. Герцог, извиняясь, выразил на лице обычное сожаление джентльмена, доставившего неудобство даме. Однако за этим выражением пряталась легкая ироническая улыбка, как будто ему невозможно смотреть на леди Лофтон без смеха. Все это было очевидно проницательным взорам мисс Данстейбл и миссис Гарольд Смит, и герцог считался мастером такого молчаливого внутреннего сарказма, однако даже они – мисс Данстейбл и миссис Гарольд Смит – признали, что леди Лофтон вышла победительницей. Когда та вновь подняла глаза, герцог уже прошел в гостиную; и леди Лофтон, опершись на руку мисс Грантли, отправилась вслед за гостями.

– Надо ж было такому случиться, – сказала мисс Данстейбл, когда противники удалились с поля боя. – Положительно, судьба на меня ополчилась.

– Я бы так не сказала, – ответила миссис Гарольд Смит. – Если бы вы могли завтра утром проникнуть в сокровенные мысли ее милости, вы бы убедились, что она совершенно счастлива встречей с герцогом. Она еще много лет будет похваляться своим торжеством, и три поколения фрамлейских молодых дам станут передавать эту историю из уст в уста.

Во все время стычки Грешемы и доктор Торн оставались в приемной. Само столкновение заняло не больше двух минут, и леди Лофтон, отступив вплотную к доктору Изимену, преградила им путь; но сейчас и они попытались пройти дальше.

– Как, вы меня покидаете? – спросила мисс Данстейбл. – Что ж, я вас еще разыщу. Фрэнк, в одной из комнат будут танцы – просто для отличия от conversazione миссис Прауди. Нельзя же всем conversazione быть на одно лицо, верно? Так что, надеюсь, вы потанцуете.

– Как я понимаю, будет отличие и в угощении, – заметила миссис Гарольд Смит.

– О да, конечно, я в таких вопросах невыносимо вульгарна, обожаю кормить и поить гостей… Мистер Сапплхаус, счастлива вас видеть, только не говорите мне, что… – И мисс Данстейбл зашептала на ухо мистеру Сапплхаусу, а тот что-то прошептал ей в ответ.

– Так вы думаете, придет? – спросила мисс Данстейбл.

Мистер Сапплхаус ответил, что так он предполагает, но не уполномочен говорить об этом как о непреложном факте. Затем он тоже прошел к гостиную, почти не глянув на миссис Гарольд Смит.

– До чего же гнусная физиономия, – проговорила та.

– Вы предубеждены, дорогая, что неудивительно, а мне так мистер Сапплхаус всегда нравился. Да, он делает пакости, но это его ремесло, и он ничуть не таится. Будь я политиком, я бы обижалась на его нападки не больше, чем сейчас – на колющую меня булавку. Сама виновата – надо было пришпилить ее аккуратнее.

– Отвратительно, когда человек заявляет, будто верен своей партии, а сам всячески ее губит.

– Этим столькие занимаются, моя дорогая, и куда успешнее мистера Сапплхауса! На войне и в любви все средства хороши – почему бы не добавить к списку политику? Если бы мы с этим согласились, никто бы уже не стал хуже, а горьких обид поуменьшилось бы.

Комнаты мисс Данстейбл при всей своей просторности («величественная анфилада, спору нет, только слишком… слишком широко разбросанная, на наш вкус, не правда ли, епископ?») были теперь заполнены почти до отказа; от тесноты спасало лишь то, что некоторые гости заглянули всего на полчаса. Тем не менее оставили место для танцев – к величайшему негодованию миссис Прауди. Не то чтобы она осуждала лондонские танцы вообще, но ее возмущало такое грубое нарушение правил conversazione, заново введенных ею в модный обиход.

– Conversazione утратят всякий смысл, утратят начисто, – сказала она епископу, – если с ними так обходиться.

– Да, начисто утратят, – согласился епископ.

– Танцы вполне уместны в определенных обстоятельствах, – продолжала миссис Прауди.

– Я ничего против них не имею, то есть для мирян, конечно.

– Но когда люди утверждают, что собрались для более высокой цели, они должны вести себя соответственно.

– Иначе они ничем не лучше лицемеров, – ответил епископ.

– Черное надо называть черным, а белое – белым, – сказала миссис Прауди.

– Безусловно, – согласился епископ.

– Когда я взяла на себя издержки и труд учредить conversazione, – продолжала миссис Прауди глубоко оскорбленным тоном, – я и помыслить не могла, что это слово так… так… так исказят.

Тут она заметила в другом конце комнаты некое лицо, знакомство с которым считала полезным, и заспешила туда, бросив епископа на произвол судьбы.

Леди Лофтон, одержав победу, прошла в комнату для танцев, куда враг едва ли мог за ней последовать и где она довольно скоро увидела своего сына. Последнее развитие событий в том, что касалось Гризельды, не слишком радовало ее милость. Она зашла так далеко, что открыла юной приятельнице свое желание видеть ее невесткой, однако Гризельда ничего не ответила. Разумеется, такой благовоспитанной девушке не пристало обнаруживать чувств, пока джентльмен явно не выразил свои. И все же, вполне понимая уместность такой сдержанности, леди Лофтон думала, что уж ей-то Гризельда могла бы сказать слово-другое. Однако Гризельда ни словом, ни полсловом не намекнула, что примет предложение лорда Лофтона, если оно будет сделано. Не намекнула она и что отвергнет его, но на глазах всего света танцевала с будущим маркизом при любом случае. Это раздражало леди Лофтон, и та уже думала, что, возможно, откажется от своего плана, если не удастся осуществить его в ближайшее время. Она по-прежнему хотела этой партии ради сына и не сомневалась, что Гризельда будет хорошей женой, однако уже не питала прежней уверенности, что сможет искренне полюбить невестку.

– Людвиг, ты давно приехал? – спросила она с той улыбкой, которой всегда расцветала при виде сына.

– Сию минуту; и поспешил за тобой сразу, как мисс Данстейбл сказала, что ты здесь. Ну и публику она собрала! Ты видела лорда Брока?

– Я его не заметила.

– А лорда Де Терьера? Я видел обоих в центральной комнате.

– Лорд Де Терьер любезно пожал мне руку, когда я проходила мимо.

– Никогда не видел такого разношерстого сборища. Миссис Прауди вне себя из-за того, что будут танцы.

– Ее дочери танцуют, – заметила Гризельда Грантли.

– Но не на conversazione. Это огромная разница. И я видел Спермацета. Окружен кольцом слушателей и вещает с превеликим удовольствием, ничуть не смущаясь греховной суетой.

– Здесь, безусловно, есть люди, с которыми я предпочла бы не встречаться, если бы знала заранее, – сказала леди Лофтон, памятуя недавнее столкновение.

– Но всё в рамках благопристойности, поскольку я поднимался по лестнице вместе с архидьяконом, а это самая верная гарантия, не так ли, мисс Грантли?

– Я совершенно спокойна. С вашей матушкой мне ничто не угрожает.

– Я бы не говорил так уверенно, – рассмеялся лорд Лофтон. – Матушка, вы еще не знаете худшего. Угадайте, кто тут сейчас?

– Я знаю, о ком ты; я его видела, – очень тихо проговорила леди Лофтон.

– Мы столкнулись с ним на верху лестницы, – проговорила Гризельда с живостью, какой лорд Лофтон в ней прежде не замечал.

– Что, с герцогом?

– Да, с герцогом, – ответила леди Лофтон. – Я безусловно не поехала бы сюда, если бы ожидала с ним столкнуться. Однако это произошло по чистой случайности, каких на подобного рода приемах нельзя полностью избежать.

По тону голоса и по смене выражений на ее лице лорд Лофтон понял, что его матушка и впрямь лично столкнулась с герцогом и что она отнюдь не так негодует, как можно было ожидать. Она не покинула дом мисс Данстейбл и не возмущается хозяйкой. Лорд Лофтон едва ли удивился бы сильнее, увидь он матушку, шествующую под руку с герцогом к столу. Впрочем, дальнейших вопросов он задавать не стал.

– Ты будешь танцевать, Людвиг? – спросила леди Лофтон.

– Боюсь, я согласен с миссис Прауди, что танцы оскверняют conversazione. А вы как думаете, мисс Грантли?

Гризельда не понимала шуток и вообразила, будто лорд Лофтон хочет увильнуть от обязанности с нею танцевать. Это рассердило ее. Она признавала лишь один способ ухаживаний, лишь один способ общения между собой и молодым джентльменом – танцы. В этом вопросе она расходилась с миссис Прауди и всецело одобряла новшество мисс Данстейбл. Ножки Гризельды были куда проворней ее языка, и, вероятно, ее сердце легче было пленить стремительным поворотом, чем нежными речами. Предложение, которое ей хотелось услышать, состояло бы из двух судорожных слов в краткой передышке во время вальса; тогда она выговорила бы, запыхавшись: «Поговорите… с papa» – и отложила бы дальнейшие объяснения до тех пор, когда все будет окончательно решено и улажено.

– Я об этом не думала, – сказала Гризельда, отворачиваясь от лорда Лофтона.

Не следует, впрочем, полагать, будто мисс Гризельда Грантли вообще не думала о лорде Лофтоне или не сознавала, как полезно для успеха этой партии иметь на своей стороне его матушку. Она прекрасно понимала, что первый блистательный сезон – самое удачное время для окончательного торжества и что красивые молодые лорды не растут на кустах, как ежевика. Если бы лорд Лофтон к ней посватался, она согласилась бы сразу, ничуть не жалея об упущенном титуле маркизы Хартлтоп. Тут она была достаточно благоразумна. Однако лорд Лофтон не сватался и не выказывал намерения посвататься, а мисс Грантли, надо отдать ей должное, была не та девушка, чтобы сделать первый шаг. Лорд Дубелло тоже не сватался, зато выказывал намерения – бессловесные, вроде тех знаков, что подают друг другу птицы, но вполне понятные для девушки, чьи ножки проворнее языка.

– Я об этом не думала, – очень холодно сказала Гризельда, и тут молодой человек пригласил ее на следующий танец.

Это был лорд Дубелло, и Гризельда, ответив лишь легким кивком, приняла его протянутую руку.

– Найду ли я вас здесь, леди Лофтон, когда закончится танец? – спросила она, и они закружились среди других пар.

Когда играет музыка, долг джентльмена – пригласить даму; лорд Лофтон свой долг не выполнил, и добычу увели у него из-под носа.

Лорд Дубелло не скрывал торжества. Весь свет говорил, что лорд Лофтон женится на Гризельде, весь свет говорил также, что лорд Дубелло от нее без ума. Лорда Дубелло это злило; ему казалось, что все смотрят на него как на незадачливого жениха. Возможно, он и не воспылал бы такой страстью к Гризельде Грантли, если бы не лорд Лофтон, но теперь ему как наследнику маркизата требовалось во что бы то ни стало заполучить желаемое. По той же причине картины так хорошо уходят на аукционах; в глазах лорда Дубелло мисс Грантли продавалась с молотка, и лорд Лофтон пытался перебить его ставку. Отсюда и торжествующий вид, с которым он увел свою добычу.

Леди Лофтон и ее сын смотрели друг на друга. Разумеется, он собирался пригласить Гризельду на танец, но не сильно огорчился, что она ушла с другим. Разумеется, леди Лофтон ждала, что Гризельда будет танцевать с ее сыном, и немного досадовала на свою протеже.

– Мне кажется, она могла бы подождать минуту, – сказала леди Лофтон.

– Зачем, матушка? Бывают дела, в которых не ждут; на охоте, например, не пропускают друга вперед. Мисс Грантли совершенно правильно пошла танцевать с тем, кто первый ее пригласил.

Леди Лофтон хотела понять, каковы надежды на исполнение ее плана. Она не могла вечно держать Гризельду при себе; все должно было решиться сейчас, пока молодые люди в Лондоне. По завершении сезона Гризельда вернется в Пламстед, а лорд Лофтон уедет – никто еще не знал куда. Бесполезно рассчитывать на другие возможности: если они не полюбили друг друга за это время, то уже не полюбят. Леди Лофтон начала опасаться, что ее план не сработает, но она должна была узнать правду здесь и сейчас – во всяком случае, в том, что касалось ее сына.

– Да, конечно, если ей все равно, с кем танцевать, – сказала она.

– Думаю, совершенно все равно, разве что лорд Дубелло танцует ловчее меня.

– Мне грустно, Людвиг, что ты так о ней говоришь.

– Почему грустно, матушка?

– Потому что я наделялась… что вы друг другу понравитесь.

Это было сказано серьезным тоном, нежным и печальным, с умоляющим взглядом, как будто она просит его о большом одолжении.

– Да, матушка, я знаю, что ты этого хотела.

– Ты знал, Людвиг!

– Ну да, конечно; ты не очень-то умеешь скрывать от меня свои секреты. И, матушка, когда-то, день или два, я думал, что поступлю по-твоему. Ты была ко мне так добра, что ради тебя я бы решился почти на все.

– Нет, нет, нет, – торопливо проговорила она, отказываясь и от его похвал, и от той жертвы, что он думал ей принести. – Я бы ни за что на свете не хотела, чтобы ты сделал это ради меня. Ты – лучший в мире сын, и я желаю лишь твоего счастья.

– Но, матушка, я не был бы с нею счастлив. В какой-то безумный миг мне почудилось, будто она и впрямь может составить мое счастье. Однажды я был близок к тому, чтобы сделать ей предложение, но…

– Но что, Людвиг?

– Не важно; миг прошел и не вернется. Да я и не думаю, что она бы согласилась. Она честолюбива и метит выше. И надо отдать ей должное, игру она ведет так, будто родилась с картами в руках.

– Так ты не будешь к ней свататься?

– Не буду, матушка. Если бы я это сделал, то лишь из любви к тебе.

– Упаси тебя Бог жертвовать собой ради меня!

– Пусть выходит за Дубелло. Она будет ему прекрасной женой, ровно такой, какая ему нужна. А ты будешь благодетельницей, которая ей в этом помогла.

– Но, Людвиг, мне так хочется видеть тебя устроенным.

– Все в свое время, матушка.

– Но свое время уходит. Годы бегут так быстро. Я надеюсь, ты думаешь о женитьбе, Людвиг.

– Но, матушка, что, если я приведу тебе жену, которую ты не одобришь?

– Я одобрю любую девушку, которую ты полюбишь. То есть…

– То есть такую, которую сама полюбишь, верно, матушка?

– Но тут я совершенно полагаюсь на твой выбор. Я знаю, что тебе понравится только добрая и хорошо воспитанная девушка.

– Добрая и хорошо воспитанная; этого довольно? – спросил он, думая про Люси Робартс.

– Да, этого довольно, если ты будешь ее любить. Я не хочу, чтобы ты гнался за деньгами. Гризельда принесла бы тебе вполне приличное состояние, но деньги не должны быть твоей целью.

И так, среди гостей на приеме у мисс Данстейбл, мать и сын сошлись, что пакт Лофтон – Грантли ратифицирован не будет.

«Придется сообщить миссис Грантли», – подумала леди Лофтон, когда Гризельда вернулась к ней. Та за время танца обменялась с лордом Дубелло едва ли десятком слов, но тоже окончательно решила, что вышеупомянутый пакт отменяется.

Пора, однако, вернуться к хозяйке, которую мы невежливо покинули на столь долгое время, хотя целью главы было показать, как великолепно держалась мисс Данстейбл в трудных жизненных испытаниях. Она объявила, что скоро сможет оставить свой пост и разыскать в толпе дорогих друзей, но гости подъезжали почти до конца приема. Мисс Данстейбл до смерти устала произносить вежливые фразы и уже не раз говорила, что препоручит свои обязанности миссис Гарольд Смит. Та стойко поддерживала хозяйку в ее трудах, облегчая бремя, которое без такой поддержки было бы совершенно невыносимым. И надо признать, это весьма положительно характеризует миссис Гарольд Смит. Все ее надежды на удачную партию для брата рухнули, ответ был получен самый прямой. Однако она сохранила верность приятельнице и делила утомительные обязанности хозяйки приема, как если бы находилась в доме на правах золовки.

Около часу ночи приехал ее брат. Он еще не видел мисс Данстейбл с ее отказа, и сестра еле-еле уговорила его показаться на приеме.

– Что пользы? – сказал он. – Для меня игра кончена.

Несчастный промотавшийся кутила хотел сказать, что кончена не только его игра с мисс Данстейбл, но и вся великая игра его жизни.

– Чепуха, – ответила сестра. – Глупо отчаиваться из-за того лишь, что герцог Омниум требует назад свои деньги. Что было хорошим залогом для одного, будет хорошим залогом и для другого.

И миссис Гарольд Смит принялась еще сильнее обхаживать мисс Данстейбл.

Когда та была уже почти без сил, но еще поддерживала себя надеждой на великого гостя – ибо знала, что он если и приедет, то в самый поздний час, – на лестнице показался мистер Соуэрби. Он собрал для предстоящего испытания все свое хладнокровное бесстыдство, но даже этого бесстыдства оказалось мало для такого случая, и он бы точно смутился, если бы не веселая доброжелательность хозяйки.

– Вот и мой брат, – прошептала миссис Гарольд Смит, и дрожь в ее голосе выдала, что даже она ждет этой встречи с опаской.

– Здравствуйте, мистер Соуэрби, – сказала мисс Данстейбл, шагая ему навстречу почти за порог. – Лучше поздно, чем никогда.

– Я только сейчас выбрался из парламента, – ответил он, протягивая ей руку.

– О, я знаю, что вы сенатор sans reproche[8], как мистер Гарольд Смит – sans peur[9]. Верно, моя дорогая?

– Должна сказать, что вы исключительно суровы к обоим, – со смехом проговорила миссис Гарольд Смит, – и в случае бедного Гарольда совершенно несправедливо. Натаниэль здесь и хотя бы может оправдаться.

– И никто не умеет этого лучше в любых обстоятельствах. Однако, мой дорогой мистер Соуэрби, я умираю от отчаяния. Как, по-вашему, он приедет?

– Он? Кто?

– Ах, какой вы глупый! Как будто есть другой он! Их было два, но один здесь уже побывал.

– Клянусь честью, не понимаю, – сказал мистер Соуэрби, уже совершенно преодолевший свое смущение. – Но могу ли я чем-нибудь помочь? Поехать и привезти кого-то? А, Тома Тауэрса; здесь, боюсь, я вам не помощник. Да вот он сам поднимается по лестнице!

И мистер Соуэрби отступил к сестре, пропуская величайшего журналиста эпохи.

– Святители небесные, спасите! – воскликнула мисс Данстейбл. – Скажите на милость, как мне себя вести? Мистер Соуэрби, должна ли я пасть на колени? Следует ли за ним репортер в королевской ливрее?

Она сделала два или три шага вперед (хоть и не до порога, как в случае мистера Соуэрби), протянула руку и чарующе улыбнулась мистеру Тауэрсу из «Юпитера».

– Мистер Тауэрс, – проговорила она, – я счастлива видеть вас у меня.

– Мисс Данстейбл, посетить вас – огромная для меня честь.

– Это вы сделали мне честь своим посещением.

И она присела в учтивом реверансе. Каждый их них отлично чувствовал легкую иронию другого, и через минуту между ними уже завязался непринужденный разговор.

– Кстати, Соуэрби, что вы думаете про угрозу распустить парламент? – спросил Том Тауэрс.

– Все мы в руках Провидения, – ответил мистер Соуэрби с деланым равнодушием.

Однако вопрос имел для него роковое значение, и до сей минуты депутат от Западного Барсетшира еще не слышал о нависшей угрозе. Не слышала и миссис Гарольд Смит, и мисс Данстейбл, и сотни других гостей, которые сейчас либо внимали откровениям мистера Тауэрса, либо мгновенно узнавали о них. Есть люди, наделенные даром распускать подобные слухи, и часто их пророчества сбываются благодаря авторитету пророка. На следующее утро весь свет уже толковал о грядущем роспуске парламента.

– У них нет ни стыда ни совести, – говорил о титанах маленький бог – маленький бог из дорогого избирательного округа.

Мистер Тауэрс проговорил с мисс Данстейбл минут двадцать и ушел, даже не заглянув в гостиную. Он исполнил то, ради чего его пригласили, и теперь мисс Данстейбл была вполне счастлива.

– Я очень рада, что он приехал, – с торжествующим видом промолвила миссис Гарольд Смит.

– И я очень рада, – ответила мисс Данстейбл, – хотя и глубоко стыжусь своей радости. В конце концов, что хорошего он сделал мне или кому-либо еще?

Произнеся сию нравственную сентенцию, она направилась в комнаты и вскоре обнаружила доктора Торна, одиноко подпирающего стену.

– А где Мэри и Фрэнк, доктор? – спросила она. – Вы, кажется, скучаете в одиночестве?

– Благодарю, я скучаю не больше, чем ожидал. Фрэнк и Мэри где-то в комнатах, и, полагаю, им также весело.

– Вы очень злы, доктор. Что бы вы сказали, если бы вам пришлось вынести все мои сегодняшние хлопоты и труды?

– О вкусах не спорят, но, полагаю, вам это нравится.

– Не уверена. Подайте мне руку, и пойдем ужинать. Всегда приятно завершить тяжкий труд, и всякому приятно сознавать свой успех.

– Мы все знаем, что добродетель сама себе награда, – сказал доктор.

– Вы чересчур суровы, доктор, – ответила мисс Данстейбл, усаживаясь за стол. – Вы правда считаете, что от этого моего приема никакой пользы?

– Нет, почему же. Некоторые, без сомнения, развлеклись.

– По-вашему, это все суета, – сказала мисс Данстейбл. – Суета и томление духа. Что ж, последнего тут, безусловно, много. Спасибо, хереса, пожалуйста. Я бы все отдала за стакан пива, но это, увы, исключено. Суета и томление духа! А ведь я хотела сделать как лучше.

– Пожалуйста, мисс Данстейбл, не думайте, будто я вас осуждаю.

– Но именно это я и думаю. И не только вы, но и другие, чьим мнением я дорожу больше, чем вашим, а это, позвольте сказать, значит очень многое. Вы осуждаете меня, доктор Торн, и я сама себя осуждаю. Не то чтобы я сделала нечто дурное, просто игра не стоила свеч.

– Да, в этом-то и вопрос.

– Игра не стоила свеч. И все же настоящей победой было залучить и герцога, и Тома Тауэрса. Вы должны признать, что я неплохо справилась.

Вскоре Грешемы с доктором уехали, а еще через час мисс Данстейбл смогла наконец доплестись до постели.

Как всегда в таких случаях, оставался главный вопрос: «Стоила ли игра свеч?»

Раньше я упомянул мельком – читатель, несомненно, давно об этом позабыл, – что архидьякон не позвал супругу в Лондон на прием к мисс Данстейбл. Миссис Грантли смолчала, но немного огорчилась – не оттого, что лишилась случая побывать в столь блистательном обществе, но оттого, что дочери, по ее мнению, нужен был материнский присмотр. Миссис Грантли тоже разуверилась в окончательной ратификации пакта Лофтон – Грантли и предпочла бы не оставлять Гризельду на попечении леди Лофтон. Она даже сказала об этом архидьякону перед его отъездом, но очень коротко и осторожно, поскольку не решалась доверить ему такое щекотливое дело. Тем не менее она очень удивилась, когда на второй день получила от мужа письмо с просьбой срочно приехать в Лондон. Миссис Грантли удивилась, но сердце ее наполнилось скорее надеждой, чем страхом, поскольку она твердо верила в благоразумие дочери.

Наутро после приема леди Лофтон и Гризельда, по обыкновению, завтракали вместе, но каждая заметила в другой некоторую перемену. Леди Лофтон подумалось, что молодая приятельница менее внимательна, чем обычно, и, может быть, менее смиренна, а Гризельда не видела в леди Лофтон всегдашней теплоты. Впрочем, сказано между ними было очень мало, и леди Лофтон не выразила изумления, когда Гризельда попросила разрешения не сопровождать ее милость в утренних визитах, а остаться дома.

В тот день никто не заезжал в дом на Брютон-стрит – во всяком случае, никого не пригласили внутрь, – кроме архидьякона. Он приехал ближе к вечеру и остался до возвращения леди Лофтон. После этого он откланялся суше обычного и уехал, ничего не сказав о цели столь долгого визита. Ничего не сказала и Гризельда, но вечером обе дамы ощущали, что между ними произошло некоторое охлаждение.

На следующее утро Гризельда вновь отказалась выезжать, но в четыре часа слуга принес ей записку с Маунт-стрит. Ее матушка приехала в Лондон и желала немедленно видеть дочь. Миссис Грантли слала поклоны леди Лофтон и писала, что заедет в половину шестого или в более поздний час, когда леди Лофтон сочтет удобным. Гризельда останется обедать на Маунт-стрит, говорилось в письме. Леди Лофтон сказала, что будет очень рада видеть миссис Грантли в названное время, и Гризельда, вооруженная этим ответом, отправилась к матери.

– Я пришлю за вами экипаж, – сказала ей леди Лофтон. – Часов в десять, полагаю, будет удобно?

– Благодарю вас, очень удобно, – ответила Гризельда и удалилась.

Ровно в половину шестого миссис Грантли провели в гостиную леди Лофтон. Гризельды с ней не было, и по лицу приятельницы леди Лофтон сразу поняла, что речь пойдет о деле. Собственно, ей самой надо было поговорить о деле, то есть сообщить, что пакт ратифицирован не будет. Джентльмен отклонил союз, и леди Лофтон смущалась предстоящей задачей.

– Вы приехали довольно неожиданно, – заметила леди Лофтон, когда ее приятельница опустилась на диван.

– О да, я только сегодня утром получила письмо от архидьякона и узнала, что мне нужно срочно приехать.

– Надеюсь, это не дурные известия?

– Я бы не назвала их дурными. Но, дорогая леди Лофтон, в жизни не все складывается так, как нам хотелось бы.

– О да, – ответила леди Лофтон, памятуя про свою задачу. Впрочем, она решила прежде выслушать миссис Грантли, отчасти подозревая, что ее рассказ будет иметь отношение к тому же самому делу.

– Бедная Гризельда! – проговорила миссис Грантли почти со вздохом. – Нет надобности говорить вам, леди Лофтон, какие надежды я питала на ее будущее.

– Она вам что-то сказала? Что-то о…

– Она бы сразу сказала вам… должна была сказать после всего, что вы для нее сделали… но она такая робкая. К тому же она сочла нужным увидеться с отцом и со мной, прежде чем принять собственное решение. Однако теперь я могу сказать, что все устроено.

– Что устроено? – спросила леди Лофтон.

– Конечно, никто не может угадать заранее, как все обернется, – продолжала миссис Грантли, оттягивая ответ дольше необходимого. – Я всем сердцем желала видеть ее женой лорда Лофтона. Мне бы хотелось, чтобы она осталась в моих краях, и такая партия полностью удовлетворила бы мое честолюбие.

«Еще бы!» Леди Лофтон не сказала этого вслух, но именно так она подумала. Миссис Грантли говорила о браке своей дочери с лордом Лофтоном, как будто, согласившись на него, проявила бы некую толику христианского смирения! Гризельда Грантли, возможно, премилая девушка (так думала сейчас леди Лофтон), но кое-кто сильно преувеличивает ее цену.

– Дорогая моя миссис Грантли, – сказала она, – у меня уже несколько дней были подозрения, что нашим общим надеждам в этом вопросе не суждено сбыться. Лорд Лофтон, насколько я поняла… впрочем, возможно, это нет надобности обсуждать. Если бы вы не приехали в Лондон, я бы вам написала, возможно прямо сегодня. Как бы ни сложилась судьба дорогой Гризельды, я искренне надеюсь, что она будет счастлива.

– Думаю, она будет счастлива, – тоном величайшего довольства ответила миссис Грантли.

– Неужели она… вы…

– Лорд Дубелло сделал Гризельде предложение третьего дня на приеме у мисс Данстейбл, – промолвила миссис Грантли, смиренно потупив глаза. – Его милость был у архидьякона вчера и сегодня утром снова. Полагаю, сейчас он на Маунт-стрит.

– О, в самом деле? – Леди Лофтон отдала бы все на свете за самообладание, которое позволило бы ей вложить в тон одну лишь безраздельную радость. Однако она не настолько владела собой и сейчас остро ощущала этот изъян.

– Да, – ответила миссис Грантли. – Все устроено, и, поскольку я знаю, как вы печетесь о нашей дорогой Гризельде, я поспешила сразу вас известить. Лорд Дубелло повел себя как нельзя более благородно, и в целом мы с архидьяконом не можем не одобрить такую партию.

– Партия, безусловно, блестящая, – сказала леди Лофтон. – Вы уже виделись с леди Хартлтоп?

Леди Хартлтоп никак не могла считаться желанной родственницей, но то было единственное слово неодобрения, вырвавшееся у леди Лофтон, так что в целом, я считаю, она держалась очень похвально.

– В этом нет надобности, так как лорд Дубелло совершенно независим, – сказала миссис Грантли. – Маркизу сообщили, и архидьякон увидится с ним завтра или послезавтра.

Леди Лофтон оставалось лишь поздравить приятельницу, что она и сделала в словах пусть и не совсем искренних, но вполне уместных.

– Я всем сердцем надеюсь, они будут очень счастливы вместе, – сказала леди Лофтон, – и уверена, что этот союз, – последнее слово прозвучало для миссис Грантли музыкой, – будет постоянно радовать вас и ее отца. Ее ждет чрезвычайно высокое положение, но я убеждена, что ее достоинства вполне ему соответствуют.

Все это было чрезвычайно великодушно. Миссис Грантли ждала, что известие примут с холодной вежливостью, и готова была дать бой. Однако она не желала войны и была почти признательна леди Лофтон за ее сердечность.

– Дорогая леди Лофтон, – проговорила она, – вы очень добры. Разумеется, я в первую очередь сказала вам. Никто не знает и не понимает ее, как вы. И будьте уверены, в той новой жизни, что у нее начнется, она будет по-прежнему ценить вашу дружбу превыше любой другой.

На это леди Лофтон почти нечего было ответить. Она не могла заверить, что счастлива близостью с будущей маркизой Хартлтоп. Хартлтопов и Лофтонов, по крайней мере в ее поколении, разделяла пропасть, а все, чего требовала старинная дружба с миссис Грантли, она уже сказала. Миссис Грантли знала это не хуже леди Лофтон, но гораздо лучше понимала светские порядки. Решили, что сегодня Гризельда переночует на Брютон-стрит и на этом ее визит завершится.

– Архидьякон считает, что мне лучше остаться в Лондоне, – сказала миссис Грантли, – и что в данных обстоятельствах Гризельде, возможно, будет удобнее со мной.

С этим леди Лофтон полностью согласилась, и они расстались лучшими подругами, нежно обнявшись на прощанье.

Вечером Гризельда вернулась на Брютон-стрит, и леди Лофтон должна была ее поздравить. Эта задача была еще неприятней первой, тем более что ее пришлось обдумывать заранее. Однако благоразумие и превосходный характер молодой особы значительно упростили дело. Она не плакала, не впала в истерику, не выразила никаких чувств, даже не говорила о своем дорогом Дубелло, своем благородном Дубелло, лишь почти молча приняла поцелуи леди Лофтон, поблагодарила ту за доброту и ничего не сказала о грядущем возвышении.

– Я бы хотела пораньше лечь спать, ведь завтра мне укладывать вещи, – заметила она.

– Ричардс вам их сложит, дорогая.

– О, спасибо, Ричардс чрезвычайно любезна, но свои платья я все же сложу сама.

Так что она легла спать пораньше.

В следующие два дня леди Лофтон не видела сына, но при первой же встрече, разумеется, заговорила о Гризельде.

– Ты слышал новости, Людвиг? – спросила она.

– О да, ее обсуждают во всех клубах. Меня завалили соболезнованиями.

– Тебе, по крайней мере, жалеть не о чем.

– Тебе тоже, матушка, и я уверен, ты ничуть не жалеешь. Скажи, что не жалеешь. Дражайшая матушка, скажи это ради меня. Разве ты не чувствуешь в глубине души, что она не была бы счастлива со мной, а я – с ней?

– Быть может, ты прав, – со вздохом проговорила леди Лофтон.

Потом она поцеловала сына, а про себя решила, что ни одна девушка в Англии его не стоит.

Помолвку лорда Дубелло с Гризельдой Грантли обсуждал в следующие десять дней весь Лондон. Эта тема была одной из двух, захвативших общее внимание; второй стал ужасный слух о роспуске парламента, тот самый слух, что впервые запустил Том Тауэрс на приеме у мисс Данстейбл.

– Быть может, так в конечном счете будет лучше для нас всех, – заметил мистер Грин Уокер, практически уверенный в голосах своих избирателей.

– Я считаю это величайшей гнусностью, – возразил мистер Гарольд Смит, который не был настолько же уверен в своем округе и досадовал из-за предстоящих трат. – Для них это просто способ продержаться осень. Новые выборы не дадут им и десяти голосов, а для большинства им нужно добрать не меньше сорока. Просто у них нет ни малейшего чувства общественного долга. Я даже не знаю, у кого оно осталось.

– Ни у кого не осталось, клянусь честью! Вот и моя тетушка леди Хартлтоп так говорит: в мире не осталось чувства долга. Кстати, слышали, какую несусветную глупость отколол лорд Дубелло?

И разговор перешел на другую животрепещущую тему.

Лорд Лофтон вовсю шутил про соболезнования, и никто не думал, что его сердце разбито. Весь свет потешался над лордом Дубелло за то, что общее мнение окрестило глупейшей партией, и друзья говорили с лордом Лофтоном так, словно у него и в мыслях не было гнаться за той же глупостью. Однако сам лорд Лофтон вовсе не радовался. Он не хотел жениться на Гризельде Грантли и с тех пор, как впервые заподозрил матушкины интриги, сотню раз убеждал себя, что никакие силы не принудят его к этому браку; твердил, что она холодна, безжизненна и непривлекательна при всей своей красоте. И все же успех соперника его разозлил. Злость эта была тем непростительнее, что лорд Лофтон по-прежнему любил Люси Робартс и в мыслях превозносил ее так же пылко, как развенчивал Гризельду.

«Не очень-то хорош ваш герой», – слышу я слова рассудительного критика.

Во-первых, лорд Лофтон не мой герой, во-вторых, если человек несовершенен, это не значит, будто он ничего не стоит. Можно недотягивать до совершенства, как лорд Лофтон, и все же быть достойным хорошей матери и жены. Иначе сколькие из нас были бы недостойны своих матерей и жен! Я убежден, что редкий молодой человек вступает на поприще отцовства с его трудами, заботами и треволнениями, не быв до того влюблен в трех-четырех возможных спутниц жизни, а по всей вероятности, и в двух-трех разом. И все же эти люди, как правило, достойны тех замечательных жен, что им в конце концов достаются. Лорд Лофтон был до определенной степени влюблен в Гризельду. Был миг, когда он чуть не предложил ей руку и сердце, и, хотя этот миг прошел безвозвратно, при известии о победе другого лорд Лофтон ощутил что-то вроде обиды. Вы скажете, он был собакой на сене. И что с того? Разве не все мы собаки на сене в той или иной мере? Разве сенособачьи чувства не самые частые в человеческом сердце?

– Матушка, – сказал он леди Лофтон через день-два после объявления о помолвке Гризельды, – я еду в Норвегию на рыбную ловлю.

– В Норвегию!.. На рыбную ловлю!

– Да. У нас собралась довольно славная компания. Клонтарф едет, и Кулпеппер…

– Что? Этот ужасный человек?

– На рыбной ловле он незаменим. И Хэддингтон Пеббс, и… и… всего шесть человек. Выезжаем через неделю.

– Это как-то очень внезапно, Людвиг.

– Да, внезапно, но Лондон у нас у всех в печенках сидит. Я бы повременил с отъездом, но Клонтарф и Кулпеппер говорят, в этом году сезон ранний. Мне надо до отъезда заглянуть во Фрамли насчет моих лошадей, и я пришел тебе сказать, что буду там завтра.

– Завтра во Фрамли! Если ты подождешь три дня, мы поедем вместе.

Однако лорд Лофтон не согласился подождать три дня. Возможно, он предпочитал посетить Фрамли в отсутствие матери, чтобы свободнее распоряжаться на конюшне. Так или иначе, на следующее утро он отправился без нее.

– Марк! – сказала миссис Робартс, торопливо входя в библиотеку примерно в середине дня. – Лорд Лофтон дома, ты слышал?

– Что, здесь, во Фрамли?

– Он во Фрамли-Корте, так говорят слуги. Карсон видел его на выгоне с лошадьми. Ты не пойдешь его навестить?

– Конечно пойду, – ответил Марк, убирая бумаги. – Леди Лофтон наверняка еще не вернулась, а если он один, то, думаю, придет к нам обедать.

– Не знаю, удобно ли это, – сказала миссис Робартс, думая о бедной Люси.

– Его не надо как-то особенно принимать, подашь ему то же, что и нам. По крайней мере, я его приглашу.

И без дальнейших слов священник, взяв шляпу, отправился на поиски друга.

Люси слышала, как садовник принес известия, и знала, что Фанни пошла сообщить их мужу.

– Он же сюда не придет? – спросила она миссис Робартс, как только та вернулась.

– Не знаю, – ответила Фанни. – Надеюсь, что нет. Думаю, он понимает, что ему не следует этого делать. Однако Марк собрался пригласить его к обеду.

– Тогда, Фанни, мне придется заболеть. Другого выхода нет.

– Вряд ли он придет. Не думаю, что он будет таким жестоким. Я даже уверена, что не придет, но сочла нужным тебе сообщить.

Люси тоже думала, что лорд Лофтон вряд ли придет в викариат. Она сказала себе, что ей никак нельзя выйти к столу, если он все-таки придет обедать, однако мысль о его присутствии во Фрамли была не так уж неприятна. Люси не ощутила радости от его приезда, однако сознание, что он близко, странным образом утешало. Тем не менее оставался страшный вопрос: как быть, если он все-таки придет?

– Если он все-таки придет, Фанни, – сказала она после короткого молчания, – я не выйду из комнаты, а Марк пусть думает что угодно. Лучше я буду дурочкой там, чем при нем в гостиной.

Марк Робартс, прихватив шляпу и трость, отправился на выгон, где, как ему сказали, был сейчас лорд Лофтон с лошадями и конюхами. Настроение у Марка было довольно мрачное. За последнее время он получил несколько писем от мистера Тозера. Этот неутомимый джентльмен уведомлял, что в барчестерском банке сейчас находятся некие «просроченные векселя», которыми ему, мистеру Робартсу, крайне желательно заняться. По неприятному стечению обстоятельств мистеру Тозеру необходимо срочно получить суммы, выданные взаймы по поручительству мистера Робартса, и так далее и тому подобное. Прямых угроз в письмах не содержалось, и, более того, не была названа точная сумма. Впрочем, мистер Робартс не мог не отметить, что упомянуты просроченные векселя, а не один вексель. Что, если Тозер потребует уплатить разом девятьсот фунтов? Марк написал мистеру Соуэрби и ждал ответа сегодня утром, но письмо еще не пришло. Так что настроение у него было довольно мрачное.

Лорд Лофтон и впрямь был на выгоне. Лошадей, числом четыре или пять, медленно водили перед ним конюхи и грумы, по одному на каждую лошадь, поочередно снимая с них попоны, чтобы хозяин внимательно осмотрел каждого скакуна. Однако душа лорда Лофтона, очевидно, не лежала к этому занятию, и он спешил отправить лошадей на конюшню, лишь взглянув на них для проформы, к большому неудовольствию старшего конюха.

– Добрый день, Лофтон, – сказал Робартс, подходя. – Мне сказали, ты здесь, и я сразу пошел к тебе.

– Да, я только утром приехал. Прости, что не заглянул к тебе сразу. Я уезжаю в Норвегию на шесть недель. Говорят, в этом году сезон рыбной ловли начался раньше, и надо отправляться немедленно. У меня есть одно дело, о котором я хотел бы поговорить с тобой до отъезда; собственно, я здесь главным образом из-за него.

Он говорил торопливо и с некоторым смущением, которое не ускользнуло от Робартса. Это наводило на мысль, что разговор предстоит неприятный. Уж не впутался ли Лофтон в новую историю с Тозером и векселями?

– Ты ведь пообедаешь у нас, если, как я полагаю, ты здесь один?

– Да, я совершенно один.

– Так придешь обедать?

– Пока не знаю. Нет, вряд ли я приду. Не смотри с такой обидой, я сейчас все объясню.

Что происходит и каким образом вексель Тозера мешает лорду Лофтону пообедать в доме священника? Однако Робартс не стал задавать вопросов, а перевел разговор на лошадей.

– Какие красавцы, – сказал он.

– Ну, не знаю. Когда выбираешь из полудюжины лошадей, почему-то оказывается, что ни одна из них не годится. Вот гнедая – красотка, пока никому не нужна, а прошлой зимой на охоте ни в один день хорошо себя не показала. Довольно, Поунс, уводи их.

– А ваша милость не хочет взглянуть на старого вороного? – печально спросил старший конюх Поунс. – Славная лошадка, сэр, очень славная.

– По правде сказать, они все славные, но все равно, уводи их. А теперь, Марк, если у тебя есть время, давай пройдемся.

Время, разумеется, у Марка было, и они двинулись по дорожке.

– Ты уж очень привередлив к лошадям, – начал Марк.

– Не будем сейчас о лошадях, – сказал лорд Лофтон. – Если честно, я не о них сейчас думаю. Марк, – резко произнес он, – будь со мной откровенен. Твоя сестра тебе что-нибудь обо мне говорила?

– Моя сестра? Люси?

– Да, твоя сестра Люси.

– Нет, ничего. Во всяком случае, ничего такого, что я мог бы сейчас припомнить.

– А твоя жена?

– О тебе? Фанни? Конечно говорила, как обычно. Странно ей было бы тебя не упоминать. Но о чем ты?

– Кто-нибудь из них тебе говорил, что я сделал предложение твоей сестре?

– Что ты сделал предложение Люси?

– Да, что я сделал предложение Люси.

– Нет, никто мне не говорил. У меня и мысли такой не было, и у них, насколько я знаю, тоже. Если кто-то пустил такой слух или сказал, будто хоть одна из них на такое намекнула, это гнусная ложь! Боже всемогущий! Лофтон, за кого ты их принимаешь?

– Но это правда, – сказал его милость.

– Что правда? – спросил священник.

– Я правда сделал твоей сестре предложение.

– Ты предложил Люси выйти за тебя замуж?

– Да. Так прямо, как только джентльмен может сказать это даме.

– А что она ответила?

– Отказала мне. А сейчас, Марк, я приехал с единственной целью повторить свое предложение. Ответ твоей сестры был самый решительный и даже чересчур резкий, на мой взгляд. Однако я по-прежнему не могу исключить, что на нее повлияли обстоятельства, о которых ей думать не следовало. Если ее сердце свободно, у меня остается надежда. Есть старая поговорка про смелость; в любом случае я хочу попытать счастья еще раз. Обдумывая это все, я пришел к заключению, что до разговора с ней должен все рассказать тебе.

Лорд Лофтон влюблен в Люси! Вновь и вновь повторяя про себя эти слова, Марк не переставал удивляться. Как такое могло случиться? И отчего? На его взгляд, Люси была девушка самая обыкновенная – не дурнушка, но и не красавица, безусловно неглупая, но и не наделенная исключительным умом. И он бы сказал, что из всех его знакомых лорд Лофтон – последний, кто мог бы влюбиться в такую девушку. И что теперь говорить, что делать? Какую позицию занять? В каком направлении действовать? С одной стороны, есть леди Лофтон, которой он обязан всем. Какой станет жизнь в викариате, в трех шагах от нее, если он примет лорда Лофтона в качестве жениха сестры? Для Люси это, конечно, будет блистательная партия, но… Нет, Марк не мог поверить, что его сестра и впрямь станет владычицей Фрамли-Корта.

– Как ты думаешь, Фанни знает? – проговорил он наконец.

– Понятия не имею. Если знает, мне это не известно. Я бы сказал, что тебе виднее.

– Я ни о чем даже отдаленно не догадывался.

– Ну вот, тебе больше не надо догадываться, – слабо улыбнулся лорд Лофтон. – Я сделал ей предложение, получил отказ, намерен снова сделать предложение и рассказываю тебе все, чтобы ты, как мой друг и ее брат, меня поддержал.

Они прошли в молчании несколько ярдов, затем лорд Лофтон добавил:

– А теперь, если хочешь, я приду к тебе обедать.

Мистер Робартс не знал, что сказать, не мог сообразить, какого ответа требует от него долг. Он был не вправе препятствовать сестре в таком браке, если она того хочет, но самая мысль его почему-то ужасала! Ему смутно чудилось, что затея эта опасная и добром ни для кого не кончится. Что скажет леди Лофтон? Этот вопрос, безусловно, мучил его больше всего.

– Ты говорил со своей матушкой? – спросил он.

– С матушкой? Нет; зачем с ней говорить, если я еще не знаю ответа? Пока есть возможность получить отказ, о таких делах лучше молчать. Тебе я сказал только затем, чтобы не вышло, будто я обманом проник в твой дом.

– Но что скажет леди Лофтон?

– Думаю, поначалу она будет недовольна, через сутки примирится с известием, а через неделю Люси станет ее любимицей и премьер-министром всех ее ухищрений. Ты не так хорошо знаешь мою матушку, как я. Она голову даст себе отрубить, лишь бы меня порадовать.

– Вот поэтому-то, – сказал Марк Робартс, – ты тоже должен во всем ее радовать.

– Я не могу взять себе жену по ее выбору, если ты об этом, – ответил лорд Лофтон.

Они гуляли по саду еще примерно с час, но дальше упомянутой точки в разговоре почти не продвинулись. Марк ничего не мог решить так сразу, да к тому же, как он много раз повторил лорду Лофтону, не думал, что Люси его хоть в чем-нибудь послушает. Наконец порешили, что лорд Лофтон придет в викариат сразу после завтрака на следующий день. Оба согласились, что обедать ему там сегодня не стоит, и Марк пообещал к утру решить, какой совет он даст сестре.

Из Фрамли-Корта он пошел прямиком в викариат, чувствуя, что ничего не сможет решить, пока не посоветуется с женой. Как ему понравится, если Люси и впрямь станет будущей леди Лофтон? И как он будет смотреть леди Лофтон в лицо, сообщая о такой участи своей сестры?

Дома Марк тотчас отыскал жену и, не пробыв с нею и пяти минут, узнал все, что знала она сама.

– Ты хочешь сказать, она и правда его любит? – спросил он.

– Да, и что тут странного? У меня такие опасения возникли, еще когда я увидела, что они все время вместе. Однако я не думала, что он в нее влюбится.

Даже Фанни недооценивала всю привлекательность Люси.

Муж с женой проговорили час, после чего отправили к Люси гонца с просьбой зайти в кабинет.

– Тетя Люси, – проговорил пухлощекий ангелочек, которого тетушка сразу подхватила на руки, – папоська с мамоськой плосят тебя в кабинет, а мне велели с тобой не ходить.

Люси, целуя мальчика, ощутила, как кровь прихлынула к ее щекам.

– Папоська с мамоськой велели тебе не ходить со мной, мой сладенький? – спросила она, ставя малютку на пол. Даже от него Люси старалась скрыть, что не владеет собой.

Она знала, что лорд Лофтон во Фрамли и что брат пошел звать его на обед. Может ли статься, что в кабинет ее зовут из-за приезда лорда Лофтона? Но если да, то как это может быть? Неужели Фанни ее выдала, чтобы Марк не звал лорда Лофтона к обеду? Сам лорд Лофтон точно не мог об этом заговорить!

Она задержалась еще ненадолго, поцеловала малютку, провела рукой по лбу, чтобы пригладить волосы и по возможности убрать с лица выражение тревоги, и медленно спустилась к брату в кабинет.

Секунду или две Люси не отваживалась повернуть дверную ручку, но потом решила быть храброй, что бы ее ни ждало. Она толкнула дверь и вошла спокойным шагом, смело глядя широко открытыми глазами.

– Фрэнк сказал, вы хотели меня видеть, – сказала она.

Мистер Робартс и Фанни стояли рядом у камина, и каждый секунду ждал, что заговорит другой. Наконец Фанни начала:

– Лорд Лофтон здесь, Люси.

– Здесь? Где? В викариате?

– Нет, не в викариате, во Фрамли-Корте, – ответил Марк.

– И он обещал прийти завтра после завтрака, – сказала Фанни.

Вновь наступило молчание. Миссис Робартс почти не смела смотреть Люси в лицо. Она не обманула доверие золовки, поскольку тайну открыл Марку лорд Лофтон, а не она. И все равно Фанни чувствовала, что Люси будет считать ее предательницей.

– Прекрасно, – сказала Люси, силясь изобразить улыбку. – Я решительно ничего не имею против.

