© Лонгортова З., 2026

© ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

КоЛибри Fiction

Было уже довольно поздно, ближе к полуночи, когда на окраине Санхамгорта – маленького таежного поселения хантыйских охотников, спрятавшегося среди могучих кедров, – явственно послышался звон медных колокольчиков. Только движущиеся олени, на шее которых всегда есть ошейники с колокольчиками, могли издавать такой мелодичный звук. Впереди шли три упряжки, в каждую из которых было запряжено по три быка[2]. Видно, путь их был неблизким: на капюшонах каюров[3] застыл иней, одежда побелела от изморози.

Приближалась весенняя пора, в месяце малого наста[4] становилось все теплее, в природе заново зарождалась жизнь. Пока же стояли ясные морозные дни. Ярко сверкали в бездонной ночи небесные звезды. Зародившаяся краюшка месяца еще не могла освещать путникам дорогу к маленькой, незаметной среди снегов деревне. Звезды же, благословляя людей в пути, озаряли заваленные за долгие зимние дни плотным снегом тропу и кусты по обочине, что точно очерчивали путь кочевья.

Люди в избах прислушивались к звукам, доносившимся в гулкой ночи. По топоту многочисленных животных догадались, что это оленье стадо. Наверняка движется свадебный аргиш. Весной это обычное явление. Но к кому он завернет, чей дом будет принимать гостей? Невест в Санхамгорте много. Чье же девичье сердце сегодня запоет колокольчиком? И запоет ли?

Оленьи упряжки передвигались по едва заметным тропинкам от избы к избе. Дома словно прятались в темноте, между ветвистых раскидистых кедров, запорошенных снегом, ничем не выдавая своего присутствия под серебристыми снеговыми шапками, отблескивавшими от света звезд.

Каюр же уверенно остановился у дома старика Епим ики. Небольшой уютный двор, возле приземистой избушки высятся три хозяйственных лабаза[5]. С левой стороны стоит лабаз на одной ноге, с крутой лесенкой, с запасами продуктов. Справа от двери на высоком кедре уютно расположилось хранилище для вещей. А позади дома крепко возвышается на трех ногах священный лабаз, куда нет доступа ни для одной женщины.

В избушке, кроме самого старика, мужчин не было, зато невесты подрастали одна за другой. Никто не удивился, что аргиш остановился у их двора. Люди в деревне с завистью прислушивались к лаю собак, доносившемуся от избы Епим ики, потомка княжеского рода Лукуя. Приехали прошлогодние гости с Оби. Значит, договор у них в силе. И сегодня они пригнали стадо оленей – выкуп за невесту. Но за которую?

Гости тщательно отряхивали заиндевевшую одежду, привязывали оленей, не торопясь их распрягать. Кто знает, как встретят хозяева?

Громко скрипнула в морозной ночи дверь, выпуская клубы теплого пара. Из дома вышел человек в легкой домашней малице[6], неторопливо направился к гостям, полный внутреннего достоинства и спокойствия.

– Вуща улат[7]. Здравствуйте! Как ехали, олени как?

– Вуща ула! Ханам! Благополучно приехали.

Обратное приветствие говорило о том, что гости не раздумали родниться. «Ханам» – родственные отношения между семьями, которых породнили дети, создавшие семьи.

Над крышей старика Епим ики из трубы чувала-печи повалил дымок с крупными разлетающимися искрами. Растопку сделали сухой берестой, топили лиственничными дровами. Лиственница хорошо растапливается, и чайник вскипает моментально.

– Пусть гости зайдут в дом! Ночь морозная, дорога дальняя, – произнес Епим ики.

Немногословные женщина и двое мужчин, отряхнувшись с дороги, стали уверенно освобождать оленей от нарядной свадебной упряжи. Уставшие за долгое время пути олени тут же легли возле нарт. Еще раз скрипнула дверь. По устоявшемуся веками обычаю вслед за мужчиной через определенное время вышла женщина. Лицо ее было прикрыто цветастым хантыйским платком с длинными кистями. Никаких эмоций на нем заметить было невозможно. Хозяйка дома и гостья в знак приветствия три раза поцеловались.

– Вуща ула!

– Вуща, вуща! Пусть гостья заходит в дом.

Женщины, тихонечко переговариваясь, направились к дверям. Приоткрыв дверь избы, приехавшая почувствовала гостеприимный теплый и сладкий запах дыма, исходившего от только что растопленного чувала. У низенького окошка с левой стороны очага горела керосиновая лампа, она освещала присутствующих в помещении. У огня хозяйничала рослая, статная девушка, ей уже в самую пору ожидать сватов: пройдет какое-то время, и ради нее женихи уж точно не заедут в их дом. Лицо ее было прикрыто платком. У столика, вынимая из посудного ящичка чашки для чая, быстро передвигаясь от хозяйственных полок к столу и издавая звуки, похожие на смех, распоряжалась длиннокосая, со звенящими накосниками и непокрытой головой девочка лет шестнадцати.

Девушка, что находилась возле чувала, быстро накинула на себя ягушку[8] и, закутавшись в платок, юркнула мимо гостьи за дверь. Буквально сразу же – гостья не успела еще снять дорожную нарядную ягушку – красавица вошла обратно с охапкой дров, подтопила чувал пахнущими морозом дровами.

C отцовской стороны нар[9] сидела девочка лет двенадцати, она спешно прятала куклы. Малышка зоркими глазками наблюдала за гостьей, которую мама пригласила сесть в женской стороне. Оглядевшись, Кеваватими – так звали гостью – увидела на мужской половине дома еще одну девочку, лет тринадцати-четырнадцати. «За этой еще не скоро приедут женихи, – подумала гостья. – В мужской половине сидит еще ребенок, как и младшая. А вот старшие в самом соку. Которая же моя невестка? – краем глаза приглядывалась Кеваватими к девушкам. – Уж точно не черноволосая красавица у столика. Ведь взрослая и не стесняется, даже на голову платок не накинула!» – подумала она. Почему-то к этой девушке у нее сразу возникла неприязнь. «Наверное, та, что у чувала котел готовит: вон и чайник у нее уже вскипел. Расторопная, спокойная. Такая моему сыну точно подойдет! А платком, хоть и не закрывает лицо, волосы прикрыла и не вертится. И лицом ни разу не повернулась в сторону старших».

Еще одна девушка сидела почти за чувалом, отвернувшись от гостей. На ее коленях лежала старая оленья шкура, металлические украшения в длинных косах издавали звуки в такт ее движениям. Она быстро и умело снимала шкуру с беличьей тушки. Рядом с ней виднелась небольшая горка мяса. Рыже-голубые шкурки девушка быстро натягивала на специальные узенькие растяжки, ставила у стены. Работы у нее оставалось еще много: видно, у охотника сегодня был удачный день. Возраст девушки выдавали руки – натруженные, жесткие и в то же время ловкие и умелые. Видимо, среди сестер она и была самой старшей.

