Там, где наглотавшийся песка ветер бьет больнее плети и нет жизни, кроме берегов щедрой Амударьи, вращает лопастями моя мельница. Я, как птенца под сердцем, принес ее с крутых волжских берегов в эту пустыню, и теперь, когда краткая, как Иисусова молитва, жизнь моя подходит к концу, я понимаю, что ничего иного по себе не оставил. Смотрите на нее и вспоминайте ничтожного раба Божьего Адама Янцена, предавшего веру свою.

Я родился уже в Гансау, одном из десяти поселений колонии Ам Тракт, но по рассказам матушки знаю о долгом странствии меннонитов[1], привлеченных в Поволжье обещаниями великодушной царицы. А много ли нужно было вечно гонимому народу? Земля, чтобы трудиться и кормить семью, и признание важнейшего из прав человеческих – права не давать присяги и не брать в руки оружия. Человеколюбивому разуму дико от того, что ради таких естественных вещей моим родителям пришлось проделать столь долгий путь.

Здесь, под селением, называемым русскими Покровском, они, едва успевшие вступить в брак до отъезда из Пруссии, обзавелись первым собственным хозяйством. От щедрот Российской империи досталось им шестьдесят восемь десятин земли, но, так как отец мой с детства не знал иного труда, кроме ремесленного, возделывать капризную почву и ухаживать за урожаем помогали холостые братья матушки и наемники из окрестных деревень.

Как я понимаю теперь, первые годы на новом месте для моих родителей оказались непростыми. Мать целую реку слез пролила над письмами старшей сестры, которая выбрала для переселения Херсонскую губернию, одарившую пришельцев жирной черной землей. Отец сжимал челюсти и снова склонялся над очередной деревянной шкатулкой или табуретом. Ему сложно было понять, как нелегко женщине с младенцем на руках приходилось каждый день бороться со степными суховеями и странными, неизвестными прежде вредителями, портившими едва показавшиеся всходы.

Но к тому времени, когда я начал уверенно ползать по меже и совать себе в рот все, что мог ухватить, дела в колонии, разросшейся и обзаведшейся своей мельницей и кирхой, стали налаживаться. Напоенные неизмеримыми трудами поля ожили, героическая пара овец, оставшаяся от восьмидесятиголового стада, принесла потомство, которое потом удалось с большим успехом свести с местной породой. Матушка моя стала чаще смеяться, придумывать к столу более затейливые блюда.

Породою я пошел в отца – высокого и прямого, как штакетина, – быстро вытянулся из пухлого пупса в тонкого юнца, но здоровьем был хрупок. Зараза находила меня даже за стенами нового нашего дома, пахнущего еще сосновой слезой. Бедной моей матушке Господь больше детей не послал, потому, кажется, будь ее воля, она всю жизнь носила бы меня в подоле своего льняного фартука. Пухлая, словно дрожжевая булочка, она только что воском меня не натирала до блеска, как воскресные туфельки, пока отец не осек ее. Матушка не раз припоминала, как в тот день он вернулся из Покровска, раздосадованный неудачей в торговых делах, и увидел привычную картину: она сидит за столом, а я, четырехлетний, верчусь у нее на коленях, выжидая, когда к моему рту подлетит очередная ложечка с пшеничной кашей. Отец рявкнул, подхватил меня на руки и выставил в сени за дверь. Я разревелся и не слышал, о чем в горнице спорили взрослые, но, как позже рассказывала мать, отец был суров и даже грозил выгнать ее из дому, если она продолжит «из мужчины растить подснежник».

Когда мне исполнилось пять и я окреп, отец доверил мне раскрасить крупный узор на первой шкатулке. Уже тогда в колонию начали приезжать русские гости. Они ходили по дворам, подолгу беседовали со старшими в поселении об урожае в разные годы, о поголовье коров и их породе, об опытах наших в посеве и орошении. Дядя Абрам, встречавший делегации, в красках пересказывал нам, как они снимали шапки, ахали, охали, кланялись в пол, а потом на собраниях в молельном доме читал выходившие в столичных газетах хвалебные статьи о меннонитском хозяйстве. В глазах этих заезжих агрономов порядки, заведенные даже в более старых немецких колониях, сильно уступали нашему. Но труд от того не становился более легким. Я, бывало, видел своих дядек только по воскресеньям. Окончив ежедневную работу, они возвращались с полей затемно, ужинали, молились и валились спать.

Помню желтую, выжженную степь и высокое солнце, дающее за день столько жара, что даже ночью бывало трудно вдохнуть. Речушка, отделявшая наши поля от полей Линденау, вечно пересыхала, и на оголенном дне можно было отыскать множество гладких камешков и коряги, в очертаниях которых я любил высматривать диковинных зверей. Все это добро я таскал к отцу в мастерскую, покуда ему не надоедало и он не требовал немедленно освободить место для чего-то более полезного. Огорченный, я сваливал свои сокровища в мешок и стаскивал их обратно к берегу, но уже на следующий год не выдерживал и наполнял один из ящиков новой добычей.

Сам я в детстве всего несколько раз помогал в уборке урожая в полях. Остальное мое время принадлежало огороду возле нашего дома и отцу. Он учил меня смешивать краски, писать простые фигуры, посуду, румяные яблоки, а однажды приволок в мастерскую лягушку в банке и велел рисовать. Я успел закончить этюды за час и выпустил несчастную тварь в пожарную канаву.

Потом мне в руки попали столярные инструменты: рубанки, стамески, резаки. Я начал помогать с починкой старой мебели, росписью новой и сам мастерил шкатулки и корпусы для хитрых часовых механизмов мастера Германа. По праздникам я стойко терпел расчесывание частым гребнем и надевал неудобные, вечно новые, но всегда не по размеру выходные ботинки. Потом мы вместе с дядьями на шаткой телеге ехали в Копентальскую кирху. Зато к ужину в такие дни нередко бывала курица, а летом еще и пирог со смородиной или абрикосами.

Я не знал земли, кроме этой, и не с чем мне было сравнить ковыльные волны и холодные от росы полянки клевера под ногами. Языка же у меня от рождения было два. Дома и на молебнах говорили по-немецки, но вокруг, за пределами колонии, в Саратове, огромном и кирпичном, или в Покровске на базаре, куда я ездил, держась за материну юбку, звучало рубленное русское аканье.

В школу, обустроенную в одном из общественных домов, на занятия к нам – десятку детей переселенцев – приходил тощий студент в пенсне. Он плохо говорил по-немецки и больше делал вид, что ведет у нас урок. Но как только герр Фрезе, преподававший младшим все, от азбуки и счета до основ геометрии, выходил из класса, студент садился на стул и начиналось наше любимое действо.

Воображая, что ладони его рук – это живые существа, он разыгрывал для нас спектакли с песнями и веселой бранью, которые мы, разумеется, впитывали, как здешняя земля – воду. Одну из рук студента неизменно звали Вася, а вторая по необходимости могла становиться другом Ванькой, не желавшим вернуть долги, сварливым лавочником, выгонявшим Васю за порог, или кокетливой Варварушкой, которая высоким голосом пела печальные романсы – неплохо, надо сказать, пела. Обиженные жизнью персонажи эти очень нам нравились, и когда кто-то из них задавал вопрос или просил помочь, мы старательно подбирали слова. Так, буквально на пальцах, студент научил нас говорить по-русски.

Родители нашим успехам были рады. Они тоже, как могли, старались овладеть новым языком, но не всем это легко давалось. Отец мой так и не смог в должной степени выучиться, чтобы без проблем говорить с покупателями, поэтому после семи лет я ни одного базарного дня не пропускал. В Покровске у нас был свой пятачок, где на скамьях и пустых бочках мы раскладывали расписные доски, коробочки, сундучки, картины на холстах и грунтованных древесных спилах. В зимние и ранние весенние месяцы к ним присовокуплялись оформленные в рамы вышивки моей матушки – нехитрые орнаменты и цитаты Священного Писания, выведенные по хлопковому полю буквами затейливой формы. Не самый ходовой товар, но и цена у нас была не самая низкая.

Я обожал дух базара. Тесноту, постоянные выкрики-прибаутки лавочников, пестроту нарядов, горячую выпечку, изредка приносимую отцом не из дома, а из соседней корчмы и казавшуюся самой вкусной на свете. И мало кто, впервые проходя мимо нашего лотка, не останавливался, восклицая:

– Глянь, немчик-то, немчик что выделывает!

А я то невпопад выкрикивал строчки скабрезных песен или романсов, выученных от студентика, то ходил вприсядку, то отвешивал медленные поклоны до самой земли, устраивал представление новой картины или шкатулки. Купчики и крестьяне, смешливые девушки в шерстяных платках, толстые, заграждавшие проход бабы – они сначала замечали меня, а потом и товар наш. Отец на все эти выкрутасы привычно сухо обзывал меня болваном, но в удачные дни и мне доставалась от него копеечка, а иной раз даже улыбка.

Жаль, что так недолго позволяла нам эта земля обживать дома, обихаживать поля и устраивать прочие дела наши.

Проспала.

Из комнаты матери ритмичный утренний стук.

Марфа Дмитриевна поднялась, расправила по старой привычке плечи, но тут же снова руки упали плетьми, согнулась спина. Только голова так и осталась подбородком кверху. Ноги в барельефе вен, как чугунные, не сразу нашли на полу остывшие тапочки. Глаза едва открываются: мешочки из тонкой сухой кожи мягкие, тяжелые. Откинула назад для равновесия остриженную голову, скрипнула дверью спальни.

Завернула рукава вафельного халата по локоть, вошла в темную комнату. Шторы плотные, солнцу сквозь них не пробиться. В том же месяце, как привезли маму из больницы домой, повесили их с Петей, чтобы днем, как ночью. Пахнет мочой. Прости, моя хорошая, жерделочка моя, сейчас, сейчас. Еле осилила, приподняла над койкой материно тельце, сняла фланелевые брюки с одной штаниной, кинула на пол. К ним же отправилась простыня. Усадила старушку на санитарный стул. Перевернула одеяло, каким-то чудом совершенно сухое. Мама, сломанная куколка-пупсик, захрипела непослушными ото сна связками:

– Бисерика моя! Шо сегодня, Пасха? Надо до Прокопенок снести кулича и яиц чудок, я анадысь обещалась, – и запела с хриплым гэканьем, как обыкновенно бывало с ней в хорошем настроении:

Вот так календарь у нее. Вчера только Рождество было, и все заботы – об опаре на пироги с курагой. А сегодня Пасха настала. Тут хотя бы угадала сезон. Пасха и впрямь завтра уже. Птицы напели ей, что ли, в открытую форточку. Покивала, сворачивая в ком грязное белье. Вернулась с тазом теплой воды, вымыла мать, протерла влажным полотенцем рыжую клеенку. На свежие простыни опустила старушку в ее веселом беспамятстве:

Укутала, провела по жидкому пуху на макушке, пригладила седые пряди на висках. Надо бы ее подстричь как-нибудь.

На кухне достала из холодильника кашу, отправила в микроволновку маленькую пиалу – часть экзотического сервиза, привезенного Петром из дальней командировки. Чего теперь беречь, до какого особого дня? Много ли ей нужно теперь, а Петенька – вот он, только здесь и остался, на фотографии с черной лентой в углу. Парадный, в кителе, со всеми лампасами-погонами, в фуражке с кокардой. Усы подстрижены, и видно, что он тихонько так фотографу улыбается, все в рамках приличий, но улыбается.

Принесла завтрак матери, заправила край полотенца за ворот сорочки-распашонки спереди. Мама улыбается, губы обтягивают голые десны. Ну, открывай рот пошире. Мама вскинулась, прояснились глаза, как бывает порой, когда рассудок возвращается, напоминает ей обо всей правде. Нет, только не сейчас, пожалуйста, мама:

– А Петруша? Где Петруша? Шо-то его давно не видала. Марфуша, где супруг твой благоверный?

За слезами не сразу увидела, как ложечкой с кашей уперлась в сморщенную материну щеку, все лицо перемазала манными крупинками, на воротнике рубашки молочный след. Спохватилась, вытерла лицо и рот матери полотенцем – дура – тем же самым полотенцем, которым клеенку мыла загаженную. Зарычала по-звериному, бросила на пол пиалочку. Вдребезги. Разлетелись кусочки по полу с тонким китайским «дзянь!».

Мама смеется, поет песню свою:

Муся, дружок, успокойся. Как вижу слезы твои, до их пор теряюсь, будто не было у нас одной на двоих жизни. Ты же помнишь, какой сегодня день? Тебя ждут. Меня теперь нигде не ждут, ни на юбилеях, ни на поминках. Это не страшно и не отменяет того, что я смотрю на тебя.

Странно, как сужается обзор. Я теперь, кроме тебя, почти ничего и не вижу. Только тебя и то, что случалось со мной и вокруг меня раньше. Как диорама. Да, как в Севастополе, помнишь. Ты в платье с вишнями стояла возле ограждения, разглядывала неживые фигуры, пугающе очеловеченные. Снаружи солнце, асфальт едва не плавится, а там внутри – вечный двенадцатый год.

Я был скуп на слова, редко рассказывал что-то невеселое. Это оттого лишь, что дороже улыбки твоей не было для меня клада. Слезы у тебя всегда под рукой, а вот рассмешить ее – та еще боевая задача. Потому и не рассказывал. Теперь чего уж, хуже не станет.

На один только вопрос, на самый твой главный и частый вопрос, нет у меня ответа. Каждый раз, когда ты шепчешь в подушку, как что-то заветное: «Почему ты ушел?», теряюсь. В новообретенном бесплотном виде я мог бы, кажется, все небесные звезды пересчитать, как латунные на погонах, но не способен вспомнить не только причины смерти своей, но и того, как и где встретил ее. Придется начать с самых истоков. Ты только уйми сердце и умой маму.

У меня тоже была мама. Она поцеловала меня в последний раз шестого июня. Я это теперь помню. Вижу лицо ее, щеки впалые, вместо косынки – пионерский галстук. За ночь до того бомбили автозавод в Горьком, и бабы с детьми весь следующий день разбирали завалы. После первого захода немецких бомбардировщиков ясно было, что на восстановление не меньше года уйдет, так они вернулись и добавили к тыловому горю, и без того непомерному, столько же, да с горкой. По сравнению со всеми разрушениями той ночи слепой осколок, нечаянно нашедший мою мать, – меньше ячменного зернышка в котелке полевой кухни.

Теперь я вижу себя на чудом уцелевшей за столько лет дореволюционной кровати в доме тетки где-то под Павловом, чувствую во рту кислый вкус вымоченной в молоке тряпицы. Но тогда я не видел войны. Память тела моего отсчет ведет с первого года после Победы. И то мало картин сохранилось, больше впечатления. Например, заснеженная дорога, сугробы выше полы перешитой на меня братовой шубки, глубокий след от полозьев саней. Я пробираюсь по свежему снегу, пытаюсь палкой прочистить себе путь. Не получается, конец подобранной где-то веточки утопает в рыхлой массе, с усилием проходит до самой земляной твердости, но ничего не меняется, не становится меньше преграда.

Потом помню, как отелилась корова. Мне тогда в первый раз всыпали за то, что без спросу вышел на двор и затаился в яслях с отсаженным новорожденным бычком. Он только пообсох, поднялся на тонкие ножки, безобидным казался, нежным. А мне до одури ласки хотелось. Я встал на цыпочки, щеколду подтолкнул пальцем и прижался к пахнущей молоком шкуре. Нос влажный гладил и звездочку на лбу, целовал глянцевый бок. В одной рубашке вышел и босой, холодно, а уходить не хочется. Глажу, глажу телка, говорю с ним. А тетка хватилась, все кругом обошла, темно уже, нет меня ни на кровати, ни за печкой, ни в сортире. Разъярилась и, когда до хлева дошла, не жалела ни слов, ни жестов. Отходила по тощему заду красной грубой ладонью только так.

Телка потом забили, и я дураком прослыл среди братьев за то, что наотрез отказывался есть его мясо. Тетка – святая женщина, учительница до мозга костей – на немыслимые ухищрения шла, только бы впихнуть в меня кусок. Это она мне потом рассказывала, мы уже женаты были с тобой, дружок. Говорит: «Я, зимой если, брала кусок мяса, заворачивала в бумагу или тряпицу, клала в сумку к проверенным тетрадкам и шла в школу, работать. Там выкладывала мясо за окно возле своего стола, единственное не заклеенное. А вечером – обратно в сумку, тебе, мол, из магазина». Я же и впрямь думал, что она специально для меня покупала это мясо. А ведь и правда, куда там, с ее зарплатой.

И казалось бы, какая разница, Мусь, свое ли мясо, чужое ли, но и тогда, и позже с большою охотой я обманывался, принимая чужие правила как свои.

Тогда еще не было внутри у меня войны. Какая война, если ты – все, и каждая вещица кругом – тоже ты? Она позже пришла, вместе с зудящими подростковыми прыщами, как острое нетерпение. Конечно, мы носились по двору в редкие свободные часы с палками-автоматами наперевес, притворялись разбойниками и немцами, но даже в азарте игры продолжали помнить о том, кто мы такие. И, думаю, встреться нам тогда настоящий фриц, заблудившийся в приокском лесу, мы, насквозь пропитанные историями о пионерах-героях, непременно взяли бы его в плен, но после этого все равно не придумали бы ничего лучше, чем накормить его кашей. А там уж пусть взрослые разбираются.

Даже сиротство казалось мне чем-то природным. У многих мальчишек на улице нашей, да и во всей деревне, отцов забрала война. Детей вовсе без родителей было меньше, но даже их никто не считал особенными. В семьях бабушек и другой родни росли такие же мальчики и девочки, недолюбленные и недоласканные, но, как говорили старики: «сыты-одеты – и то прекрасно, о любви поговорим, когда поднимем страну».

И я тоже поднимал страну. Сначала в виде ведерка с располовиненными картофелинами, потом в виде мотыжки и грабелек, сам не заметил, как начал поднимать сорокакилограммовые мешки.

Да мне ли тебе рассказывать, чем земля пахнет, дружок. И пора бы тебе собираться к Аленке. Не огорчай ее, а то она места себе не находит, меряет комнату шагами от окна до двери.

От окна до двери двенадцать шагов. Странно. Кажется, всего два года назад было пятнадцать. Дуреха рыжая! Вон какая здоровенная выросла, уже лифчик носит, а не соображает ничего. От двери до окна – все верно, двенадцать. А за окном: газон между дорожками, уложенными там, на четырнадцать этажей вниз, в виде заглавной буквы «А», тополя с липкими скорлупками почек: попадет в волосы – только отстригать. Вдалеке, если подставить табуретку, можно увидеть Волгу, кремль и церкви на том берегу. Оку не разглядишь, но нетрудно представить ее, подходящую с фланга к Стрелке, там, за Ярмаркой, впереди, строго вдоль Аленкиного дома.

На свой двенадцатый день рождения Аленка решила никого не звать, кроме Юльки. В десять лет пробовала, как все, собирать дома одноклассниц, которые уже приглашали ее на праздник к себе. Несколько месяцев продумывала меню и конкурсы, откладывала с обедов мелочь на призы – жвачки и шипучие леденцы. Ничего хорошего не вышло. Гости без спроса хватали с полок книжки, перелистывали страницы жирными пальцами, не соглашались с правилами конкурсов, не желали слушать радио. Юлька, та вообще, как ревизор, ходила, сыпала вопросами: «Где вторая комната? А где тогда вы спите с сестрой? Разве взрослым детям можно спать с родителями?» Маму в нокаут отправила, сморозив, что впервые видит, чтобы на праздничном столе не было ни мяса по-французски, ни целиковой жареной курицы. Еще до торта дело не дошло, а Аленка только и ждала, чтобы гости поскорее ушли. Кое-как досидела до конца вечера и твердо решила, кроме единственной настоящей подружки, никого больше на праздники не звать.

А тетю Машу и приглашать специально не нужно, она – семья. Пока они с дядей Петей жили здесь, за второй дверью в просторном общем тамбуре, тогда еще маленькая Аленка не видела границы между родительской однушкой и соседской трешкой.

Центром жизни в квартире соседей был зал, а центром зала взрослые почему-то считали телевизор. Но для Аленки главным в этой комнате была «стенка». Телевизор с пятью каналами быстро наскучивал, а разглядывать содержимое громадного шкафа можно было целый день.

Обычно обход начинался с лежавших в нижних тумбах поваренных книг. Аленка никогда не видела, чтобы тетя Маша читала эти собрания рецептов, но была уверена, что ее кулинарный талант родом именно отсюда, со страниц, щедро иллюстрированных борщами, пирогами и салатами. Точно так же она знала, что утонченный стиль соседки возник из неподъемной подшивки журналов с несерьезным названием «Бурда». Выкройки Аленку не привлекали. Куда интереснее были фотографии красоток в нарядах, похожих на те, что тетя Маша берегла в платяном шкафу.

Дядя Петя этой частью «стенки» интересовался редко. Его любимчиками, по наблюдениям Аленки, были ряды серых однообразных книг. Картинками там и не пахло, поэтому изучение этих томов обычно состояло в бесконтактном чтении названий на корешках. «Алексеевский равелин», «Королева Марго», «Таис Афинская», «Цусима» – много непонятных слов было там. Дядя Петя всегда объяснял их значение и увлеченно рассказывал истории о людях, давших книгам такие необычные имена. Совсем иначе вышло с загадочным словом «Проститут», напечатанном в полную ширину одного из корешков. Очевидно, дядя Петя сам не знал, что оно значит, и от стыда за собственное невежество ему в тот раз пришлось спрятать книгу на боковую антресоль. Туда обычно соседи убирали самые ненужные вещи и скучные взрослые подарки типа постельного белья или сервизов, не поместившихся в витрине шкафа.

Витрина – это отдельный разговор. Там, за идеально чистым стеклом сияли недоступные Аленкиным рукам сокровища, которые дядя Петя привозил в подарок тете Маше из далеких командировок. Сидя на ковре, Аленка разглядывала снизу-вверх фигурки гуляющих девушек (из Москвы), фарфоровую собачку из Еревана, набор чашек и расписных блюдечек из Петербурга, который соседи упорно называли Ленинградом. Там же толпились хрустальные бокалы, громоздились парадные тарелки, а на стекле, удерживаемые резиновыми присосками, болтались губастые куколки и пухлощекие пупсы. Прислоненная к толстобокому салатнику, из-под серебряного оклада на Аленку скорбно смотрела Богородица.

В центральной секции «стенки», обыкновенно запиравшейся на маленький ключик, был спрятан секрет дяди Пети. Чаще всего он являл его свету по большим праздникам: на Новый год или день рождения. Но бывало, что дверца отпиралась и, наоборот, в совсем не праздничные дни, когда у всех было очень плохое настроение. Обычно это случалось так: дядя Петя кричал на кухню, пытаясь быть громче струящейся из крана воды: «Мусь, где ключ?» Тетя Маша прибегала, ключ обнаруживался в самом очевидном месте, створка опускалась, как мост в древнем замке, и на журнальный столик прилетали хрустальный графин и две малюсенькие стопочки. Соседи наполняли их, чокались или нет, в зависимости от повода, и закусывали красивыми конфетами. Тетя Маша называла такие конфеты «импортные», и не было на свете вкуснее этих конфет.

Но самая страшная тайна была скрыта в средней секции антресоли. Аленка чувствовала опасность этого секрета даже сквозь полированные дверцы и, конечно, даже помыслить не могла о том, чтобы прикоснуться к нему. Там, докуда нельзя было дотянуться даже с высоты табуретки, запертый в сейф, лежал наградной пистолет дяди Пети.

Когда сестренка Аленки Верочка научилась подниматься на пухлые ножки и тащить в рот что ни попадя, к содержимому шкафа добавились личные Аленкины книжки и игрушки, эвакуированные из родительской квартиры, ставшей для них небезопасной.

Отец с затаенной обидой вспоминает случай, когда в детском саду всех попросили нарисовать папу. Аленка тогда долго не могла справиться с заданием, три листа испортила и все кисточки обсосала. Плюнула и нарисовала шикарный портрет дяди Пети. В парадной форме, фуражке, с наградами. Его потом даже на выставку взяли ко Дню защитника Отечества «Наши папы». Так и не поняла, почему мама покраснела, когда воспитательница хвалила Аленку и отмечала «очевидный талант к рисованию».

Дядя Петя учил с ней Барто и Маршака, а однажды, когда еще даже Верочка не родилась, пригласил с работы дяденьку с огромной видеокамерой на плече. В тот день Аленке сделали прическу, нарядили в отглаженное платье и поставили на диван, как на сцену. Оттуда она с выражением читала стихи дяде Пете, коту Мальчику и молчаливому оператору, не сводившему объектива с ее конопатого носа.

Но потом соседям пришлось переехать в новую квартиру в верхней части города. Сначала просто не верилось, что они это сделают. За что они оставляют ее здесь, особенно теперь, когда самое время идти в первый класс? Но потом Аленка привыкла и к этим отношениям на расстоянии. Не зная решения заданий по математике или природоведению, звонила дяде Пете, и он всегда помогал. Часто проводила каникулы в действительно прекрасной квартире в двух шагах от кремля.

Вечерами, приготовив ужин из нескольких блюд, ходили с тетей Машей встречать дядю Петю к зданию администрации. Там внутри – скульптуры и широкие лестницы, люди одеты в военную форму или строгие костюмы, выправку имеют под стать генеральской и говорят уверенно, поставленными голосами. Там все, едва увидят Аленку, дают ей конфеты или просят прочитать стишок. И она, не стесняясь, выходит в центр комнаты, распрямляется, чтобы соответствовать окружающим осанкой, набирает полную грудь воздуха и начинает читать Есенина. Репертуар ее, хоть и скромный, заставлял рыдать видавших виды вояк и черствых чинуш. После «Песни о собаке» даже генералы доставали носовые платки.

Так было раньше. Но в конце прошлого года дяди Пети не стало. На военном кладбище с поэтичным названием «Марьина Роща», где и без сугробов-то было нелегко пройти к могиле, она в последний раз поцеловала его в лоб, твердый и ледяной, как камешек, привезенный отцом из Сарова. Открытие этого невероятного различия между плотью живой и мертвой поразило Аленку сильнее, чем неожиданный гром ружей, выдавших три холостых залпа.

Но тогда у нее еще не было ощущения потери. Оно пришло позже, когда наступил новый, две тысячи третий год, а поздравить с этим было нужно на одного человека меньше. А потом, в январе, им задали совершенно зубодробительное задание по биологии, на которое мама и папа только руками развели, а вот дядя Петя бы решил. Охотничьи колбаски, подаренное дядей Петей нарядное платье, энциклопедия «Полководцы России» с портретом адмирала Корнилова, в который Аленка когда-то была влюблена целых полгода, – все это, как комья земли, тогда, на кладбище, громоздилось в плотный слой, и к февралю стало совершенно ясно, что дяди Пети больше нет.

Старого Эппа все уважали. Прежде всего, за твердость слова. К себе он был не менее придирчив, чем к каждому из членов общины. Потому, наверное, он и сумел так легко возглавить приход новой кирхи. Проповедником он был страстным, и ему прощали даже самую высокопарную патетику, немало забавлявшую нас, мальчишек. Прощали не столько потому, что боялись гнева его, сколько потому, что видели успех его собственного хозяйства.

Теперь-то очень просто им, оставшимся тогда в Самарской губернии, осуждать нас, ушедших вслед за уверениями Эппа в сторону Туркестана. Вы можете сколько угодно называть нас легковерными глупцами, но что остановило вас перед тем, чтобы присоединиться к нам? Рассудок? Недоверие? Нет! Ваши дома, уютные, теплые дома, сковавшие вас крепче любых вериг, это они не дали вам тронуться с места. Я сам помню, как к отцу заходил сын часовщика Германа и с завистью желал нам легкой дороги. «Если б не моя Марта и малыш Отто, мы бы непременно пошли вместе с вами навстречу Господу. Но жена же не позволит мне бросить хозяйство».

Бросить хозяйство! Это пугало вас гораздо сильнее, чем необходимость в будущем предать своего Бога. О чем вы думали? Что русские переменят свое слово? Они и так не слишком-то непостоянны. Когда в семьдесят четвертом стали ползти слухи о том, что наши привилегии более не действуют, на что надеялись вы, оставшиеся в колониях? И чего в действительности смогли добиться? Хоть Его императорское величество и изволил дать вам право не отправлять ежегодно рекрутов, чего это стоило? Они, как и в первые годы наши на этой земле, где воды нету до двадцати саженей вглубь, стригут вас, как овец, а вы и рады платить.

И вы позволяете себе осуждать нас? Поверивших в то, что герр Эпп владеет тайным знанием? Тех, кто оставил все и поспешил за ним в землю, названную обещанной? Тех, кто верил и ждал там, в окрестностях Ташкента, явления Его нам, праведным, не принимающих полумер, не готовых предать веру свою.

Все мы, как говорят русские, задним умом крепки. Даже потом, в ханских садах, многие задирали нос и обличали общую слепоту нашу. Будто сами в первых рядах не собирали скарб свой и не поили детей собственной мочой во время тяжелого перехода через пески. Якобы еще до нашего отбытия они примечали за стариком Эппом странности или причуды, позволявшие усомниться в крепости его рассудка. Ну конечно! В таком случае и все мы – просто толпа безумцев, раз уж поверили этим сказкам. И то, что проповедник не отправился в числе первых, им казалось странным. Но кто-то же должен был организовать перевозку остальных семейств и вести унылые дипломатические переписки? И здоровье старика Эппа не было уже так крепко, как в первые годы в России. Так мы рассуждали. Когда веришь, найдешь оправдание чему угодно.

Теперь сложно сказать, когда в колонии завелась новость о втором пришествии. Сам я в ту пору сильно был занят в мастерской. В неполные одиннадцать лет я работал наравне с отцом. Он только грубые заготовки мне не доверял, говорил, что я еще слишком хилый. Зато по тонкости резьбы и подбору красок я скоро его опередил. Отец никогда бы не признался, но людей не проведешь. Так приятно было видеть, как на базаре из ряда шкатулок изящная дама выбирает единственную, мной от начала и до конца расписанную.

Так в занятости своей ремеслом и пропустил я несколько общих собраний в молельном доме. Да меня и не хватился никто, мальчишки. К тому же было лето. Ранним утром и после наступления сумерек я помогал матери в огороде. Тогда я горько сетовал на то, что в соседских семьях редко когда по два ребенка, все чаще три, четыре и больше. А я у родителей один, и не с кем мне разделить своих детских повинностей. Я как раз полол грядку с морковью, когда отец вернулся, позвал мать и попросил ее немедленно пройти за ним в кухню. Я бросил на межу выдранные с корнем сорняки и прокрался вдоль стены дома под кухонное окно. Там, вытирая покрытые землей ладони о брюки, я и услышал впервые о пророчестве старого Эппа.

Отец пространно, вопреки привычке беречь слова, будто у него их на всю жизнь полкоробка, пересказывал слова проповедника о том, что далеко к югу есть обещанная земля, где народ наш обретет долгожданный покой. Там мы сможем навсегда осесть и поколениями усердно возделывать землю, разводить скот и совершенствоваться в ремеслах, не думая о том, что рано или поздно снова придется бежать от войны и властей, заставляющих с оружием в руках брать грех на душу. Герр Эпп утверждал, что там, на обещанной земле, в назначенный час, который известен ему, Господь посетит нас. И наша, меннонитская обязанность – встретить Его. Не только сердце свое ему открыть, но и двери домов наших.

Кто, кроме нас, сможет с достоинством предстать перед Ним в этот час? Не те же из христиан, что живут в соседних немецких колониях. Развратники и чревоугодники, у них коровам можно левый бок через правый почесать. Даже русские крестьяне, погрязшие в бражничестве, и то порой куда сметливее и рачительней. Этого отец, пересказывая речь старого Эппа, конечно, не говорил. Я сам додумал, потом, в долгом пути нашем.

День отбытия был назначен на первое по завершении сбора урожая воскресенье. Собирались мы размеренно. Мать, перекладывая соломой милые сердцу вещицы, поднимала затуманенные влагой глаза на стены и окна, оглядывала беленую изгородь и кусок неба, чужого, но привычного, и продолжала нелегкое дело свое.

Я был очень воодушевлен. Настолько, насколько может быть ребенок вдохновлен предстоящим путешествием. Прежде я никогда не бывал нигде дальше Покровска, Саратова или Воскресенки, куда ездил с дядькой нанимать крестьян для пахоты. Больше всего любил я в кротких поездках наших оказываться на берегу Волги. Широкая, изрезанная отмелями на протоки, она словно призывала к полету, пробуждала во мне какую-то затаенную память о другой большой реке. Я даже пытался рассказать об этом отцу, за что он закономерно называл меня болваном. Но любовь к свободно текущей воде я пронес с собой через самые непроходимые пустоши, лишенные всяческой влаги, и путь мой, по сути своей, не был путем Моисея через море. Он был долгой дорогой от одной большой реки до следующей, как тропа стада от одного водопоя к другому.

Сперва матушка требовала, чтобы я помогал ей со сборами, не оставляя забот об урожае. Но потом, совершенно запутавшись в поручениях, измученная, она и сама стала меньше времени проводить в огороде. Однажды я застал ее рыдающей возле капустной грядки. По нашему недосмотру подросшие кочаны облепили гусеницы и прогрызли в матовых листьях множество дыр. Только после того как отец привычно рявкнул на нас, мы ответственно занялись сборами, тем более что некоторые соседи уже начали поторапливать. А я в мыслях пытался счесть, сколько же нас, отважных путников, но не мог. Караваны отправлялись из Гансау друг за другом, и численность их не была постоянной. Вместе с нами выдвинулось еще около двадцати семей, столько же вышло следом. В общей сложности около сотни фамилий оставили Ам Тракт вслед за старым Эппом, но не все из них смогли достичь обещанной земли.

Дядьки тоже собирались. Рассказывали вечерами, что в колонии стали появляться гости из немцев и зажиточных русских. Желающих купить наделы в том виде, в каком они были теперь, да еще и с вырытыми за казенный счет колодцами, хватало. Пузатые купчины кивали на наши дома, на пороге не разувались, теребили пухлыми ладонями заборы, пытаясь убедиться, крепко стоит ли. А стояло у нас все крепко. Обустраивая жилища, отец мой и братья его по колонии не скупились на непомерно дорогую древесину, выписывали из Саратова кирпич и прочие материалы, хоть и не было им дано никаких гарантий в том, что хотя бы дети их успеют вырасти в этих домах.

Примерно за неделю до назначенной даты отбытия дворы превратились в амбары, заваленные мешками, мебелью, пустыми и нагруженными подводами. Странно было даже, что мы все еще продолжаем спать в доме, а не там, снаружи, где скопилась большая часть нашего имущества. И когда старый Эпп вышел благословить нас, первую и малую часть паломников в обещанную землю, началось путешествие мое навстречу самой большой беде.

Марфа Дмитриевна замерла перед зеркалом, прижимая к подглазьям размоченные в кипятке чайные пакетики. Густая заварка смешивалась на щеках со слезами. Накормленная и умытая, мама затихла за запертой дверью. До обеда не проснется. На дно когда-то очень дорогой сумки легла невзрачная книжечка – подарок Аленке. Она тогда еще спрашивала, что Петя читал последним. Скромная, вокруг да около все, а понятно, что хочет она себе эту книгу. А у Петруши всегда на тумбочке у кровати книга лежала, нетрудно найти. Расстроилась только, что очень уж простая обложка у этой последней книги, не твердая даже. И автор неизвестный, перевод на русский с немецкого. На форзаце размытый штамп, вроде библиотечного, буквы не разобрать. Пролистала: вроде ничего такого, можно ребенку дать, что-то о сельском хозяйстве и путешествиях. Подумала еще и доложила томик Есенина с золотым тиснением. Отглаженный с вечера сарафан сел, как надо, новые туфли «на скале» очень к нему шли, но показать это было некому, кроме зеркала.

Из всего привычного макияжа оставила одну помаду и легонько очертила коричневым карандашом контур губ. Очень предусмотрительно. Вдохнув не по-апрельски жаркий воздух за порогом подъездной пещеры, снова почувствовала наступление слез. Каждая весна пахнет, как та самая первая весна, встреченная вместе с Петей, и как еще множество весен, отмеренных им, но теперь прошедших, накрепко сохраненных памятью.

А дальше – хуже: чем привычнее вещь, тем больнее отдается она внутри. Как назойливый мыслительный зуд зависимого, знакомый каждому, кто пытался расстаться с вредной привычкой. Зависимости Марфы Дмитриевны было больше тридцати лет. В этом году было бы тридцать пять. Она возникла не сразу, как только она впервые увидела в окошке своего киоска забавную физиономию молодого офицерика, и не вся их история проходила в декорациях этого города. Но теперь, пролетая по Ошарской в сторону Алексеевской к остановке возле Дмитровской башни кремля, она ни под ноги не могла смотреть, ни вокруг. Всё, абсолютно всё в этом городе, его городе – он.

В первый год, когда они еще жили в общежитии при штабе с другими семьями военных, Петя, отоспавшись после службы, каждый выходной тянул ее за рукав. Он показал ей свое зенитно-ракетное училище, библиотеку имени Ленина, отвел на крутой откос, при взгляде с которого хотелось присесть на корточки, вжаться в землю, стать ниже травы. Петя знал всё. Походя, заметив на доме мемориальную табличку, Марфа Дмитриевна и вопроса не успевала задать, как получала остроумную лекцию о доме и его бывших обитателях.

История занимала Петю больше всего. Все холодные и метельные вечера он просиживал над книгами, проглатывая по полтома в день. С охотой и азартом он пересказывал потом прочитанное. «Никакого радио не надо», – смеялась мама Марфы Дмитриевны. Теперь радио – важнейший в доме предмет. Едва сорокового дня дождалась, чуть не рехнулась в этой яме, пустой и гулкой, возникшей на месте плотного баритона мужа, рассказывавшего то о Цусиме, то о средневековых тюрках. Не всегда просто было понять его, но всегда интересно слушать.

Вот у этого фонтана в первое лето в Горьком Петя купил ей эскимо. Она присела на лавочку и развернула обертку, улыбнулась даже, хотя терпеть не могла ощущение твердой замороженной глазури на зубах. Ничего не сказала и на второй раз, когда увидела мужа, идущего навстречу с двумя шоколадными ледышками между коротких грубых пальцев. И в третий. А к августу сама себе не верила: отчего раньше не замечала, как удобно есть это мороженое и какое оно вкусное там, под мерзкой какао-скорлупой.

Захотелось эскимо и плакать, но Марфа Дмитриевна подстегнула себя и ринулась по зебре на противоположную сторону площади, где пыхтела нужная маршрутка с окнами, заклеенными рекламой. Ритуальные услуги «Память», кафе «Русь». Организация поминальной трапезы, памятники на заказ «Данила-мастер».

Что же ты ни разу не сказала, что не любишь это клятое эскимо? Тридцать пять лет, Муся…

Я тоже помню теперь, как впервые увидел Горький. Со старшим братом приехал за обувью для малышей и оказался на холме, над самой Стрелкой. Я часто водил тебя туда, дружок, ты хорошо знаешь это место перед Вечным огнем, в окружении высеченных в камне фамилий героев. Вот там-то я впервые и захотел летать. Правда же, трудно, имея такой угол обзора, не вообразить себя птицей? Вот и я прирос к зеленому дерну, дышать перестал вовсе. Внизу две громадные реки, за ними полоской Борская сторона. Странным казалось, что, встречаясь, два мощных потока не рокочут, заглушая все вокруг.

Ну и Чкалов, конечно. Родной и близкий, почти сосед или родственник, тоже стоит над стрелкой с сорокового. В школе – портреты, уроки, во дворе – игры. Но любовь. Любовь, Муся, любовь глупая. Так и вышло, что из-за нее, дряни, я, вместо того чтобы самому подниматься в воздух, мешал это делать другим.

Инка длинненькая была, тощая, волос тонкий и белый-белый, как паутина. Сказала: учиться вместе в Горький поедем, получим профессию – поженимся. Она всегда все наперед знала, мечтала стать офицерской женой. А мне глаза застили лопатки ее под платьем острые и льняная коса между ними. Согласился. Сосед с улицы, приятель мой, за год до того поступил в училище ПВО, писал письма, полные восторгов от живого, многолюдного города. Инка в педагогический экзамены не выдержала, а в техникум идти ей гордость не позволила. Решила, что пропустит год, да так вообще все и пропустила. Мне сестричка еще до первой сессии отписала, что любовь моя, которой я сам и кончиком пальца не касался, на сносях и замуж выходит за механизатора, вдового сорокалетнего инвалида. Погоревал, разбил портфелем окно в общей кухне, получил от соседей крепко, неделю провалялся с хандрой и даже начал курить. А потом встал, добыл новое стекло через знакомых коменданта, отодрал фанерную времянку, вынул штапики, заменил.

Ты прости меня, дружок, что я о другой тебе говорю. Никогда не рассказывал, что нашло? Время настанет, сама узнаешь, насколько иначе проявится перед тобой все прошедшее. В равной мере отчетливо видится каждый момент, будто все в жизни было одинаково важно. Пригодилось бы мне в училище это внезапно открытое свойство: вообразил себе на экзамене лекцию по теме билета, если, конечно, не пропустил ее, и все, считай, слово в слово повторил надиктованный материал. Для прикладных дисциплин этого и не потребовалось бы, сам справлялся неплохо, а вот марксизм-ленинизм чуть не завалил, хотя ничуть тому не огорчился. У нас на курсе присказка про красный и синий нос[2] считалась не пустой фразой, а прямым указанием, которому я в числе большей части однокашников следовал неукоснительно. Не приметь я в окошке газетного киоска твое смуглое личико, так и остался бы, наверное, охочим до рюмочки бобылем.

Звонок! Уже и Юля пришла, и мама повернула пластиковую ручку электрической плиты: румяные куриные ножки готовы, а тети Маши все не было. Смуглая, душистая, в туфлях на высоченной платформе, она появилась в их давно требовавшей ремонта прихожей, как примадонна на сцене театра, изменив реальность вокруг. Вот и обои стали не такие уж старомодные, и линолеум вполне себе со вкусом подобран, и она, Аленка, тоже преобразилась, как под взмахом палочки феи-крестной, вытянулась, сбросила подростковую сутулость. Под торопливыми поцелуями и объятиями, неприятными в такой жаркий день, ежилась в нетерпении, когда, наконец, можно будет сесть за стол.

Мама тысячу раз говорила, в каком часу Аленка появилась на свет – то ли в первом, то ли во втором, – но это не важно. Так уж у них повелось, что цифру возраста нельзя менять, пока не задуешь свечи на праздничном торте. Двенадцатилетняя Аленка понимала, что праздничный торт стоил ее семье значительных трат, но каждый год под занавес застолья на клеенчатой скатерти оказывались очередная «Прага» или «Медовик». И свечи в них тоже были всегда, и ладно, что одни и те же, становящиеся год от года все меньше.

Отец, конечно, очень старался. Но та давняя история, о подробностях которой Аленка не знала, кажется, так и не забылась, стояла рядом, даже когда они всей семьей смотрели «Аншлаг» или ужинали. И то и другое случалось все реже. Мама не любила комедийных программ и ела, как птичка, а отец едва ли раз в пару недель бывал дома днем. Отработав смену, он спал и снова уходил куда-то. Он никогда не гнушался подработками и сильно уставал. А когда уставал, то отдыхал с бутылкой.

Дядя Петя был совсем не такой. Кажется, что он вообще не старался. К обеду в семье соседей всегда был наваристый борщ, и, пожелай они – ели бы торты хоть каждый день. Маленькая Аленка, провожая на очередной банкет супругов, наряженных в вечернее, просила робким шепотом: «Пожалуйста, принесите мне что-нибудь с барского стола». И все смеялись. А на следующий день из комка бумажных салфеток на свет появлялась дорогая конфета или кусочек пирожного.

Сегодняшняя шершавая «Пчелка» в сравнение не шла с тем кремовым великолепием, что подавали «к барскому столу», но для завершения прошедшего года и этот торт годился вполне. Аленка зажмурилась и задула двухсантиметровые огарочки.

После того как община узнала о пророчестве Эппа, собрания наши были посвящены большею частью грядущему странствию. Решено было первую часть дороги до Ташкента проделать по железной дороге, а потом, там, где еще не ранят землю смолистые шпалы, пересесть на лошадей и повозки. В селении с удивительным названием Капланбек, по уверениям проповедника, нас ждал приют на время зимы и непогоды.