– Но, Люси, дорогая… – И миссис Робартс обвила рукой ее талию. – Он придет нарочно для встречи с тобой.

– О, это все меняет. Боюсь, что я буду… занята.

– Он сказал Марку всё, – промолвила миссис Робартс.

Храбрость почти оставила Люси. Она не знала, куда спрятать глаза. Неужели и Фанни рассказала всё? Фанни знала много такого, чего не знал лорд Лофтон. На самом деле Фанни действительно рассказала всё – как Люси полюбила лорда Лофтона и почему отвергла его руку и сердце, – рассказала в таких словах, что, услышь их лорд Лофтон, его страсть вспыхнула бы с удвоенной силой.

И тут Люси задумалась, для чего лорд Лофтон приехал во Фрамли и всё рассказал ее брату. Целую минуту она убеждала себя, что сердится на него. Но она не сердилась. У нее не было времени об этом размышлять, но как же радостно было почувствовать, что ее помнят, вспоминают… что ее любят. Ведь он точно не стал бы рассказывать всё Марку, если бы не любил ее по-прежнему? Пятьдесят раз она говорила себе, что он сделал предложение в случайном порыве, и пятьдесят раз ей становилось горько от этой мысли. Однако новый приезд не был случайным порывом. Люси так долго убеждала себя, что обманута собственной глупой страстью… но так ли это? Она не могла поверить, что станет когда-нибудь леди Лофтон; из непонятного упрямства она по-прежнему собиралась этого не допустить и все же ощущала безотчетную радость оттого, что он приехал во Фрамли и сам рассказал обо всем ее брату.

– Он сказал Марку всё, – промолвила миссис Робартс, и вновь наступило молчание, за время которого в голове Люси пронеслись приведенные выше мысли.

– Да, – подтвердил Марк, – он все мне рассказал и завтра утром придет за твоим ответом.

– Каким ответом? – трепеща, выговорила Люси.

– Кто же это может сказать, кроме тебя самой? – И невестка еще крепче ее обняла. – Это ты должна сказать сама.

В долгом разговоре с мужем миссис Робартс стойко защищала Люси, взяв ее сторону против леди Лофтон. Она сказала, что, если лорд Лофтон по-прежнему добивается Люси, они не вправе лишать ее завоеванного счастья из желания угодить леди Лофтон.

– Но она сочтет, что мы все подстроили своими интригами. Она назовет нас неблагодарными, а жизнь Люси сделает невыносимой.

На это жена ответила, что надо положиться на волю Божью. Они ничего не подстраивали. Люси уже один раз отказала любимому человеку, чтобы ее не сочли корыстной интриганкой. Однако лорд Лофтон питает к ней такие сильные чувства, что, по собственному выражению, приехал сюда узнать свою участь, а значит, они при всей преданности леди Лофтон не могут по совести встать между Люси и ее возлюбленным. Марк по-прежнему сомневался. Он напомнил, как несладко им будет, если он сейчас поддержит лорда Лофтона и тем навлечет на себя гнев леди Лофтон, а она в конечном счете убедит сына расторгнуть помолвку. На это Фанни ответила, что справедливость есть справедливость. Надо все сказать Люси, и пусть она решает сама.

– Но я не знаю, чего хочет лорд Лофтон, – сказала Люси, глядя в пол и трепеща еще сильнее прежнего. – Он говорил со мной, и я дала ему ответ.

– И этот ответ окончательный? – спросил Марк – довольно жестоко, поскольку Люси еще не сказали, что ее возлюбленный повторил свое предложение.

Фанни, однако, твердо решила не допустить несправедливости, поэтому досказала остальную часть истории.

– Мы знаем, что ты дала ему ответ, милая, но джентльмены в таких делах иногда не довольствуются одним ответом. Лорд Лофтон сказал Марку, что хочет повторить свое предложение и нарочно для этого приехал.

– А леди Лофтон… – проговорила Люси почти шепотом, по-прежнему пряча глаза и крепко прижимаясь к Фанни.

– Лорд Лофтон не говорил об этом со своей матерью, – сказал Марк, и по тону брата Люси сразу поняла, что он уж точно не обрадуется, если она ответит согласием.

– Ты должна все решить сама, дорогая, – великодушно проговорила Фанни. – Мы с Марком прекрасно знаем, как ты себя вела. Я рассказала ему всё.

Люси задрожала и теснее прижалась к невестке.

– Мне ничего другого не оставалось, кроме как все рассказать, и ведь так лучше, правда? Но лорду Лофтону ничего не говорили. Марк не пустил его сюда сегодня, потому что тебя бы это смутило, хотел дать тебе время на раздумья. Но завтра ты ведь сможешь с ним увидеться? И тогда ответишь ему.

Люси по-прежнему молчала, чувствуя безграничную благодарность Фанни за доброту и сестринское желание помочь ее любви. Однако она была все так же полна решимости и считала, что лорд Лофтон не должен прийти сюда завтра обнадеженным. Любовь ее была сильна, но гордость сильнее. Люси знала, что не выдержит презрения в глазах леди Лофтон. «Мать его будет презирать меня, и он тоже», – сказала она себе и с глубоким вздохом вновь решила похоронить и свою любовь, и свои честолюбивые мечты.

– Может быть, мы сейчас тебя оставим, а завтра снова все обсудим перед его приходом? – спросила Фанни.

– Да, так будет лучше всего, – согласился Марк. – Обдумай все за ночь. Поразмысли об этом после вечерних молитв. И, Люси, подойди ко мне. – Он взял сестру за руки и поцеловал с нежностью, какой обычно по отношению к ней не обнаруживал. – Справедливость требует, чтобы я сказал тебе вот что: я совершенно верю в твои чувства и в твое благоразумие. Я буду защищать тебя как брат, каким бы ни было твое решение. Мы с Фанни оба считаем, что ты вела себя очень достойно, и оба уверены, что ты поступишь как лучше. Я в любом случае буду за тебя, и Фанни тоже.

– Милый, дорогой Марк!

– И больше мы сегодня об этом говорить не будем, – сказала Фанни.

Однако Люси чувствовала, что отложить разговор до завтрашнего утра значит принять предложение лорда Лофтона. Миссис Робартс, а теперь и мистер Робартс знают тайну ее сердца, и если в этих обстоятельствах она позволит лорду Лофтону вновь просить ее руки, то не сможет ему отказать. Если она решила не сдаваться, то бой необходимо дать прямо сейчас.

– Не уходи, Фанни, останься еще на минуточку, – проговорила она.

– Да, милая.

– Побудь здесь, пока я всё скажу Марку. Он не должен допустить, чтобы лорд Лофтон был у нас завтра.

– Не должен допустить! – воскликнула миссис Робартс.

Мистер Робартс промолчал, но в душе чувствовал, что с каждой минутой все больше уважает сестру.

– Да. Марк должен сказать ему, чтобы не приходил. Не надо мучить меня, когда из этого все равно ничего не выйдет. Послушай, Марк, – и она, подойдя к брату, взяла его за руку, – я правда люблю лорда Лофтона. У меня не было такой цели и даже такой мысли при нашей первой встрече. Однако я люблю его всем сердцем, почти как Фанни любит тебя, наверное. Ты можешь ему это сказать, если сочтешь удобным. Нет, ты должен ему это сказать, иначе он меня не поймет. Но от меня передай вот что: я не выйду за него замуж, кроме как по просьбе его матери.

– Боюсь, она никогда такого не попросит, – печально проговорил Марк.

– Думаю, да, не попросит, – ответила Люси, вновь обретая храбрость. – Если бы я надеялась, что она захочет видеть меня своей невесткой, в таком условии не было бы нужды. В том-то и дело, что она этого не захочет, что она считает меня не… не парой своему сыну. Она будет ненавидеть меня и презирать, и тогда он тоже станет меня презирать, а возможно, и разлюбит. Я не переживу ее взглядов, если она будет считать, что я сгубила судьбу ее сына. Марк, пойди к нему сейчас, пожалуйста, и объясни ему все – все, что сочтешь нужным. Скажи, если его мать меня попросит, я… согласна. Но поскольку я знаю, что она меня никогда не попросит, он может считать, что ничего не говорил. Я обещаю вести себя так, будто ничего им сказано не было.

Таков был ее вердикт, и брат с невесткой так хорошо знали ее твердость (которую Марк в любых других обстоятельствах назвал бы упрямством), что им и в голову не пришло ее переубеждать.

– Ты ведь пойдешь к нему прямо сейчас, правда? – спросила Люси, и Марк пообещал, что так и сделает.

Сам он невольно чувствовал огромное облегчение. Леди Лофтон, вполне вероятно, услышит, что ее сын имел глупость влюбиться в сестру пастора, но теперь у нее не будет причин гневаться на самого пастора или его жену. Люси повела себя очень благородно, и Марк ею гордился. Люси проявила невероятную силу духа, и Фанни о ней скорбела.

– Я бы предпочла до обеда побыть одной, – сказала Люси, когда миссис Робартс собралась выйти из комнаты вместе с ней. – Дорогая Фанни, не смотри на меня так несчастно, нам не из-за чего печалиться. Я тебе говорила, что мне придется пить козье молоко, вот и всё.

Робартс, посидев часок с женой, отправился во Фрамли-Корт и после долгих поисков встретил лорда Лофтона, идущего домой к позднему обеду.

– Кроме как по просьбе моей матери, – сказал тот, выслушав всю историю. – Чепуха. Разумеется, ты сказал ей, что так не делается.

Марк постарался объяснить, что его сестре нестерпима мысль о недоброжелательстве свекрови.

– Она думает, что моя матушка ее не любит, именно ее? – спросил лорд Лофтон.

Марк ответил, что нет, вряд ли, однако леди Лофтон, вероятно, сочтет брак с сестрой священника мезальянсом.

– Чепуха, – ответил лорд Лофтон. – Она еще совсем недавно хотела женить меня на дочери священника. Но, Марк, нелепость говорить про мою матушку. В наши дни никто не женится по указке своей матери.

Марк в ответ мог только заверить, что Люси тверда в своем решении и полностью освобождает лорда Лофтона от всякой обязанности говорить с матерью, если ему этого не хочется. Однако слова его совершенно не убедили лорда Лофтона.

– Так она любит меня? – спросил он.

– Об этом я говорить не буду, – сказал Марк. – Могу лишь повторить ее слова. Она не выйдет за тебя замуж, кроме как по просьбе твоей матушки.

И с этим словами он откланялся и поспешил домой.

Бедная Люси, которая закончила разговор с полным самообладанием, совершенно успокоив брата и отказавшись от утешений невестки, отправилась прямиком в спальню. Она должна была обдумать все, что сказала и сделала, и нуждалась для этого в одиночестве. Могло случиться, что, заново перебрав все в мыслях, она будет не так довольна своим решением, как ее брат. Гордой осанки и спокойной величавой поступи хватило ровно до дверей спальни. Некоторые звери, страдая, забиваются в норы, как будто стыдятся показать свою слабость; думаю даже, почти все бессловесные животные таковы, и Люси в этом смысле была как бессловесные животные. Даже в задушевных разговорах с Фанни она шутила о своих несчастьях и поднимала на смех собственные муки. Однако теперь, поднявшись по лестнице и заперев дверь изнутри, она отдалась страданию в тишине и одиночестве, как звери и птицы.

Она села на низкий стульчик в изножье кровати и, запрокинув голову, накрыла глаза и лоб носовым платком, крепко сжатым в обеих руках, а потом только начала думать. Начала думать и сразу заплакала: под платком текли слезы и слышались тихие рыдания – несчастный зверек забился в нору, где никто не увидит его мучений.

Неужели она сама лишила себя всякой надежды на счастье? Придет ли он снова просить ее руки – в третий раз? Нет, такого не будет. Сама форма ее последнего горделивого отказа сделала это невозможным. Называя свое условие, она точно знала, что для леди Лофтон такой брак – мерзость. Леди Лофтон никогда не попросит Люси снизойти до ее сына. Всякая надежда на счастье, величие, любовь утрачена навсегда. Она пожертвовала всем не ради добродетели, а ради гордости, пожертвовала не только собой, но и им. При первом объяснении она не поверила в его любовь, но теперь… теперь не оставалось сомнений, что он ее любит. После лондонского сезона, после дней и ночей среди красоты и великолепия, он вернулся к смиренному дому сельского священника и вновь бросился к ее ногам. А она… она вновь отказала тому, кого любит всем сердцем, отказала из постыдного страха перед недовольством старухи!

– Сейчас спущусь, – ответила она Фанни, когда та наконец постучала в дверь, прося ее впустить. – Открывать не буду, но через десять минут приду, честное слово.

И она действительно спустилась; правда, опытный взгляд миссис Робартс различил следы слез, однако в остальном лицо Люси было вполне спокойно, а голос звучал ровно.

– Уж не знаю, правда ли она его любит, – сказал Марк жене перед сном.

– Любит? – ответила жена. – Еще как любит! Марк, не обманывайся ее поведением. Думаю, она из тех девушек, кто может умереть от любви.

На следующий день лорд Лофтон покинул Фрамли и, как намеревался, уехал в Норвегию на рыбную ловлю.

Гарольда Смита огорчили слухи о роспуске парламента, но для него это было несчастье стократ меньшее, чем для мистера Соуэрби. Гарольд Смит мог потерять место в парламенте, а мог и не потерять, но мистер Соуэрби точно лишался своего, а с ним и всего в жизни. Он знал наверняка, что герцог не поддержит его на грядущих выборах, кто бы ни был хозяином Чолдикотса, и мысль эта повергала его в отчаяние.

Том Тауэрс, по всем признакам, знал о роспуске, как знал вообще обо всем. Намек, который он обронил на приеме у мисс Данстейбл (очевидно, по здравом размышлении и с глубокими политическими целями), лишь на полсуток опередил более общий слух, что гиганты назначат новые выборы. Несмотря на обещанную поддержку богов, они так и не собрали парламентского большинства и потому решили назначить новые выборы, хотя очень видный отпрыск Олимпа предупредил, что в таком случае поддержки не будет вовсе. Угроза никого не напугала, и к двум часам дня, следующего за приемом у мисс Данстейбл, все нужные указания якобы уже были сделаны. К тому времени слух, пущенный Томом Тауэрсом, достиг ушей мистера Баггинса в департаменте Малого мешка.

– Нам-то все одно, сэр, верно я говорю, мистер Робартс? – сказал он, почтительно стоя у стены в кабинете личного секретаря.

В последние дни молодой Робартс и Баггинс частенько толковали о политике и других предметах, что немудрено, поскольку больше им говорить было не с кем. Лорд Малого мешка в новом министерстве ничуть не походил на Гарольда Смита. То был гигант, не обращавший внимания на личные записки и небрежный даже в том, что касалось вопросов протекции; он редко бывал в присутствии, а поскольку кардинальная реформа, проведенная Гарольдом Смитом в его короткое правление, оставила канцелярию без клерков, с кем молодому Робартсу было разговаривать, если не с Баггинсом?

– Да, думаю, так, – ответил молодой Робартс, искусно рисуя на промокательной бумаге восседающего на диване турка.

– Потому как, сэр, мы нонче в верхней палате, как тому и следует быть. По мне так, мистер Робартс, это супротив конституции, чтобы Малому мешку быть в палате общин. В прежние времена было иначе.

– Сейчас все меняется, Баггинс, – ответил Робартс, дорисовывая турку кальян.

– Знаете, что я вам скажу, мистер Робартс, вот думаю, уйду-ка я на покой. Мне седьмой десяток пошел, стар я привыкать к нонешним порядкам. Возьму свою пенсию и уйду. Как перевели нас в палату общин, так тут стало совсем не то, что бывалоча.

И Баггинс со вздохом удалился, чтобы утешиться кружкой портера за большой конторской книгой на столике в прихожей перед кабинетом личного секретаря. Баггинс снова вздохнул, увидев, что дата на открытой странице почти так же стара, как его назначение: конторские книги в департаменте Малого мешка жили долго. В ту пору лорд Малого мешка, знатнейшей пэр, являлся в присутствие раза четыре за сессию, зато его и чтила вся канцелярия, к его редким торжественным визитам готовились за много часов и обсуждали их по нескольку дней кряду. Перед таким начальством посыльный благоговел. Гарольд Смит прибегал и убегал, словно приказчик в манчестерском торговом доме. «Служба катится к собакам», – сказал себе Баггинс, ставя кружку и глядя из-за книги на джентльмена, который только что вошел в дверь.

– Мистер Робартс у себя? – повторил Баггинс его вопрос. – Да, мистер Соуэрби, он у себя, первая дверь слева.

Тут он вспомнил, что посетитель – депутат от старого округа, что в глазах Баггинса было лишь немногим ниже пэра, – и, встав, открыл тому дверь в кабинет секретаря.

Молодой Робартс и мистер Соуэрби, разумеется, познакомились в правление Гарольда Смита. В то недолгое время депутат от Западного Барсетшира чуть не каждый день заезжал в департамент Малого мешка на минуту-две, узнавал, чем занят деятельный министр, болтал на полуофициальные темы и учил личного секретаря смеяться над начальником. Таким образом, его нынешний визит не требовал немедленных объяснений. Он уселся, как всегда, и заговорил о том, что обсуждали сейчас все.

– Итак, мы уходим, – начал Соуэрби.

– Да, я слышал, – ответил личный секретарь. – Мне это ничем не грозит, поскольку, как выражается почтенный Баггинс, мы теперь в верхней палате.

– Лафа же этим лордам! – воскликнул Соуэрби. – Ни избирателей, ни роспуска палаты, ни борьбы, ни обязанности высказывать политические мнения, да и самих этих мнений у них почитай что и нет!

– Полагаю, вы в Западном Барсетшире можете не опасаться за свое место? – спросил мистер Робартс. – Герцог решает там практически всё.

– Да, герцог решает практически всё. Кстати, где ваш брат?

– Дома, насколько мне известно, – ответил Робартс.

– Во Фрамли или в Барчестере? Если не ошибаюсь, недавно он был в Барчестере.

– Во Фрамли. Я вчера получил письмо от его жены с одним поручением. Марк был там, а лорд Лофтон только что уехал.

– Да, Лофтон сегодня утром отправился в Норвегию. Мне надо видеть вашего брата. Сам он вам не писал?

– В последнее время нет. Марк ленится писать письма. Из него бы личный секретарь не вышел.

– Во всяком случае, для Гарольда Смита. Но вы уверены, что я не застану Марка в Барчестере?

– Известите его телеграфом, он вас там встретит.

– Не буду. Телеграфные депеши производят в деревне переполох, пугают женщин и заставляют всех бегать как угорелых.

– А что случилось?

– Ничего особенно важного. Не знаю, рассказывал ли он вам. Я напишу ему сегодня с вечерней почтой, и завтра он встретит меня в Барчестере. Или лучше вы напишите, я этого занятия терпеть не могу. Просто скажите, что я заходил и буду очень признателен, если он завтра найдет меня в «Уонтлейском драконе» – допустим, часа в два. Я поеду экспрессом.

Марк Робартс, говоря с мистером Соуэрби о грядущих денежных затруднениях, упомянул, что при необходимости срочно погасить вексель, возможно, сумеет взять в долг у брата. У личного секретаря еще оставалась от отцовского наследства сумма, вполне достаточная для погашения второго векселя, и не было сомнений, что он ссудит ее по просьбе брата. Мистер Соуэрби пришел в департамент Малого мешка узнать, просил ли Марк этих денег – и, если не просил, возможно, попросить их самому. Обидно было знать, что нужная сумма лежит так близко, и не протянуть за ней руку. Ему было почти столь же немыслимо удержаться от этого шага, как охотнику не выстрелить в фазана. Однако сейчас, раскачиваясь на стуле и глядя в простодушное лицо молодого человека, он ощутил что-то вроде раскаяния.

– Хорошо, напишу, – сказал Джон Робартс. – Но он ничего такого особенного мне не говорил.

– Вот как? Впрочем, не важно. Я об этом упомянул потому лишь, что он вроде бы собирался сказать.

И мистер Соуэрби продолжил раскачиваться на стуле. Что за странное нежелание взять жалких пятьсот фунтов у такого человека, как Джон Робартс, не обремененного женой и детьми? Тем более что тот получает жалованье и не пострадает от утраты этих денег. Мистер Соуэрби дивился собственной слабости. Деньги были нужны позарез. Он подозревал, что Марку будет очень трудно возобновить векселя, а он, Соуэрби, заполучив сейчас эту сумму, легко добился бы отсрочки.

– Могу я быть вам чем-нибудь полезен? – спросил невинный ягненок, подставляя мяснику шею.

Однако какое-то непрошеное чувство сковало пальцы мясника и притупило его нож. Еще полминуты он обдумывал вопрос, затем резко поднялся.

– Нет, нет, спасибо, ничего не нужно. Просто напишите Марку, что я приеду завтра.

И, взяв шляпу, он быстро вышел из министерства.

«Ну и осел же я, – сказал он себе на ходу. – Как будто сейчас время для щепетильности!»

Затем он взял кэб, доехал по Портман-стрит до Нью-роуд, прошел от перекрестка ярдов сто и оказался перед пабом «Коза и конус». Название может показаться довольно бессмысленным, но паб гордился своей долгой историей: здесь во времена Кромвеля была таверна. Тогдашний набожный хозяин начертал для набожных посетителей благочестивую надпись «Ко закону стремление мое», но со временем половина букв стерлась, а оставшиеся в новые времена истолковали по-новому. Возможно, это было и к лучшему, уж очень не подходило старое изречение к делам, которые тут нынче творились.

– Здесь ли мистер Остен? – спросил мистер Соуэрби у слуги за стойкой.

– Который из них? Нет, мистера Джона нет, а мистер Том здесь, в комнатке слева.

Мистер Соуэрби предпочел бы поговорить со старшим братом, Джоном, но, поскольку того не было, прошел в указанную комнатку. Там сидел мистер Остен-младший по одной системе именований, он же Том Тозер по другой. Юристам он обычно представлялся членом респектабельного семейства Остен, а для близкого круга всегда был Тозером.

Мистер Соуэрби, хоть и знал это семейство довольно близко, Тозеров не любил, а Тома Тозера так просто ненавидел. Это был человек с бычьей шеей и насупленными бровями; на его лице лежала отчетливая печать шельмовства. «Я шельмец, – говорило оно. – Я это знаю, и весь свет знает, но и вы шельмец. Этого весь свет не знает, но знаю я. Все люди шельмы в той или иной степени. Есть шельмы жалостливые, а есть безжалостные, и я из вторых, так что пощады не ждите». Так говорило лицо Тома Тозера, и, хотя сам он был прожженным лгуном, лицо его не обманывало.

– Здравствуйте, Тозер, – сказал мистер Соуэрби, не брезгуя подать руку грязному мерзавцу, – я хотел видеть вашего брата.

– Джона нет и не будет, но это без разницы.

– Да, полагаю. Мне известно, что вы охотитесь парой.

– Не знаю, что вы разумеете под словом «охотиться», мистер Соуэрби. Это вы, джентльмены, охотитесь, а мы, люди бедные, трудимся. Надеюсь, вы пришли отдать ту мелочь, что так давно нам задолжали.

– Я как раз по поводу этих денег. Не знаю, что по-вашему зовется «так давно», Тозер. Последний вексель датирован всего лишь февралем.

– Он просрочен, не так ли?

– Да, просрочен.

– Ну, коли бумаге пришел срок, надо ее выкупать. Я так на это смотрю. И, правду сказать, мистер Соуэрби, последнее время вы с нами не больно-то хорошо поступаете. В том деле с лордом Лофтоном совсем нам нож к горлу приставили.

– Вы знаете, что у меня не было иного выхода.

– А теперь у нас нет иного выхода. Господь с вами, мистер Соуэрби, мы-то знаем, что почем. И мы сейчас совсем на мели, нам эти несколько сотен нужны прямо сейчас. Если мы их не получим, то опишем имущество вашего священника. Из их брата денежки вытянуть труднее, чем у собаки кость отнять. Он поручился, так чего же не платит?

Мистер Соуэрби пришел сюда с намерением сказать, что едет назавтра в Барчестер «улаживать дела» касательно этих самых векселей. Застань он Джона Тозера, того можно было бы уговорить на небольшую отсрочку. И Том, и Джон это знали, поэтому Джон – «жалостливый» – предпочел не попадаться мистеру Соуэрби на глаза. Тома разжалобить было нельзя, и через полчаса мистер Соуэрби ушел, так и не добившись никакой поблажки.

– Нам нужны наши денежки, вот и всё, мистер Соуэрби, – были последние слова Тома члену парламента.

После этого мистер Соуэрби взял другой кэб и поехал к сестре. Удивительно, что люди в расстроенных денежных обстоятельствах, как, например, мистер Соуэрби, всегда находят мелкие суммы на разные приятные роскошества и никогда себе в этих роскошествах не отказывают. Кэбы, обеды, вино, театры и новые перчатки всегда в распоряжении тех, за кем гоняются кредиторы, а люди, не задолжавшие и шиллинга, так часто вынуждены без всего этого обходиться! Порой думается, что нет удовольствия дороже свободы от долгов. Что ж, в таком случае справедливо, что за эту причуду надо платить.

Любой на месте Соуэрби сберег бы свой шиллинг, ибо дом миссис Гарольд стоял сразу за Оксфорд-стрит, рядом с Ганновер-сквер, однако мистеру Соуэрби такое в голову не пришло. Он не сберег в жизни ни единого шиллинга, и мысль об экономии его пока не посещала. Сестре он послал записку с просьбой дождаться его и сейчас застал ее дома.

– Гарриет, – сказал он, бросаясь в кресло, – игра, почитай, кончена.

– Чепуха, – ответила его сестра. – Игра не кончена, пока ты сам не сдашься.

– Сегодня утром я получил формальное извещение от поверенных герцога, что он намерен немедленно взыскать долги по закладным. Не от Фодергилла, а от тех людей с Саут-Одли-стрит.

– Ты этого ожидал.

– Не понимаю, чем это облегчает дело, к тому же я не уверен, что правда ждал, по крайней мере, не знал наверняка. Теперь сомнений не осталось.

– Лучше, когда нет сомнений. Ты хотя бы знаешь, на какой земле стоишь.

– У меня скоро не останется земли под ногами, во всяком случае собственной. Ни акра, – с горечью произнес несчастный.

– Ты точно не беднее сейчас, чем был в прошлом году. Ты почти ничего не тратил. Уж точно Чолдикотс покроет все, что ты должен герцогу.

– И что мне тогда делать? Я думаю о месте в парламенте едва ли не больше, чем о Чолдикотсе.

– Ты знаешь мой совет, – сказала миссис Смит. – Попроси у мисс Данстейбл взаймы под тот же залог, что сейчас у герцога. Обеспечение у нее будет не хуже, чем у него. И если устроишь это, баллотируйся от округа против герцога, даже если можешь проиграть.

– У меня не будет ни малейшей надежды.

– Но все увидят, что ты не пешка герцога. Вот мой совет, – настаивала миссис Смит. – Если хочешь, я переговорю с мисс Данстейбл, и пусть ее поверенный изучит вопрос.

– Почему только я не сделал этого прежде, чем затевать другую глупость!

– Не кори себя; она ничего не потеряет от такого вложения, а значит, ты не просишь у нее ничего особенного. И разве она сама не предложила помощь? Она выручит тебя в этом деле именно потому, что отказала тебе в другом. Ты разбираешься почти во всем, Натаниэль, кроме женщин, – во всяком случае, кроме таких, как она.

Мистеру Соуэрби было очень неприятно просить о денежной помощи женщину, которую он всего две недели назад пытался завоевать, однако он сдался на уговоры сестры. В его обстоятельствах приятных выходов не оставалось. Сейчас он всем сердцем ненавидел герцога, Фодергилла, Гемпшена с Гейзби и прочих обитателей Гатерумского замка и Саут-Одли-стрит. Они собирались отнять у него то, что принадлежало роду Соуэрби, когда в графстве, да и в Англии, ни про каких Омниумов не слышали. Левиафан из пучины морской хотел заглотить его без всякого зазрения совести! Сейчас годилось любое средство отсрочить черный день, и потому Соуэрби поручил сестре сделать мисс Данстейбл второе предложение. Осыпая герцога самыми страшными проклятиями, Соуэрби и не думал, что тот всего лишь требует свое.

Что до миссис Гарольд Смит, как бы мы ни расценивали ее супружеские и человеческие качества, надо признать, что как сестра она имела много достоинств.

На следующий день в два часа ровно Марк нетерпеливо расхаживал взад-вперед по той самой комнате «Уонтлейского дракона», где завтракало общество наутро после лекции Гарольда Смита. Не приходилось гадать, за каким делом друг его вызвал, и Марк скорее обрадовался приглашению. Зная мистера Соуэрби, он был убежден, что тот не показался бы ему на глаза, если бы не нашел способа разобраться с ужасными векселями. Так что он расхаживал по обшарпанной комнате, досадуя и обижаясь, когда без четверти три Соуэрби еще не было. В три член парламента появился и почти сразу положил конец всем надеждам Марка Робартса.

– Вы хотите сказать, они потребуют девятьсот фунтов? – спросил Робартс, вставая и с гневом глядя Соуэрби в лицо.

– Боюсь, что да, – ответил тот. – Я решил сразу сказать вам худшее, чтобы мы продумали дальнейшие шаги.

– Я ничего сделать не могу и не буду, – сказал Робартс. – Пусть делают всё, что хотят, – всё, что позволит им закон.

Он подумал про Фанни и детей, про Люси, отказавшую из гордости лорду Лофтону, и отвернулся от жестокого светского человека, чтобы тот не увидел слезы в его глазах.

– Но, Марк, дорогой мой… – начал Соуэрби, надеясь на вкрадчивую силу своего голоса.

Робартс не стал его слушать.

– Мистер Соуэрби, – начал он, пытаясь изобразить спокойствие, хотя чувства выдавали себя в каждом слоге, – мне думается, что вы меня ограбили. Что я был глупцом и хуже, чем глупцом, мне известно, но… но… но я считал ваше положение в обществе достаточным ручательством, что со мной так не поступят.

Мистер Соуэрби отнюдь не был бесчувственным, и слова эти ранили его очень больно, тем более что он не мог в ответ разыграть возмущение. Да, он ограбил друга и при всем своем быстром уме не мог измыслить, как представить это в другом свете.

– Робартс, – сказал он, – говорите что угодно, я не обижусь.

– Кому важна ваша обида? – сказал священник, в ярости поворачиваясь к нему. – Страшно обидеть джентльмена, страшно обидеть честного человека. Ваша обида!

Он дважды прошелся через всю комнату; Соуэрби тем временем остался сидеть на прежнем месте.

– Не знаю, задумались ли вы хоть раз о моей жене и детях, когда замышляли меня погубить!

И он снова прошелся по комнате.

– Надеюсь, вы скоро остынете и мы сумеем поговорить, как уладить дело.

– Нет, я не стану ничего улаживать. Вы говорите, ваши друзья требуют немедленно оплатить мои векселя на девятьсот фунтов. Вы ответите перед судом, сколько из этих денег я получил. Вы знаете, что я не держал в руках и единого шиллинга. Я не стану ничего улаживать. Вот я, вот мой дом. Пусть делают что хотят.

– Но, Марк…

– Обращайтесь ко мне по фамилии, сэр, и не стройте из себя моего приятеля! Каким я был дураком, когда позволил мошеннику втереться ко мне в доверие!

Соуэрби почти опешил. Он всегда знал Робартса за джентльмена смелого, открытого, великодушного, готового постоять за себя и не склонного скрывать свои мысли, однако не ждал от него ни такого потока негодования, ни такого бурного гнева.

– Робартс, если вы будете употреблять подобные выражения, я вынужден буду уйти.

– Сделайте милость. Уходите. Вы приехали с поручением от людей, которые вымогают у меня девятьсот фунтов. Ваша роль исполнена, вы передали что велено. Думаю, теперь вам лучше вернуться к ним. А мне нужно время приготовить мою жену к ожидающему ее несчастью.

– Робартс, вы когда-нибудь раскаетесь в своих жестоких словах.

– Хотел бы я знать, раскаетесь ли вы когда-нибудь в своих жестоких поступках, или для вас это все шутки.

– Я полностью разорен, – сказал Соуэрби. – У меня отнимут все – положение в обществе, родовое поместье, отцовский дом, место в парламенте, право жить среди соотечественников, да вообще где бы то ни было, – но все это угнетает меня меньше того несчастья, которое я на вас навлек.

Тут Соуэрби в свою очередь отвернулся и утер неподдельные слезы.

Робартс по-прежнему ходил по комнате, но после этих слов уже не мог продолжать свои упреки. Так бывает всегда. Достаточно обрушить поношения на собственную голову, чтобы остановить поношения других – на какое-то время. Соуэрби, не размышляя, это почувствовал и сразу увидел возможность продолжить разговор.

– Вы несправедливы, когда говорите, будто я не хочу вас спасти. Только ради этой надежды я и приехал.

– И в чем же надежда? Полагаю, в том, чтобы я подписал еще дюжину векселей.

– Не дюжину, а только один возобновленный вексель на…

– Послушайте, мистер Соуэрби. Ни за что на свете я не подпишу ни одного нового векселя. Я был очень слаб и стыжусь своей слабости, но, надеюсь, столько силы у меня осталось. Я был беспутным и стыжусь своего беспутства, но, надеюсь, столько совести я сохранил. Никогда не подпишу я нового векселя, ни ради вас, ни даже ради себя.

– Но, Робартс, в ваших нынешних обстоятельствах это безумие.

– Значит, я буду безумцем.

– Вы виделись с Форрестом? Думаю, если вы поговорите с ним, все можно будет уладить.

– Я уже должен мистеру Форресту сто тридцать фунтов, которые занял, когда вы требовали деньги за лошадь, и не стану увеличивать долг. Каким я был дураком! Вы, возможно, не помните, но, когда я соглашался купить лошадь, моя плата должна была стать взносом в погашение векселя.

– Я помню, но объясню вам, как все получилось.

– Не важно. Это все было одно.

– Но выслушайте меня. Думаю, вы мне посочувствуете, если узнаете, через что я прошел. Даю слово чести, что я не намеревался просить у вас денег, когда вы забрали лошадь. Однако вы помните, как Лофтон пришел к вам в лондонскую гостиницу вне себя из-за векселя.

– Знаю, что ко мне он был очень несправедлив.

– Да, но это ничего не меняет. Он был в такой ярости, что собирался разгласить все дело, и я сразу понял, как это будет нехорошо для вас, учитывая, что вы как раз перед тем приняли барчестерскую пребенду.

Тут несчастный пребендарий скривился, как от сильной боли.

– Я перевернул небо и землю, чтобы добыть тот вексель. Эти стервятники вцепились в него когтями, как только поняли, насколько он для меня важен. Чтобы его вызволить, мне пришлось поднять цену выше ста фунтов, хотя по нему давно было уплачено до последнего шиллинга. Никаких денег я в своей жизни так не хотел, как эти сто двадцать фунтов, и клянусь надеждой на спасение души, я искал их ради вас. Мне Лофтон повредить не мог.

– Но вы ему сказали, что выкупили вексель за двадцать пять фунтов.

– Да, я вынужден был так ему сказать, чтобы не выдать, как мне это важно. И сами понимаете, что я не мог тогда объяснить вам обоим всё. Вы бы с негодованием отказались от пребенды.

О, если бы он от нее отказался! Как же Марк жалел, что не сделал этого тогда! В такое болото отчаяния он забрел из-за собственной глупости в Гатерумском замке! Неужели за эту глупость он заплатит почти полным разорением? К тому же ему было худо от бесконечной лжи. Душа содрогалась от грязи, в которую его втянули. Он спутался с худшими отбросами человечества, и скоро утренние газеты соединят его имя с их именами. И ради чего все было? Ради чего он замарал свой разум и опозорил духовный сан? Ради дружбы с мистером Соуэрби!

– Так вот, – продолжал тот, – деньги я добыл, но вы не поверите, на каких условиях. Я одолжил их у Гарольда Смита и никогда, ни в какой крайности больше ни о чем его не попрошу. Он ссудил их только на две недели. Чтобы расплатиться с ним, я вынужден был попросить у вас цену лошади. Марк, я все это делал ради вас.

– И теперь за вашу доброту я должен платить утратой всего, что у меня есть.

– Если вы передадите дело в руки мистера Форреста, то сохраните все вплоть до последнего волоска на лошадиной спине. Сумму придется выплатить целиком, но постепенно, из своего дохода. Вы должны будете подписать серию векселей, с погашением раз в квартал…

– Я не подпишу ни одного векселя, не поставлю свое имя ни под одной бумагой на сей счет, это я решил твердо. Пусть делают что хотят.

Мистер Соуэрби настаивал еще некоторое время, но так ни в чем и не убедил священника. Тот отказывался «улаживать дело» и повторял, что останется во Фрамли и пусть кредиторы действуют против него законным путем.

– Сам я ничего предпринимать не стану, – сказал он, – но, если на меня подадут в суд, я докажу, что и шиллинга из этих денег в руках не держал.

С таким решением он и ушел из «Уонтлейского дракона».

Мистер Соуэрби в разговоре упомянул, что хорошо бы занять у Джона Робартса, но Марк ничего не ответил. Мистер Соуэрби не был тем другом, с которым он намеревался советоваться в делах.

– Я пока не готов говорить о своих возможных действиях, – сказал он. – Прежде я посмотрю, какие шаги предпримут другие.

С этим словами он взял шляпу, вышел, сел на лошадь – ту самую, которая теперь по многим причинам была ему так неприятна, – и медленно поехал домой.

Много мыслей пронеслось у него по дороге, но лишь одна закрепилась прочно. Надо немедленно рассказать обо всем жене. Слишком жестоко оставлять ее в неведении до тех пор, когда пристав явится забрать его в тюрьму или когда кровать, на которой они спят, вытащат из-под них для продажи с молотка. Да, он расскажет ей все, немедленно, покуда решимость не ослабела.

Марк спешился во дворе и, увидев в дверях кухни горничную, попросил ее передать хозяйке, чтобы та зашла в кабинет. Он не хотел терять и получаса, за время которых его решимость будет слабеть. Если человек обречен утонуть, не лучше ли утонуть сразу и покончить с этим?

Миссис Робартс нагнала его у входа в кабинет и успела тронуть за руку.

– Мэри сказала, ты меня звал. Я работала в саду, она поймала меня на входе в дом.

– Да, Фанни, я хотел с тобой поговорить. Сядь ненадолго.

И он, пройдя через комнату, поставил свой хлыст на всегдашнее место.

– Марк, что-нибудь случилось?

– Да, родная моя, да. Сядь, Фанни, мне удобнее будет говорить, если ты сядешь.

Однако бедняжка не хотела садиться. Муж упомянул о неприятностях, и она хотела стоять, держась за него.

– Хорошо, хорошо, я сяду, если нужно. Только, Марк, не пугай меня. Отчего у тебя такое несчастное лицо?

– Фанни, я поступил очень дурно. Я сделал чудовищную глупость и, боюсь, навлек на тебя ужасную беду.

Он отвернулся и закрыл лицо руками.

– О Марк, милый мой, драгоценный! Что случилось? – И она, вскочив с кресла, встала перед ним на колени. – Не отворачивайся от меня. Скажи мне, и мы разделим эту беду на двоих.

– Да, Фанни, я должен тебе все рассказать, но не знаю, что ты будешь обо мне думать, когда узнаешь.

– Я буду думать, что ты мой муж, Марк. Я буду думать об этом… в первую очередь об этом, что бы ни случилось. – Она погладила ему колени, и посмотрела ему в лицо, и, поймав его руку, сжала ее в своих. – Даже если ты сделал глупость, кто тебя простит, если не я?

И он рассказал все, начиная с вечера, когда мистер Соуэрби пришел к нему, и дальше про векселя, а затем про лошадей, так что бедная жена совершенно запуталась в сложности его расчетов. Она никак не могла вникнуть во все подробности, не могла и вполне разделить его негодование против Соуэрби, поскольку не понимала, что значит возобновить вексель. Она хотела знать только, сколько муж должен выплатить, и быть уверенной, что он никогда больше не войдет в такие долги.

– И сколько же это все вместе, милый?

– Эти люди требуют от меня девятьсот фунтов.

– Это же огромная сумма!

– И еще есть сто тридцать фунтов ссуды, которую я взял в банке за лошадь, и еще некоторые долги, полагаю небольшие, но теперь с меня потребуют все до последнего шиллинга. Если придется уплатить полностью, то выйдет тысяча двести или тысяча триста фунтов.

– Это твой годовой доход, Марк, даже и с пребендой. – То были ее единственные слова укоризны, если можно их так назвать.

– Да, и требуют их люди, не знающие жалости. Только подумать, что я влез в такие долги, сам ничего не получив! О Фанни, что ты будешь обо мне думать!

Однако она заверила, что не станет думать о нем хуже… никогда даже в мыслях его не упрекнет… и ее вера в него ничуть не поколеблется. Разве он не муж ей? Она так рада, что знает всё и может теперь его утешить. И она впрямь его утешила. Он уже чувствовал, что бремя на его плечах становится легче с каждым произнесенным словом. Так всегда бывает. Бремя, способное раздавить одного, становится легче перышка, когда его несут двое, каждый из которых готов принять на себя более тяжелую часть. Разве не в этом одна из главных целей брака – вместе нести все тяготы? Ибо нет большей глупости, чем утаивать печали.

Его жена радостно, бодро, благодарно приняла на себя долю его ноши. Нести вместе с ним его беды было для нее легко, а вот знать, что у него есть неведомые ей беды, – это было бы невыносимо.

Потом они обсудили, как им выкарабкаться из ужасных денежных затруднений. Как истая женщина, миссис Робартс тут же предложила отказаться от всех излишеств. Продать лошадей; коров оставить, но продавать получаемое от них масло; продать коляску и уволить конюха. Что лакея придется уволить, было так очевидно, что почти не обсуждалось. Но оставался дом в Барчестере, почтенная обитель пребендария в соборной ограде, – позволят ли им не въезжать туда еще год… и, может быть, сдать его? Люди, конечно, узнают об их несчастье, но, если встретить несчастье смело, люди будут не так суровы в своем осуждении. И первым делом надо все рассказать леди Лофтон.

– По крайней мере в одном поверь мне, Фанни, – сказал он. – За все блага мира я не подпишу нового векселя.

Она поцеловала его так горячо, как будто он привез ей сегодня самые радостные известия. Вечером, сев обсуждать свои трудности не только с женой, но и с Люси, Марк дивился, насколько легче стали его заботы.

Не знаю, должны ли быть у человека тайные удовольствия, но печали точно таить не стоит.

По пути в город лорд Лофтон долго не мог решить, какой шаг предпринять следующим. Порой, на минуту-две, он почти готов был думать – вернее, сказать себе, – что Люси не стоит тех испытаний, которые на него возлагает. Он любил ее всем сердцем и охотно назвал бы своей женой (говорил себе лорд Лофтон в такие минуты), но… Впрочем, минуты как приходили, так и уходили. Любовь редко слабеет от трудностей. Когда эти мысли отступали, он решал немедленно рассказать матери всё и добиться, чтобы та сообщила мисс Робартс о своем согласии. Он знал, что она не обрадуется, но надеялся убедить ее своей твердостью. Он не будет просить смиренно, как об одолжении, а представит дело обязанностью, которую добрая мать должна исполнить без колебаний. Таким было окончательное решение, с которым лорд Лофтон добрался до комнат в Олбени.

Назавтра он с матерью не виделся, рассудив, что лучше поговорить с ней перед самым отъездом в Норвегию, дабы не возвращаться к этой теме. Накануне отъезда лорд Лофтон приехал на Брютон-стрит завтракать.

– Матушка, – довольно резко начал он, опускаясь в кресло, – я кое-что должен тебе сообщить.

Мать сразу поняла, что разговор предстоит серьезный, и особым материнским чутьем угадала, что речь пойдет о женитьбе. Если бы сын хотел поговорить о деньгах, он бы повел себя иначе и тон взял не такой, а приди он сообщить о задуманной поездке в Пекин или на рыбную ловлю в Гудзонском заливе, это тоже выглядело бы по-другому.

– Кое-что, Людвиг! Что ж, я никуда не спешу и охотно тебя выслушаю.

– Я хочу знать, что ты думаешь о Люси Робартс.

Леди Лофтон побледнела, как будто кровь застыла в ее жилах. Она скорее испугалась, чем обрадовалась, когда угадала, что сын будет говорить о любви, но это превосходило самые страшные ее опасения.

– Что я думаю о Люси Робартс? – в явном отчаянии повторила она.

– Да, матушка. В последнее время ты раза два или три выразила желание, чтобы я женился, и я сам начал об этом подумывать. Ты выбрала мне дочь священника, но она нашла себе куда лучшего жениха…

– Вот уж неправда, – резко проговорила леди Лофтон.

– И посему я решил выбрать сестру другого священника. Надеюсь, ты не питаешь неприязни к мисс Робартс.

– О Людвиг! – только и могла выговорить леди Лофтон.

– Есть ли у тебя какие-нибудь возражения против нее?

Мгновение или два леди Лофтон молчала, силясь собраться с мыслями. У нее было очень много возражений против Люси Робартс в качестве будущей леди Лофтон. Она не могла бы изложить их все, но они представлялись ей очень вескими. Люси Робартс, на ее взгляд, не обладала нужной красотой, манерами, лоском и даже образованием. Сама леди Лофтон была настолько далека от светской суетности, насколько это возможно для женщины в ее положении. И тем не менее некоторые светские качества она считала обязательными для молодой особы, которая займет ее место. Для сына она искала невесту, в которой эти качества сочетались бы с некими нравственными достоинствами, в ее глазах столь же важными. Люси Робартс могла обладать, а могла не обладать нравственными достоинствами, но других нужных качеств она была, безусловно, лишена. Она не сумела бы держаться, как леди Лофтон. У нее не было того величавого достоинства, которое нравилось леди Лофтон в замужних молодых дамах из высшего сословия. Люси в любом обществе будет пустым местом, даже если сумеет что-то сказать, а Гризельда Грантли, хоть бы и промолчала весь вечер, произведет на всех глубокое впечатление. И опять-таки, у Люси нет денег, и опять-таки, Люси всего лишь сестра ее пастора. Люди редко бывают пророками в своем отечестве, и Люси не была пророком во Фрамли; она была никто, по крайней мере в глазах леди Лофтон. Та помнила свои давние опасения на сей счет – не за сына, которого никогда не заподозрила бы в малейшем интересе к Люси, а за саму Люси, которая могла вообразить, будто лорд в нее влюбился. Увы, увы! Вопрос сына стал для бедной женщины жестоким ударом. «Есть ли у тебя какие-нибудь возражения против нее?» – так спросил ее сын.

– Людвиг, бесценный мой Людвиг! – сказала она, вставая и подходя к нему. – Да, я думаю, да.

– Что «да»? – спросил он почти сердито.

– Да, я думаю, она тебе не пара. Она не принадлежит к тому сословию, из которого тебе следует выбирать невесту.

– Она принадлежит к тому же сословию, что и Гризельда Грантли.

– Нет, мой милый. Думаю, тут ты ошибаешься. Грантли всегда вращались в совершенно иных кругах. Ты должен понимать, что они…

– Честное слово, матушка, не понимаю. Один ректор Пламстеда, другой викарий Фрамли. Но не будем об этом спорить. Я прошу тебя принять Люси и нарочно приехал об этом просить.

– Принять как твою жену, Людвиг?

– Да, как мою жену.

– Должна ли я понимать… что ты с нею помолвлен?

– Нет, не могу сказать, что прямо помолвлен. Однако не сомневайся, что таково мое намерение, и я его не изменю.

– А девице это известно?

– Конечно.

«Мерзкая, хитрая, пронырливая девчонка», – подумала леди Лофтон про себя, хотя и не отважилась произнести такие слова перед сыном. Что можно изменить, если тот уже сделал предложение?

– А ее брат и миссис Робартс знают?

– Да, оба.

– И оба одобряют?

– Не могу сказать. Миссис Робартс я не видел и не знаю ее мнения, и, честно говоря, я не уверен, что Марк горячо одобряет. Он тебя боится и хотел бы знать, что ты думаешь.

– Хоть какое-то утешение, – мрачно проговорила леди Лофтон. – Очень низко с его стороны было бы это поощрять.

Вновь наступило долгое молчание. Лорд Лофтон не собирался объяснять матери истинное положение дел, не хотел говорить, что все зависит от нее – что Люси поставила условием ее, леди Лофтон, просьбу. Меньше всего ему хотелось просить у матери согласия на брак, а это пришлось бы сделать, открой он всю правду. Если она пообещает быть к Люси ласковой и великодушной, к его возвращению из Норвегии все уладится. Матушка, рассчитывал он, не станет противиться тому, что не может изменить. Если ж она узнает, что последнее слово за ней, то почти наверняка не даст своего согласия.