Взгляд гостьи вновь остановился на мужской половине, когда вошли мужчины – хозяин с ее мужем и сватом.

Девочка чуть постарше отодвинулась в самый угол, освобождая гостям место, и чуть отвернулась к стене. Взяла в руки орнаменты, вырезанные из лап оленьей летней шкуры, видимо, отложенные в момент приезда гостей. Уже почти готовые узоры для подола ягушки длинной лентой свешивались с ее колен. Иголка же, изящно мелькая в правой руке, быстро входила в золотистую мездру тоненькой шкурки, делая стежок за стежком. Задумчивое, доброе личико девочки иногда расплывалось в улыбке: наверное, она вспоминала дневные радости в кругу сестричек.

Ее игла, стукаясь о широкий стальной хантыйский наперсток, плотно обхвативший указательный палец, издавала цокающий мелодичный звон. Орнамент, отсвечивая при керосиновой лампе, поблескивал черно-белой ажурной лентой.

Перед гостями поставили низенький обеденный столик, вплотную придвигая его к коленям, чтобы было удобно угощаться. Никто из хозяйских дочек, кроме самой младшенькой, не был приглашен к столу. Двенадцатилетняя девочка, щебеча весело, как птичка, дала повод для разговора между взрослыми, и односложные вопросы и ответы плавно перетекли в беседу.

– Как нынче на Урале? Благополучно добрались до леса? Волков не было? – спрашивал Епим ики.

– Волков-то нынче мало было, особо не беспокоили нас. А вот в мохнатой ягушке мужчина[10] замучил нас, – отвечал широколицый гость – Унтон ики, отец жениха.

– Без огня не обходились, много оленей он порезал. Нынче у русского друга-купца ружье на мех красных лис выменял. Ох, здорово шумело ружье! Боятся хищники близко подойти, от звука его бегут. Под осень, когда обратно путь держали, взял грех на душу, «палящим»[11] свалил одного: близко к стойбищу подошел. Играть, танцевать не стали: некогда было, но обряд как надо совершили, вроде ничего не упустили, не забыли. Вот только на один день остановились в пути. Кажись, грех вышел: самое меньшее пять дней надо было почести оказывать, да торопились к перевалу, непогода за Уралом начиналась, – вздохнул гость.

– Дорогу заметет – тоже плохо, оленей берегли, – вторил ему сват, весело, с шумом втягивавший чай с блюдца.

Епим ики, с детства знающий все обычаи, связанные с промыслом медведя, понял, что оленеводы действительно не сумели соблюсти многие условия обряда.

«Ну да это их дело», – думал, прихлебывая ароматный чай из блюдца, хозяин дома.

Женщины тоже переговаривались, чуть отвернувшись от мужской половины стола, прикрывая лица с их стороны цветастыми платками. Голову гостьи, Кеваватими, прикрывала дорогая цветастая шаль с длинными кистями, купленная на Оби у русских купцов. Хозяйка дома Суппосланнэ успела накинуть на голову шелковый платок, летом вышитый дочерьми.

– Красиво шьет твоя дочь, орнамент ровный! – Гостья не могла оторвать взгляда от цокающего наперстка. – А шов-то ее – следы коготков маленького зайчонка, что быстро убегает от росомахи. Видно, мастерицей будет знатной.

– Любит Кунаватэвие шить, только свет забрезжит в окошке, так сразу к своим орнаментам, как будто невидимой жилкой привязали ее к игле. В прошлом году сестрам каждой по ягушке смастерила. Кисы[12] для сестричек с мельчайшими орнаментами шьет, словно следы горностая мелькают в снегу, такая она у меня старательная. Бывает, отец ругает Кунаватэвие, отправляет заниматься делами по хозяйству, а она сидит себе и не слышит его, а я и не заставляю: маленькая еще. Придет пора – быстро привыкнет к женской работе, она у меня смышленая. У старших-то моих не лежит сердце к шитью… Если бы не младшенькая Кунаватэвие, все бы в лохмотьях ходили, иглу в руки даже брать не хотят. А она из всего шубу-ягушку может сшить: из беличьих шкурок, из утиных головок – и не лень ей собирать лоскутки, из шкурок оленьего лба тучан[13] смастерит, любо посмотреть. И чем меньше лоскуток, тем искуснее выкладывает на своем изделии, – с удовольствием рассказывала о своей мастерице хозяйка дома. – Каждый кусочек меха в доме прибирает. Прошлой зимой отец наш песцов добыл, уж очень их много было. Так доченька моя все лапки песцовые отрезала на орнаменты. Кой, кой, кой![14] Как разгневала она отца! Никогда таким не видела старика: бушевал и пенился штормовыми волнами Оби. На ясак[15] шкуры песцов не приняли, пришлось отдать беличьи, на ягушку для старшенькой собирала. Ей на приданое… – Суппосланнэ бросила взор в сторону чувала, где сидела девушка, что снимала беличьи шкурки с тушек. Кеваватими моментально перехватила взгляд Суппосланнэ, только возле чувала теперь сидели две девушки. – Купец этот мех не хотел принимать. Говорит: испорченные шкурки. Старик выменял охапку белоснежных шкурок на один мешок муки. А девочка моя из белых лапок песцов вырезала узор коготков родовой кошки-матери, украсила ягушку и старшенькой отдала. Все соседи удивлялись: мягкий, пушистый, беленький орнамент, как первый снег на речке Куноват. Узор на шубке играет – глаз не оторвать.

– Старшая-то, видно, у тебя расторопная?

– Парску у меня все больше в лесу. Да и когда ей шить? Отец наш уже стар, в лес – в урманы[16] дальние, в тайгу, богатую диким зверем, – теперь не ходит. Старшенькие мясо заготавливают и лося тоже добывают сами. Соболя бьют, белок нынче много в тайге. Кедр хороший урожай в это лето дал, а звери, птицы чуют, где пищи достаточно. Каждый день Парску добывает зверьков на весь мужской пояс, и сестрички помогают.

Пока женщины беседовали, закончилось время чая и мужчины вышли немного остыть на морозный воздух.

Кеваватими из-за своей цветастой шали зорко наблюдала за девушками. Вот мелькнули черные косы Ели, не покрытые платком: она быстро убрала чайный столик, начала подавать горячее. Котел уже был готов, молчаливая Татья, так ни разу не оглянувшись на гостей, присела на корточки – вынимала ароматное беличье мясо в длинную деревянную чашу. Гостье не удалось даже мельком увидеть лица девушки.