В беседах часто звучала фамилия губернатора Кауфмана. Из того, что мог понять мой детский ум, я уяснил, что именно он, этот Кауфман, обещал нам пристанище в Туркестане. Тогда я даже не озадачился вопросом, откуда у русского подданного с немецкой фамилией столько власти в этой далекой от столицы земле. Но, кажется, тогда еще никто не подозревал в делах благодетеля нашего преступного своеволия.

Рачительные наши хозяйки провизии запасли чуть ли не на полгода вперед. Навялили свинины, насушили яблок, ягод, напекли тонких лепешек и сладких печений, которые долго не черствеют под твердой сахарной глазурью. Запасы пополнялись с избытком, и голод, такой памятный с первых неурожайных лет, не догнал нашего поезда. Тиф же оказался куда проворнее.

Двенадцать детей. Я до сих пор помню имена, но не буду называть их, чтобы лишний раз не тревожить безгрешные души. Иногда я думаю, что если бы сам остался там, зарытый в могиле у железнодорожных путей, то смог бы обрести Царствие небесное, такое невозможное теперь. Мы писали Эппу о наших потерях, и ответы его, всегда вдохновенные и наполненные каким-то неповторимым напряжением, летали по вагонам. У нас ответственным за чтение был мой дядя. Так странно: я знал голос брата отца с самого рождения, но как будто переставал его слышать, когда дядя читал нам письма проповедника. Сам Эпп говорил с нами с листа измятой бумаги. Узнав о гибели двенадцати детей, он ответил: «Иисус Навин установил в Иордане двенадцать камней. Эти агнцы Божии и есть наши двенадцать камней на пути ко Господу». Мы молились об упокоении невинных душ, но я видел, как за искренними слезами сочувствия сестрам, потерявшим детей, матушка прячет недостойную свою радость и непреходящую тревогу за меня.

Другое несчастье стало с водой, когда мы, наконец, покинули смрадные вагоны и перегрузили вещи на местные двухколесные повозки, называемые арбами. В эти большие тачки запрягали лошадей и купленных на местном рынке верблюдов и осликов. Нас, детей, очень веселили невиданные звери, и мы норовили подобраться к ним поближе, потрогать странное копыто или подвижный верблюжий нос. Я был рад солнцу и свежему воздуху, но, как оказалось, совершенно не готов к новым непростым условиям. И, нужно сказать, не только я был не готов.

Едва отправившись в странствие по пескам, мы поняли, как далеко друг от друга здесь отстоят селения и как мало колодцев нам предстоит встретить. Многие из них были заброшены и непригодны для людей. Возле долгожданного источника мужчины пересчитали крупную тару и вернулись к семьям поникшие: набрать достаточно воды впрок тоже не выйдет. Наполнили бочки, бурдюки и кружки. Женщины достали кастрюли и ванночки для младенцев. Но разве увезешь воду в посуде, не расплескав? Лошади и ослы идут медленно, но на ухабах так уцепишься в борта повозки, что пальцы потом от натуги синие, как в лазурь макнул.

Тогда мы и встретились с моей Евой. Мама разрешала выпивать мне не больше четверти кружки раз в четыре часа, а солнце жгло так, что, казалось, соломенная шляпа моя налипла на голову, как размякший воск. Разум мутился и подбрасывал картины то приятные и прекрасные, то пугающие, от которых я, забываясь неглубоким сном, вскрикивал и тревожил соседей. Но природа, она такова, что как ни забывайся, а ничего ты против нее не попишешь. Захотелось мне по малой нужде. Ободренный маминым ласковым взглядом, я спрыгнул на пыльную землю и повернулся к каравану спиной. Ясное дело, ради меня никто и не думал останавливаться. Сзади стучали колесные оси. Я чувствовал себя довольно бодро, но когда пришло время догонять своих, я понял, что ноги мои, только что такие крепкие, совершенно непослушны. Я забегал глазами по проезжающим мимо арбам и встретился с усталыми, но по обыкновению улыбающимися глазами жены нашего плотника герра Шмидта. Она манила меня, и я повиновался.

Помню, как протянул ей свою ладонь и сделал неимоверное усилие, чтобы взобраться на шаткую повозку, а дальше… Следующее, что я помню, это приятное ощущение на лице чего-то прохладного и влажного. Но и тогда я не очнулся, а лишь в беспамятстве приоткрыл глаза и увидел ручку, маленькую, с короткими пухлыми пальчиками. Лицо же моей Евы я смог разглядеть только после того, как вскочил, разбуженный каплей воды, затекшей мне между лопаток: дочка плотника прикладывала к моему лбу компресс. Если бы не это прикосновение, я, кажется, никогда бы не понял, как на самом деле жаждал того, чтобы ко мне прикоснулись.

Вот так я впервые увидел Еву и не переставал больше видеть ее никогда. Нет, конечно, я и до этого встречал дочку плотника в молельном доме или на улице с матушкой, но никак не выделял ее среди прочих девчонок. Тем более что нрава она была кроткого и в общих играх была неприметна. Я проехал с ними до следующего привала, но более не подходил к их телеге, словно боясь быть разоблаченным. Странно, но Ева, напротив, будто бы стала смелее. Иногда на стоянках она прибегала, оглядываясь, как суслик, и протягивала мне конфету или орех. И я принимал угощение, как святое причастие, да простит меня Господь за такое сравнение.

Однажды, когда я в очередной раз стал проситься в туалет, матушка вручила мне один из наших кувшинов и озадачила просьбой помочиться в него. Она сказала, что так безопаснее, не придется сходить с подводы. Я согласился, хоть и был огорчен тем, что меня лишили и без того редкой возможности случайно увидеть Еву. На следующее утро вода в моей кружке была соленая и имела дурной запах.

Чем ближе становились пределы Туркестана, тем радостнее звучала утренняя побудка. Но я заметил, что мы все стали говорить тише, как только покинули свои дома. Даже дети, внезапно обнаружив, что расшумелись, смолкали сами, не дожидаясь упреков родителей. Караван – шепчущая змея, единый организм, каждая часть которого боится потревожить соседнюю или быть ненароком услышанной. За стенами бревенчатых срубов можно петь псалмы или браниться. Для того он и дом, чтобы не печься об остальных и обособленно вести свое хозяйство, пусть и в пределах общины. Привычка к этому разделению на свое и чужое дурную шутку сыграла с нами там, за полшага до обещанной земли.

Платок был чистым, но пах простуженным ребенком. Марфа Дмитриевна, как ни держалась и ни уговаривала себя не реветь в гостях и не портить праздник, не справилась. Подвели приготовленные в подарок книжки. Поздравительную речь не готовила, рассчитывала на природную словоохотливость, но, едва начала говорить, задохнулась от подступающих слез. По этому «Есенину» Петя учил с Аленкой стихи. Потому она и выбрала его и привезла сегодня, пусть у девочки будет память. Но рука, как парализованная, не отпускала книгу, пальцы вцепились в корешок, и никак. Аленка с сестренкой Верочкой и подружкой шмыгнули в кухню, испугавшись внезапных рыданий.

Оксана помогла, помогла освободить руки, заменила непослушные книжечки носовым платком, подлила в стакан разбавленного вишневого компота. Оксана, бедная: при живом муже как вдова. Зато – две чудесные девочки, так что кому еще кого жалеть. Отхлебнула компота, извинилась вполголоса, поспешила в ванную.

Самая долгая беременность Марфы Дмитриевны протянула почти девять недель. И то только потому, что Петя тогда был в командировке. Непонятно, на что надеялась, дожидаясь его в общежитии офицерских семей. Конечно, как и оба раза до этого, получила внушение по самой строгой форме: некуда, не на что, не вовремя. Пока ревела лицом в панельную стену, слушала, как носятся по общему коридору сыновья старшего лейтенанта Апина и дочь капитана Василенко. Им – есть куда?

А когда окончательно осели в Горьком и он сам заговорил о сыне, грешным делом подумала, что теперь уж точно никого не родит ему. Чтобы знал, каково это. Страшно кляла себя за эти мысли и теперь еще не утешилась. Петя в раскаянии, запоздалом и беспомощном, был трогателен до ужаса, как малыш, впервые понявший, что разбитой вазы не склеить ни приказами, ни мольбой. Он словно забрал половину ее горя и всюду носил на себе, как знак отличия.

Марфа Дмитриевна вытерла остатки помады, ополоснула лицо ледяной водой.

Люди часто говорят, что сделанного не воротишь. И я так говорил, Муся. Но как же мало я, в сущности, понимал притом. Пока мы живы, нам все кажется, что прошлое наше вместе с нами кончится. Умрем – и не останется и следа от ошибок наших. А теперь представь, что это совсем не так. Что, напротив, после смерти каждый просчет свой ты словно под увеличительным стеклом видеть будешь, всегда. Невозможно простить себе то, что я натворил, что сделал с тобой, дружок. Одним утешаюсь: не будь мы так одиноки, не было бы у нас Аленки.

Прелесть, что за девочка. Невеста уже. Молодец, что добавила Есенина. Книга про меннонитов все равно ей сейчас не понравится. Знай, что умру, читал бы под конец что-то более увлекательное.

Я теперь особенно часто думаю о том, как так вышло, что мне, рожденному в войну и посвятившему себя ратному, как говорили прежде, делу, так и не пришлось в юности в прямом смысле встать под ружье. Ни во Вьетнам, ни в Лаос не попал. Но в мире, где война никогда не заканчивается, много было для меня и другой работы.

Мы вдоль и поперек обшутили с тобой эту историю, про два кольца, соединившие нас[3], а мне до сих пор в этом образе видится что-то волшебное. Представляешь, скольким невероятным совпадениям пришлось случиться для того, чтобы ты, южанка из крохотного городка Лиски, и я, живший до выпуска из Зенитного в основном в Горьком и области, встретились в Москве. Это же самая первая моя увольнительная была. Я даже не знал, куда идти, метался, разинув рот, как дурачок среди оживших открыток. Кремль, не такой, как наш, а зубастый, высоченный. Мавзолей, куда так боялся идти и обрадовался, увидев длиннющую очередь. Столько машин и людей! Я в Горьком-то долго не мог привыкнуть к непрерывному движению Свердловки, а тут все будто на порядок полнее и живее.

Я и в Союзпечать заглянул от растерянности. Не знал, чем руки занять, а майский ветер, который часто в ту пору подкидывал мне всякие порочные мыслишки, нашептал на ухо, что вот сейчас непременно я должен купить себе пачку «Тракии» и спички. Зачем – непонятно. Я ж некурящий. Но представилось вдруг, как подойду к ограде набережной Москвы-реки, достану сигарету, затянусь и, как настоящий взрослый мужчина, офицер, буду стоять и смотреть на проходящие мимо скромные кораблики и представлять летящие по волнам крылатые суда будущего.

Так и замялся у окошечка твоего. Я же до того только в училище папиросы покупал, в табачке напротив, где все, а потом бросил. Вот и растерялся. Ты же помнишь, да?

И опять хочется прощения просить у тебя, дружок. Что за воспоминания: куда ни глянь, везде я виноват. И не спрячешься теперь от этого. Раньше – включишь телевизор и забудешься. А теперь ни ослепнуть, ни оглохнуть. Ты прости меня, Муся, что я никогда прежде не позволял тебе возвращаться в разговорах в то время, вспоминать нас тогда, когда мы еще были так бессовестно молоды. Мне казалось постыдным и мелким то, как я выглядел в первые наши с тобой годы. Я понимал, как был смешон, и простить себе этого не мог. А вот теперь – здрасьте: даже не знаю, помнишь ли ты, как мы познакомились. Я-то, понятное дело, теперь помню все.

Конец мая, печет, постоянно хочется снять фуражку. Кирзачи натирают вспотевшие ступни, подошвы будто плавятся, прилипают к мостовой. На подходе к киоску какой-то студент ненароком задел меня портфелем и даже не извинился. И без того рассеянное внимание мое совсем пропало, смотрю на приклеенные за стеклышком пачки, а сам не понимаю ничего. И тут голос из окошка:

– Вам чего, молодой человек?

А я глазами хлопаю, слово забыл. И, как щенок, безо всякого стыда разглядываю кудрявую твою головку и рот в мерзкой химической помаде, красный.

– Газеты есть, журналы, все свежее, берите! «Юность» есть, «Смена», «Наука и жизнь». Чего вам? – Говор, округлый, тоже жаркий, на «о» и на «г».

– «Тракия», – говорю, – есть? – И тут уже ты растерялась.

– Чего? «Экран»? Есть, как раз последний и предпоследний. Вам какой? Или оба возьмете?

Напрягся весь и как выпалю командным:

– Никак нет! «Тракия», – спрашиваю, – в продаже имеется?

Ты, кажется, до потолка в своей тесной кабинке подпрыгнула, чуть макушкой не стукнулась от такого моего выступления. Я извинился и тихо, но по возможности четко повторил свой вопрос. Ты пробежалась чернющими глазами по верху, туда-сюда, и растерянно так, извинительно:

– Нету их. Но зато есть сигареты «Друг», часто берут и спрашивают. Вам сколько пачек?

Не хотел я эти сигареты «Друг», и никакие больше не хотел. Но расплавленный мозг так и не выдумал, как на вопрос «сколько?» ответить «нет».

– Одну, – говорю, – и спички.

Весь красный, что твой намазанный ротик, отошел в сторону, встал спиной к киоску. Вытряхнул сигарету, с четвертой спички насилу запалил ее и жадно, как первокурсник-неумеха, затянулся. И кашлял потом так, что, казалось, глаза сейчас вылетят и укатятся в Москву-реку, ищи их потом. А внутри так жгло и разрывало легкие, что я было начал прощаться с жизнью. И тут кто-то подсунул мне под нос платок. Я сперва ничего, кроме этого платка, и не увидел, потом только, вытерев мокрые глаза, различил перепуганное лицо твое. Помнишь, как прыгала вокруг меня, не знала, что еще мне под нос сунуть, верещала:

– Ой, батюшки! Ой, мама! Что ж это такое? Да почему вы молчите все? Совсем задыхаетесь? Сейчас побегу на почту, скорую вызову. Как не надо скорую? Вы же умираете. Чего встали, мимо идите, не видите, что ли, человеку плохо. Да, я с киоска! Обед у меня!

А я и не кашлял уже, просто осторожно дышал, боясь, как бы новый поток воздуха не защекотал легкие, не вызвал очередной приступ. А ты все стояла рядом и лепетала на своем южном и теплом. И все это, как я вижу теперь, было не дольше нескольких минут, а тогда мне казалось, что, пока мы стояли так, целый день прошел и настал вечер, кончилась твоя смена, и я вызвался проводить тебя до общежития. И проводил.

Аленка всегда терялась при виде слез. Верочкиных, тети Машиных, маминых. Вернее, она не любила слезы, но понимала, что сердиться, когда человек плачет, неправильно.

В детстве как-то проще было найти виновника чужих слез. Можно было поколотить тумбочку, прищемившую палец сестренке, стукнуть, пока никто не видит, по пластмассовой броне старого телика, показывавшего падающие дома и Чечню. А тогда, когда случилась история с папой и другой женщиной, у Аленки и вовсе появился самый настоящий враг – аудиокассета. Смешно вспоминать, но тогда, в свои неполные пять, она действительно верила, что мама плачет из-за одной конкретной песни.

Истошный мужской голос из соседской квартиры словно гипнотизировал маму. Она цепенела и принималась истошно рыдать, как только из дырчатых колонок красного магнитофона тети Маши раздавалось:

Аленка неслась в зал соседской квартиры, карабкалась на велюровую спинку дивана и оттуда через бездонную пропасть, отделявшую софу от полированного стола-книжки, тянулась к кнопке «стоп». Через секунду в дверях появлялась тетя Маша с руками, перепачканными луком или фаршем, или и тем и другим, качала головой и начинала ругаться. Никак она не могла понять, почему Аленка, рискуя собой, каждый раз лезет к магнитофону. Устраивала допросы с пристрастием, но так ничего и не добилась, кроме того, что эта песня Аленке «ну просто не нравится».

Но однажды, в какой-то и без того неприятный день, когда тетя Маша в очередной раз готовила борщ под ненавистную песню, Аленка поскользнулась, дотягиваясь до кассетника, и нажала кнопку не пальчиком, а лбом. На рев сбежались и соседка, и вытирающая детскими ползунками слезы мама. Женщины осмотрели Аленку с ног до головы, принесли йод и закрасили место ушиба уродливой сеточкой, а когда успокоились немного, то снова начали расспрашивать, чем ей не угодила эта злосчастная песня. Аленка, до того с огромным трудом заставлявшая себя не реветь, снова превратилась в фонтан и неразборчиво залепетала, что мама от этой песни плачет, и плохая эта песня, и не надо ее больше включать, а то, как назло, только ее и включают, и включают, и включают…

Тетя Маша, словно открывшая для себя закон всемирного тяготения, всплеснула руками:

– Ааа! Вот оно что! Нет, ты все не так поняла. Твоя мама не из-за песни плачет, а из-за папы твоего непутевого. Это он нашел другую, и, когда маму твою обнимает, все равно про нее вспоминает.

В подтверждение ее слов мама заревела тоже, безо всякой музыки.

Тем не менее понять, что пыталась объяснить тетя Маша, было труднее, чем обнаружить связь между песней и слезами. Поэтому противостояние Аленки и «Нэнси» закончилось только тогда, когда злополучная кассета была с превеликим трудом спрятана в самое надежное место. Только через год телемастер нашел ее в космах пыли между днищем телика и стеклянной этажеркой, на которой тот стоял. Но тогда в моде была уже совсем другая музыка.

К концу пятнадцатой недели, когда, кажется, сил ни на что более не оставалось, все чаще сидевшие на арбах женщины приподнимались, вглядываясь в горизонт: не показались ли там минареты Ташкента? И в тот день, когда это и в самом деле случилось, мы не могли поверить своему счастью, которое, к великой скорби нашей, длилось недолго.

В Капланбеке, встретившем довольно радушно, нам предстояло пережить зиму и жаркие летние месяцы. Привыкшие каждый раз обустраиваться на временном месте, как насовсем, общинники занимали дома, обзаводились утварью. Мужчины сразу принялись разузнавать, нет ли здесь поблизости временной работы, а женщины начали шить и вязать на продажу.

В половине дома, выделенной для нас одной добросердечной мусульманской семьей, у меня даже была своя комната. Мастерскую же отец решил устроить в другом помещении, в полученном от местных властей округлом строении с шатровой крышей. Там внутри оказалось не так много света, и, если погода позволяла, я чаще работал прямо на улице. Доставал табурет – подарок отца Евы нашему дому на новоселье, выкладывал на иссушенную почву инструменты и принимался за дело. Не совсем удобно было каждый раз нагибаться за нужными вещами, но я привык и вскоре стал прекрасно справляться с заданиями отца моего.

Шли месяцы, и все громче становились разговоры об Аулие-Ате. Я не сразу понял, что так называют поселение, которое наш русский благодетель герр Кауфман выторговал для нас у туркмен. Как говорили взрослые, это место могло стать нам постоянным домом. Я спросил матушку, а как же тогда обещанная земля и пророчества старого Эппа? Она только покачала головой. Я и сам был не против остаться здесь, но отец оставался непреклонен. Каждый раз, когда на собраниях заходила речь о возможном пристанище, он коротко, но резко возражал, вспоминая последнее письмо, пришедшее из-под Покровска. В нем герр Эпп писал, что, даже если царь будет низвержен и даже если все его наместники отойдут от дел, это не заставит русских изменить своего взгляда. Прежде всего, он говорил об отмененном освобождении от воинской повинности. Отец напирал на эти слова как на единственные способные иметь теперь вес, и я стыдился своих детских сомнений. Но однажды ночью, когда мне не спалось, я услышал, как за стеной он молится: «Господи, помоги мне, пожалуйста, увидеть, что есть твоя воля, а что – прихоть людская».

Семей, что были согласны обменять Царствие небесное на мазанку и участок земли, становилось все больше. Я видел, как на общей молитве единство нашей общины рушится, как теперь отчетливо виден разрыв между прихожанами, сидящими слева, и теми, кто оставался справа, несмотря на всю прелесть мысли о новом доме здесь и сейчас. Когда до нас дошло известие о смерти царя Александра, правая половина заметно приумножилась. Но главный перелом произошел после того, как великодушного герра Кауфмана хватил удар. Из Ташкента каждый день привозили газеты с сообщениями о его самочувствии, и молитвы наши вновь соединились в пожеланиях выздоровления нашему благодетелю. Но они не спасли губернатора. Пришедшие ему на смену русские власть имущие мужи и слышать ничего не хотели о данных когда-то обещаниях. И очень скоро их железная рука схватила нас за ворот: первым, кто получил письмо с требованием явиться для призыва в армию, стал обалдуй Корнелиус, громче всех кричавший на собраниях, что ничего якобы они нам не сделают, в крайнем случае отправят выгребать помойные ямы. И вместо того чтобы дождаться помощи общины, этот болван перепугал родителей до смерти, отрубив себе четыре пальца левой руки. Поступок этот, мелкий и недостойный, навеки лишивший его возможности благородно трудиться наравне с братьями, долго потом вспоминали на собраниях. Но по тому, каково было отчаяние этого неразумного юноши, можно всецело судить о нашем тогдашнем положении.

Еще больше веры и страха поселило в душах наших сбывшееся пророчество старого Эппа о русском царе. Теперь даже в числе тех, кто смирился с долей возвести свой дом в Аулие-Ата, появились жаждущие продолжить путь. Ведь если проповедник способен предсказать чужую смерть и смену властей, он просто не может ошибаться насчет явления Его нам в назначенный час.

И еще, к великой печали, нам пришлось снова вспомнить о двенадцати камнях в Иордане. Многие из мужчин, решивших подработать на местном карьере, подхватили тиф и принесли его в свои семьи. Снова нашими соседями стали болезнь и смерть. Нашу маленькую семью беда обошла, но живший отдельно дядя Петер болел очень долго и тяжело. Молитвами нашими Господь сохранил ему жизнь, хотя болезнь сильно ослабила его, сделав на долгие месяцы беспомощнее ребенка. Но это не помешало нам идти дальше. В день, когда был похоронен двенадцатый погибший от тифа колонист, отец приказал собираться. Горько было расставаться с теми, кто так долго шел рядом и решил отступить на полпути, но это было необходимо. Так мы чувствовали.

Дусино хлопковое платье было видно издалека. Она сидела на скамейке и ковыряла землю, сдирая первые травинки на скальпе дерна. Заметив выходящую из арки Марфу Дмитриевну, она вскочила и метнулась навстречу:

– И где ты шляешься, неприкаянная? – Она повисла на шее у сестры.

– К Аленке ездила. День рождения.

– Полноте! Опять эти убогие вертят тобой, как хотят. Сколько ты ей дала? – Дуся достала из замызганной сумочки зеркальце и поправила стершуюся от приветственных поцелуев помаду.

– Да нисколько. Просто книжки подарила. – Марфа Дмитриевна махнула в сторону подъезда. – Пойдем?

– Неужели? И матери нисколько не дала? Ни в жизнь не поверю. Тебе только покажи кого-нибудь несчастного, как все, все деньги отдать готова. А они им на что, твои деньги? На ребенка? Не смеши меня. Отец у них – алкаш. Все пропьет до копейки. Не перебивай! А если даже и на ребенка? Твоя какая печаль: сами родили, пусть сами все им покупают, детям своим. Вот уж не надо такой радости.

На грузовом лифте поднялись на восьмой этаж. По вымытому коридору с десяток шагов до массивной двери квартиры. Петр говорил: «Она прочная, как сейф, дружок. Ты же мое сокровище?» Опять защипало глаза. Ну вот не надо. Сначала проверить мать, а потом разобраться, зачем явилась сестра.

Даже в детстве не было такого, чтобы Дуська подошла просто так. Рыжая-бесстыжая. Мама, бывало, так дразнила ее, обнаружив очередную хитрость или озорство. Она и правда удалась не в их донскую черноглазую породу. Тонкая, конопатая и вертлявая, что телом, что характером. Глупо это, но Марфа Дмитриевна до сих пор не могла позабыть некоторых детских обид. Куколку тряпичную, потерянную, а потом найденную в наволочке сестриной подушки, несправедливые жалобы родителям на нее, на Мусю, и съеденные тайком ужасно редкие в ту пору сладости, которые предполагалось делить пополам, а потом, когда Мила подросла, на троих.

Когда сестры зашли в темную комнату, мать еще спала. Пришлось мягко поднять ее, проверить простыни. Сухие. Старушка, усаженная на санитарный стул, моргала, не понимая, спит она или уже нет. Долго вглядывалась подслеповато в платья дочерей, в их лица, собиралась было что-то сказать, да только рот разевала, как пловец, выныривающий из воды.

– Да, мамуль, чего тебе? На Марфушку пожаловаться мне хочешь? – Дуся хихикает, прикрывает нос платком.

Мама смотрит внимательно и серьезно. В конце концов спрашивает:

– А хто последний, девчата?

– Куда последний, мамуль? – Теперь уже Дуся хлопает глазами, морщится.

– В очереди хто последний? Это же за маслом? На паску масличка надо, а то как жо…

Марфа Дмитриевна напоила мать, пообещала скорый обед и потянула за рукав сестру:

– Пойдем. У меня лапша куриная, надо подогреть ей. Сама будешь?

Дуся кивает:

– Еще бы! Я пока тебя ждала, у меня все кишки свело.

– Что же ты не позвонила, прежде чем приходить?

Очевидный вопрос привел сестру в бешенство.

– Ага! Ваше высочество только по записи принимает? Вот так запросто и зайти нельзя? Как-то раньше жили без телефонов – не померли. Двери ведь не закрывали!

– Ты чего разошлась? – Марфа Дмитриевна стукнула крышкой кастрюли о столешницу. Сама испугалась внезапного шума, закрутилась между столом и посудником, расставляя тарелки. – Отключили опять, что ли? Телефон-то.

– Да Генке-скотине еще после того раза говорила-говорила: ты, сволочь, если опять зарплату до дома не донесешь, я тебя под зад ногой! Так и говорила! А ты мое слово знаешь…

– Выгнала?

Дуся кивает, размешивает, не глядя, майонезные кляксы в тарелке супа.

– Ушел?

Дуся шмыгает носом, захлебывается. Тугие крашеные хной кудри прижимаются к животу Марфы Дмитриевны. Дуся воет:

– Ты уж меня не оставь! Я ведь теперь совсем одна. Даже за квартиру заплатить денег нету, не то что поесть. Мусенька, ты же выручишь? На биржу? Да там копейки дают на этой бирже, разве на них проживешь? Смех один! Издеваются над людьми. – Дуся вытирает нос цветастым рукавом, запивает слезы бульоном.

Марфа Дмитриевна уходит в зал. Возвращается и кладет на край стола купюру, которая тут же исчезает в Дусиной сморщенной ладошке.

– Я верну. Не «некай» мне! Это верну, и за тот раз тоже верну. Я ведь, Мусенька, добро помню. Хотя, кажется, сестры мы, какие меж нами счеты, да?

Муся, ты же у меня такая внимательная и зоркая. Разве ты не видишь на ней платье это, новое. Вчера ходила в ЦУМ с какой-то приятельницей за компанию и купила. А за телефон несколько месяцев оплаты нет. Геннадий, к ее чести, и правда ушел. Но, дружок, разве это в первый раз? До него, болезного, сколько мужиков побывало в ее однушке на Пролетарке?

И жаль, что ты не слышишь меня, и хорошо это, правда хорошо. Напротив, боюсь того дня, когда ты ответишь. После того как открылась мне эта сторона существования души, или духа, как хочешь называй, я много думал. Например, о том, влияет ли знание это на представление о ценности жизни человеческой. Нет, дружок. Даже зная, что продолжу видеть тебя после смерти, я бы не пожертвовал ни секундой жизни во плоти.

И все мы, так мало понимая, всё же подспудно чувствуем ценность тела, бережем его, боимся за него. Иначе откуда бы взялись кольца вокруг нашей столицы, одно из которых обручило нас. Мне кажется, ты и сейчас с закрытыми глазами найдешь дорогу от городка до дивизиона или батареи. Там теперь все заросло, Муся, даже крысы не бегают. Году в девяносто восьмом мы с ребятами мотались поглядеть, что осталось от наших «Беркутов», и только пустые стены нашли. В соседних частях садовые товарищества организовались, прямо на бывших стартовых позициях. Ясное дело, что не о ракетах тоскую, а о себе тогда, молодом, едва начатом. И о первом доме нашем с тобой.

Да, согласен, так себе дом, дружок: шестиметровая комнатка в общежитии военного городка под Малином. И встречались мы там не так часто, как обычно хочется новобрачным. Я пропадал то на стартовой, то на РЛС[5] и сперва как должное принял желание твое продолжать работать в Москве. Правда-правда, мне очень правильным казалось, что у тебя есть желание трудиться самой, хотя к профессии работника торговли я относился не вполне серьезно. Мишка Павличенко взбаламутил меня. Нас тогда отправили в который раз за лето присмотреть за бойцами на станции наведения, пока они бурьян выкашивают. Вот он и подпустил шпильку, будто бы я, что тот лопух, без пригляда расту. Я даже не понял сперва, о чем он. А Павличенко сощурил глаза хитрющие, говорит:

– Тебе кто рубашку гладил?

А я сам ее гладил, и не трудно мне. Но обидно стало, что он мне указывает на такую ерунду. До конца дежурства с ним через губу разговаривал. А как прошла неделя, вернулся в комнатку нашу: тебя нет, а стол мыши загадили. Потому я в тот вечер так тебя и встретил. Потому и поссорились мы в первый раз. Дружок, мне самому теперь видеть мерзко, как я кричал на тебя, как прикрывался званием офицера, – смех один: офицер нашелся, лейтенант зеленый, – как попрекал тебя за безделье и запущенное хозяйство, тыкал в пример тетки своей и повторял, что должна, должна и должна настоящая офицерская жена своему мужу. И ты плакала. Я всю ночь слышал, как ты, отвернувшись к стене, всхлипывала, и ни на минуту не смог забыться, все слушал.

Теперь мне жаль, что тогда на долгие годы, вплоть до переезда нашего в Горький, ты оставила работу свою. И на коленях готов бы просить прощения, но какой в этом толк теперь? А тогда я нашел себе оправдание в устоявшемся порядке, в том, что теперь жизнь наша похожа на жизнь соседей и не вызывает больше насмешек. А Мишку Павличенко перевели потом с нашей «Кабарги» в соседнюю часть, больше я его и не видел.

И в том же коробе воспоминаний – мальчонка. Как зовут, не знаю, да и не знал никогда, он как раз в Мишкин взвод поступил незадолго до нашей с тобой первой ссоры. Тонкий такой мальчонка, кожа прозрачная, волосы кудрявые за время учебки уже отрасли маленько. Мне Павличенко показывал его на манер экспоната. Мол, смотри, этот вот. Я и запомнил. А что случилось-то?

Ничего, по сути, из ряда вон. Новобранец в АХО[6]. У них там свои обязанности, все больше подай, принеси, убери, сохрани и отвечай головой за порядок. Ну, как у всех, строевая и политучеба. Не пехтура, нет особой муштры над калашами со сборкой-разборкой. Но все равно, какой солдат без автомата? И в общем порядке этому кучерявому выдали все по форме, а он отчего-то начал артачиться, снабженцам все нервы поднял. Не хочет автомат брать – и все тут. Говорит: мне моя вера не позволяет. Вызывают Павличенко, решать что-то надо. Тот прибежал и давай толковать солдатику, что здесь, на полигоне, на РЛС и уж тем более в АХО никто его в людей стрелять не заставит. Автомат – просто вещь такая, атрибут, по уставу положено. Нет, уперся, не берет. Не знаю, что они потом с этим парнишкой решили, но я его с того дня запомнил. Эту тупую упорность его я никак понять не мог, поражался только, что вот, оказывается, и такое на свете бывает. Но еще сильнее он нас удивил потом.

Ребятам на Ближнем Востоке потребовалась поддержка Союза, и нам всем личным составом приказали записаться добровольцами. Раньше так постоянно делали, Муся. Для подъема патриотических настроений, для выражения позиции партии и для того, чтобы в региональной газете вышла статья о том, что военнослужащие такой-то части единогласно поддержали, изъявили волю и далее по тексту. Ну мы и записались. Понятно же, что никто нас вместе с нашими стационарными ракетными комплексами никуда не пошлет. Да и привыкли изъявлять волю. А на следующий день от генерала прилетел выговор прямо на голову Павличенко. Оказалось, что все, все хотят помочь союзной республике, кроме кудрявого солдатика. Втройне странно было оттого, что малый этот за год службы успел прослыть дисциплинированным и трудолюбивым, все поручения выполнял в лучшем виде и даже имел поощрения. Подошел я к Мишке в курилке, он только рукой машет: «И так и эдак ему объяснял, что просто бумажка, что никто его не заставит никого убивать. А он все одно: “Не подпишусь!”» Там же, в общем письме, сказано, что ниже перечисленные добровольцы «готовы жизнь отдать в борьбе с противником Советского народа» и «будут до последнего вздоха защищать рубежи Родины». Так и не подписал. Спрашиваю Павличенко: «Что делать будешь?» – «Да ничего», – говорит. И потом еще: «Нравится мне этот парень». Я удивился: с чего бы? А он: «Принципиальный потому что. И вера в нем есть какая-то».

Наверное, тогда-то я и начал пытать себя: а во мне есть ли какая-то вера?

Аленка была отличницей. В первые годы в школе она радовала родителей сплошными «солнышками» в прописях и самым большим в классе количеством «молодцов» – вырезанных из картона изображений «Киндер-Сюрприза», которые в конце четверти можно было обменять на одно, зато настоящее, шоколадное яйцо. А с пятого класса символы успеха стали еще более абстрактными, превратившись в «пятерки» в итоговом столбике на последней странице дневника. Действительно стараться приходилось только по наукам, называемым точными. Все остальное запоминалось на лету и как-то само собой выливалось в правильные ответы.

Мама хвалила за хорошие результаты, ругала за редкие промахи и все просила не зазнаваться. Но как можно избежать того, что давно уже и так случилось? Аленка не считала себя лучше всех, нет, она точно знала это, как таблицу умножения и полсотни мнемонических стишков с правилами русского языка. И никакие доказательства не требовались. Во-первых, мама, папа, дядя Петя и все его коллеги наперебой называли Аленку самой замечательной и неповторимой. Во-вторых, так оно и было. Ведь иначе бы не занять ей места в «Русском медвежонке», не выиграть плейер в городской олимпиаде по литературе и не получить за прочие достижения эту кучу грамот, которые, по уверениям учителей, наверняка обеспечат ей поступление в университет.

Случались и досадные провалы, связанные в основном с неудержимым желанием тянуть руку еще до того, как учитель успел задать вопрос полностью. Так, например, «Б»-класс в свое время узнал о существовании еще одного естественного спутника земли, именуемого «Союз-Аполлон», и о том, что «a shop of clothes» переводится как «магазин закрывается». Первое было доподлинно известно Аленке по информации с пачки одноименных папиных сигарет, а второе подсказало ей природное чувство языка.

При всем усердии в учебе Аленка по-настоящему полюбила книги и чтение намного позже, чем начала говорить о том, что любит их. Сначала она листала энциклопедии, даже не касаясь текста, под восторженным взглядом дяди Пети: ребенок читает! В школе, когда необходимость складывать буквы в слова стала тягостной обязанностью, выяснилось, что скорость чтения у Аленки чуть ли не самая низкая в классе. Все очень удивились, особенно сама Аленка. Со временем досадное отставание было наверстано, но сопротивление тексту осталось. Все изменилось, когда соседка по парте подсунула Аленке красочную книжку про кошку, то ли похороненную заживо, то ли воскресшую по волшебству. А за ней пошли уже и другие книжки, еще и еще. Откуда-то у этой одноклассницы оказались советские журналы, требовавшие особенно бережного отношения и полные текстов, о которых в школе не говорили ничего. В этой неизвестности чувствовалась элитарность и тайна.

Поэтому «Есенин» с золотым тиснением, совершенно не загадочный и по внутреннему ощущению Аленки знакомый, как манная каша, сразу отправился в тумбочку к энциклопедиям. А вот странная книжица в мягкой обложке тут же была перенесена в единственное пригодное для чтения место в однокомнатной квартире – в туалет.

Как вам объяснить, чтобы вы поняли? Чтобы перестали приплетать Моисея и всех приснопамятных скитальцев. Те были вознаграждены за свою крепкую веру, они получали защиту и манну небесную. А мы шли, и шли, и шли. Ничего, кроме песка и редкой растительности.

Не таким долгим оказался наш путь от Ташкента до Бухары, да. Но расколотые, лишившиеся братьев своих, мы все были уже будто не целые, не такие устойчивые. Я видел, что взрослые тоже чувствуют это. Матушка часто при внезапной надобности оборачивалась в поисках повозки соседей наших, но не находила ее. Краснела, принималась рассеянно разглядывать свои ладони, как открытый молитвенник. Иногда казалось, что под ногами нет больше твердой земли. Задремав в телеге, я терялся во снах, где шагал прямиком по водной зыби или балансировал на канате, как базарный скоморох.

Но все так же твердо видели мы в Бухаре избавление, конец странствия и место встречи с Господом нашим. На собраниях отцы улыбались друг другу, и улыбки эти придавали крепости духа всем остальным. Только мой отец будто не замечал хода дней и повозок. Всегда, каждую минуту своего бодрствования он из рук не выпускал зубила, стамески или кисти. Он и меня пытался заставить работать во время движения каравана, но рука моя, такая твердая раньше, отскакивала на кочках, давала обидные осечки. Поняв это, отец перестал настаивать и велел работать только во время привалов. Готовые изделия мы предлагали попутным и встречным людям. Шкатулки, расписные доски брали редко, и они продолжали копиться в мешке в углу телеги. Но отец все равно не позволял мне вовсе оставлять занятий и, как коршун, следил за мной и моей работой. По прибытии в Самарканд – недолгую остановку возле самой границы с Бухарским эмиратом – он даже освободил меня от дел, связанных с обустройством временного нашего дома под крышей дома гостеприимного торговца бараниной. Вместо этого я должен был отрабатывать приемы владения кистью, и это утомительное занятие на несколько дней выбило меня из жизни общины. К тому же, как мне тогда казалось, одежда моя пропахла кровью и шкурами, отчего я только больше стремился вперед. Так что когда наконец было дано указание отправляться дальше для перехода границы, я радовался ему, как пасхальным гимнам. И радость эту я чувствовал тогда во всем: в складках песчаных дюн, на мордах лошадей, в каждом узелке связанной матушкой новой скатерти для семейного обеденного стола в доме, который не был пока еще даже заложен.

Весть о том, что Эмир Бухарский отказывается принять нас, настигла караван на самых подступах к заветному городу. В этот раз нам даже не пытались предлагать никаких условий, просто велели поскорее убираться восвояси, пока не стало худо. И, казалось, большая часть взрослых не была удивлена таким исходом. Как говорила матушка, за некоторое время перед тем, как отправиться в Капланбек, от колонии были посланы люди узнать, возможно ли наше поселение там. Они вернулись с приятным ответом, и только после этого мы начали всерьез готовиться к отбытию из Ам Тракт. Отчего же эти гонцы не справились заодно и об «особых условиях» туркестанских властей, мама не знала. Не было у нее ответа и на вопрос, почему никто не поехал с тою же целью заранее в Бухару.

В тот день, девятого сентября, мне как раз накануне исполнилось двенадцать лет, и матушка по этому поводу даже раздобыла орехи, покрытые чем-то сладким и вязким, напоминавшим оставленное на воздухе варенье. Было около полудня, когда к застывшему нашему каравану подъехали конники в одеждах невиданной красоты. Я разглядывал узоры на халатах, скрывшись за повозкой, и слушал страшную, угрожавшую продолжением скитаний перепалку бухарских гонцов и нашего толмача герра Барга, за спиной которого собрались все старшие мужчины общины. Я не понимал слов, но не сомневался в том, что ничем хорошим для нас эта встреча не окончится.

Нарядные конники провели нас обратно на российскую сторону, приказав под угрозой смерти даже мыслями не возвращаться в эмират, и исчезли в пыли. Как побитые псы, мы вернулись в Самарканд на все те же гостеприимные дворы, и на этот раз не отказавшие нам в крове. Мы словно угодили в ловушку: не было нам пути ни вперед, навстречу Господу, ни назад, ведь это бы значило предать свою веру и закрыть для Него свое сердце. Снова должен я был сидеть на влажных бараньих кудрях и выводить по грунтованному дереву ненавистные завитки, вдыхая через раз душный воздух в нагретой солнцем мазанке.

Конечно, нам, детям, осталось от горя этого не так много. Более всего недовольны мы были нехваткой знакомой пищи и запахов. Базар Самарканда, на который мы пытались выходить с отцом для продажи наших работ, пах странно и удушливо. Казалось, местные жители делают все возможное для того, чтобы скрыть сочащийся отовсюду смрад. Они прячут его за едкими специями, маслами, возжигают диковинные свечи, от которых болит голова. Но ничем не победить неимоверную вонь. Так пахнет оставленная на солнце падаль, кости которой уже обнажены, а плоть сползла вниз, на песок, пропитанный жидкостями, давно оставившими когда-то живое тело.

Я не мог находиться среди бубнящих на неизвестном наречии торгашей в нишах стен и под матерчатыми навесами, которые не спасали ни от солнца, ни от приносящего песок ветра. Местные тоже, кажется, не были рады нам. При последней попытке продать хоть что-нибудь наш наскоро собранный лоток окружила толпа черноволосых парней. Они кричали и гоготали, протыкая воздух перед нами копчеными пальцами. Один из них, кажется, пытался заговорить. Отец отвечал по-немецки, что не понимает, но иноверцы только больше распалялись. Я отступал назад, пока не уперся спиной в доску-прилавок, опрокинув ее, а вместе с ней и весь товар наш. Поняв, что дальше дороги нет, я зажал уши ладонями и закричал, что есть мочи, по-русски: «Хватит! Хватит!» Я орал, зажмурившись и согнувшись пополам, будто ударенный в живот, и опомнился, только когда отец схватил меня за шиворот. Я выпрямился и огляделся. Узбеки молчали, расступившись. Они давали дорогу какому-то щуплому деду. Подойдя ближе, старик обратился напрямую ко мне на кривом, но понятном русском языке:

– Мальчик! Да, мальчик. Уходите. Опасно это, мальчик. Чужие вы нам. Уходите домой.

Я перевел слова старика отцу, тот кивнул из-под насупленных бровей. Не прошло и четверти часа, как мы покинули базар, унося свои несчастные товары. Домой. У меня в голове все вертелась эта наивная просьба – уходить домой. Понятно было, что нет у нас никакого дома, у меня нет никакого дома. Я заскулил. Услышав это, отец остановился, и я задержал дыхание, ожидая, что сейчас он снова назовет меня болваном или еще покрепче, но он положил ладонь мне на затылок и прижал мою голову к своему туловищу. Неумелое это объятие очень скоро прервалось, но весь оставшийся путь я более не чувствовал к себе той бессильной жалости.

Мне кажется, именно в тот день я впервые подумал о родине, хотя, может, это память моя играет со мной. «Хаймат» – так зовется родная земля по-немецки, но на какие наречия ни перелагай слово, для меня оно значит не более, чем место, где я был произведен на свет. Позволю себе дерзость предположить, что и многие мои единоверцы думают так же. И не увидеть бы мне в том никакого противоречия, если бы не многажды мной наблюдаемая привязанность туркмен к местам, где прошло их детство, и та удивительная, не покорная словам любовь к своей стране у некоторых встреченных мною русских. Особенно памятен мне случай с одним воскресенским мужичком из безземельных, помогавшим на пахоте и посеве белотурки и ржи.

Когда работа в поле была нечаянно прервана заморозками, этот человек – Мишка – несколько дней жил в нашем доме, и я, любопытный, но тихий ребенок, успел привязаться к нему. Поначалу дикая манера его смеяться беззастенчиво любой глупости или за работой в голос распевать кабацкие песни пугала меня, а на отца, так дорожившего тишиной в нашем доме, в те дни и вовсе смотреть было боязно. Сначала он делал вид, что ничего не замечает, хоть и закатывал глаза, кряхтел по-старчески от недовольства, потом – я слышал – отец сделал Мишке внушение, которое, к изумлению моему, действия не возымело, а в последние дни он и вовсе начал избегать мужика, будто боялся заразиться от него весельем, как чесоткою. Я же, наоборот, сперва наблюдал за гостем издалека, но, осмелев, не отходил от него, пока меня за шиворот не затаскивали в мастерскую к моим болванкам. И вот одним вечером, когда мы вдвоем с Мишкой переносили в дровяной сарай свежие полешки, он, утомившись, раздул ароматную трубку и спросил меня:

– Адашка, а вот ты кто больше: немец или русский?