– Так что ты мне скажешь, матушка? – спросил он. – Мое решение окончательно, иначе бы я к тебе с ним не пришел. Ты сейчас поедешь домой, и я прошу тебя обходиться с Люси, как ты сама хотела бы обходиться с моей невестой.

– Но ты сказал, что вы не помолвлены.

– Да, но я сделал ей предложение, и она не отказала. Она созналась, что… любит меня. Не мне самому, а брату. Могу ли я в этих обстоятельствах рассчитывать, что ты не откажешь мне в моей просьбе?

Что-то в его тоне почти пугало мать, заставляло думать, что он чего-то недоговаривает. Обычно его манера была открытой и чистосердечной, а сейчас он держался так, будто заранее решил быть упрямым и жестким.

– Ты меня так огорошил, Людвиг, что я не могу тебе ничего сказать. Если ты спрашиваешь, одобряю ли я этот брак, я должна сказать, что не одобряю. Я уверена – женившись на мисс Робартс, ты загубишь свою жизнь.

– Это потому, что ты ее не знаешь.

– Не может ли так быть, что я знаю ее лучше, чем ты, Людвиг? Ты с ней заигрывал…

– Ненавижу это слово, оно всегда представлялось мне вульгарным.

– Хорошо, ухаживал за ней, если тебе так больше нравится, а мужчины при этом порой теряют рассудок.

– Нельзя жениться на девушке, не ухаживая ней. Просто, матушка, у нас с тобой вкусы немного не совпадают: ты любишь безмолвную красоту, а я – говорящую, и…

– Неужели ты считаешь мисс Робартс красивой?

– Да, считаю. Очень красивой; я восхищаюсь ее красотой. До свидания, матушка, я до отъезда больше с тобой не увижусь. Писать не стоит, я еду ненадолго и не знаю точно, где мы будем. Из Норвегии я сразу поеду во Фрамли и узнаю от тебя, как обстоят дела. Я изложил тебе мои желания, а ты решишь, насколько с ними согласна.

Он поцеловал ее и ушел, не дожидаясь ответа.

Бедная леди Лофтон, оставшись одна, поняла, что голова у нее идет кругом. Неужели это конец ее надежд… ее любви к сыну… и всё из-за доброты к Робартсам? Она почти ненавидела Марка Робартса, вспоминая, что они с сестрой очутились во Фрамли ее стараниями. Леди Лофтон припомнила все его грехи, отлучки из прихода, визит в Гатерумский замок, участие в истории с землей, которую чуть было не продали, охотничьи увлечения и пребенду, добытую, как ей сказали, через герцога Омниума. Могла ли она любить его в такую минуту? Затем она подумала о его жене. Неужели Фанни Робартс, ее драгоценная Фанни, вероломно помогала этому браку, не старалась его предотвратить? Леди Лофтон говорила с Фанни об этом самом предмете – не ради сына, а потому, что негоже таким девушкам, как Люси, быть накоротке с такими, как лорд Лофтон. И Фанни с ней согласилась. Неужели ее уже тогда следовало считать врагом?

Мало-помалу леди Лофтон перешла к размышлениям о своих дальнейших шагах. Во-первых, надо ли сразу уступать и соглашаться на этот брак? Одно она знала точно: не стоит и жить на свете, если она навсегда поссорится с сыном. Это бы ее убило. Читая о ссорах в знатных семействах – а отчеты о подобных событиях, как ни прискорбно, порой навязываются читателям помимо их воли, – она в почти фарисейском духе радовалась, что не такова, как эти люди. Подобные распри между отцами и дочерьми, матерями и сыновьями позорили в ее глазах обе затронутые стороны. Леди Лофтон жила в согласии с мужем до самой его смерти, ладила с соседями, поддерживала достойные отношения в свете, а главное, всегда была нежна со своими детьми. Она постоянно говорила о лорде Лофтоне как о почти полном совершенстве и действительно так о нем думала. А в таком случае не будет ли любой брак лучше ссоры?

С другой стороны, как померкнет ее жизнь из-за такого брака! Нельзя ли предотвратить его без ссоры? Что Люси опротивеет сыну за полгода семейной жизни, леди Лофтон не сомневалась, и совесть не упрекала ее за желание расстроить столь вредную затею. Очевидно было, что дело еще не совсем слажено и что сын до определенной степени связывает окончательное решение с ее согласием. В целом не лучше ли для нее – для всех, – если она будет думать исключительно о долге, а не о возможных неприятных последствиях, к которым следование долгу может привести? Долг не требует от нее соглашаться на этот брак, значит она постарается ему помешать. Во всяком случае, для начала стоит попытаться.

Затем леди Лофтон составила план действий. Сразу по возвращении во Фрамли она пошлет за Люси Робартс и употребит все свое красноречие – возможно, даже величавую суровость, которой всегда славилась, – дабы растолковать юной особе, как отвратительно ее желание пролезть в знатное семейство. Она объяснит Люси, что ничего хорошего из этого не выйдет, что люди, вознесенные недобрым случаем выше своего круга, всегда несчастны, – короче говоря, прочтет все положенные нравственные поучения. Впрочем, леди Лофтон рассчитывала не столько на саму проповедь, сколько на свою величавую суровость. И, придя к такому решению, она собралась домой.

Во Фрамли после отъезда лорда Лофтона о его предложении почти не говорили, во всяком случае при Люси. Нет сомнений, что пастор и его жена много толковали об этом между собой, но Люси была предоставлена собственным раздумьям и, быть может, собственным надеждам.

А затем во Фрамли произошли другие события, изменившие общее направление мыслей. Мистер Соуэрби приехал в «Уонтлейский дракон», и Марк Робартс открыл жене свои денежные обстоятельства. Новость была еще совсем свежей, и Фанни с Люси не решили толком, на чем можно сэкономить в домашнем быту без серьезных неудобств для главы семейства, когда стало известно, что миссис Кроули из Хогглстока лежит в горячке. Ничего страшнее нельзя было и помыслить. Как будут удовлетворяться даже самые обычные потребности несчастной семьи, если эта отважная женщина ослабеет хоть на день? А бедность мистера Кроули была такова, что он едва ли мог без посторонней помощи обеспечить уход за больной.

– Я тотчас к ним поеду, – сказала Фанни.

– Душа моя! – возразил ее муж. – У нее тиф, а ты должна в первую очередь думать о детях. Поеду я.

– Да чем ты можешь помочь, Марк? – сказала его жена. – Мужчины в таких делах хуже чем бесполезны, и они куда больше подвержены заразе.

– У меня нет детей, и я не мужчина, – с улыбкой сказала Люси, – и то и другое по счастью. Я поеду, а когда вернусь, буду держаться подальше от детей.

На том и порешили. Люси отправилась в коляске, прихватив из кладовой то, что сочли полезным для болящей. В дом Кроули Люси пришлось войти самой, поскольку дверь стояла открытой, а служанка куда-то запропала. В гостиной старшая девочка, Грейс, сидела в материнском кресле и нянчила младенца. Она, хоть и сама еще ребенок, прекрасно понимала, что в доме беда, и занималась своим делом не только старательно, но почти торжественно. Ее шестилетний брат возился с другой малышкой. Они сидели рядышком, тихие, серьезные, понимая, что должны сами заботиться о себе, раз больше некому.

– Как твоя маменька, милая Грейс? – спросила Люси, подходя и протягивая руку.

– Бедная маменька очень больна, – сказала Грейс.

– А папенька очень несчастен, – добавил Бобби.

– Я не могу встать из-за малыша, – сказала Грейс, – но Бобби может пойти и позвать папеньку.

– Я постучу, – сказала Люси и, подойдя к двери спальни, тихонько постучала.

Ей пришлось повторить это еще дважды, прежде чем тихий осипший голос пригласил ее внутрь. Войдя, она увидела, что мистер Кроули стоит у кровати с книгой в руке. Лицо его выражало некоторую досаду, и Люси поняла, что помешала ему молиться у постели жены. Тем не менее он подошел, пожал Люси руку и обычным мрачным голосом ответил на ее вопросы.

– Миссис Кроули очень больна, – сказал он. – Господь послал нам большое несчастье, но да будет Его воля. А вам, мисс Робартс, лучше к ней не приближаться. У нее тиф.

Предостережение, впрочем, запоздало; Люси уже подошла и взяла руку, которую больная слабо протянула поверх одеяла.

– Дорогая мисс Робартс, – слабым голосом проговорила та, – вы очень добры, но меня огорчает, что вы приехали.

Люси тут же захлопотала по хозяйству, стараясь одновременно выяснить, чего больше всего не хватает несчастному семейству. А семейство было и впрямь несчастным. Единственную служанку, шестнадцатилетнюю девушку, мать забрала сразу, как узнала о болезни миссис Кроули. Бедная мать, надо отдать ей должное, пообещала сама приходить утром и вечером примерно на час, но сказала, что не может оставить дочь рядом с тифозной больной. К приезду Люси мистер Кроули даже и не занялся поисками сиделки, поскольку вознамерился сам исполнять ее обязанности. Не имея и малейшего понятия об уходе за больными, он упал на колени и стал молиться; и если молитвы – искренние молитвы – могли помочь его жене, то в этой помощи она могла быть уверена. Люси, впрочем, думала, что больной нужна и другая забота.

– Если вы что-нибудь можете для нас сделать, – сказала миссис Кроули, – то позаботьтесь о бедных детках.

– Я хочу увезти их до вашего выздоровления, – храбро сказала Люси.

– Увезти! – воскликнул мистер Кроули, который даже в этом бедственном положении не желал уступить другим хоть толику своего бремени.

– Да, – ответила Люси, – думаю, вам лучше будет без них неделю или две, пока миссис Кроули не встанет на ноги.

– Но куда их можно увезти? – очень мрачно спросил он.

На это Люси пока ответить не могла, поскольку во Фрамли они ничего обсудить не успели. Ей предстояло вернуться и вместе с Фанни решить, как лучше уберечь детей от опасности. Почему бы не приютить их в викариате, как только станет ясно, что они не заболели тифом? Хорошая англичанка сделает для больных соседей все, кроме одного: ни за что на свете она не впустит заразную болезнь в свою детскую.

Люси выгрузила гостинцы для больной и жаропонижающее питье. Мистер Кроули мрачно хмурился. Дошло до того, что еду привезли в его дом из милости, у него на глазах. Он досадовал на Люси Робартс, хоть и не мог приказать, чтобы банки и свертки отнесли обратно в коляску, как сделал бы, будь его жена здорова. Сейчас жестоко было отказываться от подарков, варварством было бы даже поднять из-за них шум, но каждый сверток мучительной ношей ложился на его израненную гордость. Жена это видела, несмотря на болезнь, и пыталась его успокоить, но Люси хозяйничала в доме совершенно безжалостно, и курицу для бульона вынула из корзины под самым носом мистера Кроули.

Впрочем, надолго Люси не задержалась. Она уже решила, что должна делать, и была готова ехать во Фрамли.

– Я вернусь, мистер Кроули, скорее всего, сегодня вечером и останусь, пока вашей жене не станет лучше.

Мистер Кроули промямлил что-то про отсутствие гостевой спальни.

– Сиделке комната не нужна, – возразила Люси. – Я постелю себе на полу рядом с ней, и мне будет очень удобно, вот увидите.

Затем она села в коляску и поехала домой.

По пути домой Люси пришлось хорошенько поразмыслить. Она уже твердо решила, что вернется в Хогглсток ухаживать за больной – тут она была совершенно себе хозяйка и не сомневалась, что справится. Однако как выполнить обещание касательно детей? Двадцать планов сменились у нее в голове – разместить их на такой-то ферме, снять для них такой-то домик, – но на все это нужны были деньги, а разве обитатели викариата не поклялись соблюдать строжайшую экономию? Даже поездка в коляске была бы тяжелым проступком, если бы не такое дело, поскольку и коляску, и даже бедного Пака уговорились продать. Однако Люси пообещала забрать детей и намеревалась исполнить обещание, хотя своих денег у нее было очень мало.

Она была совершенно занята этими планами, но оказалось, что в ее отсутствие произошло нечто такое, из-за чего Фанни сейчас не могла в них вникнуть. Вернулась леди Лофтон и сразу прислала записку, адресованную Люси Робартс. Когда Люси вылезла из коляски, записка была у Фанни в руке. Доставивший ее слуга хотел ждать ответа, и его попросили передать на словах, что мисс Робартс не дома и ответит сразу, как вернется. Нельзя отрицать, что Люси залилась краской и что руки ее дрожали, когда она в гостиной взяла у Фанни записку. Вся судьба ее могла зависеть от этих строк, однако она не открывала письмо и пыталась вернуть разговор к миссис Кроули.

И все же думала она про письмо, и самая форма обращения, на ее взгляд, не сулила добра. Если бы леди Лофтон хотела выразить благосклонность, она бы написала просто «мисс Робартс», без имени; по крайней мере, так бессознательно чувствовала Люси. К половине умозаключений в жизни мы приходим, даже не заметив мелькнувших в голове доводов.

Марк куда-то ушел, так что Люси и Фанни были в гостиной одни.

– Что ж ты не распечатываешь письмо? – спросила миссис Робартс.

– Сейчас распечатаю, но, Фанни, я должна прежде поговорить с тобой о миссис Кроули. Я должна вернуться туда вечером, я обещала и непременно выполню обещание. Еще я обещала, что детей заберут, и это надо как-то устроить. Там все так ужасно, она лежит в горячке, при ней никого, кроме мистера Кроули, а дети предоставлены сами себе.

– Так ты хочешь у них остаться?

– Да, конечно, я твердо это пообещала. А насчет детей, Фанни, не могла бы ты о них позаботиться – только, наверное, не в доме, по крайней мере поначалу?

Однако, говоря о Кроули и умоляя Фанни им помочь, Люси каждое мгновение гадала, что в письме.

– Она очень сильно больна? – спросила миссис Робартс.

– Я не могу сказать, насколько сильно, только что у нее точно тиф. У них был какой-то лекарь из Сильвербриджа, хотя мне кажется, ее бы надо показать врачу получше.

– Но, Люси, что же ты не читаешь письмо? Мне удивительно, что ты так к нему равнодушна.

Люси была отнюдь не равнодушна и теперь наконец разорвала конверт. Короткая записка гласила:

– Ну вот, пробил мой час, – сказала Люси, протягивая записку миссис Робартс. – Меня будут вразумлять, как не вразумляли еще ни одну бедную девушку, а ведь это жестоко, если вспомнить, что я сделала.

– Да, и чего ты не сделала.

– Вот именно, и чего я не сделала. Но ничего не попишешь.

И она принялась завязывать ленты шляпки, которые уже успела распустить.

– Ты что, хочешь идти прямо сейчас?

– Да, сию минуту. Лучше быстрее с этим покончить, чтобы ехать к миссис Кроули. Но, Фанни, какая жалость, что я знаю ее слова так же хорошо, как если бы уже их выслушала! А раз так, зачем я должна это терпеть? Ты ведь можешь вообразить, каким тоном она будет объяснять мне, что бывает, когда король Кофетуа женится на нищенке? Как будет рассказывать, что пришлось вытерпеть Гризельде? Не дочери архидьякона, а другой Гризельде.

– Но у той все закончилось хорошо.

– Да, но я не Гризельда. И леди Лофтон объяснит, что для меня все закончится плохо. А что проку, если я все знаю заранее? Разве я не попросила короля Кофетуа держаться от меня подальше?

Перед уходом она сказала еще несколько слов про маленьких Кроули и договорилась, что вечером вновь возьмет Пака и коляску. Они с Фанни почти решили, что Пак привезет обратно во Фрамли всех четверых детей, но это еще предстояло обсудить с Марком. Нынешний план был такой: приготовить им место в бывшей маслобойне, где сейчас жили конюх и его жена, а в дом перевести, как только станет ясно, что опасность миновала. Однако обо всем этом можно было подумать позже. Фанни просила Люси отправить леди Лофтон записку и предупредить о своем приходе, но Люси отказалась.

– Что толку в таких церемониях? Я знаю, что она дома, а если и нет, туда идти десять минут, и много времени я не потеряю.

Ее милость оказалась дома. Сердце Люси едва не выпрыгнуло из груди и при этом известии, и двумя минутами позже, когда ее провели в комнатку наверху. В этой комнате мы уже бывали – я и ты, о мой читатель, – но Люси никогда прежде не переступала священный порог. Все здесь должно было внушать благоговейный ужас тому, кто видел леди Лофтон сидящей очень прямо в плетеном кресле за столом, где та всегда занималась счетами или письмами; по этой-то причине она и пригласила Люси именно сюда. Однако в комнате было и другое кресло, мягкое и удобное, подле камина; и те, кто заставал леди Лофтон дремлющей в этом кресле после обеда, уже не испытывали такого благоговейного ужаса.

– Мисс Робартс, – сказала она, не вставая, но протягивая гостье руку, – я очень признательна, что вы пришли. Вы, без сомнения, понимаете, о чем я хочу с вами говорить, и согласитесь, что нам уместнее было встретиться здесь, чем в викариате.

В ответ Люси только склонила голову и села в приготовленное для нее кресло.

– Мой сын, – продолжала леди Лофтон, – говорил со мной о… если я правильно поняла, мисс Робартс, вы с ним не помолвлены?

– Нет, – ответила Люси. – Он сделал мне предложение, я ему отказала.

Сказано это было очень резко – куда резче, чем требовали обстоятельства, что было и неблагоразумно, и даже невежливо. Однако сейчас Люси думала о своем положении относительно леди Лофтон, а не лорда Лофтона, о своих чувствах к даме, а не к джентльмену.

– О, – сказала леди Лофтон, несколько изумленная ее тоном. – Должна ли я в таком случае понять, что между вами ничего нет и что дело совершенно закончено?

– Это целиком зависит от вас.

– От меня; неужели?

– Я не знаю, леди Лофтон, что сказал вам ваш сын. Сама я не хочу делать из этого тайны и, раз он с вами говорил, заключаю, что таково и его желание. Правильно ли я понимаю, что он говорил с вами об этом предмете?

– Да, и по этой-то причине я позволила себе за вами послать.

– А могу я спросить, что он вам сказал?

Леди Лофтон, прежде чем ответить, подумала, что девица захватила в разговоре слишком большую инициативу и даже сама направляет его, хотя вызвали ее совсем для иного.

– Он сказал мне, что посватался к вам, – ответила леди Лофтон, – и для меня, как для его матери, этот вопрос, разумеется, чрезвычайно важен. И я решила обратиться к вашему здравому смыслу, рассудительности и высшим чувствам. Разумеется, вы сознаете…

Сейчас должна была начаться ожидаемая лекция о Гризельде и короле Кофетуа, однако Люси сумела ее отсрочить.

– А лорд Лофтон сказал, что я ему ответила?

– Он не привел мне ваших слов, но вы сами говорите, что отказали ему. Я должна выразить свое восхищение вашим…

– Подождите минуточку, леди Лофтон. Ваш сын действительно сделал мне предложение. Сделал лично, в викариате, и я ему отказала, что считаю глупостью, потому что люблю его всей душой. Меня побудила к этому смесь различных чувств, из которых, безусловно, самым сильным был страх перед вашим неудовольствием. Затем он обратился снова, не ко мне, а к брату и через того попросил моей руки. Это было верхом доброты, любви и благородства. Когда он говорил со мной в первый раз, я полагала, что им движет необдуманный порыв. Я не верила в его любовь, хотя видела, что сам он в нее верит. Но я не могла не поверить в нее, когда он пришел к моему брату. Не знаю, поймете ли вы меня, леди Лофтон, но для девушки в моем положении это стократ более верное ручательство чувств, нежели слова, сказанные при личной встрече, быть может под влиянием минуты. И не забывайте, что я… я сама… полюбила его с первых мгновений. Моей глупостью было думать, что я могу узнать его близко и не полюбить.

– Я видела это все, – заметила леди Лофтон тоном глубокой проницательности, – и приняла меры, которые, я надеялась, предотвратят нежелательное развитие событий.

– Все это видели. Тут и слепой бы увидел, – ответила Люси, начисто отказывая ее милости в какой-либо проницательности. – Да, я полюбила его, сама того не желая, и люблю его всем сердцем. Бесполезно мне уверять себя в обратном; я завтра же пошла бы с ним к алтарю в твердом убеждении, что исполняю мой долг по отношению к нему. И теперь, когда он рассказал вам о своей любви, я верю в нее, как в свою собственную…

Тут она на мгновение умолкла.

– Но, моя дорогая мисс Робартс… – начала леди Лофтон.

Однако Люси уже вновь собралась с духом и не дала ее милости себя перебить.

– Прошу прощения, леди Лофтон, я договорю, а затем выслушаю вас. Мой брат пришел ко мне, не уговаривая меня согласиться, не выражая одобрения этому браку, но предоставил мне все решить самой и предложил, чтобы я увиделась с вашим сыном на следующее утро. Если бы мы увиделись на следующее утро, я не могла бы не принять его предложение. Подумайте сами, леди Лофтон, как бы я могла ему отказать, если мое сердце уже приняло его любовь?

– Да? – спросила леди Лофтон, не желая пока ничего говорить.

– Я отказалась с ним увидеться, отказалась из малодушия. Для меня нестерпимо было бы войти в этот дом женой вашего сына и сносить холодность его матери. Как бы ни любила я его, как бы ни ценила его великодушное предложение, я была не в силах выйти за него и терпеть ваше презрение. Поэтому я попросила передать ему, что выйду за него не прежде, чем вы того попросите.

И Люси, закончив речь в свою защиту – и в защиту собственного возлюбленного, – приготовилась выслушать историю короля Кофетуа.

Однако леди Лофтон не могла начать задуманную лекцию. Во-первых, она не была черствой эгоисткой. Если бы дело не касалось ее сына и отблесков его величия, отбрасываемых на нее саму, она бы целиком приняла сторону Люси Робартс. Леди Лофтон и сочувствовала Люси, и восхищалась ею, и даже любовалась. Она отчасти понимала теперь, за что ее сын полюбил эту девушку, и чувствовала, что, если бы не определенные сопутствующие обстоятельства, та могла бы стать достойной леди Лофтон. За время разговора Люси выросла в ее глазах и в значительной мере утратила ту общественную ничтожность, которую леди Лофтон всегда ей приписывала. Девушка, которая сумела так постоять за себя, сумеет и в будущем постоять за себя, а возможно, и за других.

Однако у леди Лофтон и мысли не было уступить. Власть устроить или расстроить брак передали в ее руки (что леди Лофтон находила весьма правильным), и ей надлежало употребить полученную власть на пользу своему сыну. Как бы она ни восхищалась Люси, она не могла пожертвовать сыном ради своего чувства. Сопутствующие обстоятельства по-прежнему, на ее взгляд, исключали такой брак. Люси была сестрой джентльмена, с которым лорду Лофтону породниться негоже. Леди Лофтон, как никто, любила священников и желала жить с ними в доброй дружбе, однако она не могла побороть чувство, будто священник ее собственного прихода (или прихода ее сына) – человек до определенной степени зависимый – если не приживальщик в доме, то что-то вроде того. Она не сказала бы так вслух, но, безусловно, думала. К тому же Люси не получила должного воспитания. В начале жизни рядом с ней не было никого, знакомого с обычаями, принятыми в… как бы это лучше назвать, чтобы не обвинить леди Лофтон в излишней светской суетности? Отсутствие у Люси этих качеств, не вполне выразимое словами, еще подчеркивалось тем, как она себя защищала. Да, она проявила красноречие, добрый нрав и рассудительность, но в ней не было должного спокойствия, должной сдержанности. В девицах леди Лофтон больше ценила vis inertiæ[10] прекрасного и величавого молчания, и ее-то бедная Люси была начисто лишена. К тому же она не имела состояния; зло невеликое, но все-таки зло. И она была безродная – зло куда большее. И хотя глаза Люси сверкали, когда она говорила о своей любви, леди Лофтон была не готова признать ее красавицей. Из-за всех этих сопутствующих обстоятельств леди Лофтон сочла, что брак надо расстроить.

Впрочем, ее собственная роль теперь заметно осложнилась, и ее милость вынуждена была просидеть в молчании минуту или две, в течение которых Люси Робартс не делала попытки заговорить.

– Я глубоко поражена, – проговорила наконец леди Лофтон, – тем величайшим благоразумием, которое вы проявили в этом деле. Позвольте сказать, мисс Робартс, что сейчас я испытываю к вам совершенно другие чувства, нежели перед отъездом из Лондона.

На это Люси довольно сухо склонила голову, принимая к сведению скорее прежнее осуждение, чем нынешнюю похвалу.

– Однако в первую очередь я должна думать о своем сыне, – продолжала леди Лофтон. – Я не стану рассуждать, как бы вела себя в случае такого брака. Но должна признать, что считала бы его крайне… крайне опрометчивым. На свете нет человека добрее лорда Лофтона, более приверженного нравственным принципам и верного своему слову; но именно ему легче всего ошибиться в поспешных видах на будущее. Если бы вы поженились, этот брак не принес бы счастья ни ему, ни вам.

За этим, очевидно, должна была последовать остальная лекция, а поскольку Люси признала свою слабость и целиком уступила решение леди Лофтон, она не видела причин выслушивать все до конца.

– Нам нет надобности об этом спорить, леди Лофтон, – сказала она. – Я назвала вам единственное условие, при котором выйду за вашего сына, так что вам, по крайней мере, бояться нечего.

– Нет, я не хочу спорить, – ответила леди Лофтон почти смиренно, – но желала бы объясниться, чтобы вы не считали меня жестокой. Я хотела бы убедить вас, что, отказывая в согласии, действую во благо моего сына.

– Я не сомневаюсь, что вы так думаете, поэтому извинения совершенно излишни.

– Да, разумеется, это вопрос мнений. Я считаю, что этот брак не принесет счастья ни вам, ни моему сыну, а значит, я бы поступила дурно, если бы дала на него согласие.

– В таком случае, леди Лофтон, – проговорила Люси, вставая, – думаю, мы обе сказали все необходимое, и потому я с вами прощаюсь.

– До свидания, мисс Робартс. Мне бы хотелось, чтобы вы поняли, как высоко я ценю ваше поведение в настоящем случае. Оно было выше всяких похвал, и я не премину сказать об этом вашим родственникам.

Люси это было довольно неприятно; ей было безразлично, станет ли леди Лофтон хвалить ее перед родственниками.

– И прошу вас, – продолжала леди Лофтон, – передайте мои самые теплые чувства миссис Робартс и скажите, что я буду рада видеть ее в ближайшее время, и мистера Робартса тоже. Я бы хотела назначить день, когда вы все придете ко мне обедать, но, наверное, лучше мне сперва переговорить с Фанни.

Люси пробормотала что-то в том смысле, что ее на обед приглашать не стоит, и удалилась. В разговоре она, бесспорно, осталась победительницей и прекрасно это сознавала, когда позволила леди Лофтон пожать ей руку. Она пресекла все попытки ее милости прочесть заготовленное наставление и произнесла по три слова на каждое слово противницы. И тем не менее домой она шла в горьком разочаровании, чувствуя, что сама разрушила свое счастье. Зачем она была такой романтичной, рыцарственной и самоотверженной, если все это повредило не только ей, но и ему – ведь она пожертвовала им так же, как собой? Зачем она так старалась сыграть на руку леди Лофтон? Не потому, что считала, будто девушка должна отказать джентльмену, если его мать не даст согласия на брак. Она бы первая объявила такое требование нелепостью. Девушка, сказала бы она, должна думать о мнении своих родных и ни о чьем больше. Не добродетель двигала ею, а малодушие, и она не могла утешаться в несчастье сознанием исполненного долга. Леди Лофтон внушала ей страх, чувство низкое и неблагородное. Так Люси упрекала себя и потому не ощущала и тени торжества.

Марк был уже дома и, разумеется, ждал ее.

– Готов ли Пак? – спросила она торопливо и довольно резко. – Мне надо спешить, а я еще должна собрать кое-какие вещи. Ты договорилась насчет детей, Фанни?

– Да, сейчас все тебе расскажу. Но ты видела леди Лофтон?

– Видела ее? Конечно видела. Разве она не посылала за мной? И разве я могла ее ослушаться?

– Что она сказала?

– Какой же ты наивный, Марк! И не только наивный, но и невежливый, что заставляешь меня рассказывать про мое унижение. Разумеется, она сказала, что ей неугодно видеть меня женой милорда – ее сына, и, разумеется, я ответила, что в данных обстоятельствах это совершенно исключено.

– Люси, я тебя не понимаю, – серьезно проговорила Фанни. – Я иногда сомневаюсь в глубине твоих чувств. Как ты можешь об этом шутить?

– Удивительное дело, и да, я сама порой сомневаюсь, есть ли у меня эти чувства. Я должна бледнеть, сохнуть и мало-помалу сходить с ума, не правда ли? У меня нет ни малейшего намерения так поступать, а значит, дело не стоит выеденного яйца.

– Но она была вежлива с тобой, Люси? – спросил Марк. – Она разговаривала с тобой вежливо?

– О, исключительно. Вы не поверите, но она пригласила меня отобедать. Она всегда приглашает на обед, когда хочет показать свое расположение. Если ты сломаешь ногу и она захочет выразить сочувствие, то позовет тебя на обед.

– Думаю, она старалась проявить доброту, – сказала Фанни, которая не хотела отступаться от старой приятельницы, даже если и готова была биться за Люси при необходимости.

– Люси такая упрямая, – сказал Марк, – что от нее ничего толком не добьешься.

– Честное слово, ты не хуже меня знаешь все, что я могла бы сказать. Она спросила, делал ли лорд Лофтон предложение. Я сказала, да. Тогда она спросила, намерена ли я дать согласие. Без вашего одобрения – нет, ответила я. И тогда она пригласила нас на обед. Это ровно то, что произошло; не понимаю, в чем ты видишь мое упрямство.

И она упала в кресло, а Марк и Фанни остались стоять, растерянно глядя друг на друга.

– Марк, – сказала наконец Люси, – не будь ко мне жестоким. Я стараюсь шутить над этим ради нас всех. Так куда лучше, Фанни, чем если бы я ревела, как больная корова.

Тут они оба посмотрели на нее и увидели слезы в ее глазах.

– Милая, бесценная Люси, – сказала Фанни, падая рядом с ней на колени, – я никогда больше не буду к тебе жестокой.

И они обе заплакали навзрыд.

Впрочем, рыдали они недолго, и скоро Люси уже сидела в коляске. На сей раз брат вызвался ее отвезти, с тем чтобы на обратном пути забрать маленьких Кроули. Все было решено: конюх с женой переберутся в дом, а их комната по другую сторону двора станет временным карантинным госпиталем. Примерно на полдороге к Хогглстоку коляску нагнал всадник, в котором, когда он подъехал ближе, мистер Робартс узнал доктора Эйрбина, настоятеля Барчестерского собора и главу своего капитула. Настоятель услышал о несчастье, постигшем его друга, и немедленно выехал, чтобы на месте узнать, как тому лучше помочь. Он проехал больше сорока миль и домой рассчитывал вернуться сильно за полночь.

– Вы поедете через Фрамли? – спросил Робартс.

– Да, – ответил настоятель.

– Тогда вы непременно должны отобедать у нас по пути домой; вы и ваша лошадь, что не менее важно.

На том и условились, затем мистер Робартс познакомил настоятеля с Люси, и они все вместе заговорили о мистере Кроули.

– Мы знакомы всю жизнь, – сказал доктор Эйрбин, – со школы и университета, и после того много лет я был с ним в самой тесной дружбе и все равно не знаю, как ему помочь. Никогда я не встречал человека более гордого или менее склонного делиться с друзьями своими горестями.

– Я часто от него о вас слышу, – сказал Марк.

– Мне очень больно, что такой дорогой мне человек живет так близко от меня, а я так редко с ним вижусь. Но что я могу поделать? Ко мне он не приезжает, а когда я приезжаю, он сердится на меня, потому что я на лошади и в шляпе с загнутыми полями.

– Я бы оставляла лошадь и шляпу на границе соседнего прихода, – робко заметила Люси.

– Э… да, конечно, нельзя оскорблять друзей даже и такими мелочами, но тогда ему был бы столь же неприятен мой жилет и сюртук. Я переменился – внешне, – а он нет. Его это раздражает, и, если я не стану таким, как в прежние дни, он не будет смотреть на меня теми же глазами.

Затем настоятель поехал вперед, чтобы самая неприятная часть разговора произошла до появления мистера Робартса и его сестры.

Когда он подскакал к дому священника, мистер Кроули стоял на крыльце, куда вышел глотнуть свежего воздуха после нескольких часов у постели жены. Он держал на руках младшего из детей. Ребенок не плакал, но выглядел несчастным. Отец, хоть и любил своих детей со всей силой, на какую способна человеческая природа, не обладал умением внушать им любовь; ибо это именно умение, некая природная сноровка, благодаря которой мужчины завоевывают детское сердце. Такие мужчины не всегда лучшие отцы и самые надежные опекуны, но в них есть какое-то ducdame, которое дети сразу узнают и которое за три минуты стирает границы между пятью годами и сорока пятью. Однако мистер Кроули был человек суровый, думающий постоянно об умах и душах своих детей (как и пристало отцу), и думающий также, что эти умы и души следует развивать во всякое время, а это, возможно, было его ошибкой и как родителя, и как наставника. Поэтому дети его избегали, добавляя новые раны его израненному сердцу, но нисколько не умаляя его горячую любовь.

Так он стоял, держа на руках кроху – которая сидела смирно, но не целовала отца, не гладила его лицо нежными ручками, как тому бы хотелось, – когда на дороге показался настоятель. Мистер Кроули на открытом воздухе был зорок, как рысь, хотя дома, читая свои замусоленные книги, уже не мог обходиться без очков. Он издали узнал друга и успел мысленно подготовиться к встрече. Доктор Эйрбин, безусловно, приехал если не с курами и вареньем, то с деньгами и советами – такими деньгами и советами, какие процветающий настоятель может предложить нищему собрату-священнику. И хотя сердце его обливалось кровью из-за жены, он сразу рассердился и стал думать, как отринуть эти благодеяния.

– Как она? – были первые слова настоятеля, когда он остановил лошадь у калитки и протянул другу руку.

– Здравствуй, Эйрбин, – ответил Кроули. – Очень любезно с твоей стороны приехать в такую даль, учитывая, сколько дел у тебя в Барчестере. Не могу сказать, что ей лучше, но вроде бы и не хуже. Иногда мне кажется, что она бредит, хотя точно сказать не могу. Во всяком случае, ум у нее блуждает, а потом она забывается сном.

– Но жар слабее?

– Иногда слабее, иногда сильнее, как мне кажется.

– А дети?

– Бедняжки! Они пока здоровы.

– Их надо увезти, Кроули, совершенно обязательно.

Мистеру Кроули в этих словах почудилась властность, и он тут же ощетинился:

– Не знаю, как это устроить; сам я еще ничего не решил.

– Но, мой дорогой Кроули…

– Провидение не всегда позволяет увозить детей в таких случаях. У беднейших сословий дети должны терпеть подобную опасность.

– Так часто бывает, – сказал настоятель, не желая спорить, – но в данном случае такой необходимости нет. Позволь мне заняться тем, чтобы за ними приехали, поскольку сам ты, конечно, не можешь отойти от больной.

Мисс Робартс хоть и сказала, что останется с миссис Кроули, не упомянула, что они хотят забрать детей во Фрамли.

– Ты хочешь сказать, что намерен снять бремя с моих плеч, а попросту – заплатить за них. Я не могу этого позволить, Эйрбин. Они должны разделить участь отца и матери.

Настоятель вновь решил не спорить и счел за лучшее на время отложить вопрос о детях.

– И с ней нет сиделки? – спросил он.

– Нет, нет, сейчас я сам о ней забочусь. А скоро придет женщина.

– Какая женщина?

– Ее зовут миссис Стаббс, она живет в приходе. Она уложит младших детей… и… и… но нет надобности тебя этим утомлять. Одна молодая дама обещала приехать, но, очевидно, передумала, и к лучшему.

– Ты про мисс Робартс. Она тут скоро будет; я обогнал ее по пути.

Доктор Эйрбин не успел еще договорить, как на дороге послышался стук колес.

– Сейчас я пойду гляну, как она спит.

С этими словами мистер Кроули вошел в дом, оставив настоятеля на лошади у калитки. «Он побоится заразы, и я не стану приглашать его в дом», – сказал себе мистер Кроули.

«Если я войду без спроса, это будет выглядеть так, будто я подглядываю за его бедностью», – сказал себе настоятель. И он остался сидеть на лошади, покуда Пак, уже хорошо знакомый с домом, не остановился у входа.

– Вы еще не входили? – спросил Робартс.

– Нет, Кроули говорил со мной в дверях; он, наверное, сейчас выйдет.

Марк Робартс тоже приготовился ждать, когда хозяин дома выйдет наружу.

Однако у Люси таких щепетильных опасений не было; ее не особо заботило, обидится ли мистер Кроули. Она намеревалась занять место у постели больной и отправить четверых детей во Фрамли – желательно с разрешения отца, но, если тот откажется, против его воли. Так что она вылезла из коляски и, прихватив несколько пакетов, направилась прямиком в дом.

– Там под сиденьем большой сверток, Марк, – сказала она. – Вытащи его, а я сейчас за ним приду.

Минут пять два видных священнослужителя оставались у двери, один на лошади, другой в коляске, почти не говорили и ждали, когда кто-нибудь выйдет из дома.

– Все уже устроено, – были первые долетевшие до них слова. Говорила Люси. – Это не составит никаких хлопот, никаких расходов, и они вернутся к вам, как только миссис Кроули встанет с постели.

– Но, мисс Робартс, могу вас уверить… – это говорил мистер Кроули, идя вслед за ней к двери; тут кто-то из старших детей позвал его к больной, и Люси осталась хозяйничать по-своему.

– Вы забираете детей к себе? – спросил настоятель.

– Да, миссис Робартс все для них приготовила.

– Вы умеете обходиться с моим другом куда более вольно, чем я.

– Это все моя сестра, – сказал Робартс. – Женщины в таких делах смелее мужчин.

Тут показалась Люси, ведя Бобби и неся на руках одного из младших детей.

– Не слушай, что он говорит, – сказала она, – а уезжай, как только все дети будут в коляске. Скажи Фанни, я сложила в корзину все вещи, какие нашла, но их очень мало. Ей придется одолжить одежду для Грейс у дочери миссис Грейнджер. – (Миссис Грейнджер была женой фрамлейского фермера.) – И, Марк, разверни Пака, чтобы можно было тронуться поскорее. Я сейчас приведу Грейс и принесу вторую малышку.

Оставив брата усаживать Бобби и его сестренку на заднее сиденье, Люси вернулась в дом. Она только что заглянула к миссис Кроули, увидела, что та не спит, улыбнулась, положила на пол сверток в знак того, что остается надолго, и, не сказав ни слова, занялась детьми. Она попросила Грейс показать, где вещи, которые надо прихватить с собой, и, коротко объяснив детям, что они уезжают, собрала их в дорогу, так ничего и не сказав мистеру Кроули. Бобби и старшая малышка покорно разрешили устроить их в коляске. Они широко открытыми глазами смотрели на доктора Эйрбина, сидевшего на лошади, и выполняли все указания мистера Робартса – с большим изумлением, но без единого звука.

– А теперь, Грейс, побыстрее, душа моя, – сказала Люси, возвращаясь с младенцем на руках. – Держи малышку очень аккуратно. Давай корзину, я подам ее тебе, как сядешь.

Грейс и малышку устроили на втором заднем сиденье, а сверху поставили корзину с детскими вещами.

– Все, Марк, поезжай; скажи Фанни, чтобы обязательно прислала кого-нибудь послезавтра и не забыла… – И она зашептала брату разные поручения, которые нельзя было слышать мистеру Кроули. – До свиданья, мои милые, ведите себя хорошо, послезавтра вам расскажут, как маменькино здоровье.

Пак, понуждаемый хозяйским голосом, уже двинулся с места, когда в дверях вновь показался мистер Кроули.

– Стойте! – закричал он. – Мисс Робартс, вам правда лучше не…

– Поезжай, Марк, – проговорила Люси шепотом, который был отчетливо слышен настоятелю, если не мистеру Кроули.

При появлении мистера Кроули Марк слегка натянул вожжи, но теперь тронул нетерпеливого Пака хлыстом, и коляска со своим грузом понеслась прочь. Пак мотнул головой и побежал на удивление резвой рысью, унося детей мистера Кроули прочь от их отца.

– Мисс Робартс, – начал тот, – этот предпринятый вами шаг совершенно не…

– Да, – перебила она. – Мой брат, к сожалению, очень спешит. Дети, как вы знаете, будут в викариате, и, думаю, именно этого хотела бы миссис Кроули. Через день или два миссис Робартс сама ими займется.

– Но, мисс Робартс, я не имел ни малейшего намерения обременять кого-либо моими детьми. Их необходимо вернуть в дом немедленно, вернее, так скоро, как будет возможность привезти их назад.

– Я правда думаю, что мисс Робартс очень хорошо все устроила, – вмешался настоятель. – Миссис Кроули куда спокойнее будет знать, что они вне опасности.

– А в викариате им будет очень хорошо, – добавила Люси.

– Ничуть в этом не сомневаюсь, – сказал мистер Кроули, – однако, если они привыкнут к излишним удобствам, им будет плохо дома. И… и я бы предпочел, чтобы со мной посоветовались, прежде чем предпринимать этот шаг.

– Мы еще в первый мой приезд договорились, что детей лучше увезти, – упорствовала Люси.

– Я не помню, чтобы согласился на такой шаг, мисс Робартс. Нельзя ли вернуть их сегодня вечером?

– Нет, сегодня нельзя, – ответила Люси. – А теперь я пойду к вашей жене.

Она вошла в дом, оставив двух джентльменов у двери. Тут мимо пробегал какой-то бедный мальчишка, и настоятель, поручив ему лошадь, смог наконец спешиться, чтобы оказаться с другом на одной высоте.

– Кроули, – сказал он, ласково обнимая друга за плечо (они стояли на крыльце, опершись на невысокие перила), – она хорошая девушка, просто замечательная.

– Да, – медленно проговорил мистер Кроули, – намерения у нее хорошие.

– Нет, она еще и поступает очень хорошо. Что может быть лучше ее теперешнего поведения? Покуда я раздумывал, как можно помочь твоей жене в ее нынешней беде…

– Я не нуждаюсь ни в какой в помощи, во всяком случае человеческой.

– Мой друг, подумай, что ты говоришь! Подумай, как вредно такое состояние ума! Ты когда-нибудь слышал, чтобы человек мог обойтись без всякой поддержки ближних?

Мистер Кроули ничего не сказал в ответ, только сцепил руки за спиной, как всегда, когда размышлял о своей горькой доле, и медленно заходил взад-вперед по дороге у дома. Он не пригласил друга пройтись вместе, однако вроде и не показал явно, что желает остаться один. Был чудесный погожий день в те первые дни лета, когда всевозможные оттенки зеленого еще напоены чистой весенней свежестью. Яблони стояли в цвету, живые изгороди благоухали маем. Кукушка в пять часов куковала неутомимо, и даже самые обычные травы источали аромат роста. Дубы уже оделись листвой, но она не успела отяжелеть, и сквозь прозрачную зелень прорисовывалась каждая веточка, каждый изгиб сука. Ни одно время года не сравнится красотой с первыми неделями лета, и даже пышные краски осени не так хороши, как зелень, распустившаяся под майским солнцем.

Хогглсток, как я уже говорил, не отличался великолепием видов, а дом тамошнего священника не стоял среди зелени вдали от дорог; окна его не открывались на лужайку, обрамленную кустами, за которыми различался бы шпиль колоколенки; в нем не было той прелести, что отличает уютные домики наших духовных пастырей в сельской Англии. Дом хогглстокского священника стоял у дороги, не отделенный от нее хорошеньким заборчиком, вдоль которого росли бы падуб и ракитник, шиповник и лавровишня. Однако в пору цветения яблонь и живых изгородей даже Хогглсток был хорош. Пели дрозды, а одинокий дуб у дороги высился в своей величавой красе.

– Давай пройдемся, – сказал настоятель. – С ней сейчас мисс Робартс, а тебе полезно немного проветриться.

– Нет, – ответил мистер Кроули, – я должен вернуться. Я не могу допустить, чтобы эта барышня делала за меня мое дело.

– Нет, Кроули! – И настоятель, взяв друга за плечо, удержал его на дороге. – Она делает свое дело, и будь речь о любом доме, кроме твоего собственного, ты бы с этим согласился. Разве для тебя не утешение знать, что сейчас подле твоей жены есть женщина, более того, такая, которая может говорить с ней как одна леди с другой?

– Мы не вправе рассчитывать на такие утешения. Я мало чем могу помочь моей бедной Мэри, но в том, что может сделать мужчина, у нее недостатка не было.

– Ничуть не сомневаюсь. Все, что мужчина может сделать, ты сделаешь – за исключением одного.

И настоятель посмотрел другу прямо в лицо.

– Что же еще я должен сделать? – спросил Кроули.

– Поступиться своей гордостью.

– Моей гордостью?

– Да.

– У меня очень мало осталось гордости. Эйрбин, ты не знаешь, как мне жилось… – Кроули умолк, не желая перечислять свои невзгоды, которые, как он считал, убили в нем любые остатки гордости, или словами напоминать о своей нужде и несправедливости своего положения. – Нет; хотел бы я быть гордым, но этот мир настолько ко мне жесток, что я про такое позабыл.

– Как долго я тебя знаю, Кроули?

– Как долго? Да уже почти всю жизнь.

– Когда-то мы были как братья.

– Да, тогда мы были равны, как братья, – и состоянием, и вкусами, и образом жизни.

– И ты отказываешь мне в удовольствии запустить руку в карман, чтобы облегчить твои тяготы и тяготы тех, кого ты любишь больше себя?

– Я не буду жить за счет милостыни, – ответил мистер Кроули резко, почти гневно.

– И это не гордость?

– Нет… да, это род гордости, но не та гордость, о которой ты говоришь. Нельзя оставаться честным, если не сохранить некоторую гордость. Вот ты сам; разве ты не стал бы лучше голодать, чем просить подаяние?

– Я бы скорее стал просить подаяние, чем видеть, как голодает моя жена, – ответил Эйрбин.

При этих словах Кроули повернулся к другу спиной и замер, по-прежнему сцепив руки и глядя в землю.

– Но в данном случае речь не идет о подаянии, – продолжал настоятель. – Я от избытка того, что Богу угодно было мне даровать, хочу помочь в беде тем, кто мне дорог.

– Она не голодает, – проговорил Кроули. Слова эти были произнесены с величайшей горечью и все же предназначались для самооправдания.

– Да, дорогой друг, знаю, что не голодает. Не сердись на меня за то, что я пытаюсь открыть тебе глаза самыми сильными выражениями.

– Эйрбин, ты смотришь на это лишь с одной стороны, а я могу смотреть лишь с другой. Давать очень приятно, не сомневаюсь, но горько принимать даваемое. Дареный хлеб застревает в горле, отравляет кровь и камнем ложится на сердце. Ты никогда такого не испытывал.

– Это именно то, в чем я тебя упрекаю. Та гордость, которой ты должен поступиться.

– Но почему от меня этого требуют? Разве трудящийся недостоин пропитания? Разве я не могу или не хочу работать? Разве я не тружусь постоянно? Так почему я должен довольствоваться крохами от трапезы богатого? Эйрбин, когда-то мы были равны, мы были друзьями, понимали друг друга и утешали в горестях. Но теперь такое невозможно.

– Если и невозможно, то лишь из-за тебя.

– Да, из-за меня, потому что в наших отношениях больно было бы только мне. Тебя не задело бы, что я сижу у тебя за столом в рваных башмаках и ветхой рубашке. Так плохо я о тебе не думаю. Ты бы угостил меня своим пиршеством, будь я одет вдесятеро хуже прислужника за твоим стулом. Но мне было бы горько знать, что другие считают меня недостойным твоего дома.

– Это и есть гордость, о которой я говорю. Ложная гордость.

– Называй как хочешь, Эйрбин, но никакие твои проповеди этого не изменят. То, что ты называешь гордостью, – последние остатки моего мужества. Несчастная, которая сейчас лежит больной, та, что пожертвовала всем ради любви ко мне, мать моих детей и помощница в моих горестях, – даже она не сумела меня переубедить, хотя и молила всем красноречием своей нужды. Даже ради нее я не протяну руку за подаянием.

Они как раз вернулись к дому, и мистер Кроули, едва ли сознавая, что делает, собрался войти.

– Будет ли миссис Кроули в силах меня увидеть, если я войду? – спросил настоятель.