«Которая же моя невестка? – непрерывно сверлила Кеваватими мысль. – Лишь бы не эта егоза, которая так и мелькает перед мужчинами с непокрытой головой». Смуглые щеки Ели покрывал густой здоровый румянец цвета спелой брусники. Было видно, что она входила в пору своего девичества. Подвижная, веселая и совершенно не похожая яркой, смелой красотой на своих покладистых сестер. И уж точно распорядится этой красотой по своему усмотрению.

«Поди, старшая, – думала Кеваватими. – Уже выходит из возраста невесты, быстрее нужно избавляться от нее. Вон как ловко она шкурки с тушек снимает. Белок разделала, убрала в холстинку. Но лицо-то ее хмурое, словно туча перед непогодой, нависшая над заливным ровным, без ряби сором. Тяжело с такой невесткой в чуме! Руки-то вон какие – мужские: уж никак не приголубит моего сына». А сердцем гостья прикипела к той, что возилась у чувала.

Девушка и с сестрами не переговаривалась. Стройный стан, плечи, склоненная головка над котлом – все прикрыто алым платком с длинными кистями, словно лицо ее должно быть обращено только к огню. Хоть бы мельком, краешком повернулась!

Освободившись от забот у чувала, Татья присела спиной к гостям на низенький стульчик и взяла в руки берестяной туесок для воды, недавно изготовленный: орнаментов еще не было.

Скребя кончиком ножа по бересте, стала выписывать диковинные узоры с причудливыми птицами и животными, слегка смачивая место, где водила лезвием по бересте. На коричневой основе изнаночной стороны березовой коры ярко вырисовывалась фигура хозяина леса – оберег для девушек во время ягодной поры. Вокруг основного рисунка плавные линии узора на берестяном туеске превращались в чудную картину, где героями были птицы и лесные зверьки: соболи, белки, горностаи.

После плотного ужина хозяева избушки принялись укладывать гостей отдыхать. Наступила тишина: ни разговоров, ни вздохов, ни предсвадебной суматохи. Все ждали следующего дня, когда разговор пойдет о самом главном – о том, ради чего и проделали гости путь длиной в несколько оленьих переходов вместе со стадом условленных оленей.

Чуть только забрезжил рассвет, встала хозяйка дома Суппосланнэ, раздула огонь в очаге чувала. Девушки, кроме младших, почти разом тоже поднялись и одна за другой потихоньку вышли из дома. Парску встала на широкие лыжи, обитые лосиной шкурой, ушла проверить ловушки и петли, находившиеся вблизи деревни. К весне куропатки возле речки табунами летают, да лиса повадилась ходить в деревню – глядишь, в ловушку попадет.

Татья углубилась в лес: там, на ближайшей опушке, у нее были заготовки для дров. Веселая, неугомонная Еля, подшучивая над сестрами, взяла берестяные туеса для воды и убежала к живуну – незамерзающему источнику на краю деревни: там с утра обязательно собираются шаловливые девушки. На этот раз она скоро вернулась домой, пока мать доставала угощенье, собрала гостям столик для завтрака.

После утреннего густого, настоянного на таежных травах чая веселый сват прочистил горло:

– Охе, хе, хе! В прошлом году в это же время приезжали мы в гости в ваш гостеприимный дом, в котором в заточении сидят глухарки, не видя света солнечного. Одну из них обещали оленеводу удачливому, кочующему в Приобской тундре. Условие со стороны жениха мы выполнили. Долог был наш путь до Куновата, но быстро добрались до реки – всего за четыре дня. У подъезда в Санхамгорт на ягельной опушке стоят тридцать оленей. Теперь ждем ответа: которая же наша невестка?

В избе воцарилась такая тишина, что слышно было, как далеко на речке сосед долбит лед в проруби. Хозяин, который в прошлую весну с легкостью обещал отдать любую из дочерей, почему-то долго молчал.

Только равномерный стук иглы Кунаватэвие об металлический наперсток – чок-чок, чок-чок – нарушал угрожающую тишину. Наконец хозяин дома начал говорить. Видно было, что он уже стар. Сухим, не терпящим никаких возражений голосом, который ни разу не дрогнул, сказал:

– Лето думал над своим обещанием, осень думал, вот и зима прошла – и снова бог Турам к весне повернул природу. Стар я уже. Все думаю, на кого я оставлю своих дочерей и дом, случись что со мной. Нет у меня сыновей, нет кормильца, который бы принес с урманов мясо, наловил в реке рыбы. Старшую – Парску, помощницу, кормилицу, – хотел отдать. И отдам ее при одном условии: зять должен войти в дом невесты, а не невеста к нему. А иначе…

Отец жениха хмуро шевельнулся на оленьей шкуре. Кеваватими, не скрывая досады и возмущения, охнула:

– Хей-я! Да как же так?! Не было такого уговора!

Хозяин молча ждал ответа мужчин, сидя так же спокойно, как и говорил. Он, потомок рода куноватского князя Лукуя, знал себе цену. Решает он, а гости могут и уехать спокойно. Старик не держит их.

Растерявшийся сват, глянув на отца жениха, только раскрывал беззвучно рот как рыба, выкинутая на песчаный берег реки.

– Только сирота входит в дом тестя, – стараясь говорить как можно спокойнее, возмущенно выдавил богатый оленевод. – Мой же сын при отце и матери, имеет свои шесты для чума, свои нюки[17] возит в грузовых нартах. Грех такому парню при живых родителях входить в дом жены! У тебя еще две дочери на выданье. Любую из них возьмем, – твердо проговорил Унтон ики.

Сердце Кеваватими радостно запрыгало в груди: она готова взять молчаливую Татью, уже прикипела за это короткое время к ней материнской любовью. А сыну пора жениться: ему все наследство по праву должно перейти после отца. Кочевать с мужчинами-оленеводами – ох много хлопот с ними. Уже пожилая свекровь Ланвошнэ не занимается хозяйством: ей только олени нужны – все хлопоты по хозяйству в чуме передала Кеваватими. Оленеводу ежедневно надо сушить меховую обувь, часто рвутся кисы, и чинить их приходится постоянно. Ох и много бегают ее мужчины по тундре вслед за оленем! Бабушка Ланвошнэ не дает им ни минуты отдыха, все ее хлопоты – лишь бы уберечь оленя. Сама из тундры не выходит – и сыновьям, внукам своим покою не дает. Кеваватими тяжело в чуме одной: и шить, и чинить, и воду заготовить, и еду наварить. Помощница позарез нужна. Дочерей уже выдала замуж, теперь одна справляется с хозяйством.

И опять заговорил старый Епим ики:

– Татья – помощница матери в доме, никак без нее. У Ели характер: только посмеется и в лес сбежит, а в свадебную нарту не сядет – знаю ее.