От вопроса такого я растерялся и долго думал, наблюдая за дымом, выходящим изо рта крестьянина. Немцем я не был в любом случае, но здесь, в Поволжье, люди не делали различия между нами и немецкими колонистами. Русским меня тоже никто раньше не называл, и я ответил:

– Я – меннонит.

Громкий хохот Мишки смешался с дымом:

– Э, не, это не то. Это вера твоя так называется. Как у меня вера – православный. Но я ж русский еще. Смыслишь?

Я подумал еще немного и тоже задал вопрос:

– А почему ты русский?

– Ну как… – Мишка покопался за пазухой, нашарив подвешенный на шее кисет, вынул его и досыпал табаку в трубку. – Ну я родился здесь, говорю русским языком и всю жизнь тут останусь.

– Я тоже родился здесь и русский знаю. Значит, и я русский.

– Да вот как сказать. Ты, Адашка, уродился от нерусских отца с матерью, и, как говорят, ненадолго вы тут. Год-два, уедешь к черту на рога, другой язык разучишь, наш позабудешь. И какой ты русский тогда?

Помню, на ветру мерзли руки без варежек, разговор этот изрядно меня раздражал, и я, желая задеть своего временного соседа, выдал:

– А ты откуда знаешь, что сам не уедешь никуда? А если война? А если всемирный потоп настанет? Так и будешь в своей Воскресенке песни орать?

Мишка снова расхохотался так, что у меня в ушах зазвенело.

– Ну ты дал! Всемирный потоп! А хоть бы и так. Куда я отсюда денусь, со своей земли! – Он постучал трубкой об угол сарая, вытряхивая пепел. – Вон, гляди.

Мишка повел рукой, будто бы перед ним за невысоким плетнем было не настоящее перепаханное черное поле с настоящим небом, а картина, которую он сам только что закончил писать:

– Ну красота же! Куда я без этого вот всего, а?

– Но учитель Пеннер говорит, что небо везде одно, и Господь нас в любом краю видит одинаково.

– Да пошел он в баню, твой учитель. Не смыслит он ни черта. Это башкой не понять, Адашка! Это вот тут оно. – Мишка, как муху, прихлопнул кисет, висевший у него посередине груди, как у иных православных крестик.

Такое понимание родины озадачило меня, но зрелости моей в те годы не хватило для понимания Мишкиных слов. Позже, конечно, я, осознавший, каково это – любить землю и страну, давшую тебе кров, и терпеть долгую, а то и вечную, разлуку с ней, не раз вспоминал беседу эту и жалел, что никогда не смогу продолжить ее. Но что тогда, что теперь родина моя – это моя вера, и, видимо, потому каждое новое известие о перемене места я принимал со смирением, ведь оно вело меня к обещанной земле.

Мы ели жидкий суп из глубоких расписных тарелок, когда мой дядя вбежал, взмыленный, позабыв снять обувь при входе. Он тараторил заполошно и неразборчиво, но после того, как отец усадил его за стол рядом со мной, немного успокоился и начал свой рассказ заново. Оказывается, герр Барг, учитель Пеннер, старый Фрезе и еще несколько наших мужчин по поручению из письма проповедника Эппа имели аудиенцию у русского судьи в Самарканде. Понятно, что у этого достойного мужа не было никаких прав распоряжаться бухарской землей, давать ее нам, даже на время, но он оказался мудрым и неравнодушным человеком. Он рассудил так: если вам, бедным странникам, не рады ни в Российской империи, ни в Бухарском эмирате, то почему бы вам не поселиться там, где нет ничьей власти, кроме Господней? Он говорил о никому по закону не принадлежащей земле между двумя странами, и речи его даровали нам новую надежду.

Эбенезер. Так мы нарекли нашу новую деревню, все еще не возведенную, но уже видную в очертании капризного ландшафта. Я закрывал глаза, сохраняя в памяти сухую землю с ссадинами дерна, редкий кустарник, перистые облака, размазанные по небу, словно мастихином, и представлял, как этот небесный фон далеко в перспективу отсюда заполнят дома братьев моих. Кирпич и неимоверно дорогие деревянные материалы для строительства уже привозили из Зарафшанской долины, пока мы обустраивали временные земляные хижины на манер жилищ туркменской бедноты. Я, тогда еще неловкий, но начавший чувствовать в себе юношескую неуверенную силу, тоже помогал. Копал, истирая ладони в пузыри, таскал кирпич-сырец, подносил для нужды строителей ведра с водой и подавал инструменты. И художник, и землепашец, и старики, и дети, кто бы как себя ни чувствовал, даже опустошенный гибелью сына-младенца учитель Пеннер – все теперь стали зодчими или разнорабочими на строительстве нового поселения: места, где Господь непременно явится нам.

Долетавшие до нас редкие письма герра Эппа еще больше страсти разжигали в нас, и даже когда ноги едва справлялись с тем, чтобы переносить тела наши, мы находили силы для работы. «О да! – писал проповедник. – Именно здесь Господь явится нам. Сон мой – тому свидетельство. Вы же помните, еще пред тем, как первые из паломников покинули Гансау, я описывал вам обещанную землю. Оглянитесь! Разве то, что окружает вас, не похоже на явленную мне в видениях страну?» И мы, завороженные обещанием мира и покоя, соглашались, хотя никогда в разговорах друг с другом не возвращались к этим воспоминаниям, которых, как мне теперь кажется, никогда у нас не было. И вот уже совсем скоро, присаживаясь на отесанное бревно для короткого отдыха, я наблюдал растущие вверх срубы и кирпичные стены. И руки мои, огрубевшие за эти недели, покрытые мозолями, уже не такими болезненными, давали мне право гордиться этим новым поселением с полной свободой.

Очевидно, что такая наша работа привлекла внимание по ту сторону границы, и вскоре в колонию пришло письмо от бухарского бека. И не было сомнений, что он, этот прежде не виденный нами, но вызывавший трепет одним своим именем властный муж, не был рад нашему пребыванию на никому не принадлежащей земле. С огромной тревогой мы отправили наших людей и прервали все работы по обустройству поселения ради продолжительной общей молитвы.

Шли дни, но герр Барг и сопровождавшие его мужчины не возвращались. Вместо них на продолжившуюся стройку нагрянули конники, свирепые и нетерпеливые. Они принесли весть о том, что братья наши находятся в плену у бека, и мы, если, конечно, не желаем им смерти, должны как можно скорее разрушить все, что успели возвести.

Обезглавленная без герра Барга и лучших людей своих, община металась, не зная, правду ли говорят лукавые посланцы. К тому же в тот день подошел срок погребения почтенного Классена, отошедшего ко Господу накануне, и наступивший день подлежало полностью посвятить подобающим обрядам. Но даже наша небольшая скорбная процессия вызвала гнев мусульман. Они требовали оставить тело и в первую очередь заняться исполнением воли бека. Поэтому часть из нас продолжила следовать за гробом, а остальные – в основном мужчины и юноши – начали нехотя разбирать стены едва заложенных домов. Горестный плач по усопшему смешался со слезами о напрасном нелегком труде. Как мать, потерявшая дитя свое, мы едва сдерживали горькие сетования на Господа и тяжкую долю нашу.

Бухарцев становилось все больше. Одни толпились возле сложенных в пирамиды бревен, растаскивая их и укладывая на арбы. Другие понукали нами, бранью и плетьми заставляя двигаться скорее, быстрее разрушать. Солнце замерло в зените, хотелось пить и укрыться в тени, но отец не отпускал меня. Позже я понял, что он просто боялся потерять меня из виду в рокочущей толпе и поднявшемся пыльном чаду. Кирпич и дерево, падая, поднимали непроглядные клубы, а костры иноверцев мешали их с черным дымом. Я взваливал на плечи ношу, не разбирая, что именно и куда мне нужно тащить. Несколько раз короткая плеть бухарца ошпарила мою шею, и я, боясь снова получить удар от невидимой руки, старался не останавливаться даже для того, чтобы поправить пришедшее в негодность платье мое.

За свистом, плачем детей и ревом верблюдов мы не услышали, как с холма к нам спустился сам бек со свитой. Позади них зоркий мальчишка Отто разглядел пленников, а когда процессия приблизилась, уже все мы увидели, что ладони наших братьев посинели от туго затянутых веревок. С ужасом и непониманием они смотрели на сходящий на нет Эбенезер, первый город на обещанной земле.

Как потом рассказывал нам учитель Пеннер, вначале переговоры шли хорошо. Мудрому герру Баргу непросто было подбирать слова в беседе с бухарским вельможей, изъяснявшимся куда сложнее, чем базарные торговцы. Но он очень старался. Пытаясь понять, в чем корни непростого положения нашего, бек спросил, отчего же мы покинули жилища в Германии и Пруссии, и толмач начал рассказывать об особенностях меннонитской веры. Вот тогда-то себе на беду он и упомянул всуе имя нечистого. Услышав слово «даджаль»[7], бухарцы впали в неистовство и в считаные минуты сволокли наших братьев в темницу. Им никто не угрожал расправой, но, конечно, они понимали, что бека вывело из себя не сакральное слово, а то, как вольно российская сторона распоряжается ничьею землей, и ясно было, что бек не допустит строительства поселения без его согласия. Запертые в каменном мешке, бедные братья наши молились за оставленных в Эбенезере детей и жен, опасаясь, что и к ним мусульмане будут не менее суровы.

Несколько дней не прекращалась возня среди битого кирпича и выдранных из кладки бревен. И за дни эти, слившиеся воедино с такими же хлопотными ночами, я, кажется, кроме воды, ничего не успевал перехватить до того, как проваливался в сон на один-два часа, прямо на голой земле среди таких же поверженных людей. Время от времени рядом со мной кто-то, словно опомнившись, приподнимался на локтях и, каждый раз, как в первый, осознавая тяжкую необходимость, возвращался к работе.

Еще пыль не успела улечься обратно на израненную землю, когда на руины погибшего во зачатке города пришло письмо от герра Эппа. Он писал, что последний обоз из Ам Тракт движется нам навстречу, а вместе с ним и сам проповедник готов примкнуть к общине и возглавить наш дальнейший поход. Пока же он указал нам на Серабулак как на место, где мы сможем скрыться от преследования бухарцев и дождаться воссоединения с духовным отцом. Прежде письма герра Эппа утешали нас, давали надежду, усмиряли ропот уставших и ослабевших в дороге путников. Но это послание лишь вызвало множество вопросов. О каком продолжении пути смеем думать мы, тогда как земля под нами и есть та самая? Как быть с тем, что Господь по предсказанию проповедника вот-вот явится нам, а мы вынуждены бежать от бухарского вельможи, не имеющего права ни на эту землю, ни на свободу нашу? Почему именно Серабулак был избран для укрытия общины и как долго предстоит нам скрываться? И когда, наконец, он, отец самой мысли о путешествии в обещанную землю, присоединится к нам?

Не само письмо, но сомнения эти отняли последние силы, и вся община, как один человек, оставила труды и уснула, а наутро на истерзанной почве не нашлось уже ни деревца, ни камешка – как ветер, все унесли бухарцы.

Я был разбит. Мне кажется, что никогда более в жизни я не осознавал так болезненно телесность свою. Вся боль, накопленная за дни строительства и разрушения, теперь вернулась единой волной, и я не в силах был сдерживать слез. Это был худший из дней моих, сравнимый лишь с тем проклятым днем, когда я предал братьев и Господа, но до него еще многое следовало пережить мне и моему народу. Пока же нам оставалось ждать, и наука эта – ждать и надеяться, – так рано предложенная мне, только более и более распаляла душу, вынуждала во гневе обращать к небу молитвы не столько о благополучном окончании странствия, сколько о смирении и силах совладать с самим собой.

Сколько раз Дуська уговаривала продать дачу. И понятно, что не нужна она больше, и больно глядеть на выстраданный дом, огород, на чашу бассейна, лежащую дном кверху, – Петя в этом году хотел выкопать яму и поставить сверху тепличку: «Не Дон, конечно, и не Волга, но хоть тут наплаваешься».

Когда в мае приезжала, многолетники, еще не успевшие полностью оправиться от снежной ноши, глядели пристально, кололи воспоминаниями, каждый своим.

Физалис высаживала в день, когда, вернувшись после рабочей недели, нашли решетку на окнах срезанной. Старый телевизор вынесли и кое-какой инвентарь, не жалко. Но Петя так разъярился, как редко с ним случалось. Пошел к председателю СНТ, вызвал милицию. К вечеру только вернулись к земле, успокоить сердце. Петя выкопал ямку и опустил в нее корни позабытого за суетой растения, а Марфа Дмитриевна полила землю нагретой на солнце водой.

Саженец миндального дерева Петя подарил на день рождения. Сирень цвела, и, казалось, слишком поздно теперь высаживать молодое растение. Но вот, прижилось. В этом году наконец-то порадовало первыми зелеными плодами. Вороны унесли их, что ли. Все, кроме одного, последнего. Когда обнаружила пропажу, расстроилась, снова заплакала, жаловалась в мыслях Петру о недолгой радости и скорой потере.

Смородина, сортовая крупная, начала вызревать, а рука не тянется попробовать, страшно. Запахи и вкусы теперь стали как ловушки. Не знаешь, когда принесет ветром знакомый аромат, и опять защиплет в носу, и опять покорят волю слезы, и работа не работа. Надо хотя бы маме собрать маленько, сестрам и Оксаниным девочкам.

Петр вообще любил все крупное и отборное. Ужасно удивительно было видеть, как он, до того даже хоккей смотревший без особого азарта, начал охотиться за семенами крупной картошки, моркови и помидоров, выраставших размером с человеческую голову. Дачные удачи свои он непременно фиксировал на пленочный «Кодак» и распечатывал в фотоателье лучшие кадры: «Для истории».

Все они сделали сами. Да, Петин брат Алеша приезжал помогать, да только изляпался в растворе. Оксанин муж, рукастый, конечно, но беспутный, выложил печку, охотно бывал здесь и по другим поводам, когда просили. Но в остальном – все сами. И как же обидно было, когда Дуська, приехавшая оценить построенный двухэтажный кирпичный дом, на полном серьезе спросила: «И сколько солдатиков согнали, чтобы этакую громадину уделать?» Зачем-то оправдываться начала, что, мол, нисколько, а она: «Уж мне-то не сочиняй! В новостях кругом генералы да полковники, как рабов, мальчишек возят из части на дачи. Уж понятно, что не на шашлыки!» А потом как к себе домой стала ездить. Звонит: «Чего малина? Поспела?» – И в ближайшие выходные только отвернешься, а она уже над кустами с ведром, не со своим. «Мусь, я верну, когда в другой раз приеду. Крыжовник же вот-вот пойдет».

Не жалко. Ни ведра, ни ягод, ничего. Дачу жалко. Понятно, что тяжело и хлопотно одной, и это еще полбеды. И что урожай теперь, кроме Дуськи и Милы, есть некому. И что сил все меньше, и все чаще странные думы между бесконечными рыданиями переходят во что-то иное. Все чаще не хочется вставать. Лежишь и временами в забытьи кажется, что уже день лежишь, и два, и месяц, и что, разрушая бетонные перекрытия многоэтажки, сквозь реечное дно кровати, сквозь матрас, сквозь тебя прорастают деревья, молодая трава, соленые щеки покрывает мох. Он впитывает слезы и растет, растекается по подушке мохнатым пятном. Если пошевелить пальцами, можно почувствовать на простыне его влажную мягкость. А потом мама достает тебя обратно криком, или песней, или скверным запахом, выталкивает, как из утробы, в мир, заставляет ходить, говорить, есть. И ты встаешь, стряхиваешь с себя звенящие спорами коробочки на бурых стебельках, остатки мшистого покоя.

И еще – голос, глухой, будто со дна реки. Марфа Дмитриевна, кажется, с самого рождения своего очень любила воду. Большую и подвижную, маленькую и стоячую, населенную мотылем и прочими мелкими существами, которые тоже не могли на суше. Плавать научилась, как говорила мама, раньше, чем пошла. Под боком Дон и любимое озеро Богатое, которое маленькой Мусе казалось целым морем. В школе до седьмого класса ходила в секцию, один раз даже получила медаль. Но с первыми прыщами стала жутко стесняться широких при таком невысоком росте плеч, которые все, кажется, считали своим долгом похвалить: «Ох, девка, хоть во соху запрягай!» Спорт бросила, будто от сложностей в учебе и скорых экзаменов. Мама только вздохнула, но уговаривать не стала. А тяга к воде так и осталась, и не было сил побороть ее. Нравилось нырять, опускаться ко дну и наблюдать за тем, как меняются чувства. Особенно звук. Голоса людей из-под воды слышатся невнятно, почти нереально. Еще, кажется, можно различить, чьи они: вот тетка зовет крестника, вот мама смеется, вот отец кашляет гулко. Но, кроме интонаций и внутреннего чутья, ничто не говорит тебе прямо о содержании сказанных на берегу фраз. Вот и теперь.

Еще в апреле, кажется, Марфа Дмитриевна услышала голос в первый раз. И не было вопроса, чей он. Будто бы пробиваясь сквозь толщу воды или вату, Петр говорил с ней. Долго потом отгоняла мысли, боясь душевного недуга, помешательства. Кто же позаботится о матери, если ее «положат»? На тот раз отбилась, и только прошлой ночью снова случилось это. Будто попытка прорваться в эфир. Будто ты говоришь по телефону, но вместо собеседника слышишь кого-то, кто в это время поднял трубку другого аппарата той же сети. Когда первая волна испуга отступила, Марфа Дмитриевна стала прислушиваться, но содержание этого монолога было никак не поймать. Только вибрация голоса, только ощущение спокойной беседы, рассказа, без надрыва и раны. Она доверилась голосу, успокоилась, уснула. И пробуждение ее было легким.

И радостно, и боязно, дружок, что ты теперь, кажется, иногда слышишь меня. Радостно – оттого, что мне тебя возвращают будто, дают новый канал связи. Но вряд ли это добрый знак. И если начистоту, привык я исповедоваться тебе, не предполагая, что мои слова доберутся до твоего сердца. Столько наговорил за эти месяцы, сколько за всю жизнь не рассказывал. Но все так же неясен мне повод ухода моего.

Тут же, как у войны: причина и повод. И причина – понятнее некуда: все мы смертны. Умер, потому что человек, потому что жив был. А повод? Повод, Муся, у каждого свой. Там он, где-то в воспоминаниях последних дней. Но тут, как с кассетой в изломанном магнитофоне. Пытаешься перемотать вперед, но звук только сильнее вязнет, и страшно, как бы не порвать пленку.

Славно, что ты ездишь на дачу, но жутко видеть, как ты с двумя полными ведрами наперевес обходишь бороны, подготовленные под картошку. Тяжко же. Хорошо хоть «крота» успел купить, а то все руки бы стерла о черенок лопаты.

Помнишь, мои руки, когда я вернулся из Армении? Из десяти пальцев только на двух были целые ногти. Остальные посинели, а на указательном осталось только чувствительное к любому касанию голое ложе.

Я тогда выдумал, что мне камень случайно упал на ладони. Мол, не удержали, он и свалился. Ты и за это меня заругала: вместо того чтобы командовать солдатами, сам полез под плиту. Но ты же видела новости. Сама пересказывала мне, какие ужасные кадры приходят из Ленинакана и Спитака. Говорила и плакала в трубку. А я сочинял, что это первые дни только, что снимают все одни и те же дома, что там, где работаем мы, нужна в основном инженерная помощь.

Мы прибыли утром третьего дня после. Простояли на дорогое в колонне таких же спешащих. Пропускали медицинские экипажи и редкие машины с поисковыми собаками-иностранками. Вообще заграничные спасатели были в приоритете. Мы – для массы, для оказания поддержки, изъявления воли и прочее. Так казалось в пути. На месте же ясно стало, что нет, не для массы. В городе, который мы в рассветных сумерках сперва приняли за каменистое плоскогорье, каждая пара рук была нужна. Вот и моя на что-то сгодилась.

Честно, сначала стоял среди кучи гробов, пустых и полных, водил руками, отдавал распоряжения. Солдатики копошились, возвращались с развалин в шинелях не защитного уже цвета, а серого от бесконечной пыли. И движение это казалось бессмысленным: камни не отвечали. Но в минуты тишины на выделенном нам участке мы сами безо всяких приборов услышали детский плач. Там, под камнями, неясно, насколько глубоко. Не дождавшись приказа о возобновлении работ, мальчишки бросились к месту, откуда, как нам казалось, шел звук. Тут не до субординации, Муся. Схватил лопату и начал, как рычагом, приподнимать куски перекрытий, но скоро сломал черенок, а без него инструмент бесполезен. Между тем бетонный слой общими усилиями стал тоньше, а звук громче. Наплевав на условности, голыми руками стал вцепляться в камни, отшвыривать их в сторону. Откуда только силы взялись? Не все куски поддавались легко, иные падали, едва получалось их приподнять. Я подставлял ногу.

Кажется, что много и много часов мы ворошили каменную свалку – остатки бывшего пятиэтажного дома. Как вдруг один из солдат, откинув очередной камень, провалился по колено в открывшуюся под ним полость. Когда сослуживцы оттащили его, из черной дыры на нас выпрыгнула кошка. Она пробежала, подняв облако пыли, к подножью руин и скрылась. Больше мы не слышали никаких звуков снизу, как ни старались, ни в этот день, ни в следующий, и так вплоть до седьмого дня, когда работа наша была окончена.

Если бы был у меня шанс перестать помнить всего-навсего один день из всей жизни, я выбрал бы любой из тех, что провел в Армении той зимой. Конечно, ты видела по телевизору, сколько гробов настрогал Союз для своих граждан. Море, целое море гробов. Но это просто коробки, Муся. Как для обуви или подарков, до тех пор, пока там не окажется тело. А тело там во всей своей сложной полноте оказывалось не так часто.

Помню старика. Пенсионер, седые волосы из ушей. Его сын отсыпался после ночной, пока он бегал за молоком с трехлитровой стеклянной банкой. Он держал меня за рукав, а у самого пальто в чем-то жирном. В рассеянности я отер его плечо, но пятно уже застарело, покрылось пылью. Старик посмотрел на меня, как на идиота, махнул рукой, говорит: «Да банка эта клятая, взлетела вверх и разбилась. Вот как есть подпрыгнула. И шут с ней. Пойдем же, пойдем!»

Он звал меня к тому участку развалин, где из-под плиты торчала восковая, будто совсем обескровленная рука с часами. «Идут! – удивлялся дед почти радостно. – Это мои еще часики, от отца достались, а я их на свадьбу подарил своему старшему». Вторые сутки он не давал мне покоя. Сначала требовал, чтобы мы немедленно достали останки из-под развалин. Но экскаватор тогда угнали на другой участок, а у нас еще была надежда обнаружить живых, поэтому я отмахивался от него, как от сварливой собачонки. На следующий день он уже не ругался. Тихо плакал в стороне, подходил изредка со своим «гражданин начальник», но я не сдавался. И только во время обеда, необходимого, но такого неуместного здесь, он зашел в нашу брезентовую палатку и, сняв шапку, кажется, на колени готов был упасть. Прапорщик Ильин подхватил его, усадил на найденный тут же, в руинах, табурет, налил похлебки. Оказалось, что старик не ел с того самого утра. В чем только душа держалась? Как младенец, он наполнял рот бульоном, но тот выливался на сальную бороду, выталкиваемый рыданием.

Нам пора было идти, а старик все сидел и смотрел умоляюще. Я начал оправдываться:

– Отец, я бы рад помочь. Но там плита, она почти целая, без техники никак.

Он замотал головой.

– Не-не. Это ясно, ясно, гражданин начальник. Но ведь невестка, внучата, младший сынок… Никого, ничего не нашли. Мне бы теперь хоть что-нибудь.

Я не понял сразу. Переспросил, чего же ему, в конце концов надо?

– Да вот хоть ручку его. В гроб положить. Хоть что-нибудь. – Дед зарыдал, втянул ртом воздух, поперхнулся бульоном, закашлялся. Я присел и, положив одну ладонь ему на грудь, принялся стучать по спине. Казалось, что под шерстяным пальто почти ничего нет. Но, дружок, если тело мало, разве от того меньше в нем человека? Я обернулся и кивнул прапорщику. Руку вместе с часами, продолжавшими тикать, передали отцу в детском гробу.

И никакой войны не надо, Муся, с таким хрупким миром. Хотя, конечно, не раз подбегали парни, в основном не по одному, стайками. Наполовину по-армянски, наполовину по-русски выкрикивали ругательства и байки про какую-то бомбу. Мы не обращали внимания, старшие разгоняли молодняк, грозили кулаками, и они разбегались, но потом снова собирались в воинственные кучки. Я эту бредовую версию о «подземных ядерных испытаниях» только потом узнал, в Горьком. Кому в голову пришло? Понятно, почему их так заводили наши кокарды. В гóре хоть где бы найти виноватого. И цемент не тот, и проект, и люди подлые воры и душегубы. И себя винили, и всех на свете. Одна земля права. Боялись ведь, но оставались. На драных креслах и диванах, в мороз у костров, но не уезжали. Не думаю, что это патриотизм, Муся. Наверное, это какое-то физиологическое чувство почвы.

Один христианский священник, каких много было в те дни в Ленинакане, рассказывал выжившим и сумевшим сохранить рассудок притчу об Иове. Знаешь эту историю? Она должна была, по-видимому, стать утешением для людей, потерявших семьи и все свое имущество. Многие, и правда, кивали в такт проповеди, вытирали благоговейные слезы. А я понять не мог, как обещание блага будущего может заменить целую утраченную жизнь. Может ли новая жена заставить забыть прошлую? Я ни за что бы тебя не забыл, потому что никто не сможет заменить тебя, никто не может быть тобой для меня. А иного я не желаю.

Ты, пожалуйста, услышь вот это, последнее, а все прочее не надо, не надо.

Аленка никогда не любила ковыряться в земле. Может, она и смогла бы увлечься этим занятием, не будь оно обязательным. Своей дачи у семьи Аленки не было, но зато каждое лето ее отправляли к троюродным братьям и сестрам в сад. Там было не так уж и паршиво: двухэтажный дом, несколько озер, лес. Но к этому всему прилагались участок с десятком яблонь и шеренгой ягодных кустов, огород и отдаленное картофельное поле, также обязательное для посещения. И во главе всего этого – Бабуля, мамина тетушка. Она заботилась о рано осиротевшей маме с самого детства, была очень внимательна ко всем своим внукам, никогда не забывала о днях рождения и значимых датах, а часто передавала подарки и вовсе без повода. Но Бабуля и к окружающим была столь же требовательна, как и к себе. Не терпела забывчивости, лени, неряшливости и имела твердое намерение приучить к труду всех, до кого дотянутся ее неутомимые руки.

Утро в саду начиналось с подъема и умывания в остывшей за ночь воде из громадной – вышиной с дом – бочки. Тут же дожидались не мытая с ужина посуда и сожаления о том, что лучше было бы еще вчера отскрести остатки макарон, чем теперь скрюченными от холода пальцами и содой пытаться хоть как-то привести в порядок и без того затянутые застарелым жиром тарелки и ложки. Горячая вода бывала здесь раз в неделю, на бане, и ту расходовали исключительно на мытье. А специальных моющих средств Бабуля не признавала: «Вся вода же в огород течет! Морковь же потом, как мыло, будет!»

Потом после нехитрого завтрака – яичницы или бутербродов – дети отправлялись выполнять поручения, распределенные Бабулей еще с вечера. В число регулярных повинностей входили прополка и полив грядок, собирание и казнь колорадского жука, сбор ягод и прочего урожая, а также уборка в доме и придомовых постройках. Кажется, ничего особенного. В деревне, где жила Аленкина бабушка по отцу – Валя, обязанности детей были куда шире и тяжелее. Но это же лето – законное время отдыха любого школьника! Солнце, жара, купаться хочется, за забором соседские сестрички стоят с полотенцами через плечо, зовут на озеро, а ты должна, обязана сказать, что пока не можешь, просишь подождать. Они смотрят сначала на оставшиеся три грядки, заросшие сорняками, потом на часы, а потом друг на друга и уходят, потому что «после двенадцати загорать вредно».

Да, сестры и братья, конечно, помогали. Бабуля была справедлива при раздаче заданий, и работу между собой дети делили поровну. Аленкину троюродную сестру звали тоже Аленкой, она была старше на четыре года, за что заслужила титул «Большая», и, кажется, абсолютно все знала о парнях и отношениях. Еще она круто готовила, даже суп, слушала самую модную музыку – каждый год самую модную музыку – и давно работала, как взрослая: помогала своей маме с продажей постельного белья на небольшом лотке-палатке в центре микрорайона. Аленка Большая и научила Аленку Обыкновенную всем огородным премудростям и даже подсказала, как можно начать получать удовольствие от рутинных заданий.

Но как ты ни старайся, если проштрафишься хотя бы один раз, Бабуля непременно расскажет об этом маме. И, что особенно обидно, вот только об этом и расскажет. Ни про килограммы выброшенных в компост сорняков, ни про сотни упругих личинок, втертых в землю возле дальнего огорода, ни про мерзкую мумию пескарика, обнаруженную во время уборки под комодом возле кошачьей миски. Отвратительную рыбину пришлось взять голыми руками и нести вниз, на первый этаж, к мусорному ведру, целых два лестничных пролета, но об этом и всех прочих заслугах мама не узнает, потому что расскажут ей только о том, как Аленка отказалась сегодня утром мыть пол в большой комнате. Хотя она и не отказывалась мыть его вовсе, а лишь предложила перенести это дело на завтра. Хотя предложение это было встречено Бабулей благосклонно и без возражений. Хотя Аленка уже несколько раз за прошедшие две недели мыла этот пол. Но теперь в глазах мамы Аленка – «ленище, позорище и стыд».

Поэтому, когда мама предложила съездить на дачу к тете Маше, «помочь», Аленку сперва передернуло. Но за первые несколько недель лета приключений не выдалось, в саду раньше августа ее не ждали, а тут хоть какое-то движение. Верочка и вовсе потеряла сон после объявления о предстоящей поездке. Она еще не бывала там, в кирпичном доме, едва отстроенном в ближайшем пригороде Нижнего. Обычно Аленка ездила туда с соседями или с папой. Маленькую и капризную сестренку не брали, она хныкала и просилась домой. Однажды на дачу даже привозили Пушка, котенка, подаренного Аленке на девятилетие. Он очень перепугался и еще в пути описал папины брюки, а на месте забился под крыльцо, и достать его было непросто.

Ехали на автобусе, и было это странно. В красных жигулях дяди Пети, конечно, всегда укачивало и тошнило, но зато можно было остановиться в любой момент, подышать воздухом, зайти в «Продукты» на выезде из города и купить мороженое. Здесь же пришлось полдороги стоять, уступив место маме с Верочкой на руках, а потом еще полчаса трястись на порезанном скользком сиденье. Когда муки, кажется, были окончены, выяснилось, что от остановки до нужного дома еще идти и идти по пропыленной тропке вдоль дороги, навстречу несущимся легковушкам и грузовикам. Верка, конечно, заныла, стала проситься на руки. Куда?! Ей целых восемь лет, может, еще и соску дать? Кое-как, под непрестанный гундеж младшей сестры, доплелись до ворот, напоминавших ярко-ржавым цветом перченую острую колбасу, которую так любил дядя Петя. А за ними их встречала тетя Маша в косынке и пупырчатых перчатках. И началась экскурсия. Сверкая вечно влажными глазами, бедная тетя Маша называла странные и незнакомые имена растений:

– Смотри, Оксан, как физалис разросся. Да, это айва, в прошлом году уже были яблочки, в чай вкусно. А это миндаль, представляешь. Да, заплодоносил.

Девочки вытянулись, стараясь разглядеть плод.

– Что, не видите? Вон он, зелененький. Один остался.

И правда, в ветвях виднелся шарик, словно обклеенный бархатным картоном. Миндаль. Аленка, конечно, знала этот орех, но никогда прежде не видела, как он растет. Любопытно было разглядеть его поближе, но мама позвала в дом, разложить вещи и перекусить с дороги.

Внутри тоже многое изменилось. Появилась техника, как в городе, скатерть и красивая посуда. Оказалось, что за прошлый год дядя Петя даже успел отделать сосновой доской стены второго этажа, который тетя Маша называла чудным словом «мансарда».

– Лестницу только не успел. – Тетя Маша отвернулась к раковине и включила воду.

Наверх, в самом деле, вела очень крутая и страшная лесенка без перил, но девочкам все равно разрешили подняться «аккуратно». В мансарде было пусто, чисто и пахло как на лесопилке в деревне у бабы Вали. Смотреть там было откровенно не на что. Верочка нашла на сучке крупную каплю смолы, вляпалась и начала канючить.

Пока взрослые были заняты нарезкой овощей, колбасы и хлеба, девочкам разрешили вдвоем выйти в сад, помыть руки под уличным краном и погулять, пока не позовут. Кое-как справившись с вентилем, намочили Верину ладошку, но без толку: смола, кажется, только сильнее загустела на коже. Сестренка продолжала хныкать, но Аленка почти не замечала этого. Она думала о миндале.

– Пойдем еще раз посмотрим на плод. – Она тронула Верочку за плечо.

– Какой еще плод? – Верочка растягивала каждый слог и звонко шмыгала носом.

– На миндалину! На какой еще?

Вера перестала хныкать и внимательно взглянула на Аленку:

– Ты знаешь что?

– Что? – Аленка обошла сестру сзади и мягко толкнула ее под лопатки к нужному дереву.

– Когда я ем яблоко, представляю, что яблоко – это плод.

– И чего? Яблоки и есть плод, ерунду не говори.

– Да знаю я! – Верочка обернулась и снова уставилась на сестру. – Но когда я думаю так, что я ем не просто яблоко, а плод, мне становится вкуснее.

Аленка не слушала. Она смотрела на единственный плод, который был интересен ей сейчас. Деревце, на котором он висел, было довольно высоким, и, даже поднявшись на цыпочки, Аленка не смогла бы прикоснуться к бархатному боку «миндалины». Когда она наконец опустила глаза, Верочки рядом не было.

Она нашлась возле сарайки. В руке у нее был длинный колышек, такие Бабуля использовала для подвязывания помидоров.

– Вот! – Аленка сразу поняла, что выдумала Верочка.

И нельзя сказать, что она нисколько не сомневалась в том, что собралась сделать. И конечно, она не хотела срывать чужое, и если могла бы, то ни за что бы, но другой возможности поближе разглядеть плод у нее не было. Поэтому она, подняв над головой колышек, ткнула его чистым концом в то место, где «миндалина» крепилась к ветке. Плод сопротивлялся недолго.

Отыскав его в траве, Аленка повертела в пальцах свою находку. Абрикос как абрикос. Никакой тайны и ничего диковинного. Верочка тоже осмотрела плод без особого восторга.

И почти сразу мама выкрикнула в приоткрытое окно их имена. Побуревшую от удара о землю и неловких прикосновений «миндалину» зарыли в наспех выкопанную тем же колышком ямку, прикрыв место преступления кусочками коры из клумбы.

– Скорее бы домой, – прошептала Верочка.

Аленка кивнула.

Когда ты гибок и юн, все твое тело, все твое существо привыкает к переменам уклада быстрее, чем вырастает луна на небе. Так и жизнь в пути. Сначала ты учишься не просыпаться от подскакивания телеги на кочках, потом привыкаешь к скудному питанию, сперва неохотно, но вскоре как должное принимаешь лишения кочевого быта. Ешь, пьешь, рисуешь и вырезаешь из дерева. Нам с отцом в этом смысле повезло больше прочих: мы не были так привязаны к земле и тому, что в привезенных из Петербурга брошюрах называлось аграрным циклом. Нас так не тянуло к земле, и мы знали, чем занять свои руки.

Иные из нас тосковали и от бездеятельности так глубоко погружались в печальные думы, что родные переставали их узнавать. Взрослые мужчины бросали следить за собой, ели только то, что им положат в руку, не вели бесед и не читали молитв, не ходили в отведенную для наших воскресных собраний мечеть в Серабулаке. Эта беда постигла и старшего сына герра Фрезе Альберта, который с каждым днем словно высыхал, как оставленный на солнце абрикос. Мне было особенно жаль его, доброго земледельца, всегда с радостью проводившего свободные часы с нами, детьми. Высокий и черноволосый, он улыбкой своей не раз утешал меня после поражения в играх и был примером трудолюбивого брата, достойного похвал не только своих родителей, но и главы нашей общины.

Трудно было понять, что за беда случилась с ним, и совершено не ясно, чем облегчить его тяготы. Сначала я пытался отвлечь Альберта беседой, но он, кажется, не слушал, уперев глаза куда-то в воздух перед собой. Подолгу я сидел рядом с ним, а вконец отчаявшись, тряс за плечи, тыкал пальцем ему под ребра, щекотал, но и это не помогло. Он просто переменил положение, отвернувшись от меня всем телом, и продолжил сидеть так, не отвечая даже грубостью на мои откровенные издевательства.

Так я и оставил его, но будто бы неведомый недуг передался мне при касании. Я впервые ощутил это перед обедом, когда понял, что более не чувствую постоянно преследовавшего меня голода. Нет, тогда я не отказался от еды, но впервые не доел похлебку до конца. Мать тревожно осмотрела мою миску с остатками овощей и спросила, не болен ли я. Потом оказалось, что я не хочу играть в салки. Кажется, я вообще больше ничего не хотел. Я уселся на землю, опершись о борт телеги, и принялся сосредоточенно смотреть впереди себя, хотя перед глазами ничего интересного не было. Но окончательно я понял, что дела мои плохи, когда не ответил на озорное приветствие проходившей мимо Евы. Еще какое-то время она продолжала стоять, изучая мою фигуру, и взгляд ее менялся с любопытного на сосредоточенный. Прикрыв рот ладонью, как в безмолвном крике, она убежала.

Когда ко мне подошел отец, я тоже не двинулся с места. Он прихватил меня за шиворот, поднял, как котенка, и спросил, что я делаю здесь. Мне не хотелось отвечать, но я боялся, что отец по обыкновению своему рассердится, и я ответил: «Ничего». И тут же понял, что расчет мой оказался неверным: отец все равно рассвирепел. Он кричал, что мне должно быть стыдно, ведь я сын ремесленника, а сижу здесь с пустыми руками и делаю «ничего». Экономя слова, он рычал больше, чем говорил. Красная отцовская ладонь больше не держала меня, она нашаривала в специальном ларе резаки и стамески.

– Вот! – Он сунул мне охапку инструментов. – В мешке образец, материал в углу, сам выбери доску. Чтобы один-в-один сделал.

Конечно, я тут же сел изучать разделочную доску, которую отец накануне покрыл ажурной резьбой. Тут же подобрал подходящую голую болванку и начал размечать. К обеду следующего дня работа была начерно готова, а я был голоден, как бродячий пес.

Альберту же не становилось лучше. В последний раз, когда я проходил мимо его повозки, он уже не сидел, а лежал, обняв колени руками. Вот тогда я и решил провернуть с ним ту же штуку, что мой отец со мной. Приволок доску и все, что нужно, стал тормошить его, даже кричал, подражая отцовскому голосу. Я дергал его за воротник, пытался подсунуть доску под его бок, чтобы приподнять, под конец я даже плеснул водой ему в его открытые ледяные глаза, но он и лица не вытер. Я ревел, стоя в телеге в полный рост, когда появилась Ева. Она узнала о причине горя моего и, кажется, сразу все поняла. Я подал ей руку и помог взобраться на повозку к Альберту.

Своими крошечными ладошками она гладила слипшиеся от кожных выделений космы взрослого мужчины и словно успокаивала его. Но слова ее не были похожи на утешения. Наоборот, она просила его о помощи:

– Дядя Альберт, помоги нам, пожалуйста. Отец Адама не дает ему житья. Да! Пожалуйста, дорогой дядя Альберт, помоги готовить доски. Они должны быть гладкими. Это нетрудно, но очень долго. Да, Адам не успевает. Вот так.

Моя милая Ева, дочь плотника, водила ладонью Альберта с вложенным в нее рубанком по принесенной мною доске. И самое удивительное, что, когда она отпустила его, движение инструмента не остановилось. Оно продолжалось и потом, когда мы оставили моего друга наедине с работой. На следующий день и после я тайком носил ему доски и чурбаки, не думая о том, пригодятся ли они потом нам с отцом. В один из таких приходов в час после ужина я застал заплаканной скромную сестру Альберта. Она налетела на меня с объятьями и чуть не сбила с ног:

– Адам, милый, он поел!

С возвращением рассудка и власти над собственной душой мой друг, конечно, понял, что мы поступили с ним не вполне честно, но никогда ни словом не упрекал нас. А с прибытием в Серабулак последнего, пятого обоза с переселенцами во главе с одряхлевшим герром Эппом недуг будто бы сам отступился от нас.

Дуська и Мила с Настенькой приехали к вечеру. Оксана с девочками уже, наверное, у себя дома, и хорошо. Хотя малодушия своего Марфа Дмитриевна наедине с собой немного стыдилась. Ей очевидным казалось, что соседи ничего, кроме дружбы, не предлагают и в ответ не требуют ничего более. Но все же спокойнее, когда сестрам нет повода пересуживать и попусту разоряться, предполагая за каждой посторонней улыбкой корыстное намерение.

Это все Дуська в основном, конечно. Мила, младшая и любимая, с детства была тихой и покладистой. Кажется, у пышной, как сдобная булочка, сестры никогда не было своих страстей. Скажет мама: «Будешь играть на домбре», и Мила играет, ходит, не пропуская, на уроки, выступает на отчетных концертах. А когда мама решила, что пора прекратить «дурью маяться» и начать готовиться к поступлению в институт, сестра без вопросов оставила инструмент и никогда больше не брала его в руки. Приехала в Горький к тетке, поступила без особых трудностей на выбранную мамой специальность, окончила и в назначенное время пришла в архитектурное бюро, где ее ждали какие-то очередные мамины знакомые. Так и работает там. Теплая, семейная, почти сразу после выпуска вышла замуж за сына теткиной подруги, с которым ее нарочно свели за одним из праздничных столов. Родила такую же воздушную и пухлую дочку Настеньку.

Марфа Дмитриевна, будучи старше Милы почти на десять лет, иногда укоряла мать за излишнюю опеку над младшей дочерью. Та только отмахивалась:

– Нечай, будь у нее своя воля, ей бы побоку было, говори я не говори.

И то правда: на Дуську любые просьбы и уверения действовали с точностью до наоборот. Так и отступила под напором житейской мудрости, невесть откуда взявшейся у мамы, еле окончившей четыре класса общеобразовательной школы.

Эта же мудрость объединяла сестер за плетеным столом в садике рядом с дедовским домом в Лисках. Там, под абрикосами, девочки с детства любили пить чай из глубоких блюдец, вышивать или плести из бисера. За этими общими занятиями Муся переставала болтать, Дуся расслабляла вечно сморщенный недовольный носик, а лицо Милы ненадолго посещало что-то похожее на одухотворенный интерес. Мама, к сорока годам имевшая порядочный избыточный вес, шатко выкатывалась из темной дыры сеней и неизменно цитировала Пушкина:

– Три девицы под окном…

Дальше она не знала, поэтому продолжала строку каждый раз на новый лад, и девочки хохотали.

И никаких сомнений не было у Марфы Дмитриевны в том, кому по ее смерти, теперь ставшей такой желанной, достанется все наследство. Никого роднее сестер не было у нее. И тем удивительнее звучала вчерашняя Дуськина просьба.

Она позвонила поздно, какая-то взвинченная. Скакала с мысли на мысль:

– Ну ты же знаешь, как мы с Милкой переживаем за тебя. Ага, вот только с ней говорила. Мне же опять счета пришли. Они бы мне лучше сказали, откуда чего брать, чтобы платить по ним. Ага. Она переживает, как же! Говорит: «Я за Мусю нашу так переживаю». Вся, говорит, извелась. Ага. Настя у ней по математике не успевать стала, надо репетитора, а это опять деньги, Мусь! Так вот чего: надо нам собраться. Мы же после похорон так втроем и не сидели. Как, помнишь, раньше-то. Песни попоем. Тьфу ты, да уж какие нынче песни. И с мамкой что-то делать пора. Решать надо, а как же? Я тебе так скажу: так жить нельзя!