– О нет, не входи, – сказал мистер Кроули. – Ты, без сомнения, можешь подхватить заразу, и миссис Эйрбин напугается.

– Я ничуть этого не боюсь, – сказал настоятель.

– Но все равно тебе лучше не входить. Комната ее в таком виде, что, боюсь, тебе туда никак нельзя, да и весь дом может быть заражен.

Доктор Эйрбин уже вошел в гостиную, но, видя, что друг и впрямь очень не хочет пускать его дальше, не стал настаивать.

– По крайней мере, для нас будет утешением знать, что с ней мисс Робартс.

– Да, эта молодая особа очень добра, чрезвычайно добра, – сказал Кроули, – но я рассчитываю, что завтра она вернется домой. Невозможно ей находиться в таком бедном доме, как мой. Здесь нет ничего, в чем она нуждается.

Настоятель подумал, что у Люси в роли сиделки не будет таких нужд, из-за которых она не могла бы задержаться, и поэтому уехал с утешительной мыслью, что бедная больная не останется на одно лишь неумелое попечение мужа.

В Западном Барсетшире ожидались волнующие события. Королева распустила свою верную палату общин. Гиганты обнаружили, что не могут провести через парламент ни одного закона, и решили попытать счастья с новым созывом. На страну надвигались выборы, чем все были ужасно недовольны, поскольку с прошлых не минуло и трех лет. Члены парламента, конечно, очень любят пожимать руки избирателям, однако даже они подвержены человеческим слабостям и помнят, что могут лишиться места, а мысли о предстоящих расходах смущают покой законодательских умов.

Никогда древняя семейная распря между богами и гигантами не достигала такого ожесточения, как в нынешнее время. Титаны клялись, что оппозиция, вопреки недавним уверениям, препятствует каждому их шагу, направленному на благо страны, а боги отвечали, что к этому их вынудила беотийская глупость титанов. Да, говорили боги, мы обещали гигантам помощь и поддержали бы любые мало-мальски разумные меры, но никак не билль, позволяющий правительству по своему разумению устанавливать пенсии престарелым епископам! Нет, всякому терпению есть предел! Все это произошло лишь через день или два после того, как Том Тауэрс, приятнейший из людей, шепнул на приеме у мисс Данстейбл несколько слов. И как только он что-то проведал – Том Тауэрс, что вечно порхает с цветка на цветок?

Однако шепот перерос в слух, а слух – в данность, и политический мир забурлил. Гиганты, возмущаясь из-за билля о епископских пенсиях, грозили распустить парламент, что, естественно, вызвало праведный гнев оппозиции. Депутат за депутатом поднимался и, лучась честностью, обличал гнусное допущение, будто хоть один джентльмен в палате проголосует против совести из страха за свое место. Как было ими не залюбоваться? Обстановка накалялась, враги разили друг друга в смертельной ярости – как будто и не было заверений во взаимной поддержке!

Переходя от общего к частному, можем сказать, что нигде новые выборы не вызвали такой глубокой досады, как в Западном Барсетшире. Едва весть о роспуске парламента достигла графства, как стало известно, что герцог намерен поменять своего кандидата. А ведь мистер Соуэрби представлял округ со времен Билля о реформе! Сельские джентльмены свыклись с ним настолько, что не обращали внимания на его денежные обстоятельства и даже, можно сказать, любили его как своего рода местную традицию. И вдруг такая неожиданность! Причину пока не объявили, но все уже знали, что избрать предстоит лорда Дубелло, хотя у того нет в Барсетшире ни акра. Упоминали, правда, что лорд Дубелло вскоре свяжет себя с графством более тесными узами: он помолвлен с девицей из Восточного Барсетшира и завершает переговоры о покупке казенного леса, известного как Чолдикотские угодья. Поговаривали также (правда, лишь доверительным шепотом), что и сама Чолдикотская усадьба вскоре перейдет к будущему маркизу. Герцог заявил на нее права и намерен вскоре уступить ее лорду Дубелло.

Впрочем, ходили и прямо противоположные слухи. Люди, смеющие противостоять его светлости – и даже те, кто не посмел бы противостоять ему открыто, – говорили, что герцог не сможет сделать лорда Дубелло барсетширским помещиком. Казенный лес, говорили эти люди, достанется молодому мистеру Грешему из Боксолл-Хилла, и условия сделки уже согласованы. Что до собственности мистера Соуэрби и Чолдикотской усадьбы, объясняли противники Омниума, герцогу не удастся заполучить их без боя. Мистер Соуэрби еще поборется за свое поместье. Некая чрезвычайно богатая дама, по уверениям молвы, выразила желание выкупить закладные. Правдоподобия слухам добавлял романтический оттенок. Утверждали, что мистер Соуэрби ухаживал за этой чрезвычайно богатой дамой, но она отказала ему из-за его дурной репутации, однако в знак любви заплатит его долги.

Довольно скоро слухи начали подтверждаться. Сделалось известно, что мистер Соуэрби не намерен по указке герцога уступить место депутата от Западного Барсетшира. По всему округу расклеили листки. В них мистер Соуэрби призывал друзей не верить слухам, будто он отказался от участия в выборах. «Мистер Соуэрби, – гласил листок, – четверть века представлял один и тот же округ и не расстанется так просто с честью, которую оказывали ему столько раз и которую он так высоко ценит. В парламенте мало людей, связанных с одними и теми же избирателями так долго и прочно, как он – с Западным Барсетширом; мистер Соуэрби твердо надеется, что связь эта сохранится и в будущем, так что когда-нибудь он сможет гордо именоваться старейшим из сельских депутатов палаты общин». Далее листок намекал на различные вопросы, чрезвычайно важные для округа, однако в нем ни слова не было о герцоге Омниуме, хотя все знали, что именно герцог определяет исход выборов. Он был этаким далай-ламой, укрытым в святая святых, таинственным, незримым, неумолимым, – обычные люди не видели его очами, не слышали слухом и самое его имя в такие времена произносили с внутренним трепетом. И тем не менее все знали, что именно он ими управляет. Приличия требовали не упоминать его на публичных предвыборных собраниях, однако все в округе были убеждены, что, пожелай герцог выдвинуть кандидатом собаку со своей псарни, та прошла бы в палату общин от Западного Барсетшира.

Таким образом, предполагалось, что у нашего друга мистера Соуэрби нет ни малейшей надежды, однако ему посчастливилось обрести незаслуженную поддержку. Всю свою политическую жизнь он был на стороне богов, как от него, герцогского ставленника, и требовалось; однако теперь на выручку ему пришли местные гиганты. Они не говорили вслух, что делают это наперекор герцогу, а уверяли, будто просто не хотят, чтобы давний представитель округа лишился своего места; но все знали, что готовится война против далай-ламы. Предстояла битва между силами аристократии и силами олигархии, насколько те и другие существуют в Западном Барсетшире, – и можно сказать, демократией с обеих сторон не пахло. Никто не сомневался, что избиратели низшего ранга, фермеры и торговцы, встанут под герцогские знамена. Они будут уверять себя, что поддерживают либералов, а на самом деле будут голосовать из вековечной покорности далай-ламе и страха перед его гневом. Что, если далай-лама выйдет из святилища со своим воинством, приспешниками и свитой? Хотя тот редко показывался обычным людям (и даже благодаря этому), считалось, что безопаснее ему покоряться, а противодействие может закончиться бедой. Многие английские далай-ламы еще очень могущественны в своих краях.

Однако верховный жрец его храма, мистер Фодергилл, довольно часто показывался на людях; приятно было слышать, как по-разному беседует он с разными избирателями. Мелким фермерам (и не только на гатерумских землях, но и на остальных) мистер Фодергилл говорил о благотворном влиянии герцога – тот-де распространяет вокруг себя преуспеяние, удерживает цены одним своим присутствием и не дает местному налогу в пользу бедных подняться выше шиллинга и четырех пенсов с фунта тем уже, что очень многим дает работу. Только безумец может открыто воспротивиться герцогу. Владельцев отдаленных поместий мистер Фодергилл уверял, что герцог нисколько не вмешивается в выборы, а все подобные обвинения совершенно беспочвенны. Люди говорят о том, в чем совершенно не смыслят. Может ли кто-нибудь указать на просьбу голосовать так или иначе, исходящую непосредственно от герцога? Никого эти слова не убеждали, зато усиливали загадочность, окружавшую все действия его светлости. Ближайшим же знакомым мистер Фодергилл только подмигивал. Они не хуже его знали, как обстоят дела. Герцог никогда не проигрывал в таких вопросах, не проиграет и сейчас.

Я никогда не слышал, какое вознаграждение получал мистер Фодергилл за многочисленные услуги герцогу, но не сомневаюсь, что жалованье свое, сколь угодно большое, мистер Фодергилл отрабатывал полностью. Ни у кого еще не было столь верного и в то же время столь незаметного помощника. Касательно грядущих выборов мистер Фодергилл говорил, что сам он как частное лицо будет всячески поддерживать лорда Дубелло. Да, мистер Соуэрби – его старинный друг и отличный малый. Однако все должны признать, что мистер Соуэрби в нынешних своих обстоятельствах не может представлять Западный Барсетшир. Он разорен, и ему самому не на пользу сохранять положение, приличное лишь человеку состоятельному. Он, мистер Фодергилл, знает, что мистер Соуэрби должен будет отказаться от прав на Чолдикотское имение, а коли так, нелепо ему претендовать на место в парламенте. Что до лорда Дубелло, тот вскорости станет одним из крупнейших местных землевладельцев; кому же, как не ему, представлять Западный Барсетшир? К тому же он, мистер Фодергилл, ничуть не стыдится признать, что надеется в будущем управлять делами лорда Дубелло. Это легко совмещается с другими его обязанностями, и поэтому он намерен поддержать лорда Дубелло – он лично, по собственному почину. Касательно же мнения герцога по сему вопросу… Но я уже упоминал, как в таких случаях изъяснялся мистер Фодергилл.

О ту пору мистер Соуэрби вернулся в свое имение (номинально Чолдикотс еще оставался его собственностью), но очень тихо; даже в его собственной деревне едва ли об этом знали. Хотя листки были расклеены по всему округу, сам мистер Соуэрби пока никаких предвыборных действий не предпринимал. Защита от ареста, которую давало членство в парламенте, должна была скоро истечь, и самые ярые герцогские ненавистники уверяли, что мистера Соуэрби возьмут под стражу, если только он даст бейлифам такую возможность. Что его в таком случае арестовали бы, было очень вероятно, но вряд ли это произошло бы по вмешательству герцога. Мистер Фодергилл возмущенно клялся, что его бесят подобные инсинуации; на самом же деле его ничто и никогда не бесило, и он отлично умел повернуть несправедливые обвинения себе на пользу.

Итак, мистер Соуэрби вернулся в Чолдикотс очень тихо и дня два прожил там в одиночестве. Сам дом сейчас был совершенно не таким, к какому подъехал Марк Робартс в начале нашего повествования. Окна не светились, из конюшни не долетали голоса, собаки не лаяли; тишина была, как в могиле. Большую часть этих двух дней мистер Соуэрби просидел один, почти ничем не занимаясь; он даже не распечатал письма, грудой лежавшие перед ним на столе в малой утренней гостиной. Таким людям письма приходят кипами, но немногие из них приятно читать. Так он сидел, погруженный в тягостные мысли, и лишь изредка вставал и принимался ходить по дому. Думал он о том, до чего себя довел. Как будут на него смотреть, если он перестанет быть владельцем Чолдикотса и членом парламента? Мистер Соуэрби постоянно жил в свете, и, хотя денег ему всегда не хватало, он неизменно утешался значимостью собственного положения. До сих пор он с легкостью нес бремя своих долгов и почти уверил себя, что оно никогда не станет непосильным. А теперь…

Пришел ордер на взыскание долгов по закладным, и гарпии закона, вознаграждая себя за долгое ожидание, спешили запустить когти в труп его собственности. А вслед за домом предстояло уступить место в парламенте. Упомянутый листок был отпечатан общими стараниями его сестры, мисс Данстейбл и некоего Клозерстила, известного агента по выборам, действующего на стороне гигантов. Однако бедный мистер Соуэрби не полагался на листок. Никто лучше его не знал всевластие герцога.

Он бродил по пустым комнатам безо всякой надежды, думая о прошлой жизни и о том, что ждет его в будущем. Не лучше ли умереть сейчас, когда он лишается всего, придающего миру прелесть? Мы слышим и читаем о таких, как мистер Соуэрби, и склонны думать, будто они наслаждаются всеми дарами мира, не платя за это трудами или заботами, но я подозреваю, что даже самые зачерствелые из них часто переживают душевные терзания. Семга и баранина в феврале, зеленый горошек и молодая картошка в марте не делают человека счастливым, даже если за них не надо платить; а ощущая себя antecedentem scelestum[11], за которым ковыляет хромая, но неумолимая Немезида, можно утратить спокойный сон. В данном случае Scelestus[12] чувствовал, что Немезида его нагнала. Пусть она хромонога, а он убегал быстро, она наконец вцепилась в него зубами и треплет, а ему остается лишь слушать гиканье, которым другие приветствуют его смертные муки.

Огромная Чолдикотская усадьба сделалась унылой и печальной; и хотя сад украсился цветами, а лес стоял в свежей молодой зелени, унылы и печальны были даже они. Газоны давно не стригли, дорожки заросли сорняками, а упавшие мраморные дриады среди травы подчеркивали общее запустение. Деревянные шпалеры где-то сломались, где-то накренились, штамбовые розы пригнулись к земле, а на цветочных бордюрах лежала прошлогодняя листва. Вечером второго дня мистер Соуэрби вышел прогуляться. Из всего неодушевленного в мире Чолдикотский лес был для него самым дорогим. Друзья не заподозрили бы мистера Соуэрби в склонности к поэтическим мыслям или чувствам, однако здесь, среди деревьев, в нем пробуждалось нечто сродни поэзии. Он слушал пение птиц, останавливался сорвать цветок, наблюдал умирание старых деревьев и рост новых, запечатлевал в памяти каждый изгиб тропинки. Его взгляд примечал цвет дорожки, когда та ныряет в овраг, пересекает ручей и тянется дальше, бурая, неровная, извилистая, прекрасная на фоне зеленого дальнего склона. Тогда он садился и думал о своих предках, как те с незапамятных времен бродили по Чолдикотским угодьям – отец, дед, внук, и каждый в свой черед передавал их наследнику целыми и сохранными. С такими же мыслями сидел он тут и сегодня, жалея, что родился на свет.

Домой он вернулся уже в темноте и по пути решил уехать немедленно, смириться с поражением безо всякой борьбы. Пусть герцог делает с Чолдикотсом, что пожелает; а место в парламенте пусть достается лорду Дубелло или другому столь же даровитому молодому аристократу. Сам он исчезнет со сцены, уедет в какую-нибудь страну, где его никто не увидит и не услышит… и будет влачить голодное существование. Вот все, что сулило ему будущее; а ведь по здоровью и силам он еще находился в расцвете лет. Да, в расцвете лет! Но что делать с оставшимися годами этого расцвета? Как обратить ум и силы на что-нибудь полезное? Может ли он в нынешней нужде заработать себе хотя бы скудное пропитание? Не лучше ли умереть? Пусть никто не завидует моту, даже если мнится, будто дни зеленого горошка в марте и шампанского не кончатся никогда; хромоногая Немезида рано или поздно его настигнет.

В доме мистер Соуэрби нашел телеграфную депешу, доставленную в его отсутствие. В ней сестра извещала его, что приедет сегодня ночью. Она собиралась прибыть в Барчестер почтовым поездом, уже заказала там по телеграфу почтовых лошадей и часа в два пополуночи должна была добраться до Чолдикотса.

Ровно в два прикатила барчестерская почтовая карета, и миссис Гарольд Смит, прежде чем уйти спать, час проговорила с братом.

– Итак, – сказала она ему на следующее утро, когда они завтракали, – что ты решил? Если ты принимаешь предложение, надо сегодня вечером увидеться с ее поверенными.

– Наверное, я должен его принять.

– Я думаю, конечно. Разумеется, ты лишишься поместья так же, как если бы оно перешло к герцогу, но по крайней мере дом тебе останется до конца дней.

– Что толку в доме, если у меня нет средств его содержать?

– Думаю, все не так плохо. Она не потребует больше положенных ей справедливых процентов, а если толково управлять имением, у тебя будет немного оставаться – на содержание усадьбы должно хватить. К тому же, не забывай, нам нужен дом в деревне.

– Прямо тебе скажу, Гарриет, я больше никаких денежных дел с Гарольдом иметь не хочу.

– Это оттого, что ты обратился прямо к нему. Почему ты не пришел ко мне? И к тому же, Натаниэль, для тебя это единственная возможность сохранить место в парламенте. Она редкостная чудачка, но, как я поняла, у нее твердое намерение утереть герцогу нос.

– Я не совсем понимаю, что ею движет, но тут у меня нет ни малейших возражений.

– Она считает, что он чинит молодому Грешему помехи в деле с казенным лесом. Я понятия не имела, до чего у нее деловой ум. Когда я впервые завела речь о Чолдикотсе, она выслушала меня, как заправский юрист, и, похоже, совершенно забыла про ту, другую историю.

– Хотел бы и я ее забыть, – сказал мистер Соуэрби.

– Я правда думаю, она все забыла. Когда мне пришлось вскользь об этом упомянуть – по крайней мере, я полагала, что должна упомянуть, и очень сильно потом жалела, – она только расхохоталась всегдашним своим громким смехом и сразу вновь заговорила о деле. Впрочем, она ясно сказала, что все расходы на выборы будут добавлены к сумме, которую она тебе дает, и что ты сможешь жить в доме безо всякой ренты. Если ты захочешь оставить землю вокруг дома, то должен будешь платить по акрам, как арендатор. Она так четко все изложила, будто всю жизнь провела в маклерской конторе.

Читатели, конечно, уже поняли, о чем именно договорилась заботливая сестра, и не удивятся, узнав, что мистер Соуэрби в тот же день поспешил на встречу с поверенными мисс Данстейбл.

Сейчас я намерен посетить другой сельский дом в Барсетшире, но на сей раз мы отправимся в восточную часть графства, где, как и по всей Англии, в настоящее время все поглощены предвыборной кампанией. Уже упоминалось, что мистер Грешем-младший, или, как его обычно называли, молодой Фрэнк Грешем, жил в поместье под названием Боксолл-Хилл. Поместье это досталось его жене по наследству, и он обосновался здесь, поскольку вотчиной Грешемов из Грешемсбери по-прежнему владел его отец.

В описываемое время мисс Данстейбл гостила у миссис Фрэнк Грешем в Боксолл-Хилле. Они уехали из Лондона, как, впрочем, и весь свет, к ужасу и отчаянию столичных торговцев. Роспуск парламента нанес убытки всем, кроме сельских кабатчиков, и, помимо прочего, испортил лондонский сезон.

Миссис Гарольд Смит еле-еле успела поймать мисс Данстейбл до ее отъезда; сразу после встречи богатая наследница увиделась со своими стряпчими и дала им поручение касательно закладных на Чолдикотское именье. Мисс Данстейбл обычно говорила о своих денежных делах так, будто ей почти не дают в них вмешиваться, но то была одна из ее маленьких шуток; на самом деле мало кто из дам, да и, вероятно, не многие джентльмены, так хорошо разбираются в своих финансах или имеют столь веский голос в управлении собственными делами, как мисс Данстейбл. В последнее время она по ряду причин много времени проводила в Барсетшире, и здесь у нее появились очень близкие друзья. Теперь она намеревалась, если получится, стать барсетширской помещицей и потому недавно условилась с молодым Фрэнком Грешемом, что купит казенный лес. Поскольку тот начал сделку от своего имени, решено было так и продолжать; однако теперь, как мы знаем, пошли слухи, что владельцем Угодий станет если не герцог, то маркиз Дубелло. Мисс Данстейбл, впрочем, не любила отказываться от задуманного и потому обрадовалась случаю вырвать из герцогских когтей чолдикотские земли Соуэрби. С какой стати герцог пытается увести из-под носа у нее или у ее друга тамошний казенный лес? Она поручила стряпчим приготовить к немедленной выплате всю сумму, причитавшуюся герцогу по закладным, но устроила так, чтобы и самой получить очень надежное обеспечение.

Мисс Данстейбл в Боксолл-Хилле или в Грешемсбери совершенно не походила на мисс Данстейбл в Лондоне, и это различие чрезвычайно смущало миссис Грешем: не то, что ее приятельница оставляла в Лондоне привычку потешаться над всем и вся, а то, что, возвращаясь в столицу, она не брала с собой чистосердечие и доброту, так красившие ее в деревне. Она была как будто двумя разными людьми, и миссис Грешем не могла взять в толк, как можно быть более суетной в одно время года, чем в другое, или в одном месте более, чем в другом.

– Что ж, дорогая, я очень рада, что мы от всего этого отделались, – сказала ей мисс Данстейбл в первое же утро по приезде в Боксолл-Хилл, усаживаясь за свой письменный ящичек в гостиной.

Миссис Грешем и мисс Данстейбл

– От чего «этого»? – спросила миссис Грешем.

– От Лондона с его дымом и приемами допоздна, от необходимости четыре часа кряду стоять на ногах в собственной приемной и принимать поклоны ото всех, кто соизволит заявиться. С этим покончено – по крайней мере, на год.

– Но вам же это нравится.

– Нет, Мэри, я вовсе не уверена, что мне это нравится. Порой, когда мною овладевает дух милейшей из женщин, миссис Гарольд Смит, мне кажется, будто нравится, но другие люди наводят на меня другие мысли.

– И кто эти люди?

– Вы в их числе, разумеется, но вы слабы и не можете тягаться с таким Самсоном, как миссис Гарольд. К тому же вы сами отчасти подвержены пороку. Вы научились любить Лондон с тех пор, как сели за стол богача. Ваш дядя – вот кто истинный, непрактичный, неприступный Лазарь, объявивший, что не может перейти к нам из-за великой пропасти. Интересно, как бы он себя повел, оставь ему кто-нибудь в наследство десять тысяч годовых?

– Я уверена, что он повел бы себя как нельзя лучше.

– О да; сейчас он Лазарь, так что мы, разумеется, должны говорить о нем только хорошее. Однако мне хотелось бы на это посмотреть. Я совершенно убеждена, что он завел бы дом на Белгрейв-сквер и прославился своими обедами в первый же год испытания богатством.

– И что с того? Вы же не хотели бы, чтоб он жил отшельником?

– Я слышала, что такое испытание ему предстоит – правда, не десятью тысячами, а одной-двумя.

– О чем вы?

– Джейн сказала, что в Грешемсбери только и разговоров что о его грядущей женитьбе на леди Скэтчерд.

Леди Скэтчерд была вдова, проживавшая в тех краях, женщина превосходная, но отнюдь не созданная для высшего общества.

– Что?! – воскликнула миссис Грешем, вскакивая с кресла. Глаза ее сверкнули гневом.

– Не кусайте меня, дорогая. Я не сказала, что это так, только что слышала это от Джейн.

– В таком случае прогоните Джейн из дому.

– Дорогая, можете быть уверены, что Джейн бы такого не сказала, если бы не слышала от кого-то еще.

– И вы поверили?

– Я такого не говорила.

– Но я вижу, что поверили.

– Правда? Надо глянуть, что у меня за выражение лица такое легковерное. – Мисс Данстейбл встала и подошла к зеркалу над камином. – Но, Мэри, вы ведь уже достаточно взрослая, чтобы не верить выражениям чужих лиц? В наши дни ничему верить нельзя; вот и я не поверила в историю про бедную леди Скэтчерд. Я хорошо знаю доктора и уверена – он не из тех, кто женится.

– Какое пошлое и фальшивое выражение: «не из тех, кто женится»! Можно подумать, есть мужчины с привычкой жениться три-четыре раза в месяц.

– И все равно выражение не пустое. Всегда можно довольно быстро определить, склонен человек когда-нибудь жениться или нет.

– А про женщин это тоже видно?

– Тут совершенно другое дело. Незамужняя женщина поневоле оказывается на марьяжной бирже, но если она умеет себя вести, то никак этого не показывает. Взять хоть Гризельду Грантли; разумеется, она намеревалась заполучить мужа и великолепно с этим справилась, но всегда была тише воды ниже травы. Очень неправильно было бы назвать ее искательницей женихов.

– Наоборот, очень правильно, – заметила миссис Грешем с той язвительностью, с какой красивые молодые женщины часто отзываются друг о дружке. – Однако, если бы по женщине можно было такое определить, как, вы говорите, можно определить о мужчине, я сумела бы понять это о вас. Склонны ли вы к замужеству? Я так и не могу решить окончательно.

Мисс Данстейбл молчала несколько мгновений, как будто поначалу собиралась ответить всерьез. Однако в конце концов она попыталась отшутиться:

– Удивительно, что вы сомневаетесь, ведь я на днях говорила вам, скольким женихам отказала.

– Но вы не говорили, был ли среди этих женихов тот, за кого вам хотелось выйти.

– Ни одного. Кстати, я никогда не забуду вашего кузена, Досточтимого Джорджа.

– Он не мой кузен.

– Ладно, вашего мужа. Нехорошо показывать чужие письма, но мне бы хотелось показать, что он мне писал.

– Так вы решили никогда не выходить замуж?

– Я такого не говорила. Но отчего этот допрос с пристрастием?

– Оттого, что я много о вас думаю. Мне кажется, вы так привыкли опасаться корыстных мотивов, что уже не верите в мужскую честность. И все же мне думается, вы стали бы счастливей и лучше, если бы вышли замуж.

– За кого-нибудь вроде Досточтимого Джорджа?

– Нет, не за такого. Вы назвали, верно, худшего.

– Или за мистера Соуэрби?

– Нет, и не за мистера Соуэрби. Мне бы не хотелось видеть вас женой человека, которого интересуют главным образом ваши деньги.

– А где мне найти мужчину, которого заинтересует во мне что-нибудь другое? Неужели вы не понимаете моего затруднения, дорогая? Будь у меня всего пятьсот фунтов годовых, я могла бы встретить достойного джентльмена, немолодого, как и я, который почувствовал бы некоторую симпатию ко мне и моему скромному доходу. Он не стал бы лгать мне совсем уж бессовестно, а может, даже и не лгал бы вовсе. Я могла бы отвечать ему некоторой симпатией, и мы бы прекрасно поладили. Но в нынешних обстоятельствах как я могу понравиться бескорыстному человеку? Как ему придет в голову такая мысль? Если у овцы две головы, видят ли в ней другие качества? Разве может быть иначе? Я двухголовая овца. Деньги, которые скопил мой отец и которые с тех пор росли, как трава под майскими дождями, превратили меня в уродца. Я не великанша восьми футов ростом, не карлица, которую можно держать на ладони…

– И не двухголовая овца…

– Но я незамужняя женщина с… полудюжиной миллионов… как, я уверена, многие обо мне думают. Разве в этих обстоятельствах у меня есть надежда сыскать мой кустик зеленой травы, как у обычных овец с одной головой? Я никогда не была красавицей и за последние пятнадцать лет точно не похорошела.

– Я уверена, что препятствие не в этом. Вы совсем не дурны собой, и даже некрасивые женщины выходят замуж, а любят их не меньше, чем красавиц.

– Правда? Ладно, не будем об этом, но я не жду, что многие пленятся моей красотой. Если услышите о таком, не преминьте мне сказать.

Миссис Грешем очень хотелось сказать, что такой человек есть – ее дядя. Однако она не знала этого наверняка, не могла даже утверждать, что имеет основания так думать, – во всяком случае, настолько убедительные, чтобы говорить о них вслух. Дядя ни слова не сказал ей по этому поводу и смущался при одном намеке на брак с мисс Данстейбл. И все равно миссис Грешем верила, что эти двое питают друг к другу определенные чувства и были бы вместе счастливее, чем поодиночке. Тем не менее препятствия были очень велики: доктор побоится, что его заподозрят в корыстных мотивах, и миссис Грешем не рассчитывала, что убедит мисс Данстейбл сделать первый шаг.

– Я знаю лишь одного человека, который бы вам подошел, и это мой дядя, – смело объявила миссис Грешем.

– Как, вы предлагаете отбить его у бедной леди Скэтчерд? – воскликнула мисс Данстейбл.

– Ну, если вы намерены так потешаться над его именем, то я умолкаю.

– Бог с вами, милая, что вы хотели от меня услышать? Что до шутки, она, по-моему, вполне невинная. Вы так вскипели из-за доктора, как будто он – девица семнадцати лет.

– Не из-за него, а потому, что стыдно потешаться над леди Скэтчерд. Если бы бедняжка это услышала, то стала бы его смущаться.

– И я должна за него выйти, чтобы она не смущалась своего друга!

– Прекрасно. Я умолкаю.

И миссис Грешем принялась сосредоточенно расставлять в вазы принесенные садовником цветы. Минуты две обе дамы молчали, и миссис Грешем уже гадала, не заподозрили ли ее в желании уловить богатую невесту для дяди.

– А теперь вы на меня сердитесь, – сказала мисс Данстейбл.

– Нисколько.

– Нет, сердитесь. Думаете, я такая глупая, что не вижу? Вы бы не свернули этой герани головку, не будь вы раздосадованы.

– Мне не понравилась шутка про леди Скэтчерд.

– И всё, Мэри? А теперь постарайтесь говорить со мной искренне, если можете. Помните епископа? Magna est veritas.

– Беда в том, что у вас настолько вошло в привычку говорить колкости среди ваших лондонских друзей, что вы и ответить без этого не можете.

– Неужели? Ах-ах, какой же вы суровый ментор, Мэри! Ни один оксфордский школяр не выслушивал таких упреков за кутеж в Лондоне, как я. Хорошо, прошу прощения и у доктора Торна, и у леди Скэтчерд. Впредь не буду говорить колкости и… дайте-ка подумать, как мне искупить свою вину? Выйти за него замуж самой, да?

– Нет, вы его не стоите.

– Знаю. Знаю очень хорошо. Я хоть и говорю колкости, но очень смиренна. Вы не можете обвинить меня в том, что я о себе чересчур высокого мнения.

– Быть может, чересчур низкого – вы не отдаете себе должного.

– О чем вы, Мэри? Я не позволю дразнить меня и запугивать. Вы ходите вокруг да около; у вас что-то на уме, но вы не решаетесь об этом заговорить. Если вам есть что сказать, говорите.

Однако миссис Грешем не хотела говорить об этом прямо сейчас; она продолжала молча расставлять цветы, но уже без прежней досады, не калеча герани. Собрав наконец букеты, она заходила с вазой по комнате, примеряя, куда бы ее лучше поставить, и как будто полностью сосредоточилась на этом занятии.

Однако мисс Данстейбл была не из тех, кто станет такое терпеть. Она сидела молча, пока ее приятельница обошла комнату раз или два, потом тоже встала.

– Мэри, бросьте вы эти несчастные зеленые ветки и оставьте вазы, где стоят. Вы меня нервируете.

– Неужели? – ответила миссис Грешем и склонила голову набок, разглядывая большую вазу, как будто желала оценить творение своих рук.

– Вы прекрасно знаете, что да, а все потому, что боитесь сказать начистоту. Вы неспроста завели этот разговор.

– Я боюсь. Правда, – ответила миссис Грешем, по-прежнему поправляя веточки, составлявшие фон для ее букета. – Я боюсь, что мне припишут дурные мотивы. Я думала кое-что сказать, но струсила, поэтому не скажу. А теперь, если вам угодно, я через десять минут буду готова выйти с вами на прогулку.

Однако мисс Данстейбл не собиралась так это оставлять. И, честно говоря, приятельница поступила с ней не очень-то хорошо. Миссис Грешем следовало либо молчать с самого начала – что, возможно, было бы самым благоразумным, – либо с чистой совестью говорить без обиняков.

– Я ни шагу не сделаю из этой комнаты, – сказала мисс Данстейбл, – пока мы с вами не объяснимся. Что до приписывания дурных мотивов – я не знаю, до какой степени вы шутите и, по вашему выражению, говорите мне колкости, но вы не вправе думать, будто я могу заподозрить вас в чем-либо дурном. Если вы впрямь так думаете, то это предательство моей к вам любви. Если бы я поверила, что вы действительно думаете так, я не могла бы оставаться с вами в одном доме. Неужто вы не видите разницы между искренней дружбой и светской игрой в дружбу? Нет, я в это не верю и убеждена, что вы просто зло меня дразните.

И мисс Данстейбл в свой черед заходила взад-вперед по комнате.

– Я не буду вас дразнить, – сказала миссис Грешем, оставляя цветы и обнимая приятельницу за талию, – по крайней мере здесь, в этом доме, хотя вы сами порой дразнитесь, и очень жестоко.

– Мэри, вы зашли так далеко, что теперь поздно отступать. Скажите, что у вас на уме касательно меня, и я отвечу со всей искренностью.

Миссис Грешем уже немного раскаивалась, что завела этот разговор. Одно дело ронять ни к чему не обязывающие полушутливые намеки, которые, возможно, приведут к желаемой цели, и совсем другое – говорить напрямик. Она должна была раскрыть собственные желания и высказаться о предполагаемых желаниях подруги, и все это – не упоминая желания третьего лица.

– Хорошо, – сказала она. – Думаю, вы понимаете, о чем я.

– Думаю, что понимаю, – ответила мисс Данстейбл, – но это не избавляет вас от необходимости сказать все вслух. Не дело мне раскрывать душу в ответ на мои догадки о ваших мыслях, в то время как вы оберегаете себя, ограничиваясь намеками. Я ненавижу намеки так же, как нечестность. Я следую доктрине епископа. Magna est veritas.

– Ну, не знаю, – сказала миссис Грешем.

– А я знаю! – ответила мисс Данстейбл. – И потому говорите или молчите вовеки.

– Вот как раз это, – проговорила миссис Грешем.

– Что «это»?

– Фраза из молитвенника, конец которой вы сейчас произнесли. «Если кто знает причину либо законное препятствие, из-за которых эти двое не могут сочетаться священными узами брака, говорите. Спрашиваю первый раз». Известна ли вам такая причина, мисс Данстейбл?

– А вам, миссис Грешем?

– Нет, клянусь честью! – воскликнула младшая из дам, прикладывая руку к груди.

– Неужто не знаете? – почти резко спросила мисс Данстейбл, беря ее за локоть.

– Разумеется. Какая может быть причина? Если бы я ее знала, то не завела бы этот разговор. Я убеждена, что вы будете счастливы вместе. Конечно, одно препятствие есть, мы все это знаем. С ним надо разобраться.

– О чем вы? Какое препятствие?

– Ваши деньги.

– Пфуй! Разве они стали препятствием для вашего брака с Фрэнком Грешемом?

– Там все было совсем иначе. И, учитывая все, он дал мне куда больше, чем я ему. К тому же у меня совсем не было денег, когда… когда мы дали друг другу слово.

И глаза у нее увлажнились при мысли о тех событиях; все они изложены в хрониках графства, где любопытствующие читатели и читательницы могут с ними ознакомиться.

– Да, вы вышли замуж по любви. Я часто думаю, Мэри, что вы редкая счастливица: принести мужу такое богатство, точно зная, что полюбил он вас, когда вы ничего не имели.

– Да, я точно это знала. – И вновь слезы навернулись у миссис Грешем на глаза при воспоминании о дне, когда некий молодой человек явился к ней и самым решительным образом потребовал ее руки. Тогда она не была богатой наследницей. – Да, я знала точно. Но вы, моя дорогая, не можете вновь сделаться бедной. Если вы никому не можете доверять…

– Нет, я могу доверять ему. И в этом смысле полностью ему доверяю. Однако как мне узнать, расположен ли он ко мне?

– Разве вы не знаете, что вы ему дороги?

– Да, и леди Скэтчерд тоже.

– Мисс Данстейбл!

– А почему нет? Мы с ней не сильно отличаемся – обе вышли из одного класса.

– Не совсем так.

– Да, из одного класса, только я сумела пролезть к герцогам и герцогиням, а она довольствуется тем положением, которое определил ей Бог. Если я превосхожу ее ухищрениями, то она меня – естественностью.

– Вы сами знаете, что городите чепуху.

– Я думаю, мы с вами обе городим чепуху, абсолютную чепуху, словно восемнадцатилетние школьницы. Но в этом есть своя приятность, не правда ли? Ужасно было бы всегда говорить только разумное. Ладно, довольно глупостей; идемте гулять.

Разговор убедил миссис Грешем, что мисс Данстейбл не против задуманного ею плана. Однако в этом она уже некоторое время почти не сомневалась. Трудность заключалась в другой стороне, и миссис Грешем пока лишь удостоверилась, что может обещать дяде верный успех, если убедит его сделать предложение. Он должен был приехать в Боксолл-Хилл нынче вечером и прогостить еще день или два. Время было самое благоприятное. По крайней мере, так думала миссис Грешем.

Доктор и впрямь приехал и пробыл в Боксолл-Хилле обещанный срок, однако к его отъезду замысел миссис Грешем не осуществился. Доктор гостил у племянницы без обычного удовольствия и почти не вел с мисс Данстейбл дружеских разговоров, которые с некоторых пор вошли у них в привычку. Они не скрещивали клинки; доктор не обличал лондонскую жизнь дамы, та не подтрунивала над его сельскими обыкновениями. Они были учтивы друг с другом – на взгляд миссис Грешем, чересчур учтивы, – и за все время докторского визита не оставались с глазу на глаз больше чем на пять минут кряду. Миссис Грешем уже опасалась, что разрушила их дружбу, вместо того чтобы упрочить и превратить в более тесный союз!

И все же она считала, что начатую игру надо доиграть до конца. Ее вмешательство грозило обернуться к худу, если только не довести замысел до счастливого завершения. Ей было бы совестно перед мисс Данстейбл за вырванные у нее признания. В Лондоне миссис Грешем уже говорила с дядей, и тот, хоть и не выказал одобрения ее плану, не выразил и явного неодобрения. Посему она надеялась, что за эти три дня он подаст хоть какой-нибудь знак – по крайней мере ей; хоть как-то обнаружит свои мысли по этому поводу. Однако наступило утро его отъезда, а он так и не объяснился.

– Дядя, – сказала она в последние пять минут, когда он уже распрощался с мисс Данстейбл, – думали ли вы о том, что я сказала вам в Лондоне?

– Да, Мэри, конечно, думал. Когда мужчине в голову заронят подобную мысль, ее невозможно не обдумывать.

– И что дальше? Поговорите со мной об этом. Не будьте таким строгим и непохожим на себя.

– Мне почти нечего об этом сказать.

– Могу вас уверить, что, если вы захотите, у вас получится.

– Мэри, Мэри!

– Я не говорила бы так, не знай я твердо, что не поставлю вас в неловкое положение.

– Очень глупо с твоей стороны этого желать, дорогая, глупо толкать старика на безрассудство.

– Вовсе не глупо, потому что я знаю – вы оба станете от этого счастливее.

Доктор ничего не ответил, но, как всегда при расставании, нагнулся, чтобы племянница могла его поцеловать, и уехал, оставив ее почти в отчаянии от мысли, что она лишь зря мутила воду. Что подумает о ней мисс Данстейбл? Однако в тот вечер мисс Данстейбл вела себя со всегдашней своей спокойной веселостью.

В разговоре с племянницей доктор Торн назвал себя стариком, однако на самом деле ему было всего пятьдесят пять и возраст оставил на нем куда меньше следов, чем на большинстве его сверстников. Глядя на него, всякий сказал бы, что он вполне еще может жениться, если захочет, да и возраст невесты был не такой, чтобы назвать этот брак неуместным.

И все же доктор Торн почти стыдился, что позволил себе хотя бы задуматься над предложением племянницы. В то утро он сел на лошадь в Боксолл-Хилле (доктор всегда путешествовал по графству верхом) и медленно поехал в Грешемсбери, думая не столько о возможном браке, сколько о безрассудстве своих мыслей. Неужто он такой глупец, что на старости лет нарушает спокойное течение своей жизни подобными фантазиями? Разумеется, невозможно было помыслить о браке с мисс Данстейбл и не вспомнить о ее богатстве; а доктор всю жизнь гордился своим равнодушием к деньгам. Медицина была главным смыслом его существования, не только насущным хлебом, но и воздухом; и как он сможет заниматься ею в случае такой женитьбы? Мисс Данстейбл захочет, чтобы он переехал к ней в Лондон, и кем он там будет? Придатком к собственной жене, мужем одной из богатейших женщин города в глазах всего света, и ничем больше. Такая жизнь была бы для него несносна, и все же по пути домой он никак не мог выбросить эту мысль из головы. Доктор говорил себе, что к вечеру надо принять окончательное решение; он пообещал себе, что напишет племяннице и попросит ее отказаться от всей затеи. И тем не менее он продолжал раздумывать, какой образ жизни устроил бы его, если бы они с мисс Данстейбл и впрямь поженились.

В день приезда ему следовало навестить двух дам, у которых он бывал ежедневно, не считая своих отлучек из Грешемсбери. Первой из них – первой по всем соображениям в глазах местных жителей – была жена сквайра, леди Арабелла Грешем, давняя пациентка доктора. К ней он обычно заходил в середине дня, а затем, если удавалось отвертеться от ежедневного предложения сквайра отобедать в усадьбе, быстро перекусывал у себя дома и шел к другой даме, леди Скэтчерд. Во всяком случае, таким было его обыкновение в летние месяцы.

– Ну, доктор, как дела в Боксолл-Хилле? – спросил сквайр, подстерегший его на гравийной дорожке перед крыльцом. Летом сквайр постоянно маялся, не находя себе дела.

– Все хорошо, как я понимаю.

– Не знаю, что на Фрэнка нашло. Он как будто возненавидел Грешемсбери. Небось с головой занят выборами.

– О да. Он просил сказать, что скоро сюда заедет. Разумеется, его победа несомненна, так что ему нет надобности утруждаться.

– Счастливец! Все у него впереди, а не позади. Ладно, ладно, он самый замечательный малый на свете. Самый замечательный. И дайте-ка вспомнить, когда там у Мэри срок…

И они обменялись несколькими чрезвычайно важными словами на эту тему.

– А сейчас я загляну к леди Арабелле, – сказал доктор.

– Она вся извелась, – ответил сквайр. – Я только от нее.

– Надеюсь, ничего страшного?

– Ничего. Во всяком случае, ничего по вашей части, просто особенно не в духе, а это всегда оказывается по моей части. Вы, конечно, останетесь сегодня обедать?

– Не сегодня, сквайр.

– Вздор, непременно останетесь. Я на вас рассчитывал. У меня есть особо важная причина зазвать вас сегодня на обед – чрезвычайно важная.

Впрочем, у сквайра всегда были для этого особо важные причины.

– Очень сожалею, но сегодня никак не получится. Мне надо написать письмо, которое требуется хорошенько обдумать. Увижу ли я вас, когда пойду от ее милости?

Сквайр что-то буркнул и отвернулся – у него не осталось надежды развеять вечернюю скуку, – а доктор поднялся по лестнице к своей пациентке.

Леди Арабелла, хоть и не сказать, что болела, пациенткой была всегда. Не следует думать, будто она лежала в постели и глотала лекарства или вынуждена была отказываться от тех скучных развлечений, что разнообразили иногда ее скучную жизнь; однако ей нравилось считать себя немощной и иметь при себе врача, а поскольку врач, посланный ей судьбой, прекрасно все понимал, то и беды в этом большой не было.

– Я вся извелась, что не могу поехать к Мэри, – сказала леди Арабелла, после того как всегдашние вопросы о ее нездоровье остались позади.

– Мэри прекрасно себя чувствует и вскоре вас навестит.

– Умоляю, попросите ее не ездить. Она и не думала навещать меня, когда к тому не было и малейших помех, а путешествовать сейчас, в ее положении, было бы… – Леди Арабелла трагически покачала головой. – Только подумайте, как это важно, доктор, какая огромная ответственность на ней лежит.

– Поездка не причинила бы ей ни капли вреда, даже будь ответственность вдвое больше.

– Глупости, доктор, что вы мне такое говорите, будто я сама не знаю. Я очень возражала против ее переезда в Лондон этой весной, но, разумеется, никто меня не послушал. Как всегда. Думаю, мистер Грешем нарочно ездил в Боксолл-Хилл, чтобы уговорить ее ехать в Лондон. Да ему-то что? Он любит Фрэнка, но не умеет видеть дальше сегодняшнего дня. Никогда не умел, вы сами знаете, доктор.

– Поездка в Лондон была ей только на пользу, – ответил доктор Торн, пытаясь увести разговор от прегрешений сквайра.

– Я отлично помню, что, когда я была в том же положении, никто не считал, что такие поездки будут мне на пользу. Впрочем, возможно, с тех пор многое изменилось…

– Да, – ответил доктор. – Мы, врачи, выдвигаем меньше ограничений.

– Сама я не искала светских удовольствий в такое время, когда нужнее всего покой. Помню, когда я ждала Фрэнка… да и всех остальных… Но, как вы говорите, теперь все изменилось, и я уверена, Мэри умеет настоять на своем.

– Что вы, леди Арабелла, Мэри охотно осталась бы дома, если бы Фрэнк шевельнул хоть мизинцем.

– Я всегда так поступала. Слушалась мистера Грешема по малейшему намеку, но не вижу, чтобы такое смирение хоть как-то вознаграждалось. Конечно, в этом году, доктор, я была бы не прочь провести в Лондоне неделю-две. Вы вроде сказали, что мне нужно показаться сэру Омикрону.

– Я сказал, что не вижу возражений.

– Да, именно. И поскольку мистер Грешем знал, что я хочу поехать, он мог хотя бы предложить. Думаю, никаких денежных препятствий к этому не было.

– Но, насколько я понимаю, Мэри приглашала вас и Августу?

– Да, Мэри очень добра. Она действительно меня пригласила. Однако я прекрасно знаю, что Мэри не захочется тесниться в лондонском доме. Он и для нее одной недостаточно велик. И разумеется, моя сестра-графиня была бы счастлива видеть меня у себя. Однако всегда приятнее жить независимо, и, думаю, на две недели мистер Грешем мог бы это устроить. Я не просила такого, когда он был в стесненном положении, хотя, Бог свидетель, это случилось не по моей вине…

– Сквайр ненавидит Лондон. Он бы умер за две недели в тамошней духоте.

– Мог хотя бы предложить, чтобы сделать мне приятное. Десять против одного, что я бы не поехала. Что меня больнее всего ранит, так это его безразличие. Он только что был здесь, и поверите ли…

Однако доктор решил, что на сегодня жалоб уже наслушался.

– Интересно, как бы вам понравилось, леди Арабелла, если бы сквайр уезжал развлекаться, оставляя вас одну. Хотите верьте, хотите нет, но есть люди похуже мистера Грешема.

Леди Арабелла прекрасно понимала, что речь о ее брате, графе Де Курси. К этому доводу часто прибегали, чтобы заткнуть ей рот.

– Даже это было бы лучше, чем то, что он сидит тут без дела и только возится со своими гадкими собаками. Порой мне кажется, что он совсем опустился.

– Тут вы ошибаетесь, леди Арабелла, – сказал доктор, вставая и направляясь к выходу.

По пути он невольно думал, что эта фаза супружеской жизни не самая приятная. В глазах всего мира мистер Грешем и его жена были дружной парой. Они всегда жили в одном доме, выезжали только вместе, сидели в церкви на одной фамильной скамье и даже в самых диких мечтах о радостях новизны не помышляли о сэре Крессуэле Крессуэле. В некоторых смыслах – например, если взять длительность совместного проживания в родовом поместье Грешемсбери – их можно было назвать образцовой четой. И все же, насколько видел доктор, они не добавляли друг другу счастья. Безусловно, они любили друг друга, и окажись кто из них в серьезной опасности, другой болел бы за него сердцем, и все же трудно сказать, не лучше ли им было бы поодиночке.

Доктор, как всегда, пообедал в пять и в семь отправился к домику своей давней приятельницы леди Скэтчерд. Женщина она была простая, дочь работника, и замуж вышла за работника. Однако муж ее выбился в богачи – как рассказано в упомянутых выше хрониках, – и теперь его вдова была леди Скэтчерд с хорошеньким домиком и приличным капиталом. Она во всем являла полную противоположность леди Арабелле, однако под эгидой доктора дамы были до определенной степени знакомы. Ее семейную жизнь доктор Торн в свое время тоже наблюдал, и нельзя сказать, чтобы эти воспоминания были привлекательнее того, что он видел сейчас в Грешемсбери. Из двух дам доктор Торн, безусловно, предпочитал более смиренную и к ней заглядывал не как врач, а по-соседски.

– Ну, миледи, – сказал он (все называли леди Скэтчерд «миледи»), – как вам эти длинные летние дни? Розы у вас в два раза лучше, чем в усадьбе.

– Верно говорите, «длинные дни», доктор. Уж больно они длинные.