Возмущенная Кеваватими, не прислушиваясь к словам мужа, напомнила:

– Ханам! Мы, как обещали, пригнали тридцать оленей к твоим пастбищам. Подарки для всех привезли: и сукно, и шелк лежат в моих дорожных нартах, и неблюй для матери невестки моей. Отдай Татью – и породнимся с миром!

Молчала Суппосланнэ. Зная тяжелый характер своего старика, уже поняла: другого ответа он не даст. Ему ни подарков, ни оленей не нужно. Кому их пасти без мужчины? А на стороне, в чужих руках, держать – все равно что чужие, пропадут.

Епим ики кашлянул и твердо сказал:

– Мужское слово во второй раз не повторю. Не хочет ваш сын войти в мой дом – другой войдет. Будем ждать. – И почти в шутку добавил: – А хотите – берите Кунаватэвие, все равно толку от нее никакого, одни убытки… – Видно, надолго засела у него обида на дочь за обесцененных прошлогодних песцов.

Ахнула под своим платком Суппосланнэ:

– Да что ты, старик, говоришь? Грех какой! Ребенок она, еще на мужской половине сидящая. Не отдам дочку!

– А тебя, женщина, никто не спрашивает! Молчи, не давал тебе слова, – резко осадил старик сникшую жену.

Кеваватими содрогнулась от услышанного. Долго не могла прийти в себя, но, хорошенько подумав, прикрытая платком, как халей[18], который спрятал голову под крыло, ожидая добычу, решила: «Такая мастерица в чуме не помеха. А что молоденькая, так не страшно: сама буду учить Кунаватэвие хозяйству. Глядишь, и вырастет когда. А помощница в чуме нужна, ох как нужна! Ничего, сын подождет год-другой. Не гнать же тридцать оленей назад в четыре дня пути! Животные не выдержат, по пути свалятся: дело к весне, они и так отощали. В дороге и ягеля-то не найдешь: не одна упряжка, почти стадо, пока доберемся до чума, все равно погибнут. Свекровь по прибытии домой тоже не похвалит, хоть и промолчит. Будет делить наследство, что достанется моему сыну Щеману?» Все было решено в считанные минуты.

Кеваватими, будто халей в красивом белом оперении, но хищник по природе, быстро дала добро, пока никто не передумал: она берет девочку. Унтон ики промолчал. Суппосланнэ из-за жгучих слез и боли в сердце тоже не проронила слов в защиту дочери. Обрадованный Епим ики и успокоившаяся Кеваватими быстро договорились друг с другом и приняли неумолимое решение. И, как обские ненасытные чайки, уже готовы были разорвать свою добычу. Остальные молчали, словно и не было их при алчной дележке.

Кунаватэвие не прислушивалась к разговору взрослых – тихая улыбка блуждала по ее нежному личику и стежки один за другим мерно бежали за ее иголочкой.

Суппосланнэ, осмелившись, сказала о случившемся дочери. Кунаватэвие, словно проснувшись ото сна, широко распахнула глаза, вздрогнула, пронзительно вскрикнула, как маленький нахохлившийся гусенок, бросилась к ней в объятия, желая спрятаться под теплым материнским крылом. Девочка долго молчала, Суппосланнэ ощущала сердцем всю огромную боль, разом поселившуюся в маленькой груди молчаливой дочки. Съежившись, вся превратившись в комочек горя, Кунаватэвие чуть слышно проронила, еще на что-то надеясь:

– Анки[19], не отдавай меня! Я знаю, сестра ждала гостей: она согласна, только не говорила никому. Уже от третьего жениха отказываетесь! Она устала ждать своего счастья. Мама, скажи отцу: пусть пожалеет меня, я не хочу уходить из нашего дома. Пусть он отдаст Парску!

Мать только крепче прижимала дочь к застывшей груди, она знала: муж уже принял решение и никогда его не изменит…

К обеду в дом вернулись Татья и Еля, чуть позже с богатой добычей вошла Парску. Услышав похоронный плач сестренки и матери, все поняла. Потемнело лицо старшенькой: с негодованием взглянув из-под платка на отца, она с грохотом бросила дичь возле чувала и выскочила из дома, ставшего для нее безнадежным заточением, обратно на улицу. Солнце, не замечая горя девичьего сердца, светлым ласковым лучиком коснулось ее потемневшего, мрачного лица, а может, пророчило ей совсем другую судьбу. Парску даже не заметила солнечных лучиков. Снопы света скользнули дальше – на ветки берез, блеснувшие серебряными капельками воды. Яркие лучи блестели и на длинных сосульках, свисавших с крыши дома и высоких лабазов, стоящих вблизи дома на высоких ножках. «Весна затяжной будет, – шептали длинноногие сосульки. – Сердце девичье не скоро отойдет от обиды».

Схватив лыжи, Парску побежала в дальние лесные угодья, где было множество теплых охотничьих избушек. Она переждет свое горе там, в светлой весенней тайге, далеко от дома, от упрямого отца и бессловесной матери…

На следующий день после молчаливого невестиного свадебного стола и оленя, без особого азарта забитого в честь нее у священного лабаза, соседи, приглашенные на такое событие, узнали об очередной выходке Епим ики, выпили крови, поели свежего оленьего мяса, а затем быстро разошлись по домам. Каждый нашел пищу для обсуждения и разговоров на целый год. Такое забудется не скоро: полный дом невест, а выдать замуж девочку, еще сидящую на мужской половине!

Суппосланнэ и две ее дочери укладывали свадебный аргиш Кунаватэвие. Кеваватими внимательно наблюдала, какое приданое дают за девочку. Придраться было не к чему: и постель, и посуда, и цветастый новый полог[20], и продукты, и берестяные покрышки для чума, и туеса, и циновка, все было в порядке. А ягушки! На загляденье!

Вывели из дому невесту. Слепой мог увидеть: даже в меховой ягушке были видны очертания хрупкого тельца ребенка, а не девушки. Голову покрыли тремя платками: верхний платок предназначался духам рода будущего мужа, второй – алый, шелковый – богине матерей Калтащь, третий – ее. Кунаватэвие усадили в свадебную нарту, украшенную свадебной накидкой из черного сукна с желтым узором лапки священной кошки, покровительницы отцовского рода, священный узор был вышит в самой середине покрывала. По обеим сторонам кошачью лапку оберегал узор утиного выводка. Это украшение – оберег, полный глубокого смысла, добрых помыслов и пожелания рождения как можно большего количества детей. Девочка сама вышивала орнаменты для старшей сестры, а теперь сестры почему-то собирают в дальнюю дорогу именно ее.