Ничего не поняла из невнятного бормотания сестры, позвала на дачу. Когда на пятичасовом автобусе гости не приехали, сама удивилась своему облегченному вздоху. Принялась за бесконечные садовые дела. Но в начале седьмого, когда заканчивала поливать обезвоженную за день землю, калитка скрипнула:

– И чего ты, сестрица, не встречаешь гостей дорогих?

Пока думала, куда пристроить шланг, снимала перчатки и выходила навстречу гостям, Дуська деловито провела всю делегацию в дом. Когда Марфа Дмитриевна, досадуя на неоконченное дело, вошла в кухню-столовую на первом этаже, сестры и племянница уже водили челюстями, как овечье семейство.

– Чет я ниче не нашла у тебя путного, Мусь. Ребенок с дороги проголодался, а дать ей и нечего. – Дуська говорила через паузы, закусывая каждое слово огурцом.

Мила и Настенька тоже ели разложенные перед ними на тарелке овощи: огурцы, редис, репу. Рядом прямо на белой скатерти была рассыпана смородина. Марфа Дмитриевна собрала урожай для них и думала передать заранее запакованные ведерки по дороге домой. Но отчего-то ужасно обидно было смотреть теперь, как они хрустят и чавкают.

– Да как же. Вон, яиц целая решетка, только пожарить надо или сварить. – Марфа Дмитриевна изучала содержимое холодильника, ставшего будто чужим.

– Ой, ну это ты хозяйка, вот и хозяйничай. Еще я на чужой кухне не готовила! – Дуська раскинулась на единственном в кухне стуле с подлокотниками, на Петином стуле. – Че-то тут как-то неуютно. Ты бы салфеточки, что ли, постелила какие, полотенчики. А то как в сарае. И половик этот выкинь, сто лет в обед.

Половик из лоскутов, бывших когда-то пестрыми халатами, платьями и постельным бельем, связала мама. Когда привезли ее, страдающую диабетом, в старую горьковскую квартиру, она без остановки только и делала, что распускала на полосы куски ненужной ткани и собирала крючком из них круглые и тугие половички. Побольше – в ванную, поменьше – на табуретки. Когда комнаты переполнились рукоделием, она принялась одаривать соседей, и через несколько месяцев уже весь подъезд топтал бывшие простыни Марфы Дмитриевны. В обмен на коврики мама получала от озадаченных соседок ресурсы – мешки, полные пригодного для работы тряпья. Когда от подарков стали отказываться даже самые благодарные поклонники маминого рукоделия, она решила пойти продавать их на ближайший стихийный рынок. Но торговля на улице плохо совмещалась со строгой диабетической диетой и требовала сил, которых не осталось у тучной семидесятилетней женщины. Обнаружив в себе эту нечаянную слабость, мама долго плакала, запершись в своей спальне. Иногда Марфа Дмитриевна слышала, как она жалуется коту Мальчику на старость свою и ненужность.

Это Петя предложил. Он, молчун и бука, иногда таким оказывался чутким, что диву даешься. Сказал:

– Мама, я договорился через департамент. Муся теперь будет ваши коврики продавать в «Художественных промыслах». Ежемесячно вы будете получать все средства по факту продаж. Поняли, мама?

Она кивала, не веря. Но когда получила первую «зарплату», с еще большим усердием принялась вязать. И начался у нее бизнес. Все до копейки передавала зятю: «на домашнее хозяйство». А половички копились у снабженцев, на тогдашней Петиной работе, в потайном углу склада, пока при очередной инвентаризации их не вывезли вместе с отработанной упаковкой и прочим мусором.

Марфа Дмитриевна включила электроплитку, щедро смазала маслом сковороду. Яичница вышла желтая и глазастая. Пока гости справлялись с ней, свернула половичок, убрала в пакет. Нужно домой отвезти, постирать.

Всегда меня, Муся, удивляло твое трепетное отношение к вещам. Как одновременно можно любить шикарные вечерние платья и вот эти вот ковры? Вообще к кустарщине и рукоделию у меня с юности почти брезгливость. Мы, послевоенные дети, в перешитом и переношенном, в лучшем случае с братова плеча или отцовского зада, выросли. Тетка называла этот этап в жизни юноши мерзким словом: «заженихались». Мы заженихались и начали мечтать о своем и желательно фабричном. Военная форма во многом закрывала этот вопрос, причем бесплатно. И проще стало объяснять, почему носки, связанные сестрами из распущенного старого свитера, не ношу.

Сослуживцы, особенно те, что моложе, бывало, все-таки щеголяли кривыми варежками, одна другой больше, или шарфами нелепой расцветки. По уставу не положено, конечно, я и выговаривал, а они нет-нет да и опять напялят на себя эти несуразные рукоделия. Хорошо, что ты, дружок, никогда у меня этим не страдала.

Ты тоже любила все новое и красивое, в твоем понимании. И я в короткие свободные часы перед возвращением из командировок выискивал в универсамах и на рынках милые мелочи: фарфоровых куколок, узорчатые тарелочки, тонкие до прозрачности кофейные чашки с наперсток. Потом, глядя на более практичных сослуживцев, определенно знавших, чего хочет женщина, записал на бумажке размер твоей обуви, вложил под обложку партбилета, стал привозить импортные туфельки или сапожки. Ты всегда принимала подарки благодарно, разглядывала их с детским восторгом, а потом отправляла за стекло серванта или на антресоль: «До особого случая». Редкие вещи, в основном одежда и украшения, входили в твой обиход сразу, без ожидания подходящего повода, и я ужасно злился. Ты сводила брови, смотрела влажными глазами, угрожавшими близкой слезой:

– Но, Петь! Я же новые вещи люблю, как ты не понимаешь. А если я сейчас это надену, то оно же уже будет не новое!

Перед такой железобетонной логикой я был бессилен.

Теперь ты раздариваешь свои старые новые вещи сестрам, а они воротят от них нос, потому что это больше не модно, такое давно не носят, а для этого они слишком старые.

Обидное слово «мещанство» никак не вязалось у меня со стремлением нашим наполнить свой первый постоянный дом мелочами, приносящими радость. Ну какие из нас мещане? В переездах из одного военного городка в другой мы каждый раз оставляли на старом месте кучу скарба «новым хозяевам». Да, и нам доставалось такое наследство при заселении в очередное общежитие. Но это все было не то. Закопченные сковороды, разделочные доски в порезах и следах чужой пищи, застиранное блеклое белье. Потому не жалко мне было денег ни на стеклянную фигурку балерины, ни на фаянсовый самовар, способный сравниться размерами с унитазом. Там, в Горьком, в новостройке, в свои почти что пятьдесят, мы только начали. И можно ли корить человека за его стремление к счастью, если это счастье для него – в самых простых вещах.

Но когда уже и стиральная машина появилась – автомат, и телевизоры, даже на кухне, и я счет потерял твоим бальным платьям и сервизам, которые не помещались больше в огромном, во всю стену серванте, тогда я впервые начал осознавать окончательно, что так ни разу не взлетел. Всю свою жизнь, без споров, деятельную и полную движения, я вечно учился, переучивался, учил других и многое умел даже. Но какого-то ощутимого блага, способного придать вес не моему заплечному мешку, а самому мне, так, кажется и не сотворил.

Тем временем век вышел на последнее десятилетие, и моей страны, полковником армии которой я был, не стало. Не стало и самой армии. Помню, как в декабре девяносто первого стоял над обрывом в парке имени Ленинского комсомола, смотрел вниз на жилые кварталы с недоумением ребенка, впервые узнавшего о смерти. Вот же они, те же дома, те же люди. Вон там виднеется труба хлебозавода, где все те же рабочие пекут точно такой же хлеб. Ничего не изменилось. Только страна стала меньше, сменила имя, как женщина после развода, и в голове у нее бардак такой, что, пытаясь ответить на твои вопросы, дружок, я и сам терялся.

Я не боялся остаться без работы или накоплений, которых, с нашей любовью к вещам, у нас было не так уж много. Я не переживал, что могу потерять служебную машину или землю в пригороде. Страшнее всего было, Муся, воображать начало новой гражданской войны здесь, возле нашего новенького, еще не полностью заселенного дома. Я воображал себе события начала уходящего века в пересчете на современное вооружение, с поправкой на технический прогресс и тот уровень беспомощности, которым этот прогресс наградил нас. Представлял черные окна домов без электричества, зимы в четырех кирпичных стенах без отопления. Где достанешь теперь хотя бы печку-прачку или примус? Перед сном на обратной стороне закрытых век видел наш микрорайон, разрушенный, как после землетрясения или бомбежки. Просыпался и обнимал тебя.

Я боялся войны. Расскажи мне об этом лет тридцать назад – не поверил бы. Тогда я верил в то, что дело мое нужное и важное, что выполнение даже рутинных задач имеет большое значение, и что в совокупности служебные дела мои помогут не только построить карьеру, но и осмысленно прожить жизнь с пользой для страны. Оказалось, что страна – величина переменная, а мне еще жить и умирать с тем, что я все это время плутал где-то, в сумерках не отличая смыслы от боевых задач, и потерялся вконец.

И если бы не твои руки, так бы и не выбрел из этой чащи.

В двенадцать лет собственность Аленки была невелика. Несколько книжек, деревянная шкатулка с фишками «Сейлор Мун», в которые она давно не играла, музыка: доставшиеся от Аленки Большой кассеты Бритни Спирс и группы «Пропаганда», а также коллекционные сборники каких-то стариков – подарки отца. Из полезного: крошечный перочинный ножик, колготки, десяток трусов, пуховик для зимы, сапоги и сандалии, две водолазки и одна нарядная кофта. Еще школьная форма, костюм для физры вкупе с ранцем и всем, что в него помещается, но это не в счет. И по мелочи: резинки для волос, старомодные бусы, колечко «Спаси и сохрани», гигиеническая помада, немножко с блестками. Все остальное – общее. Если по-честному, одежда и обувь тоже не в счет, потому что какая это собственность: вчера она на старшей сестре, сегодня на тебе, а завтра, глядишь, ее отдадут Верочке, как и многое-многое другое, с чем Аленке пришлось расстаться с появлением младшей сестры.

И понятно, что надо делиться, и стихи «Вовка – добрая душа» Аленка знала наизусть и по-настоящему любила. Но, блин! Одно дело, когда все изначально общее или поделено на равные части. Другое дело – отдавать то, что всегда было твоим, просто потому что «некрасиво быть жадиной». И отдавать не на время, а навсегда. Папа шутил про какой-то коммунизм, но, как обычно, не особо смешно. Аленка прятала купленные в ларьке карамельки, ела их тайком, после того как в комнате гасили свет, но до того, как выключали телевизор. Она мечтала, что, когда вырастет, купит себе все, что захочет, и ни с кем не станет делиться. Сбережений Аленка не делала: не с чего, да и боязно было после одного очень досадного случая.

Сколько себя помнит, а это примерно лет с трех, Аленка откладывала монетки, найденные на прогулке или полученные в подарок от соседей и родителей. Сначала копилкой служил старый носок, а когда его стало не хватать, пришлось попросить у мамы пакет, плотный, сначала прозрачный, но отчего-то пожелтевший со временем. Он хранился в надежном месте – на батарее отопления, напоминавшей по форме гармошку из тонких металлических пластин, перекрытую спереди звонким щитком. Со временем пакет все тяжелел, а Аленка иногда подолгу разбирала его содержимое, раскладывая денежки по цвету и размеру. Когда научилась считать, стала прибавлять к накопленной сумме новые поступления, сначала на корешке книжки про «Чудо-дерево», а потом – просто в уме. Со временем взрослые стали давать ей все больше и больше монеток, иногда выручка после одного похода в магазин с тетей Машей едва помещалась в ладошках. Потом Аленке стали просто так, без повода, дарить даже бумажные денежки. Когда ее спрашивали, на что она копит, Аленка отвечала, что на велосипед, потому что так же отвечала подружка со двора Любаша. Но на самом деле Аленка не хотела ни велосипед, ни «Денди», ей просто нравилось собирать денежки. Верочка тогда еще совсем ничего не смыслила и к рублям интереса не проявляла, что также помогало сохранять накопления при себе. И все было прекрасно. У Аленки собралось довольно много денег, оставалось только хоть что-нибудь захотеть. И за этим дело не стало.

Возле почты, куда мама брала каждый месяц Аленку и Верочку, был маленький магазин со всякой всячиной. Сидеть в очереди среди пахнущих валерьянкой и пылью стариков было тошно, и девочки постоянно отпрашивались туда, в соседнюю дверь, к прилавкам с чудесами, где подолгу могли разглядывать пластмассовые игрушки, фигурки ангелочков из стекла, кошек из меха, выглядящих совсем, как настоящие. Там же были разложены часы и бусы, помады и лаки для ногтей всевозможных цветов, заводные челюсти, резиновые пауки, кружки со знаками зодиака, кулоны и кольца «кошачий глаз», календарики с тетями почти без одежды, ручки с пятью стержнями, ластики в форме арбуза и еще много чего такого, что и помыслить сложно.

Именно среди этих невиданных сокровищ Аленка, которой тогда почти исполнилось восемь, нашла предмет своей страстной одержимости – бриллиантовое колье. Да, конечно, едва ли оно было именно бриллиантовое, но блестело не хуже, чем украшения из кино про мушкетеров. Оно было разложено на черном бархатном муляже безголовой шеи как раз на уровне Аленкиного роста, отчего разглядывать его можно было, даже не поднимаясь на цыпочки. И каждый раз, когда мама звала сестер домой, закончив свои почтовые дела, уходить не хотелось. Рядом с этим великолепным колье, в отрыве от фантазии представлявшим собой всего-навсего ряд стеклянных страз в квадратных гнездах из мягкого серебристого металла, был ценник, и число на нем, хоть и было довольно длинным, не превышало размера сбережений из пакета. Для верности решено было вернуться домой, отсчитать нужную сумму и только потом, вечером, посвятить маму в грандиозные планы по приобретению прекраснейшей вещи на свете.

Никаких сомнений в том, что мама одобрит покупку, не было. Во-первых, Аленкина учеба в школе началась очень успешно и прошла почти без замечаний по поведению, если не брать в расчет тот случай, когда она отвлеклась и заигралась с гибким пластиковым карандашом. Во-вторых, кроме сопровождения в магазин, ничего более не требовалось. Деньги были. Ну и в-третьих, невозможно было отрицать великолепие бриллиантового колье. Только слепой мог решить, что эта вещь не самая лучшая из возможных. Наоборот, крайне странно, что уже целых три раза они с мамой успели сходить на почту, и за это время никто так и не купил это восхитительное украшение.

Едва дождавшись окончания ужина, Аленка решилась было объявить о своем сокровенном желании, но, как назло, в гости пришли тетя Маша и дядя Петя. Они обсуждали с мамой какие-то ужасно скучные дела, связанные с платой за квартиру, или что-то еще коммунальное. Аленка ходила туда-сюда, доставала и снова прятала свой пакет, но соседи все не уходили, а потом и вовсе согласились попить чаю. Тетя Маша, конечно, тут же принесла из своей квартиры вафельный торт, но сейчас Аленке было не до него. Терпения не осталось вовсе и, волоча за собой пакет с монетами и купюрами, Аленка ворвалась в кухню:

– Вот, мама! Я решила!

Кажется, дядя Петя тогда поперхнулся чаем, и мама принялась стучать по его защитного цвета спине. Закончив, она спросила:

– Что ты решила, доча?

Соседи тоже смотрели на нее с любопытством.

– Я решила, на что потрачу свои деньги. Я посчитала, здесь хватает. Точно. Даже еще останется. Там надо сто рублей, а у меня сто и еще почти десять раз по сто.

Аленка видела, как изменилось выражение лица дяди Пети. Сначала, поборов приступ кашля, он смотрел с интересом, потом чуть не засмеялся, а теперь опустил глаза вниз и словно чертил пальцем на скатерти невидимые знаки. Именно он нарушил повисшую ненадолго тишину:

– Дай-ка посмотреть, что у тебя там?

Аленка передала мешок, и сосед запустил в него ладонь, выудив пригоршню монеток. Разглядывал он их недолго, а потом тяжело, как показалось Аленке, вздохнув, посмотрел на маму. Она ответила рассеянно:

– Я уж и забыла про этот мешок, Петр Андреич. Играет она с ним и играет. Да и чего там, копейки…

В тот вечер Аленка узнала новое слово «деноминация» и научилась отличать серп и молот от двуглавого орла.

Великолепное колье так и не купили, отговорившись какой-то немыслимой ерундой. Вместо него мама подарила свою старую, но настоящую взрослую сумку и цепочку, похожую на золотую, но, конечно, не такую восхитительную.

Проповедник привез не только последних колонистов, решивших оставить поволжские поселения, он привез новость, важную и утешительную. Хива готова принять нас. В речи своей, все такой же пламенеющей, как и без малого три года назад, он говорил, что приглашение это и есть та самая открытая дверь к обещанной земле.

За долгое время, что мы не видели его, герр Эпп потерял последние волосы, и глаза его, вечно влажные и подвижные на высушенном лице, еще больше провалились, облеклись пеленою. Позже я понял, что старик почти полностью ослеп и едва отличал теперь свет от тени. Вечный спутник его – Ганс, мальчишка лет на пять младше меня, – всюду водил его за руку, помогал с трапезой, облачением и, как шептались взрослые, даже спал на топчане возле деревянной кровати проповедника, чтобы вовремя подставлять ночной горшок.

Не удивительно, что тогда не все готовы были самозабвенно следовать за ослабевшим пророком. Даже среди тех, кто прибыл в последнем, пятом обозе из Ам Тракт, не было духовного единства. Караван наших братьев непрестанно распадался на части, отстающих забывали посреди барханов, мало заботясь об их участи, впереди идущие арбы уезжали далеко, не оглядываясь. Говорили даже, хоть и сложно поверить в это, что, дабы скрасить унылый путь, некоторые мужчины прибегали к помощи водки и прочих дурманных зелий, спуская на них скудные свои сбережения.

Здесь, в нашем городе-убежище, где в пещерах мы наскоро обустроили школу и молельню, но так и не осмелились приступить к строительству домов, пусть даже временных, тоже не было единой мысли о том, как нам быть дальше. Кто-то считал, что мы обязаны вернуть себе Эбенезер, другие желали продолжить путешествие без определенного курса, надеясь на помощь Божию. Но остались среди нас и сторонники старого Эппа, которым немалую радость принесли его приезд и его речи. И я был среди них. Не столько потому, что сам безоговорочно верил пророчеству, нет. Я давно больше всего на свете хотел остановиться и вернуться к жизни, похожей на ту, что тянулась в степях под Покровском. Но я не мог противиться воле родителей и не решался даже просто заговаривать о возможности остаться.

Стоя под природными сводами пещеры, столетия назад созданной в толще скалы, и удивляясь тому, как гуляет между охристых стен эхо голоса герра Эппа, я возносил Господу нехитрую молитву. И, как я теперь понимаю, все мы, и те, кто верил пророчеству, и те, кто эту веру утратил, молились об одном и том же. Мы молились об обретении дома, своего места, откуда никто никогда не сможет прогнать нас под страхом смерти или греха.

Проповедник сам отправился в Хиву искать земли у хана, известного даже среди туркмен просвещенным умом. Вместе с Эппом мы проводили нашего толмача и еще двоих общинных старейшин. Памятуя о бедствиях, постигших братьев в Бухаре, возвращения посланцев мы ждали с огромной тревогой и только во второй половине июля, получив долгожданное письмо с известиями от них, смогли продолжить свой труд и начать приготовления к дальнейшему путешествию.

Содержание письма этого, перечитанного на собраниях вслух по несколько раз, я, кажется, до сих пор помню наизусть: таким фантастическим оно мне казалось тогда. В подробностях старый Эпп описывал встречу с правой рукой хана, герром Мурадом, поразившую щедрыми угощениями и безумными плясками мальчиков-бачей, от созерцания которых в будущем пророк предостерегал нас, «ибо танцы эти и вид юношей, похожих на дев, прельщает взоры и пробуждает греховные мысли». Забавно было думать, что даже у нашего проводника в обещанную землю случаются какие-то греховные мысли.

Но больше всего я любил ту часть послания, в которой говорилось о богатстве внешнего и внутреннего убранства хивинских дворцов и мечетей. Мне и прежде приходилось восхищаться сложностью и природной прелестью исламских орнаментов, но то, что описывал герр Эпп, представлялось мне вовсе чем-то невероятным: затейливо расписанные изразцы прямо на фасадах, на семи ветрах; тончайшая резьба громадных деревянных дверей, какую даже наши мастера едва ли повторят; башни и минареты настолько тонкие и высокие, что, кажется, стоят они до сих пор лишь потому, что сам Господь придерживает их макушки. Взрослые возвращали меня на грешную землю напоминаниями о постоянном свойстве проповедника несколько приукрашивать, но мне от того только больше не терпелось проверить, так ли прекрасна Хива настоящая.

Главный же смысл письма состоял в том, что просвещенный хан предложил нам поселиться на левом берегу Амударьи. Отрадно было слышать, что нам выделили не просто участок бесплодной пустыни, а землю, пригодную для орошения, а значит, и для земледелия. Конечно, у хивинцев были и свои требования к нам: они запретили разводить свиней и ожидали, что мы будем следовать законам шариата. Но какая же это малость по сравнению с возможностью обретения нового дома и еще одним шагом навстречу Господу. Завершалось письмо указанием точной даты явления Его нам, что вовсе обескуражило общину. Я уже и не вспомню, какой именно день герр Эпп называл в том письме, потому что позже он не раз, ссылаясь на ошибки в расчетах и прочие сомнительные причины, изменял дату второго пришествия. Но тогда я драться готов был с каждым, кто попытался бы оспорить правоту проповедника, а такие находились.

Учитель Пеннер, сам не свой с того дня, как нам пришлось похоронить его единственного сына, не прожившего от рождения и года, отвечал письменной речи герра Эппа и нашим восхищенным вздохам неожиданными от него, прежде тихого, добросердечного прихожанина, яростными проповедями. Герр Пеннер призывал тех, кто не покидал собрания, когда он всходил на трибуну, искать Бога и промысел Его в сердце своем, а не в людских речах. Я чувствовал что-то приятное моему разуму в словах герра Пеннера о том, что Господь откроет истину в свое время, неведомое никому из живущих, ибо сказано у Матфея: «Бодрствуйте, потому что не знаете, в который час Господь ваш приидет». Я любил учителя и по его наущению тайком от отца, считавшего его безумным, и матери, тихо жалевшей обездоленного родителя, ходил, как и многие юноши, молиться в пустыню. С наступлением темноты я оставлял глинобитную хижину и подолгу проминал песок коленями, повторяя: «Господи, покажи мне сердце мое». И молитва эта будто бы открывала мне тогда то, какой именно доли я для себя желаю, и доля эта, безусловно наилучшая из вообразимых, не виделась мне связанной с продолжением пути вслед за словом герра Эппа. Может, прояви я непослушание, смог бы избегнуть того, что случилось после, но я был тогда еще очень юн и робок, и не было для меня иного исхода.

Когда настало время покинуть Серабулак, учитель и его сторонники последовали в Хиву за нами, но я сам почти не встречался с герром Пеннером. Жаль было, что обоснованные, как мне казалось, сомнения и честные слова его лишь больше разъединили общину, сделав невозможным прежнее добрососедство, о котором с особенной горечью за вечерним вязанием вспоминала матушка. Я же оставил сомнения и устремился всею душою вперед, туда, где за изразцовыми стенами и стрельчатыми окнами ждала меня худшая из участей для христианина.

– Ну давай, Мил, говори. – Дуська вытерла рот кухонным полотенцем и уставилась на младшую сестру.

– А я чего?

– Тьфу на тебя! Мусь, сядь. Давай поговорим по-человечески. Мы же о тебе заботимся, а не вот чего.

Марфа Дмитриевна завязала узелком хвостики марли, покрывавшей ведерко ягод. Поставила его перед Дуськой и наконец опустилась на табурет.

– Ты же, вон, высохла вся. И не вчера это началось. Сколько можно, скажи мне, обслуживать других людей? Вот Петьки твоего уже полгода нет, а ты до сих пор возишься с его дачей. Ты же никогда не любила это вот все. Еще шестидесяти нет, жить и жить, Муся! Я чего хочу сказать: бросай ты это дело. Продашь дом, освободишься…

– Я люблю этот дом. Мы же сами его, этими вот руками…

– И чего теперь? В могилу ты его с собой взять собралась, что ли? Ты сама не видишь, как гробишь свое здоровье на этих грядках. И ты уж извини, но нам помогать тебе некогда. У всех своя жизнь, и тебе не помешало бы начать жить за себя.

В тишине, проглотившей Дуськин голос, сестры сидели, не глядя друг на друга. Каждая уставилась себе в ладони, будто в них и правда требовало внимания какое-то рукоделие. Настенька грызла ногти. Конечно, Дуська первая не выдержала.

– Ну вот ты же машину сразу продала?

– Конечно, зачем она мне. У меня даже прав нет.

– А силы на эту дачу у тебя есть? Время – есть? У тебя дома больная мать одна по полдня валяется, как чурбак!

– Это и твоя мать тоже. – Марфа Дмитриевна, успевшая сегодня не по одному кругу оплакать и свою нелегкую долю, и окончательно пропавший миндаль, с трудом держала голову прямо. Больше всего хотелось упасть на подушку в спальне, погасить свет, оставив одну ночную лампу, разреветься от бессилия и так и уснуть, не дав глазам высохнуть.

– Вот! Это прекрасно, что ты все еще помнишь об этом. Это второе, о чем надо сказать. Да, Мил?

– Угу. – Грузная Милка подняла коровьи глаза. – Отдай ее, Мусь.

– Кому? Тебе, что ли? Вы же сами от нее в первую голову открестились, еще до болезни.

– Ничего я не открещивалась! – Дуськины кудри взлетели вверх. – Ты сама тогда предложила ее с Лисок забрать. Она ж не хотела. А вам будто больше всех было надо.

– Ты не помнишь, какая она была тогда? Как соседи разорились по межгороду звонить каждый раз, как она потеряется и вычудит что?

– Не знаю я никаких звонков. Мне никто лично ничего такого не передавал. Кто его знает, может это все Петр твой выдумал и тебя заставил нам сказки рассказывать.

– Дуууусь! – Милка вытянула губы, отчего еще больше стала похожа на буренку.

– Чего «Дусь»? Я говорю как есть. Знать не знаю ни про какие звонки.

В этом не было ничего удивительного. В девяносто пятом году свой телефонный аппарат в квартире был только у Марфы Дмитриевны. Конечно, она рассказывала сестрам о похождениях их одинокой матери в Воронежской области. Но Дуська тогда была активно занята личной жизнью, а Мила только флегматично хлопала глазами.

Мама и правда в Горький ехать не хотела. Здесь она была всего однажды у покойной двоюродной сестры Ирины. Эта добрая женщина помогла девочкам в их первые годы в большом городе, а Миле даже своими руками сделала ремонт в комнате общежития. Мама любила Ирину, но страшно не любила двигаться. Даже лежа на полке в купе, она будто задыхалась набегу. Ну и дом, конечно. В Лисках у нее не оставалось родни, а сестры возвращаться на малую родину не хотели. На то, чтобы свыкнуться с мыслью о продаже дома, ушел целый ворох писем и часы нестабильной телефонной связи. Но все равно, если бы не удар, мама бы не приехала, это точно. Только потеряв на время возможность владеть правой рукой, она сдалась, позволила увезти ее. Плакала потом каждую ночь. Особенно горько – после того, как болезнь отступила и все стало по-прежнему. Рука восстановилась полностью, но приложить ее было больше не к чему.

Даже самая хлопотливая городская хозяйка – настоящая бездельница по сравнению с первейшим деревенским лодырем. Частный дом требует, чтобы в нем жили. Он буквально забирает тебя себе. А в типовой квартире просто нет места всем тем привычным занятиям, которые составляли мамину ежедневную рутину предыдущие семьдесят лет. И замену им найти непросто. Но она привыкла, и Марфа Дмитриевна привыкла, и все было хорошо. Но потом совершенно случайно Петр, проснувшийся ночью попить воды, застал маму на кухне. Она сидела на стуле, вязала свои всегдашние коврики, закинув ноги на детский стульчик. Аленка давно притащила его, да забыла забрать. Вот на этом стульчике, расписанном под хохлому, лежали мамины ступни. Обычно она всегда, даже летом, носила носки, которые тоже вязала себе сама, но в этот раз только одна из ступней осталась в синем носке. Вторая же была голая. Так подумал Петр. Наверное, ей стало жарко, и она просто не ожидала, что кто-то придет на кухню так поздно. Он рассказал потом, как протер глаза, ляпнул что-то незначительное, типа: «Что же вы тут полуночничаете? Не боитесь глаза испортить?» Мама будто испугалась, сдернула ноги со стульчика и попыталась поджать их под себя, но ловкости не хватило. Только тогда Петр заметил, что на полу рядом с табуретом лежат оба ее носка.

Так и не смогли допытаться, когда именно ступня посинела. Но это было не важно, потому что врачи уже на первом приеме стали говорить о некрозе и ампутации. Виновником назначили диабет. Прописали диету и кучу лекарств. Мама, едва ли не силой приведенная в диагностический центр, после новости о том, что ей предстоит лишиться ноги, долго плакала. Плакала она и после операции, одна, отвернувшись к стене, или на санитарном стуле, или по пути в ванную и обратно. Она так много плакала, захлебываясь и причитая, что Марфа Дмитриевна, к своему неизбывному стыду, не заметила, когда именно рассудок покинул маму вовсе. Тогда ее, конечно, снова показали врачу. Виновниками снова назначили диабет и тромбы.

– Скажи еще, что диабета у матери не было. – Марфа Дмитриевна водила ногтем по узору на скатерти – ее бы тоже пора выстирать.

– Ну это я не отрицаю, что я, по-твоему, совсем дурная?

– Я и не знаю, что сказать.

– Ничего не говори, Муся, а нас послушай. Тебе и так нелегко, мы же видим. Продавай дачу, а маму давай-ка мы определим в дом престарелых. Пенсию ты за Петром получаешь – дай бог каждому, и тебе на жизнь, и маме на содержание хватит. А на всякий случай еще и с дачи у тебя будет сумма. А?

– Что ты вообще такое выдумала? Маму – в богадельню?

– И ничего не в богадельню! Это пансионат для пожилых людей называется. Там о них специальные люди заботятся, с образованием. А ты в своем состоянии себе-то помочь не можешь, не то что…

– По-твоему я не справляюсь? До этого больше пяти лет все нормально было, а теперь чего? – Марфа Дмитриевна поднялась из-за стола под испуганным взглядом Милы.

– А того! Что ты теперь вдова. У тебя вообще, вон, нервная болезнь развилась. То ревешь, то рычишь на меня, как собака. Злая стала, дерганая. Тебе бы самой в больничку не грех…

– Да, Мусь, себя надо беречь. – Мила улыбалась, гладила по волосам дочь. Сложно было угадать по ее лицу, понимает ли она вообще содержание разговора.

– Все правильно говоришь, Милочка. А о пансионатах у тебя просто устаревшее представление. Там все вообще не так, как ты думаешь. Давай вместе съездим, вот увидишь, как там хорошо. Дачу продашь, и съездим.

Марфа Дмитриевна отвернулась к раковине, сказала через плечо:

– Последний автобус – через двадцать минут. Собирайтесь!

– Так, может, мы все вместе, на такси? А то с ведрами как-то некомфортно. – Мила моргает по-детски, катает во рту ягодку смородины.

– Да, Муся, не дури. Давай, закрывай, чего надо, и пойдем ловить частника. Там они, у магазина кучкуются, хапуги. А то еще не хватало обратно в этот автобус с поклажей лезть.

Марфа Дмитриевна открыла рот, но тут же поняла, что слова не выходят наружу, будто застряли. Достала из холодильника еще два пакета с овощами, выложила на стол перед сестрами.

– Ладно. Подождите только.

Ты знаешь, Муся, я никогда не поднимал на тебя руки. Вообще ни на кого не поднимал. Я дрался-то в последний раз лет в четырнадцать. Но твоя сестрица и святого доведет. Ясно, чего она хочет для себя, и это все до ужаса гнусно. Но, дружок, если подумать, в целом она предлагает не такие дурные вещи. Это пока ты здорова, хотя и так уже слишком часто, поднимаясь, борешься с головокружением или болью в спине. А если ты продолжишь так напрягаться, можешь заболеть по-настоящему. Уверен, ты понимаешь, о чем я говорю.

Помнишь нашего кота Мальчика? Конечно, ты помнишь. Мне тоже горько было потерять его так рано. Я любил его, хотя ты в припадках яростных слез своих и нападала на меня, обвиняя в безразличии к твоему горю. Но я все видел. Поражался только тому, насколько болезненно ты переживаешь потерю питомца и какой тяжелой нервной болезнью обернулась для тебя эта утрата. Ты же, как и я, все детство провела в деревне и видела немало смертей животных. И я видел множество раз, как ты омываешь в раковине куриную тушку или чистишь еще трепещущую речную рыбку. И, стоит признать, смерть Мальчика не была для нас такой уж неожиданностью. Месяц или полтора он болел.

Помнишь, как я удивился, что у кошек тоже бывает воспаление легких. Ты винила себя, думала, что он простудился, когда выходил погулять на лестницу, а там сквозняки, ледяной пол, микробы. Не знаю. Конечно, четыре года для домашней кошки не возраст. Но мы же делали все, как положено. Все прививки и процедуры. Кормили его строго, как предписал ветеринар. Мы любили его и заботились. Просто так иногда бывает.

Кажется, что ты сделал все от тебя зависящее, из кожи вон вылез, ан нет, не работает, не выходит каменный цветок. А в вопросах жизни и смерти, как самого непоправимого, предустановленная несправедливость существования нашего ощущается острее некуда. И вот вроде бы понимаешь и принимаешь эту несправедливость, тарабанишь, как пункты устава, что мир несправедлив, что некоторые вещи случаются просто по стечению обстоятельств, безо всякой воли и провидения. Но внутренне каждый раз ждешь награды за хороший поступок, или милости, или прощения. Нет, это не то же самое, что отрицание Бога. У меня с ним, сама знаешь, отношения не сложились, но это не значит, что его совершенно точно не существует, хотя бы в форме какого-то начального импульса, взрыва или, если хочешь, создателя. При этом, как мне кажется, ничто не мешало этому демиургу организовать все самым несправедливым образом.

Нам же никто не обещал никакой справедливости, кроме Ленина и иже с ним. Но Ленин – совершенно точно не бог. Иначе порядок, установленный им, не оказался бы таким хрупким. Мощная идея, вытеснившая религиозную, занявшая то самое святое место в сердцах стольких людей, рассыпалась так нелепо, что я долго поверить не мог телевизору. Только после реформы армии, осознав, что больше не нужен, я понял, как, оказывается, хрупка видимость гармонии строя, идеи, мира и как мало значит власть вне контекста одного-единственного момента. Тогда под вопросом оказалось все: работа, жилье, пенсия. Это как конец света, когда чины больше ничего не значат, когда мешок муки становится важнее советского офицера. И все дорожает. Идешь в магазин за мясом, а возвращаешься с палкой колбасного сыра, и все равно по-песьи счастлив внезапной своей удачей. Это же чудовищно, дружок, под старость лет снова, как в детстве или студенчестве, переживать о куске хлеба.

Но не думай, что я перешел в штаб гражданской обороны от безысходности. Да, мне нужно было место. Но я же не возглавил службу охраны какого-нибудь олигарха или не пошел в ЧОП или водителем, как это делали многие, те, кому действительно не оставалось иного выбора. Богатство мое, не только для тостов и пафосных застольных речей, а настоящее годами нажитое богатство, которому инфляция не страшна, – мои товарищи. Ты видела их чаще всего на групповых снимках или в протокольной обстановке юбилеев и служебных банкетов. Но так разве кого разглядишь? Не морщи носик, конечно, не было для меня за всю жизнь друга ближе тебя. Но так уж выходит, что далеко не все свои думы и заботы я мог разделить с тобой, дружок. Где-то берег, где-то совестился, а иногда просто малодушно скрывал слабости и промахи свои по службе, чтобы не разрушать мною самим придуманный для тебя образ мужа-военного со спиной – каменной стеной.

Товарищи помогли. Позвали в команду при штабе ГО и ЧС по Нижегородской тогда уже области. Вот и опыт работы с последствиями катастроф пригодился, точнее запись об этом опыте. Но больше всего радовала меня смена вектора с разрешенного насилия, пусть и не касавшегося напрямую людских тел, на пресловутое ПСП: предотвращение, спасение, помощь. Конечно, спасателя из военного пенсионера не выйдет, но ведь и не боги горшки обжигают, должен же кто-то оставаться в тылу, принимать большие решения и брать на себя всю гнусную бюрократическую волокиту. Это тоже помощь. А я очень хотел помогать и быть полезным.

Вот только устроившись в штаб я перестал завидовать тебе. Да, представляешь, какое-то время после того, как все сломалось, я завидовал и жутко злился на тебя за то, как быстро ты нашла свое место в этом перевернутом мире. Твой опыт в торговле, знание всей этой складской истории пригодились им куда больше, чем мои погоны. Помню, как заперся в туалете на целый час поле того кухонного разговора. Ты сказала: «Петруш, не переживай. Ты меня столько лет кормил, теперь я нас обоих выручу». И мило это было, трогательно так, но до чего унизительно. По-мальчишески сидел на крышке унитаза, жевал кулак, лишь бы не раскричаться на тебя, лишь бы не разреветься по-бабьи от жалости к себе и ненависти к тому, с чем не мог справиться.

Вот тогда, когда все наконец наладилось и у меня тоже, мы и решили завести кота. Ты где-то прочитала, что домашние животные помогают бороться с тем, что называют модным словом «стресс», что люди, имеющие собаку или кошку, живут дольше и менее подвержены нервным недугам. Мы как-то сразу договорились, что собака – это слишком. Аленка, конечно, возражала, ей хотелось спаниеля, но в итоге она тоже согласилась, что кот – это не такая уж плохая альтернатива.

Четыре года – это много или мало? Да практически ничего. Но с того дня, как у нас появился Мальчик, столько всего успело случиться. Новые рабочие обязанности, обустройство квартиры, мой юбилей, переезд к нам в дом твоей мамы, ее болезнь. Иногда оглядываешься назад и поражаешься тому, как ты все вынесла, дружок. А потом еще и это.

Мы возвращались с работы, как обычно. Я заехал за тобой. Потом вместе заехали за селедкой. Мы не спешили, потому что по-детски оттягивали момент, когда снова придется вернуться к своей беде. Мальчик не ел несколько дней, а со вчерашнего вечера стал отказываться от воды. Твоя мама оставалась с ним дома и обещала обязательно позвонить, если что. Но он дождался. Когда мы вошли и ты опустила на пол пакет с завернутой в газету рыбой, он был уже в прихожей, ждал нас. Я даже обрадовался, подумав, что коту стало легче, но потом он просто лег прямо перед обувным ковриком, преградив нам путь, и больше не двигался.

Ты не хотела выпускать его из рук, даже когда он полностью окоченел. Мне пришлось дождаться, пока ты уснешь, завернуть его в полотенце и спрятать в обувную коробку. Едва рассвело, ты разбудила меня, и мы поехали к пустырю по ту сторону железной дороги. Ты очень боялась, что собаки могут откопать Мальчика, и я очень старался, зарывался по пояс в землю, тронутую первыми заморозками. Я тогда не знал, насколько неважна дальнейшая судьба тела, и потакал твоему беспокойству, думая, что если все сделаю правильно, то станет легче. Тебе станет легче.

Но ты плакала не переставая. Даже на работе, откуда я забирал тебя каждый день, я видел твои опухшие красные глаза и ненавистный носовой платок с голубыми цветочками. Мы смотрели телевизор, ходили за покупками, в консерваторию и на хоккей, и ты плакала. Оксана перестала отпускать к нам Аленку после десятка попыток утешить тебя словами или пирогами с картошкой. Девочка тоже была напугана. Мы все были напуганы.

Но прошло. Знаешь, это дает надежду теперь. Глядя каждый день на то, как ты заливаешь подушку слезами, я вспоминаю, как однажды прошло, и надеюсь на то, что и теперь все просто идет своим чередом. Время берет свое. Но всему есть предел, и когда-нибудь ты успокоишься и долго еще, до самой встречи, не услышишь мой голос.

– Да, конечно поеду! А что такое «психо-нерво-логический»?

Лето, то дождливое, то нестерпимо жаркое, тянулось лениво. Утром книжка, звонок Юльке. Конечно, она всегда говорит, что давно позавтракала и готова выйти, хоть сейчас. Конечно, приходится ждать ее полчаса, а то и дольше. Потом бессмысленное шатание по дворам, все одни и те же разговоры и совершенно никаких приключений. Раньше, в начальной школе, как-то проще было. Игры разные: колечко, жмурки, прятки, футбол. На турниках еще покрутиться можно было. А теперь все! В последний раз, когда Аленка, стоя на воротах, извалялась в пыли, мама предъявила ей не только за испачканные шорты, но еще и за то, что «ты же девочка, и вообще, вон у тебя какая грудь выросла». Было совершенно не ясно, чем грудь может помешать проводить время, как раньше, но Юлька эту странную мамину мысль поддержала. Конечно, она же известная зануда, у нее со второго класса кличка Робот. Еще и Верочку отправили в деревню на целый месяц. И что делать теперь?

Поэтому, когда мама после короткого телефонного разговора спросила, не хочет ли Аленка поехать в санаторий, даже варианта не было отказаться. Поехать куда-нибудь, кроме деревни или сада Бабули, – это настоящее приключение. Тем более что ни в лагерях, ни в санаториях Аленке пока бывать не приходилось.

– Психоневрологический. Там нервы лечат. Ты же сама жаловалась, что у тебя голова стала чаще болеть.

И правда, в этом году, начавшемся необыкновенно тихими январскими праздниками, Аленка чаще жаловалась маме на здоровье. Но не настолько же, чтобы нужно было что-то лечить.

– Не бойся. Там никаких уколов не будет. Ванны жемчужные, массаж, может, лечебная физкультура. Это Катина мама звонила, им от работы дают две путевки.

Катька Тарасова уже несколько лет как не была самой лучшей Аленкиной подругой. Но в начальной школе их было не растащить, и маме, надо сказать, это не особенно нравилось. «Девочка непростая, с характером» – так она говорила, но совершенно непонятно, что она при этом имела в виду. С Катькой никогда не было скучно. Она, единственный ребенок в семье, одиночества не любила и всегда охотилась за компанией. А еще она была редкая фантазерка и постоянно выдумывала приключения, не всегда безопасные. Кидать с балкона шестого этажа шарики с водой, опускать из окна на ниточке купюру или старый мамин кошелек и наблюдать за реакцией прохожих, поджечь спичкой струю лака для волос прямо в квартире или объявить бойкот какой-то особенно нелюбимой однокласснице – все это было очень весело вначале, но заканчивалось неизменно очень неприятным разговором с родителями. Поэтому со временем Аленка стала относиться к подруге как к синониму неприятности и все реже встречалась с ней вне школы. Но какая разница, куда и с кем ехать? Главное, что можно попасть куда-то, где еще никогда не была. Пусть даже это Павловский детский психоневрологический санаторий.

Ехать нужно было уже послезавтра. Видимо, это были какие-то остатки путевок, или Катина мама не сразу выбрала Аленку в пару своей дочке с характером. Собираться пришлось быстро. Раньше Аленка, уезжая за город к родственникам, полностью доверяла сборы маме, но в этот раз нужно было обязательно взять с собой самые важные вещи, положить которые мама точно не догадается. В спортивную сумку с одеждой, полотенцами и тем, что обычно стоит в ванной, отправились: вырезанное отцом зеркало в форме сердечка, книжка – подарок тети Маши, прозрачный блеск для губ и старая мамина пудра, взятая когда-то для игры, но давно используемая по назначению. Это все было довольно легко спрятать в багаже, а вот кассетный плейер, купленный им с Верочкой на двоих, сразу вызвал у мамы вопросы. Кое-как удалось убедить маму, что Аленка будет аккуратно, да, конечно, очень бережно пользоваться, и никто на это старье не позарится, и вообще, Катька, вон, возьмет новый CD-плейер с дисками. Вместе с кассетником свое право оказаться поверх хлопковых трусов и носков заслужили «The Beatles», «The Queen» и Константин Никольский, подаренные отцом на Новый год. «Пропаганду» решила не брать: вдруг и правда украдут.