– Но не слишком. Полно вам жаловаться. Вы же не станете меня уверять, будто из-за чего-то несчастны. Не стоит, я все равно не поверю.

– Хм, не скажу, что я несчастна. Грех так говорить, живя в таком достатке.

– Думаю, да, – ответил доктор; не резко, а мягким дружеским тоном, ласково пожимая ее руку.

– Не хочу гневить Бога, я очень благодарна Ему за все. По крайней мере, стараюсь. Только, доктор, очень уж мне одиноко.

– Одиноко! Не более одиноко, чем мне.

– Вы – другое дело. Можете ходить в разные места. А что делать одинокой женщине? Вот что я вам скажу, доктор: я все бы отдала, чтобы снова увидеть моего Роджера в фартуке и с киркой в руке. Как хорошо я помню его в то время, когда он вечерами возвращался с работы!

– Но ведь вам тогда тяжело жилось, а, старушка? Лучше вам благодарить Бога за то, что теперь у вас есть.

– Я и благодарю. Я ведь уже сказала! – проговорила она немного даже сердито. – Просто очень уж грустно жить одной. Завидую Ханне, она сидит на кухне с Джемаймой. Я ее иногда прошу посидеть со мной, да она не хочет.

– Вам не следует ее просить, вы себя этим роняете.

– Да что мне до того? С тех пор как он умер, это все равно. Будь он жив, я могла бы заботиться о том, чтобы, как вы говорите, себя не ронять. Что ж, скоро я за ним уйду, и все это станет не важно.

– Все мы за ним уйдем рано или поздно, спору нет.

– Да, уж спору нет, голубчик. Вся наша жизнь – краткий срок, как говорит пастор Ориэл, когда ударяется в поэзию в своих проповедях. Только горько, доктор, когда двое женаты, если им не случится прожить этот срок вместе. Что ж, мне, верно, остается только мириться с этим, как другие мирятся. Вы ведь еще не уходите, доктор? Выпейте со мной чаю. Вы таких сливок, как у Ханны от олдернейской коровы, отродясь не пробовали. Пожалуйста, голубчик, останьтесь.

Однако доктор не соблазнился даже Ханниными сливками; ему нужно было написать письмо. Он отправился домой, обидев леди Скэтчерд своим уходом, как перед тем сквайра, и думал по пути, кто более неразумен в своих страданиях, его приятельница леди Арабелла или его приятельница леди Скэтчерд. Первая вечно жаловалась на живого мужа, который никогда не отказывал ей в любой умеренной прихоти, вторая вечно оплакивала умершего, который при жизни был крут характером и частенько обходился с ней жестоко и несправедливо.

Доктору надо было написать письмо, но он так еще и не решил окончательно, что в этом письме будет и даже кому его адресовать. Если держаться избранной точки зрения, следовало писать племяннице, миссис Грешем, а если бы он все же отважился на прыжок в неизвестность, надо было обратиться напрямую к мисс Данстейбл.

Он шел домой – не кратчайшей дорогой, а большим кругом, по узким аллеям между цветущими живыми изгородями, – в глубокой задумчивости. Ему сказали, что она хочет выйти за него замуж; так вправе ли он думать только о себе? Что до его гордости в отношении денег, действительно ли это достойное и мужественное чувство – или ложная гордость, которой надлежит стыдиться? Если его мотивы честны, с какой стати ему бояться чужого осуждения? Грустно жить в одиночестве, как справедливо сетовала леди Скэтчерд. С другой стороны, глядя на леди Скэтчерд и на другого своего друга и соседа, сквайра, доктор не видел особой притягательности брака. Так что он брел домой очень медленно, сцепив руки за спиной, в глубоком раздумье.

До дома он добрался, так и не придя к какому-нибудь решению. С тем же успехом можно было остаться на чай у леди Скэтчерд, поскольку теперь он сидел у себя в гостиной, в одиночестве, без пера и чернил, и медленно-медленно пил чай, оттягивая тягостную минуту. Одно он пообещал себе твердо – а именно, что до отхода ко сну письмо будет написано.

Покончив с чаем, уже почти в одиннадцать, он спустился в неприбранную комнатку за кладовой, где хранились его аптечные припасы. Комнатка эта обычно служила ему кабинетом, и здесь доктор наконец приступил к работе. Он по-прежнему был в сомнениях, но решил написать мисс Данстейбл, а потом прочитать, что получится. Он был почти уверен, что не отправит письмо, по крайней мере, так себе говорил, но почему бы не написать на пробу? Итак, доктор вывел:

Написав эти слова, он откинулся в кресле и посмотрел на лист бумаги. Как, скажите на милость, найти слова для того, что он хотел сказать? Доктор в жизни не писал таких писем, да и ничего сколько-нибудь похожего, и теперь непредвиденная сложность задачи совершенно его ошеломила. Еще с полчаса он смотрел на бумагу и уже почти готов был сдаться перед этой трудностью. Вновь и вновь он повторял себе, что писать надо совершенно просто и безыскусно, однако писать просто и безыскусно куда труднее, чем взобраться на ходули и жонглировать длинными словами с пафосом, судорогами и восклицательными знаками. Впрочем, наконец письмо было написано – без единого восклицательного знака.

Закончив письмо, он еще с полчаса размышлял, надо ли добавить что-нибудь про ее деньги. Не стоит ли сказать – допустим, в постскриптуме, – что в отношении своего капитала она вольна поступить, как сочтет нужным. По крайней мере, у него нет долгов, которые ей придется выплачивать, и собственного дохода ему вполне хватает для своих нужд. Однако примерно к часу ночи он решил, что этот вопрос лучше не трогать. Если она любит его и готова ему доверять и если она достойна его доверия, отсутствие такого пункта в письме не помешает ей ответить согласием; а если не доверяет, то никакие обещания не развеют ее сомнений. Так что доктор дважды перечитал письмо, запечатал и, взяв свечу, поднялся вместе с ним в спальню. Теперь, когда письмо было написано, казалось, что ему судьбой определено быть отправленным. Доктор писал его с мыслью посмотреть, как это будет выглядеть на бумаге; теперь не оставалось сомнений, что письмо надо отослать. Доктор улегся в постель, оставив письмо рядом на туалетном столике, а рано утром – так рано, что заставляет задуматься, уж не нарушила ли значимость письма его сон, – отправил его с нарочным в Боксолл-Хилл.

– Ответа ждать? – спросил мальчик.

– Нет, – сказал доктор. – Оставь письмо и возвращайся.

Летом в Боксолл-Хилле завтракали не слишком рано. Фрэнк Грешем, без сомнения, успел обойти ферму до того, как вернуться к молитвам, а его жена, вероятно, присматривала за взбиванием масла. Так или иначе, встретились они уже почти в десять, и, хотя гонец скакал из Грешемсбери почти два часа, мисс Данстейбл получила письмо еще в спальне, до того как оделась и спустилась к завтраку.

Она прочла его молча, и у горничной, которая была с ней в комнате, не возникло оснований заподозрить, что в письме есть что-то особенное. Мисс Данстейбл прочла его, тихонько сложила, убрала обратно в конверт и опустила на туалетный стол. Прошло целых пятнадцать минут, прежде чем она попросила служанку сходить и посмотреть, у себя ли еще миссис Грешем.

– Потому что мне надо увидеться с ней на пять минут, наедине, до завтрака, – сказала мисс Данстейбл.

– Предательница! Лживая бессовестная предательница! – были первые слова мисс Данстейбл, когда они с миссис Грешем оказались наедине.

– Что, что случилось?

– Я не думала, что в вас столько коварства и столько пошлого желания быть свахой. Вот гляньте. Прочтите первые четыре строки, не больше, остальное личное. Кто это навел вашего дядю на такую мысль?

– О мисс Данстейбл, я хочу прочесть все!

– Ну уж нет. Вы, небось, думаете, что письмо любовное, а на самом деле в нем о любви ни слова.

– Он сделал предложение, и я ужасно рада, я же знаю, вы его любите.

– Он пишет, что я старуха, и намекает, что я старая дура.

– Уверена, он ничего подобного не говорит.

– Ах! А я уверена, что говорит. Первое справедливо, и я на правду не обижаюсь, а что до второго, я не считаю себя дурой – по крайней мере в том смысле, в каком он пишет.

– Милая моя, дорогая, не надо так. Расскажите мне все без шуток.

– Что это за лицо, которому он верит столь безоговорочно? Ответьте.

– Я, конечно я. Никто другой не мог бы с ним об этом говорить. Конечно, я с ним говорила.

– И что вы ему сказали?

– Я…

– Давайте начистоту. И учтите, вы не имели права ничего ему говорить. Все прозвучавшее между нами было сказано по секрету. Но послушаем-ка, что вы ему сказали.

– Я сказала, что вы пойдете за него замуж, если он посватается.

Говоря, миссис Грешем с беспокойством глядела приятельнице в лицо, не зная, сердится та на нее или наоборот. Если сердится, то как же она обманула своего дядю!

– Вы сообщили ему это как факт?

– Я сказала, что мне так думается.

– В таком случае, полагаю, я обязана за него выйти. – И мисс Данстейбл в притворном отчаянии уронила письмо на пол.

– Милая моя, дорогая, бесценная! – воскликнула миссис Грешем, в слезах бросаясь приятельнице на грудь.

– Извольте быть почтительны к вашей новой тетушке, – сказала мисс Данстейбл. – А теперь отпустите меня и дайте мне закончить туалет.

Вскоре после полудня в Грешемсбери отправилось письмо следующего содержания:

– Итак, я женюсь на самой богатой женщине в Англии, – сказал себе доктор Торн, садясь в тот день за стол перед тарелкой с бараньей отбивной.

Легко представить, какие настроения царили в Пламстеде, когда жена ректора вернулась с дочкой, нареченной лорда Дубелло. Наследник маркиза Хартлтопа по своему богатству был самым завидным женихом своего времени; он также славился высокомерием и привередливостью; большая честь для дочери сельского священника стать избранницей такого человека. Мы видели, как мать счастливой невесты сообщила эту новость леди Лофтон, прикрывая гордость смирением, и как сама счастливая невеста принялась укладывать свои туалеты, будто и не желая похваляться новым величием.

И все же в Пламстеде торжествовали. Мать ощутила наконец, что полностью преуспела в главном деле своей жизни. В Лондоне она еще не вполне прочувствовала победу; к тому же были опасения, что в последний миг желанную награду вырвут из ее рук. Могло статься, что сын маркиза Хартлтопа подвержен родительскому влиянию и между Гризельдой и титулом воздвигнут преграды; однако ничего подобного не произошло. Архидьякон имел беседу с маркизом, а миссис Грантли – с маркизой, и, хотя высокие лица не выразили радости по случаю помолвки, никто из них не попытался ее расторгнуть. Лорд Дубелло все решал за себя сам – так хвалились между собой Грантли. Бедная Гризельда! Быть может, придет день, когда она уже не будет хвалиться своенравным характером супруга. Однако в Лондоне, как я уже сказал, семейство не смело ликовать; дело было по своей природе нервное, и самообольщение могло оказаться роковым. Теперь же, в Пламстеде, великая истина наконец предстала им во всем блеске своего великолепия.

У миссис Грантли была только одна дочь; воспитать ее и хорошо устроить стало для матери главным смыслом жизни. Что Гризельда – настоящая красавица, в Пламстеде знали уже давно; в ее скромности и благонравии тоже никто не сомневался. Однако отец порой намекал матери, что Гриззи не так умна, как ее братья.

– Ничего подобного, – отвечала миссис Грантли. – К тому же то, что ты называешь умом, для девушки вовсе не обязательно. Главное, что она прекрасно держится, а это даже ты отрицать не станешь.

Архидьякон и не думал это отрицать, а теперь вынужден был согласиться, что девушке и впрямь необязательно быть умной в его понимании.

Во все время семейного ликования архидьякона держали на вторых ролях и не особо допускали до свободных бесед с высоко вознесшейся дочерью. Надо отдать ему должное – он отказался участвовать в триумфальных разъездах по Барчестерским краям. Он поцеловал и благословил дочь, велел ей любить мужа и быть хорошей женой, однако в ее случае такие наставления казались неуместными и почти вульгарными, раз уж она превосходно исполнила свой долг и добыла себе маркиза. Девушке, которая собралась замуж за младшего священника или начинающего барристера, уместно напомнить обязанности положения, определенного ей Богом, однако представлялось чуть ли не дерзостью отечески поучать будущую маркизу.

– Думаю, у тебя нет ни малейших причин опасаться за ее поведение, – сказала миссис Грантли, – учитывая, как она вела себя до сих пор.

– Она всегда была хорошей девочкой, – ответил архидьякон, – однако на новом месте у нее будет очень много искушений.

– Она будет прекрасно вести себя на любом месте, – тщеславно объявила миссис Грантли.

И все равно даже архидьякон ступал теперь по Барчестеру чуть более горделивой походкой. Некогда – в последние годы жизни своего отца – он был первым человеком в соборной ограде. Настоятель был стар и слаб, а доктор Грантли обладал практически епископской властью. Однако с тех пор все изменилось. Назначили нового, враждебного ему епископа. Нынешний настоятель был доктору Грантли не только другом, но и свояком, и тем не менее с его появлением влияние архидьякона ослабело; певчие уже не ловили каждое его слово, а младшие каноники при встречах в барчестерских церковных кругах улыбались в ответ на его улыбку менее подобострастно. С известием о помолвке Гризельды ему вернулась прежняя значимость. В глазах многих архидьякон – тесть маркиза был не ниже епископа. Доктор Грантли не говорил о новых родственных связях ни с кем, кроме настоятеля, но помнил про них и ощущал вокруг своей головы отблески их славы.

Однако миссис Грантли двигалась в нескончаемой процессии рукоплесканий. Не следует думать, будто она все время говорила с друзьями и соседями о лорде Дубелло и маркизе: ей хватало ума придерживать язык. С объявления о помолвке миссис Грантли почти не упоминала фамилию Хартлтоп за пределами домашнего круга. Но она с удивительной даже для себя легкостью вступила в роль влиятельной дамы. Она наносила утренние визиты так, будто считала своей обязанностью быть любезной с мелкопоместным дворянством. Она изумила свою сестру, жену настоятеля, величавой простотой манер, а к миссис Прауди была так снисходительна, что чуть не сразила ее насмерть.

«Я с ней еще поквитаюсь», – сказала себе миссис Прауди, которая со времени известия о помолвке Гризельды выяснила различные крайне неприглядные обстоятельства, касающиеся семейства Хартлтоп.

Сама Гризельда в процессиях исполняла роль восточного божка. Она принимала ласки матери, улыбалась, когда та расточала ей хвалы, но, очевидно, глубоко прятала свое торжество. Ни с кем она не обсуждала свою помолвку и насмерть обидела старушку-экономку, не пожелав говорить о будущем хозяйстве в доме супруга. С тетей, миссис Эйрбин, которая изо всех сил пыталась вызвать ее на сердечный разговор, она была совершенно бесстрастна. «Да, тетя, конечно», или «Я подумаю об этом, тетя Элинор», или «Конечно, я так и сделаю, если лорд Дубелло пожелает». Ничего другого от Гризельды было не добиться, и после полудюжины безуспешных попыток миссис Эйрбин от нее отступилась.

Однако оставался вопрос нарядов – свадебного приданого! Ехидные люди говорят, что человека делает портной. Будь я из их числа, я бы уверенно сказал, что невесту делает модистка. Приданое служит рубежом между двумя стадиями женской жизни – девичеством и замужеством. Без него невеста едва ли была бы невестой. Девушка, выходящая замуж без заранее изготовленных туалетов, вошла бы в новое состояние без всякой разделительной линии. Вступив в обладание предсвадебным великолепием, она делается невестой, когда же приходит время уложить его в сундуки, становится женой.

При обсуждении этого предмета с Гризельды совершенно слетало ее бесстрастие. Она трудилась прилежно, неторопливо, почти торжественно, как будто грешно подходить к такому делу со спешкой. Даже мать была поражена величием ее замыслов и глубиной теорий. Не следует думать, будто Гризельда сразу приступила к квинтэссенции своего положения, внешнему покрову кивота – сиречь подвенечному платью. Как великий поэт шаг за шагом проникается вдохновением для кульминации своей эпической поэмы, так Гризельда медленно приближалась к священной земле, где воссядет со своим синклитом, дабы обсудить характер, фасон, крой, колорит и отделку будущего грандиозного облачения. О нет, прежде надлежало сделать многое другое; и как уже упомянутый мною поэт сперва взывает к музе, затем постепенно выводит на сцену мелкие события, так и Гризельда со священным жаром прибегла к помощи матери, а затем составила список белья, которому предстояло стать фундаментом для зримой роскоши ее приданого.

Деньги препятствием не были. Мы все знаем, что это значит, и часто, слыша такие слова, понимаем, что показного блеска рассчитывают достичь как можно более дешевой ценой. Однако в данном случае деньги препятствием не были – во всяком случае, такие деньги, которые можно потратить на женскую одежду, исключая драгоценности. Касательно бриллиантов и тому подобного архидьякон сразу объявил, что возьмет дело в свои руки – разве что лорд Дубелло или кто-нибудь еще с хартлтопской стороны захочет поучаствовать в выборе. Миссис Грантли это вовсе не огорчило. Как женщина разумная, она боялась подвергать себя опасному искушению ювелирных лавок. Но во всем, относящемся до шелков и атласов – в вопросе французских шляпок, муслина, бархата, амазонок, искусственных цветов, сеточек на голову, эмалевых пряжек, золотого шитья и механических нижних юбок, а равно туфель, перчаток, корсетов, чулок, белья, фланели и ситца, – деньги, в разумных пределах, препятствия не составляли. Посему Гризельда Грантли приступила к трудам с прилежанием и похвальным упорством.

– Надеюсь, она будет счастлива, – сказала сестре миссис Эйрбин, когда они вместе сидели в гостиной настоятельского дома.

– Да я в этом уверена. Из-за чего бы ей быть несчастной? – ответила мать.

– Не из-за чего, конечно, но просто в глазах света она поднимается на ступень много выше собственной, так что невольно за нее волнуешься.

– Я бы сильнее волновалась, если бы она выходила за бедняка, – заметила миссис Грантли. – Мне всегда казалось, что Гризельда создана для высокого положения. Ты видела, как спокойно она это восприняла, как будто так ей и положено по праву. На мой взгляд, нет опасности, что новое положение вскружит ей голову, если ты об этом.

– Я думала скорее о ее сердце, – проговорила миссис Эйрбин.

– Она не согласилась бы выйти за лорда Дубелло, если б не любила его, – с чрезмерной поспешностью возразила ее сестра.

– Я не совсем об этом, Сьюзен. Уверена, что она не согласилась бы выйти за него без любви. Но среди пышности большого света трудно сохранить чистоту сердца, а особенно девушке, которая выросла в совершенно другом кругу и не привыкла к такому с малолетства.

– Не понимаю, о какой чистоте сердца ты говоришь, – раздраженно ответила миссис Грантли. – Если она будет исполнять свой долг, любить мужа и достойно занимать положение, назначенное ей Богом, я не вижу причин желать чего-то еще. По-моему, не дело запугивать девушку, когда та только вступает в новую жизнь.

– О нет, я не собираюсь ее запугивать. И, мне думается, Гризельду запугать сложно.

– Надеюсь. Главное в девушке – привитое ей понимание женского долга. Моя дочь такова, какой я ее воспитала, и хотя мне негоже хвастаться, должна сказать, что не вижу причин желать в ней какой-нибудь перемены.

На этом разговор и кончился.

В число родственников, которые дивились судьбе Гризельды, но почти по этому поводу не высказывались, входил и ее дед, мистер Хардинг. Он был старый священник, очень простой в обхождении и занимавший скромное место соборного регента. Дочь, миссис Грантли, любила его, а зять-архидьякон относился к нему пусть не всегда с глубочайшим почтением, но всегда с вниманием и заботой. Однако пламстедская молодежь не слишком его уважала. Он был беднее прочей их родни и не стремился занять высокое место в барсетширских кругах. К тому же в последние годы сердце его больше лежало к дому настоятеля, куда он мало-помалу позволил переманить себя с городской квартиры. У мистера Хардинга была спальня в настоятельском доме, кресло в настоятельской библиотеке и уголок дивана в гостиной настоятельской супруги. Таким образом, от него не требовалось большого участия в предстоящей свадьбе, но все же он должен был поздравить внучку – и, быть может, преподать ей какой-нибудь совет.

– Гриззи, голубушка, – сказал он (мистер Хардинг всегда называл внучку «Гриззи», но ту это ласковое обращение не радовало), – подойди-ка, поцелуй меня и дай мне от всей души поздравить тебя с возвышением.

– Спасибо, дедушка, – проговорила она, чуть касаясь губами его лба.

Губки ее были теперь священны, и поцелуи их предназначались для более аристократических лбов, чем у старого регента. Ибо мистер Хардинг по-прежнему каждое воскресенье пел в соборе литанию, стоя за привычным пюпитром, и Гризельде думалось, что Хартлтопам будет неприятно об этом узнать. Архидьякон и настоятель – нестыдное родство, и будь ее дед пребендарием, Гризельда могла бы с ним смириться, теперь же в ее глазах он почти позорил семью, занимая в свои лета столь низкую церковную должность. Так что она поцеловала его небрежно и решила, что разговор их будет коротким.

– Ты будешь знатной дамой, Гриззи, – продолжал он.

– Хм! – ответила она.

А что можно сказать на такое обращение?

– Я надеюсь, ты будешь счастлива – и принесешь счастье другим.

– Надеюсь.

– Но всегда думай прежде о счастье других, голубушка. Заботься о счастье тех, кто вокруг тебя, и сама будешь счастлива. Ты же понимаешь, о чем я?

– Да, понимаю.

Говоря, мистер Хардинг по-прежнему держал ее ладонь, но Гризельда покорялась этому неохотно и как будто бы даже с желанием выдернуть руку.

– И, Гриззи… думаю, богатой графине быть счастливой не труднее, чем простой молочнице…

Гризельда легонько вскинула голову, чему были две причины. Во-первых, дедушка понизил ее в титуле: ей предстояло стать богатой маркизой. Во-вторых, ее оскорбило сравнение с молочницей.

– Ничуть не труднее, думаю, – продолжал он, – хотя другие тебе скажут, что это не так. Однако, будь то графиня или молочница, все зависит от самой женщины. Сам по себе графский титул не сделает тебя счастливой.

– Лорд Дубелло сейчас только виконт, – ответила Гризельда. – В семействе нет графского титула.

– А… не знал. – Мистер Хардинг выпустил руку внучки и больше уже не докучал ей советами.

Епископ и миссис Прауди после возвращения миссис Грантли посетили Пламстед, и пламстедские дамы, разумеется, вернули визит. Вполне естественно, что между семействами Грантли и Прауди царила ненависть. И те и другие были люди по существу церковные, а их взгляды по церковным вопросам разнились, как небо и земля. Они вели борьбу за верховенство в епархии, и ни одно семейство еще не победило настолько, чтобы проявить великодушие к побежденному. Так что они друг друга ненавидели, и ненависть эта в свое время привела к полному отказу даже от тех знаков вежливости, какие необходимы между епископом и духовенством его епархии. Со временем, впрочем, распря поутихла, и дамы вновь стали обмениваться визитами.

Однако помолвка Гризельды совершенно вывела миссис Прауди из равновесия. Неудача, постигшая Грантли в недавнем деле с епископскими кафедрами, ненадолго смягчила епископшу. Она могла говорить о бедной миссис Грантли!

– Она вне себя от горя, такой удар, да еще и во второй раз! – восклицала миссис Прауди с приличествующим сочувствием.

Теперь сочувствию пришел конец. Оливия Прауди только что согласилась выйти за вдового проповедника из приходской церкви в Бетнал-Грине, отца троих детей, целиком зависящего в своем пропитании от платы за церковные скамьи, а Гризельда Грантли помолвлена с единственным сыном маркиза Хартлтопа! Предписывая женщинам прощать врагов, нельзя распространять это требование на такого рода обиды.

И все же отвага миссис Прауди была не сломлена; ничто не могло сломить ее отвагу. Вскоре после возвращения в Барчестер они с Оливией (Оливию насилу удалось уломать) поехали в Пламстед и, не застав Грантли дома, оставили карточки. Теперь, приличествующее время спустя, миссис Грантли и Гризельда вернули визит. Мисс Грантли увиделась с дамами Прауди впервые после объявления о ее помолвке.

Первые комплименты, которыми они обменялись, можно сравнить с цветами на розовом кусте. Цветы эти прекрасны для глаз, но растут так близко к шипам, что рвать их опасно. Покуда комплименты оставались на кусте, покуда не делалась попытка насладиться ими вблизи, они выглядели безобидными, однако палец, протянутый к ним, тут же оказывался исколот.

– Конечно, для Гризельды это великолепная партия, – прошептала миссис Грантли с кротостью, которая обезоружила бы любого врага, кроме миссис Прауди, – но и в других отношениях брак как нельзя более удачный.

– Не сомневаюсь, – ответила миссис Прауди.

– Лорд Дубелло полностью самостоятелен в своих решениях, – продолжала миссис Грантли, и в ее смиренном шепоте прозвучала чуть ощутимая нотка торжества.

– И, судя по всему, что я о нем слышала, таким и останется, – ответила миссис Прауди.

Уколотый палец отдернулся, и на нем выступила капелька крови.

– Разумеете, его содержа… – И миссис Прауди, продолжавшая рассыпать свои комплименты, зашептала в самое ухо миссис Грантли, чтобы не услышали девицы.

– Я ни о чем таком не слышала, – проговорила миссис Грантли, подбираясь, – и не верю ни единому слову.

– О, я могу ошибаться; надеюсь, что так. Однако молодые люди есть молодые люди, а дети следуют примеру родителей. Полагаю, теперь вы будете часто видеться с герцогом Омниумом.

Однако миссис Грантли была не из тех, кто безропотно позволит себя топтать; и, хотя она была изранена шипами, у нее еще оставались силы сражаться. Она очень спокойно сказала несколько слов о герцоге Омниуме, упомянув его просто как одного из барсетширских землевладельцев, затем с самой обворожительной улыбкой выразила надежду вскорости свести знакомство с мистером Тиклером и при этом отвесила маленький изящный поклон в сторону Оливии. Мистер Тиклер был тот самый достойный священнослужитель из приходской церкви в Бетнал-Грине.

– Он будет здесь в августе, – вставила Оливия, отважно решившая не стыдиться жениха.

– К тому времени вы уже будете блистать в Европе, моя дорогая, – сказала миссис Прауди Гризельде. – Лорда Дубелло хорошо знают в Бад-Гомбурге, Бад-Эмсе и других подобных местах; вы почувствуете себя как дома.

– Мы поедем в Рим, – величаво проговорила Гризельда.

– Полагаю, мистер Тиклер скоро переберется в епархию, – заметила миссис Грантли. – Помню, о нем очень хорошо отзывался его близкий друг мистер Слоуп.

Слова эти могли означать только одно: миссис Грантли сочла, что пришло время дать последний смертный бой, не щадя и не прося пощады. Любое упоминание о мистере Слоупе действовало на миссис Прауди, как красная тряпка на быка, однако упомянуть его в дружеской связке с будущим зятем миссис Прауди значило привести ее в бешенство. Мало того: мистер Слоуп некогда питал дерзкие надежды в отношении мисс Оливии Прауди – надежды, которые сама барышня не находила чересчур дерзкими. Все это миссис Грантли знала и, даже зная, посмела упомянуть его имя.

Лицо миссис Прауди побагровело от гнева, старательная улыбка и светские манеры уступили место оскорбленной натуре.

– Упомянутый вами человек, миссис Грантли, никогда не был другом мистера Тиклера, – сказала она.

– Надо же. Быть может, я ошиблась. Точно помню, что слышала, как мистер Слоуп о нем говорил.

– Когда мистер Слоуп ухлестывал за вашей сестрой, миссис Грантли, и она его поощряла, вы, быть может, виделись с ним чаще, чем я.

– Миссис Прауди, такого никогда не было.

– Мне известно, что архидьякон был в этом убежден и сильно сокрушался.

Этого миссис Грантли, увы, отрицать не могла.

– Архидьякон, возможно, и заблуждался насчет мистера Слоупа, как и некоторые другие в Барчестере, – сказала она. – Однако, если не ошибаюсь, именно вы, миссис Прауди, привезли его сюда.

Сейчас миссис Грантли могла бы нанести противнице смертельную рану, намекнув на прежнее увлечение бедной Оливии, но она была не лишена великодушия и даже в пылу схватки щадила юных и нежных.

– Когда я приехала сюда, миссис Грантли, я и не помышляла, какую испорченность можно встретить в самом сердце кафедрального города, – сказала миссис Прауди.

– Тогда, ради дорогой Оливии, не привозите мистера Тиклера в Барчестер.

– Мистер Тиклер – человек высоконравственный и глубоко религиозный. Я желала бы, чтобы все были так же спокойны за будущее своих дочерей, как и я.

– Да, я знаю, что он человек семейный, и это большое преимущество, – сказала миссис Грантли, вставая. – Всего доброго, миссис Прауди, до свидания, Оливия.

– Много лучше, чем…

Однако удар пришелся по пустому воздуху; миссис Грантли уже шла по лестнице, а Оливия звонила служанке, чтобы та открыла парадную дверь.

Миссис Грантли, садясь в экипаж, слегка улыбнулась, вспоминая стычку, а усевшись, тихонько пожала дочери руку. Однако лицо миссис Прауди после ухода противницы были темно, как Ахерон, и она сердито велела дочери заняться делом.

– Мистер Тиклер будет справедливо недоволен, если ты на твоем новом месте станешь предаваться праздности.

Посему, думаю, можно сказать, что из этой схватки миссис Грантли вышла победительницей.

Вечером того дня, когда Люси имела беседу с леди Лофтон, настоятель обедал в доме фрамлейского священника. Они были знакомы с тех пор, как Робартс получил приход в Барчестерской епархии, а теперь, когда тот сделался членом капитула, стали почти друзьями. Настоятель восхищался тем, как увезли детей бедного мистера Кроули, и готов был открыть сердце всему фрамлейскому семейству. Ему предстояло ехать домой, так что после обеда он задержался всего на полчаса, но за это время много сказал о Кроули, очень хвалил Робартса за его роль доброго самаритянина, а потом осторожно сообщил, что ему, настоятелю, перед отъездом стало известно о документе, находящемся у неких лиц и позволяющем взять под арест то ли имущество фрамлейского викария, то ли его самого.

Вообще-то, сведения эти сообщили настоятелю как раз для того, чтобы он предостерег Робартса, но доктор Эйрбин оттягивал неприятный разговор до последней минуты.

– Надеюсь, вы не расцените это как вмешательство в ваши дела, – смущенно проговорил он.

– Нет-нет, что вы, – ответил Марк. Сердце у него упало, и он не знал, как об этом и говорить.

– Я в подобных вопросах не разбираюсь, но, наверное, на вашем месте обратился бы к юристу. Надеюсь, такой ужасной крайности, как арест, можно избежать.

– Дело чрезвычайное сложное, – начал оправдываться Марк. – Хотя с меня требуют эти деньги, я ни шиллинга из них не получил.

– Однако на векселях стоит ваше имя!

– Да, я подписал векселя, но только чтобы выручить друга.

На этом настоятель, исполнив свое дело, распрощался и уехал. Он не понимал, как священник в положении мистера Робартса мог из дружбы подписать вексель, который не имеет возможности погасить!

В тот вечер и Марк, и его жена были очень несчастны. До сих пор он надеялся, что до судебного преследования дело не дойдет, что какая-нибудь непредвиденная случайность его выручит или что держатели векселей согласятся на небольшие постепенные выплаты; теперь, судя по всему, наступила ужасная развязка. От жены он больше ничего не скрывал. Обратиться к юристу? И если да, то к какому? И если удастся найти юриста, что ему сказать? Миссис Робартс предложила открыться леди Лофтон, однако Марк считал это для себя невозможным.

– Она решит, что я выпрашиваю у нее эти деньги в долг, – сказал он.

На следующее утро Марк все-таки поехал в Барчестер, страшась, впрочем, что его арестуют по дороге, и поговорил с юристом. За время его отсутствия в викариате побывали двое: некий субъект, передавший через служанку бумагу с приглашением явиться – и не на обед – к одному из местных судей, и сама леди Лофтон.

Миссис Робартс как раз собиралась во Фрамли-Корт. Раньше она навестила бы леди Лофтон сразу по ее возвращении из Лондона, но за последнее время многое изменилось. История с Люси развела их, как бы они ни хотели сохранить прежние отношения. Миссис Робартс чувствовала, что отдаляется от Фрамли-Корта. Она реже бывала в усадьбе, леди Лофтон писала ей из Лондона меньше, чем в прошлые годы, и не так безусловно доверяла в приходских делах. Миссис Робартс не обижалась, понимая в глубине души, что иначе и быть не может. Она горевала, но что тут было поделать? Она не могла винить Люси и не могла винить леди Лофтон. Правда, она винила лорда Лофтона, но вслух это высказывала только мужу.

Впрочем, она уже вполне готова была пойти в усадьбу и принять на себя первый удар материнских доводов, когда ее остановило появление леди Лофтон. Если бы не злополучная история с Люси, которую они при встрече никак не могли обойти молчанием, у них было бы двадцать предметов для приятного или хотя бы не тягостного разговора. А главное, на душе камнем лежали эти ужасные векселя. В ту минуту, как леди Лофтон прошла мимо окна гостиной, Фанни держала в руке приглашение от судьи. Не лучше ли рассказать все начистоту вопреки нежеланию Марка? Возможно, это и впрямь было лучше, вот только она никогда не шла против воли мужа. Так что миссис Робартс убрала письмо в свой письменный ящичек, решив, что еще подумает, как быть.

Разумеется, они сердечно обнялись. «Милая Фанни» и «дорогая леди Лофтон» прозвучало со всегдашней искренней теплотой. За этим последовали вопросы о детях и школе. Минуту-две миссис Робартс надеялась, что имя Люси между ними не прозвучит. Если бы леди Лофтон предпочла не заводить этот разговор, сама Фанни не стала бы его начинать. Немного поговорили о младенце миссис Подженс, затем леди Лофтон спросила, одна ли Фанни дома.

– Да, – ответила та. – Марк уехал в Барчестер.

– Надеюсь, я скоро смогу его увидеть. Может быть, он заглянет ко мне завтра? Я была бы рада, если бы вы завтра у меня пообедали.

– Боюсь, завтра не получится, леди Лофтон, но Марк, я уверена, к вам зайдет.

– О, почему вам не пообедать у меня? Надеюсь, между нами нет никакой перемены, Фанни?

И леди Лофтон посмотрела так, что Фанни чуть не бросилась ей на шею. Где еще она найдет такого верного и любящего друга? В ком еще есть столько искренности и доброты?

– Перемены? Нет, надеюсь, что нет, леди Лофтон. – И при этих словах слезы выступили у нее на глазах.

– А я думаю, что есть, раз вы не приходите ко мне по-прежнему. Вы всегда обедали у меня в день после моего приезда, и это даже не обсуждалось.

И что бедняжка могла на это сказать?

– У нас вчера была страшная суматоха из-за бедной миссис Кроули, и настоятель приехал обедать – он навещал своего друга в Хогглстоке.

– Я слышала про ее болезнь и обязательно съезжу узнать, какая нужна помощь. А вы, Фанни, не смейте туда ездить, слышите меня? У вас дети! Я вас не прощу, если узнаю, что вы там были.

Миссис Робартс рассказала, как Люси отправила детей во Фрамли, а сама осталась в Хогглстоке ухаживать за миссис Кроули. При этом она старалась не превозносить Люси так, как сделала бы в других обстоятельствах, однако не могла не упомянуть ее доброту. Расхваливать сейчас Люси было бы жестоко по отношению к леди Лофтон, а не сказать ничего было бы несправедливостью.

– Так она сейчас у миссис Кроули? – спросила леди Лофтон.

– Да, Марк оставил ее там вчера вечером.

– А четверо детей у вас в доме?

– Не совсем в доме, во всяком случае пока. Мы устроили что-то вроде карантинного госпиталя над каретным сараем.

– Это где Стаббсы живут?

– Да, Стаббс с женой перебрался в дом, а дети будут там, пока врач не скажет, что нет опасности заразиться. Я еще сама не видела моих гостей, – с неловким смешком проговорила миссис Робартс.

– Надо же, какие вы быстрые! – сказала леди Лофтон. – Так Люси сейчас там! Вот уж не думала, что мистер Кроули отпустит детей.

– Он бы не отпустил, но Люси с Марком их похитили. Настоятель мне все расписал в красках. Люси вывела их по двое и усадила в коляску, а потом Марк погнал галопом, а мистер Кроули стоял на дороге и кричал им вслед. Настоятель там был и все видел.

– Я смотрю, ваша мисс Люси очень решительная барышня, когда что вобьет себе в голову, – сказала леди Лофтон. С самого прихода она стояла на ногах, но сейчас наконец села.

– Да, – упавшим голосом ответила миссис Робартс; приближался разговор, которого она так надеялась избежать.

– Очень решительная барышня, – повторила леди Лофтон. – Конечно, моя дорогая Фанни, вы все знаете про Людвига и вашу золовку?

– Да, она мне рассказала.

– Это очень огорчительно, очень.

– Я не считаю Люси в чем-либо виноватой, – сказала миссис Робартс, и кровь бросилась ей в лицо.

– Не кидайтесь защищать ее, дорогая, пока никто на нее не нападает. Так обычно делают люди, неуверенные в своей правоте.

– Но в случае Люси я совершенно уверена в своей правоте; я убеждена, что ее не в чем упрекнуть.

– Я знаю, какой вы бываете упрямой, Фанни, когда считаете своим долгом за кого-то вступиться. Вы рыцарь почище Дон Кихота. Только вы хватаетесь за копье и щит, когда врага и в помине нет. Впрочем, все вы, донкихоты, такие.

«Может быть, враг притаился в засаде», – подумала миссис Робартс про себя, но вслух этого сказать не посмела и оттого промолчала.

– Я только надеюсь, – продолжала леди Лофтон, – что вы за моей спиной так же рьяно сражаетесь за меня.

– Но на вас никто не хочет бросить тень, не то что на бедняжку Люси.

– Разве? Нет, Фанни, вы видите не всё. Мне, как и другим, не всегда светит солнце; ливни и ветры губят и мои самые прекрасные цветы, как и у нее, бедняжки. Дорогая Фанни, надеюсь, ваше небо долго не омрачится. Вы созданы для тихого безоблачного счастья.

Тут миссис Робартс все-таки встала и обняла ее, спрятав таким образом брызнувшие из глаз слезы. Тихое безоблачное счастье! Тучи уже собрались на ее горизонте, вот-вот разразится гроза. Что сулит роковое приглашение, которое лежало сейчас в ящичке под локтем у леди Лофтон?

– Но я пришла сюда не каркать по-вороньи, – сказала леди Лофтон, мягко отстраняя ее от себя. – Наверное, у всех у нас есть свои горести, но я совершенно убеждена, что, если мы будем честно следовать долгу, у нас будут и утешения, и даже радости. А теперь, дорогая, давайте обсудим это несчастное дело. Не по-нашему было бы молчать друг с другом, ведь правда?

– Да, наверное, – ответила миссис Робартс.

– Мы бы думали друг о друге хуже, чем есть, – каждая о мыслях другой. Так вот, некоторое время назад, когда я говорила с вами про вашу золовку и Людвига… вы ведь помните?

– Помню, конечно.

– Мы обе тогда думали, что настоящей опасности нет. Скажу честно, я полагала и надеялась, что его сердце отдано другой, но тут я совершенно ошибалась; напрасно так думала и напрасно этого хотела.

Миссис Робартс прекрасно поняла, что леди Лофтон говорит о Гризельде Грантли, но сочла за лучшее промолчать. Впрочем, она помнила, как вспыхнули глаза Люси при словах о возможности такого брака, и невольно порадовалась, что затея леди Лофтон не осуществилась.

– Я совершенно не осуждаю мисс Робартс за то, что произошло с тех пор, – продолжала ее милость, – и очень прошу вас это понять.

– Я не вижу, как ее вообще можно осуждать. Она вела себя так благородно!

– Незачем разбираться, можно или нельзя. Довольно того, что я ее не осуждаю.

– Мне кажется, не довольно, – упрямо возразила миссис Робартс.

– Вот как? – И ее милость подняла брови.

– Да. Только подумайте, что Люси сделала и делает. Если бы она приняла предложение вашего сына, не представляю, как вы могли бы ее по справедливости упрекнуть. Я вовсе не хочу сказать, что я бы ей это посоветовала…

– Рада слышать, Фанни.

– Я вообще ничего ей не советовала, в моих советах не было нужды. Я лучше кого-либо знаю, что Люси сама ясно видит, как ей поступить. Я бы побоялась что-нибудь советовать такой сильной и самоотверженной натуре. Сейчас она приносит себя в жертву, чтобы не внести разлад между вами и вашим сыном. Если хотите знать мое мнение, леди Лофтон, думаю, вы должны быть очень ей благодарны. Правда. А что вы ее не осуждаете… да что она сделала предосудительного?

– Дон Кихот на коне! – воскликнула леди Лофтон. – Фанни, я всегда буду звать вас Дон Кихотом и когда-нибудь найду человека, который запишет ваши приключения. Но истина в том, что была допущена неосторожность. Можете называть это моей неосторожностью, если хотите, хоть я не вижу, за что меня можно упрекнуть. Я не могла не приглашать мисс Робартс к себе и не могла выставить сына из моего дома. Собственно, обычная история.

– Вот именно, история эта стара как мир и будет продолжаться, покуда люди рождаются на свет. И она не в наших руках, а в Божьих.

– Но, деточка, отсюда не следует, что каждый молодой джентльмен и каждая барышня должны влюбляться друг в друга при первой встрече! Это было бы очень несуразное учение.

– Я такого и не говорила. Лорд Лофтон и мисс Грантли не влюбились друг в друга, хотя вы того желали. Но разве не так же естественно, что вместо этого друг друга полюбили лорд Лофтон и Люси?

– Обычно, Фанни, девушки не дают воли чувствам, пока не убедятся в одобрении друзей.

– А богатым молодым джентльменам можно забавляться как угодно! Знаю, так принято считать, но не могу с этим согласиться. Ужасные терзания, которые выпали Люси, заставляют меня возмущаться против этого взгляда. Как только она заподозрила опасность, она стала всячески его избегать. Перестала бывать во Фрамли-Корте, и вы сами это заметили. Почти не выходила из дому, чтобы с ним не встретиться. Готова была прятаться, пока он не уедет. Но он сам пришел сюда, когда меня не было дома, настоял на встрече. Что ей было делать? Она пыталась уйти, но он остановил ее в дверях. Неужто она виновата, что он сделал ей предложение?

– Голубушка, никто такого и не говорит.

– Но вы именно это говорили, когда сказали, что девушки не должны без разрешения давать воли чувствам. Он высказал ей все, что ему заблагорассудилось, здесь, на этом самом месте, хотя она умоляла его молчать. Я не могу в точности повторить ее слова, но она точно умоляла.

– Я не сомневаюсь, что она вела себя достойно.

– Но он… он настаивал и упрашивал ее выйти за него замуж. Тогда она отвергла его, леди Лофтон, – не из кокетства, как иные девушки, дабы набить себе цену, но твердо – и, да простит ее Бог, сказала неправду. Зная ваши чувства и зная, как на это посмотрят все вокруг, она объявила, что не любит его. Что еще она могла ради вас сделать?

И миссис Робартс замолчала, ожидая ответа.

– Я подожду, когда вы договорите, Фанни.

– Вы говорили о девушках, которые дают волю своему чувству. Люси так не поступила. Она занималась обычными делами совершенно как прежде. Она даже мне ничего не сказала, во всяком случае тогда. Она полюбила вашего сына, но считала это несчастьем и силилась себя побороть. Потом нас достиг слух, что ваш сын обручился или вот-вот обручится с мисс Грантли.

– Совершенно ложный слух.

– Да, теперь мы это знаем, но тогда Люси этого не знала. Конечно, она терзалась, но терзалась молча. – Миссис Робартс вспомнила поездку в коляске, когда хлестали бедняжку Пака. – Она не жаловалась, что он дурно с ней поступил, даже себе не жаловалась. Она отказала ему, и значит, в том, что касается его, между ними все было кончено.

– Само собой.

– А вот и вовсе не само собой, леди Лофтон. Он вернулся из Лондона во Фрамли, с тем чтобы повторить предложение. Послал за ее братом. Вы говорите, что барышне следует дождаться одобрения своих близких. Кто в данном случае были близкие Люси?

– Вы и мистер Робартс, разумеется.

– Вот именно; единственные ее близкие. Так вот, лорд Лофтон послал за Марком и повторил предложение ему. Учтите, Марк ни о чем не подозревал, так что можете вообразить, как он удивился. Лорд Лофтон повторил свое предложение самым формальным образом и спросил позволения увидеться с Люси. Она отказалась его принять. Она ни разу не видела его с тех, как он, вопреки ее воле, пробился в эту самую комнату. Марк разрешил бы лорду Лофтону прийти сюда и, собственно, учитывая их возраст и положение, не мог бы этого запретить. Однако Люси наотрез оказалась видеться с вашим сыном и велела передать ему то, что вы уже знаете, – а именно, что не выйдет за него иначе как по вашей просьбе.

– В высшей степени благоразумно.

– Об этом я не хочу говорить. Если бы она приняла его предложение, я бы ее не осудила. Я так ей и сказала, леди Лофтон.

– Не понимаю, Фанни, как вы могли такое сказать.

– Но я это сказала. Не хочу сейчас спорить о себе, была ли я права, но я так сказала. Мое разрешение она получила бы. Однако она вновь решила пожертвовать собой, хотя любит его беззаветно. И, честное слово, я не уверена, что она права. Может быть, она слишком много значения придает чужим мнениям.

– Я думаю, что она была совершенно права.

– Что ж, леди Лофтон, я могу это понять. Но после такой жертвы с ее стороны – жертвы, принесенной единственно ради вас, как вы можете говорить, будто «не осуждаете ее»? Так ли вы говорите о тех, кто в каждом шаге был совершенно безупречен? Если ее и можно за что-нибудь винить, так только… только…

Тут миссис Робартс осеклась. Защищая золовку, она почти что распалилась, но такое состояние было ей несвойственно, так что, выговорившись, она резко умолкла.

– Мне кажется, Фанни, вы почти сожалеете о решении мисс Робартс, – сказала леди Лофтон.

– Я желаю ей счастья и сожалею обо всем, что ему препятствует.

– Вы совершенно не думаете о нашем благополучии, хотя именно от вас я ждала бы искренней дружбы и сочувствия в трудную минуту.

Бедная миссис Робартс чуть не заплакала. Несколько месяцев назад, до приезда Люси, она объявила бы, что после мужа ей всего дороже интересы леди Лофтон и ее семейства. И даже теперь упрек показался ей обвинением в черной неблагодарности! Она с детства любила и почитала леди Лофтон, многие годы смотрела на ту как на образец всего лучшего в женщине. Взгляды леди Лофтон на жизнь Фанни принимала как единственно верные и любила тех, кто нравился леди Лофтон. Теперь получалось, что убеждения всей своей жизни надо отбросить, чтобы защитить золовку, с которой она знакома меньше года. Нет, Фанни не жалела ни об одном слове, сказанном в защиту Люси. Случай свел их вместе, и раз Люси ее сестра, за нее надо стоять, как за сестру. И тем не менее она остро чувствовала, каким бедствием станет разрыв с леди Лофтон.

– О, леди Лофтон, – сказала она, – не говорите так.

– Но, Фанни, милая, я должна говорить, что вижу. Моя жизнь совсем не так безоблачна, как вы думаете. Людвиг говорит мне, что любит мисс Робартс, вы говорите, что она любит его, и я должна между ними рассудить. Сам ее поступок меня к этому обязывает.

– Дорогая леди Лофтон! – воскликнула миссис Робартс, вскакивая с кресла. На миг ей показалось, что все затруднения сейчас разрешатся великодушным решением ее старинной приятельницы.

– И все же я не могу одобрить этот брак, – сказала леди Лофтон.

Миссис Робартс молча села обратно.

– Разве это не туча на горизонте? – продолжала ее милость. – Думаете, я могу наслаждаться счастьем, когда на мне лежит тяжесть такого решения? Людвиг скоро вернется домой, но я жду его не с радостью, а со страхом. Я бы предпочла, чтобы он остался в Норвегии и не приезжал сюда много месяцев. А вдобавок вы, Фанни, нисколько мне не сочувствуете.