От непрерывных слез и щемящей тоски молчаливая Татья, собиравшая в дальний путь пожитки Кунаватэвие, уже не чувствовала ничего, ни обиды на родителей, ни озлобления, только беспрестанно жалела худенькую рыдающую мать и застывшую, как льдинка, сестричку. Словно на похороны собирались – не невесту рядили в богатый чум. Даже веселая Еля утирала набегавшие жгучие слезы, все старалась что-то шепнуть Кунаватэвие. Татья, так и не показав гостям своего лица, молча складывала приданое: платки, кисы, ягушки, вышитые мелким узором женские платья, ёран хир[21], тучан, вещи любимой сестренки. Она знала: пока отец не дождется зятя в свой дом, ни за что не отдаст замуж и ее. Но найдется ли такой мужчина или сирота, что заменит отцу сына?

Три раза объехала невестина оленья упряжка вокруг оси, чтобы не было ей возврата в девичий дом. Свадебные упряжки с веселым треньканьем колокольцев тронулись в путь. Сама свекровь везла бесчувственную Кунаватэвие. Девочка же сидела без движений, как деревянный идол. Ни слова не проронила, не ответила на поцелуи матери и сестер.

Сердце Кеваватими бешено колотилось от гнева на Епим ики, так легко продавшего дочь, и на всех новых родственников, но и она молчала. «В хозяйстве все пригодится, и невеста-подросток тоже», – думала она.

Четыре дня пути пролетели для Кеваватими моментально: как ни растягивай мысли, а все приходит им конец. Под вечер четвертого дня приехали в Вулыгорт. На лесной опушке, ближе к протоке, в ряд стояли три чума. Вдали у леса чернели приземистые, небольшие избушки. Весело залаяли собаки, учуяв хозяев. Над шестами чумов появился дымок.

Хозяева распрягали оленей, снимали отяжелевшую кожаную упряжь, отряхивали одежду от изморози. Мужчины уже вошли в чум, ушла Кеваватими. И только Кунаватэвие, затаившись запуганным таежным зверьком, не двигалась в нарте. Одна в светлой ночи…

Наконец к ней приблизились свекровь с соседкой, молчаливо выскользнувшие из проема покрышки оленеводческого жилища. Лицо Кеваватими уже не прикрывала тяжелая шаль – лишь накинутый на волосы легкий платок. Она уже дома – не от кого закрывать своего лица. А вот невестке прикрыла лицо платком: она уже замужняя женщина. И от свекра, и от его братьев – дядей Щемана – она теперь должна закрывать лицо.

Свекровь взяла Кунаватэвие под руку, с другой стороны ее подхватила соседка – вдвоем повели девочку к новому жилью. Еще не подняв меховую покрышку от входа в чум, свекровь приглушенно сказала девочке:

– В этом чуме, покрытом нюками из оленьих шкур, ты будешь жить так, как сама устроишь свое гнездышко. Веками так живет хантыйская женщина. Будет в нем холодно, если в сердце твоем будет лед! Если же в сердце горит огонь, будет в твоем семейном гнездышке всегда тепло!

С этими словами свекровь широко откинула покрышку. Жених, сидевший в мужской половине, шевельнулся. От волнения он опустил взгляд на свои купленные давеча у зырян на ярмарке шерстяные повязки на белоснежных оленьих кисах.

И все же, когда с невесты убрали слой платков, сняли нарядную, из черно-белого неблюя ягушку, он поднял взгляд и вскрикнул:

– Анки, так это же ребенок! Мама, кого ты привезла?

Кеваватими молча, сжав до боли зубы, усаживала невестку. Скоро и соседи будут приходить: всем интересно, какую жену для сына привезла мать Щемана. Она же была готова на все сплетни и злословия. Какое ей дело до людей? Не им жить! Кеваватими обустраивает гнездышко сына по своему усмотрению, а как жизнь потом устроится, будет видно.

Достала из дорожных мешков Кунаватэвие семейный полог, повесила за спиной сына, аккуратно привязав к чумовым шестам. Не проронив ни слова, подняла под руку дрожавшую, как таежный зайчонок, девочку, усадила рядом с сыном. Вновь вышла из чума, занесла с невестиной нарты ее столик, стала готовить невестин ужин – курнат поры[22]. По обычаю, заведенному не ею, испокон веков невесте наполняли продуктовый ларь необходимой едой на первое время: всякое может случиться. Кеваватими доставала рыбу, мясо, шумах[23], варку[24], круги вытопленного оленьего жира. Были и незатейливые сладости: болотная морошка, лесная голубика, брусника, травы, березовая чага для чая и мука – все, что приготовила мама Кунаватэвие. Была припасена и священная вода для богов рода Соръёхан ёх, предназначенная для первой молитвы в доме жениха. Молиться будут о благополучной жизни девушки в чужой еще для нее семье и, конечно, мужа. Все это накрывала сама свекровь и ее соседки.

Ни звука, ни разговоров, тишина, будто в чум покойницу привезли, не невесту! Разве что при покойнике воют, плачут беспрестанно, а тут все молчат.

Лишь алые язычки богини огня отчего-то весело потрескивали в очаге. Не ленилась богиня огня освещать лица всех гостей! Она с жаром, с удовольствием облизывала большой черный закопченный чайник, чугунный котел с оленьим мясом, висевший тут же, на шесте, прикрепленном на двух рогатинах.

Богиня сполохами освещала вечерний просторный чум хозяев, пыталась заглянуть под прикрытый ситцевый полог, играя, озаряя время от времени лицо невесты. Именно эта девочка будет ежедневно пробуждать ее жизнь. Какая она хозяйка, какие дрова, какую растопку приготовит для очага? Вот, что было интересно радостно вспыхивавшему пламени. Богиня огня принимала запуганное сердечко в чуме жениха: отогревала, целовала своим жарким теплом, старательно согревала девочку после трудной дальней дороги.

Накрыв столик, Кеваватими аккуратно придвинула его в угол, где находились семейные боги, хранители ее семьи. Закипела вода в медном чайнике. Свекровь насыпала туда плиточного чая, приподняв пляшущую крышку сосуда. Затем, повернувшись к священному углу через правое плечо, бросила быстрый взгляд в сторону мужа. Унтон ики вскочил моментально. С двух сторон они подняли низенький накрытый столик и трижды прокружились вокруг оси, делая круг по солнцу и молясь. Каждый из супругов думал об одном: простили бы их боги!

Кеваватими перенесла стол на новую семейную половину, поставив близко к коленям жениха и невесты. Пригласила соседей угоститься.

Трудно давался ей разговор после слов ее мужа Унтон ики:

– Здравствуют пусть наши дети!