Когда пришло время ехать, оказалось, что смена уже началась и все остальные жильцы санатория давно на месте. Добираться до города Павлово пришлось самим, на пригородном автобусе. Мама поцеловала Аленку и потом махала вслед из-под навеса платформы номер два, пока они втроем, с Катькой и ее мамой, разворачивались на площади возле автовокзала в душном «пазике». В следующие три часа пути девочки измаялись на липких сиденьях, съели половину собранных на всю смену лакомств, замучили водителя просьбами «сделать зеленую стоянку». А потом еще оказалось, что автобус прибывает не к самому санаторию, а в совершенно другое место, и теперь нужно пересесть из одного «пазика» в другой.

Но даже выйдя на нужной остановке, они были все еще далеки от цели. До дверей корпуса санатория оставалось: перейти дорогу, спуститься со скользкой после дождя глинистой горы, пройти улицей частного сектора, каким-то чудом избежав нападения собак, подняться на еще более крутую гору и окончательно перемазать обувь в кирпичной жиже, спуститься в овраг, найти калитку в бесконечном заборе, сообразить, как открыть ее, и пройти по удивительно аккуратному по сравнению со всем окружением парку.

Здание, одноэтажное и ничем не примечательное, встретило визгом, детскими криками и смехом. Прямо под ноги новым постояльцам из открытого окна шлепнулся пакет с чем-то скользким. Следом за ним над подоконником появилась лохматая головка:

– Ой, извините. Сосиски испортились. А вы к кому?

Катина мама, измотанная капризами девочек и долгой дорогой, поправила очки указательным пальцем:

– А почему вы сосиски из окон кидаете?

Мальчишка теперь торчал наружу по то самое место, где край его драной майки скрывался под тугой резинкой то ли шортов, то ли штанов. Он провел пальцем у себя под носом:

– А куда их еще? Если выкинуть в ведро, так они на всю палату провоняют. О, сестра идет. Сестра! Сейчас, я скажу, что вы пришли.

Мальчик скрылся из виду, железная дверь корпуса распахнулась. В проеме стояла невысокая старушка в белом халате. Она собрала слюну во рту, смачно сплюнула в сторону от крыльца и спросила с вызовом:

– Кто такие?

Ошарашенная Катина мама не сразу нашлась что ответить. Старушка продолжала допрос:

– Фамилия ребенка какая?

– А! Да, Тарасова. – Подтверждение своих слов Катина мама тут же начала раскапывать в сумочке, наполняя ладони девочек ее содержимым. Через некоторое время на свет появились путевки и свидетельства о рождении.

– Мне-то они на что? Заходите!

Поднимаясь по лестнице в заставленный детской обувью холл, все трое молчали, но, совершенно точно, думали они об одном и том же.

Будто бы мало было нам испытаний в долгом пути до Амударьи, а после – мытарств на баржах и лошадях. Но что есть тяготы телесные рядом со страданием духа в поиске дороги в обещанную землю? Мне уже было двенадцать, и я грешным делом стал подозревать Господа в хитрости и подлинном озорстве, ведь как иначе понимать следует все тернии, что он ниспослал нам.

По ставшему привычным тягостному обыкновению мы, достигнув места, отведенного нам под поселение, принялись за подвоз материалов, строительство хижин и домов из песчаного камня, обустройство дорог, пахотной земли и прочие дела, составлявшие наш обыкновенный быт в годы оседлости. Но не успели мы отпоить лошадей наших, как их по одной, зажав между грязных бедер своих, стали угонять туркменские дикари. Сначала они приходили ночью, а потом и посветлу врывались на дворы и забирали скот.

Отто, пастух наш, и другие мужчины собрались на площади и вызвали на беседу главного среди иноверцев, но добра из этого не получилось. Пока шли переговоры, двое местных притащили молодого барашка из последнего выводка наших овец и прямо там, на глазах у пастуха, его прирезали. Дальше я сам не видел, но мальчишки рассказывали, что Отто махнул сточенным о камни концом своего посоха в сторону одного из этих местных. Тот согнулся вдвое, прижимая ладонь к лицу, а когда отвел ее на мгновение, все увидели живую плоть внутри алой пустой ямы, вмещавшей некогда глаз. Конечно, договориться тогда ни о чем не вышло. Отто, осмыслив свой грех и чудом избежав мести иноверцев, не стал дожидаться общинного суда и ушел сам. Через несколько дней бродячие торговцы принесли весть о найденном на дороге в Хиву мертвеце в меннонитской рубахе.

И месяца не прошло, как местные почуяли полную свою безнаказанность и стали врываться не только на дворы наши, но и в наши дома. Был у них для того свой изощренный порядок. Один из молодых, иногда и вовсе более походивший на ребенка, чем на мужчину, туркмен спешивался и принимался палить из ружья по окнам новенького, едва обставленного на последние деньги дома, дожидаясь, пока жители покинут его. На порог каменной коробочки, разделенной внутри стенами и простенками на отдельные комнаты, выбегала вся семья, и тогда он давал команду остальным, и орава врывалась внутрь, громя небогатое имущество, забирая все, что пригодно для продажи на базаре. И все было бы ничего, если бы после они не сжигали в истерзанном доме все остальное, то, что не смогли унести.

На самом деле и это было еще можно стерпеть. Пока иноверцев не интересовало ничего, кроме имущества нашего, мы, подкрепленные молитвой и верой в помощь Господню, держались, хоть и не просто было порою бороться с гневом в душе. Но не все мы одинаково были крепки верой своей. Братья Янцен, сыновья Грегора Янцена, однофамильца нашего, устроили однажды облаву на похитителей, едва не погибли сами и немало огорчили родителя. Он сломал через колено выточенные из прутков копья, пристыжая их: «Как можете вы, дети, противиться жестокости мусульман, когда отцы ваши столько сил потратили, убегая от беды, которую вы сами теперь призываете! Неужели зря весь наш путь, все наши в кровь сбитые ноги, все наши братья, закопанные в сушь пустыни? Разве не слышали вы слов пророчества герра Эппа? В минуту самой большой нужды Господь поможет нам непременно! Так он говорит. Но разве может отступник надеяться на помощь Божию?»

У многих из наших мужчин, в бессилии бросавшихся под копыта лошадям грабителей, пытавшихся бежать за ними или же просто решавших, вопреки страху перед выстрелами, не покидать дом свой, были раны от рук разбойников. Они болели и каждый день напоминали общине о страданиях великомучеников. Много ли стоит смертная плоть пред Царством небесным? Но одно дело – тело собственное.

В доме мясника Адамса ждали иноверцев каждую ночь, после того как на базаре к нему и жене его Елизавете подошел не старый еще, но беззубый туркмен. Поспорив для порядка о цене на баранину, он прилип черными глазами к лицу женщины и спросил, почем герр Адамс готов продать ее. Тогда, на глазах у людей, горячий и грубый ответ простили мяснику. Но через три дня они вернулись. Так и не сумевшая уснуть в ту ночь Елизавета при первом стуке в дверь вскочила с кровати и кинулась в окно. Ей удалось укрыться в доме соседей, но, вернувшись, она не застала мужа своего живым. Не найдя беглянки, разбойники в ярости исполосовали тело герра Адамса так, что, кажется, белого пятнышка не осталось на его коже.

Я очень боялся, что однажды они придут в наш дом. Больше всего я опасался за матушку, которая уже несколько недель не показывалась на людях и даже в молельный дом не шла, а бежала, мелко переставляя крошечные ступни. Я стыдился унизительного нашего положения и был зол. Так и вышло, что у меня появился первый настоящий секрет от отца.

Было бы гнусной ложью, скажи я, что все из туркмен, узбеков и прочих коренных жителей ханства были дурно настроены к нам. В торговле и земельных делах находилось немало местных, готовых помочь советом, или просто приятных улыбчивых мужчин, не знающих ни по-русски, ни по-немецки, но с мягким и открытым Господу сердцем. Один из них, грузный бородач – не человек, а пузырь в красном халате, – прослышав, видимо, о горестях наших, пожалел меня. Дождавшись, когда отец мой отвлечется на покупателя, он подозвал меня, как щенка, и быстро протянул что-то длинное и тонкое, обернутое жесткой тканью. Повинуясь добрым, смеющимся глазам толстяка, я спрятал подарок в соломе на дне арбы, в которой по обыкновению мы привозили в базарный день наши работы. Дома уже, с темнотой, под предлогом природной надобности я вышел на двор, отыскал сверток, развернул тряпицу и чуть было не взвизгнул по-девчачьи.

Признаться, за остаток дня я многажды представлял, что увижу в складках переданной мне материи. Я закрывал глаза и чаще всего видел в руках своих золотое вечное перо, как то, что торчало из чернильницы герра Эппа, или же представлялся мне удивительно точный резак. Судя по весу и небрежной упаковке, это вряд ли могла быть конфета. Но вдруг это какое-то необыкновенно плотное лакомство туземцев? Облекают же они насаженные на нити орехи виноградным соком, могли и еще что-то выдумать. Но то, чем в реальности оказался подарок пухлого туркмена, поразило меня страшно. Долго еще, думается, не менее часа прижимался я к стене нашего временного дома, пытаясь успокоить сердце, в то время как сверток, брошенный мною на земляной пол двора, глядел на меня ледяной сталью.

Подлый иноверец подсунул мне нож. Верного имени этого оружия я не знал, но деревянная рукоятка его напомнила мне матушкины кухонные ножи и вилки, купленные здесь, у местных мастеров. От них страшный подарок отличался только лезвием, длинным, к концу своему утончающимся и немного загибающимся вверх. Длиною клинок был примерно от сгиба локтя моей руки до запястья. Осмелев, я поднял его и повертел в руках, пытаясь при свете луны разглядеть получше. Но в доме кто-то скрипнул дверью, и я, не вполне понимая, что делаю, небрежно укутал лезвие тканью и засунул нож в рукав. На пороге я столкнулся с сонным отцом, которому, на мою удачу, было не до расспросов. Стараясь не шуметь, я дошел до кровати и сунул жуткое свое имущество под верблюжий матрас. Когда, уже перед рассветом, после долгих бессонных часов я наконец забылся, приснилось мне, будто будит меня матушка криками: «Адам! Адам! У тебя вся кровать в крови!»

Я вскочил на постели, но даже после того, как понял, что то был сон, долго не мог успокоиться, не ведая, что теперь делать с новым моим секретом и где скрывать его от глаз домочадцев. До завтрака меж тем оставалось не более получаса, и, конечно, я не придумал ничего лучше, чем распороть матрасный бок и скрыть нож в наполнявших его нутро комьях верблюжьей шерсти. Но весь день за работой не отпускала меня мысль о нем. Не будучи разоблаченным, назавтра я трепетал куда меньше, а к воскресенью и вовсе осмелел и наедине с собой развернул тряпицу прямо в комнате, при дневном свете. Нож все равно пугал меня своей тяжестью, холодом стали и остротой. Ту же материю, в которой я хранил его, он разрезал без усилий, даже скрученную в жгут.

Разумеется, ни отцу, ни матери я о ноже не сказал. Не знаю, на что я надеялся. За грех этот я на каждой службе просил прощения у Господа, но однажды понял, что в сердце своем молюсь не от понимания тяжести проступка, а из боязни быть разоблаченным. Хорошо, что довольно скоро мне представился случай расстаться с тяготившей меня тайной.

Обозленные после убийства молодого герра Адамса, парни нашей колонии в редкие свободные часы начали собираться на вытоптанном месте на берегу Амударьи после заката. Начало этим таинственным встречам положили старшие из трех братьев Янцен, не желавшие «быть овцами на заклание». Их товарищам было от пятнадцати до двадцати лет, и я на их фоне – совершенный ребенок, но отчего-то важно мне было понравиться им и быть принятым к костру вечернего собрания. Впервые я пришел к реке тайком и слушал беседы парней, укрывшись в высокой траве, которая в тех местах дорастала, бывало, до плеча отцу моему. Как понял я из своего укрытия, юноши, вопреки данному обету, планировали организовать в новом нашем селении тайник для противления силам туркменских разбойников. Для этого требовалось им оружие и прочие предметы, способные устрашить иноверцев: шутихи, факелы, дымовые бомбы. Поэтому, придя на следующее собрание уже открыто, я принес с собой нож. С трепетом я передал его одному из братьев, тот повертел его при свете костра и пустил по рукам стоявших тут же парней. «Спасибо, малец, – сказал он. – Но вряд ли подобное оружие сможет устрашить их. Его же и разглядеть-то издали нелегко». Особенно раздосадовало меня, что парни в ответ на эту унизительную реплику принялись хмыкать и поглядывать на меня так, будто я, дитя неразумное, вместо настоящего оружия принес им лягушку.

Я попытался возразить, что главное – не вид, а прямое свойство оружия, и замечание это мое прервало общее веселье. «Что ты такое говоришь, Адам? Уж не думаешь ли ты, что мы собираемся…» Я растерялся, ведь для меня очевидно было, что стамеска нужна для работы по дереву, кисти – для росписи, ложка – для супа. Нож с таким длинным лезвием едва ли сгодится для чистки картошки, у него свое страшное предназначение. Но за напряженным молчанием ночного собрания и за обращенными на меня глазами, отражающими костер, я увидел иное намерение и понял, как ошибся. От стыда защекотало в носу, и, чтобы не опозориться еще сильнее, я сбежал, и в десятке метров вверх по течению, зарывшись в остывшую траву, ревел, как самый настоящий ребенок. Ножа того я более никогда не видел и, хоть и сожалея о некоторой несправедливости, радовался, что более не должен делить с ним ложе.

Набеги туркмен продолжались. Множились слезы наши и раны. Дома горели изнутри, как печное нутро, но тут же приводились в порядок общими силами. И каждую ночь мы ждали беды. Но старый Эпп возвещал с наскоро сколоченной кафедры о скорой Господней помощи, и, то ли услышаны были наши молитвы, то ли во исполнение пророчества проповедника, долготерпение наше было вознаграждено. И спасла нас всего одна деревянная конфетница.

Часы стучат. Как назойливый ночной гость. Не тикают, а вколачивают каждую секунду в свод черепа, больно. Марфа Дмитриевна сначала очень боялась не успеть: перед последним просмотром нужно было собрать свое. Она была уверена, что эта парочка, приезжавшая во вторник со своим агентом по недвижимости, купит дачу. Поэтому ужасно не хотелось, чтобы они, настроенные смотреть внимательно и придирчиво, изучали ее посуду, ее полотенца, ее банный халат. Все остальное: стены, двери и пол, бог с ними, пусть изучают. Уже как-то получилось привыкнуть к тому, что они чужие, в лучшем случае Петины, но ведь правда, уж точно не ее. Больше не ее.

В вибрациях родного голоса, иногда прорывавшихся звуками и даже короткими словами, она чувствовала одобрение этого шага, вначале казавшегося таким невозможным, ведь если и остается от человека что-то безусловное, наследие его, так разве это не дом и сад? И так часто, приходя на могилу к мужу, Марфа Дмитриевна боролась с ощущением, что здесь, в земле возле этого креста, его, Пети, куда меньше, чем на их приусадебном участке. Но он сам поддержал решение избавиться от этой части их общей жизни, она это чувствовала. К тому же для борьбы с сестрами не оставалось никаких сил.

Зря боялась не успеть: все вещи были собраны и рассованы по полосатым пакетам с изображением силуэта неизвестной женщины за полчаса, и теперь оставалось только ждать. Измаявши руки в бесполезном поиске дела, решила прилечь в большой комнате на обнаженном скелете кровати. Облысевший дом неживой, холодный, хотя снаружи печет и высохли листья у не политой в срок малины. Обнажилось между колкими веточками опустевшее гнездо маленькой птички, выбравшей это место для выведения троих своих птенцов. Так и не узнали, смогли ли птенчики подрасти и научиться летать: когда уезжали в город на рабочую неделю, видели еще беспокойную мать-челночницу, улетавшую и возвращающуюся с какой-то небесной снедью, но в субботу у ворот еще почувствовала Марфа Дмитриевна пустоту в малиновом углу. Петя проверил и правда не нашел на месте хрупкой жизни ничего, кроме гнездышка, кажется, теплого еще, но пустого. В тот вечер пили чай молча.

Не стучат, кулаком бьют в ворота. Поднялась, но тут же снова присела на упругую панцирную сетку. Со второй попытки по стене дошла до входной двери, сунула ноги в калоши на пороге. Гостей в этот раз было больше. К молодым и их агенту по недвижимости присоединились еще то ли теща, то ли мать, молчаливый мужик в китайской клетчатой синтетике и сопливый мальчик лет семи. Они рассыпались по участку, забрались в дом. Мальчишка за первую же минуту успел потоптаться на клумбе, сорвать кисть гортензии, прошлепать, не разуваясь, в комнаты и начать карабкаться по самодельной лестнице на второй этаж. Супруги, кажется, интересовались в большей степени инженерными системами, а не своим чадом. Теща-мать присела возле клумбы, а потом удалилась к машине, на которой приехала вся делегация. Она вернулась вскоре, отряхивая руки от земли, и с улыбкой шепнула что-то на ухо синтетическому мужику. Марфа Дмитриевна услышала только: «…сортовая! Дорогая, как собака, а я давно хотела. Тута все равно никому уже не надо ничо».

Собрались все в кухне-столовой нескоро. Чайник за это время и вскипел, и остыл, и снова забурлил кипятком, но гости от кофе-чая отказались. Еще пара вопросов о соседях, о земле, о вредителях, о гараже и несостоявшемся бассейне, и они согласились, будто бы одолжение сделали. Сделку назначили на вечер вторника в офисе риэлторской фирмы. Формально раскивались, двинулись на выход. В дверях не сказавший за все это время ни слова мужик в клеточку вполголоса извинился, что не сможет подбросить до города: «Сами видите, сколько нас собралось». Марфа Дмитриевна покраснела, замахала руками и чуть ли ни под лопатки вытолкнула его за ворота. Со скрипом затворила за гостями тяжелую створку, мерзко царапнула засовом по металлу, прижалась к нему спиной. Ноги сдались, повлекли за собой вниз отяжелевшее тело. В песке, оставшемся от смесей для заливки фундамента дачного дома, Марфа Дмитриевна проревела до тех пор, пока солнце не скрылось за забором соседского участка.

Для автобусов было слишком поздно, а денег на такси или частника из пригорода было хронически жаль, и Марфа Дмитриевна, стряхивая песок с одежды и кожи, поплелась в дом. Придется ночевать здесь. За мать переживать не стоило: она неплохо поужинала сегодня, приняла все положенные лекарства, и в детской бутылочке у нее было достаточно воды. К тому же, понимая, что встреча может затянуться, Марфа Дмитриевна надела старушке подгузник, хотя с недоверием относилась к этому новшеству. Первый автобус в город отходит в шесть, плюс минут сорок пути по свободным дорогам, мама едва ли проснется так рано. Пугало другое.

Никогда еще Марфа Дмитриевна не оставалась на ночь в этом доме одна. Не только из-за мамы. Страшно было в сумерках неверными глазами увидеть то, что перед мысленным взором стояло непрестанно, все реже и реже уступая место картинам реальности. Петю, их жизнь прежнюю, из которой целые части, кажется, в неизменном виде хранились в памяти, как киноленты, как вырезанные из картона многослойные диорамы. Страшно было в углу или под столом заметить вскользь пушистый хвост Мальчика или разглядеть в складках старых, ни на что уже не годных штор подол платья матери, такой молодой и сильной, что сложно было ее узнать теперь в этом крошечном человечке, затерявшемся в груде одеял.

И тишина. За фоновым шумом города из форточки, телевизора или радио, не выключавшегося даже ночью, Марфа Дмитриевна не всегда могла сосредоточиться на внутреннем звуке голоса покойного мужа, становившегося все яснее и полнозвучнее. Не могла или не хотела. Чувствовать его присутствие было волнующе приятно, но, воспитанная в материалистическом ключе, она даже в необходимости отпевания до конца сомневалась и, если бы не сестры, обошлась бы светским прощанием. Поэтому в этом новом состоянии Марфа Дмитриевна, пытаясь оставаться честной с самой собой, видела начало душевной болезни, хотя иногда все же баловала себя мыслями о возможной сверхъестественной природе звука в своей голове.

Ложась на диван на втором этаже, позабыла о незапертой входной двери. Вспомнила, лишь заметив движение шторы, прилипающей к крошечному мансардному окошку, тоже открытому. И сначала даже казалось, что нет в этом ничего страшного. Кто решится наведаться в дом, когда возле входной двери стоит хозяйская обувь? Но потом из щелей между сосновыми досками выползли мысли липкие, как смола. Представилось, как скрипят внизу половицы и кто-то, не обязательно человек, хозяйничает на кухне, старается не шуметь, но все равно позвякивает тарелками, шипит на свою неловкость и продолжает двигаться медленно, но тяжело, как время теперь, после ухода Пети. Даже сверчки затихли. Капает, капает в кухне вода из крана, и каждая капля падает будто бы не в стальную раковину, а прямо на лоб. И от сквозняка холод летит, как шлейф за бальным платьем, а кроме тонкого пледа, нет ничего. И Марфа Дмитриевна скидывает озябшие ноги на пол, шаркает специально громко, покашливает, чтобы спугнуть того, внизу, даже если там и нет никого. Поворачивается спиной к деревянной лестнице без перил, спускается в кухню, но чувствует лопатками, что не помогло, не сработало, что сейчас она случится, встреча случится.

На последней ступеньке со ступни, обезображенной вечными туфельками, слетает тапок и бахает жесткой подошвой по барабану дощатого пола. Эхо еще звучит в кухне, когда Марфа Дмитриевна, снова обутая, поворачивается лицом к столу. Ненавистный фонарь, как обычно, простреливает комнату насквозь через боковое окно, но сейчас он разорван надвое фигурой, сидящей у стола спиной к хозяйке. Один силуэт, только темные очертания на фоне засветка, но и того довольно. Эти плечи, выправка и профиль лица, словно вырезанный уличным художником из черного картона… В голове гудит, как турбина ТЭЦ, усиливается до рева родной голос. Марфа Дмитриевна открывает рот, слышит себя раздражающе громко, будто в уши попала вода:

– Петя? Петя!

По скрипучему полу всего пара шагов до спины человека на стуле, но замельтешили перед глазами черные точки, слиплись в пятно побольше, и вот уже не разглядеть за ними ничего. В пальцах колет, как будто отлежала обе руки сразу, и так тяжело дышать, так тяжело. Дышать.

Падать было совсем не больно, как с постирочного мостка в пруд, как с борта в глубокий спортивный бассейн. Глубже и глубже.

Поймал.

– Стой! Сраный, стой!

В окно палаты влетел тощий мальчишка лет десяти, получивший обидное прозвище из-за проблем после вынужденной резекции части кишечника. Он пролетел мимо коек и успел скрыться за дверью, когда вбежавший за ним Жирный навалился животом на подоконник, но тут же сполз обратно вниз.

– Проходной двор! – Катька чуть приподняла вечно приспущенные, скучающие веки, но тут же продолжила свое обыкновенное утреннее занятие – маникюр. В первый день она была в ужасе, ревела в трубку матери, не успевшей еще доехать до дома, умоляла вернуться и забрать ее из «этого дурдома». Мать просила «немного потерпеть и привыкнуть», потому что «неудобно перед людьми». На второй день Катька объявила всем молчаливый бойкот, потому что «о чем с вами, с психами, говорить». Под раздачу попала и Аленка, которая под впечатлением первой встречи любила в новом месте все, даже спрятанные под кроватью использованные подгузники соседки Любочки, у которой не рос мочевой пузырь, как она говорила, с рождения. Но прошло еще несколько дней, и Катька сменила гнев на милость. Теперь она снисходительно позволяла с собой знакомиться и порой даже болтала в коридоре с мальчиками, чей диагноз не внушал страха.

Стоит сказать, что детей, не имеющих серьезных психических отклонений, в санатории было большинство. А буйных из тридцати с лишним пациентов оказалось всего двое: страшная девочка, имени которой никто не знал, кроме медперсонала, и Володя с синдромом Дауна, и то нужно было постараться, чтобы вывести его из себя. Многие, как и Аленка, получили путевки «по знакомству» и вообще считались в неврологическом отношении совершенно здоровыми. Ровесница девочек, Маша, с койки у окна через проход от Катьки, приехала сюда, потому что ее родной брат погиб в Грозном, разбился на вертолете, написали, попал в грозу. Она сказала, что семьям, потерявшим мужчин на войне, положены путевки в санаторий, а так она почти в порядке.

Женечка – невероятно красивая девочка лет восьми, рыжая и конопатая – не умеет говорить, потому что плохо слышит. У нее в ухе аппарат, который время от времени щелкает и свистит, как космическое насекомое. Еще она очень доверчивая и ласковая, за что медицинские сестры обожают ее, а другие дети считают слабой. Нет ничего проще, чем угостить Женечку жеваной жвачкой. Она благодарно примет ее, положит себе в рот и будет жевать с улыбкой и удовольствием. А потом еще и обнимет насмешника за такой щедрый подарок. Катька, глядя на эти издевательства, воротила нос, Аленка отворачивалась, не зная, как помочь глупышке, но при этом не стать посмешищем самой.

Испортить репутацию в таком месте было раз плюнуть. До того как Катька с Аленкой заняли соответственно четвертую и пятую койку в палате, где уже разместились Женечка, Маша и Любочка, все, кажется, было прекрасно. Трех первопоселенок устраивали и условия размещения, и соседство, и даже то, что время от времени к ним в окно залетали мальчишки, желавшие сократить путь с улицы в корпус. Женечка их не слышала, Маша не видела их за книгой, а Любочки на месте почти никогда не было. Ей было назначено самое большое количество процедур, и утром ее вызывали то на массаж, то на электрофорез или на гимнастику. К тому же ей требовалось регулярно мыться и стирать белье в ванной комнате, в подвале санатория. А все остальное время, не занятое общими активностями, она проводила в палатах мальчиков, кокетничая и строя глазки. Для одиннадцати лет Любочка казалась слишком взрослой и даже ругалась матом; наверное, именно поэтому первый ухажер появился у нее почти сразу.

Долговязый кудрявый Миша отличался от прочих мальчишек не только ростом, но и отсутствием обидного прозвища. Миша или Михан – иначе его никто назвать не осмеливался. Он-то и пал жертвой Любочкиных чар. И двух дней не прошло, как влюбленные решили перед обедом подойти к старшей медсестре с просьбой разрешить им есть в столовой вместе, вопреки принципу попалатной рассадки. Рассеянная грузная сестра дала согласие при условии, что все остальные, сидящие за столом, не будут против. Мишины соседи, хоть и явно побаивались своего товарища-великана, возмутились возможности есть при девчонке, и тогда Любочка привела жениха за стол к Маше и Женечке, которые не увидели в произошедшем ничего примечательного. И жили бы они счастливо как минимум всю смену, но нет.

Препятствием на пути двух любящих сердечек стал длинный и острый Катькин язык. В первый свой день в санатории она, утерев слезы после очередного звонка матери, поплелась вслед за остальными детьми на ужин и неожиданно обнаружила, что, помимо знакомых девичьих мордашек, которых она, пока только про себя, назвала Глухая, Сикуха и Чечня, за столом присутствует еще и мальчишка. Миша, увидев новых соседок, тоже немного удивился, но поприветствовал их очень вежливо. Одет он был в рубашку с коротким рукавом и джинсы, а значит, совершенно не как все остальные мальчишки здесь – в трико с вытянутыми коленками и тонкую футболку с детским рисунком. Поэтому Катька, помешанная на тряпках, не могла не заметить долговязого Любкиного дружка. Не зная, как привлечь к себе внимание, она чуть с ума не сошла и в конце концов так резко закинула ногу на ногу, что бахнула коленкой в столешницу. Эффект был достигнут: все, включая Мишу, уставились на нее. Тогда она не нашла, что сказать для поддержания интереса, и, наверное, целую ночь думала, как же в следующий раз уж точно утвердить себя в новообретенной, но успевшей надоесть компании. А на следующий день Аленке пришлось пожертвовать игрой в пионербол из-за очередной Катькиной выходки.

Завтрак прошел в штатном режиме, но спустя полчаса Любочка, ушедшая на процедуры, ворвалась в палату и озадачила обделенных электрофорезом девочек чудовищным ревом. Она упала ничком на кровать и продолжила реветь в подушку, задыхаясь и кашляя так, что у Аленки появились реальные опасения за ее жизнь. Она достала из спортивной сумки бутылку с остатками выдохшейся «Колы» и принялась тормошить Любочку за плечо:

– Эй, ты чего? На, попей. Ну же, перевернись! – Аленка взяла Любочку за плечи и тут же удивилась, насколько крошечной и легкой она была. Сестра тоже дюймовочка и младше года на три, и то куда весомее, просто так не поднять. Любочка перевернулась на спину, но все равно старалась скрыть глаза и красный от слез носик:

– Отстань! Чего тебе надо, ааа? – И снова зашмыгала.

– Ну, Люб, ты хоть скажи, что случилось? – Аленка, как и всегда при виде чужих слез, начала терять терпение. Но послышавшийся в ответ рев, не хуже медвежьего, ничуть ее не успокоил. Она набрала полную грудь воздуха и начала что есть мочи дуть в Любочкино мокрое лицо. Так делал отец всякий раз, когда они с Верочкой плакали слишком долго.

Сработало. Любочка резко перестала реветь и выпучила на Аленку свои прозрачно-голубые глазищи:

– Башкой поехала, что ли? – Любочка попыталась ладонью закрыть Аленкин рот, но та отпустила ее и шлепнулась рядом на кровать, укрепленную для жесткости сосновыми досками.

– Сама ты башкой поехала! Че случилось, говори!

Любочка снова задышала прерывисто:

– Это она, я знаю! Это все она!

– Да кто? Не реви ты! Не реви! А то как дуну…

Любочка вытянула вперед тонкие ручки:

– Не надо. Катька, дрянь подзаборная, вот кто.

В ответ на это Катька, до того увлеченно водившая пилочкой по молочным ногтям, вытянулась на кровати:

– Кто-кто? А ну, повтори, Сикуха!

– А вот и повторю! Ты зачем Мише все рассказала, а? – Любочка, кажется, едва держалась на кровати, еще чуть-чуть и взлетит.

Аленка вопросительно уставилась на одноклассницу, но Катька не спешила отвечать.

– Что она рассказала, Люб?

– Про подгузникиии… – Любка снова ревела, но Аленка выдохнула с облегчением: пока плачет, она хотя бы не устроит драки.

– Ты зачем рассказала, Кать?

– А че? Смысл скрывать? Он все равно бы узнал. Шила в мешке не утаишь, как говорится. – Не глядя на девочек, Катька продолжала совершенствовать форму своих ногтей.

– Не узнал бы, – выла Любочка. – У меня в классе до сих пор никто не знает.

– Ну так ты в классе не живешь, наверно. – Катька отложила пилочку. – Никто там круглосуточно твою ссанину не нюхает. А мы почему-то должны страдать! Ссанаторий, называется. – И она закатилась хохотом.

Аленка даже глаз не успела перевести с одной койки на другую, как Любочка оказалась в углу палаты. Катька перестала хохотать не сразу. Даже когда Любочка начала неистово драть ее за волосы, между криками боли и недетской бранью прорывались еще редкие смешки. Но скоро уже было не различить, кто и что кричит из этого клубка девчачьей ненависти.

Женечка забилась в щель между стеной и кроватью и тихонечко скулила. Аленка и Маша подскочили к дерущимся и попытались было растащить их, но им тут же досталось от ослепленных гневом соседок.

– Ссс… – Маша дула на зашибленный палец. – И что теперь с ними делать? А если сестры придут?

Аленка не знала. Девчонки среди сползших на пол одеял и пышущих перьями подушек были похожи на дерущихся собак. Как тогда, по дороге на дачу дяди Пети и тети Маши. Она до смерти перепугалась, увидев, как в дорожной пыли барахтаются, стараясь ухватить друг друга за глотку, две дворняги. Они рычали и взвизгивали. Страшнее всего был даже не вид надорванных ушей и оскаленных клыков, а растерянность взрослых. Мама замерла, как столб, тетя Маша схватила Аленку за руку и потащила к обочине. И все это собачье кружение длилось, кажется, бесконечно, пока дядя Петя не гаркнул на собак так, что те рассыпались в разные стороны.

Командир отряда в каждой из смен школьного лагеря, Аленка свой особый голос выработала давно и очень гордилась собой каждый раз, когда на линейке ее «Наш отряд?», «Наш девиз?» было слышно лучше даже, чем отвечавший на эти нехитрые вопросы хор детских голосов. Снова пришлось набрать побольше воздуха и:

– А ну прекратите! Хватит!

Ошарашенные девочки, красные, обезображенные злыми словами, мгновенье назад слетавшими с их губ, смотрели теперь на Аленку.

– Вы чего, как собаки? Поговорить не можете? Маш!

Скромная соседка помогла отвести Любочку на ее место, пока Аленка осматривала царапины на руках и лице Катьки. Женечку отправили в туалет за холодной водой.

– Что ж вы устроили? Неужели поговорить просто нельзя? – Аленка, окрыленная удачей своей в усмирении двух гарпий, говорила теперь, как взрослая.

– Зачем ей Мишка… – Любочка вскочила было с кровати, но Аленка мягко надавила ей на плечи и вернула обратно.

Катька молчала, вздернув нос до потолка и не глядя на девочек.

У Маши в косметичке оказался йод-фломастер, она подошла к неприступной Катьке:

– Наверно, понравился он ей. Да, Кать? – и провела толстую желтую линию по царапине на руке потерпевшей.

– Ай! Чего творишь? Может, и понравился, что с того? Щиплет, прекрати!

Любочка, оплывшая на подушку с компрессом на щеке, подала слабый голос:

– Мишка, он такой. Всем он нравится. – Аленка испугалась было, что сейчас она опять расплачется, но обошлось.

– Да… Ссс… Высокий такой. – Катька, шипя от боли, ответила уже не так грозно.

– А глаза? Ты заметила, они у него цвет меняют! – Любочка приподнялась и стала ощупывать пострадавший глаз. – А есть у кого зеркало?

Аленка протянула ей свое, в форме сердечка.

– И что теперь, если сестры увидят ваши болячки? – не могла успокоиться Маша.

– Я правду скажу: что на меня эта бешеная напала. Пусть ее домой отправят! – Катька рылась в тумбочке в поисках своего зеркальца.

Любочка одышливо облокотилась на прохладную стену:

– А я скажу, что в малину лазила за мячом. Я не стукачка.

В повисшей тишине Аленка все еще слышала отзвук своего голоса, громкого и уверенного.

– Почему вы терпите?

Этого туркмена я запомнил по отросшей клином бороде, пышной возле лица и кончавшейся почти у самой груди тонким мышиным хвостиком. Он смотрел то на меня, то на отца, думая, что мы не внемлем речи его, потому что не понимаем языка. Но я все понимал – спасибо нечастым школьным занятиям и урокам местных мальчишек. Отец кивнул вопросительно, я перевел. Сверкнув глазами на туркмена, он уставился на меня, будто это я в чем-то провинился, и спросил, не думаю ли я, что могу чем-то помочь. Не сразу поняв, что вопрос обращен не ко мне, я передал его бородатому.

– Я знаю все эти ваши… – Что именно «наше» он знает, я не уразумел. Он продолжал: – Вы могли бы позвать на помощь казаков или нанять охрану за деньги.

Отец на мой неловкий перевод ответил, что единственное, на что мы уповать смеем, так это на помощь Господа нашего, и мы распрощались с туркменом. Но через несколько дней в молельном доме, после проповеди, когда за обыкновение нам стало обсуждать горести наши и прочие насущные дела, я впервые в жизни подал голос.

Мне кажется, не будь угроза нападения на наш дом такой ощутимой, не молись я каждую ночь под одеялом о сохранении жизни отца и чести матери, не знай я того, через что прошли братья мои по общине, никогда бы я не решился подняться в тот вечер со скамьи. И на руку мне было столь редкое обстоятельство, как отсутствие на службе отца моего. Сам учивший меня не браться за дело с неспокойным сердцем, он, срабатывая начерно доску, не удержал ее, и зубило сорвалось ему прямо в бедро. Рана не выглядела особенно серьезной, и к часу молитвы он даже пытался подняться, но не смог выйти из дому, настолько невыносимой оказалась боль. И он дал себе сутки, кивнул матушке: «Идите. Скажи пастору, я буду завтра».

И я воспользовался немощью отца и той отчаянной отвагой, что даровал мне мой неусыпный страх. В гуле голосов, споривших о причинах последнего из нападений, я выкрикнул:

– Братья, дайте слово!

Краем глаза я видел, как матушка прикрыла рот рукой. Все меня знали, но я представился, как это было заведено, и вывалил на толпу, как горох из мешка, свою наскоро скроенную речь:

– Здесь уже говорили об этом. Я ничего не собираюсь сказать нового, просто хочу вернуть вас к одной мысли. Казаки, и туркмены тоже. Они предлагают нам свою помощь, почему же мы отвергаем ее? Можно же заплатить. Жизнь дороже. И сколько можно, сколько можно терпеть…

Я чувствовал, как в носу шевелится позорная слизь, как картина молельного дома размывается, смазываются лица и фигуры. Я закашлялся, но слова больше не выходили из горла моего. Я бесстыдно ревел, закрывая лицо, едва ощущая на бедре теплую матушкину ладонь. Вокруг молчали. Целую, кажется, вечность никто ни слова не проронил, и оттого еще больше было стыдно и жаль себя.

Герр Эпп, вероятно озадаченный моей выходкой, собрал мысли, вернулся к оставленной незадолго пред тем кафедре и сипло заскрежетал, обращаясь ко мне:

– Адам! Мальчик мой. Все мы боимся. Думаешь, раз я стар и страсти людские чужды мне, то и страха в своей душе я не имею? Ты не прав, дитя. А ежели так, то почему же я сам до сих пор не пошел за помощью к воинам, спросишь ты. А я отвечу. Если я заплачу другому человеку, пусть хоть бы даже и иной веры, за то, что он пообещает мне не просто оградить меня от лихих людей, а поклянется ранить и даже убить всякого, кто посягнет на дом мой, останутся ли чисты мои руки и душа? Подумай хорошенько, мой мальчик. Повергая во грех другого, оставляя ему нечистый и злой труд, ты не избегнешь участи грешников. Это ловушка Дьявола, который в последний час посмеется над тобой, ох посмеется…

Проповедник залился страшным хохотом, который, отражаясь от глинобитных стен, был, вероятно, подобен дьявольскому подземному смеху. Мать втиснула мне в руку платок, и я провел по лицу, размазывая слезы. Развернувшись к центру зала, герр Эпп вопрошал:

– А вы, братья и сестры, насколько оскудели в вере своей, чтобы прибегнуть к помощи иноверцев?

В тот вечер так никто и не осмелился поддержать меня. Тем удивительнее было всего через несколько дней обнаружить на площади отряд конников, одетых на русский манер. Они так и остались при колонии, безо всякой платы, и какое-то время берегли наш сон. Но действительно изменилась горестная жизнь наша, как это обыкновенно бывает, после одного совершенно незначительного случая.

Пили чай. В семье герра Шмидта эта традиция переехала с Волги на Амударью без изъятий. Самовар, сахарница с щипцами, блюдца, расписной заварник. Украшала стол восхитительная конфетница. Бывший в доме плотника несколько раз в детстве, я и то запомнил ее и теперь хорошо представляю. Деревянный шарик с плоским основанием, выглаженный так, что кажется, будто он сам вырос, как диковинный плод. И в стенках шарика – круглые окошки, изогнутые немного наподобие очечных линз стеклышки, утопленные в древесную основу и оттого крепко сидящие на своих местах. Смотришь в них и видишь насыпанные внутрь и сверкающие крупинками сахара леденцы. Казалось бы, ни изысканной резьбы, ни сложного маркетри, так любимого русской знатью, но шкатулка впечатляла прежде всего тем, насколько сложно было поверить в ее рукотворное происхождение.

И как раз во время обыкновенного субботнего чаепития нагрянул на двор герра Шмидта один знатный человек из Хивы – Сулейман-паша. Он просил воды для себя и сопровождавших его троих наездников. Едва ли он завернул к дому плотника просто так, я бы поспорить мог, что завлекли его невиданные в этих краях резные столбики для коновязи. Так или иначе, гостеприимство не позволило фрау Шмидт оставить гостей без приглашения к чаю. Те согласились и, разувшись возле входной двери, прошли вглубь просторной комнаты, где семейство Шмидт обыкновенно обедало. Европейский стол озадачил хивинцев, но Сулейман-паша молча приказал своим людям сесть на лавку, а сам опустился на стул, рядом с хозяином дома.

Моя Ева, бывшая при том, рассказывала, что конфетницу паша как увидел, так и не выпускал больше из рук. Вертел туда-сюда, предлагал герру Шмидту любые деньги, но тот не уступал. Сошлись на том, что паша заказал себе точно такую же, но новую, и в серьезность своих намерений засыпал стол монетами. Заказ был готов через неделю, а еще через день плотника, не дав сменить платья, конники хана без объяснений увезли во дворец.

Но фрау Шмидт не успела смыть слезы и пыль из-под копыт коней утренних визитеров, как ее муж объявился на пороге, живой, здоровый и сияющий истинным счастьем. Я и сам за годы нашего странствия редко видел герра Шмидта таким счастливым. Они вместе с таким же воодушевленным герром Эппом собрали нас в час, обыкновенно посвященный трудам, в молельном доме и сообщили весть, которой мы и ждать не могли.

Великодушный хан Мухаммад, впечатленный мастерством герра Шмидта и других наших братьев, за работой которых, как оказалось, с самого нашего прибытия он следил через своих поданных, решил помочь нам. Он предложил всем тем из нас, кто не уступил соблазну сбежать за океан, переселиться за стены его садов. «Там ни один разбойник не потревожит вас», – говорил он. Взамен же добрый хан ждал помощи в обустройстве своих летних белокаменных палат. Конечно же, мы согласились. Старый Эпп чуть ли не приплясывал за кафедрой, ликуя: «Вот они, райские сады Его, уготованные нам Его злачные пастбища, та самая открытая дверь в обетованную землю!»

– Уснула, дружок?

– Голова болит. Таблетки. Они дают эти таблетки, и потом голова трещит. И все время спать хочется. Но ты говори, слышу я. Помню, конечно, помню. И Мальчик мой, манюнечка моя бедная, котеночек мой. Время, да, непростое было, но я ж не знала, что ты так дуешься из-за работы. Наоборот, это я нахлебница, столько лет на твоей шее, и вот наконец-то смогу хоть чем-то помочь, отплатить…

– Мусь, какая плата? В каждое время и душе, и сердцу нужно разное, а дело любви – подмечать это и давать, если можешь.

– А я не то давала, что ли?

– Да, но я тебя не виню. Ты хотела помочь. Я так жалок был и сам себя презирал. Вот и досадовал. Но теперь время это таким скоротечным видится и незначительным.

– Это всегда так. Раньше думала, что все, жизнь встала, как тебя схоронила. А теперь вот, считай, четыре года без тебя, и три года как мамочки моей не стало родной. Хорошая моя, бисериночка. Почему я не слышу ее, Петь, как тебя?

– Не хочешь, наверное. Думаю, услышишь, когда и вправду захочешь. Но я уже говорил, что и сам до конца не понимаю устройства здешних порядков.

– Она такая была тогда маленькая, куколка моя, исхудала. Ну, когда…

– Не вини себя, Муся. Сейчас опять разревешься, расстроишь санитарочку.

– Нечего было Дуську слушать. Это уж я потом все поняла. Не послушала бы, так, глядишь, еще сколько-то лет она со мной пожила бы, моя жерделочка. И они не смогли бы меня так просто сюда…

– Это мы с тобой проверить не сможем.

– Но ведь четыре месяца, и то без недели! Она там у них всего четыре месяца пробарахталась. У меня сколько лет лежала, ела нормально, я купала ее. До ванной добредем, усажу ее, а она тоже ой как любила воду. Просит: «Полей, полей на головку мне» – и я ее из кружки. Сложно, конечно, это, но я справлялась, а они…

– Думается, и они делали все то же самое.