Проговорив это все медленным скорбным тоном, леди Лофтон встала и направилась к выходу. Разумеется, Фанни не отпустила ее без уверений в своем сочувствии и всегдашней любви. Однако рану легче нанести, чем исцелить, и леди Лофтон ушла домой с искренней печалью на сердце. Она была гордой и властной, любила стоять на своем и чересчур ценила то положение, которое определила ей судьба, но не могла огорчить дорогих себе людей и не страдать от этого сама.

Знойные дни в конце июня – начале июля принесли мистеру Соуэрби новые неприятные хлопоты. По настоянию сестры он поспешил в Лондон и следующие недели провел с юристами. Ему пришлось познакомиться с новыми людьми, поверенными мисс Данстейбл, тихими пожилыми джентльменами, чья контора, «Слоу и Байдэуайл», располагалась в переулке за Английским банком. В этой конторе мистера Соуэрби томили часами, пока сами гг. Слоу и Байдэуайл либо их клерки беседовали с ним обо всем и ни о чем. Ему позарез нужно было развязаться как можно скорее, однако люди, которым поручили уладить его дело, вели себя так, будто юридическое крючкотворство – приятный отдых на солнечном берегу, достойный того, чтобы растянуть удовольствие. К тому же он не мог избежать визитов на Саут-Одли-стрит, что было еще хуже, поскольку тамошние стряпчие обходились с ним бесцеремоннее прежнего. На Саут-Одли-стрит прекрасно знали, что мистер Соуэрби уже не пользуется покровительством герцога, а даже напротив, вступил с ним в борьбу на выборах.

– Чолдикотс, – как заметил старый мистер Гемпшен молодому мистеру Гейзби, – для Соуэрби потерян с концами, и какая ему разница, кому достанется поместье, герцогу или мисс Данстейбл? Не пойму я, что за охота джентльмену отдавать свое имение дочке торговца снадобьями, чьи деньги до сих пор пахнут скверными мазями. А уж большей неблагодарности я и вообразить не могу. Он двадцать пять лет избирался в парламент, не тратя ни шиллинга из своего кармана, а как пришло время платить, вздумал идти на попятную.

Мистер Гемпшен не мог назвать это иначе чем мошенничеством. По его убеждению, мистер Соуэрби пытался надуть герцога. Поэтому легко представить, что визиты на Саут-Одли-стрит не доставляли мистеру Соуэрби большой радости.

Тем временем среди ростовщиков прошел слух, что из бренных останков Соуэрби можно высосать еще каплю-другую крови. Богатая мисс Данстейбл берет его долги на себя – во всяком случае, так говорили в «Козе и конусе». Брат Тома Тозера заявил, что дело идет к свадьбе и что всякий клочок бумаги с подписью Соуэрби будет на вес банковских билетов, но сам Том Тозер, главный финансист семейства, только фыркнул, почесал нос и в крайне нелестных выражениях отозвался о доверчивости брата. Уж он-то все знал точно. Мисс Данстейбл выкупает долги сквайра, так пусть, прах побери, выкупит векселя и у них! Тозеры знали себе цену и потому оживились более обычного.

От них и от прочей ростовщичьей братии мистер Соуэрби в ту пору старался держаться подальше, но ему не всегда это удавалось. Всякий раз, как юристы давали ему день-два передышки, он уезжал в Чолдикотс, однако неутомимый Том Тозер следовал за ним и нагло требовал от слуги доложить о его приходе.

– Мистера Соуэрби дома нет, – отвечал вышколенный лакей.

– Хорошо, я подожду, – говорил Том, садясь на геральдического каменного грифона сбоку от парадного входа.

И так мистер Тозер добился своего. Соуэрби по-прежнему баллотировался в парламент и не хотел, чтобы враги говорили, будто он прячется. Частью его сделки с мисс Данстейбл было то, что он примет участие в выборах. Она вбила себе в голову, что герцог повел себя дурно, и намеревалась тому отомстить.

– Герцог, – сказала она, – слишком много себе позволяет.

Она решила проверить, не удастся ли Чолдикотской партии победить на выборах даже вопреки воле герцога. Мистер Соуэрби уже настолько отчаялся, что снял бы кандидатуру, будь его воля, однако мисс Данстейбл была настроена решительно, и ему оставалось лишь покориться. Таким образом мистер Том Тозер пробился к мистеру Соуэрби, следствием чего стало вот такое письмо мистера Соуэрби его другу Марку Робартсу:

– Из-за моих векселей! – воскликнул Робартс, расхаживая по садовой дорожке викариата с письмом в руках. Это было через день или два после его визита к барчестерскому юристу.

Другими словами, он надеялся выманить эти деньги у мисс Данстейбл, как будто они часть нынешней закладной.

Ответ был кратким:

Написав это и показав письмо жене, Марк вернулся на садовую дорожку и снова заходил взад-вперед, поглядывая на письмо и вспоминая обстоятельства своей дружбы с этим джентльменом. Ему стыдно было уже за то, что автор письма – его друг. Соуэрби, хорошо зная себя и свою репутацию, не ждал, что ему поверят на слово даже там, где речь идет о простой порядочности. «Вы одновременно получите на руки свои два старых», – писал он, сознавая, что без твердых гарантий друг и адресат будет опасаться нового мошенничества. Этот джентльмен, член парламента от старого округа, владелец Чолдикотса, человек, сближения с которым Марк Робартс так искал, дошел до того, что не смеет говорить о себе как о порядочном человеке. Он уверен, что никто не поверит его слову, устному или письменному, и не пытается спрятать эту уверенность.

И дружбой с этим человеком он гордился! Готов был ради него поссориться с леди Лофтон, под его влиянием нечувствительно отказался от многих самых благих намерений в своей жизни. Сейчас, медленно расхаживая с письмом в руке, Марк оглядывался на тот день, когда зашел в школу и написал мистеру Соуэрби письмо с обещанием быть в Чолдикотсе. Ему так хотелось поступить по-своему, что он не позволил себе заглянуть домой и обсудить приглашение с Фанни. Вспомнил он и том, как его завлекали к герцогу Омниуму, и свое тогдашнее чувство, что поездка до добра не доведет. Следом в памяти возник вечер у Соуэрби в спальне, когда тот заговорил о векселе и Марк позволил себя уговорить – не потому, что хотел выручить друга, а потому, что не сумел отказаться. Ему недостало храбрости сказать «нет», хотя он понимал, какую ошибку совершает. Ему недостало храбрости сказать «нет», отсюда все бедствия, обрушившиеся на его семью, и нынешнее горькое раскаяние.

Я много писал о священниках, но при этом более изображал их общественную жизнь, нежели церковную. В противном случае я бы не сумел уклониться от предметов, о которых не хочу высказываться, и либо заполнил свои романы проповедями, либо низвел свои проповеди до романов. Посему я очень мало говорил о чувствах и поступках Марка Робартса как духовного лица.

Однако не следует заключать, будто он равнодушно относился к своим пастырским обязанностям. Марк Робартс любил удовольствия, поддавался искушениям – дело вполне обычное для двадцатишестилетних молодых людей, которые располагают средствами и полной свободой. Если бы он до этого возраста оставался младшим священником и в каждом шаге подчинялся старшему, то наверняка не подписывал бы векселей, не охотился на лис, не знался с обитателями Гатерумского замка. Кто-то уже в двадцать шесть не нуждается в руководстве – люди, достойные в младые годы стать премьер-министрами, директорами учебных заведений, судьями, почти достойные стать епископами, – но Марк Робартс к их числу не принадлежал. У него было много хороших задатков, но не было зрелой твердости, чтобы им следовать. Как многие юноши, он мужал медленно и оттого не мог устоять перед соблазнами.

И все же Марк горько раскаивался в своих падениях и тогда давал себе слово с полной силой взяться за труд, как пристало воину в битве, ради которой он облачился в доспех. Вновь и вновь вспоминал он слова мистера Кроули; вспомнил и сейчас, расхаживая по садовой дорожке и комкая в руке письмо мистера Соуэрби. «Это ужасное падение – ужасное само по себе и вдвойне ужасное тем, как трудно вернуться вспять». Да, эта трудность возрастает с пугающей быстротой, когда в свое удовольствие бежишь под гору – куда? Неужто дошло до того, что пути назад нет, что он никогда не сможет высоко держать голову как пастырь своего прихода? Соуэрби довел его до такого, разрушил его жизнь? Но в таком случае разве Соуэрби с ним не расплатился? Разве барчестерская пребенда не подарок Соуэрби? Теперь Марк был нищим, несостоятельным должником и тем не менее от всего сердца жалел, что получил эту должность.

– Я откажусь от пребенды, – сказал он в тот вечер жене. – Думаю, я могу сказать, что принял окончательное решение.

– Но, Марк, разве люди не скажут, что это странно?

– Пусть говорят, я ничего с этим поделать не могу. Фанни, боюсь, нам придется услышать о себе куда более суровые слова.

– Никто не скажет, будто ты сделал что-нибудь бесчестное. Если есть такие, как мистер Соуэрби…

– Его вина не оправдывает моей.

И он вновь замолчал, пряча глаза. Жена, сидя рядом, держала его за руку.

– Не терзай себя, Марк. Все еще наладится. Не может быть, чтобы несколько сотен фунтов тебя разорили.

– Дело не в деньгах! Не в деньгах!

– Но ты не сделал ничего дурного, Марк.

– Как я войду в церковь и займу место среди других священников, если все будут знать, что у меня в доме бейлифы? – И, уронив голову на стол, он зарыдал.

Ошибка Марка Робартса заключалась главным образом в том, что он думал прикоснуться к смоле и не очерниться. Из уютного викариата высшие круги представлялись чрезвычайно заманчивыми. Он любил свою милую жену и свой дом, ценил дружбу леди Лофтон, но разве все это не скука для того, кто вращался в лучшем обществе Хэрроу и Оксфорда – если изредка не разнообразить жизнь светскими развлечениями? Пиво и пирожки нравились ему не меньше, чем его недавним однокашникам. Он так же умел ценить хорошую лошадь, сердце его так же радостно трепетало от скачки за гончими. И к тому же он знал, что нравится людям, в том числе высокопоставленным. Это приятно щекотало его тщеславие, и он вообразил, будто создан для высшего общества. Ему казалось, что, бывая в богатых и модных домах, он следует предначертанному курсу. Другие духовные лица так жили и достигали успеха, к полному удовольствию соотечественников и мирских властителей. Марк Робартс решил, что прикоснется к смоле и не очернится. Итог читателям известен.

Под вечер к дверям викариата подъехал не кто иной, как мистер Форрест, банковский управляющий из Барчестера, – тот самый мистер Форрест, на которого мистер Соуэрби указывал как на Deus ex machina, способного, если его призвать, разрешить все их трудности. В силах мистера Форреста отогнать волчью стаю Тозеров – пусть не голодными, как хотелось бы любому, знающему это отродье, но пресытившимися добычей и оттого неопасными. И все это мистер Форрест может, более того, сделает с величайшей охотой! Только пусть Марк Робартс предастся в руки банкира и подпишет все документы, какие банкир скажет.

– Дело очень неприятное, – сказал мистер Форрест, как только они остались с глазу на глаз в кабинете Марка.

С этим наблюдением викарий мог только согласиться.

– Мистер Соуэрби ухитрился предать вас в руки худших негодяев, какие только есть среди лондонских ростовщиков.

– Да, насколько я понимаю. Керлинг сказал мне то же самое.

Керлингом звали барчестерского юриста, к которому Марк недавно обратился за помощью.

– Керлинг угрожал разоблачить все их махинации, однако тот, что приезжал сюда, некий Тозер, ответил, что вы от огласки пострадаете больше него. Более того, он заявил, что ни один английский суд присяжных не откажет ему в праве получить эти деньги, и клялся, что выдал по обоим векселям полные суммы. Разумеется, он лжет, но, боюсь, это не доказать. Ему прекрасно известно, что вы священник, а значит, куда уязвимее любого другого.

– Все бесчестие падет на Соуэрби, – отвечал Робартс, не особо расположенный сейчас к христианскому прощению.

– Боюсь, мистер Робартс, он примерно в том же положении, что и Тозеры. Ему, в отличие от вас, нечего терять.

– Мне придется снести это, мистер Форрест, как сумею.

– Позволите ли вы дать вам совет, мистер Робартс? Прошу извинения, что вторгаюсь в ваши дела, но, поскольку векселя предъявлены через мой банк, я поневоле знаком с обстоятельствами.

– Я чрезвычайно вам признателен, – сказал Марк.

– Вам придется уплатить эти деньги, во всяком случае значительную их долю. Сколько-то ваш юрист, возможно, убедит их скинуть. Скорее всего, вам удастся выпутаться из этого дела за семьсот пятьдесят – восемьсот фунтов.

– Но у меня нет и четверти этой суммы.

– Понимаю, но советовал бы поступить следующим образом. Вы займете эти деньги в банке под свою ответственность – с поручительством друга, скажем, лорда Лофтона.

– Нет, мистер Форрест…

– Выслушайте меня. Если вы решитесь на этот шаг, то должны будете исходить из того, что заплатите сами – не рассчитывая на мистера Соуэрби или на кого-либо еще.

– На мистера Соуэрби я уже ни в чем не рассчитываю, будьте уверены.

– Я хочу сказать, что вам надо приучить себя к мысли смотреть на этот долг как на собственный. При вашем доходе вы, безусловно, сумеете погасить его, с процентами, за два года. Если лорд Лофтон за вас поручится, я составлю векселя так, чтобы распределить погашение на этот срок. В таком случае все останется между нами, а через два года вы вновь будете свободным человеком. Уверяю вас, мистер Робартс, многие купили жизненный опыт куда более дорогой ценой.

– Мистер Форрест, это совершенно исключено.

– Вы хотите сказать, что лорд Лофтон за вас не поручится.

– Я, безусловно, не стану его просить, но дело не только в этом. Во-первых, мой доход будет не такой, как вы думаете, поскольку я, скорее всего, откажусь от барчестерской пребенды.

– От пребенды! От шестисот фунтов в год!

– И более того, я решил, что ни при каких обстоятельствах не подпишу больше ни одного векселя. Я усвоил урок и надеюсь никогда его не забыть.

– Так что вы намерены делать?

– Ничего.

– Тогда они продадут всю вашу мебель до последнего табурета. Им известно, что ваше имущество покроет все их требования.

– Пусть продают, если у них есть такая власть.

– И весь свет об этом узнает.

– Так и должно быть. Надо нести наказание за свои ошибки. Ах, если бы это коснулось только меня!

– В том-то и дело, мистер Робартс. Подумайте о жене, о том, какое унижение ей придется вынести! Лучше воспользуйтесь моим советом. Я уверен, лорд Лофтон…

Однако само имя лорда Лофтона и мысль о Люси придали Марку сил. Вспомнил он и те обвинения, которые лорд Лофтон бросил ему в гостиничной кофейне. Нет, совершенно невозможно его просить. Сказать все леди Лофтон было бы и то лучше! Что она выручит его, невзирая на расходы, Марк знал твердо. Вот только обратиться к ней значило пасть в прах.

– Спасибо, мистер Форрест, но мое решение твердо. Не думайте, будто из-за этого я меньше ценю вашу бескорыстную помощь – ибо я знаю, что она бескорыстна. И все же я не подпишу ни одного нового векселя даже для предотвращения такой страшной беды. Не подпишу, даже если вы примете мое обещание заплатить без стороннего поручительства.

Мистеру Форресту ничего не оставалось, кроме как вернуться в Барчестер. Он впрямь старался помочь молодому священнику, и, возможно, в житейском смысле совет его был неплох. Однако Марка пугало само слово «вексель». Он был как страшно обжегшаяся собака, которая теперь ни за что не подойдет к огню.

– Этот человек, который приезжал, он ведь из банка? – спросила Фанни, входя в кабинет после того, как затих стук колес.

– Да. Мистер Форрест.

– И что теперь, Марк?

– Нам надо готовиться к худшему.

– Ты же не подпишешь никаких бумаг, дорогой?

– Не подпишу. Я только что отказался наотрез.

– Тогда я все стерплю. Но, Марк, родной, может быть, ты все-таки разрешишь мне поговорить с леди Лофтон?

Как ни посмотри на то, что произошло, наказание было очень суровым.

Следующий месяц не принес нашим друзьям во Фрамли никакого облегчения, но и окончательная развязка, которой они со страхом ждали каждый день, так и не наступила. Мистеру Робартсу приходили письма от разных лиц, действующих на стороне Тозера; все эти письма мистер Робартс пересылал в Барчестер мистеру Керлингу. Авторы некоторых умоляли о деньгах и рассказывали, как несчастная вдова ссудила все свои сбережения, полагаясь на подпись мистера Робартса, и теперь голодает на чердаке с тремя детьми, потому что он не хочет вернуть долг. Однако по большей части в письмах были угрозы: два дня на уплату, а затем слуги закона возьмутся за дело; потом добавляли еще день отсрочки, но по его истечении будут приняты законные меры. Как уже сказано, письма эти пересылались мистеру Керлингу, который не обращал на них внимания по отдельности, но по-прежнему старался отвратить беду. Второй вексель мистер Робартс погасить готов – так предлагал мистер Керлинг – двумя выплатами по двести пятьдесят фунтов, через два месяца и через четыре. Если тозеровскую сторону это устраивает, хорошо; если нет, пусть тозеровская сторона сама берет, сколько сможет, через слуг закона. Тозеровская сторона на такие условия не согласилась, и все осталось по-прежнему. Меж тем розы на щеках миссис Робартс вяли день от дня, что в данных обстоятельствах нисколько не удивительно.

Все это время Люси жила в Хогглстоке и распоряжалась там полновластно. Бедная миссис Кроули долго была на пороге смерти; несколько дней она бредила, в следующие дни лежала обессиленная и почти без сознания, но наконец худшее миновало, и мистеру Кроули сообщили, что, насколько человеку возможно судить, дети его не осиротеют, а он не станет вдовцом. За все эти недели Люси ни разу не побывала дома и не виделась ни с кем из обитателей Фрамли. «Зачем ради такого пустяка подвергать вас опасности заразиться?» – убеждала она в письмах, которые в викариате тщательно окуривали, прежде чем распечатать. Так что она оставалась в Хогглстоке, а младшие Кроули, которых теперь перевели в детскую, – во Фрамли. Их оставили во Фрамли, хотя и ждали каждый день, что кроватки, на которых они спят, заберут в уплату долгов мистера Соуэрби.

Люси, как я сказал, сделалась в Хогглстоке полной хозяйкой и совершенно подчинила себе мистера Кроули. Она доставала привезенное из Фрамли варенье, бульон, фрукты и даже масло на стол прямо перед ним, а мистер Кроули даже не протестовал. Нельзя сказать, что он сам запросто этим угощался, однако пил чай, который ему наливали, хотя сливки в чае были из Фрамли, да и сама бохия, пусть мистер Кроули того не ведал, – из фрамлейских запасов. По правде сказать, он полностью смирился перед захватчицей и лишь развел руками, застав ее за пришиванием пуговиц к его рубашкам – пришиванием пуговиц и, возможно, другой мелкой починкой, которая была им далеко не лишней.

В эти дни он почти ее не благодарил. Долгими вечерами они довольно часто вели пространные разговоры, однако в них мистер Кроули редко касался нынешних обстоятельств. Говорил он главным образом о религии, не поучая Люси, а развивая свои мысли о том, какой должна быть жизнь христианина и особенно служителя церкви.

– Но хотя я понимаю это все, мисс Робартс, – говорил он, – никто не оступался чаще меня. Я отринул дьявола и все дела его, но лишь на словах. Как распять в себе ветхого Адама, если не повергнуться в прах и не признать, что вся твоя сила слабее воды?

Подобные речи Люси выслушивала терпеливо, утешая его теми словами, какие находила в своем богословии, но по окончании разговора вновь брала власть в свои руки и заставляла его беспрекословно подчиняться всем ее хозяйственным распоряжениям.

В конце месяца вернулся лорд Лофтон. Его приезд стал полной неожиданностью, хотя, как заметил сам лорд Лофтон на высказанное его матушкой удивление, он вернулся точно в обещанное время.

– Незачем говорить, Людвиг, как я рада тебя видеть, – проговорила она, глядя ему в лицо и беря его за руку, – тем более что не ждала тебя так скоро.

В первый вечер он ничего не сказал матери про Люси, хотя разговор и зашел о семействе Робартсов.

– Боюсь, мистер Робартс влез в долги, – озабоченно заметила леди Лофтон. – До меня дошли самые неприятные слухи. Я пока еще ничего никому не говорила – даже Фанни, но вижу по ее лицу и слышу по голосу, что она очень страдает.

– Я все об этом знаю, – ответил лорд Лофтон.

– Неужели, Людвиг?

– Да; это все из-за моего дражайшего друга Соуэрби из Чолдикотса. Робартс подписал для Соуэрби вексель, он сам мне рассказал.

– Зачем было вообще ехать в Чолдикотс? Зачем связываться с такими людьми? Я не знаю, как мне его простить.

– Не забывай, матушка, что с этим Соуэрби он познакомился через меня.

– Не понимаю, как его это извиняет. Он что, должен обязательно знаться со всеми твоими приятелями? Разумно считать, что ты по своему положению встречаешься со многими людьми, с которыми ему как приходскому священнику не следует иметь ничего общего. Он не желает этого понять и должен усвоить. Чего ради он поехал в Гатерумский замок?

– Через это он получил барчестерскую пребенду.

– Лучше б он ее не получил, и Фанни хватило ума это понять. Зачем ему два дома? Пребенды для людей пожилых, которые их заслужили и нуждаются в отдыхе на склоне лет. Я всей душой жалею, что он ее принял.

– Мало кто откажется от шестисот фунтов в год, – заметил Лофтон, вставая и выходя из комнаты.

– Если Марк и впрямь серьезно запутался, – сказал он в тот же вечер несколько позже, – мы должны его выручить.

– Ты хочешь сказать, заплатить его долги?

– Да. У него нет других долгов, помимо векселей, которые он подписал для Соуэрби.

– И сколько это, Людвиг?

– Думаю, около тысячи фунтов. Деньги я найду, матушка, только не смогу расплатиться с тобой так скоро, как хотел.

Тут его мать обняла сына и сказала, что никогда ему не простит, если он еще хоть раз вспомнит про ее маленький подарок.

Имя Люси впервые прозвучало на следующее утро, когда они вместе завтракали. Лорд Лофтон собирался повести атаку с утра пораньше, до того как пойдет в дом священника, однако так получилось, что мисс Робартс упомянули безотносительно его к ней чувств. Речь зашла о болезни миссис Кроули, и леди Лофтон объяснила, как младшие Кроули оказались в викариате.

– Должна сказать, что Фанни повела себя наилучшим образом. Впрочем, я ничего другого от нее и не ждала. И… – добавила она немного смущенно, – то же самое можно сказать о мисс Робартс. Мисс Робартс осталась в Хогглстоке и все это время ухаживала за миссис Кроули.

– Осталась в Хогглстоке! В доме, где зараза! – воскликнул его милость.

– Да, – ответила леди Лофтон.

– И сейчас она тоже там?

– Да, я не слышала, чтобы она пока собиралась оттуда уехать.

– Тогда я должен сказать, что это стыд и позор!

– Людвиг, она сама вызвалась.

– О да, понимаю. Но почему надо было приносить ее в жертву? У нас в стране что, нет наемных сиделок, чтобы она должна была туда ехать и месяц сидеть с тифозной больной? Это несправедливо и жестоко.

– Несправедливо, Людвиг? Не знаю про справедливость, но это великое христианское милосердие. Миссис Кроули, вероятно, обязана мисс Робартс жизнью.

– Она заболела? Она больна? Я требую сказать мне, больна ли она. Я сам поеду в Хогглсток сразу после завтрака.

На это леди Лофтон ничего не ответила. Она не могла запретить сыну ехать в Хогглсток, но про себя подумала, что лучше бы ему этого не делать. Лорд Лофтон точно так же мог подхватить заразу, да и спальня больной миссис Кроули – самое неподходящее место для встречи влюбленных. Леди Лофтон чувствовала, что судьба обошлась с ней очень жестоко. Разумеется, она хотела, насколько позволяет справедливость, развенчать завышенное мнение сына о достоинствах и красоте мисс Робартс, но, увы, вынуждена была расхваливать ту на все лады. Леди Лофтон была женщина правдивая и даже ради столь важной для себя цели не могла схитрить и промолчать; и все равно ей было трудно смириться с необходимостью превозносить Люси.

После завтрака леди Лофтон поднялась со стула, но осталась в комнате, не выказывая намерения уйти. Обычно в это время она спрашивала сына, куда тот собирается, но сейчас не смела задать этот вопрос. Разве он не сказал, куда поедет, всего несколько минуту назад?

– Надеюсь, я увижу тебя за ланчем? – спросила она наконец.

– За ланчем? Не знаю. Послушай, матушка. Что мне сказать мисс Робартс, когда я ее увижу? – И, учиняя матери этот допрос, он прислонился спиной к камину.

– Что тебе сказать ей, Людвиг?

– Да, что мне ей сказать – от тебя? Могу ли я передать, что ты примешь ее как невестку?

– Людвиг, я все объяснила самой мисс Робартс.

– Что «все»?

– Что, по моему мнению, этот брак не принес бы вам обоим счастья.

– А почему ты ей так сказала? Почему ты выносишь за меня такие суждения, будто я малое дитя? Матушка, ты должна взять свои слова обратно.

Говоря, лорд Лофтон смотрел матери прямо в лицо с таким видом, будто не просит, а приказывает. Она стояла подле, держась рукой за стол, и как будто робела встретить его взгляд. Леди Лофтон на всем свете боялась только одного – сыновнего неудовольствия. Солнце ее земного небосвода светило на нее через воздух, которым было существование Людвига. Если бы ей пришлось с ним рассориться, как иные дамы ссорились с сыновьями, жизнь ее была бы кончена. Лишь при крайней необходимости она бы на такое решилась. Как некоторые люди решают, что при определенных обстоятельствах покончат с собой, так и она знала, что при определенных обстоятельствах должна будет с ним разорвать. Она не могла поступить против совести даже ради сына. Пусть даже все ее счастье будет разрушено, она должна это вынести и терпеливо ждать, когда Господь заберет ее из скорбного мира. Как ни дорожила она солнечным светом, цена, которую за него требуют, могла оказаться непомерной.

– Матушка, я уже говорил, что мой выбор сделан, и просил тебя дать согласие. У тебя было время все обдумать, и теперь я вновь пришел за ответом. Я доподлинно знаю, что препятствий к браку не будет, если ты радушно протянешь ей руку.

Решение было совершенно в руках леди Лофтон. Да, она любила повелевать, но сейчас всеми силами души желала бы избавиться от этой власти. Женись Людвиг без спросу, введи он Люси в дом как свою жену, леди Лофтон, безусловно, его простила бы и при всем недовольстве со временем приняла невестку. Однако слово было за ней. Если Людвиг женится неудачно, это будет ее вина. Как выразить согласие с тем, что она считает недолжным?

– Ты что-нибудь против нее знаешь? Какую-нибудь причину, по которой она не может стать моей женой?

– Если ты имеешь в виду ее нравственность, то, конечно, нет, – ответила леди Лофтон. – Однако я могла бы сказать то же самое о великом множестве девиц, которые совершенно не годятся тебе в жены.

– Да, некоторые из них вульгарны, другие сварливы, третьи безобразны, а у кого-то из них неподобающие родственники. Я бы понял, если бы ты не хотела такую невестку. Ничто из этого не относится к мисс Робартс. Ты не можешь сказать, будто она хоть в чем-то нехороша.

Однако она – дочь врача и сестра приходского священника, в ней всего пять футов два дюйма, и она такая смуглая! Решись леди Лофтон изложить свои возражения, список был бы именно таким, но она не смела сказать этого вслух.

– Она не обладает всеми качествами, необходимыми твоей жене, – таков был ее ответ.

– Ты хочешь сказать, у нее нет денег?

– Нет, не это. Я бы очень огорчилась, если бы ты думал в первую очередь о деньгах или вообще думал о них слишком много. Конечно, случись твоей невесте быть состоятельной, деньги не стали бы для тебя лишними, но пойми, Людвиг, я ни в коем случае не советую тебе руководствоваться такими соображениями. Дело не в том, что она бедна…

– Так в чем же? За завтраком ты превозносила ее до небес.

– Если бы мне пришлось вложить все мои возражения в одно слово, я бы сказала… – И тут леди Лофтон умолкла, не в силах смотреть в нахмуренное лицо сына.

– Что бы ты сказала? – почти грубо вопросил тот.

– Не сердись на меня, Людвиг. Я думаю только о твоем счастье. К чему еще мне стремиться? – И она, подойдя ближе, поцеловала сына.

– Но скажи мне, матушка, в чем твое возражение? Что за ужасное слово выражает все пороки бедной Люси и доказывает, что она будет негодной женой?

– Людвиг, я такого не говорила, и ты это прекрасно знаешь.

– Так что за слово, матушка?

Наконец леди Лофтон выговорила:

– Она… незначительная. Она чудесная девушка, но не подходит для того высокого положения, на которое ты хочешь ее вознести.

– Незначительная!

– Да, Людвиг, я так думаю.

– В таком случае ты просто ее не знаешь. Позволь сказать, что ты говоришь о девушке, с которой, по сути, незнакома. Из всех оскорбительных эпитетов, сколько их есть в нашем языке, этот применим к ней едва ли не меньше всего.

– Я не намеревалась ее оскорбить.

– Незначительная!

– Возможно, Людвиг, ты неправильно меня понял.

– Матушка, я знаю, что такое «незначительная».

– Думаю, что она не годится для того положения, которое твоя жена должна занимать в свете.

– Я тебя понял.

– Она не сделает чести твоему дому.

– Да, понимаю. Ты хочешь женить меня на какой-нибудь гарцующей амазонке, бело-розовой исполинше моды, которая одним своим видом запугивала бы мелких людишек.

– Ой, Людвиг, теперь ты надо мной смеешься.

– Уверяю тебя, мне не до смеху. И я более прежнего убежден, что все твои возражения против мисс Робартс проистекают из незнания. Познакомившись с ней ближе, ты увидишь, что она умеет держаться не хуже любых твоих знакомых дам и не заставит мужа краснеть. У меня нет ни малейших опасений на сей счет.

– Думаю, милый, ты не…

– Думаю, матушка, что в таких делах я должен решать сам за себя. Я сделал выбор и теперь прошу тебя поехать к ней и сказать, что ты будешь рада видеть ее своей невесткой. Матушка, дорогая, признаюсь, я не буду счастлив, если ты не полюбишь мою жену.

Последние слова он произнес с нежностью, глубоко растрогавшей материнское сердце, и вышел из комнаты.

Бедная леди Лофтон, оставшись одна, дождалась, когда шаги ее сына затихнут в коридоре. Затем она поднялась к себе кабинет и приступила к обычным утренним делам, вернее, села с намерением ими заняться. Однако мысли ее были так переполнены, что она не могла взять в руку перо. Еще не так давно леди Лофтон часто говорила себе, что выберет сыну жену и полюбит избранницу всем сердцем, уступит трон новой королеве и с радостью отойдет на роль вдовствующей баронессы, чтобы жена Людвига сияла во всем великолепии. Она грезила о том дне, когда сын введет в дом новую леди Лофтон, выбранную ею из цвета английских девиц, и она сама первая склонится перед новым кумиром. Но уступить трон Люси Робартс? Сойти с престола, чтобы на него взошла пигалица из викариата? Сможет ли она с искренней материнской верой открыть сердце девчонке, которая еще несколько месяцев назад жалась в уголку ее гостиной, не смея раскрыть рот? По всему выходило, что это надо сделать, иначе ее грезы никогда не сбудутся.

Она села, пытаясь думать, возможно ли для Люси достойно воссесть на трон, поскольку все сильнее подозревала, что волю сына не сломить. Однако ее мысли невольно вернулись к Гризельде Грантли. В первой и единственной попытке воплотить свои грезы леди Лофтон избрала королевой Гризельду. Здесь ее постигло разочарование, ибо судьба предопределила Гризельде другой трон, в глазах света более высокий. Леди Лофтон сделала бы ту женой барона, однако судьба готовилась сделать ее маркизой. Стоит ли огорчаться? Действительно ли она жалеет, что Гризельда со всеми своими достоинствами войдет в семейство Хартлтоп? Леди Лофтон не очень-то легко сносила неудачи и тем не менее почти радовалась, что брачный союз Лофтон – Грантли расторгнут. Что, если бы она преуспела и награда не оправдала ее ожиданий? А леди Лофтон порой думала, что эта награда не вполне соответствовала ее прежним надеждам. Гризельда выглядела ровно той королевой, какую желала леди Лофтон, но как будет править королева, полагающаяся лишь на свою внешность? В этом смысле, вероятно, судьба распорядилась удачно. Леди Лофтон склонна была признать, что Гризельда больше подходит лорду Дубелло, чем ее сыну.

И все же… Люси в роли королевы! Неужто и впрямь подданные должны будут преклонить колени перед столь невзрачной государыней? К тому же оставалось чувство, которое в еще более высоких кругах не дозволяет принцам жениться на дочерях самых благородных своих вассалов. Те, в чьих жилах течет королевская кровь, могут сочетаться браком лишь с равными по рождению. Люси как сестра приходского священника и обитательница викариата – подданная дома Лофтонов. Допустим на время, что сама Люси может стать королевой – сумеет править, если увенчать ее короной, – как быть с ее братом-священником у трона? Не кончится ли тем, что во Фрамли вовсе не останется королевы?

И все же леди Лофтон знала, что должна уступить. Она еще не сказала этого себе. Не признала, что должна протянуть Люси руку и назвать ту по имени, как дочь. Ничего такого она в душе еще не решила определенно. Однако она начала думать о достоинствах Люси и убеждать себя, что та, хоть и не годится в королевы, может стать хорошей женой. Леди Лофтон не могла отрицать, что под этой незначительной оболочкой скрывается сильный дух. Что Люси наделена способностью – высшей из способностей – к самопожертвованию. Что она славная девушка в обыденном смысле слова, леди Лофтон тоже не сомневалась. Решительная, энергичная, с тем внутренним огнем, который, увы, и пленил лорда Лофтона. Леди Лофтон и сама чувствовала, что сумеет полюбить Люси Робартс. Но кто может склониться перед ней, кто будет служить ей, как королеве? Разве не жалость, что она такая незначительная!

И тем не менее мы можем сказать, что за два часа, которые леди Лофтон просидела у себя в кабинете, звезда Люси Робартс мало-помалу поднималась на небосклоне. В конце концов любовь была главной пищей, необходимой для леди Лофтон, – единственной, без которой та не могла прожить. Она не знала этого, и даже те, кто близко ее знал, едва ли отозвались бы о ней таким образом. Они сказали бы, что она питается фамильной гордостью, да и сама леди Лофтон сказала бы так, пусть в других выражениях. Честь сына, честь дома! – об этих предметах она говорила как о самых для себя дорогих. Отчасти так и было, ибо, пади на ее сына позор, она сошла бы от горя в могилу. И все же главным в обыденной жизни была для нее возможность любить тех, кто рядом.

Лорд Лофтон, выйдя из столовой, намеревался сразу идти в викариат, но прежде сделал круг по саду, обдумывая предстоящий разговор с Марком. Он сердился на матушку, не умея различить, что она уже почти сдалась, и оттого решил проявить твердость. Чувства Люси были ему известны, а раз так, материнская воля не остановит его на пути к счастью.

«Никто в Англии не любит свою мать больше меня, – говорил он себе, – но есть предел тому, что мужчина может стерпеть. Дай ей волю, она женила бы меня на той каменной тумбе, а теперь досадует, что у нее не вышло, и оттого… Незначительная! В жизни не слышал ничего более нелепого, более несправедливого, более… Наверное, она хочет, чтобы я привел в дом драконицу. И поделом бы… такую, чтобы ей в доме житья не стало. Но она должна принять Люси, иначе мы рассоримся».

И он повернул к воротам, собираясь идти в викариат.

Однако в воротах к нему подбежал садовник, запыхавшийся и сам не свой от важности известий.

– Милорд, вы слышали?

– Нет, ничего не слышал. А что такое?

– У викария арестовали имущество.

Читатель уже знает, как в последний месяц обстояли дела между Тозерами, мистером Керлингом и Марком Робартсом. Мистер Форрест совершенно устранился от всякого участия, как и мистер Соуэрби. Мистер Керлинг беспрестанно писал к Робартсу и наконец через нарочного известил, что роковой день близок – насколько мистер Керлинг может из своего опыта угадать действия Тома Тозера, судебные исполнители будут во Фрамли на следующее утро.

– И что ты будешь делать, Марк? – сквозь слезы проговорила Фанни, дочитав письмо, которое отдал ей муж.

– Ничего. Что я могу сделать? Пусть приходят.

– Завтра приезжает лорд Лофтон. Ты с ним не поговоришь?

– Нет. Это все равно что попросить у него денег.

– А почему не попросить у него в долг, милый? Уж конечно, для лорда Лофтона это не слишком большие деньги.

– Не могу. Вспомни о Люси, о том, что между ними. К тому же я еще раньше говорил с Лофтоном про Соуэрби и его денежные дела. Он считает меня виновным и сам мне это сказал; у нас вышел довольно резкий разговор. Он согласится дать мне деньги, если я попрошу, но сделает это в такой форме, что я не смогу их взять.

Больше сказать было нечего. Миссис Робартс, будь ее воля, тотчас побежала бы к леди Лофтон, но муж не желал об этом и слышать. Он так же не хотел обращаться к леди Лофтон, как и к ее сыну. Между ним и леди Лофтон наметилась размолвка; в таких обстоятельствах просить о денежной помощи совершенно невозможно. У Фанни, впрочем, было предчувствие, что избавление придет со стороны Лофтонов или не придет вообще, и она бы, уж конечно, сообщила обо всем в усадьбу.

На следующее утро они позавтракали в обычный час, однако настроение у них было самое печальное. Горничная Фанни, служившая ей еще до замужества, рассказала, что слухи о происходящем достигли кухни. Стаббс, конюх, был вчера в Барчестере, и, по его словам (так сказала Мэри), все в городе только об этом и говорили.

– Не слушай никого, Мэри, – сказала миссис Робартс, а Мэри ответила:

– Да-да, мэм, конечно.

В эти дни миссис Робартс все время была в хлопотах; у нее на руках оказались шестеро детей, из которых четырех привезли почти без вещей. Сразу после завтрака она, как всегда, взялась за дело, однако двигалась по дому очень медленно, почти не могла отдавать распоряжения слугам и очень грустным голосом отвечала детям, которые вертелись вокруг нее, пытаясь понять, что случилось. Муж ее ушел в кабинет, но даже не пытался себя занять. Он сунул руки в карманы и, прислонившись к камину, невидящим взглядом уставился на стол. О том, чтобы сесть за работу, не было и речи. Только вспомнить, чем обычно занимается священник у себя в кабинете, и подумать, мог ли он приступить к такому занятию! Какой вышла бы проповедь, сочиненная в подобные минуты, с каким чувством он выписывал бы доводы из священных томов? В этом смысле ему было хуже, чем жене: ее мысли были отчасти заняты другим, а он стоял неподвижно, глядя в никуда и думая, что скажут о нем люди.

На его счастье, неопределенность длилась недолго. Примерно через полчаса после завтрака в кабинет постучал лакей – тот самый, которого он в начале неприятностей собирался уволить, но оставил из-за барчестерской пребенды.

– Прошу прощенья, ваше преподобие, но там пришли двое, – сказал лакей.

Двое! Марк прекрасно знал, кто эти люди, и все равно не мог принять известие об их приходе как нечто естественное.

– Кто они, Джон? – спросил он не потому, что хотел получить ответ, а потому, что не мог не спросить.

– Боюсь, что это бейлифы, сэр.

– Хорошо, Джон. Конечно, они могут делать здесь все, что им угодно.

Слуга вышел, а Марк остался стоять в точности как прежде. Так прошло минут десять, но время тянулось очень медленно. Когда часы пробили двенадцать, он удивился, что день еще не близится к концу. Затем в дверь снова постучали – он сразу узнал этот стук, – и в комнату тихо вошла жена. Прежде чем заговорить, она взяла его под руку.

– Марк, – сказала она, – эти люди здесь. Они во дворе.

– Знаю, – хрипло ответил он.

– Не лучше ли тебе к ним выйти, дорогой?

– Выйти к ним? Нет, я не выйду. Какая от этого польза? Да они скоро сами сюда придут.

– Кухарка сказала, они составляют опись. Сейчас они в конюшне.

– Пусть делают что хотят. Я ничем им помочь не могу.

– Марк, – сказала она, – эти люди здесь.

– Кухарка говорит, если их угостить и налить им пива и если никто не станет ничего уносить, они будут вполне вежливы.

– Вежливы! Как будто от этого что-то зависит! Пусть едят и пьют, сколько хватит еды. Вряд ли мясник пришлет тебе еще мяса.

– Но, Марк, мы ничего мяснику не задолжали, кроме обычного счета за неделю.

– Что ж, увидишь.

– Марк, не смотри на меня так. Не отворачивайся от меня. Что нас утешит, если мы не будем сейчас держаться друг за друга?

– Утешит! Да Бог с тобой! Я удивляюсь, Фанни, что тебе не противно быть в одной комнате со мной.

– Марк, дорогой Марк, мой милый, бесценный муж! Кто будет с тобой всегда, как не я? Не отворачивайся от меня. Ничто не может нас разделить.

И она, прижавшись к нему, обвила руками его шею.

То было ужасное для Марка утро, и каждое событие врезалось ему в память до конца дней. Он так кичился своим положением, так гордо держал голову, каким-то образом исхитрился поставить себя выше окрестных священников. Из-за этого-то он сблизился с видными людьми, попал в Гатерумский замок, добыл себе барчестерскую пребенду. Как теперь он посмеет глядеть другим в лицо? Что скажут Грантли и Эйрбины? Как презрительно усмехнется епископ, как миссис Прауди с дочерями будут обсуждать его у себя дома! Как посмотрит на него Кроули – Кроули, который однажды уже его пристыдил? Марку представилось суровое лицо хогглстокского священника. Кроули с его полунагими детьми, изнуренной женой, сам полуголодный, не опустился до того, чтобы бейлифы описывали его мебель. А его собственный младший священник, Джонс, с которым он держался покровительственно, словно с низшим, – как он будет смотреть в глаза Джонсу, готовясь вместе совершать воскресное богослужение?

Жена по-прежнему стояла рядом, заглядывая ему в лицо, и Марк, думая о ее страданиях, не мог удержать сердце от ненависти к Соуэрби, причинившему ему столько зла. Именно ложь и бесчестность Соуэрби навлекли на них это чудовищное несчастье.

– Если есть на земле справедливость, он еще за все поплатится, – сказал наконец Марк, не обращаясь собственно к жене, а просто давая волю чувству.

– Не желай ему зла, Марк, у него свои горести, будь уверен.

– Горести! Нет, он нечувствителен к таким страданиям. Он настолько привык к бесчестью, что для него оно просто забава. Если есть на небесах кара за ложь…

– О Марк, не проклинай его!

– Как мне его не проклинать, когда я вижу, во что он тебя вверг?

– «Мне отмщение, говорит Господь», – ответила молодая жена не строгим проповедническим тоном, как бы в укор, а ласковым шепотом на ухо. – Предоставь это Ему, Марк, а что до нас, будем молиться, чтобы Он смягчил сердце – и тому, из-за кого мы страдаем, и нам самим.

Отвечать Марку не пришлось, потому что в дверь снова постучали. Заглянула кухарка с посланием от стражей закона. И не потому, что такая работа входит в обязанности кухарки; сходить к хозяину мог лакей или горничная миссис Робартс. Но когда в доме все вверх дном, у слуг тоже начинается неразбериха. Обычно ничто не заставит дворецкого войти в конюшню, а горничную – взяться за сковороду. Но в теперешнем волнении, когда судебные приставы описывали имущество, каждый готов был делать что угодно – что угодно, кроме собственной работы. Садовник приглядывал за детками, нянька прибирала комнаты к приходу бейлифов, кучер ушел на кухню готовить им угощение, а кухарка ходила с письменным прибором, исполняя все указания этих важных господ. В том, что касается слуг, трудно сказать, не стало ли для них явление бейлифов своего рода развлечением.

– Если позволите, мэм, – сказала кухарка Джемайма, – они спрашивают, с какой комнаты вам угодно, чтобы они начали нимитарную опись. Они, мэм, не хотят тревожить ни вас, ни хозяина больше, чем надобно. Для своего ремесла они очень вежливые, очень вежливые, мэм.

– Полагаю, они могут начать с гостиной, – тихо и грустно проговорила миссис Робартс.

Все добрые женщины гордятся своими гостиными, и Фанни очень гордилась своей. Комната была обставлена во времена достатка, сразу после свадьбы, и все там было красиво, добротно и дорого ее сердцу. О дамы, в чьих гостиных все красиво, добротно и дорого вашему сердцу, вообразите, что двое бейлифов с пером и чернильницей роются там, составляя каталог к аукциону, и не из-за вашей расточительности. Здесь были подарки от леди Лофтон, леди Мередит и других друзей, и Фанни подумалось, что их, наверное, можно было бы спасти от осквернения, однако она промолчала, боясь еще больше опечалить Марка.

– И столовой, – добавила Джемайма почти в упоении.

– Да, если им будет удобно.

– И хозяйского кабинета. Или спален, если вы с хозяином еще будете здесь.

– Как они захотят. Это совершенно не важно, – сказала миссис Робартс.

Однако в следующие несколько дней Джемайма определенно не была ее любимицей.

Только кухарка вышла из кабинета, как на дорожке под окном раздались быстрые шаги, и тут же открылась парадная дверь.

– Где твой хозяин? – произнес знакомый голос лорда Лофтона, а через полминуты тот и сам был в кабинете. – Марк, друг мой, что такое? – бодро произнес он. – Ты разве не знал, что я здесь? Приехал вчера вечером, только вчера утром сошел с корабля из Гамбурга. Добрый день, миссис Робартс. Ужасно досадная история, а?

В первую минуту Робартс даже не знал, как заговорить со старым приятелем. Позорность нынешнего положения совершенно лишила его слов, тем более что в силах лорда Лофтона было его спасти. Ни разу еще во взрослой жизни Робартс не занимал денег, к тому же помнил их с молодым лордом разговор о деньгах, в котором друг был к нему несправедлив.

– Мистер Соуэрби его обманул, – сказала миссис Робартс, утирая слезы.

До сих пор она и слова не сказала о мистере Соуэрби, однако сейчас надо было вступиться за мужа.

– Не сомневаюсь. Он обманул всех, кто когда-либо ему доверился. Я ведь тебя насчет него предупреждал. Но, Марк, как ты до такого довел? Разве Форрест не мог тебя выручить?

– Мистер Форрест требовал выписать еще векселя, а Марк не согласился, – рыдая, выговорила миссис Робартс.

– Векселя – как пьянство, – ответил благоразумный молодой лорд. – Раз начав, очень трудно остановиться. Это правда, Марк, что у тебя сейчас бейлифы?

– Да, они в соседней комнате.

– Составляют опись вещей, – добавила миссис Робартс.

– Ну, это уж точно надо прекратить, – сказал его милость.

Он двинулся в соседнюю комнату, миссис Робартс – за ним. Марк остался в кабинете.

– Почему вы не послали кого-нибудь к моей матушке? – шепотом спросил лорд, когда они остановились в коридоре.

– Марк не разрешил.

– Но вы сами могли к ней обратиться! Или написать мне, учитывая нашу дружбу!

Миссис Робартс не могла объяснить, что это исключали его отношения с Люси, однако чувствовала, что причина именно в них.

– Вот что, любезные, нехорошее дело вы тут затеяли, – сказал Лофтон, входя в комнату.

Кухарка низко присела, а бейлифы, знающие молодого лорда, почтительно его приветствовали.

– Будьте добры сейчас же прекратить. Давайте пройдем в кухню или во двор. Не нравится мне, что вы тут в своих больших башмаках толчетесь среди мебели, да еще с чернилами и пером.

– Мы ничего не портим, милорд, с позволения вашей милости, – сказала кухарка Джемайма.

– Мы просто исполняем служебный долг, – добавил один из бейлифов.

– Потому как мы присягу давали, милорд, – подхватил другой.

– Мы сами не рады беспокоить господ, да что тут попишешь? Мы люди подневольные, – сказал первый.

– Потому как мы присягу давали, – повторил его товарищ.

Однако, несмотря на присягу и суровый служебный долг, оба мгновенно послушались пэра. В Англии еще чтут лордов.

– А теперь уходите, чтобы миссис Робартс могла войти в свою гостиную.

– С позволения вашей милости, что нам делать? К кому обратиться?