Голос ее прерывался, от волнения чарка в руке дрогнула:

– Сынок! Так получилось, боги дали тебе в жены совсем девочку. – В тот момент она уже не думала, что предложенную невесту согласилась взять она. – Подожди год, может, другой, и охшаман хоятэн[25] станет хозяйкой в чуме. Я видела, какая она мастерица. От такой девушки грех отказываться! Вот и привезла ее в наш чум, в твою половину хозяйкой, мне невесткой, помощницей в чуме.

Она пригубила святую воду. Но сердце все не отходило, словно обманули ее, а не сама она соглашалась на страшный грех…

Как только над дымоходом забрезжил блеклый рассвет, Кеваватими, так и не отдохнувшая за ночь после трудной дороги, вчерашней предсвадебной суеты, уже готова была по привычке подняться с постели, чтобы разжечь огонь в очаге, но услышала шорох во второй половине чума.

Худенькая, почти незаметная в предутренних сумерках девочка, накинув ягушку на плечи, подошла к очагу. Кунаватэвие, присев на корточки перед кострищем, положила в самую его сердцевину серебряную монетку. Губы ее слегка дрожали, по щекам скатились две сиротливые слезинки. Чуть слышно прошептала, а может, только сердце просило: «Богиня огня! Прошу тебя, прими мой дар! Теперь я буду каждое утро будить тебя. Я буду очень стараться! Растопка и дрова всегда будут сухими, только прими меня у своего очага!»

Она разгребла нежными пальчиками золу. Найдя еще тлеющий уголек, поднесла к нему тоненькую сухую пластинку бересты. Новая хозяйка чума наклонилась над очагом, слегка подула на уголек, словно целовала его, и маленький язычок пламени обрадованно вздохнул, весело лизнув сухую мягкую бересту. В руках Кунаватэвие береста вспыхнула ярким огоньком. Богиня огня весело заглянула в грустные глаза девочки. Печально улыбнулась веселому язычку огня юная хозяйка. Разведя огонь в очаге в чуме мужа, она выскользнула на улицу.

«Раньше меня встала! – промелькнуло в мыслях у свекрови, и она как-то зло подумала. – Ничего, пусть отрабатывает тридцать моих оленей!»

При этом она забыла о главном: олени были достоянием ее свекрови Ланвошнэ.

«Не мне же вскакивать чуть свет, когда в чуме есть невестка!» – подумала Кеваватими. Но по привычке не стала валяться в постели, начала готовиться к свадьбе. Родственники девочки не приедут: далековато, да и раскол между семьями уже прошел.

Только успел вскипеть чайник, как Кеваватими со стороны леса услышала хорканье оленей, звонкий скрип нарт по-утреннему, слегка затвердевшему мартовскому насту. Солнце еще только начинало радоваться первым светлым дням, длинные лучи Хатл най[26] проникали в самые затаенные уголки тайги и даже заглядывали в чумы, улыбаясь людям. Наст был легкий, довольные выкрики каюров можно было услышать за поворотом неширокой кушеватской протоки.

Хозяйка чума засуетилась, поднимая заспавшихся домочадцев. Девочка же вновь съежилась от неизвестности.

Как только Щеман вскочил с постели, Кунаватэвие быстро прибрала спальный полог. Средняя часть чума теперь принадлежит ей и ее мужу – это ее пристанище, первый уголок молодой семьи. Дальше – еще один полог: видимо, его хозяева и подъезжают к чуму. Девочка отодвинула от пламени закипевший чайник, прикрыла лицо и, вновь съежившись, села на свое женское место.

– Вущайт[27], – громко оповестил о себе немолодой мужчина, сняв малицу, прошел на свое мужское место.

Вслед за ним шумно распахнула покрышку входа пожилая круглолицая женщина. Буквально подбежала к Кунаватэвие, приподняла ее, расцеловала девчонку, крепко прижимая к себе:

– Красивая моя невестушка! Целый год ждала, когда же тебя увижу!

Муж ее, довольный женой, улыбнулся в усы. Еще у входа в чум он увидел подмену: уж слишком хрупкая девушка сидела на месте молодой жены его внука. Ланвошнэ, а это была именно она – хозяйка большого семейства и свекровь Кеваватими, – сразу почуяла неладное. Под ее объятиями бешено билось сердечко. Не выпуская дрожащую девчонку, она одной рукой развязывала тесемки своей ягушки, а другой успокаивала, согревала ее. Потом другая рука снимала оленью ягушку, а той рукой, что развязывала тесемки ягушки, женщина уже вновь притягивала к себе девчонку и целовала, и целовала. В конце концов села рядом с молоденькой невесткой и, улыбаясь, радуясь новому человеку в семье, представилась:

– Я твоя старшая свекровь, бабушка твоего мужа! – а сама все обнимала девчонку. – Муй хорпи Кунаватнэние[28]! Ме-е-ени-ем![29] – Имя девочки с этой минуты безоговорочно было принято по положению в невестки. Теперь только мама могла бы назвать ее Кунаватэвие, в семье мужа она стала нэ – жена.

Кеваватими в это время собирала чайный столик, ловила каждое слово свекрови. По шумному приему девчонки она осознала, что Ланвошнэ уже поняла ее проделку. По ласковому же голосу свекрови поняла: эта девчонка будет любимицей в семье. То ли досада в душе, а может, уже и отторжение своей первой невестки тревожило ее сердце. А может, всего лишь ревность: не сумела принять достойно жену для старшего сына.

Когда стол был накрыт, Ланвошнэ сама помогла придвинуться к утреннему угощению уже успокаивающейся девчонке. Впервые со вчерашнего дня Кунаватнэние наконец-то сделала глоток горячего чая. Ланвошнэ сама подбирала для нее лакомые кусочки мясной строганины, подала золотистого шумаха, как маленькой девочке, положила в кармашек платья сладости: пряник, конфеты. «День длинный! Может, мне будет некогда приглядывать за девочкой во время свадебной церемонии», – думала счастливая старушка.

Кунаватнэние пригрелась под ее рукой, после горячего чая круглое личико девочки зарумянилось, и она благодарно поглядывала на красивую бабушку своего мужа.

После чая начались свадебные ритуалы. Мужчины двинулись к священному лабазу поклониться всем богам.

Глава семьи Вулыкуртан ики ушел выбирать для обряда тоненькую, стройную березку недалеко от деревни. На светлой березовой опушке он аккуратно очистил вокруг белого деревца снег, подняв голову к небесам, произнес:

– Ешак Турам[30]! В семье моей радость – жену для внука купили! Для обряда посвящения ее в нашу семью твой посох нужен. Подари белую березку для молоденькой невестки!