– Почему тогда?

– Не знаю, Муся.

– Да все ты знаешь. Говори как есть, не морочь.

– Тише. Вслух начинаешь.

– Думаешь, я не понимаю? А раз я понимаю, даже сейчас, в дурдоме этом, то и она понимала. Не всегда, наверное. Она же, как и при тебе было, то просветлеет, все вспоминает, разболтается, то вообще, как годовалая. Ляжет на живот и глядит только, как на диво какое. Но это не всегда так. Вот она и поняла, что случилось, что это богадельня, что бросила я ее. Поняла и расхотела…

– Перестань! Ты опять сама себя заводишь. Помоги лучше мне.

– Чем? Я все рассказала, что знаю. Почему вообще так сталось, что ты все помнишь, кроме самого главного?

– Думаешь, это главное?

– А если нет, чего ты мне голову морочишь: помоги да помоги?

– Мне кажется, я оттого не помню конца своего, что так милосердно устроена память людская. Ведь и в мирной кончине мало прелести. Всяк человек, и строение тела у нас одинаковое, и проходим мы через одни и те же унизительные изменения. Но я, хоть и боюсь будто вспоминать об исходе своем, все же хочу знать, что привело меня к нему. Кажется мне, там есть что-то важное об итоге жизни моей, о конечной цене ее, что ли.

– Ну так давай вспоминай, раз тебе так это важно. Это ты там был, а не я. Мне что люди сказали, то я тебе передала.

– Какие люди?

– На похоронах люди. Но тогда я себя-то не помнила. Может, и напутала чего.

– Что именно? Почему ты молчишь, Муся?

– Да не помню я! Комиссия какая-то? Говорит тебе это слово чего? Ты все ходил в последний год: «комиссия-комиссия».

– Какая еще комиссия?

– Я с чего про это должна знать? Ты мне докладывал? Ты сам меня зовешь «дружок», а ничего не доверяешь. Может, если бы делился бедой, а не держал в себе, если бы говорил с женой, то и не умер бы, не оставил бы меня здесь одну, с дачами, машинами, мамой-инвалидом. Дезертир ты! Вот ты кто. Устал он, напереживался! А мне мало бед? Чего же у меня сердце никак не встанет, проклятое?

– Тише, тише, Муся, пожалуйста. Ну вот, напросилась. Оленька идет.

Санитарка Оленька подошла к кровати Марфы Дмитриевны и привычно положила ладонь ей на лоб. От нее пахло вчерашним перегаром и дешевыми духами. «Ревем? Может, укольчик?» Марфа Дмитриевна замотала обритой головой и размазала слезы по щекам. «Ну вот. Не реви, Маша, обед скоро».

– Красивая баба была.

– Кто? Ты и с того света меня ревновать заставляешь?

– Да я ж от души. Оленька, говорю, в цвете лет своих хороша была неимоверно.

– А ты откуда знаешь?

– У Аленки любовь.

– Прекрати путать меня. Я с лекарств и так ничего не соображаю. Какая еще любовь?

– Первая. Сын этой Оленьки, Эдик.

Эдик был первым серьезным парнем Аленки. «Женихи» у нее были и раньше, но разве можно назвать любовью детские признания над тарелкой манной каши? Да, еще в садике лопоухий мальчик Илья подсел к ней на завтраке и сказал: «Я люблю тебя». Но разве это настоящая любовь? Даже тетя Маша, узнав о произошедшем, только посмеялась: «Что он сказал? И только? Может, он пытался пропеть “Я люблю тебя, жизнь”, а ты не расслышала?» Потом был еще один Илья, и еще один, более смышленый. Он подарил Аленке колечко с розовой бусинкой, похожей на пульку для игрушечного пистолета, поэтому на общем снимке группы они сидят на скамеечке рядом. Но поцеловалась впервые Аленка с другим мальчиком, Сашей. Он жил с ней в одном доме и иногда катал на саночках. Однажды она даже была у него в гостях, но от того дня осталось не так много воспоминаний: бисквитный рулет, игрушечный бильярд и Сашина мама, спешащая выключить радиоприемник, из которого мужской голос запел что-то про «убили негра» и «ни за что ни про что». Это было еще весной, а летом, когда они, уже не детсадовцы, а настоящие будущие первоклашки остались на целых десять минут без присмотра, произошло то самое, после чего Аленка еще несколько дней не знала покоя.

Сашина мама сбежала в продуктовый «на пять минут» и оставила их на территории детского сада: «Погуляйте». Там на заднем дворе было что-то вроде огорода: зелень и прочие нехитрые культурные растения. Заборчик, отделявший грядки от пешеходных дорожек, был очень высоким, почти по грудь, но Саша ловко влезал на него и делал переворот назад или вперед, подтягивался, висел на ногах и на руках и, вообще, чего только ни выделывал. При этом он болтал, прерывисто дыша, не сильно заботясь о том, слушает ли его кто-нибудь. Поэтому, когда посреди рассказа о «Черепашках ниндзя» он вдруг предложил поцеловаться, Аленка не сразу поняла, что вопрос обращен к ней. Думала она недолго.

Трудно сказать, нравился ли ей Саша по-настоящему. Теперь, конечно, кажется, что не нравился вовсе. Может быть, потому, что после этого нелепого поцелуя Аленка очень сильно обиделась на него. Еще бы: о главном-то он умолчал. А стоило бы предупредить, еще до того, как он, набрав полную грудь воздуха, подошел к ней, взял за плечи, будто собирается вытрясти из нее душу. До того, как он прижался своим ртом к ее губам, больно расплющив нос. И конечно, до того, как, отпрянув от прижатой к забору Аленки, принялся неистово вытирать губы и отплевываться.

– Ты чего? Давай, тоже собирай слюни и плюйся!

Растерянная Аленка не понимала, что происходит, но на всякий случай начала цедить собравшуюся во рту слюну.

– Ну же, давай! Ты же не хочешь, чтобы у нас дети были?

– Какие дети? – Аленка сплюнула справа от себя, прямо на морковную ботву.

– Мне брат Вадик сказал. Когда мы в деревне были. Он сто тыщ раз целовался…

– Что он сказал? – Второй плевок попал на кудри зеленого горошка.

– Что если поцеловаться и не поплеваться, будут дети. Ты же знаешь уже, не маленькая. Папа поцеловал маму – иии…

В ужасе Аленка принялась отплевываться, будто случайно съела полынный стебель. Страшнее всего было не обзавестись детьми – с этим-то она как-нибудь разберется, – а то, что если эти дети все-таки появятся, мама и папа точно догадаются о том, что они с Сашей поцеловались.

После этого дня они с Сашей не виделись до самой школы. И когда он, наконец, подошел к ней на прогулке и спросил, почему она так надолго пропала и вообще – его она невеста или нет, Аленка ответила, что решила пока побыть ничьей невестой. Саша разозлился и даже бахнул об асфальт газовую зажигалку. Было невесело и отчего-то стыдно. Но угроза обзавестись детьми раньше положенного отступила, и можно было на радость маме подумать немного и об учебе.

С Эдиком они встречались целый год, целовались, конечно, – Аленке теперь не семь, а полных шестнадцать. Но больше, нет, ничего такого.

Мама Эдика – и вправду очень красивая в молодости блондинка – оставила его в раннем детстве на отца и старшую сестру ради водки и свободы, никому, кроме нее, непонятной. И парень, и отец его, умный, до скупости рачительный татарин, не раз говорили о том, что работает тетя Оля в первой психиатрической. И вот здесь, в липком от пота июне, Аленка сложила одно с другим и поняла наконец, что это может значить для нее и Марфы Дмитриевны.

Пятнадцать, шестнадцать и семнадцать лет моих я встретил за стенами ханских садов. И годы эти полны были труда и учения. Белоснежные стены, изразцы и стрельчатые окна я мог теперь не только наблюдать, едва открыв утром глаза, хотя прежде об этом и мечтать себе не позволял. Теперь я сам должен был созидать красоты ханских резиденций. Вместе с отцом еще до восхода мы покидали дом и отправлялись к бесконечной своей работе. Нам доверяли роспись стен и потолков, парадной посуды и другие более мелкие задачи. Я был на месте, при деле. Наконец-то я был дома.

И вся община, почувствовав впервые безопасность и надежду на нескорое продолжение скитаний, ожила, задвигалась в ритме обыденном, размеренном, так давно желанном более манны небесной. И земледельцы, и ремесленники вернулись к своим привычным занятиям, чем были без преувеличения счастливы. Но не было в ту пору никого счастливее меня.

Милая моя Ева в покое и благоденствии расцвела пуще гранатового цвета. В молельный дом стала ходить в белом платье с шитьем по подолу и чепце с брыжами, впервые надела туфельки на каблуке, которые можно разглядеть было каждый раз, когда, молитвенно сложив руки, она опускалась на колени. Особое место, с которого во время службы лучше прочих было видно ее красоту, я буквально отвоевал у герра Фрезе и теперь мог подолгу изучать каждый ее новый наряд, запоминать оттенок выбившихся против свечного света медовых локонов, чтобы потом тщетно пытаться замешать его на палитре.

Но не сразу я нашел имя своему чувству. Детская наша дружба, и долгое странствие, и соседство, стиравшее полагающуюся между юношей и девушкой тень неведомого, не давали мне назвать желание мое смотреть и видеть милую мою Еву любовью. Лишь когда сопливый Ганс – мальчишка Петерсов – толкнул меня под локоть и подмигнул сально, приметив, видимо, как я провожаю взглядом семейство Шмидтов, я подумал: а вдруг да? И как черт меня услыхал: приснился мне следующей же ночью дрянной сон, нечистый, такой, что, пробудившись, долго перед умывальником отирал полотенцем лицо, до ссадины на носу. А все как прилипло, не ототрешь.

На исповеди окольными словами поведал о печали своей герру Эппу, а тот сказал: «Ежели чего не избыть, на то воля Господа. А Господь и есть любовь». Я сперва не понял, долго таскал в себе эти скупые сентенции старого проповедника, но до того дошел, что, по всему, жениться мне надо. Пока сживался с этой мыслью и думал о том, с чего начать приводить ее к действию, совсем потерял покой. Ведь могло вполне статься, что кто-нибудь из общинников посватается вперед меня. Много взрослых парней при своем доме и работе имели куда больше шансов. К тому же у герра Шмидта было немало других поводов для отказа.

Еще на Волге случилась история, из-за которой наши с Евой отцы не то чтобы вовсе друг друга не выносили, но уж точно приятелями их назвать никак не вышло бы. И особенно горько было понимать, что во вражде этой повинен я сам. Хотя они и до того случая не были особенно дружны. Мне даже казалось, что между ними, почти ровесниками, было какое-то неоговоренное соперничество. Что делить художнику с плотником? Но всегда, когда возвращались с рынка, принято было меж них без утайки называть суммы выручки. Я, даже будучи мал, никогда не видел за этим ничего, кроме игры, и удивлялся тому, как отец, бывало, краснел, узнав, что герр Шмидт снова обошел его, причем значительно. Зато когда мы побеждали, случалось, что от щедрот перепадало и мне, чаще всего петушок на палочке или пряник. А однажды, когда под конец воскресной торговли мы одновременно с плотником оказались возле кожевенного лотка, отец махнул рукой и громко объявил: «Ремень куплю. Тебе» – и действительно купил. Только дома общим советом решено было пока отложить обновку в сундук: «Женихом станешь – отдам», – сказала матушка и спрятала ремень подальше от моих глаз. Но соревнования эти разлада в отношения между отцами нашими не вносили. Мы нередко покупали у герра Шмидта заготовки под роспись, а он приносил нам для завершения некоторые из работ, нуждавшихся в покрытии лаком или олифой. Вот с этими-то заготовками и вышла беда.

Таких красивых наличников я больше в жизни своей не видел, ни прежде, ни после. А ведь жители Саратова и Покровска очень любили украшать свои окна резьбой. Как ни пройдешь по улице, любуешься, высматриваешь. Кружева деревянные, петушки, цветы-колокольчики, фараонки, ромашки, снежинки, как на вышивке, листочки-вензеля. А наличники герра Шмидта всех были краше, тоньше и объемнее. Он принес их в разборе, каждую доску отдельно: выточенные в осине виноградные лозы тянулись друг к другу тонкими листьями, норовили пролезть под собранные в пучки стебли, усики витые, пружинные, хотели зацепить ягоды, такие гладкие, как стеклянные. Я подолгу стоял и разглядывал резьбу, перед тем как поднять одну из досок и бережно, не пропуская ни малейшей ложбинки, пропитать морилкой, а затем покрыть краской и лаком от влаги и грязи. Я спрашивал у отца, чей дом украсит эта работа, он пожимал плечами: «Не все ли равно? Не твоя же». Я вздыхал: да, не моя.

Ни малейшего злого умысла не было в том, отчего еще больше себе изумляюсь: почему никогда еще не рассказывал о том случае пастору, не облегчал души? Наверное, тогда, в детстве, слишком велик был страх наказания, а после – стыд. Но Господь свидетель, я никому не желал зла. Я просто был неловок и глуп, по-детски самоуверен и не понимал до конца хрупкости вещей. Я поднял длинную боковую перекладину и приступил, как обычно, к работе, а когда матушка позвала меня обедать, просто прислонил часть наличника к табурету. До сих пор не понимаю, отчего, вернувшись, нашел ее переломанной пополам. Я не сказал отцу, и в том был мой первый грех. Я достал клей и наскоро согрешил во второй раз, надругавшись над материалом, перемазав резьбу вязкой массой, уничтожив природное совершенство искусственными средствами. Обломившиеся листики, ягодки и стебли я тоже трусливо посадил на клей. Рама выглядела целой, но я знал, что это не так, поэтому, пренебрегая временем, необходимым для полного высыхания морилки, краски и лака, я наскоро замазал следы, согрешив тем самым в третий раз.

Отец ничего не заметил. Всего в работе у нас было шесть таких наличников, а это шесть на четыре – двадцать четыре доски. Думаю, что хозяин дома тоже ничего не заметил бы. Он, кажется, давно знал герра Шмидта и не сомневался в его работе. Безымянный купчина, очевидно, до неприличия завистливый человек, да простит его Бог, проходя мимо богатого дома с резными наличниками, любопытства ради решил проверить на прочность один из листов деревянного винограда: «Кто смастрячил? Шмидт? Знам такого. Неужто и правда – все цельная резьба?» И как же он обрадовался, когда нащупал коротким пальцем место склейки, а за ним еще одно, и дальше. Потянул вниз и отломил. «Халтурщик твой Шмидт. Клееное все».

Конечно, была ссора между хозяином дома и плотником, и герр Шмидт, раскаленный докрасна, влетел к нам без стука и дозволения. И я забился в угол мастерской, не разбирая, о чем кричат за окнами столовой-гостиной, называемой у русских горницей. И ни малейшего сомнения не было в том, что мне влетит и в следующий раз я выйду на улицу без поручения не раньше, чем к Рождеству. Лучше бы так и было, но для меня все обошлось. Не считая того, что наши с Евой отцы с того дня при встрече только короткие взгляды бросают друг другу. Ну, иногда еще кивают, по большим праздникам. Поэтому, когда среди прочих мастеров отцы наши оказались на ханском пиру за общей трапезой, каждый про себя молил Господа дать ему терпения пережить и этот вечер, и предстоящую общую работу. Господь был милостив, и столкновения не произошло, но хватит ли у герра Шмидта благоразумия, чтобы отделить меня от имени отца моего?

Разум мой все больше зарывался в мелочах. Что надеть в день сватовства и какой день лучше выбрать? Купить ли кольцо на вырученные с базарных дней скудные средства или попросить у матушки фамильное, то, что она тайком показывала мне, когда я был еще мал и не помышлял о женитьбе? Стоит ли вообще сперва говорить о моем намерении родителям или же я, как настоящий взрослый, должен решать эти дела сам и только потом представить невесту семье? Грузить голову пустяками было трепетно и приятно. Казалось, что одними лишь мыслями я приближаю благополучный исход дела.

Ева если не знала наверняка, то совершенно точно догадывалась о том, что не просто так иногда я задерживаю, прощаясь, взгляд, что неспроста иногда оказываюсь вечером один возле дома Шмидтов или выхожу навстречу им с матушкой в саду на прогулке. А я воображал себе, что когда-нибудь матушка Евы занеможет, и ее не окажется рядом с дочерью на кромке поля или у фонтана, возле которого им так нравилось сидеть, когда солнце опускалось за стену. Ева будет одна, и я подойду к ней, как бывало в детстве, но в этот раз, в этот раз я…

Мечтать, лежа на спине под потолочной росписью, – идея не самая здравая. Мой отец, окажись он тогда рядом, сказал бы куда жестче. Но, на удачу, никто не увидел того, как я, приподнимаясь на лесах, чтобы достать до угла расписного плафона, забыл следить за головой и смазал часть рисунка своим же темечком. Я выругался по-русски и по-немецки помянул Господа, но утраченных линий это не вернуло. Пришлось перекатиться на живот и, повиснув на руках, спрыгнуть вниз за растворителем. Обидно: пейзаж я набросал начерно по памяти, ведомый Божьей волей, и сомневался, что теперь смогу без труда восстановить часть картины. Мельница-голландка не пострадала, а вот березы на фоне отраженного в Волге майского неба смазались, оплыли некрасивыми полосами на траву. Пришлось немало постараться, чтобы вернуть работе прежний вид. И я загадал, что тот день, когда пейзаж будет закончен, и должен стать днем моего сватовства к Еве.

– Слышишь?

– Да. Говорить не могу только.

– Можешь. Со мной можешь. Я вспомнил.

– Что?

– Эксперимент. Ты говорила, комиссия?

– Ну?

– Альтернативная служба.

– Да, это тогда в новостях везде было. Я все хотела вспомнить, да никак. Служба-служба. Я ведь даже спрашивала тебя как-то, что это значит, и ты рассказал, но я не поняла, как обычно, притворилась только.

– Это ничего, дружок. Теперь у нас времени довольно. Что ты не поняла?

– Нет, давай сначала. Толку, что я сейчас буду тебе плести…

– Ну ты говоришь, в новостях. Что там было?

– Не помню я. Показывали детей, вроде как в больнице они работали. Но чего, зачем, я так и не поняла.

– Ну смотри: есть у нас армия. В восемнадцать лет будь добр – отдай долг родине. Но желающих поди поищи. Тогда ведь и родина как будто уже не та стала, значит, и все долги вроде списались, и на востоке беда. Загнанные в угол матери хитрее черта в этих делах: как откосить, кому дать на лапу, чтобы нарисовали белый билет. Так и вышло, что по призыву стало все меньше ребятишек. В общем, назрел вопрос.

– Так давно бы сделали, чтобы только по желанию все ходили служить. А то я не знаю…

– Если бы все было так просто, Муся. Регулярная армия – дело важное и необходимое. Но сама понимаешь…

– Что делать-то надо было?

– Если в общих чертах, нам поручили организовать порядок, при котором у детей была бы возможность вместо армии помогать здесь, на каких-нибудь невоенных рабочих местах.

– Как больница?

– Да, например, в больницах, на почтах, в домах для пожилых…

– Там, где никто работать не хочет?

– Что ты сегодня, как язва? Да, работа непростая, но жизненно необходимая. И как по мне, куда более полезная, чем подметание плаца. Я когда понял, о чем речь, сильно в эту историю поверил, дружок. Тут же сразу две задачи: ребят освободить от этой подлой необходимости бегать от армии и помочь стране рабочими руками. Как ни глянь – благодать.

– Это как получается? Не хочешь служить, а дальше что? Бумажку пишешь – и все? Но ты же сам сказал, что армия…

– Да, тут и начинаются первые препоны, Муся. Предполагалось, что для замены обязательной военной службы на вот эту вот альтернативную нужно обосновать, что именно тебе не позволяет служить, как все.

– А вот не хочу я просто, какое еще нужно объяснение?

– Смешная ты. Как будто в другое время и в другой стране выросла. Или что, совсем тебя растлили капиталисты?

– Ничего смешного! Я правда не понимаю, а ты издеваешься только…

– Не дуйся. Не хочу – это не про армию. Тут причина нужна. И самой главной причиной посчитали убеждения, в первую очередь, конечно, религиозные. Помнишь книжку, ты ее Аленке подарила на двенадцать лет?

– Есенина?

– Нет, тонкую такую, мягкая обложка…

– А, да. А что с ней? Вроде ничего такого.

– Ты читала?

– Ну пролистала.

– Там как раз история была о людях таких, меннонитах. Это такие христиане.

– Не православные?

– Нет, православие – это распространенная вера и вроде как официальная. А этих немного было, и они больше как наши кержаки, не особенно их церковь жаловала.

– Раскольники, что ли?

– Вроде того. Им их вера не позволяла не то что убивать людей, а даже присягать кому-то, бить людей и просто браться за ружье. И вот они, например, если бы принимали участие в нашем эксперименте, могли бы написать бумажку, вроде того что: «Я – меннонит, у меня такие-то убеждения, поэтому я не могу служить в армии, прошу заменить…» – и далее по тексту, поняла?

– Ну да. А почему эксперимент? Это только в Горьком было?

– Да, в Нижегородской тогда уже области. Говорю, это местная инициатива.

– Опять вас использовали? Как в девяносто шестом.

– А что в девяносто шестом? Тогда каждый свой выбор делал. И если занят реальной работой, а не перекладыванием бумажек, то хочешь не хочешь, а вмажешься…

– Я как-то смогла жизнь прожить и…

– Муся, ты – полковник бывшей советской, новой российской армии?

– Нет, но я тоже не девочка, складом заведовала в свое время. Или ты думаешь, что это игрушки и только ты один серьезной работой занят?

– Прости. Но ты иногда просто невыносима, честное слово.

– Голова. Извини, да. Куда мне, обыкновенной продавщице, до ваших дел…

– Дружок, ох, я не хотел… Может, и правда, лучше тебе поспать. До ужина час. Подремли пока. Тем более что скоро, уже совсем скоро…

Пятнадцать минут. Нет, уже шестнадцать минут прошло с того времени, когда они с Эдиком должны были встретиться, и Аленка устала раздраженно ворошить носком лаковой балетки паклю выгоревшей травы, ушла в тень, присела на сваленные друг на друга бетонные блоки под тополями. Непонятно, откуда они взялись здесь, возле футбольного поля на школьном дворе, и для свиданий это место не самое очевидное, но именно здесь чуть больше года назад Аленка и познакомилась с Эдиком.

Был июль, никакой школы, и Аленка помогала Бабуле, торговала простынями на лотке у дороги. В округе все ее знали, не обижали, а с небольшой зарплаты можно было копить на новую одежду к сентябрю и на косметику. Но вместе с суммой в копилке росла и непонятная тоска. Особенно ближе к ночи такое накатывало чувство, как в летнем лагере посреди смены, только скучать, кажется, было не по кому. Мама и папа рядом, дом и друзья, а все равно, будто не хватает чего-то. Или кого-то.

Верочка тоже выросла, и случалось даже, что мама по вечерам бегала по всему району в поисках загулявшейся младшей дочки. И если Аленка всегда ходила парой с одной из сменявших друг друга одноклассниц, то младшие сбивались в кучки человек по десять – пятнадцать и кочевали эдаким табором по дворам, не закрытым от посторонних территориям детских садов и школ. Там они слушали музыку с телефона, пели, некоторые даже пробовали курить. Внутри компашек сами собой зарождались романтические отношения, не длившиеся, как правило, дольше сезона, но вполне себе всерьез ранившие детские сердечки. Так и вышло, что именно Верочка нашла для Аленки подходящую партию.

В тот день из всей компании остались только они с парой подружек. Так бывает, когда перед длинными выходными родители забирают с собой молодняк на дачи и в деревни. Этого не избежать, как не избежать и неимоверной скуки, вызванной такими отъездами. Делать становится вовсе нечего, и приходится ухищряться, выдумывать занятия на жаркий, пустой день. Так девчонки, решившие не сопротивляться попутному ветру, оказались возле стихийной футбольной площадки, возникшей на месте солнечной лужайки. Наудачу там же нашли и чрезвычайно удобные бетонные плиты, на которых можно было сидеть, свесив ножки и отхлебывая по очереди из двухлитровой бутылки апельсиновой «Фиесты». И даже зрелище не заставило себя ждать: между ворот материализовались два незнакомых парня с мячом и телефоном, из динамика которого с хрипами вырывались голоса то Цоя, то Хоя. Девчонки сначала похихикивали в кулачок, наблюдая за неловкими финтами «футболистов», но потом газировка ударила в мозг, и сдерживать смех стало вовсе невозможно. Конечно, тройку хохочущих дурочек на горе тут же заметили с поля, но не стали обзывать или высмеивать в ответ, а пригласили присоединиться к игре. Девочки решили не отказываться и не пожалели. Для роли потенциальных кавалеров девятиклассники были, конечно, староваты, но Верочка сразу решила рассказать о них сестре, у которой, кажется, за все ее пятнадцать лет ни разу и отношений-то не было. Может, хоть теперь повезет ей, несчастной.

Верочка дождаться не могла, когда сестра вернется с работы, чтобы за ужином рассказать ей о встрече с новыми мальчиками, и очень обрадовалась, что Аленка, выслушав историю, первая спросила:

– Познакомишь?

Договорились на понедельник, и только тогда Верочка поняла, что не знает ни номера школы парней, ни адресов, ни того, живут ли они в их микрорайоне или оказались тут случайно и ненадолго. Даже имен возможных женихов сестры неудачливая сваха не знала, потому что слова, с которым мальчишки обращались друг к другу, мало напоминали человеческие имена. Если только какие-то смекалистые мамушки не объединили усилия и не назвали детей Шифер и Земеля.

Верочка держалась молодцом вплоть до самого дня икс, но, видимо, ее выдала потаенная печаль в глазах, и у Аленки возникли вопросы. Скрывать что-либо было бессмысленно. Но старшая сестра не огорчилась – наоборот, такой неожиданный авантюрный компонент на пути поиска любви только добавил грядущему приключению остроты и азарта. Это было уже не свидание, это была охота. Как полагается любому охотнику, Аленка подобрала подходящую одежду и намазала лицо в соответствии со своими представлениями о прекрасном. И когда губы, глаза и топ-сеточка оказались на своих местах, девочки выступили в предполагаемый ареал обитания дичи.

Сомнения были, их не могло не быть. Время шло, и в упаковке леденцов «Бон-Пари» оставалось сначала все меньше вкусных карамелек, потом все меньше карамелек вообще. Когда на дне пакетика осталась последняя конфета, апельсиновая, Аленка начала жалеть, что потратила столько времени, выправляя из прически две передние прядки, которые теперь от жары и нервного тормошения напоминали бабулину вермишель, сдобренную подсолнечным маслом. Еще бы, глупо было надеяться на то, что событие, никогда ранее не наблюдавшееся в этой местности, повторится, тем более в такой короткий период.

Девочки честно загадали, что, если по дороге мимо площадки пройдут пятнадцать женщин, а парни так и не появятся, они бросят эту нелепую затею со свиданием, наконец выкинут прозрачные фантики и купят простой воды: пить хотелось нестерпимо. Но как только двенадцатая тетенька протащила мимо них на поводке заросшую до неузнаваемости собачонку, сзади раздалось:

– О, привет! Гуляете?

Так и теперь Аленка не услышала, как Шифер, оказавшийся впоследствии Эдиком, подошел сзади, положил руку ей на плечо и привлек к себе для поцелуя:

– Гуляешь?

– Ты чего! Я уже полчаса здесь торчу, мы же опоздаем! – Аленка сбросила его руку.

Эдик схватил ее за плечи и резко развернул лицом к себе.

– Ну ты чего? Ты же знаешь, отец. И куда спешить?

– Рынок до трех. А оттуда надо в больницу, твоя мама хотела…

– А, точно. – Эдик отпустил Аленку, вытряхнул из мягкой пачки сигарету и, несколько раз вхолостую чиркнув зажигалкой, прикурил-таки. – Не ссы, успеем, – выдохнул дым Аленке в лицо, дернул за руку. – Ну пойдем, че застыла?

Русские любят говорить: человек предполагает, а располагает Господь. И в том есть правда. Но иногда грешным делом кажется, что чем сильнее заботит тебя какое-то дело, тем скорее все против тебя обернется. Как ждал я и боялся этого дня, как торопил, вопреки наущению отца, свою кисть. То был грех мой, но работал я добросовестно, по целым дням не спускался с лесов, до страшной боли в спине, от которой, казалось, и двинуться невозможно. Я много раз представлял себе этот день, я накопил достаточно для того, чтобы не выглядеть совершенно неимущим в глазах будущего тестя и невесты. С четырнадцати лет я с отцовского дозволения брал на расходы четверть от стоимости своих проданных изделий, а резные шкатулки, подставки и расписную утварь покупали неплохо. Сперва копил, как и многие мальчишки, на коня, но скоро передумал и понял, на что пойдут мои деньги. Не состояние, но на кольцо и оплату части свадебных церемоний хватило бы. У меня был родительский дом, в который я мог привести жену, а со временем мы непременно обзавелись бы отдельным жильем. Главное, что у меня есть дело, я уже мастер и от начала и до конца знаю работу свою. А если есть дело, то и остальное приложится. Но волею Господа жизнь моя так повернулась, что и по сегодняшний день я не нахожу ответа на горький вопрос: чем прогневал Тебя? За что Ты послал мне испытания, которые я не в силах был вынести? И почему после всего того, что я совершил, Ты сохранил мне жизнь?

Пейзаж мой на плафоне одного из павильонов летней резиденции хана был почти завершен. Его оставалось только покрыть лаком для защиты от солнца и влаги, а это значило, что настал тот самый день сватовства. Накладывая последние штрихи, я обретался мыслями не здесь, на деревянных лесах, а напротив родителей Евы, наряженный в накрахмаленную рубаху, подпоясанный тем самым кожаным ремнем, что так давно подарил мне отец. Погруженный в грезы, я, оставляя работу свою, забыл о перемазанной в краске ладони и испачкал охрою нос. Заметил я это, только вернувшись домой, когда пятно на лице схватилось коркой и отмыть его стало не так просто. До вечерней молитвы оставалось около получаса, и я спешил оттереть краску водой и мылом, но терпел неудачу за неудачей. Керосин помог, но от него и от продолжительного трения кожа покраснела, как обожженная. Каким же увидят меня милая Ева и ее родители, если я сейчас же не приведу себя в порядок?

Ладно, лицо, должно быть, скоро перестанет быть таким красным, а аромат лаванды от свежей рубахи переборет керосин. Матушки не было, и я без спросу залез в сундук. Все перерыл в поисках своей воскресной одежды, вытряхнул на пол расшитые материны платья. Нет, хоть ты тресни! Растерянно поднялся, выглянул в окно и увидел брюки свои и рубашку, развешенные на просушку во дворе. Но не в обычном же костюме идти в такой особенный день? Из кучи когда-то аккуратно сложенного, а теперь скомканного белья вытянул отцовский пиджак, а за ним и все остальное. Ремень тоже нашел, но с огорчением обнаружил, что тот стал для меня невозможно короток.

Я и прежде слышал, что не вышел ростом по сравнению со своими предками, но до конца понял это только теперь: застегнув свободные в поясе брюки, я увидел волны складок на штанинах от колен и до ступней. Подвернул края вовнутрь на четыре пальца – пойдет. В пиджаке я и вовсе утонул, поэтому решил, что будет довольно и одной рубашки, которая села очень даже прилично, немного только пузырилась на животе, заправленная под широкий отцовский ремень. Запихнул в сундук остатки одежды, дав себе обещание разобрать все, когда вернусь, и побежал в молельный дом.

Сперва я решил, что лучше всего поймать родителей Евы после службы. На улице как-то сподручнее говорить о таких вещах, а потом – как пойдет. Или нет? Лучше прийти к ним, постучать, собрать всех в одной из комнат, и братья ее, так уж и быть, пусть тоже послушают. Нет. Это как-то неловко. Вдруг после службы ее отец не сразу пойдет домой. Или я постучусь, а мне не откроют. В итоге успокоился на том, что лучше всего подбирать краски по ходу письма: да поможет мне Бог!

Из-за задержки с выбором наряда я, конечно, не успел занять свое привычное место поближе к семейству Шмидт. Опустился на свежеструганную скамью рядом с герром Фрезе, он кивнул мне с нестираемой улыбкой – славный старик. Беленькую головку Евы было вовсе не разглядеть, и я погрузился в молитву, искреннюю и глубокую. За биением собственного сердца не услышал, как пастор закончил проповедь. Сегодня его благословение звучало особенно, и я, вдохновленный, вытянулся и расправил наконец плечи, когда на затылок мне легла тяжелая ладонь: отец осматривал меня придирчиво, как свежую роспись.

– Болван! – Он втянул носом воздух, сморщился и повернулся к выходу. Поспешившая за ним матушка замерла на пороге:

– Дорогой, ты зачем надел отцовские брюки? Пойдем на воздух, а то раскраснелся весь.

Святые угодники! Я и вправду был болван, что решил в таком виде просить руки Евы. Краснорожий вонючий болван в чужих штанах.

Так я и стоял, как выточенная из дерева статуя Девы Марии, когда по щеке меня погладила легкая улыбка милой моей Евы, под руку с матерью выходившей из молельного дома. Она не могла знать о моем намерении, но, чуткая и внимательная, будто сама догадалась, умница. Герр Шмидт следовал за ними, как суровый страж со старинных маргиналий. Повинуясь неведомой силе, я вышел вслед за семейством. Вот он, идеальный момент! Осталось только подойти к ним, сперва поприветствовать, конечно, а потом…

Все слова, которые я копил, оттачивал за бесконечный месяц разлуки с любимой, как горох, рассыпались и затерялись на пыльной песчаной дороге. Ладно, пусть они идут вперед, решил я, нагнать всегда успею. Только вспомню, что я должен сказать. Вот так, например:

– Добрый вечер, герр Шмидт! Фрау Шмидт, вашу ручку! Я, как вам известно, сын художника Янцена…

Идиот! Конечно, им известно. Надо просто:

– Здравствуйте! Я хочу жениться на вашей дочери. Можно?

Шайзе, прости Господи. И взбредет же в голову такая дурь.

Так, за мучительными словесными пятнашками, и пришел к дому Шмидтов, опустошенный, как бурдюк бедуина. Увидев двух всадников у овечьей изгороди, подумал было, что от переживаний вовсе лишился рассудка. Лошади под ними были не меннонитские, а местные, поджарые и сухие. На головах наездников восседали гнезда тюрбанов.

Герр Шмидт, по-видимому, не меньше меня удивленный приездом гостей, дождался, пока они спешатся, и проводил их в дом. Я рванул с места и, стараясь не растревожить лошадей сбитым своим дыханием, замер под окнами первого этажа, прислушиваясь. Мужчина в тюрбане обратился к герру Шмидту по-узбекски. Я прислушался и понял, что он просит женщин уйти. Герр Шмидт отозвался:

– Добрый вечер. Пожалуйста, скажите, кто вы?

– Потом. Пусть сначала женщины уйдут.

Судя по послышавшимся гулким шагам, хозяин дома уступил гостям.

– Ну, говорите. – Голос герра Шмидта не выдавал беспокойства.

– Мы от Сулейман-паши. Он здесь большой человек. Он хочет жениться на твоей дочери. Приготовь ее и привези утром во дворец хана, он будет там.

– Спасибо, конечно, но этому не бывать. Ваш Сулейман – иноверец. Наверняка немало душ загубил. Пусть крестится и прощения заслужит у Господа. Тогда, может, поговорим.

– Э, ты дерзкий отец! Так не будет. Неужели не знаешь, что нет бога, кроме Аллаха? Отдай дочь! – Что-то звякнуло, будто вилкой о нож.

– Я свое слово сказал. Убирайтесь и передайте его своему паше.

– Зря ты, отец, ой зря! Сулейман-паша богатый выкуп даст за девку.

– А будешь не согласен – так ведь он сам ее возьмет, и останешься ты ни с чем, – вступил второй гость, не сказавший до этого ни слова.

– Вон! – Герр Шмидт прогрохотал шагами до двери, распахнул ее и замер в проеме, указывая пришельцам на лошадей, поедавших сено из овечьих яслей. – Вон! Убирайтесь!

«Тюрбаны» вскочили в стремена и унеслись, остро присвистывая. Я оставался еще какое-то время под окном, боясь, что меня обнаружат теперь. В комнате дома Шмидтов затопали, заплакали, а потом и вовсе завыли. Хозяин, так и не переменив сурового тона, успокаивал:

– Хватит реветь! Хан не просто так защитил и пустил нас в свои сады. Я завтра утром пойду во дворец, один, и расскажу ему об этих наглецах. Ну полно вам, все будет, все будет…

Даже будь я таким болваном, как говорит мой отец, понял бы, что теперь не время для сватовства. Тем более что все сегодня против меня. Странное дело, но чем дальше уходил я от дома Шмидтов, тем радостнее глядел и выше поднимал склоненную голову. Нелегкое дело мое можно отложить до завтра. За Еву и ее семью даже мысли не было тревожиться: герр Шмидт был тверд в каждом слове, а просвещенный хан непременно защитит и не позволит свершиться беззаконию. Так разошелся в ликовании души, что не заметил, как, подходя к мастерской, в потухающих сумерках начал напевать пасхальные гимны.

Отец встретил меня привычным односложным ругательством и махнул рукой в сторону павильона, где я сегодня закончил роспись плафона. Я возразил, что матушка, должно быть, ждет нас к ужину, а работу лучше будет видно при дневном свете, но отец замотал головой и двинулся по остывающей тропе туда, где белели стены резиденции.

Внутри, подняв голову к потолку, он долго разглядывал мою мельницу, еще более печальную и одинокую в красноватом пустынном свете. Закончив осмотр, отец кивнул и коротко бросил: «Gut». На большее я и рассчитывать не мог. Окрыленный похвалой, за ужином я представлял, как завтра после вечерней службы приду к Шмидтам и…

– Сырники.

– Ты же вроде любила?

– Конечно, любила. На домашнем твороге пополам с творожной массой, чего не любить? А это – одна манка.

– Все равно надо покушать.

– Зачем, Петенька?

– Чтобы…

– Скажешь, чтобы жить?

– Так и скажу.

– Не могу больше.

– Не дури. Ты просто не понимаешь, от чего отказываешься.

– Какой ты занудливый, правильный, сил нет. А я живу одними с тобой разговорами. Что, кроме них? Сырники эти?

– Много, много всего, Муся, но, правда, если возьмусь объяснять, ты только обозлишься. Все-таки ты не спеши.

– А ты? Если б могла, я разве не повалилась бы тебе в ноженьки? Не молила бы не спешить, побыть здесь еще хоть немного?

– Ну я же не сам, а, как говорят, по естественным причинам.

– Скажешь, умирать в шестьдесят лет – это естественно?

– Умирать – в принципе естественно. Но я понимаю, не заводись. Я же не сам, это сердце.

– Хорошее дело, сердце! Пожалел бы себя, может, и не…

– Ты же знаешь, дружок, какое тут сослагательное наклонение. И я теперь, разобравшись, вижу, что никак по-другому. Я в работу комиссии по альтернативной службе ввязался по приказу, а остался по внутреннему чувству, от ощущения, что это правильно. И чем дальше, тем сильнее в том убеждался.

– Вспомнил все-таки?

– Да. Как ты сказала про комиссию… Помнишь, тогда еще по средам нам поставили заседания в два часа, и я перестал приходить обедать домой?

– Ага, я термосок тебе собирала. Это в две тысячи втором году?

– В первом. Меня летом еще позвали, нужно было к октябрю, к осеннему призыву, успеть все документы сладить, проследить, как положено. Только никто не знал, как и что следует делать. Все больше по прошлому опыту и по наитию. Это же так и называлось: «создание механизмов прохождения альтернативной гражданской службы», понимаешь? Механизмов. Мы и были как кулибины или левши, все пыхтели, тужились над этими механизмами. И думалось мне тогда, что вот она, как мы и хотели, народная, низовая инициатива. Тут же фонды все эти постарались, миротворцы, матери солдатские и прочее. И сперва все неплохо выходило.

Двадцать одна штука в итоге набралась альтернативщиков. По призыву девять, и дальше по два, по три. Я особенно сошелся с Женькой Мезенским и с Володей Архиповым. Такие они азартные, умом подвижные, обаятельные парни. Оба успели отучиться, Володя – в Лобачевского, Женька – в Сормовском техникуме. Мы с ними иногда подолгу болтали про жизнь, про все. Они сначала меня робко так по имени-отчеству звали, потом – товарищем полковником, а под конец уже просто батей.

Договорились с Первой градской, всех по отделениям расписали, все при деле. Да, работа нелегкая, не всегда чистая. Но ведь то человек. И разве чище, лежа на полу опустевшей многоэтажки, где ни окон, ни, порой, потолка даже нет, выцеливать такого же, как ты, парня в доме напротив?

– Ужасы какие говоришь. Сравниваешь еще. Я диву даюсь, что так мало мальчишек к вам пошло. Двадцать человек – это со всей-то области? Подумаешь, утки. Я безо всякой службы столько простыней перестирала.

– Это ты – взрослая женщина, дружок, ответственная, не зря столько лет при кассе с чужими деньгами простояла. А они – дети. В уходе за больными ни подвига, ни романтики. Это раз, но это не главное. Там вообще все было очень непросто с поступлением на АГС. Куча бумажек, комиссия. Газеты ругались, писали, что такие условия годятся разве что для пацифистов-фанатиков.

– Дурачки глупые.

– Да ладно тебе. Я в чем-то понимаю даже. Молодому же что дороже всего? Время. А срок прохождения АГС больше был. Они и думали: откошу, а не получится, отстреляюсь по-быстрому, будет зато чем во дворе козырять.

Хорошо хоть столько набрали. Я как увидел их на протокольном визите в Первую градскую, поразился. Картинка! Высокие, в халатах и колпаках этих, чистые, улыбаются. Даже когда отставали от нас телевизионщики – а их приходилось терпеть, – наедине мальчики были судьбой своей довольны. Я сначала допытывался у Женьки: мол, давай, как на духу, рассказывай, каково тебе служить. А он смотрит удивленно: «Зачем такие вопросы, товарищ полковник? Как будто хоть раз я вам соврал. Говорю, хорошо, значит – все хорошо».

А что, Мусь? Молодость. Им на ровном месте повод для шутки и почва для оптимизма. Мыть деда на операцию – не повинность, а приключение. Такие ребята в нашу юность строили целые микрорайоны в Горьком и не боялись. И могли бы столько еще сотворить на живой этой энергии. И эти, и те, что в Чечне остались, и те, что из Афгана вернулись без башки.

– Ты так говоришь хорошо, но все как будто о беде.

– А потому что так и есть, дружок. И не в том беда, что не вышло у нас ничего с нашим экспериментом. А в том, что какое-то время все так ладно получалось. Так хорошо все двигалось, что я поверил вовсе в дело, и в успех его, и в абсолютное благо, в то последнее благо, которое сам сотворить могу, как раз под самый конец. И выйдет, что вроде как и не зря землю топтал. Я должен был…

– Чего тебе не хватало, я никак не пойму? Просто жили, да. Но квартира – три комнаты, и дача. Ну не срослось с детками, но и это прошло. Чего не выйти на пенсию, как путные люди? Чего не заняться землей? Да хоть бы даже собаку завел. И ладно бы лодырь-забулдыга, так офицер! Достойная жизнь. Что надо еще?

– Не знаю, дружок. Ты прости меня. И правда, все было у нас. Но я сам для себя никогда не был достаточно хорош, и все мне казалось, что своего большого дела я за всю жизнь так и не сделал.

– Я ж не просила с тебя ничего! А кому еще ты что должен был? Генералам своим?

– Ну нет, конечно. Но так уж нас растили, на примерах великих людей, полководцев и ученых, и в детстве еще думал я, как славно было бы остаться в истории, на страницах учебников и книг. Повзрослел и расхотел в учебники, но все равно так жаждал быть важным, полезным для своей страны.

– Для какой страны? Для Союза? Так его нет давно.

– Союза нет, а страна-то никуда не делась. Я ее за свою жизнь с разных сторон посмотрел, всякую ее видел, но не утратил к ней сыновней привязанности. И думается, что именно отсюда, из этой привязанности, и стремление мое к почве, к труду на земле, маленький наш с тобой, толком не обжитый дом, который мне до сих пор жаль. Отсюда же, как мне кажется, и любовь к чужим детям как к собственным, желание помогать соседям, коллегам и прохожим. Это моя родина, и я за нее отвечаю, так я думал.