Чтобы совершенно их удовлетворить, одного титула оказалось мало; потребовались также перо и бумага. Однако с помощью пера и бумаги лорд Лофтон их удовлетворил – настолько, что они согласились уйти в комнату Стаббса, бывший карантинный госпиталь, куда им обещали принести еду и пиво, и там ждать приказа оставить территорию, каковой, усилиями его милости, должен был прийти уже на следующий день. Все это означало, что лорд Лофтон полностью взял на себя долги мистера Робартса.

Затем он вернулся в кабинет, где Марк стоял на том же месте и почти в том же положении, которое занял сразу после завтрака. Миссис Робартс не вернулась, но пошла наверх отменить некоторые распоряжения, отданные для подготовки детской к приходу филистимлян.

– Марк, – сказал лорд Лофтон, – не изводись ты так. Они бросили составлять опись и завтра уйдут.

– А как же… деньги? – проговорил несчастный священник.

– Не думай об этом сейчас. Мы сделаем так, что в конечном счете все заплатишь ты и никто другой. Но надеюсь, тебе приятно знать, что ты и твоя жена можете спокойно оставаться в своей гостиной.

– Но, Лофтон, я не могу позволить тебе – после всего, что было и есть…

– Друг мой, я все знаю и сейчас к этому перейду. Ты обратился к Керлингу, и он все уладит. Даю тебе слово, Марк, ты заплатишь по векселю, однако на сегодняшний чрезвычайный случай деньги лежат у моего банкира.

– Но, Лофтон…

– А по справедливости я бы должен по тому векселю отвечать ровно как и ты. Это я втянул тебя в историю с Соуэрби и знаю, как несправедливо говорил с тобой в Лондоне. Но, по правде сказать, я был почти не в себе из-за обмана Соуэрби. Не сомневаюсь, что он проделал все то же самое и с тобой.

– Он меня разорил, – сказал Робартс.

– Нет, до этого не дошло, хотя не благодаря ему; он бы, конечно, не остановился перед тем, чтобы тебя разорить. Дело в том, Марк, что ни ты, ни я не можем постичь глубины его коварства. Он всегда ищет денег; думаю, так было во все часы нашей приятельской близости – когда сидит с тобой за вином или скачет рядом по полю, он все равно думает, как за твой счет выпутаться из денежных затруднений. Он так долго этим занимался, что начал черпать удовольствие в обмане, и до того в этом преуспел, что, встреться мы с ним завтра, он бы снова обвел нас вокруг пальца. Его надо всемерно избегать; я, по крайней мере, это усвоил.

Лорд Лофтон в своей оценке был чрезмерно суров к бедному Соуэрби, как мы все бываем чрезмерно суровы к людям непорядочным. Что мистер Соуэрби был непорядочен, оспаривать не буду. Непорядочно лгать, а он лгал всем и каждому. Непорядочно давать обещания, заранее зная, что не сможешь их выполнить, а мистер Соуэрби давал их направо и налево. Непорядочно жить за чужой счет, а у мистера Соуэрби это вошло в привычку. Непорядочно, по крайней мере на мой взгляд, по своей воле связываться с негодяями, а мистер Соуэрби имел с ними дело постоянно. Не знаю даже, не случалось ли ему порой преступать границы порядочности еще более ощутимым образом. Хоть я питаю к нему некоторую симпатию, зная, что в его сердце сохранились лучшие чувства, я не могу отрицать все перечисленное. И все же лорд Лофтон был чрезмерно суров в своих обвинениях. Мистер Соуэрби еще мог бы раскаяться, найдись для него locus penitentiæ[13]. Он горько скорбел о своих скверных поступках и прекрасно знал, в чем отступил от звания джентльмена. Дошел ли он до полной неисправимости, или locus penitentiæ был еще для него возможен – это всецело между ним и высшею силой.

– Мне некого винить, кроме себя, – ответил Марк все тем же убитым тоном, по-прежнему избегая смотреть другу в лицо.

Долг будет уплачен, бейлифы уйдут, но это не вернет ему доброе имя. Все вокруг – все священники в епархии, все приставы, в чьем ведении находится фрамлейский викариат, – будут знать, что произошло, и он уже никогда не сможет ходить с высоко поднятой головой.

– Друг мой, если мы все будем терзаться из-за подобных пустяков… – сказал лорд Лофтон, ласково кладя руку ему на плечо.

– Но не все мы священники. – И Марк отвернулся к окну, чтобы друг не увидел его слез.

Несколько мгновений оба молчали, потом лорд Лофтон заговорил снова:

– Марк, дорогой мой!

– Да? – ответил Марк, по-прежнему отвернувшись к окну.

– Помни одно: помогая тебе выпутаться из этой неприятности, что на самом деле не составляет мне ни малейшего труда, я действую не только на правах старого друга. Я смотрю на тебя как на моего шурина.

Марк медленно повернулся, не пряча слез на щеках.

– Ты хочешь сказать, произошло что-то еще?

– Я намерен жениться на твоей сестре; она через тебя сказала, что любит меня, и я не потерплю никаких глупых препятствий. Если мы с ней оба согласны, никто не вправе становиться между нами и, клянусь небом, не встанет. Я ничего не хочу делать втайне, потому говорю тебе сейчас то же, что уже сказал ее милости.

– Но что она говорит?

– Ничего. Однако так продолжаться не может. Мы с матушкой не сможем жить вместе, если она мне будет в этом перечить. Я не еду в Хогглсток, чтобы не напугать твою сестру, но прошу тебя передать ей то, что сказал сейчас, как мои ей слова. Иначе она будет думать, будто я ее забыл.

– Она не станет так думать.

– Вот пусть и не думает. До свидания, старина. Между тобой и ее милостью я все улажу.

И он ушел договариваться о выплате денег.

– Матушка, – сказал он леди Лофтон в тот вечер, – не пеняй Робартсу из-за бейлифов. Тут моей вины больше, чем его.

До сих пор между леди Лофтон и ее сыном не было сказано ни слова об этом деле. Она слышала об ужасных событиях и слышала также, что лорд Лофтон тотчас ушел в викариат, поэтому уже никак не могла вмешаться в происходящее. Что необходимая сумма будет уплачена, леди Лофтон знала, однако это не могло смыть страшный позор, связанный с описью имущества в доме священника. К тому же то был ее священник, которого она сама выбрала, сама назначила во Фрамли, женила и осыпала благодеяниями! Леди Лофтон с горечью думала, что лучше б ей никогда не слышать фамилию Робартса. Впрочем, она без колебаний смягчила бы несчастье деньгами, будь это необходимо и возможно. Однако как могла она вмешаться между Робартсами и сыном, особенно памятуя о чувствах лорда Лофтона к Люси?

– Твоей вины, Людвиг?

– Да, матушка. Это я познакомил его с мистером Соуэрби и, сказать по правде, думаю, Марк не сблизился бы с этим человеком, не дай я ему некоего поручения насчет моих и Соуэрби счетов. Счеты эти теперь покончены – благодаря тебе.

– Если не другие чувства, то хотя бы сан мистера Робартса должен был уберечь его от таких неприятностей.

– В любом случае, матушка, ради меня не поминай ему эту историю.

– О, я ничего ему не скажу.

– Лучше бы сказать что-нибудь ей, иначе это покажется странным, и даже ему я бы на твоем месте сказал слово-другое – что-нибудь доброе, как ты умеешь. Так ему будет легче, чем если ты будешь молчать совсем.

Леди Лофтон ничего не ответила, но позже вечером подошла к сыну и провела рукой по его лбу, поправляя длинные шелковистые волосы, как всегда делала в минуты особой нежности.

– Людвиг, – сказала она, – добрее тебя в целом свете никого нет. Я с мистером Робартсом поступлю точно так, как ты хочешь.

И больше они на эту тему не говорили.

В то же самое время ужасные слухи достигли Барчестера, облетели соборные башни и проникли в двери собора; да, и в дома каноников, и даже в смиренные гостиные певчих. Просочились они оттуда в епископский дворец или, наоборот, исходили из дворца, сказать не берусь. Однако они были ужасны, противоестественны и, без сомнения, горестны для всех добрых барчестерских священнослужителей.

Первый слух касался нового пребендария и позора, который тот навлек на капитул, – позора, по уверениям некоторых, в Барчестере прежде неслыханного. Уверения эти едва ли соответствовали истине, ибо всего несколько лет назад была экзекуция в доме ныне покойного пребендария, старого доктора Стэнхоупа, и доктору пришлось среди ночи бежать в Италию, дабы не угодить в лапы филистимлян вместе со своими столами и стульями.

– Стыд и срам, – говорила миссис Прауди, имея в виду не старого доктора, а нового преступника. – Стыд и срам; будет только справедливо, если его лишат сана.

– Полагаю, у него конфискуют приход, – заметил один из младших каноников; он строго держался церковных заветов миссис Прауди и по праву пользовался ее расположением. Если Фрамли конфискуют, почему бы ему не взять на себя бремя приходских обязанностей – и то вознаграждение, которое назначит за них епископ?

– Говорят, он кругом должен, – сказала будущая миссис Тиклер. – В основном за лошадей, которых покупал и не оплачивал.

– Да, он всегда приезжал в Барчестер на великолепных лошадях, – согласился младший каноник.

– Мне сказали, сейчас бейлифы у него в доме, – сообщила миссис Прауди.

– А сам он разве не в тюрьме? – спросила миссис Тиклер.

– Если и нет, там ему самое место, – ответила ее мать.

– Без сомнения, он скоро там окажется, – сказал младший каноник. – Я слышал, он был в сговоре с самыми отъявленными мошенниками.

Так говорили во дворце; сходным образом, пусть не столь пылко и поэтично, обсуждали беду мистера Робартса и в других домах. Разумеется, он заслужил общественное порицание; удивительно другое – как быстро его перестали порицать, всего через два дня. Перемена была вызвана еще более скандальными слухами, такими, что у миссис Прауди, по ее словам, кровь стыла в жилах. И она постаралась, чтобы кровь стыла в жилах и у других, столь же впечатлительных барчестерцев. Слух гласил, что лорд Дубелло бросил мисс Грантли.

В каких далеких краях зародился этот слух, мне выяснить не удалось. Известно, как быстро распространяется молва. Миссис Прауди знала о семействе Хартлтоп больше кого-либо в Барчестере, и немудрено, ведь она вращалась в тех же светских кругах, что и они. Таким образом, она могла сообщить, что лорд Дубелло уже бросил одну девицу, леди Джулию Макмулл, с которой был помолвлен три года назад, а значит, от него можно ждать чего угодно. Что леди Джулия была неисправимая кокетка и очень любила вальсировать с неким немецким графом, с которым впоследствии сбежала, миссис Прауди, несмотря на все свои знакомства в высшем свете, очевидно, не слышала – судя по тому, что ни словом об этом не обмолвилась.

– Для нас это суровое напоминание, миссис Куиверфул, как ненадежно все мирское. Боюсь, они не навели справок о молодом человеке, прежде чем согласились на помолвку.

Так она говорила жене нынешнего смотрителя Хайремской богадельни, даме, многим ей обязанной и оттого всегда внимательной к ее словам.

– Однако я надеюсь, что это неправда, – сказала миссис Куиверфул, которая, несмотря на все благодеяния миссис Прауди, имела причины желать семейству Грантли добра.

– И я надеюсь, – ответила миссис Прауди с ноткой раздражения, – но боюсь, что сомнений нет. И, скажу без обиняков, этого следовало ждать. Хочется верить, что для нас это станет уроком, примером, милостивым Господним вразумлением. И, пожалуйста, миссис Куиверфул, передайте от меня мужу, чтобы он коснулся этой темы в утренней и вечерней воскресных беседах со своими подопечными и напомнил, как сильно мы заблуждаемся, уповая на мирские блага.

Мистер Куиверфул, ценя свою мирную жизнь в Барчестере, до определенной степени подчинился этой просьбе, но не стал предостерегать слушателей, престарелых насельников богадельни, от честолюбивых брачных устремлений.

В этом случае, как и в других подобных, слух разнесся по капитулу раньше, чем достиг ушей архидьякона и его жены. Настоятель слышал и не поверил, как и настоятельская жена, во всяком случае поначалу; все, обычно принимающие сторону Грантли в епархиальных войнах, высмеивали этот слух и говорили, что архидьякон и миссис Грантли сами позаботятся о своих делах. Однако вода камень точит, и наконец все согласились, что опасения небеспочвенны, – все, кроме обитателей Пламстеда.

– Я совершенно уверена, что за этим ничего нет, – шепнула сестре миссис Эйрбин, – но подумала и решила все-таки тебе сказать. А теперь думаю, что не стоило.

– Ты совершенно правильно поступила, милая Элинор, – ответила миссис Грантли, – и я очень тебе признательна. Но тут все понятно. Разумеется, слух, как и все христианские благословения, исходит из епископского дворца.

На этом разговор между сестрами и закончился.

Однако на следующее утро миссис Грантли доставили письмо с литтлбатским штемпелем. Оно гласило:

По случайности в Пламстеде знали, что в Литтлбате живет ближайшая подруга и наперсница будущей миссис Тиклер, а к тому же будущая миссис Тиклер имела неосторожность прислать Гризельде самые искренние поздравления по случаю ее помолвки.

– Это не настоящий ее почерк, – сказала миссис Грантли, показывая письмо мужу, – но можно не сомневаться, что письмо от нее. Это то новое христианство, которое исповедуют во дворце.

Однако на архидьякона слухи все же произвели некое действие. Он недавно узнал про леди Джулию Макмулл и не был уверен, что будущий зять в той истории вел себя безупречно. К тому же лорд Дубелло давно не подавал о себе вестей. Сразу по возвращении Гризельды в Пламстед он отправил ей в подарок великолепные изумруды, которые, впрочем, были прямиком от ювелира и, вероятно, и даже почти наверняка, заказаны его порученцем. С тех пор он не приезжал и не писал. Гризельда как будто вовсе не огорчалась таким невниманием и с усердием продолжала свои труды.

– Он не обещал мне писать, и потому я этого не жду, – сказала она матери.

Однако архидьякон был не так спокоен.

– Приглядывайте за Дубелло, – шепнул ему приятель в клубе.

О да! Архидьякон был не из тех, кто снесет такого рода обиду. Несмотря на духовный сан, он, как никто, умел биться за себя.

– Нет ли и впрямь оснований для беспокойства? – спросил он жену. – Может, мне стоит съездить в Лондон?

Однако миссис Грантли приписывала все дворцу. Что могло быть естественнее, учитывая помолвку Оливии с мистером Тиклером? Она считала, что архидьякону не следует предпринимать никаких шагов.

Двумя днями позже миссис Прауди при встрече с миссис Эйрбин публично выразила ей сочувствие в связи с разрывом помолвки; вполне публично, поскольку с миссис Прауди была будущая миссис Тиклер, а с миссис Эйрбин – ее золовка Мэри Болд.

– Не сомневаюсь, это тяжелый удар для миссис Грантли, очень тяжелый, – сказала миссис Прауди, – и от всего сердца ей соболезную. Но, миссис Эйрбин, такие уроки посылаются нам для спасения души.

– Конечно, – ответила миссис Эйрбин, – хотя что касается конкретного урока, я сомневаюсь…

– Ах-ха! Боюсь, сомневаться уже не приходится. Вы, конечно, знаете, что лорд Дубелло уехал на континент.

Миссис Эйрбин вынуждена была сознаться, что впервые об этом слышит.

– Отплыл в Булонь четыре дня назад, – сообщила миссис Тиклер, которая, видимо, была очень хорошо обо всем этом осведомлена. – Мне так жаль бедняжку Гризельду. Я слышала, у нее все готово к свадьбе. Ужасное разочарование.

– Но почему лорд Дубелло не может вернуться с континента? – очень тихо спросила мисс Болд.

– И впрямь, почему? Очень надеюсь, что он вернется, – сказала миссис Прауди. – Без сомнения, когда-нибудь это произойдет. Однако если он и впрямь таков, как о нем говорят, то для Гризельды будет лучше, если брак расстроится. В конце концов, мисс Эйрбин, что все мирское? прах у нас под ногами, пепел на зубах, трава, которую бросят в печь, суета и томление духа!

Довольная таким разнообразием христианских метафор, миссис Прауди зашагала дальше, по-прежнему бормоча что-то про червей и мух, к которым она относила людей, а особенно таких людей, как Дубелло и Грантли.

Дело зашло так далеко, что миссис Эйрбин сочла себя обязанной поехать к сестре. В Пламстеде посовещались и решили, что архидьякон официально посетит дворец и попросит опровергнуть слухи. Он явился туда на следующее утро; его провели в кабинет, где был и сам епископ, и миссис Прауди. Епископ учтиво поднялся навстречу гостю и радушно заулыбался, словно из всего барчестерского духовенства доктор Грантли был ему особенно приятен. Однако миссис Прауди сидела с мрачной миной; она догадывалась, что столь ранний визит вызван необычным делом. Архидьякон редко наносил утренние визиты во дворец просто в знак вежливости. Сейчас он немедля перешел к своей цели.

– Я пришел, миссис Прауди, потому что хочу просить вас об одолжении, – начал он.

Миссис Прауди милостиво кивнула.

– Мне стало известно, что некоторые глупые люди в Барчестере говорят о моей дочери, – продолжал архидьякон, – и я хотел бы попросить миссис Прауди…

Почти любая женщина в таком случае смутилась бы и взяла свои слова назад, но только не миссис Прауди. Миссис Грантли попрекнула ее мистером Слоупом – здесь, в ее собственной гостиной, – и миссис Прауди намеревалась отомстить сполна. Миссис Грантли также высмеивала помолвку Оливии с мистером Тиклером, и ничто не мешало миссис Прауди обсуждать брак Гризельды с лордом Дубелло.

– К сожалению, о ней многие говорят, – ответила миссис Прауди, – но ее, бедняжку, винить не в чем. Такое может случиться с любой девушкой, хотя, с вашего позволения, доктор Грантли, немного осторожности…

– Я пришел по поводу распространяемого в Барчестере слуха, будто помолвка моей дочери с лордом Дубелло расторгнута, и…

– Все в Барчестере это знают, – вставила миссис Прауди.

– …и, – продолжал архидьякон, – хотел бы попросить, чтобы этот слух опровергли.

– Опровергли! Да он же уехал из страны.

– Куда бы он ни уехал, миссис Прауди, я прошу вас опровергнуть этот слух.

– В таком случае вам придется идти в каждый барчестерский дом.

– Вовсе нет, – ответил архидьякон. – И возможно, мне следует объяснить епископу, что сюда я пришел, потому что…

– Епископ ничего об этом не знает, – перебила миссис Прауди.

– Решительно ничего, – сказал епископ. – И я очень надеюсь, что у молодой особы все будет хорошо.

– …потому что вы сами совершенно определенно сказали так вчера миссис Эйрбин.

– Совершенно определенно! Конечно, я говорила совершенно определенно. Свечу не ставят под сосуд, доктор Грантли. А вы таким способом не заставите лорда Дубелло жениться на вашей дочери.

Это было вполне справедливо; он не мог даже заткнуть рот миссис Прауди. Архидьякон уже отчасти раскаивался в своей нынешней затее.

– Тем не менее, – сказал он, – я говорю вам, что слухи эти беспочвенны, и надеюсь, вы, со своей стороны, не будете их поддерживать. Полагаю, милорд, я не слишком многого прошу.

– Епископ ничего об этом не знает, – повторила миссис Прауди.

– Ровным счетом ничего, – подтвердил епископ.

– И должна возразить, что я верю тому, о чем слышала, – упорствовала миссис Прауди. – Не понимаю, как я могу что-либо опровергнуть. Я готова понять ваши чувства, доктор Грантли. В том, что касается мирских выгод, партия для вашей дочери была бы и впрямь блестящая. Не удивляюсь, что вы горюете о разрыве помолвки, но верю, что эта печаль еще обернется благом для вас и для мисс Гризельды. Мирские разочарования – бесценный бальзам, и надеюсь, вы примете их именно так.

Доктору Грантли, конечно, не следовало ехать во дворец. Его жена могла бы дать отпор миссис Прауди, но не он. С появления миссис Прауди в Барчестере у него было с ней две или три стычки, и всякий раз она одерживала верх. Все его визиты во дворец заканчивались тем, что он уходил в досаде, и этот не стал исключением. Доктор Грантли не мог заставить миссис Прауди опровергнуть пущенный ею слух и не мог унизиться до ответных шпилек в адрес ее дочери, как сделала бы его жена. Так что, разбитый наголову, он вынужден был откланяться.

А что хуже всего, вернувшись домой, он не мог отделаться от мысли, что слухи не вполне вздорны. Вдруг лорд Дубелло уехал на континент с намерением написать оттуда, что по каким-то причинам не может жениться на мисс Грантли? Такое в его кругах случалось. Не важно, сама ли миссис Тиклер была литтлбатским доброжелателем, или письмо написали по ее наущению; главное, миссис Прауди искренне верила в те слухи, которые так усердно распространяла. Говорят, что желание – отец мысли, но в самой мысли доктор Грантли себя разубедить не мог.

Миссис Грантли была не столь легковерна и в какой-то мере его успокоила, но в тот же вечер архидьякону пришло письмо, которое укрепило подозрения, зароненные миссис Прауди, и несколько поколебало веру его жены в лорда Дубелло. Письмо было от случайного знакомого, обычно ему не писавшего, и состояло по большей части из пустяков, ради которых упомянутый джентльмен не стал бы браться за перо. Однако в самом конце тот написал: «Конечно, вы знаете, что Дубелло уехал в Париж; я не слышал, назначена ли дата его возвращения».

– Так, значит, это правда, – проговорил архидьякон, стукнув кулаком по библиотечному столу; щеки его совершенно побелели.

– Такого не может быть, – ответила жена, но даже она затрепетала.

– Если это так, я притащу его из Франции за шиворот и опозорю перед домом его отца.

Говоря эти слова, архидьякон куда больше походил на разгневанного британского родителя, чем на священника англиканской церкви. Миссис Прауди нанесла ему поражение, но с мужчинами архидьякон сражаться умел – иногда без оглядки на свой сан.

– Если бы лорд Дубелло задумал такой шаг, он бы уже написал или поручил кому-нибудь из друзей нам написать, – сказала миссис Грантли. – Вполне возможно, что он хочет разорвать помолвку, но он бережет свою репутацию и сделал бы это пристойно.

Обсудив все, они решили, что дело серьезное и архидьякону надо сейчас же ехать в Лондон. Что лорд Дубелло во Франции, он не сомневался, но рассчитывал выяснить через лондонских знакомых, когда тот намерен вернуться. Если есть причина для опасений, он отправится за беглецом на континент, однако не станет делать этого без полной уверенности. Лорд Дубелло обещал приехать в Пламстед в августе, чтобы там и тогда повести Гризельду Грантли к алтарю; и, если он сдержит слово, никто не сможет упрекнуть его за поездку во Францию. Многие будущие женихи в таком случае, конечно, известили бы невесту, но, если лорд Дубелло не такой, как все, кто вправе его упрекать? Лорд Дубелло во многих других отношениях не похож на всех прочих, хотя бы уже тем, что он – старший сын маркиза Хартлтопа. Пусть Тиклер извещает о своем местопребывании каждую неделю; старшему сыну маркиза недосуг себя утруждать! Тем не менее архидьякон счел за лучшее поехать в Лондон.

– Сьюзен, – сказал он жене перед самым отъездом; оба они были сейчас далеко не в лучшем расположении духа, – думаю, тебе стоит предостеречь Гризельду.

– Ты настолько сомневаешься? – спросила миссис Грантли.

Однако даже она не посмела прямо ему возразить, настолько смутили ее последние известия!

– Думаю, стоит сказать осторожно, чтобы ее не напугать. Тогда, если случится худшее, это не станет для нее внезапным ударом.

– Меня это убьет, – проговорила миссис Грантли, – но, я думаю, она такой удар выдержит.

На следующее утро миссис Грантли взялась за порученное мужем дело. Долго и деликатно она подводила разговор к опасной теме и наконец намекнула на возможность – самую незначительную, – что их постигнет некоторое разочарование.

– Ты хочешь сказать, мама, что свадьба отменится?

– Я не хотела сказать, что так думаю. Боже упаси! Только что такое не вполне исключено. Я знаю, ты девушка разумная и сможешь это вынести. Папа уехал в Лондон и скоро нам напишет.

– Тогда, мама, я распоряжусь, чтобы белье пока дальше не метили.

Бейлифов в тот день исправно снабжали едой – и пивом, что вместе с отсутствием всякого служебного дела вроде составления описей, вероятно, отвечает представлениям бейлифов о земном рае. На следующий день они ушли, произнеся много вежливых слов и многократно извинившись за беспокойство.

– Извиняемся, что потревожили джентльмена, но мы люди подневольные, – сказал один, а другой добавил, что служба есть служба.

С этим тезисом я спорить не могу, но советовал бы каждому, выбирающему род занятий, избегать тех, что требуют извиняться на каждом шагу – извиняться или утверждать свое право силой. Мои молодые читатели, возможно, ответят, что не намереваются идти в судебные приставы, но разве то же самое не относится и к некоторым другим жизненным стезям?

Леди Лофтон прислала Марку записку с просьбой зайти к ней на следующее утро, и он сразу после завтрака отправился во Фрамли-Корт. Легко вообразить, что на душе у него было невесело, однако он согласился с замечанием жены, что в холодную воду страшнее всего окунуться, а дальше уже полегче. Леди Лофтон не из тех, кто будет вечно попрекать его позором, какими бы ледяными ни были ее первые слова. Войдя к ней, он изо всех сил старался держаться как обычно, но знал, что у него это не получается. Порядочный человек, оступившись, не может не стыдиться своего падения. Тот, кто не испытывает в таком случае стыда, теряет право называться порядочным человеком.

– Очень неприятная вышла у вас история, – сказала леди Лофтон сразу после приветствия.

– Да, – ответил он. – Бедной Фанни пришлось очень тяжело.

– Что ж, всем иногда выпадают маленькие горести, и дай нам Бог не пострадать от чего похуже. Сама она, я уверена, жаловаться не станет.

– Она, жаловаться!

– Да, знаю, это не в ее характере. А теперь, мистер Робартс, мне осталось сказать только одно: надеюсь, вам и Лофтону знакомства с негодными людьми хватило на всю жизнь, ибо я совершенно убеждена, что ваш бывший друг мистер Соуэрби – негодный человек.

Соединить имя Марка с именем сына было величайшей добротой. Это смягчило упрек и представило дело в таком свете, что теперь даже Марк мог говорить о нем без смущения. Однако чем добрее была к нему леди Лофтон, тем сильнее он осуждал себя сам.

– Я вел себя очень глупо, – сказал он, – очень глупо и очень скверно.

– Да, мистер Робартс, очень глупо, на мой взгляд, скажу честно, но больше вам себя винить не в чем. Я подумала, что нам надо один раз все обсудить и больше никогда к этому не возвращаться.

– Господь да благословит вас, леди Лофтон, – проговорил он. – Ни у кого еще не было такого друга, как вы.

В продолжение всего разговора она была необычно тиха и говорила без всегдашнего своего оживления, ибо сегодня ей предстояло еще одно дело, куда более трудное. Однако от похвалы она немного оживилась, ибо такие слова были ей по сердцу. Леди Лофтон и впрямь любила считать себя добрым другом.

– Надеюсь, вы отплатите мне за дружбу тем, что придете сегодня обедать; и Фанни приведете, конечно. Я не приму никаких отговорок. Все совершенно решено, и у меня есть особая причина желать, чтобы вы сегодня обедали у меня.

Последние настойчивые слова она произнесла, увидев по лицу викария, что тот ищет предлог отказаться. Бедная леди Лофтон! Ее враги – ибо даже у нее были враги – утверждали, что приглашение на обед – единственный известный ей способ выказать расположение. Однако позвольте спросить ее врагов: разве этот способ хуже иных?

Разумеется, такого приказания Марк ослушаться не мог и пообещал прийти с женой на обед, а сразу после его ухода леди Лофтон велела подавать карету.

В продолжение всех этих событий Люси Робартс оставалась в Хогглстоке и ухаживала за миссис Кроули. Причин возвращаться во Фрамли у нее не было, потому что Фанни одним и тем же письмом известила ее о нашествии филистимлян и об их изгнании – а также о том, кто явился спасителем.

«Так что из-за этого не приезжай, – гласила записка, – но все равно приезжай, как только сможешь, мы все очень по тебе соскучились».

На следующее утро Люси, как обычно, сидела рядом со старым креслом, в которое недавно перевели больную. Жар спал, и миссис Кроули постепенно восстанавливала силы; впрочем, сильвербриджский врач предостерег, что при попытке слишком быстро встать на ноги она вновь сляжет надолго.

– Я уверена, что завтра смогу все делать сама, – сказала она, – и тогда, милая Люси, мне больше не придется удерживать вас вдали от дома.

– Вы так спешите от меня избавиться; наверное, мистер Кроули жаловался на сливки у себя в чае.

Мистер Кроули однажды заметил, что, по его твердому убеждению, в дом украдкой проносят молочные припасы, поскольку он явственно различил в чае вкус сливок, а не молока. Так как сливки в чай наливали далеко не первый день, мисс Робартс составила не самое высокое мнение о его наблюдательности.

– Ах, знали бы вы, что он говорит у вас за спиной!

– А что он говорит обо мне? Знаю, вы не отважитесь сказать мне всё.

– Нет, не отважусь; вы не поверите, что он может такое говорить. Он сказал, что, если бы сочинял поэму о женственности, вы стали бы героиней.

– С молочником в руке, а еще лучше пришивающей пуговицы к его рубашке. Но он никогда не простит мне бараньего бульона. Он прямо изобличил меня во лжи. И кстати, вполне справедливо.

– Он сказал мне, что вы – ангел.

– Боже милостивый!

– Ангел-хранитель. И это правда. Я почти готова радоваться, что заболела, потому что через это вы стали мне другом.

– Но мы могли бы подружиться и без вашей болезни.

– Нет, со времени замужества я ни с кем не сблизилась, пока болезнь не привела вас ко мне; иначе я бы вас и не узнала по-настоящему. Как мне с кем-нибудь сблизиться?

– Но теперь же все будет иначе? Пообещайте мне, миссис Кроули. Вы ведь станете приезжать к нам во Фрамли, как поправитесь? Не забывайте, вы мне обещали.

– Вы у меня вытянули обещание, когда я по слабости не могла возразить.

– И заставлю вас его сдержать. Мистер Кроули тоже может к нам заглядывать, если захочет, но вы будете нас навещать, хочет он того или нет. И я не желаю ничего слышать про старые платья. Старые платья так же хороши для Фрамли, как и для Хогглстока.

Из этого видно, что Люси и миссис Кроули за время ее болезни сошлись очень близко, как бывает (или должно быть) между женщинами, на целый месяц запертыми в одной комнате.

Разговор продолжался, пока за окном не послышался стук колес. Большой дороги вблизи не было, и экипажи проезжали нечасто.

– Это наверняка Фанни, – сказала Люси, вскакивая со стула.

– Лошади две, – ответила миссис Кроули, у которой слух обострился, как всегда бывает у больных. – И стук не такой, как от вашей коляски.

– Карета, – сказала Люси, выглядывая из окна, – и останавливается здесь. Это кто-то из Фрамли-Корта, потому что я знаю слугу.

Лицо ее зарделось. Быть может, это лорд Лофтон, подумала она, забыв на миг, что лорд Лофтон не ездит в закрытой карете с толстым лакеем. Несмотря на всю близость с миссис Кроули, Люси ничего не сказала той о своих сердечных делах.

Карета остановилась, лакей спрыгнул на землю, но из кареты никто с ним не заговорил.

– Он, верно, привез что-нибудь из Фрамли, – сказала Люси, имея в виду сливки и тому подобное, ибо за время ее жизни в Хогглстоке сливки и тому подобное привозили из Фрамли-Корта не один раз.

Однако загадка вскоре разрешилась, по крайней мере отчасти, став в другом смысле еще загадочнее. Краснорукая девочка, которую испуганная мать забрала при известии о тифе, вернулась в дом некоторое время назад; сейчас она вошла и страшным голосом объявила, что важная дама в карете просит мисс Робартс немедленно сесть к ней.

– Полагаю, это леди Лофтон, – сказала миссис Кроули.

Люси так обмерла, что не могла выговорить и слова. Зачем леди Лофтон приезжать в Хогглсток, зачем требовать ее, Люси Робартс, в свою карету? Разве леди Лофтон не высказала свое окончательное решение? И все же… В краткий миг, оставшийся на раздумье, Люси не могла решить, к чему приведет разговор. Больше всего ей хотелось его отсрочить, но краснорукая девочка не позволила.

– Велели идти тотчас, – сказала она.

Люси без единого слова спустилась на первый этаж, прошла по коридору и через садик, твердым шагом, но почти не сознавая, куда идет и зачем. Она была сама не своя и понимала, что не сможет говорить, как надо, чувствовала, что пожалеет о теперешнем поведении, однако ничего поделать не могла. Зачем леди Лофтон к ней приехала? Люси вышла на дорогу. Толстый лакей стоял перед открытой дверцей. Люси как во сне забралась в карету и оказалась рядом с леди Лофтон.

Надо сказать, ее милость тоже не очень понимала, как совершить задуманное, но, безусловно, обязанность заговорить первой лежала на ней, так что она взяла Люси за руку и сказала:

– Мисс Робартс, мой сын вернулся. Не знаю, известно ли это вам.

Говорила она тихо и мягко, не совсем в своей манере, но Люси от смущения этого не заметила.

– Нет, я ничего не знаю, – ответила она.

На самом деле Фанни об этом писала, но сейчас все вылетело у Люси из головы.

– Да, он вернулся. Он был в Норвегии на рыбной ловле, как вы знаете.

– Да, – сказала Люси.

– Я уверена, вы помните наш последний разговор во Фрамли-Корте.

Люси, трепеща всеми нервами и ошибочно думая, будто заметно дрожит всем телом, робко проговорила, что и впрямь помнит. Отчего тогда она была так смела, а сейчас так постыдно трусит?

– Милая, все, что я вам тогда сказала, было сказано в убеждении, что так будет к лучшему. Вы же не сердитесь на меня за то, что я люблю своего сына больше всех на свете?

– О нет, – еле вымолвила Люси.

– Он лучший на свете сын, лучший на свете человек и, я уверена, будет лучшим на свете мужем.

Люси каким-то чутьем поняла, что глаза леди Лофтон полны слез. Видеть этого она не могла, потому что совершенно ослепла и не смела поднять голову. О том же, чтобы издать хоть звук, не могло быть и речи.

– Люси, я приехала, чтобы просить вас стать его женой.

Люси ничуть не сомневалась, что слышала эти слова. Они вошли в ее уши и проникли в мозг, однако она не могла шевельнуться, не могла хоть как-то показать, что восприняла их смысл. Ей казалось неблагородным воспользоваться таким самопожертвованием. Она не успела в первый миг подумать о счастье любимого человека, тем более о собственном, только о непомерности этой уступки. Вручая свою судьбу леди Лофтон, Люси заранее считала, что вопрос будет решен против нее. Стать невесткой леди Лофтон и сносить ее презрение – этого она вытерпеть не могла и потому отказалась от борьбы, пожертвовала собой, да и им тоже. Она готова была сдержать слово, но никогда не позволяла себе думать, что леди Лофтон примет поставленное ею, Люси, условие. Однако это произошло, и слова прозвучали совершенно отчетливо: «Люси, я приехала, чтобы просить вас стать его женой».

Сколько они просидели в молчании, сказать не берусь; в минутах это было, наверное, не так много, но для обеих время растянулось надолго. Леди Лофтон, по-прежнему держа Люси за руку, пыталась заглянуть ей в лицо, однако та смотрела в сторону, да и у самой леди Лофтон глаза туманились от слез. Ответа на ее слова так и не последовало, и ей пришлось заговорить снова.

– Должна ли я вернуться к нему, Люси, и сообщить, что есть какие-то другие препятствия – помимо суровой старухи-матери, – быть может, не столь легко преодолимые?

– Нет, – выговорила Люси. Больше ничего она сейчас сказать не могла.

– Так что ему передать? Могу ли я сказать ему «да»? Просто «да»?

– Просто «да».

– А для суровой старухи-матери, не уступившей своего бесценного сына по первому слову, у вас ничего не найдется?

– О леди Лофтон!

– Ни слова прощения, ни знака приязни? Останется ли она навсегда суровой и сварливой, мелочной и вздорной?

Люси медленно повернулась и посмотрела ей в глаза. Хотя она еще не обрела голос, чтобы сказать о своих чувствах, в глазах ее сияла нежность, и будущая свекровь получила все нужные заверения.

– Люси, милая, бесценная Люси, вы теперь мне очень дороги.

И они, бросившись друг другу в объятия, расцеловались.

Леди Лофтон велела кучеру ездить взад-вперед по короткому отрезку дороги, чтобы закончить разговор с Люси. Поначалу она хотела отвезти ее вечером во Фрамли, обещая на следующее же утро вернуть к миссис Кроули, «пока не найдем кого-нибудь, кто вас заменит». Леди Лофтон имела в виду, что наймет сиделку, поскольку Люси как будущая невестка выросла в ее глазах до особы, которой негоже ухаживать за больной миссис Кроули, однако Люси отказалась ехать во Фрамли сегодня вечером, да и завтра утром тоже. Она была бы рада, если бы Фанни приехала сюда; тогда они и сговорятся о ее возвращении.

– Но, Люси, милая, что мне сказать Людвигу? Возможно, вам будет неловко, если он приедет сюда.

– Да, леди Лофтон, пожалуйста, скажите ему, чтобы не приезжал.

– И это все, что ему передать?

– Скажите ему… скажите… нет, не надо ему ничего говорить… только что я хотела бы побыть денек в тишине, леди Лофтон.

– Хорошо, милая, никто вас не побеспокоит. Значит, послезавтра. Учтите, больше сроку мы вам не дадим, потому что вам надо теперь быть дома. Он очень огорчится, если вы не будете рядом и ему нельзя будет на вас взглянуть. И помните, кое-кто еще тоже хочет вас видеть. Я желаю теперь, чтобы вы все время были подле меня, потому что, Люси, я буду очень несчастна, если вы меня не полюбите.

Тут Люси наконец обрела голос и ответила самыми ласковыми уверениями.

Затем ее высадили у садовой калитки, и леди Лофтон уехала обратно во Фрамли. Любопытно, знал ли толстый лакей, придержавший для Люси дверцу кареты, что прислуживает своей будущей госпоже? Подозреваю, что да, ибо такие люди всегда всё знают, и особая почтительность, с которой он опустил подножку, была очень заметна.

Люси была почти не в себе, не знала, что делать, как смотреть и о чем говорить. Надо было идти к миссис Кроули, а между тем ей больше всего хотелось остаться одной. Она знала, что не сможет ни скрыть свои мысли, ни выразить их, да и не хотела покамест ни с кем говорить о своем счастье – ни с кем, кроме Фанни Робартс, а той рядом не было.

Тем не менее Люси сразу пошла к миссис Кроули и той скороговоркой, которая нападает иногда от смущения, сказала, что, наверное, слишком надолго оставила ее одну.

– Так это была леди Лофтон?

– Да.

– Надо же, Люси, я не знала, что вы с ее милостью так дружны.

– У нее был ко мне разговор, – ответила Люси, уходя от вопроса и пряча глаза, потом села на свое всегдашнее место.

– Надеюсь, ничего неприятного.

– О нет, ничего неприятно, ничего такого. О, миссис Кроули, я вам расскажу, только не сейчас, пожалуйста, не спрашивайте меня сейчас.

И она, вскочив, убежала к себе, потому что ей совершенно необходимо было остаться одной.

У себя в комнате – вернее, в детской младших Кроули – Люси попыталась собраться и успокоиться, но ей это не вполне удалось. Она взяла бумагу с намерением, как она сама себя уверяла, написать Фанни, хотя прекрасно знала, что порвет написанное; и все же ей не удалось сочинить и единого слова. Рука дрожала, глаза туманились, мысли разбегались. Люси могла только сидеть и думать, гадать о будущем и надеяться, изредка вытирая слезы и спрашивая себя, отчего ей так больно? В последние два-три месяца она совершенно не страшилась лорда Лофтона, держалась с ним уверенно даже тогда, когда он делал ей предложение; однако сейчас одна мысль о встрече наполняла ее непонятным страхом.

Потом она вспомнила некий вечер во Фрамли-Корте и призналась себе, что оглядывается на него с торжеством. Тогда там была Гризельда Грантли, и силы двух семейств были брошены на то, чтобы облегчить ей сближение с лордом Лофтоном. Люси видела это и понимала, не отдавая себя отчета, что понимает. Она отчасти страдала и постаралась сесть подальше, не ропща – мучительно сознавая себя низшей и в то же время почти хвастаясь перед собой, что она по-своему выше. И потом он подошел сзади к ее креслу, сказал ей первые добрые и благожелательные слова, и она пообещала себе, что будет ему другом – даже если Гризельда Грантли станет его женой. Цену своему обещанию она вскоре поняла сама и, увидев, до чего довела дружба, решила стойко нести заслуженную кару. Но теперь…

Она просидела так с час и охотно осталась бы в комнате до конца дня. Но поскольку это было невозможно, она встала, умылась и снова пошла к миссис Кроули. Там был мистер Кроули, чему Люси очень обрадовалась, зная, что при нем ей не будут задавать вопросов. По отношению к ней он всегда держался со старосветской учтивостью, за исключением того единственного раза, когда обвинил ее во лжи по поводу съестных припасов. Однако совершенной душевной близости, как с миссис Кроули, у них не возникло; сейчас это было даже к лучшему, потому что он не мог расспрашивать ее о леди Лофтон.

Вечером, снова в его присутствии, Люси упомянула, что завтра, наверное, приедет миссис Робартс.

– Нам будет очень жаль расставаться с вами, мисс Робартс, – сказал мистер Кроули, – но мы не смеем вас дольше задерживать. Миссис Кроули теперь справится без вас. Не знаю, что бы с ней было, если бы не вы.

– Я не сказала, что уезжаю, – ответила Люси.

– Но вы уедете, – сказала миссис Кроули. – Да, милая, вы уедете. Знаю, что вам пора вернуться. У нас вам оставаться незачем. И деткам тоже надо возвращаться. Не знаю, как отблагодарить миссис Робартс за все, что она для нас сделала.

Порешили, что если завтра приедет миссис Робартс, Люси отправится с ней. И в долгое ночное бдение – ибо в ту последнюю ночь Люси не уходила от новой приятельницы почти до зари – она все-таки рассказала миссис Кроули, какая судьба ее ждет. Сама она не видела в своем новом положении ничего удивительного, однако у миссис Кроули в голове не укладывалось, что за ней, бедной женщиной, ухаживает будущая пэресса, подает ей чай и взбивает подушку. Она так смутилась, что уже не могла сохранять прежнюю непринужденность. Люси сразу это заметила.

– Это решительно ничего между нами не меняет, – с жаром сказала она. – Обещайте, что между нами все будет по-прежнему.

Миссис Кроули, разумеется, дала такое обещание, но сама понимала, что не сможет его исполнить.

На следующее утро, так рано, что Люси только-только успела крепко заснуть, доставили письмо из викариата. Миссис Робартс написала его сразу, как вернулась после обеда у леди Лофтон. Оно гласило:

Сказанное, хоть и было, по уверению миссис Робартс, главным содержанием письма, занимало отнюдь не бо́льшую его часть. Фанни просидела над ним сильно за полночь.

Люси со вчерашнего визита уже много раз с этим согласилась, да к тому же уверила себя (и продолжает утверждать до сих пор), что никогда в этом не сомневалась.

Я привел лишь малую часть письма, но здесь есть все, что нам необходимо знать. Ровно в двенадцать появился Пак с коляской, в которой сидели миссис Робартс и Грейс Кроули – ее привезли, так как она могла немножко помогать по дому. Никакие откровенные излияния были невозможны, поскольку мистер Кроули остался проститься с мисс Робартс, а он еще не знал о будущей судьбе своей гостьи. Так что Фанни и Люси только пожали друг другу руки и обнялись, чему Люси скорее порадовалась; она не знала еще, как говорить об этом предмете даже с невесткой.

– Да благословит вас Господь Всемогущий, мисс Робартс, – сказал Кроули, стоя в своей убогой гостиной, откуда собирался проводить ее до коляски. – Вы даже во время болезни внесли свет в дом, где его прежде не было, и Он вас за это благословит. Вы были добрым самарянином, изливающим на раны страждущих елей и вино. Матери моих детей вы вернули жизнь, а мне принесли утешение и добрые слова, и возрадовался во мне дух мой, как не радовался никогда. И все это из христианской милости, из любви, которая не превозносится и не гордится. Вера и надежда велики и прекрасны, но любовь больше их.

И, произнеся это, он, вместо того чтобы проводить ее из дому, убежал и спрятался.

Как вел себя Пак по пути домой и как вели себя дамы в коляске, рассказывать необязательно.

Несмотря на радостные известия, не будем забывать – увы! – что Пойна, справедливая, но суровая богиня, которую мы, современные люди, называем Возмездием, или Немезидой, когда нам хочется сказать о ее божественности, очень редко упускает виновного, даже если по своей хромоте и дает ему сперва убежать далеко. В данном случае виновным был наш несчастный друг Марк Робартс; он провинился в том, что прикоснулся к смоле, поехал в Гатерумский замок, скакал на быстрых лошадях по Кобболд-Эшес и опрометчиво попался в лапы Тозерам; а орудием Немезиды стал мистер Том Тауэрс из «Юпитера», самый грозный ее бич наших дней.

Однако прежде я должен упомянуть, хотя и не стану приводить целиком, короткий разговор между леди Лофтон и мистером Робартсом. Этот джентльмен счел своим долгом сказать ее милости еще несколько слов о злополучных денежных делах. Его тяготит, сознался он, мысль, что пребенда получена от мистера Соуэрби, и он не будет спокоен, покуда от нее не откажется, хотя это и задержит его окончательный расчет с лордом Лофтоном; однако Лофтон, он надеется, простит его и согласится, что так будет правильнее.

Сперва леди Лофтон с ним не согласилась. Раз уж лорд Лофтон женится на сестре приходского священника, уместно этому священнику быть членом капитула, а шурину ее сына уместно не нуждаться в деньгах. В будущем родство с пэром могло обещать ему и более высокие церковные должности, а на вершину лестницы всегда легче взобраться, если уже поднялся на ступеньку-другую. Тем не менее, когда Робартс полностью разъяснил обстоятельства, при которых была получена пребенда, леди Лофтон согласилась, что лучше от нее отказаться.

К счастью для них обоих – для всех во Фрамли, – решение было принято до того, как на мистера Робартса обрушился бич Немезиды. Немезида, разумеется, объявила, что отказ от пребенды был вызван ее бичом, однако большинство расценило это как пустое бахвальство, ибо все барчестерское духовенство знало: пребенду возвратили капитулу, другими словами, в руки правительства, до того, как Том Тауэрс разразился своей роковой статьей. Говорилось же в статье следующее:

Засим следовало несколько едких, но, безусловно, весьма полезных советов клирикам англиканской церкви, обязанным следить за поведением своих собратьев, завершалась же статья так:

Бедный Гарольд Смит, читая статью, корчился в муках. Он объявил, что узнал почерк своего заклятого врага, мистера Сапплхауса. Однако я склонен полагать, что мистера Гарольда Смита ослепила вражда. Думаю, на нашего бедного викария обрушился кое-кто много выше мистера Сапплхауса.

Для обитателей Фрамли это был страшный удар; поначалу им казалось, что они раздавлены в пыль. У бедной миссис Робартс, когда она читала все приведенное, было чувство, что наступил конец света. Злополучный номер «Юпитера» пытались от нее скрыть, но, как обычно в таких случаях, безуспешно. Все благонамеренные местные газеты перепечатали статью, и миссис Робартс вскоре поняла, что от нее что-то утаивают. Наконец муж показал ей статью, и в первые несколько часов Фанни была совершенно уничтожена; несколько дней она не показывалась на людях и в следующие недели была глубоко опечалена.

Однако постепенно стало ясно, что мир не рухнул и живет по-прежнему; солнце светило на них ласково, будто не было никакой статьи, и не только небесное солнце, которое, как правило, не обращает внимания на языческие танцы с гремушками, но и солнце их собственной сферы, так необходимое для их счастья. Ректоры соседних приходов не хмурились при встрече, супруги ректоров не перестали наносить визиты. Люди в барчестерских лавках не смотрели на Фанни как на опозоренную женщину, хотя, надо признать, миссис Прауди прошла мимо нее с едва заметным кивком.

Собственно, на одну лишь миссис Прауди статья произвела сильное и длительное впечатление. В каком-то смысле это оказалось даже хорошо, поскольку леди Лофтон тотчас взяла сторону своего приходского священника, так что во Фрамли-Корте о грехах мистера Робартса забыли быстрее всего.