Благодарно положив три поклона к ногам деревца, виртуозно вырубил в три удара топориком белую священную березку. Когда он подошел к священному лабазу, мужчины подвели трех оленей, подготовленных лично Ланвошнэ. Вулыкуртан ики завершил первый обряд свадебной церемонии – теперь только глава семьи ответственен за всю последующую жизнь молоденькой невестки. Издали, со стороны дома, где собрались женщины, видел внимательные, чуть настороженные глаза жены. Ланвошнэ смотрела из-под платка, следя за каждым действием мужа; улыбнувшись ей, Вулыкуртан ики приступил к следующему обряду.

Как только руки мужчин коснулись прикладов богов, Ланвошнэ послала женщин за пищей и священной водой. Пока женщины выполняли свою роль в свадебной церемонии, Вулыкуртан ики молча посылал молитвы Великому Тураму, Калтащь анки и родовому богу Лэвкутап ики. В подарок Великому Тураму был послан чернобокий здоровый бык, пропитанная его кровью ткань тут же была привязана к молодой березке – посоху главного бога народа. Крепкой рукой Вулыкуртан ики воткнул деревце в рыхлый мартовский снег. Острие срубленной березки пробило весеннюю толщу снега и коснулось тверди земли. Понеслись горячие молитвы стоящих в стороне от мужчин женщин. Матери матерей в подарок послали белобокую олениху, и ее кровью окропили алый платочек. Хозяин семейства с молитвами завязал крепкий узелок на священном посохе в честь богини.

– Ешак Анки! Невестка пусть подрастает, крепнет, – шептала Ланвошнэ. – Пусть будет здоровой. Пошли внуков нам, Ешак Най! Ты сама, Богиня, распорядилась жизнью этой девочки, послав ее к нам. Помоги ей в семейной жизни, а я буду стараться душу ее укрепить.

Подношением родовому богу Лэвкутап ики, хранителю их семьи и оленьего стада, стала неказистая на первый взгляд олениха. Но только Ланвошнэ с мужем знали, как она плодовита и что от нее уже пошла ветвь будущего здорового потомства. Ланвошнэ не скупилась для родового бога: только от него зависит будущее ее семьи. В честь каждого Бога Вулыкуртан ики окропил подарки оленьей кровью.

Одного не могла понять Ланвошнэ: ее невестка Кеваватими или не понимает завтрашнего дня, или не хочет принимать молоденькую невестку. Уж очень холодно относилась она к девочке, которую принимала женой своему сыну.

После шумного свадебного пиршества Кеваватими занялась своими бесконечными женскими заботами в чуме. Невестка тенью бегала мимо нее, исполняя все, о чем попросят.

Дни приближались к месяцу большого наста, семья готовилась к кочевью на летнее пастбище Полярного Урала. В любое время может подъехать с пастбища хозяйка большого семейства Ланвошнэ.

Больше всех ее ждала Кунаватнэние. Теперь она многое знала о шумной жизни семейства своего мужа. Деревня большая – каждый день приходили соседи, а то и русские заглядывали в гости, что было необычно для девочки.

Оказалось, у протоки, где веками кочевал по родовым угодьям Соръёхан ёх, первые русские поселились уже давно. А лучше всего об этом, как самую настоящую сказку, рассказывал местный поп, да еще и на чистейшем хантыйском языке, словно он сам ханты человек. Приезжал поп, одетый в теплую хантыйскую малицу, на лошади из большого села Кушеват. Рассказывал самозабвенно, с восторгом, словно древнюю легенду, о том, как сто и еще сто по два раза лет тому назад в Кушеват начали приходить странно одетые люди. Как оказалось, сбежавшие от безжалостных хозяев крепостные крестьяне из далеких русских земель. Приходили и каторжники, окованные в железные кандалы, и другой люд – те, кому было тесно на родной земле. Непрошеные гости жили в дружбе с местными. Одевались, как и они, в шубы, сшитые из добытых в лесах шкур животных, часто похожие покроем на хантыйскую одежду; вскоре новые люди начинали говорить на языке хозяев земли.

Кунаватнэние с удовольствием слушала эти легенды и верила, потому что в селе, куда они недавно ездили за мукой, действительно было много русских. Только одевались они уже не в малицы и ягушки – женщины щеголяли в длинных юбках до пят, голову укрывали богатыми шалями, такие же шали она видела у своей старшей свекрови. Мужчины, что проходили мимо и здоровались на хантыйском языке, были одеты в полушубки, а обуты в такие же лохматые, из волчьих шкур, унты. Лишь на купце Карпове, что приезжал к ним в деревню с товаром, была добротная малица из легкого неблюя, говорят, у него бабушка ханты нэ – хантыйская женщина.

Кунаватнэние прислушивалась ко всем разговорам, что касались семьи ее мужа. Впитывала в себя давно прошедшие истории, как сказки и легенды, что с колыбели слышала в любой избушке родной деревни Санхамгорт. Когда-нибудь она станет мамой, и уже ей придется рассказывать все эти истории своим детям. Так сложилось исстари: женщина передает из поколения в поколение все, что происходило в их роду.

Вечерами в их чум с покашливанием один за другим входили старики. Справившись слабыми руками с тяжелой покрышкой чума, гости важно выпрямлялись, всем видом показывая, что они еще не немощны. За чаем старики рассказывали легенды о древнем оленеводческом роде Соръёхан ёх, богом-покровителем которого является средний сын Великого Турама – Лэвкутап ики. Сыну Лэвкутап ики поклоняются многие хантыйские семьи, чьи сердца рвутся в вечные кочевья вслед за оленем. Олень, на котором он ездит, – вот к чему благословляет хантыйские семьи средний сын Турама, Лэвкутап ики.

Легенды о первых поселенцах на этой земле в роду, куда купили молоденькую Кунаватнэние, старики повествовали часто. А когда на самом деле пришли на эту землю первые люди, об этом частенько рассказывал ее тесть, Вулыкуртан ики.

Давно это было, очень давно. Даже самые древние старики не помнят те времена! Остались лишь отголоски легенды, сохраненные в памяти сказителей, и передавались они из поколения в поколение. И ни одно слово не должно было затеряться в потоке времени. Такая хорошая память была у тех людей! Но в последние столетия в легенде осталось мало красок, а сегодня нет уж и стариков, которые могли бы передать ее дальше.

Легенды гласят, что однажды на земле началось великое наводнение – еман ун йик. Бурлящую, бушующую воду слышно было за много-много поворотов малых и больших рек. Священная вода уносила за собой все живое и неживое: дома и деревья, людей и зверей. Сверху за хаосом наблюдали лишь перепуганные птицы. Они ничем не могли помочь земным обитателям. Ливень, что обрушился с небес, промочил их крылья насквозь, птицы садились на верхушки самых высоких деревьев, но и их вскоре затопляла безумствующая вода. Люди, успевшие соорудить плоты, привязывали себя к ним: вдруг выживут?