– Тебя бы, Петенька, да в генсеки с твоими-то речами. Уж как разошелся. Да только нету тебя больше, Петя. И теперь ты не то что за родину за свою не ответишь, ты даже мусор вынести не сможешь.

– Ну зачем ты так. Я просто хотел быть полезным, что в этом дурного? Я после первого инфаркта в двухтысячном особенно это прочувствовал – и понял, что надо спешить…

– Да уж. Тогда еще надо было задуматься тебе, как бы себя поберечь.

– Может, и так, Муся. Но со мной как вышло, так и вышло. В одном ты права, дружок: себя надо беречь, ешь сырники, сил набирайся, гостей жди.

– Каких гостей?

– К вечеру узнаешь. Поспи пока.

– Далеко еще? – Черные балетки Аленки покрылись толстенным слоем дорожной пыли, стали серо-бурыми, прилипли к ступням.

– Ты сама не захотела ехать с пересадкой. – Видно было, что Эдик тоже устал. Еще бы: плюс тридцать один, и вода в бутылке из-под колы давно закончилась.

– У меня денег только на обратный автобус. Для себя.

Мимо прогрохотала фура. Теперь уж точно вечером придется эту пыль вымывать не только из обуви, но и из носа, ушей, отовсюду.

– Так и у меня! Но я ж говорю, сейчас порешаем. – Эдик подпрыгнул, отчего рюкзак на его спине металлически звякнул содержимым.

– Это тебе на дорогу. И на сланцы.

– Да, но там получится сильно больше, увидишь. Я хард брал за пятьсот, с рук, но он у меня и года не пробыл. Сотни три дадут. И видюха была полторы. Считай, косарь плюс. Остальное, да, по мелочи, но тоже сотен на пять выйдет.

Дорога пошла направо, и вскоре чуть внизу показался забор базы. Раньше продать и купить запчасти для компьютера можно было недалеко от дома, на Бурнаковском развале, где восточные торговцы беззастенчиво предлагали молодежи среди прочих товаров насвай и «чего еще». Но в прошлом году рынок снесли, и теперь за «железом» приходилось ездить через весь город.

– Ты прям уверен, что не влетит? – Аленка оглядывалась, высматривая колонку или хотя бы бочку с квасом. Почем сейчас маленький стаканчик? Раньше был пять рублей.

– Да я вернусь и куплю видюху в сто раз круче. Отец и не узнает ничего, ему комп без надобности. А все остальное я покупал на свои, на мамины, в смысле.

– Которые ты тогда с карточки снял?

– Да она не в обиде, проехали. Сама напилась, как эта самая, не помнит ничего.

– Ты ей так и не сказал?

Эдик надулся и нарочно стал поднимать ногами пылевые тучи.

– Эд, ты не сказал матери?

– Да нахрена? Нахрена ей деньги, а? Она все равно бы их пропила. А мне в дело. Вот, пригодились, видишь! Мне два дня что-то есть надо, пока не доедем до этого, как его там?

– Сухуми?

– Да, до Сухума. И тапки. Там жара, я че туда, в резиновых сапогах поеду? А я вообще-то ей не чужой дядя. Могла бы и так дать, сама.

– Так она и хочет что-то тебе дать вроде.

– Васькины шорты? Очень смешно. Хахаль ее от водки опух, а я за ним донашивай? Если бы не такие дела, ни за что бы. Дядя Марк сказал, там каждый день зарплата. Так я в первый день новые портки куплю, а эти шорты сожгу. Или в бетоне утоплю.

– В каком бетоне? – В носу щекотало. Аленке хотелось чихнуть, но все никак не выходило.

– Ну чего ты такая тупая иногда? Отличница еще. Там же стройка, значит, и бетон есть.

– Понятно. Ой! – Попутная «Газель» не уступила иномарке, и та испугала Аленку визгом клаксона.

– Ты че, бояка. – Эдик притянул Аленку к себе. Он был прохладный от пота и очень липкий.

Аленка отстранилась, улыбаясь.

– Эд, мы же спросим у твоей мамы?

– О чем? – Эдик вытряхнул из пачки сигарету, оценил остаток и погрустнел.

– Ты же говорил, что мы можем спросить…

– А, это. Спрашивай, чего хочешь. Думаю, там она, тетка твоя.

– Не тетка. Я же говорила, соседка…

– Да неважно. Как зовут ее, знаешь?

– Ну да…

– Скажешь мамке, она там посмотрит.

До базы оставалось всего-то пройти между машин через раскаленный паркинг. Уже было видно железный киоск при входе, а за его окном-витриной – голубые бутылочки. Может, и правда, не жадничать, купить маленькую «Сарову»?

Эдик подумать не дал, схватил за запястье, потянул:

– Потом! Вот, гляди, сворачиваются.

И правда, часы на телефоне едва показали половину второго, а лотки базы уже выглядели опустевшими. Кое-где и вовсе было закрыто. Видимо, торговцы не выдержали жары.

Мимо прилавков на открытом воздухе Эдик проволок Аленку в павильоны, где было немного прохладнее, но пахло хлоркой и мокрым бетоном. Пол и правда выглядел сырым. Причина тому нашлась прямо за развалом с сантехникой: мальчишка лет двенадцати стоял в углу и орошал все вокруг себя из зажатого пальцем шланга. Никто из взрослых ему не мешал.

– Тут он! Вон, видишь. – Эдик ткнул загорелым пальцем в сторону мужика в шортах и черной майке-сеточке. Он, кажется, услышал и обернулся навстречу.

– А, шкет! – Мужик выплюнул окурок себе под ноги. – Надумал на новый процессор?

– Да я, это… Здрасте. – Эдик стащил с плеч рюкзак. Футболка под ним оказалась насквозь мокрой. – Я пока нет, вот вернусь из командировки. А сейчас, это, продать просто.

– Командировка? Вот те раз. Это какая?

Эдик вытаскивал и выкладывал свои железяки на прилавок прямо поверх покрытых полиэтиленом товаров – таких же плат, пропеллеров и коробок с DVD-дисками.

– На стройку поеду, в Абхазию. У бати друг позвал. Типа как разнорабочим.

– Ну, это дело хорошее. – Мужик по очереди разглядывал детали, щурясь на солнце: – Все мои, что ли? Да, помню эту. За сотку возьму.

– Так пятьсот же было.

– Было, да сплыло. Рынок!

– А эту? – Эдик протянул торговцу видеокарту.

– Триста – и по рукам.

– Да вы че! Полторы тыщи же! Давайте хоть половину!

– Иди поищи, кто тебе за это старье столько даст.

– Ну хоть пятьсот!

– Триста пятьдесят. Девчонке своей мороженое купишь. А это что? – Мужик кивнул на непрозрачный пакет, так и оставшийся в руках Эдика.

– Тут эти, кулеры, две планки оперативы, дисковод, не пишущий, и хард со старой машины еще. Возьмете кучей?

Мужик принял пакет, пошвырялся, сморщился:

– Не, неликвид. Это хлам, шкет, никому это не надо, выкинь. Итого выходит триста пятьдесят с меня, все так?

Эдик молчал, будто не слышал вопроса. Торговец отвернулся, достал из поясной сумки купюры, отсчитал:

– На! После командировки заходи. Как раз новые процы жду из Москвы.

– Ага. Это. Спасибо. – Эдик смял купюры и сунул в задний карман джинсов. – До свидания.

Размахивая пакетом, Эдик пролетел мимо рядов с такими же компьютерными деталями, дисками, закрытого киоска с музыкой, мучительно пахнущего жареным мясом лотка с шаурмой.

– Урод жадный! – Он раскручивал пакет, держа за ручки. – Он же карточку сейчас поставит за косарь. И купят!

– И чего теперь? На сланцы этого, может, и хватит…

– Заткнись ты! Думаешь, я тупой? – Эдик остановился и замахнулся пакетом.

Аленка отскочила в сторону, едва не врезавшись в колонну из автомобильных покрышек:

– Ты чего!

Эдик подошел к ней и на этот раз уже прицельно резким движением ударил по спине. От неожиданности Аленка потеряла равновесие и упала в пыль, коленки отозвались забытым ощущением горячего асфальта под свежими ссадинами.

– А нечего умную из себя строить. – Эдик как-то сразу успокоился и теперь почти улыбался, протягивая ей свободную руку.

Аленка смотрела на него с ужасом. Ее раньше никто не бил, если не считать странной истории, когда в детстве за ними с Верочкой увязались незнакомые мальчишки, решившие, что кидаться камнями – это весело. В тот раз было не столько больно, сколько обидно и страшно от невозможности скрыться от преследователей даже в собственном дворе. Но те дети были чужими, их было легко ненавидеть, на них можно было без зазрения совести пожаловаться маме или даже набраться смелости и пойти в милицию. Но Эдик был свой, немного неловкий, но ласковый, особенно в те дни, когда удавалось утащить его подальше от компьютера. Он очень смешно шутил и знал много анекдотов, а однажды в конце апреля соврал Аленке, что заболел, а сам тайком дежурил на платной автостоянке, чтобы заработать ей на подарок ко дню рождения. Играя на стареньком фортепиано с западающей «ре» второй октавы, он вытягивал шею так, будто на нем не футболка, а концертная рубашка с жестким воротником, отчего хотелось немедленно обнять его и долго гладить по мышиным волосам, как маленького. Аленка не могла всерьез желать ему зла, не говоря о том, чтобы ударить в ответ. Она и не знала, как нужно бить.

Когда ей было пять, отец отвел ее в дом культуры, чтобы записать в секцию ушу, но ему отказали, велели возвращаться не раньше чем через два года. Тогда, недолго думая, папа определил ее в танцевальный кружок, где девочкам безжалостно тянули ноги в разные стороны и заставляли изображать пингвинов под песню ВИА «Аккорд». Но знания, полученные на танцах, едва ли могли помочь теперь, когда Аленка смотрела снизу вверх на Эдика, на руку его с обкусанными ногтями, на пыль, оседающую вокруг. Аленка протянула ладонь и позволила поднять себя. Она отряхнулась и молча поплелась за Эдиком.

База оставалась позади, дальше – обратная дорога по обочине под открытым солнцем.

– Ладно. – Эдик раскрутил пакет с отвергнутыми продавцом компьютерными деталями так сильно, что тот, отпущенный в свободный полет, поднялся выше крыш павильонов, выше деревьев и грохотнул об асфальт, разбрызгивая осколки пластика. – Будешь мороженое?

– А как же?..

– Не ссы в трусы, что-нибудь придумаем.

Десяток конников влетели в сады еще до того, как в колонии прокричал первый петух. Они сразу направились к заведомо известному двору, хлопнули незапертой дверью дома Шмидтов. Трое прошли к женским спальням и, не обращая внимания на мольбы и плач, утащили с собой Еву. Остальные охраняли вход, не давая герру Шмидту выйти из дому до тех пор, пока похитители не оседлают коней. Обессиленный криком и бесплодными угрозами, плотник рухнул во взрытую конскими копытами пыль.

Через полчаса вся община, сонная и сердитая, стояла на площади, ожидая возвращения герра Шмидта из дворца хана. Я, конечно, тоже пришел среди первых, и хуже ничего не было этого нелепого топтания на месте. Хотелось рвануть по следу проклятых иноверцев, молотить кулаками воздух, пинать камни. Хороша вышла обещанная земля, где не то что Господа нет, вопреки болтовне безумного Эппа, а вообще ничего нет, самой земли и то немного! В сердцах опустился на колени и шлепнул песок раскрытой ладонью, но тут же поймал на себе взгляд пастора.

Еще издали по опущенным плечам возвращавшегося герра Шмидта община поняла, что в этот раз получить заступничества хана не вышло. Едва размыкая губы, плотник пересказал разговор во дворце, не обещавший даже надежды. В толпе возмущались:

– Так и сказал: у вас свой закон, а у нас свой? Они не наш закон нарушили, а Божий! Фройляйн Ева не овца, чтобы уводить ее со двора.

И от каждого слова все сильнее жгло меня грешное чувство, дикое, варварское. То, что заставило пастуха Отто схватить свой посох в тот день. И оно нашло выход через уста мои.

Перебив старших, я закричал, срывая голос, что мы не можем этого так оставить, что мы должны найти этого проклятого пашу и вернуть Еву домой, что я еще вчера, да и задолго до этого, слышите, хотел просить руки ее и жизни своей без нее не вижу. «Братья, помогите! Господь не оставит нас! Он видит, на чьей стороне правда. Братья?»

Площадь замолкла, глядя на меня, как на взбеленившуюся клячу. Я видел каждого по отдельности, как под увеличительным стеклом. Фрау Шмидт прикрывала лицо расшитым платком, дрожала испуганно. Мой отец смотрел из-под насупленных бровей, и по губам его я прочитал обращенное ко мне: «Болван». Старый Фрезе воззрился на пастора, ожидая, чтобы он сказал свое слово. И пастор сказал:

– Братья и сестры! И вы, юноша. Горе ваше понятно мне, и Господь, будьте уверены, плачет сегодня вместе с вами. Конечно, Он не оставит нас. Для всех, кто с достоинством и чистым сердцем выдержит все испытания этой грешной жизни, Он приготовил злачные пастбища и вечную благодать. Не оскверняйте душу свою гневом, не берите в руки оружия и не причиняйте боли ближнему, и воздастся вам. Ибо сказано в писании…

– Фройляйн Ева, моя Ева, будет замужем за иноверцем! Она не сможет ходить в молельный дом и жить так, как подобает меннонитке, как можно…

– Юноша, уймите дерзость свою! Так и до греха недалеко, – к сладостной скорби в голосе пастора прибавилась сердитая нота. – Нам жаль молодой Евы, но, видимо, такова ее доля. Не всем из нас достаются равные испытания, но каждому дается по силам его. Что можем мы, смертные, противопоставить Его замыслу?

– Все, мы все должны пойти во дворец и просить за фройляйн Еву! – я бегал глазами по толпе, но никто не смотрел на меня, все, как во время проповеди, повернулись к пастору и склонили головы.

Все, кроме герра Шмидта. Откашлявшись, он сказал:

– Даже если вся община переедет во дворец, хан не может приказать паше отдать невесту. Это их дикие законы. А явись мы сами к Сулейману, думаешь, нас там слушать станут? Зарежут, как баранов, и все дела.

– И то верно. Дела. – Услышав голос отца, я поперхнулся. – Разболтались. Дела не ждут.

И толпа, будто разбуженная его скрипучим голосом, зашевелилась. Первым от собрания шаткой походкой отделился старый Фрезе, а вслед за ним в одно мгновение рассыпалась и вся община.

Отец дернул меня за ворот рубахи, дождался, когда я подниму на него взгляд, и махнул в сторону белого павильона. В этот раз он не пошел со мной, но я и так знал, что должен сделать. Я отыскал широкую кисть, наполнил кювету и бережно, стараясь не расплескать ни капли, начал подниматься на леса, туда, где мне предстояло провести несколько часов, лежа на спине лицом в потолок. Я опустился на лопатки. Окруженная лазурью мельница трудилась и велела работать мне, Волга стремилась к Каспию, деревья и кустарники тянулись к солнцу, а я должен просто покрыть их лаком. Я взял кисть, окунул ее в вязкий состав, провел от верхнего угла ровную полосу. И еще одну, и еще одну, и еще. В месте касания кисти пейзаж становился глянцево-влажным.

Сначала я подумал, что это лаковые пары раздражают глаза и не дают больше видеть четких линий и границ, но потом понял, что плачу, как, бывало, в детстве, в радости веры заливался слезами на скамье молельного дома. Но теперь я был зол и бессилен в своей злобе. Я спустился и, повернувшись к арке, открывавшей вид на сады хана, попробовал помолиться. Господи, укроти мое сердце, не дай мне совершить греха, не дай… Господи, Ты же – любовь.

Я бормотал это, но сам не верил движениям собственного языка.

Нет. Любовь – это Ева.

Я сорвал с себя рабочую рубашку, вытер ею глаза и, как есть, в одних перемазанных краской брюках вылетел в тенистый дворик перед павильоном. Разума моего хватило тогда ровно настолько, чтобы заскочить домой и привязать к поясу кожаный кошель с деньгами, что я берег до свадьбы. Я не думал о том, для чего мне могут пригодиться сваленные в кучу русские, узбекские монеты и ассигнации, но это все, что оставалось у меня своего.

На подступах ко дворцу двое вооруженных стражей оглядели меня, как лекарь осматривает больную корову. Но я успел первым задать вопрос. Конечно, все, что я хотел знать, – это где находится дом Сулейман-паши. Стражники переглянулись и перекинулись словами на неизвестном мне языке. Один из них вытянул указательный палец:

– Эх, далеко, за стеной. В ту сторону иди, там спроси, куда дальше. Но лучше бы тебе взять коня.

Коней на нашем дворе не водилось. Мы не работали в поле, а для дальних переездов всегда брали лошадей у соседей за плату или посильную услугу. Солнце уже поднялось выше минарета, а в нашем молельном доме началось утреннее собрание, но ждать я не мог. Вернувшись в колонию, я начал метаться от одного двора к другому: никто не отзывался на мой стук. Взять без хозяйского дозволения лошадь значило украсть, нарушить заповедь. Но я же верну и заплачу, сколько требуется, потом, потом.

Порог конюшни дома Фрезе, где помимо старика жили два его сына с женами и детьми, я перешагивал, как в ледяную воду нырял. Пролетел в душную, пахнущую сеном темноту и наудачу отыскал в одной из клетей молодого жеребца. Конь смотрел на меня с вопросом, но поддался на ласку, вытянул бархатную морду и без капризов вышел на двор. Сняв с забора седло, я затянул ремни на упругом животе и с третьей попытки с Божьей помощью смог-таки оседлать коня. Молодец, хороший мальчик, я верну тебя сразу, как только закончу нелегкое дело мое.

За пределами ханских садов Хива пахнет прелыми абрикосами, нечистотами и пóтом – конским и человеческим. Несколько раз еще приходилось останавливать прохожих и спрашивать дорогу, но вот он, виден уже дом Сулейман-паши. По богатству он мог бы вызвать ревность не только у каждой из ханских резиденций, но и у самого дворца. Белоснежный, изрезанный в тонкое кружево камень, диковинные росписи, которые даже мой отец при своем мастерстве едва ли решился бы повторить.

Я спешился. Господи, я не хочу никому причинять вреда. Помоги мне незаметно вывести Еву живую и невредимую.

– Так и что за гости?

– Какая нетерпеливая.

– Да это ты вечно скажешь «а», а где «б»? Я до сих пор не добилась от тебя, в чем смысл этой вашей канители. И зачем оно тебе надо было?

– Что тебе непонятно?

– Петь, ну извини. Вот ты говоришь: надо себя беречь. А сам? Я потому и…

– Так я же не нарочно себя угробил. Так получилось. Ресурс вышел, металл устал, и конец.

– А если бы…

– Мусь, ну сколько можно! Я умер. Я давно умер. И никакого «если бы». Так бывает, что не одно, так другое. Вечно по смерти все спешат назначить единственного виновного, но это все ложь, утешение для совести живых. Так и здесь. Ты можешь злиться на старую или новую городскую власть, на генералов, на Москву, на чеченских боевиков, на весь народ советский и теперешний, какой он? Российский? Постсоветский? На себя можешь злиться, на Дуську и плутоватую продавщицу из гастронома, продавшую тебе ту несвежую рыбу, после которой меня полоскало три дня подряд. На природу, магнитные бури, производителя бензопилы, которой я по неосторожности распахал себе бедро за год до. На всю эту страну можешь злиться, на весь мир и на всех мыслимых и немыслимых богов. Тебе, вдове, это позволительно. Но что толку, дружок? Что толку от злости и поиска крайнего в деле непоправимом? Эксперимент, исход его – просто последняя капля.

– А если бы у вас получилось?

– Ну вот опять ты начинаешь! Не знаю, Мусь. Наверное, что-то другое бы непременно произошло. Рано или поздно. В этом поиске последнего обстоятельства есть какая-то жалкая попытка отрицания собственной смертности. Будто бы я Ахилл с единственным слабым местом. А я весь – пята. И ты.

– Да, я это чувствую. В молодости – нет. Лет до пятидесяти все казалось, что я – крепость. Понимаешь? Но потом эта хрупкость, она догоняет. И смерть внутри. Я сначала чувствовала у себя в сердце смерть, как у тебя. А потом еще и в голове. А теперь везде-везде, даже в пальцах.

– Вот. Но это не значит, что смерти не было, пока ты ее не замечала.

– Да.

– Ну ты чего потухла. Эй, Мусь!

– Не знаю. Вот она близко, смерть, а не берет меня. Почему?

– Мне кажется, это так же бесполезно угадывать, как и виноватых искать. В юности еще мечталось мне заиметь такой телевизор, который показывал бы мне все процессы моего тела. Съел я, допустим, скумбрию, а на экране можно не только весь путь ее движения разглядеть, но и узнать, какие вещества при этом в кровь попадают, какие процессы происходят и как они сказываются на моем здоровье. Я бы сутками от этого устройства не отходил, ел бы и смотрел телевизор. Ну вот, наконец-то ты улыбаешься.

– Дурачок ты, Петь. Выдумал сказку. Давай лучше про…

– Рассказать?

– А ты не уйдешь? Когда закончишь рассказывать?

– Нет, глупая. Куда я денусь теперь?

– Ну давай, что там? Вы набрали мальчишек в больницу, они работали и ныли, что тяжело.

– Не то чтобы ныли, это больше журналисты. А мальчишки работали. Но их все никак не могли оставить в покое.

– А чего и надо-то было? Все же по закону.

– По основному закону, да, по конституции. Но там, в конституции, не написано, сколько длится АГС, каким порядком, кого и кому на нее принимать. Много мелочей, Муся. Ты вот даже когда борщ варишь, все вроде бы ясно. А попроси тебя расписать каждое свое действие, так ведь целая монография выйдет. Так и законы. Всё учесть надо.

– Неужто кому-то помешали двадцать санитаришек?

– Ну это всё дела государственные. И не было еще согласия в молодой стране. Представь себе, у ребят без того труд не сахар. А еще каждый день по местным каналам новости, где говорят наперебой, что альтернативная служба незаконна и ребята обязаны к весеннему призыву явиться по повестке в военкоматы, а то, наоборот, кричат, что все в порядке, никуда идти не следует, нужно лишь сохранять спокойствие и продолжать работать в больнице. Новости – полбеды. А письма эти, из прокуратуры, из того же военного комиссариата, из милиции. Страшные, злые письма. Детям по двадцать лет, они сутками носятся по отделениям Первой градской, а им угрожают тюрьмой.

– За что?

– За уклонение от несения военной службы. Они же, по соображениям наших условных противников, должны были осенью еще в общем порядке отправиться, куда их Родина пошлет. А они скрываются.

– Все же знают, где они!

– Да, знают. Вся страна знает. И не только страна. К весне две тысячи второго года стали наезжать заграничные делегации. В основном отчего-то из Германии. У них там, как я понял, АГС давно существует, и никаких проблем с нею нет. Они и наших парней звали к себе, то ли в Кельн, то ли в Эссен, посмотреть, как у них все работает.

– И что, поехали?

– Это уж ты мне скажи, поехали или нет. При мне ничего дальше дипломатических реверансов не заходило.

– А ты? Ты почему не ушел сразу, как началось?

– Муся, это ведь только кажется, что до определенного момента какого-то все хорошо-хорошо, а потом – гром, молнии, и все резко становится плохо. На самом деле нет конкретного дня и часа, после которого все становится плохо, потому что плохо или, по крайней мере, не вполне хорошо – почти всегда. И люди алчные, жестокие, люди, намеренно способные обижать других, – они же всегда существуют. И даже если допустить, что вокруг тебя прямо сейчас нет таких людей, то это не значит, что кто-нибудь вдруг не сделает тебя несчастной ненароком, просто не заботясь о твоих чувствах, не замечая их за своими мыслями. Вот хоть бы я.

– Ты?

– Да, конечно. Что ж я, не человек? Ты ж сама можешь запросто вспомнить добрую сотню раз, когда я, не желая того, делал тебе больно.

– Ой, да чего уж теперь вспоминать. Я и сама иногда такую ерунду делала. Прости меня, Петенька.

– И ты меня. А ведь мы родные люди. Чего же тогда ждать от чужих?

– И все равно ничего у вас не вышло.

– Опять же, как сказать. В итоге-то закон они сделали.

– А мальчишки? Он им помог, закон этот?

– Не успел.

– Что с ними стало? Их же было человек двадцать, ты говоришь?

– Большая часть вышла из эксперимента. Восемь ребят остались, и Женька среди них. Поступили попутно в институт, и это защищало их от призыва.

– Это что, выходит? Они и работали, и учились?

– Да, согласен, тяжело, причем незаслуженно тяжело. Всю дорогу было у меня чувство, что мы обманули их. Но я ничего не мог сделать, понимаешь?

– Чего же ты тогда? Что случилось в тот последний день, там, в администрации?

– Тссс!

– Да не шикай ты на меня!

– Тише, дружок. Прислушайся. Узнаешь голос в коридоре?

Мама Эдика не сразу появилась в приемном покое. Пришлось ждать, без нее все равно никто не пустил бы их в отделение. Пока сидели на откидных стульях, как в актовом зале, мимо провели старика. Его усадили на отдельно стоящий табурет и велели ждать. А потом дверь психиатрической больницы снова открылась, и по коридору вихрем пронесся мужик в спортивном костюме и с увесистой картонной коробкой в руках. Усердно отдыхиваясь, он в голос позвал некую Наташу, которая тут же появилась в окошке сестринского поста и, очевидно, очень рада была посетителю. С криком: «Девочки, Генка приехал!» – она скрылась в одной из безымянных дверей, а вернулась с кучкой коллег в белых халатиках. Из коробки Гена выкладывал на стол колбасу местного производства, женщины наперебой выбирали, тянули купюры и, получив товар, убегали по местам. Чуть позже, на ходу стягивая перчатку, появилась и процедурная сестра. Спросила печеночную, но ее не оказалось, пришлось покупать вареную, отчего без того недовольное лицо сестры вовсе побагровело.

Эдик все это время не отрывал глаз от телефона, где по линиям, изображавшим горки и прочие препятствия, катался крошечный мотоциклист, а Аленка смотрела на старика, про которого забыли из-за колбасного базара. Гена ушел, но никто не спешил принимать дедушку, который, кажется, вовсе не понимал, где находится. Сидевший до того смирно, но явно страдавший от жары, он начал сосредоточенно раздеваться. Видно было, что ему для этого требуется прилагать невероятные усилия, но с тем, чтобы снять вытянутую майку, старик справился без особых проблем. Ремешок его застиранных брюк был отчего-то расстегнут еще до прибытия в больницу, поэтому ему оставалось только совладать с пуговицей и дернуть вниз собачку молнии. Это заняло некоторое время, старику даже пришлось встать с табурета, но и эта задача была решена: брюки складками свалились на пол, обнажив заурядные трусы, пестревшие надписями «ДоРеМи». Плюхнувшись на сиденье, дед начал было стягивать со ступней размахрившиеся по краю штанины, но, поняв, что, не сняв ботинок, сделать это никак не выйдет, устроил себе передышку.

Тут по коридору зашлепали сланцы тети Оли. Она сграбастала в охапку Эдика и Аленку, обдала перегаром с хлоркой напополам.

– Пойдемте. Ты когда уезжаешь? Я тебе привезла шорты Васины и еще панаму.

– Да зачем! Я все равно не возьму.

– От солнца. Не выкобенивайся. Тоже мне, принц заморский.

– Она мне нахрен не сдалась, панама твоя. У меня обувки летней нет, а панам этих дома и так полно.

По влажной еще лестнице поднялись мимо двери с надписью: «Мужское отделение» на третий этаж. От входа сразу свернули направо, в комнату, отведенную, очевидно, для младшего медицинского персонала, но Аленка успела заметить, как им навстречу поднялись глаза тех немногих пациенток, что слонялись по коридору мимо своих палат.

– Вот! – Тетя Оля швырнула в руки Эдику полупрозрачный синий пакет и погрузилась по пояс в двустворчатый шкаф. Вынырнув оттуда, она снова подошла к сыну: – На, купи шлепки. Я свои на Канавинском в начале лета брала за сто пятьдесят рублей. Мило дело! Там не только розовые, там всякие есть. Это вот как от входа прямо-прямо, и возле сумок направо, там чуть-чуть пройдешь…

– Разберусь я! Этого дерьма кругом полно, и все одинаковое. Заработаю, куплю нормальные сандалии, типа «Экко», а эту парашу выкину.

– А долг матери когда отдавать собираешься? Ты же говорил, что будешь мне выплачивать…

– Ты про какой долг? Совсем с водки рехнулась?

– А такой, что ты деньги у меня с карточки упер! Думал, не догадаюсь? Зря в полицию не пошла, посидел бы – может, ума бы набрался, начал бы мать уважать.

– За что тебя уважать? За то, как ты нажралась, срать села, сама же потом в свою кучу свалилась и уснула?

– Ах ты!..

Аленка вжалась в угол между стеллажом и стеной и не прочь была теперь оказаться где угодно, даже в приемном покое рядом с обнажающимся дедом, только не здесь. Видно было, что Эдик не собирается прекращать перепалку, наоборот, он открыл было рот для новых гадостей, когда дверь распахнулась и вместе с запахом сырокопченой колбасы вошла тучная женщина в брючном медицинском костюме, больше похожем на поварской:

– Оль, ты успела взять себе чего? А то Генка сказал, на следующей неделе не приедет, и вообще, может, придется закрывать лавочку. Типа начальство у них че-то соображать начало. Это сколько лет он их за нос водил, а! Где теперь колбасу брать будем? А, ой! Это твои?

Она замерла посреди кабинета, щуря близорукие глазки то на Аленку, то на Эдика. Тетя Оля растерянно кивнула:

– Да. То есть сын. Это мой сын. – Утверждение это прозвучало почти вопросительно. – А это девочка его, невеста.

– А, совет да любовь, – невпопад выдала колбасница. – А чего пришли? Стряслось что? – На стол, рядом с картами пациентов и стикерами с логотипами лекарств она постелила два листа бумаги для принтера, выложила на них батон сервелата и достала нож. – Будете?

Все трое вразнобой замотали головами. Мать Эдика, видимо, думала, стоит ли отвечать на предыдущий вопрос, но Аленка ее опередила:

– Теть Оль, а можно ли мне встретиться?..

– А, конечно, Эдичка говорил. Как там ее зовут? – Она благодарно улыбалась, повернувшись спиной к сыну.

– Марфа Дмитриевна.

– Люд, ты знаешь, есть такая у нас, Марфа Дмитриевна?

Колбасница оторвалась от застолья и прочавкала:

– Не знай. А фамилия как?

Аленка назвала фамилию, теряя веру в успех своего и без того сомнительного предприятия. О том, что тетя Маша может находиться в Первой психиатрической, она узнала от мамы, которая еще весной получила очень тревожный телефонный звонок от бывшей соседки. Тетя Маша шептала в трубку, запинаясь и торопясь:

– Оксан, привези мне расческу!

Мама Аленки, перепуганная, спрашивала: «Марфа Дмитриевна, вы где?», но в ответ получала одно и то же:

– Слышишь меня, Оксан? Расческу и еще шампунь. Лучше три в одном, чтобы легче расчесываться.

– Да, я все поняла, конечно, я все привезу, куда мне подъехать? Домой к вам?

– Нет, домой нельзя! Тут Дуська. Ты езжай сразу в больничку.

– В какую больницу? Что случилось?

– В дурдом, на Ленина. Они опять меня туда отправляют. Но теперь уж надолго, надолго. Оксаночка, шампунь «Хэдэншолдэрс» хороший, три в одном, и от перхоти. Ты только им не говори! Не говори, они…

На том конце деревянно стукнуло. Стук повторялся ритмично, через постепенно укорачивающиеся интервалы, так, что Аленкина мама ясно представила, как трубка на пружинном проводе раскачивается и ударяется о стенку тумбочки, на которой стоит аппарат. В больницу она не поехала.

В прошлый раз еще, когда Марфа Дмитриевна впервые попала в психиатрию, казалось, что ей там не место. Она продолжала звонить по выходным, когда ей удавалось выбраться домой помыть голову и постирать одежду, и в голос ее, ослабший, но такой же твердый, еще не пробралась болезнь. Два или три раза за тот период Аленкина мама навещала ее дома и в больнице, по-соседски сочувствуя и показывая готовность помочь. Но после очередной встречи Аленкиной маме позвонили, и весь оставшийся день она ходила потерянная и, как показалось вернувшимся из школы девочкам, даже плакала. А вечером из-за кухонной стены Верочка подслушала и пересказала сестре разговор родителей о том, что это тетя Мила звонила и очень просила маму больше не приходить к тете Маше в больницу, и вообще никогда и никуда к ней больше не приходить. Мама все повторяла, какая Мила была вежливая, корректная, что она не хотела никого обидеть, только говорила: «Мы сами о ней позаботимся, все будет хорошо. Вот сейчас ее подлечат, и все будет хорошо». Папа в ответ злился, громко размешивал сахар в чашке чая, полушепотом рычал что-то о наследстве, о страхе, о глупых меркантильных бабах. Мама щебетала, что нет, не может такого быть, и так ведь понятно, что она ни на что не претендует, а просто искренне, от всего сердца. Какое-то время потом родители молчали, и папа сказал в конце, скрипнув табуреткой по полу, что, наверное, не будь они с мамой такими дураками, то уж точно давно обзавелись бы нормальным жильем, а не ютились в однушке вчетвером. Мама рассмеялась.

Сама Аленка тетю Машу после начала ее нервной болезни уже не видела. Хотя сложно сказать, когда именно с ней все стало не так. В последнюю встречу, когда Аленка с мамой и Верочкой заезжали ненадолго попить чаю и провести вечер с бывшей соседкой, все, кажется, было в порядке. В том новом порядке, который установился после смерти дяди Пети. Тетя Маша сначала казалась веселой и легкой, встречая гостей, суетилась, на стол накрывала методично, как в прежнее время, доставая друг за другом завернутые в прозрачные пакетики колбасы и сыры, соленья и варенья, ставила чайник. Но едва она заканчивала с делами и подсаживалась к гостям, волшебство заканчивалось, невидимая струна, державшая ее позвоночник все это время, обрывалась, глаза намокали, лицо краснело, и голос становился противно плаксивым. Никакие утешения или попытки увести разговор в сторону не помогали, и только окончательно вымотавшись и ослабев, тетя Маша поднималась и начинала вяло и с большим трудом убирать со стола.

Аленка сначала по обыкновению этих сцен боялась и даже стала избегать и без того редких поездок к тете Маше, но потом привыкла. Вот они садятся пить чай, вот обыкновенный разговор о дяде Пете, вот тетя Маша плачет, а это значит, что можно пойти в зал, включить телевизор и поджидать. Через полчаса взрослые придут и сядут рядом, как ни в чем ни бывало, обсуждать бегающих по экрану шпионов или наряд постаревшей певицы. Нужно только подождать.

Раньше Аленка думала, что если набраться терпения, то можно будет увидеть, как тетя Маша больше не плачет. Как было с котом Мальчиком или новостью о смерти какой-то дальней родственницы дяди Пети. А еще говорят, что время лечит, и вообще, живут же как-то люди после смерти родных. Бабуля, например. Когда умер ее муж, дед Слава, которого Аленка не успела толком узнать и полюбить, все очень горевали, и Бабуля особенно. Они тогда с мамой остались после похорон в ее доме на несколько дней, и Аленка помнит, как распухшая от слез, не старая еще женщина зашла в комнату, где они с мамой готовились ко сну, и огорошила:

– Оксанушка, я совсем замоталась. Девять часов, а я Славке укол так и не поставила. На! – и протянула маме стеклянную ампулу. – Сломай, а то мне чего-то сил не хватает.

Укол в тот вечер в итоге поставили Бабуле, и она сначала все поняла, потом расплакалась, потом успокоилась, а к осени и вовсе стала такой же, как была. Вот и тетя Маша, кажется, должна была оправиться, но прошло четыре года, а ничего так и не изменилось. Поэтому, наверное, никто не удивился первой госпитализации, а затем и второй. Плохо и грустно было только, что после того звонка тети Милы мама запретила Аленке связываться с Марфой Дмитриевной. И мысль эта шальная: заявиться с Эдиком в психушку, преодолев тревогу перед встречей с его матерью и всем тем, что вообще можно было увидеть там, в месте страшном самом по себе, – мысль эта возникла у нее наперекор материнскому запрету. Поэтому уточнить, в какой именно больнице лежит тетя Маша и лежит ли она там до сих пор, Аленка не могла. И теперь, назвав фамилию, она не ожидала услышать ничего обнадеживающего, но колбасница вытерла губы рукавом халата и ответила:

– А! Так это наша Маша! В четвертой она, у окна слева.

В прохладной галерее дома паши обнаружился вход. Во дворце хана были точно такие же, для слуг и непочетных гостей. Густой запах баранины напомнил о том, что с ужина я еще ничего не ел. Охраны поблизости не было, хвала Всевышнему. Я вошел в кухню и даже грешным делом подумал перехватить хотя бы хлеба кусок, но всполошенная кухарка – одно лицо белеет, как луна, в рамке хиджаба – заверещала неподходящим пышной фигуре тонким голосом. Я замахал руками. Объяснил, как мог, что я художник хана, прибыл по распоряжению Сулейман-паши. Подскажите, матушка, где его покои? Женщина перестала визжать, но смотрела все еще с подозрением. И я, как пропуск, предъявил ей пятна краски на своих штанах: смотри, во что я одет, если не веришь. Она кивнула и указала прямой путь из кухни в покои Сулеймана.

И снова Господь помог мне: на крик кухарки не сбежалась стража, иначе никак бы не удалось мне так запросто войти в спальню, в центре которой под балдахином скрывалась немыслимых размеров кровать. Разве может быть у человека с благими помыслами такое широкое ложе? По стенам поверх узорчатых ковров развешены мушкеты, сабли и какие-то ножи, наверняка выпившие немало людской крови. Судя по блуждающей тени, за тяжелыми шторами, окантованными золотыми жгутами, определенно кто-то был. Готовый в любое мгновение к бегству, я отдернул балдахин. Из багрового полумрака на меня смотрели опухшие перепуганные глаза милой моей Евы.

Кажется, она узнала меня не сразу, а узнав, не перестала бояться и лепетать то ли молитву, то ли мольбу. Я взял ее за руку и, преодолевая трепет первого прикосновения, потянул к выходу. Она подалась, как молодое вырванное с корнем деревце. Как можно скорее выйти из спальни, отсюда в кухню и…

Распахнув тяжелую створку двери в галерею, я первым ступил на каменные плиты. Навстречу мне уже летел стройный мужчина в белоснежном тюрбане и расшитых золотом одеждах.

– Сулейман-паша! – прошептала Ева, и я, представлявший себе похитителя толстым сластолюбивым стариком, застыл в изумлении, отчего потерял ценные секунды.

Паша ускорил шаг и засвистел, созывая охрану. Теперь нам ничего не оставалось, как бежать обратно.

– Герр Янцен, там, в спальне, есть вторая дверь. – Ева больше не плакала и смотрела на меня с надеждой.

Мы снова пронеслись через кухню, немало озадачив кухарку. Бедная женщина, я до сих пор иногда вспоминаю тебя в молитве.

В спальне Ева первая метнулась к задней двери, но у нее не получилось открыть ее. Я приналег плечом, но, видимо, створка открывалась вовнутрь и теперь была заперта. Я колотил по ней, сбивая костяшки пальцев, Ева замерла, как новорожденный жеребенок на тонких шатких ногах:

– Нужно закрыть дверь!

– Что? Она и так не открывается!

– Не эту, а вторую! – Она рванулась к массивному комоду с затейливой резьбой и попыталась продвинуть его в сторону входа. Я помог ей, и на какое-то время мы оказались заперты с двух сторон. Снаружи гремел голос паши, стучали кулаки и рукоятки сабель. Потом все стихло. Мы подошли к двери поближе, но так и не решились ее открыть. Я прошептал Еве, что, может, было бы неплохо отодвинуть комод и осмотреться, но в этот момент она обернулась на звук ключа в скважине замка задней двери.

Сулейман-паша вошел в спальню, приказав двум стражникам ждать его снаружи. Он, и правда, был красив, даже лучше, чем показалось на первый взгляд. Прямая спина, густая черная борода и сильные жилистые ладони. На смуглом по-восточному лице глаза, голубые до прозрачности, казались неправдоподобными.

Сулейман-паша приближался. Жилистая ладонь его лежала на рукояти сабли. Я сделал несколько шагов к стене.

– Не надо, уходи с миром. Я прикажу страже, чтобы пропустили тебя. Эй! Скажите всем, чтобы ни волоса не упало с головы этого человека! – Сулейман-паша смотрел открыто, как гостеприимный хозяин.

– Ева пойдет со мной! – Я стоял, разведя руки в стороны, стараясь заслонить Еву.

– Она моя жена. Ее отцу я отправил двадцать овец и полный кошель золота. Все по закону.

– Так дело в деньгах? У меня есть, вот! – Я схватился за кошель на поясе, но не смог, не глядя, отвязать его. Нужно было отвести глаза от паши и разобраться с узлом, но я боялся коварства противника и продолжал неловко теребить узлы конопляной веревки. Наверное, со стороны это выглядело так, будто я чешу зад. Бешенство, не виданная прежде злоба наполняли меня. Паша улыбнулся:

– Уходи, и я ничего не сделаю тебе, мальчик.

От унизительного слова этого у меня в голове еще громче зазвенело страшное грешное чувство. Я смотрел на пашу, примирительно выставившего вперед руки, и задыхался от ярости. Моя ладонь схватила со стены клинок, ледяной, как сосулька, и скользкий, как змеиный хвост. Я пригнулся и с наскока влетел паше в грудь головой. От неожиданности он покачнулся и упал на узорчатый ковер. Я занес клинок и вонзил его пониже густой бороды. В ужасе от чудовищного хруста, с которым расходится в стороны тугая кожа, я так и остался стоять на коленях над телом красивого Сулейман-паши, пока охрана не выволокла меня под хивинское солнце.

Хан, которого уже известили о страшном грехе моем, несогласно вертел головой на все предложения о казни, придуманные для меня местными вельможами. Никак не отвечая недоумению народа своего, он велел отпустить нас с Евой в колонию. Хитроумный хан.

На площади, как и утром, гудели голоса оторванных от работы общинников. Ева упала в объятья отца, и он отвел ее к матери и братьям. Меня же никто принимать не спешил. Я и не ждал этого. Короткая речь пастора еще больше распалила недобрый огонь, сделала голос толпы громче и жестче. По общему решению я должен был покинуть общину. Я и не спорил. Жаль было расставаться с Евой, едва обретенной и тут же потерянной. Но я нарушил обет. Волной визгливых возгласов и проклятий вынесло меня, как кораблик из сосновой коры, за ворота райских садов. Но и в самой Хиве я не мог остаться. Я понимал, что иноверцы не простят мне убийства Сулейман-паши. Стараясь укрыться в тени городской стены, я двинулся к выходу из города, к сухим песчаным барханам.

– Тише! Слышишь? Это Аленка?

– Да. Хочешь посмотреть на нее?

– Не знаю. Да. Наверное. А ты видишь ее, как меня?

– Да. Могу, когда захочу.

– Не успеешь рассказать до конца?

– Попробуем. Но если что, потом.

– Ну!

– Да рассказывать особо не о чем. Это живым кажется, что смерть – что-то значительное, как парад победы. Но по факту ощущения смертные и предсмертные мы все знаем с самого своего рождения. Каждый раз, когда боль и страх наши настолько велики, что смежаются с предощущением гибели, мы чувствуем то же самое, что пред настоящей необратимой смертью. Разница только в финале. Умерев, я понял, как много раз мне удавалось избегать преждевременного конца, иногда чудом, иногда при помощи лекарств и врачей. Поэтому там, лежа грудью на столе своего рабочего кабинета, я до последнего узнавал это чувство, чувство телесного кризиса, как при высокой температуре, тепловом ударе, сильной кровопотере, первом инфаркте, как в детстве после удара головой о ступени крутой лестницы или после того случая, когда на Волге меня стало затягивать в водоворот. Я могу говорить лишь о том, как все это произошло со мной. Возможно, к другим раньше приходит понимание того, что на этот раз не удастся выгрести, выкарабкаться, подняться пусть даже еще один последний раз. Я это все понял за мгновение до.