Да и графство в целом не смогло отнестись к этим событиям с тем вниманием, какое уделило бы им в иное, более спокойное время. Сейчас близились выборы, и, хотя в Восточном Барсетшире борьбы не ожидалось, в Западном шла ожесточенная схватка, и за увлекательными подробностями этой схватки о мистере Робартсе и газетной статье забыли раньше времени. Гатерумский замок постановил, что мистер Соуэрби не будет членом парламента; из Чолдикотса дерзко ответили, что не подчинятся герцогскому эдикту.

В нашей стране есть две категории лиц, которые не могут избираться в парламент, а именно пэры и женщины, однако в нынешней кампании схватились между собой женщина и пэр. Мисс Данстейбл купила-таки Чолдикотские угодья, и барчестерцы, не зная обстоятельств покупки, уверяли, что все сложилось бы иначе, не получи гиганты временного превосходства над богами. Герцог поддерживал богов, и посему (намекал мистер Фодергилл) гиганты не взяли его денег, а взяли деньги мисс Данстейбл, готовой открыто выступить против герцогских друзей-богов. Я, впрочем, склонен полагать, что мистер Фодергилл заблуждается, а на самом деле мисс Данстейбл в своем желании заполучить лес предложила Короне больше денег, чем земли стоили в герцогских глазах, и Корона этим воспользовалась, к большой выгоде для страны в целом.

Вскоре стало известно, что мисс Данстейбл владеет всем Чолдикотским поместьем и поддерживает мистера Соуэрби как своего арендатора. Также в ходе предвыборной борьбы барчестерцы узнали, что сама мисс Данстейбл не удержала оборону и выходит замуж за доктора Торна из Грешемсбери, или «грешемсберийского аптекаря», как называла его теперь противная сторона. «Он всю жизнь и сам был не лучше деревенского лекаря, – говорил видный барчестерский врач доктор Филгрейв, – а теперь женится на дочке торговца снадобьями». На это и на все подобные высказывания доктор Торн не позволял себе особо сильно досадовать.

Однако все сказанное стало поводом для впечатляющего обмена колкостями между мистером Фодергиллом и мистером Клозерстилом, агентом по выборам. Мистера Соуэрби называли «дамским любимчиком», а саму даму описывали в выражениях, весьма нелестных для возраста, внешности и манер мисс Данстейбл. Затем жителей Западного Барсетшира вопрошали – в листках, расклеенных на глухих стенах и на дверях амбаров, – хотят ли они, чтобы их представляла женщина. В ответ жителям задавали другой вопрос: хотят ли они, чтобы их представлял герцог? Далее дело приняло более личный оборот: жителей спрашивали, не позор ли отдаться в полное распоряжение не просто женщине, а женщине, торгующей ливанским маслом? Впрочем, листки эти мало чего добились, ибо ответные листки разъясняли, какой позор для несчастного графства оказаться в полной власти пэра, да еще самого безнравственного пэра из всех, когда-либо позоривших скамьи верхней палаты.

Так что битва разыгрывалась весьма картинно, а поскольку денег обе стороны не жалели, жители Западного Барсетшира были в целом довольны. Удивительно, сколько мерзостей способен, не морщась, выдержать избирательный округ, и удивительно, какое значение придается законоуложению страны в целом, учитывая, как мало люди ценят законоуложение в частностях. Сам герцог, разумеется, не показывался на людях. Он вообще редко показывался на людях, а по таким поводам и вовсе никогда. Однако мистер Фодергилл был везде. Мисс Данстейбл тоже не прятала свой свет под сосудом; правда, я как историк должен заявить, что слухи, будто она произнесла перед избирателями речь с балкона гостиницы в Курси, совершенно беспочвенны. Да, она была в Курси, и ее карета остановилась у гостиницы, но ни там, ни в другом месте она публично не выступала. «Видимо, меня перепутали с миссис Прауди», – сказала она, когда слух достиг ее ушей.

Увы, в этой войне у мисс Данстейбл была очень большая слабость: сам мистер Соуэрби не желал сражаться, как пристало мужчине. Условию, которое ему поставили, он в определенном смысле подчинился. Он обещал баллотироваться в парламент и теперь не мог пойти на попятную, однако в нем совершенно не осталось боевого духа. Он не мог выйти на трибуну и открыто выступить против герцога. В самом начале кампании мистер Фодергилл вызвал его на словесный поединок, но мистер Соуэрби не поднял брошенную перчатку.

– Мы слышали, – говорил мистер Фодергилл, ораторствуя в сильвербриджском «Гербе Омниума», – мы много раз слышали во время этой кампании о герцоге Омниуме и притеснениях, которым он якобы подверг одного из кандидатов. Джентльмен, а равно дама, поддерживающие мистера Соуэрби, то и дело поминают герцога, однако я сомневаюсь, что сам мистер Соуэрби посмеет против него выступить. Хотел бы я услышать, как мистер Соуэрби произнесет имя герцога с трибуны!

И так вышло, что мистер Соуэрби ни разу не упомянул герцога.

Когда дух слаб, много не навоюешь, а дух мистера Соуэрби был совершенно сломлен. Да, он вырвался из сетей, которыми с помощью мистера Фодергилла опутал его герцог, но попал из одной кабалы в другую. Деньги – дело серьезное, и, когда они ушли, их нельзя вернуть перетасовкой карт или ловким ударом теннисной ракетки, как удается порой вернуть политическую власть, репутацию или моду. Растраченные сто тысяч фунтов останутся растраченными ста тысячами, кто бы их ни ссудил – миссис А. или милорд Б. Никакой уверткой нельзя перечеркнуть этот долг, если не считать маневра, который мистер Соуэрби некогда думал провернуть с мисс Данстейбл. Без сомнения, она была лучшим кредитором, чем герцог, поскольку разрешила ему жить арендатором в родовой усадьбе. Однако жилось ему там невесело.

Выборы мисс Данстейбл проиграла. Она отважно билась до конца, не жалея ни своих денег, ни денег противника, но все оказалось напрасно. Многие джентльмены и впрямь проголосовали за Соуэрби, желая избавить графство от тирании герцога, однако в целом общественное мнение вместе с леди Лофтон считало его негодным человеком, так что в итоге выборов он лишился места в парламенте – после того, как двадцать пять лет представлял Западный Барсетшир!

Несчастный мистер Соуэрби! Я не могу расстаться с ним без некоторого сожаления, зная, что при должном руководстве его задатки могли бы развиться в нечто лучшее. Даже и в высшем классе есть негодяи от рождения, однако мне кажется, мистер Соуэрби был от рождения джентльменом. То, что он свернул с прямого пути и перестал быть джентльменом, отрицать не будем. Бесчестно подсовывать другу вексель за дружеской беседой. Этот поступок, как и другие подобные, характеризуют его совершенно отчетливо. И тем не менее я прошу читателя уронить слезинку о мистере Соуэрби и пожалеть, что тот не прошел дистанцию честно, в соответствии с правилами Жокейского клуба.

Он попытался жить в старой Чолдикотской усадьбе как арендатор и кормиться с земли, но вскоре бросил эту затею. У него не было усердия к такому роду занятий, и он не мог смириться с переменой в своем общественном положении. Вскоре он добровольно отказался от дома и исчез, как исчезают подобные люди – не совсем, впрочем, без средств к существованию, чему при окончательном расчете поверенный миссис Торн – если мне позволено забегать так далеко вперед – уделил особое внимание.

Итак, в парламент прошел лорд Дубелло, ставленник герцога, как проходил ставленник герцога все прошлые годы. Самого герцога Немезида пока не настигла. И тем не менее хромоногая обязательно его нагонит, если он того заслужил. Мы с его светлостью встречались нечасто, так что, полагаю, можем не осведомляться о его дальнейшей судьбе.

Одно, впрочем, стоит упомянуть как пример нашего английского благоразумия. В начале романа читатель посетил Гатерумский замок и видел, с каким радушием герцог принимал мисс Данстейбл. С тех пор она стала его соседкой и повела против него войну, что тому, надо думать, было чрезвычайно досадно. И тем не менее на следующем большом сборе в Гатерумском замке доктор и миссис Торн были в числе гостей, и ни с кем герцог не был так любезен, как со своей богатой соседкой, бывшей мисс Данстейбл.

Любезные мои, благосклонные, неравнодушные читатели! В последней главе нас ждут четыре пары трепетных влюбленных, и я как предводитель хора не смею более томить вас сомнениями. Все они благополучно соединились, несмотря на недавнее происшествие в Барчестере, и, рассказывая об их счастье – по необходимости коротко, – мы будем выводить членов кадрили хронологически, начиная с тех, кто раньше предстал перед алтарем Гименея.

Итак, в июле Оливия Прауди, старшая дочь епископа Барчестерского, сочеталась браком с Тобиасом Тиклером, священником окружной церкви Св. Троицы в Бетнал-Грине. Обряд венчания совершил отец невесты; ему сослужил временный капеллан. С женихом в данном случае мы были знакомы так недолго, что нет надобности много о нем говорить. Он хотел привезти на свадьбу трех своих дорогих деток, но будущая драгоценная теща решительно и, я бы сказал, благоразумно ему это отсоветовала. Мистер Тиклер был небогат и не снискал пока славы на избранном поприще, однако в сорок три года человек еще многого может достичь, и теперь, когда высокое духовное лицо наконец увидело его достоинства, можно не сомневаться, что мистер Тиклер пойдет в гору. Свадьба была очень красивая, и Оливия во все время церемонии держалась образцово.

До того времени, и даже в следующие несколько дней, в Барчестере много толковали о лорде Дубелло. Когда жених внезапно уезжает в Париж, не известив будущую невесту, люди начинают сомневаться, и миссис Прауди питала по сему поводу такие серьезные опасения, что высказала их прямо на свадебном завтраке своей дочери.

– Да благословит вас Бог, дети мои! – проговорила она, стоя во главе стола и обращаясь к новобрачным. – Видя ваше счастье – совершенное, насколько может быть совершенным человеческое счастье в этой долине слез, – и думая об ужасном бедствии, постигшем наших соседей, я возношу хвалу Его безграничному милосердию. Бог дал, Бог взял.

Под этим она, безусловно, разумела, что Бог дал мистера Тиклера ее Оливии и взял лорда Дубелло у архидьяконовой Гризельды. Затем счастливая чета отправилась в карете миссис Прауди к железнодорожной станции, следующей за ближайшей, и оттуда поездом отбыла в Малверн, где и провела медовый месяц.

Как же, я уверен, обрадовалась миссис Прауди, когда в Барчестере стало доподлинно известно, что лорд Дубелло вернулся из Парижа и союз Хартлтоп – Грантли вовсе не отменяется! Впрочем, она осталась при своем мнении – верном или нет, кто знает? – что молодой лорд пытался увильнуть от свадьбы.

– Архидьякон выказал в этом деле большую твердость, – заметила она, – но позволю себе усомниться, что он действует в лучших интересах своей дочери, принуждая ее к браку с человеком, который не хочет на ней жениться. Впрочем, мы все знаем, что архидьякон, к несчастью, печется только о мирских благах.

В данном случае попечение архидьякона о мирских благах увенчалось желанным успехом. Он действительно поехал в Лондон и там обратился к двум-трем друзьям лорда Дубелло – не напористо, как если бы имел основания подозревать виконта в обмане, а с тактом и деликатностью, которыми всегда славился. Миссис Прауди утверждает, что за время своей отлучки из Барчестера архидьякон лично съездил в Париж и разыскал там лорда Дубелло. На сей счет я ничего сказать не готов, но, как все, знающие архидьякона, уверен, что он не дал бы нанести своей дочери оскорбление, покуда есть средство это предотвратить.

Как бы то ни было, лорд Дубелло приехал в Пламстед пятого августа и сдержал слово, данное Гризельде. Семья жениха, поняв, что свадьбы не избежать, вознамерилась провести церемонию в аббатстве Хартлтоп, дабы не марать великолепие брачного торжества клерикальной пылью Барчестера, ибо, сказать по правде, представители этого семейства не слишком-то радовались новой родне. Тут миссис Грантли проявила похвальную твердость, да и дочь, несмотря на все уговоры, отказалась венчаться в аббатстве. Хартлтопское семейство не знало, что за люди Грантли, иначе не предпринимало бы этих попыток. Бракосочетание прошло в Пламстеде. Утром лорд Дубелло приехал из Барчестера на почтовых. Церемонию провел сам архидьякон без помощников, хотя в церкви присутствовали настоятель собора, регент и еще два священника. Гризельда держалась так же образцово, как Оливия Прауди; ничто не могло сравниться с ее величавой степенностью и аристократичностью манер. Три или четыре слова, требуемые от нее службой, она произнесла с непринужденным достоинством и не нарушила торжественной обстановки слезами; свое имя – Гризельда Грантли – она вписала в церковную книгу без трепета и без тени сожаления.

Миссис Грантли поцеловала и благословила дочь, когда та, опираясь на руку отца, садилась в дорожную карету. Дочь в последний миг глянула матери в лицо и шепнула:

– Маменька, как ты думаешь, Джейн сможет взяться за муар-антик, как только мы будем в Дувре?

Миссис Грантли улыбнулась, кивнула и снова благословила дочь. Ни слезинки не было пролито при расставании, никакая печаль не омрачила радостный день. Но позже, оставшись одна в комнате, миссис Грантли вспомнила эти последние слова и призналась себе, что ее душа о чем-то тоскует. В разговоре с сестрой она хвастливо уверяла, что во всем довольна воспитанием Гризельды, но сейчас, наедине с собой после своего успеха, могла ли она по-прежнему утешаться этими заверениями? Потому что, надо сказать, у миссис Грантли было сердце в груди и вера в сердце. Да, мир давил на нее всем весом скопленного церковного богатства, но не сломил ее до конца – однако сломил ее дочь. Ибо разве не сказано, что грехи отцов взыскиваются до третьего и четвертого колена?

Впрочем, если такие сожаления и омрачали радость миссис Грантли, их вскоре развеяли известия о совершенном успехе ее дочери. В конце осени молодые вернулись из свадебного путешествия, и все в аббатстве Хартлтоп узнали, что лорд Дубелло не прогадал. Его женой восхищались в самых высоких кругах. Эмс, Баден и Ницца были сражены величавой красотой виконтессы, а ее манеры и светский лоск лишь укрепляли тот почтительный восторг, в который повергал всех ее облик. Она никогда не компрометировала мужа легкомысленной болтовней, не позволяла, чтобы женщина заслонила в ней виконтессу. Лорд Дубелло вскоре увидел, что его репутация в надежных руках и нет никакой надобности учить жену правилам этикета. Еще до конца зимы она завоевала сердца всех в аббатстве Хартлтоп. Герцог, побывав там, объявил маркизе, что Дубелло не мог сделать лучшего выбора.

– Я тоже так считаю, – ответила счастливая мать. – Она видит все, что должна видеть, и ничего из того, чего видеть не должна.

В Лондоне с началом сезона все принялись воспевать ей хвалы и превозносить мудрость лорда Дубелло. Он нашел себе жену, которая занималась всеми его делами и ничем его не беспокоила, которая внушала восхищение мужчинам и не вызывала неприязни у женщин. Что до излиянья душ и пиршества ума, большой вопрос, нужны ли между супругами такие излияния и пиршества? Многие ли мужчины скажут, не кривя душой, что любят супружеские излияния душ или что супружеские пиршества ума им в радость? А вот красивая женщина во главе семейного стола, умеющая одеться, умеющая грациозно сесть в карету и вылезти из кареты, не позорящая мужа своим невежеством, не смущающая кокетством с другими мужчинами, не принижающая его своими талантами, – что может быть прекраснее? Я так совершенно убежден, что Гризельда Грантли была создана стать женой английского пэра.

– Так, значит, – заметила мисс Данстейбл, говоря о лорде Дубелло (к тому времени она была уже миссис Торн), – так, значит, есть все-таки некая правда в словах чудно́го философа последних дней: «О Молчание! Велика твоя сила!»

Наши старые друзья доктор Торн и мисс Данстейбл поженились третьими в списке, уже в конце сентября. Юристам пришлось изрядно потрудиться, и хотя ни жених, ни невеста не стремились оттянуть свадьбу, с ней решили не спешить. Церемония прошла в церкви Святого Георгия на Ганновер-сквер и была очень скромной. Лондон к тому времени опустел, и за теми немногими, без кого нельзя было обойтись, послали в деревню. Посаженным отцом невесты стал доктор Изимен, подружками – две ее компаньонки. Приехали молодой мистер Грешем с женой и миссис Гарольд Смит, которая не собиралась бросать подругу с переменой в ее семейной жизни.

– Мы будем звать ее не мисс Данстейбл, а миссис Торн, а больше, думаю, ничего не изменится, – уверяла она.

Для миссис Гарольд Смит и впрямь, наверное, ничего не изменилось, однако для главных участников изменилось очень многое.

Доктор и его жена заранее условились, что она сохранит лондонский дом и будет жить там в сезон, когда сочтет нужным, а он – приезжать к ней, когда сам захочет, в деревне же, напротив, хозяином будет он. Они собирались построить усадьбу в Чолдикотских угодьях, а до тех пор жить в старом грешемсберийском доме. Дом этот был очень мал, но миссис Торн при всем своем несметном богатстве им не гнушалась. Тут выяснилось, что мистер Соуэрби не будет жить в Чолдикотсе, и на втором году брака они, заново обустроив усадьбу, перебрались в нее. Теперь в графстве их называли доктор и миссис Торн из Чолдикотса, в отличие от знаменитых Торнов из Уллаторна в Восточном Барсетшире. Здесь они жили, пользуясь уважением всех соседей, в дружбе и с герцогом Омниумом, и с леди Лофтон.

– Конечно, мне будет печально увидеть дорогие моему сердцу старые аллеи, – сказала миссис Гарольд Смит под конец лондонского сезона, когда миссис Торн пригласила ее в Чолдикотс; говоря, она поднесла к глазам носовой платок.

– Что поделать, дорогая? – сказала миссис Торн. – Я не могу их вырубить, доктор мне не позволит.

– Ах нет, не вырубайте их, – вздохнула миссис Гарольд Смит и, невзирая на свои чувства, все-таки приехала в Чолдикотс.

Однако лорд Лофтон дождался своего счастья лишь в октябре – если исполнение желаний считать бо́льшим счастьем, чем предвкушение. Я не скажу, что радости брака – плод Мертвого моря, который во рту обращается в пепел. Такой сарказм был бы совершенно несправедлив. И все же разве не правда, что сладчайшая часть любовного пира остается позади с церемонией у брачного алтаря? Самое свежее благоухание цветка, дивное и неповторимое, улетучивается еще до того, как молодые выходят из церкви, исчезает вместе с девичьей фамилией – ему нет места в основательной семейной жизни. Любить жену и быть любимым ею – обычный удел мужчины и даже его строгая обязанность. Однако любить юность и красоту, тебе не принадлежащую, знать, что тебя обожает нежное существо, еще таящее свое чувство от мира чуть ли не как незаконное, – можно ли назвать счастливцем того, для кого это волшебное время позади? Нет; муж, идущий от алтаря, уже проглотил самое изысканное блюдо на пиру. Его ждут говядина и пудинг семейной жизни, если не просто хлеб и сыр. Он должен упорно трудиться, чтобы сохранить хотя бы сухие крошки, а ведь даже их может не остаться.

Однако, прежде чем закончить повествование, вернемся на мгновение к лакомствам – ко времени до говядины и пудинга, – когда Люси еще жила в доме брата, а лорд Лофтон – во Фрамли-Корте. Раз он заглянул утром, что было у него теперь в обыкновении, и через несколько минут разговора миссис Робартс вышла из комнаты. Люси сидела за шитьем, и лорд Лофтон мгновение-другое смотрел на нее, затем резко поднялся и, встав прямо перед ней, начал строго:

– Люси…

– Что «Люси»? Я в чем-то провинилась?

– Да, провинились, и очень сильно. Когда я спрашивал вас здесь, в этой самой комнате, на этом самом месте, возможно ли вам меня полюбить – почему вы ответили, что это невозможно?

Люси вместо ответа посмотрела на ковер, проверяя, такая ли у Людвига хорошая память, как у нее. Да, он стоял точно на том же месте, что в прошлый раз. Ни одно другое место в мире она не видела внутренними очами так часто и ясно.

– Помните тот день, Люси? – настаивал он.

– Да, помню, – ответила она.

– Почему вы сказали, что это невозможно?

– Я сказала «невозможно»?

Она помнила, что сказала именно так. Помнила, как дождалась его ухода и как, убежав в свою комнату, горько корила себя за трусливую ложь. Она солгала ему тогда – и как же сурово была наказана!

– Что ж, полагаю, это было возможным, – сказала она.

– Но почему вы сказали мне так, зная, как я буду терзаться?

– Терзаться! Да вы нисколько не огорчились! Даже обрадовались!

– Люси!

– Вы исполнили свой долг, и вам это удачно сошло с рук! Как же я удивилась, когда вы рискнули во второй раз! Однако не все кувшину по воду ходить, лорд Лофтон.

– Но теперь-то вы скажете мне правду?

– Какую правду?

– В тот день, когда я впервые сделал вам предложение… вы ведь любили меня тогда?

– Давайте не будем ворошить прошлое.

– Но я поклялся себе, что добьюсь ответа. Ужасно жестоко было сказать мне такие слова, если только они не шли от души. Однако вы не видели меня больше с того дня и до тех пор, когда моя матушка приехала к вам в дом миссис Кроули.

– Разлука как раз и пробудила во мне чувство.

– Люси, я убежден, что вы любили меня тогда.

– Людвиг, вам это нашептала какая-то гадалка.

Она встала и со смехом покачала головой, даже руками всплеснула. Однако теперь она была в его власти, и он получил возмещение – и за тогдашний обман, и за нынешнее подтрунивание. Мог ли он стать счастливее законным мужем, чем в эти мгновения?

В те дни он вновь завел разговор о верховой езде – с совершенно иным результатом, чем прошлый раз. Тогда было множество возражений. У Люси нет амазонки, и Люси боится лошадей – или говорит, что боится; а главное, что скажет леди Лофтон? Теперь же леди Лофтон находила это вполне уместным, вот только достаточно ли смирная лошадь? Уверен ли лорд Лофтон, что эта лошадь ходила под дамой? Разумеется, достали амазонки леди Мередит, и одну из них укоротили и перешили без всяких затруднений. Что до страхов, не было в мире наездницы отважней Люси Робартс. Все во Фрамли убедились, что она создана для верховой езды.

– Но у меня не будет спокойно на душе, пока ты не найдешь для нее подходящую лошадь, – сказала леди Лофтон.

Кроме того, надо было позаботиться о свадебном платье и о приданом, и я не могу похвалиться, что в этом Люси сравнилась талантом и усердием с леди Дубелло. Леди Лофтон, впрочем, считала дело чрезвычайно важным и, поскольку миссис Робартс, на ее взгляд, занималась им недостаточно рьяно, взяла его в свои руки. Люси в немом изумлении смотрела, как леди Лофтон хмурится или кивает, выбирая за нее все вплоть до шнурков для туфель.

– Голубушка, поверьте, я в этом разбираюсь. – И леди Лофтон, говоря, похлопала Люси по руке. – Я готовила приданое для Юстины, и она не пожалела ни об одной моей покупке. Если вы ее спросите, она вам подтвердит.

Люси не стала задавать вопросов будущей золовке, поскольку ничуть не сомневалась, что будущая свекровь знает толк в вещах. Вот только траты! Зачем ей сразу шесть дюжин носовых платков? Лорд Лофтон же не едет генерал-губернатором в Индию! Однако Гризельда и дюжину дюжин носовых платков не сочла бы излишней.

Люси сидела в гостиной Фрамли-Корта и вспоминала свой первый вечер здесь, когда с болью в сердце уверяла себя, что ей не место среди этих людей. Гризельда Грантли держалась уверенно, принимая как должное ласки леди Лофтон и восхищение лорда Лофтона, а сама Люси забилась в уголок, поскольку чувствовала себя низшей. Тогда он подошел к ней и заговорил, еще усилив ее страдания; у Люси слезы навернулись от его доброты, но она все равно мучилась из-за того, что не может ответить ему непринужденно. Теперь все изменилось. Он выбрал ее – одну из целого мира, привел сюда, чтобы разделить с ней дом, титул, все, что у него есть. Она – его отрада и гордость, зеница его ока. А суровая мать, которую Люси так боялась и которая ее сперва почти не замечала, а потом и вовсе постаралась отдалить, теперь не знала, как лучше выказать ей любовь и участие.

Не буду говорить, будто Люси не гордилась в эти мгновения и не упивалась своим торжеством. Успех и впрямь рождает гордость, как неудача рождает стыд. Но в этой гордости не было ничего предосудительного, поскольку она сопровождалась истинной любовью и готовностью исполнять свой долг в том жизненном положении, какое Богу угодно будет ей определить. Люси ликовала, что выбрали ее, а не Гризельду. Можно ли было любить и не ликовать, или, ликуя, не гордиться своей любовью?

Всю зиму они провели за границей, а вдовствующая леди Лофтон тем временем хлопотала, готовя Фрамли-Корт к их приему. Весной они приехали в Лондон и зажили там своим домом. Люси внутренне трепетала, приступая к новым обязанностям в большом свете, но почти не говорила мужу о своих страхах. Другие женщины справлялись с этой задачей до нее и мужественно преодолевали все трудности. Страшно принимать у себя лордов, леди и чопорных членов парламента, с которыми надо вести светские разговоры, но это можно выдержать. И когда пришло время, Люси выдержала. Лорды и леди садились и говорили о самых обыденных вещах, так что отвечать им оказалось совсем не сложно, а члены парламента оказались не чопорней, чем соседи-священники, знакомые ей по Фрамли.

Довольно скоро после приезда в Лондон Люси встретилась с леди Дубелло и при этом тоже была вынуждена побороть кое-какие чувства. За те несколько раз, когда она видела Гризельду Грантли во Фрамли, они не слишком подружились, и Люси думала, что богатая красавица ее презирает. Она, в свою очередь, если не презирала свою соперницу, то во всяком случае чувствовала к ней неприязнь. Но что будет теперь? Леди Дубелло не за что ее презирать, однако им невозможно встретиться по-дружески. Они встретились, и Люси с милой теплотой протянула руку бывшей любимице леди Лофтон. Леди Дубелло чуть улыбнулась – совершенно той же улыбкой, что при их первом знакомстве в гостиной Фрамли-Корта, – взяла протянутую руку, обронила пару слов и отошла прочь. Все в точности как тогда. Она никогда не презирала Люси Робартс. Она уделила сестре пастора столько же приветливости, сколько уделяла другим людям своего круга, и не могла найти больше сердечности для жены пэра. Леди Дубелло и леди Лофтон поддерживают знакомство с тех самых пор и по временам наносят друг другу визиты, но их дружба не продвинулась дальше и на шаг.

Вдовствующая леди приехала в город на месяц и держалась там на вторых ролях. Она вовсе не стремилась быть важной дамой в Лондоне. Однако начало совместной жизни во Фрамли-Корте стало в некотором роде испытанием. Старшая дама торжественно отреклась от своего места во главе стола и настаивала на отречении, сколько Люси ни уговаривала ее в слезах. Так же торжественно она объявила – и много раз потом с жаром повторяла миссис Робартс, – что предоставит всю власть настоящей хозяйке дома, а сама не будет вмешиваться ни во что, однако все во Фрамли знают, что старая леди Лофтон по-прежнему царит в приходе безраздельно.

– Да, голубушка, большая комната окнами в южный садик всегда была детской, и если вы спросите моего совета, то я бы так и оставила. Но разумеется, любая другая комната по вашему выбору…

И большая комната окнами в южный садик по-прежнему служит детской во Фрамли-Корте.

 «Omnes Omnia Bona Dicere» – цитата из комедии Теренция «Девушка с Андроса», букв. «все говорили всё хорошее». В комедии отец говорит рабу о своем сыне:

 …часть местных жителей ходила в сектантские молельные дома, «Сионы» и «Авен-Езеры»… – Авен-Езер (в английском произношении Эбенезер) – Камень Помощи, воздвигнутый пророком Самуилом.

 Ибо разве виноградник Навуфея не был всегда бельмом в глазу владетельных соседей? – История из 3-й Книги Царств: у Навуфея был виноградник рядом с дворцом царя Ахава, и Ахав хотел купить его, чтобы сделать там огород; когда Навуфей отказался продать виноградник, Иезавель, жена Ахава, подстроила так, чтобы Навуфея по ложному обвинению побили камнями.

 …графство может выбрать в парламент кого угодно, хоть мистера Брайта… – Джон Брайт (1811–1889) – английский радикальный либерал, квакер, блестящий оратор и трибун, защитник свободы торговли и веротерпимости, пацифист. В Паллисеровском цикле Троллоп вывел узнаваемую карикатуру на Брайта в образе радикала Тернбулла. Лорд Лофтон шутит, что не может даже интересоваться этим вопросом, поскольку как пэр входит в палату лордов и не может избираться в палату общин.

 …под диктаторским правлением лорда Пальмерстона…после падения кабинета лорда Абердина. Вот если бы премьер-министром стал лорд Дерби! – Генри Джон Темпл, 3-й виконт Пальмерстон (1784–1865) – виг, премьер-министр Великобритании в 1855–1858 гг. и 1859–1865 гг. Джордж Гамильтон-Гордон, 4-й граф Абердин (1784–1860) – пилит (умеренный тори), премьер-министр Великобритании в 1852–1855 гг.; Эдуард Джордж Джефри Смит-Стэнли, 14-й граф Дерби (1799–1869) – тори, премьер-министр Великобритании в 1852 г., 1858–1859 и 1866–1868 гг. Хотя лорд Дерби трижды возглавлял кабинет, общий срок его пребывания на этом посту составил меньше, чем у многих премьер-министров, назначавшихся однократно.

 …и в начале Русской войны… – Крымская война (1853–1856); в России ее в то время называли Турецкой войной.

 Мистеру Сперджену не приедается. – Чарльз Гаддон Сперджен (1834–1892) – английский баптистский проповедник и богослов. За свою жизнь произнес более трех с половиной тысяч проповедей, а его литературное наследие составляет 60 томов проповедей и 140 книг по различным богословским вопросам.

 «Приятный труд – целитель утомленья»… – У. Шекспир. Макбет. Акт II, сц. 3. Перев. М. Лозинского.

 Честолюбие – большой порок, как сказал нам Марк Антоний давным-давно… – Имеется в виду монолог Марка Антония из пьесы Шекспира «Юлий Цезарь» (акт III, сц. 2): «Честный Брут сказал, что Цезарь был властолюбив, то был большой порок, коль это верно» (перев. И. Козлова). И у Козлова, и в двух других русских переводах «Юлия Цезаря», И. Мандельштама и М. Зенкевича, ambitious переведено как «властолюбив», что правильно в контексте шекспировской пьесы, у Троллопа же речь идет о честолюбии.

Но допустим, для нас открыт путь в общество Парк-лейн и в общество Бедфорд-роу; многие ли изберут Бедфорд-роу, потому что низко преклоняться перед богатством и титулами? – Парк-лейн – улица, отделяющая Гайд-парк от Мэйфера, с 1820-х гг. самая фешенебельная улица Лондона. На более скромной Бедфорд-роу в описываемое время жили преимущественно юристы.

 По каноническому правилу всякий священник должен питать нерасположение к епископскому сану… – По традиции католический или англиканский священник, которому предлагают епископский сан, должен ответить: «Nolo episcopari» («Не хочу быть епископом») – и таким образом продемонстрировать необходимое для епископа отсутствие честолюбия.

 …начав, разумеется, с лорда Воанергеса… – Воанергес (сыны громовы) – по Евангелию, прозвание, данное Христом сыновьям Зеведеевым Иакову и Иоанну в ознаменование их особенной горячности.

 …Целебес, Гилоло… – современные Сулавеси и Хальмахера.

 …доспехами с Уордор-стрит… – В Викторианскую эпоху на Уордор-стрит располагались многочисленные антикварные лавки.

 …«бредит гончими, как всегда, вы же знаете, собаки – его жизнь»…это лучше, чем если бы они стали его смертью, как случилось с тем бедным джентльменом, которого потом изваяли в виде статуи. – То есть с Актеоном. Согласно греческому мифу, Артемида превратила Актеона в оленя, и его разорвали собственные собаки. Они были так безутешны, что Хирон изваял для них статую Актеона.

 …в Синей книге… – Синяя книга – официальный сборник документов британского парламента.

 Он привел Русскую войну к завершению… И с индийским мятежом все получилось на удивление благополучно. – Сипайское восстание 1857–1859 гг. было подавлено английскими силами, в том числе войсками, переброшенными в Индию после окончания Крымской войны.

 …наши драгоценные союзники-французы, к которым глава кабинета якобы питает излишнюю любовь. – В 1858 г. «чрезмерно удачливый премьер-министр» (Пальмерстон) по поводу покушения на жизнь Наполеона III предложил Билль о заговорах, в чем увидели одновременно заискивание перед Наполеоном III и покушение на свободу англичан. Пальмерстон вынужден был уступить кресло лорду Дерби, но через год вновь сформировал кабинет. Троллоп восхищался Пальмерстоном, а под конец жизни написал его биографию. В Барсетширском и Паллисеровском циклах Пальмерстон выведен под именем лорда Брока.

Никто не захочет есть куропаток каждый день. – Из старого исторического анекдота о французском короле, который в ответ на упреки своего духовника в супружеской неверности спросил, какое его любимое блюдо, и, получив ответ: «Куропатки», велел каждый день давать тому на обед куропаток и только куропаток, дабы показать, как быстро приедается однообразие.

 Манчестерцы будут только рады такому случаю… – То есть депутаты от недавно созданных промышленных округов (в противоположность старым сельским округам); среди них было много радикалов, сторонников Джона Блайта, депутата от Манчестера.

Что до джентльменов, оставшихся на бобах… – Имеется в виду оппозиция.

 «Коли незнанье – благодать, то глупо мудрости искать». – Томас Грей, «Ода на отдаленный вид Итонской школы» (1747).

Пусть каждого цветка в росе… – Гендель, оратория «Соломон» (1748).

 …не маячит внеземная слава Ламбета? – В Ламбете, на южном берегу Темзы, расположена резиденция архиепископа Кентерберийского.

 …он и сам воистину «под филистимским игом стонет». – Ср.: «На мельнице, средь узников в цепях, / Он сам под филистимским игом стонет» (Дж. Мильтон. Самсон-борец. Перев. Ю. Корнеева).

 Второму сыну, Джерарду Робартсу, купили офицерский патент в отборном полку. Ему тоже сопутствовала удача: он вернулся из Крыма живым и в капитанском чине; деньги на покупку майорского чина были уже отложены. – В английской армии со времен Карла II чины продавались за деньги; при производстве в следующий чин офицер продавал старый патент и покупал новый, то есть фактически только доплачивал разницу. Журналистские расследования во время Крымской войны вызвали общее возмущение этой системой и требования реформ; в 1871 г. продажа офицерских патентов была отменена.

…уже стал заместителем у личного секретаря самого лорда Малого мешка. – Департамент Малого мешка – несуществующий ныне департамент Канцлерского суда, ведавший исками к чиновникам этого суда; название произошло от того, что каждое дело хранилось в отдельном мешочке.

 …в глазах самых расчетливых Бенедиктов. – Бенедикт – герой пьесы Шекспира «Много шума из ничего», холостяк.

 …сквайр Крауди из Кримклоттед-Холла… – Название усадьбы Creamclotted Hall образовано от слов clotted cream – «топленые сливки». Девоншир всегда славился своими сливками.

 …как ему «снился мраморный чертог». – «Мне снился мраморный чертог» – ария из оперы «Цыганка» (1843) ирландского композитора Майкла Балфа (1808–1870).

 Люди будут любить пиво и пирожки, а имбирь будет обжигать рот… – Аллюзия на слова сэра Тоби, обращенные к Мальволио в «Двенадцатой ночи» У. Шекспира (акт II, сц. 3): «Думаешь, что если ты добродетелен, так уже не должно быть ни пирожков, ни пива?» / Шут: «Да, клянусь святой Анной, и рот должно обжигать имбирем» (перев. М. Лозинского).

 О Доддингтон! – Доддингтонский ректорат в Кембриджшире был самым высокодоходным приходом в Англии.

 …старый доктор Пурпур имел четыре седалища… – Речь об особых сиденьях в церкви, которые полагались пребендариям и каноникам.

 …ибо Хогглстоку положен только постоянный курат. – Если границы старых ректоратов и викариатов, а равно система, по которой складывались доходы ректоров и викариев, сохранялись с дореформационных времен, то постоянные куратства создавали там, где с ростом промышленности выросло и население. Постоянному курату выплачивался установленный доход из средств церковной комиссии, обычно очень маленький.

 Затем в двуколке оказалась корзина «морской капусты»… – Речь идет не об одноименной водоросли-ламинарии, а о катране, растении семейства капустных, которое готовят, как спаржу.

 …как король Канут не мог запретить морю. – Канут (Кнуд Великий, 994/995–1035) – король, объединивший под своей властью Англию, Данию, Норвегию и часть Швеции. По легенде, король Канут поставил свой трон на берегу моря и велел приливу остановиться, но море, разумеется, не послушалось и замочило его одежду. В некоторых версиях легенды он сделал это в насмешку над придворными льстецами, уверявшими, что все ему покорно.

 …часто посещала Эксетер-Холл… – Эксетер-Холл – здание на лондонском Стрэнде, где проходили религиозные и филантропические мероприятия, в частности заседания Общества по борьбе с рабством. Эксетер-Холл ассоциировался в первую очередь с Низкой церковью.

 Последнее его крупное назначение было настолько непопулярно… – В 1857 г. Пальмерстон назначил лордом-хранителем печати Улика Джона де Бурга, маркиза Кланрикарда (1802–1874), который незадолго до того оказался в центре крупного скандала: его обвиняли в попытке незаконно получить землю для внебрачного сына.

 …«из жалящего, злого слова „нет“ исторгнуть жало». – Сэр Генри Тейлор (1800–1886), «Филип ван Артевельде» (1834), акт I, сц. 1.

 …достойная добыча для амаликитян. – Амаликитяне – народ, упоминающийся в Ветхом Завете как злейшие враги израильтян.

 Браки по большей части бывают вполне счастливыми, невзирая на сэра Крессуэла Крессуэла… – Сэр Крессуэл Крессуэл (1794–1863) – британский консервативный политик, юрист, первый судья созданного в 1858 г. Бракоразводного суда (до тех пор бракоразводные процессы находились в ведении церкви).

 «Она молчала о своей любви», но и не допускала, чтобы тайна «румянец на ее щеках точила». – Ср. из «Двенадцатой ночи» У. Шекспира (акт II, сц. 4):

 …не говори Марку запереть меня в приют для умалишенных. Я тоже отличаю сокола от цапли… – Ср.: «Я безумен только при норд-норд-весте; когда ветер с юга, я отличаю сокола от цапли» (У. Шекспир. Гамлет. Акт II, сц. 2. Перев. М. Лозинского).

 Если мы будем так продолжать… правительство ее величества не сможет исполнять свои обязанности. Фразу эту многократно повторяли на разные лады с тех самых пор, как некий великий человек впервые ввел ее в обиход. – «Правительство его величества должно исполнять свои обязанности, что бы ни случилось», – сказал герцог Веллингтон, соглашаясь принять пост премьер-министра после очередного правительственного кризиса.

Был один из тех неспокойных дней, когда королева приглашала к себе одного крупного политика за другим, и кое-кто уже высказывал сомнения, обретем ли мы когда-нибудь новый кабинет. – Исторически затруднение было не с тем, чтобы найти премьер-министра (Дерби согласился сразу), а в том, чтобы сформировать коалиционное правительство. Все крупные пилиты и виги (в частности, Гладстон) отказались в него войти. В итоге Дерби сформировал чисто консервативный кабинет, притом что у тори не было большинства в парламенте.

 Готовы они поддержать таких, как Сидония и Де Терьер? – Сидония у Троллопа – Бенджамин Дизраэли (по персонажу романа Дизраэли «Конингсби, или Новое поколение» (1844), содержавшего политическую программу «молодых тори»); Де Терьер – лорд Дерби (см. выше).

 …точно пчелы на звон Кибелина бубна. – В книге IV поэмы «Георгики» Вергилий, рассказывая, как приманить пролетающий пчелиный рой, советовал, помимо прочего, бить в бубен, употреблявшийся во время празднеств в честь Кибелы.

…от краж, злоречия, лжи и клеветы… Все мы желаем места ближнего своего… – Ср.: «Удерживать руки мои от краж, язык мой от злоречия, лжи и клеветы. 〈…〉 Не желать добра ближнего своего» (Книга общих молитв. Катехизис).

 …научит его не надеяться на таких князей, как лорд Бриттлбек, и на такие трости надломленные, как мистер Гарольд Смит. – Ср.: «Не надейтесь ни на князей, ни на сынов человеческих» (Пс. 145: 3); «Вот, ты думаешь опереться на Египет, на эту трость надломленную…» (Ис. 36: 6).

 …пока куропатки не заквохчут и не положат конец трудам как гигантов, так и богов. – То есть до 12 августа, начала сезона охоты на шотландских куропаток, когда все богатые люди, включая членов парламента, отправлялись охотиться.

 Вы привыкли не огорчаться… Как негры-философы… – Отсылка к описанию невольничьего рынка в поэме Байрона «Дон Жуан» (песнь 4):

 …подвержены тем недугам, от которых лечит ревалента арабика. – Ревалента арабика – популярное в XIX в. медицинское средство, жидкая кашица из чечевицы и ячменя, продававшаяся как слабительное и чудодейственная пища для выздоравливающих.

 Я думаю уйти в сестринство. Ты ведь знаешь про них? – Монастыри в Англии были распущены Генрихом VIII, но в середине XIX в. на волне Оксфордского возрождения стали появляться англиканские религиозные общины, главным образом сестринства, посвящавшие себя помощи бедным. Их возникновение вызвало бурные споры в обществе, поскольку, на взгляд многих, это слишком походило на католическое монашество.

 …некую комнату Удольфского замка… – Замок Удольфо описан в готическом романе Анны Радклиф «Удольфские тайны» (1794).

 …призывают семерых бесов, злейших первого. – Ср.: «…тогда идет и берет с собою семь других духов, злейших себя, и, войдя, живут там; и бывает для человека того последнее хуже первого» (Мф. 12: 45).

 На Востоке изловили мученика за веру, а на противоположном берегу – новейшего апостола Павла, источающего амбру своих речей… – Комментаторы оксфордского издания «Фрамлейского прихода» предполагают, что под Востоком подразумевается лондонский Ист-Энд, мученик за веру – преподобный Брайан Кинг, который в своих попытках ввести высокоцерковные литургические практики столкнулся с бурным противодействием прихожан, совершенно подорвавшим его здоровье, а новейший апостол Павел, источающий амбру своих речей, он же мистер Спермацет, – это баптистский проповедник мистер Сперджен (см. примеч. к с. 41); «противоположный берег» означает резкую противоположность взглядов.

 Ждали Сапплхауса, а также Гарольда Смита, который теперь питал к врагу ненависть превыше ненависти женской и даже политической. – Ср. слова Давида об Ионафане: «Ты был очень дорог для меня; любовь твоя была для меня превыше любви женской» (2 Цар. 1: 26).

 Святители небесные, спасите! – У. Шекспир. Гамлет. Акт I, сц. 4. Перев. Б. Пастернака.

 История короля Кофетуа. – Сюжет о короле Кофетуа, который с первого взгляда полюбил красавицу-нищенку и тут же на ней женился, известен в Англии как минимум с конца XVI в.; он упоминается еще у Шекспира и многократно отражен в поэзии и живописи.

 …но в них есть какое-то ducdame. – Слово это (вероятно, искаженная латынь) произносит в «Как вам это понравится» (акт II, сц. 3) Жак, а на просьбу объяснить говорит: «Это греческое заклинание, которым глупцов зазывали в заколдованный круг» (перев. П. Вейнберга); в перев. В. Левика: «Это греческое заклинание для дураков – когда надо их собрать в кружок».

 …к этому их вынудила беотийская глупость титанов. – Беотия – область Древней Греции; хотя она дала миру много выдающихся мужей, афиняне считали беотийцев настолько глупыми, что беотийская глупость даже вошла в пословицу.

 …ощущая себя antecedentem scelestum, за которым ковыляет хромая, но неумолимая Немезида. – Ср.: «Raro antecedentem scelestum. Deseruit pede poena claudo» («Богиня мщенья все ж догонит, хоть и хромая, порок ушедший»). Гораций. Оды. Книга 3. Перев. Н. Шатерникова.

 …неприступный Лазарь, объявивший, что не может перейти к нам из-за великой пропасти. – См. притчу о богаче и Лазаре (Лк. 16: 19–31): «…и сверх всего того между нами и вами утверждена великая пропасть, так что хотящие перейти отсюда к вам не могут, также и оттуда к нам не переходят».

 …механических нижних юбок… – В 1856 г. был запатентован кринолин на стальных обручах. Горизонтальные кольца соединялись подвижными вертикальными лентами, образуя клетку, которая заменяла многочисленные нижние юбки, на которых кринолины держались раньше.

 …согласилась выйти за вдового проповедника из церкви в Бетнал-Грине, отца троих детей, целиком зависящего в своем пропитании от платы за церковные скамьи… – Бетнал-Грин – часть лондонского Ист-Энда, в описываемое время – район беднейших трущоб. То, что пропитание священника целиком зависело от платы за скамьи, означает, что его приход был даже беднее, чем у мистера Кроули, и вообще не давал дохода, только те деньги, которые прихожане платили за место в церкви. Сам вопрос о плате за скамьи был в то время спорным – традиционно лишь 20 % мест в англиканских церквях были бесплатными, но представители Высокой церкви ратовали за полную отмену платы.

 Кто прикасается к смоле. – «Кто прикасается к смоле, тот очернится, и кто входит в общение с гордым, сделается подобным ему. Не поднимай тяжести свыше твоей силы, и не входи в общение с тем, кто сильнее и богаче тебя. Какое общение у горшка с котлом? Этот толкнет его, и он разобьется» (Сир. 13: 1–3).

 …да и сама бохия… – Бохия в то время – общее название черных китайских чаев, включая те, что сейчас называются улун и лапсанг-сушонг.

 Говорят, что желание – отец мысли… – Ср.: «Желание – отец той мысли, Гарри» (У. Шекспир. Генрих IV. Часть 2. Акт IV, сц. 5. Перев. Е. Бируковой).

 …и оттуда поездом отбыла в Малверн, где и провела медовый месяц. – Малверн – курортный город в графстве Вустершир, известный своими целебными водами.

 Что до излиянья душ и пиршества ума… – Цитируется («Излиянье душ и пиршество ума») стихотворение Александра Поупа «Подражание первой сатире из второй книги Горация» (1733).

…так, значит, есть все-таки некая правда в словах чудно́го философа последних дней: «О Молчание! Велика твоя сила!» – Философ последних дней – шотландец Томас Карлейль (1795–1881); в 1858 г. вышли его «Памфлеты последних дней» с насмешками над освобождением негров, демократией, филантропией и др., вызвавшими негодование не только прежних врагов, но и поклонников. Тех слов, которые цитирует миссис Торн, в его трудах нет, но многочисленные похвалы молчанию в сходной риторике присутствуют во многих.

 Я не скажу, что радости брака – плод Мертвого моря… – Плод Мертвого моря, он же содомское яблоко или содомский виноград (под этим названием он упоминается в Библии), – калотропис высокий; его красивые, сочные на вид плоды содержат лишь волокна и семена, горькие и ядовитые. Иосиф Флавий, описывая этот плод, написал, что, стоит его коснуться, он обращается в прах и пепел Содома и Гоморры.

 …исполнять свой долг в том жизненном положении, какое Богу угодно будет ей определить. – Фраза из англиканского катехизиса, восходящая к словам апостола Павла: «Каждый поступай так, как Бог ему определил, и каждый, как Господь призвал».

«Все говорили всё хорошее» (см. примечания в конце книги).

Сзади (лат.).

Мать (фр.).

Поступь выдавала истинную богиню (лат.). Вергилий. Энеида. I, 405.

Без назначения даты (лат.).

Conversazione (разговор, ит.) – вечер, посвященный литературным или научным беседам.

Первая часть латинского изречения Magna est veritas et praevalebit (Велика истина, и она восторжествует).

Без упрека (фр.).

Без страха (фр.).

Инерция (лат.).

Ушедшим пороком (лат.).

Порок (лат.).

Букв. «место покаяния» (лат.), юридический термин, означающий возможность отказаться от чего-либо (например, от совершения преступления), пока не поздно.

Тот, кто действует через другого, совершает действие сам (лат.).