– Как?

– Боль прошла. Знаешь, будто свет выключили. Я удивился, начал привычно искать ее, боль, там, где она была до того, в сердце, но вдруг понял, что сердца у меня больше нет. И еще тишина. Там же народ набежал со всей администрации, представляешь суету. Корвалолом воняет, Вера Ильинична отчего-то верещит, будто мышь увидала, Семен Палыч басит: «Выйдете все!», Оленька щебечет: «Окно, окно, откройте окно!», сапоги и сапожки по коридору набойками стучат. И вдруг тихо стало, как никогда не бывало. Даже в доме пустом, даже в пещерах под землей ты продолжаешь слышать биение своего сердца, сжатие и расширение легких, движение воздушных струй в носоглотке. И так всегда, от самого рождения. А тут вдруг – ничего.

– Испугался?

– Еще как, дружок. Но ты же сама знаешь, как свыкаются порой с удивительными физическими неудобствами, от кашля до ампутации, принимая любую доступную форму бытования только потому, что смиряются с тем, что не могут ничего изменить.

– Давно хочу спросить, но все не знаю как. Вот ты понял, что умер, но все равно что-то думаешь, что-то видишь… Ты же не верил никогда в такие вещи. В Бога там, в рай. Как тебе вот это твое, я не знаю, состояние, что ли?

– Очень-очень долго я размышлял об этом, дружок, и вопроса этого давно от тебя ждал.

– Страшно было спросить.

– Муся моя, чего же тут бояться?

– Не знаю. Вроде как я себе уже напридумывала свою историю про то, что после смерти бывает, и все меня устраивало. Наверное, не так уж и хотелось знать, как оно на самом деле.

– Но ты все равно спросила?

– Ну интересно же…

– А мне очень интересно, что ты себе насочиняла. Ну-ка расскажи.

– Зачем? Это все равно неправда.

– Откуда ты знаешь? Может, и правда?

– Смеешься надо мной?

– Ничего подобного, дружок, ты говори. А я потом дополню, исправлю.

– Да ну, глупости все…

– Итак, ты умерла. Где ты оказываешься?

– Ох, ладно. Я как представляла: душа без тела – просто свет, но не как от лампочки, который разливается везде, а вроде жучка-светлячка. И вот она летает, летает…

– Где?

– Ну там, наверху, в космосе. Как звезды. Но если надо, она может спускаться сюда и смотреть, что на Земле творится. Смотрит, но ничего сама сделать не может. А потом дальше летает вместе с другими такими звездочками. Не знаю как, но, мне кажется, они могут разговаривать друг с другом. Мыслями, наверное.

– И долго они там летают?

– Наверное, всегда.

– И тебе нравится такое продолжение?

– Все лучше котлов с чертями или как у индусов – переродиться в червяка какого-нибудь, фу.

– Смешная моя. Определенно лучше, и не поспоришь.

– Ну как на самом деле-то? Хоть немножечко похоже?

– Ты не ругайся только, но, если честно, я пока не вполне это понял сам. Если можно сказать, что я и теперь существую, то существую я в виде точки зрения. Все, что доступно мыслям моим, – мое прошлое. Я не способен видеть себя в нынешнем состоянии, не могу оглядывать обстановку во всей ее полноте, и в космосе я летать не могу, по крайней мере пока. Все, что остается мне, – смотреть на тех, кто обо мне помнит. Это сложно представить, опираясь на человеческие знания, но да, на популярные эзотерические представления это тоже мало похоже. Поэтому, наверное, осмыслив себя в новой форме, я не сожалел о своем прижизненном агностицизме. Но чего я не знаю до сих пор, так это срока своего существования в этом состоянии. Как долго еще я смогу оставаться рядом с тобой? И что произойдет со мной, если на свете больше не останется никого, кто помнил бы обо мне, на кого я мог бы смотреть отсюда?

– А другие мертвые? Ты видишь их?

– Пока нет. Но не спеши огорчаться. Может быть, просто нет еще среди покойников тех, кто был бы связан со мной так же сильно, как ты, дружок.

– Но что, если?..

– Погоди, не надо. Когда придет время, мы проверим это и узнаем наверняка.

– Все равно страшно.

– Страшно – не знать. Но какой смысл бояться, если теперь мы не можем повлиять на свое будущее?

– Теперь? Будто бы раньше мы могли.

– А как же. Пока жив человек, он очень многое может. И я до того самого дня мог куда больше, чем теперь.

– Что же там у тебя случилось? Ты все юлишь, как будто есть что…

– Да ничего. Проснулся в тот день вроде бы не до конца, знаешь, как бывает. Подумал: погода. Встал, наложил твоей каши, да так и не доел, помнишь? Мутило. Добрался до кабинета, как обычно, отпер дверь ключом. Пришла Оленька, принесла бумажки на подпись, сел читать. И позвонил главврач. Да, из Первой градской. Его обычно не достанешь, а тут сам звонит, и я еще до начала разговора понял, что случилась какая-то большая неприятность.

За день до того был у меня Женька, один. Пришел под вечер, я уже собрал портфель. Сначала вкрадчиво так со мной беседовал, делился буднями. Они там, конечно, на нервах все, получили очередную стопку повесток, на этот раз военком не один приходил, с эскортом из двух милиционеров. Я понял, что так и придется с ним задержаться, предложил коньяку, и только когда мы по наперстку опрокинули, понял, что парень-то мой и без того пьян. Понесло его, как под горочку. Все громче, громче стал говорить, достал сигареты, закурил без разрешения, а когда затушил окурок о край пустой рюмки, поднялся над столом на вытянутых руках, и в лицо мне кричит: «Это вы, военщина, не даете нам спокойно жить и служить! Притворяетесь только, что помочь хотите, а самим, кроме крови нашей, ничего не надо!» Так-то, Муся, ничего, кроме крови.

На шум Макарыч снизу прибежал проверить, не нужна ли помощь, но Женька и сам осекся, замялся в дверях, а потом, не прощаясь, побежал вниз по лестнице к выходу. В окно видел, как он мимо храма Михаила Архангела под снегом несется без шапки, шапка-то у меня на столе так и осталась. Решил, завра отдам.

И вот на следующий день звонок этот из больницы. К стыду своему, забыл, как главного по имени-отчеству, и тогда я не помню, как обратился к нему. А он меня попросту Петром назвал. «Петр, – говорит, – тут у нас такое дело». – «Какое?» – спрашиваю. «Мальчики ваши безобразие устроили, передрались. Что прикажете делать?» А я не пойму ничего, какая может быть драка между альтернативщиками, которых сюда и привело это самое нежелание ни с кем драться. Не придумал ничего лучше, промямлил: «Не может этого быть». А главный свирепеет: «Думаете, мне время девать некуда? Я нянька, что ли, вашим детям? И так каждый день эти, с камерами, с погонами, с бумажками, работать мешают, баламутят народ. Прекращайте этот цирк немедленно».

Погода стояла не лучше, чем накануне, пурга. Позвал водителя, приказал доставить ребят ко мне в кабинет и с милицией разобраться на месте. И вот когда увидел рожи их разукрашенные, тогда только поверил, что да, правда это. Они стоят, бошки свесили, смотрят виновато, ну дети! А я слов не нахожу. Пока ждал их, думал, всыплю по первое число, но даже поругаться толком не смог, такое на меня бессилие рухнуло.

Женька подрался с двумя другими парнями. Как оказалось, он не первую неделю на дежурстве бывал нетрезв и яростно призывал остальных парней выйти из эксперимента, но сам отчего-то не выходил. А в тот день он в агитации своей дошел до последней крайности, схватил товарища за грудки, и понеслось. Спрашиваю, как так вышло, а он исподлобья бурчит:

– Наигрался я! Все, хватит с меня юродства вашего.

Но ты же сам, говорю, про убеждения на комиссии плел, уверял, что есть у тебя основания для прохождения АГС, идеологические, а теперь-то что случилось?

– Да ничего особенного, – отвечает, – поумнел просто, понял кое-что.

Чувствую, что закипаю, но держусь. А он, как нарочно, во рту слюну полощет с отвратительным звуком. Что, спрашиваю, ты понял?

– А то, батя, что эволюция гуманистов не любит. Мешают они ей. Вот она их во все щели и того, – присвистнул, и вместе с тонким звуком изо рта у него слюна наполовину с кровью просочилась. – Такое, – говорит, – теперь время пришло, не до гуманизмов.

Какое такое, спрашиваю. Разве, говорю, оно, время, не всегда «такое»? А он подбородок отер рукавом и «кругом» к двери, не дожидаясь позволения. Я рявкнул: куда, мол, собрался, команды «вольно» никто не давал, а он ухмыляется только, стреляет глазами то на меня, то на мальчишек, которые тоже, видно, еле сдерживают злобу свою. Выдохнул, велел всем троим возвращаться на место несения службы до дальнейших распоряжений, и только когда они спустились до проходной, вспомнил о забытой шапке. Подскочил, рванул вниз по лестнице, догнал Женьку, по имени окликнул, втиснул шапку в руки ему. А он не понял сначала, что я ему сую, растерянно так повертел ее в руках, а потом поднял глаза на меня, злющие, волчьи, и кинул эту шапку в лицо мне. И пока я стоял, как оплеванный, не успевший отдышаться еще после пробежки по ступеням, он уже скрылся за дверью, в метель ушел.

Я кое-как поднялся до кабинета: сердце. Присел и долго думал. О том, что сделал не так; отчего вышло, что в глазах этих мальчиков мы так и останемся крокодилами, чинушами, министерскими крысами, которым желать добра людям по уставу не полагается; почему хорошие, казалось бы, дела вырождаются порой во что-то удивительно безобразное, уродливое, грязное. И отчего-то всех на свете жаль стало. Мальчишек, матерей их и детей, рожденных и еще пока не появившихся на свет, тебя было жаль, оттого что муж твой – отборное ничтожество, но больше всего, конечно, себя жалел и реветь был готов по-бабьи, понимая, что в сухом остатке у меня за целую жизнь так и не вышло ни настоящего дела, ни репутации…

– Ерунды-то не говори! Ты полковник, тебя знает половина местных важных мужиков. Вон на похоронах сколько венков было, я чуть спину не сломала их перекладывать.

– И куда ты их в итоге переложила?

– В мусорку, куда! Конечно, не сразу все, постепенно, пришлось их выкинуть. Но это же просто вещи, они портятся, понятное дело.

– Все портится, Муся. И все идет на помойку памяти. Ты вот сейчас по ним пройдись и спроси: «Помните, был такой?»

– А чего ты хотел? Памятник на площади Минина? Доску такую: «В этом доме работал и жил»?

– Для себя хотел понимания, что работал и жил не зря. И надежды на продолжение хотел. Ясно же, что не горы мы сворачивали, не устраивали переворотов. Но в эксперименте, в этой нашей двадцатке, я видел начало движения не только к большим реформам, но – хочешь, смейся – к изменению взгляда на военную службу и на войну, на насилие, пусть сперва хотя бы большое, государственное, а там, может, и дальше…

– Я не знаю. Сколько живут люди, всё воюют. Думаешь, можно как-то заставить их перестать?

– Не знаю, дружок. Но очень надеюсь, что как-то да можно. Наверное, если и есть у меня хоть какая-то вера, пусть наивная, иррациональная, то вот она… Погоди-ка!

– Чего такое?

– Идут.

В палату вошла пышногрудая санитарка Оленька, и за ее формами не сразу показалась в проеме двери девочка. Очки лежали на тумбочке, и Марфа Дмитриевна, не догадавшись сначала надеть их, уставилась на вошедших, сощурившись.

– Маш, а Маш! Я к тебе с гостями. Будешь гостей принимать?

Марфа Дмитриевна сграбастала очки и машинально повозила ими по футболке, протирая так сразу оба стеклышка. Когда она наконец спустила ноги с койки и поднялась, Аленка ошарашенно отодвинулась ко входу в палату, но за ней, подталкивая под лопатки, уже стояла колбасница.

– Узнаешь? – спросила тетя Оля, оглядывая остальных трех пациенток – старушек, ставших свидетельницами встречи, которую Аленка представляла себе много раз с того дня, как у нее возник этот план с посещением больницы. И конечно, бессчетно представляла она себе тетю Машу, но весь ужас в том, что представляла она ее совсем не так. Даже в последние годы, когда они еще виделись, но приметы нервного утомления уже отразились в лице и фигуре бывшей соседки, Марфа Дмитриевна продолжала держать спину прямо, носить простые, но стильные и всегда идеально отутюженные вещи, дотошно следила за чистотой тела и волос. Теперь же навстречу Аленке тянула для объятий костлявые руки сгорбленная старуха. Лицо тети Маши тут же расплылось от слез, она замямлила что-то неразборчивое, так что пришлось немедленно к ней приблизиться и неловко положить ладони ей на плечи. Прямо под подушечкой мизинца в рыхлой трикотажной ткани обнаружилась дырочка. Аленке хотелось оттолкнуть тетю Машу и сбежать, но та сжала ее обручем, уткнулась носом в грудь и рыдала. Слов не было, да и можно ли словами успокоить так отчаянно плачущего человека? На помощь пришла колбасница:

– Наша Маша, похоже, укольчика просит. – Она ткнула тетю Олю кулаком в плечо.

Та двинулась к выходу, но Марфа Дмитриевна резко отлипла от намокшей Аленкиной маечки и стала ладонями тереть глаза, хлюпать носом, а потом и вовсе задрала низ своей футболки и высморкалась в него. Аленка замерла в ужасе. Тетя Маша заговорила:

– Я-то узнала, это она не узнала меня, бисеринка. Помнишь, как баба Аня звала тебя: бисеринка. А ты спрашивала, что это, что это? Помнишь? Невеста, жених есть? Есть! Вот как хорошо. Хорошая невеста. Она же шебутная такая. Мы на работе с Петей, а она придет-придет, тряпку достанет и давай возить везде по шкафам, по столам, по тумбочкам. Вытирает! Порядок наводит, значит. Мы-то не можем наводить порядок, да, Петя? А она швырк-швырк. Вот уж она-то! Пятерошница. Дневники возила нам, все одни пятерки. А кто еще? Погоди ты!

На какое-то время она замолкла, бегая глазами по беленой верхотуре стен. Потом продолжила, будто вернувшись:

– Слушай, Аленушка. Ты послушай. Здравствуй! Ты только на нас зла не держи, милая. Мы хотели, как лучше, мы старались, мечтали о социализме и коммунизме, а потом и о демократии, но все так же по застарелой привычке не для себя, а для вас. Строили-строили… Так и говорить? Ой!

Если бы не отрезвляющий резкий дух в палате – смесь мочи, рвоты и сырокопченой колбасы, Аленка, наверное, упала бы в обморок. Тетя Маша сбивалась на хихиканье или кашель, а потом снова говорила, словно пересказывая содержание неуловимого слухом радиоэфира:

– Главное – не держать зла. Помнить можно и нужно, даже плохое. Особенно плохое. Но важно – как и для чего. Если воспоминания заставляют ненавидеть, вызывают жажду чужой крови, то это не в них, не в воспоминаниях порок, не в их сути…

Тетя Оля, видя, как от странных бредовых речей на висках пациентки выступают синие жилы и как уже совершенно беззастенчиво заливается слезами Аленка, взяла девочку под локоть и махнула колбаснице за спиной, командуя к отходу. Но никто не пошевелился, все слушали:

– …дело в самой памяти. Учись. Читай и говори с людьми. Слушай людей, Аленушка. Всяких, умных и не очень, русских и не русских, бомжей, капиталистов, военных, гражданских – всех слушай и запоминай. Учись понимать их. Понимать – не значит соглашаться. И да, любить при этом весь мир не обязательно. Я и сама не знаю, как сдюжить с такой задачей, и возможно ли это – любить всех. Ты, наверное, люби, кого сможешь, и того довольно. Вы другие. Вы не боитесь, и у вас перед глазами весь мир, его никак не скрыть теперь. Мне кажется, у вас может получиться…

Аленка хватала воздух бессловесно по-рыбьи, забывшись, растирала кулаками намазанные тушью глаза. Тетя Оля дернула Аленку за руку:

– Все-все, свидание окончено.

Марфа Дмитриевна, спохватившись, бросилась навстречу Аленке и снова заплакала. Речь ее, еще минуту назад такая стройная, утратила всякую связанность.

– Бисеринка! Бисеринка моя, ты, правда, не обижайся. Мы же тебя… Как родную, неповторимую. Приходи. Нет, не приходи больше, никогда. И еще, – тетя Маша накрепко вцепилась в Аленкину футболку, натягивая пропыленную перепонку трикотажной ткани, – жерделочка, еще: ты слушай его, слушай, конечно. Он у нас умный, дураков в офицеры не берут. Но ты и себя в обиду не давай, слышишь?

Аленка едва разжала пересохшие губы, возразить, спросить: «А как?», но тетя Оля прервала ее:

– Все, прощаемся! Хватит представлений.

Санитарка отпустила девочку, позволив случиться последнему неловкому объятию, но тут же развернула ее к выходу, крепко прихватив за плечи. Аленке вспомнились рассказы Эдика о том, как в прошлые посещения больницы ему приходилось заставать маму за делом. С восхищением он расписывал популярные приемы фиксации буйных пациентов, и особенно часто тот случай, когда мама в одиночку успокоила стокилограммовую тетку, прижав ее бедрами.

– Лишнее это все, я считаю, – походя шептала тетя Оля, – только душу травить. И надо это было тебе, девка?

Только в коридоре от жесткого прикосновения пахнущего нашатырем платка к лицу Аленка опомнилась и стала выискивать Эдика. Он нашелся на лестнице, взял за руку и вывел на залитый солнцем задний двор больницы, где стояла все та же жара, поднимал голову борщевик и до дому был как минимум час езды на автобусе, и это теперь казалось ужасно долго и далеко.

– Чего застыла, пошли! – Эдик затянулся со свистом и выдохнул ей в лицо тяжелое дымное облако.

Аленка обернулась на служебную дверь больницы, прошептала:

– Я пойду одна.

– Не понял, чего? – Эдик повернул голову, словно разминая затекшую шею.

– Я дальше пойду одна, – повторила Аленка громче, и как только на периферии ее зрения показалась взметнувшая вверх рука Эдика, рванула прочь по пожелтевшей траве, не разбирая, куда бежит.

Уже снимаете? Я ж еще не это… Расческа есть?

Вырежете потом, ну, как вы это делаете.

Еще раз, девушка, как вас зовут? Тоня? Антуанетта что ли? А, Антонина, извини. Давай на ты?

А мы точно в кадр влезем вместе? Ну, в смысле, может, поближе сядешь, а то, как на допросе. Ладно-ладно, начинай свои интервью. Представиться?

Я Мезенский Евгений Архипович, лет мне двадцать шесть, родился в городе Горьком, проживаю в городе Нижнем Новгороде.

Ну как я родился? Нормально, как всякий советский человек. Ты, Тонечка, не застала, наверно, Союза? Да? А я думал, тебе лет пятнадцать. Молодо выглядишь, и вообще.

Родился, в ясли пошел, потом в первый класс, а потом в шарагу, как все, короче. Да, со службой не как у всех вышло. Сам сто раз пожалел, что влез в это дело. Как? А вот так.

На практике был у нас один поц, Петруня. Он и мамка его – эти, сектанты, свидетели Еговы. Как, говоришь? Ну, может, Иеговы, хрен их разберешь. А Чечня же была, у меня двоюродный братишка там остался вообще-то, Володька. И я тогда активно гонял эту тему: что делать, чтобы не уехать после техникума. А уехать шанс был сто процентов. Ну тогда мне так казалось. Я не трус, но сама подумай. Это же не Отечественная война. Ели бы на нас кто напал, я бы один из первых был, отвечаю. А тут чисто же экономическая тема, нахрена лично мне это надо? Мать еще нагнетала, даже думала класть меня на Ульянова, по дурке косануть.

И как раз так совпало, что я прознал про эту альтернативку. Да, от этого Петруни. Он уже тогда ходил, собирал бумажки, письма составлял эти. Я к нему присел на уши, научи, говорю, чего писать, чего болтать на комиссии.

Нет, не сразу он сдался. Сначала все мямлил, типа, это обман получится. Что нет у меня никаких, этих, мотивов против воинской службы. А как нету? Я же понимаю, что убивать нехорошо? Понимаю. Я и бить-то людей не особо люблю. А то, что я неверующий, так это же кто как проверит? Давай, говорю, если так тебе важно, я тоже буду в вашу церковь ходить. Он сначала ничего не ответил, а на другой день говорит, да. Пастор ихний дал ему добро. Только, говорит, пусть сначала этот парень к нам зайдет.

Ну я был там раз пять, на сборищах. Ну не моя это тема, Тонь. Я даже книжки их читать сел, ни хрена не понял, но все, чего обещал, я сделал, отвечаю. И вот как раз за это время промежду делом узнал от Петруни за всю бюрократию.

Вот, письмо. Ага, на три страницы соплей налил. Я его тогда раз пять переписывал. Потом еще на копирке столько же. Можешь почитать. Нет, дать не дам. Да, почерк у меня с детства поставлен, отцовским ремнем, ха. Это? «Противоречит». «Убийство людей и прочих тварей противоречит содержанию моего вероисповедания». И там дальше я переписал из книжки про Бога. В конце тоже мать сказала из Библии вставить кусок, чтоб сразу было видно, что человек в теме пишет. Ха, да, «раб Божий Евгений» – это я. Согласен, Тонь, не совсем это честная история. Но я тебе так скажу: в итоге непонятно, кто еще кого поимел.

Конечно, никто не знал толком, чего делать надо будет. Не плац мести – и то радость. Когда пришла бумажка, что меня в эксперимент зачислили, я на диване прыгал, как малой, отвечаю, чуть не сломал. Мать тоже выдохнула, а как узнала, что еще и ехать никуда не придется, чисто расцвела. Нас же вроде хотели сначала куда-то в район отправить, типа там рук рабочих нет. И когда нас оставили в Первой градской, вот тогда бы уже надо было понять, что это такая показная история, понимаешь?

Мы работать начали с января, а бодяга еще с ноября пошла. Да, и раньше были умники, кто говорил, что не выйдет добра с этой службой, но это так было, треп. А в конце осени уже комиссары официально выступили. Типа, еще посмотреть надо, насколько этот ваш эксперимент законный. У нас, конечно, заиграло, но сверху приказали не суетиться, да и пацанов нам продолжали добавлять в команду. Они отчего-то все парами приходили, как девочки в сортир. Тоня, ты же, наверное, знаешь, скажи, а, почему бабы в туалет по две ходят? Извини, да, не в масть вопрос.

Ну вот, значит, раскидали всех по отделениям, и зимой уже пошла работа. Мы, кроме общих собраний, особо и не пересекались, так что я тебе за всю Монтану не скажу, за себя только. Я больницы терпеть не могу. Но кто их любит, а? Хотя первые дни даже интересно было. До этого я никогда в такой большой лечебнице не был. В Детской лежал как-то – перелом, и еще другой раз, в десятом классе. С гаража упал, сотряс заработал и локоть распорол, до сих пор шрам остался, ща, погоди, покажу. Вот. Больше я и не бывал в больницах-то. А тут я оказался уже не просто пациент, а, наоборот, изнутри всю эту их кухню увидел.

Нет, конечно, никто нас, санитаров, на операции не пускал. Но мы всё равно все дела знали: кто когда дежурит из врачей, у кого какие пациенты, и сплетни все тоже, кто с кем «того самого» и прочее. Кстати, пациенты как раз нас больше всего любили. Ладно, за других парней не скажу, но меня любили точно. Особенно старухи. Приду в палату, аж подскочут: «Женечка, Женечка!» Я ж не просто прибираюсь и все эти наши дела делаю, все с прибаутками. Херню ляпну какую-нибудь, они потом полдня ржут. А хорошее настроение, Тонечка, – залог здоровья и долголетия.

Про других чего сказать? Из своей шоблы я в основном с Вовой Архиповым общался. Петруня, кстати, комиссию не прошел – наверное, недостаточно верующий для них оказался, ха. А Вован, он ровный парень, много не трындит, послушать любит, его бабки тоже привечали за этот его характер. Мы, если стояли на смене в паре, старались поскорее управиться с ведрами и, если не надо было никого мыть-брить, садились в хозблоке за «очко». Вован не умел сначала, это я его выучил, а сейчас он сам кого хочешь уделает, отвечаю.

Работа сама? Ну как посмотреть. Для кого-то и секретарская работая сложная, хотя там и делать ни хрена не надо, сиди себе на заднице. В больнице особенно не посидишь, конечно, и смена на смену не приходится. А еще в дерьме вечно, это да. Ты извини, но правда: всё, обо что врачам и сестрам ручки впадлу марать, всё это на нас. Утки, толчки, блевота на полу, обосрался кто-то – санитары. Тащить жирдяя на носилках от корпуса до корпуса, мыть психованную старуху, на больничной кухне драить баки из-под объедков – тоже санитары. А мы ж ко всему прочему еще и мальчики. Поэтому и шкафы двигали, и снег чистили перед приемным покоем, и сосульки с крыши сбивали. Так что да, иногда вообще не до «очка» было. Но я не в претензии на самом деле, я ж не принцесса, не так воспитан, говном не напугаешь, короче.

Первые звоночки? Вот если уже сейчас смотреть, то, конечно, кажется, звоночки с самого начала были. Они же там переобувались налету. Кто? Да чинуши эти. Взять хотя бы сроки службы. Сначала я слышал, что будет считаться один к одному, типа год альтернативки за один год в армии. Потом, уже при зачислении, говорили про три года к двум, а дальше чего только ни плели – и три с половиной, и даже пять. Но я как рассуждал: главное, пересидеть войну, а она же не будет еще десять лет идти, она кончится, а там, может, женюсь, ребенка заделаю, еще отсрочка будет – и всё, считай, вышел из призывного возраста. Да и верили мы этим горлопанам.

Это ты сейчас такая умная, Тонечка, а тогда что покажут по телику, в то и верили. Может, и так, может и по советской привычке. Вот ты сейчас одна тут со мной. А тогда за нами толпами ходили камеры и журналисты, и «Волга», и «Сети», микрофонами в морду тычут-тычут, и не пошлешь их, велено было улыбаться, как Гагарин, отвечать вежливо, коротко, особо распространяться не велели: все-таки служба, хоть и гражданская.

Ну и дальше пошло-поехало. Как снежный ком, отвечаю. Чем больше про нас говорили в телике, тем больше было реакции. Область что-то там отменила, а к февралю уже прокуроры подскочили. И в марте, да, в марте уже мы конкретно на очко присели. Представь сама: приходишь ты с ночной смены домой, замотанный вусмерть, одно желание – в душ и в койку, а тебе мать говорит, что все твои начальники с темы съехали. Да, конечно, предупреждали они нас, что могут быть трудности, но ни хрена себе трудности!

Нет, я зла не держу. Мужики там все сплошь положительные, вот как батя, Петр Андреевич, который с нами нянчился. Я к нему проникся уважением, еще когда комиссию проходил, он там тоже сидел. И мне показалось, он один не повелся на эти мои религиозные клятвы. Прям видно было, что не верит, но отчего-то принял меня. Я, кстати, потом говорил с ним про это за стопочкой. Почему, спрашиваю, батя, ты меня взял? А он такой усы поправил, говорит: «Мне показалось, Женя, от тебя в больнице пользы будет больше. И уж точно меньше вреда». Ну что правда, я в первые месяцы работал хорошо. Может, за одну эту пользу меня боженька на небушко поднимет, как думаешь?

Соответственно, да, весной призыв – и каждому по повесточке. Нам их велели игнорировать. Оно и легче, но все равно мутно на душе так-то, непонятно. А главное, все куда-то запропали. Только и остались – батя Андреич да еще пара мужиков, тоже с комиссии. И вот если раньше мы чувствовали, что за нами как бы не последние люди стоят, то к апрелю поддержка всё, тю-тю. Ребята это дело вроде как замечали, но спускали на тормозах. Но я же не терпила.

Че делал, че делал. Да, по сути, особо ничего, но отношение поменялось. А как нет? Если они сами на нас плюнули, я, что, должен по струнке ходить перед ними? Ну да, были прогулы с моей стороны. Но фактически я же там незаконно трудился. И за бесплатно, между прочим. Это что выходит, я у них ни за что ни про что в рабстве был? Нет, Тонь, я умом понимаю смысл всей этой суеты, но, как говорится, дэ-юро чего? А ничего! Никаких гарантий, одни угрозы. Я все делал по закону, а потом оказалось, что не было никакого закона, а я – херня из-под коня. Тьфу.

Про пьянство? Даже не начинай. Выдумки. Ну, может, раз-два выходил со хмеля. А они ж там насочиняли, будто я прямо на работе пил. Бред, конечно. Похмеляться, может, и похмелялся. А чего ты пристала, как заело тебя? Для истории это чем важно? То-то. Погоди, а, водички налью. Ты, может, чаю хочешь?

Да не было никакой драки. Ты, чем придумывать, спросила бы сначала святош этих. Кого хочешь спроси, все тебе скажут, что не было ничего. А даже если бы и было, тебе-то что? Это чисто мужской базар. Песенку черепахи знаешь? Ну эту: «Надо драться – так дерись». Вот. Я так воспитан, понимаешь? На пустом месте, конечно, никому морду бить не стану. Но, допустим, за мать не думая бы в рыло прописал, да. А как по-другому? Стоять обтекать, что ли? Прикинь, если бы твой дед, заместо того чтобы убивать фашистскую мразь, ревел бы в уголочке обиженный. Чего бы тогда было? Не знаешь? А я тебе скажу, Тонечка. Ни хрена бы не было, страны бы не было, и тебя бы не было! Вот и сейчас время такое, недосуг сопли распускать.

Нет. Я же сказал тебе, не было драки, чего непонятно?

Батю-то? Конечно, жалко. Хороший мужик был, душевный, все дела. Мне он ничего плохого не сделал. И я ему – ничего. Жить бы да жить, шесят лет. Не, никаких обид. Чисто грустно, что так все кончилось.

Дальше? Буду учиться и пахать на государство. Ждем-пождем ответ с ЕСПЧ. Он, может, и не придет никогда, кому какое до нас дело, а мы ждем. Устал я, Тоня. Я ж человек живой, а на мне эксперименты ставят, как на крысе. А знаешь… Пойдем-ка мы с тобой в «Чайку»? Ну и чего теперь, разве замужние девушки мороженого не едят?

Кладбище – переменчивое место. Лес веками хранит просеки, деревья, взгорки и прочие зеленые ориентиры. Город подолгу терпит даже те постройки, которые, кажется, вообще никому не нужны. Даже на районном рынке, где ассортимент меняется раз в сезон, рядом с одним киоском женской одежды не появится другой – занято место. Аленка никогда не забывала о том, что место в земле рядом с дядей Петей свободно, но все равно очень удивилась и встревожилась, обнаружив там однажды свежий крест с фотографией тети Маши.

Глупо удивляться. Чуть больше восьми лет прошло с их встречи в больнице, короткой и сумбурной, затершейся в памяти от времени и страха. Слова, услышанные в тот день, Аленка долго еще прокручивала в голове, но, побоявшись понять их значение, решила забыть – и забыла легко, как дети забывают о разбитой коленке. И сама история эта, о паре соседей, ставших ближе иной родни, совсем недавно, кажется, так остро еще звеневшая внутри, остыла, затерлась, как старая кассетная пленка. Обидно было, что никто не известил, не дал попрощаться. Обидно, но не больно. И мама утешала, повторяя: проститься и увидеть человека в гробу – не одно и то же.

И правда, Аленка давно простилась. Раз в год на могилу продолжала ходить, но не заботилась о судьбе бывшей соседки. Не потому что все равно, а потому что жизнь закрутила, заводила маршрутами новыми, неизвестными, такими, что все на свете забудешь. После расставания с Эдиком, тяжелого, страшного, закончившегося пощечинами, синяками и клочьями выдранных с корнем волос, подошел выпускной год, а за ним понеслись вступительные экзамены, институт, новая любовь, раннее замужество, диплом и первая настоящая работа.

Совестно было представлять, что столько лет тетя Маша была где-то, живая, хотя и не вполне крепкая рассудком, но все та же тетя Маша, что дарила ей кукол и тайком от мамы подсовывала шоколад. Она была, а Аленка о ней даже не думала, не пыталась встретиться, поговорить еще раз, без свидетелей. Но ведь и родители не стремились наладить контакт, и сама тетя Маша больше не звонила. Аленка повздыхала возле свежего, пахнущего еще сосной креста, протерла влажными салфетками стеклышко фотографии, всплакнула даже – и вроде бы успокоилась: просто придется теперь, собираясь на кладбище, покупать у бабушек возле храма вдвое больше тряпичных цветов.

Еще через год на каменный памятник дяди Пети упало дерево. Плита вывернулась из земли и легла к подножию креста тети Маши. Но к осени на могиле не было уже ни креста, ни старого камня. На их месте, обложенная снизу гранитом по свежему бетону, стояла широкая общая плита с лицами обоих супругов и датами. И совсем невероятно было накануне дня памяти тети Маши получить через маму приглашение от тети Милы на поминки.

В назначенный час Аленка позвонила в дверь бывшей дяди Петиной квартиры. Ее и правда ждали, проводили в кухню, где был накрыт щедрый стол.

– Мы скромно, по-семейному, – будто извинялась тетя Мила. – Садись.

По коридору зашаркали, закашляли и вскоре с резким «О!» в проеме кухонной двери появилась тетя Дуся в халате и рыжих кудрях. Она грузно шлепнулась на табуретку напротив, положила локти на стол, так, что теперь лицо ее, ставшее с годами еще более конопатым, чуть не уткнулось Аленке в грудь:

– Пришла? Я ж говорила, придет, – довольная своей прозорливостью, брякнула тетя Дуся хриплым голосом себе за спину. – Ну как жизнь? Как мать? Отец как? Все пьет?

Растерявшись, Аленка забыла все слова и вопросы, накопившиеся с детства, но до сих пор не разрешенные. Собираясь на поминки, она обещала себе, что обязательно наберется смелости и попросит тетю Милу об одной очень важной вещи.

О существовании «своей» видеокассеты она не забывала никогда, хотя плохо помнила, что там на ней записано. Тогда еще, после смерти дяди Пети, через маму передавала тете Маше просьбу подарить эту кассету ей. Получила отказ: там, на видео, кроме нее, Аленки, вполне еще живой, были другие существа, дорогие памяти бывшей соседки: покойный кот и покойный муж. Тетя Маша не захотела расставаться с ними. Но теперь-то уж точно эта запись здесь никому не нужна. Лишь бы сама кассета сохранилась.

Огорошенная позабытой прямотой тети Дуси, Аленка только и могла теперь, что ворошить вилкой горошины винегрета и невпопад отвечать на неловкие вопросы.

– Видала, чего мы сделали на могиле-то? – Тетя Дуся звонко всасывала с ложки рыб-ные щи.

– Да, очень хорошо благоустроили. Очень надежно. То есть добротно. На века. Бетон. – Аленка оглядывала кухню, знакомую и чужую: по верху кухонного гарнитура – все те же цветные термосы, тюль – из детства, с того окна, что до сих пор остается рядом с окном ее родителей.

– Да, бетон! – Тетя Дуся просияла. – Это для того, чтобы брат его непутный туда не подхоронился!

Тетя Мила, все это время хлопотливо подававшая на стол, поставила перед Аленкой тарелку супа, расплескав на скатерть желтый бульон:

– Ой. Сейчас уберу, извини. Настенька скоро придет, у нее экзамены. А ты учишься или работаешь?

– Работаю. Отпросилась. Здесь недалеко.

После компота, который едва поместился поверх обеда из трех блюд и пирожка, тетя Мила протянула Аленке маленький фотоальбом:

– Возьми себе фотографии, какие хочешь, на память.

– Спасибо. – Аленка кивнула, стараясь улыбаться. – А еще я хотела спросить… – Она шмыгнула носом. – Кассета…

– Чего еще? Какая кассета? – Тетя Дуся оправила халат на груди.

– А, твоя мама говорила. Это где с котиком? – Тетя Мила смотрела вопросительно.

– Да. И со стихами.

Тетя Мила снова вышла и вернулась с двумя кассетами в руках.

– У нас магнитофон не работает. А из кассет только две я нашла неподписанные. Не знаю, что там. Заберешь?

Аленка согласилась, и в пакет с поминальными гостинцами для родителей и сестры легли две кассеты и два фотоснимка: тетя Маша на даче, напротив клумбы с диковинными цветами, на одной, а на второй – дядя Петя по пояс, в парадной форме, в усах и погонах, на фоне растянутого по стене российского флага.

Кассета оказалась та самая. Через неделю поисков исправного видеомагнитофона Аленка и Верочка уселись на полу родительской комнаты и услышали голос дяди Пети:

– Какие ты знаешь стишки, дочка? Расскажи дяде.

Ей четыре. Та же комната, что и теперь. Диван, рядом полированная тумбочка с телевизором и Аленкиными игрушками: панды большая и маленькая, круглый еж в кожаных штанишках. Она воображает, крутится в бархатном платье с подолом «солнце», вспоминает, вспоминает, вспоминает стихи. Читает стихи по памяти. Тащит любимую книгу, листает. Она помнит эту книгу, и другие: про животных, и Есенина, и про полководцев, и книгу про бедных людей в пустыне помнит. Аленка помнит тугие в икрах белые гольфы, ощущение под пальцами короткого ворса ковра, покрывавшего сиденье дивана, запах лука с кухни и «Тройного» от дяди Пети, помнит голос его и последние слова его помнит, те, что он передал через тетю Машу в больнице.

Помнит. Но достаточно ли одной памяти?

Иногда, в полусне, под самое утро, особенно ранней осенью, Аленке видятся две маленькие звездочки, зависшие в изножье кровати. Они будто бы смотрят на нее и переговариваются друг с другом без всяких слов. Стоит чуть шире приоткрыть глаза, как они растворяются в первом свете, но рано или поздно возвращаются, всегда возвращаются.

Я шел. Кожаный кошель все еще болтался на поясе. Сбережений моих хватило на то, чтобы со встречным торговым караваном выйти к устью Амударьи, а оттуда по суше добраться и до другого моря, Черного. На время пути этого я, кажется, позабыл молитвы. Не раз жизнь моя была в опасности, но я не чувствовал страха, как равнодушным ко всему остается дерево с мертвыми корнями. Черви точат его, звери сдирают с него кору, а оно стоит, будто живое, но более не участливое к мирской суете. Я передвигал ноги, открывал рот, изредка проглатывал кусок на привале и хлебал воду, но это было только тело мое. Солнце, жара, голод и недобрые люди грозили мне гибелью, но иссушенная душа моя как никогда была покорна воле Господа. Я решил, что если Он заберет меня теперь, к чему противиться? На что мне жизнь без Него, без общины, без Евы?

Когда, уже под Елисаветградом, двое татар избили меня так, что глаз мой заплыл, распух, и вызванный этим жар привел меня в Николаевский госпиталь, я, как думалось мне в ту пору, был близок к завершению своей жизни. Но Он оставил меня здесь, хоть и лишил наполовину зрения. И я до сих пор не знаю, зачем. Но кто я такой, чтобы перечить воле Господа? И если теперь, наблюдая спокойную старость мою, кто-то скажет, что за ужасный свой грех я понес недостаточное наказание, отвечу, что время Страшного суда еще впереди. Не остатка своей земной жизни страшусь я, а той самой встречи, которой так жаждал в годы юности, ради которой проделал вместе со своим народом нелегкий путь от Волги до Амударьи.

Прошло больше двух лет, когда я добрался до херсонской общины меннонитов. Там уже знали и все еще помнили о грехе моем, но вновь Господь был милостив и послал мне соседку нашу по Ам Тракт, добрую фрау Мюллер. Они с супругом и зрелой незамужней дочерью Маргаритой взяли меня в помощь, очевидно, из жалости, и, как я позже понял, в надежде на то, что я составлю партию Гретхен, девушке, как говорили раньше, с историей, приближавшейся к тридцати пяти годам. Я отказываться не стал, тем более что иного способа устроить собственное будущее тогда я не предвидел. В скромной комнате дома тестя я лечил свое тело, иссушенное песками и голодом, собирал средства на отдельное жилище для собственной маленькой семьи, так и не выросшей за счет потомства.

Из-за слепоты и непреходящей тряски в руках я более не мог заниматься ремеслом и работал в поле вместе с другими мужчинами нашей южной общины. Но к началу нового столетия стало ясно, что и теперь не будет нам покоя даже в этом благодатном краю, который я успел полюбить за близость к морю, виноград и мягкое тепло. Собрав жену и ее престарелых родителей, я бежал от революции в Германию, которая в ту пору снова казалась не такой уж опасной для моего народа. В противнике новой страны, зарождавшейся на землях Российской империи, мы видели своего союзника. Да и кому теперь было дело до меня, кривого, обремененного множеством недугов, не пригодного более ни для какой службы.

Конечно, мы не знали тогда, что от беспорядков и войны гражданской бежим в еще большее пекло. Но общий страх, как бывало и прежде, объединил разрозненные остатки общины, оказавшиеся на территории, охваченной огромной бедой. Укрывшись вдали от больших городов, мы посвятили себя трудам на земле и молитве. К несчастью, тесть и теща мои не пережили очередной голодный год, один из великого множества выпавших на их долю, и мы остались вдвоем с Маргаритой, которая только позапрошлым летом покинула меня, мирно скончавшись после продолжительной болезни. По окончании войны друзья наши, составлявшие немецкую общину, помогли нам со скромным жильем и работой в Дрездене, где, если позволит Господь, я проведу остаток своих дней.

О Еве ничего определенного узнать так и не удалось. Она словно перестала существовать. Сплетники говорили, что дочка плотника стала ханской наложницей, но я этим слухам не верю. Тем более что и сам герр Шмидт из поселения на Амударье исчез. Всего скорее, и этой семье пришлось бежать от осуждения единоверцев и угроз разбойников.

Много меннонитских колоний разбросано по свету. Со сменою власти в Хивинском ханстве и в Российской империи они снова пришли в движение. Часть осела в Новом Свете. Возможно, и Ева где-нибудь в Америке разводит теперь диковинных длинноухих козочек и учит вместе с детьми и внуками новый, невесть какой по счету язык.

До самой смерти родители супруги моей делали вид, что им ничего не известно о происшествии во дворце хана. И я им за это сердечно благодарен. Но, исповедуясь, каждый раз я каюсь в содеянном мною зле. Благородный помысел вел меня к спасению моей Евы, но, будучи честен перед собой и перед Богом, я понимаю, что не он вложил в руку мою оружие, не он заставил преступить закон и предать веру. Это Дьявол разжег во мне страсть, это он вынудил меня забыть заповеди и данные обещания.

Сегодня, на седьмом десятке лет, пройдя через столькие скитания и мытарства, обезображенный грехом и так рано потерявший единственную земную любовь свою, я не утратил веры в Господа, любви к Нему. Я не надеюсь на прощение. Скорее напротив. Прощение теперь значило бы для меня лишь то, что вся моя жизнь в убегании зла прошла напрасно, что я мог бы, повинуясь светским законам, оставаться в колонии под Покровском, служить у русских, присягать на верность их царю и благополучно встретить старость все там же, на пологих волжских берегах, откуда и принес с собою в пустыню свою молодость и несчастную свою мельницу – единственный след моей грешной жизни.

Я успокоил свое сердце. И, что еще более отрадно, я вижу здесь, вокруг себя, людей смиренных и просвещенных, открытых любви к ближнему. Юноши носят теперь элегантные костюмы, извиняются, ненароком наступив кому-нибудь на ногу, а за обедом в кофейне ведут беседы о литературе. Дети заняты в школах, и даже юные трубочисты владеют теперь счетом и могут составить нехитрую записку. Люди стали более чуткими, смягчились сердцем, и это неудивительно. Последняя война так измотала их, не обошла, кажется, ни одной семьи. Разве могут они хотя бы помыслами своими возвратиться к той жизни? Большая беда просто обязана стать огромным уроком. Гуляя вечерами в садах и вдоль набережной Эльбы, любуясь видами этого города, ставшего мне таким близким, с его фонтанами и храмами, милой взору моему Мариенкирхе, я с надеждой думаю о том, что когда-нибудь, возможно уже очень скоро, не останется в этом мире ни одного человека, способного намеренно причинить боль ближнему, и тогда всякая земля станет обетованной.