У малой речки Соръёхан жил большой род вольных оленеводов, рыбаков, охотников. Летом они добывали рыбу с помощью ловушек-пун, изготовленных из черемуховых прутьев да кедрового корня, сыновья кочевали с оленями к предгорьям. Зимой старики охотились, а молодые пасли оленей в тайге. Так и жили бы они спокойно, если бы не беда.

Когда потоки воды приблизились к деревне, люди уже привязали друг друга крепкими веревками к плотам. Старейшина рода вдруг вспомнил о самом главном – родовом боге Лэвкутап ики. Он побежал на берег к священному лабазу.

Гул воды был слышен совсем рядом.

«Пусть погибну, – думал он, – но в трудную минуту нашему роду всегда помогал родовой дух: без него не обходились ни праздники, ни горести, с думой о нем мы добывали пищу в тайге, рыбу в воде, птицу в воздухе, пасли оленей».

Шаман добежал до одноногого священного лабаза – избушки, что стояла прикрепленной к высокой сосне. Седой старик одним махом запрыгнул по лесенке к дверям священного жилья богов, просунув руку к почетному углу, где сидел разодетый в меха и драгоценные украшения хозяин их рода, схватил его и сунул за пазуху.

– Мне с тобой ничего не страшно! – перебивая гул потока воды, движущейся с верховьев реки, кричал старик.

Его волосы, одного цвета со вспенившейся священной водой, сплетенные в косы, ветер разворошил, как воронье гнездо, и путал, как хотел. Порывы урагана закрывали седыми мокрыми прядями обезумевшее лицо, а он продолжал бежать к спасительным сооружениям из огромных лиственниц.

Вода уже кружила плоты, казавшиеся сейчас легкими перышками перелетной птицы. К ним рвались древние старушки, которых не взяли. Мужчины с сыновьями и маленькими дочерьми сидели и лежали привязанными к бревнам, они ничем не могли помочь своим бабушкам, матерям, сестрам. Таким страшным было указание старейшего рода: брать на плоты только чистых сакрально, невинных девочек.

Сильные руки молодых мужчин подхватили за одежды бросившегося в воду старика и вытянули на спасительное убежище. И вовремя: забурлила священная неудержимая круговерть вокруг плота. Людей бросало из стороны в сторону, те, кто не смог удержаться, падали в воду, и больше их уже никто никогда не видел.

Старик ухватился за крепкий шершавый тынзян[31] из крапивного волокна, к которому была привязана маленькая девочка, и начал молиться единственному спасителю – родовому богу. Чистая, безукоризненная вера людей в Лэвкутап ики всегда выручала их в трудную минуту. Их мольбы, рвавшиеся через густые облака к небесным богам, к Великому Тураму, отцу их покровителя, гудели так же, как неумолимый грохот воды.

Рука шамана, обвязанная тынзяном, одеревенела и не могла разомкнуться даже под силой страшной стихии. Время от времени бурлящая вода утихала, старик открывал глаза, рядом точно так же открывала глаза перепуганная насмерть девочка.

Людей на плоту оставалось все меньше и меньше. Ураган расшатывал, разматывал крепкие веревки даже на руках и ногах чистых, невинных девочек, грохочущие волны уносили их в неизвестность. Рядом проносились чужие плоты, на некоторых из них еще оставались люди.

Старик не прекращал молиться Лэвкутап ики: «Сколько раз ты спасал нас! Сегодня мы остались без крыши над головой, среди бушующей непогоды. Оставь нам хотя бы мун лылэв – наше дыхание. Ты посмотри, взгляни, как страшно маленькой девочке! Кажется, она лишилась речи, но ни разу не заплакала. Так помоги же нам, выбрось нас на берег!»

Сколько времени прошло с того момента, как их плот оторвало от берегов родной реки? Сколько раз всходило солнце? Никто не помнит. Однажды их суденышко нырнуло в сторону от бурлящей широкой реки – в небольшую речку, забитую вырванными с корнями деревьями. Здесь потоки воды были тише, и однажды их пристанище коснулось земли.

Люди выбирались на сушу. На расшатанном плоту их осталось меньше половины. Старик, сойдя на берег, вынул из-за пазухи изображение родового бога, мокрого и без кровинки жертвенного дара на губах, и три раза, насколько было сил, громко крикнул в знак благодарения Великому Тураму. Остальные подхватили его крики:

– Эхе-хей! Эхе-хей! Эхе-хей! Ешак Сорни![32] Твой сын Лэвкутап ики спас нас!

А потом люди начали обживать доставшийся им в хаосе страшного потопа уголок земли, куда забросила их судьба. И всегда самые лучшие угощения, что добывали, сначала подносили своему богу – покровителю оленеводства. Одевали его в лучшие соболиные одежды и наряды из красного сукна, приносили ему богатые дары в надежде, что когда-нибудь у них вновь будут олени, а кочевые дороги подарят им радость и волю.

Вскоре в их роду начали рождаться новые люди. На земле, куда выкинула их судьба, царили достаток и благополучие. Новая земля стала этим людям родиной, а вскоре одарила их оленями. Старики начали вновь рассказывать сказки, передавать из поколения в поколение легенду о том, кто спас их род Соръёхан ёх. Всё.

Вскоре старшая свекровь Ланвошнэ привезла Кунаватнэние к себе в гости.

Среди снегов красовался небольшой кочевой чум, окруженный кедрами да березками. Время от времени рядом показывались олени, они просили у хозяйки хлеб. Ланвошнэ, будто сама мама животных, кормила их с рук.

Для девочки важнее всего было то, что она попала в теплые объятия старшей свекрови. После хлопотного дня, пока мужчины совершали обряд жертвоприношения домашним духам в честь приезда молоденькой гостьи, девочка к вечеру устала, но не подавала виду. Легли спать в уютном от еще искрящего очага чуме. Ланвошнэ прижала к себе хрупкую Кунаватнэние, совсем как ее мама, и рассказала еще одну легенду их рода.

Оказывается, на месте старинного когтистого мыса Хушават вош – Кушевата – когда-то стояли берестяные чумы у саймы[33]. В глубине леса прятались вросшие в землю избы – землянки рода Ощтар ёх. Теперь на этом месте расстроилось новое селение русских. В древние времена там было два горта[34] – Хушават вош, а через речку – город богатыря.

Тем вечером она и услышала старинную легенду о богатыре Соръёхан ёх.

Кунаватнэние уже крепко спала под теплой ягушкой, а древняя легенда рода и ее герои, защищавшие свой народ от врагов, снились ей.

Вот как говорится об этом в легенде, рассказанной Ланвошнэ.

Жил на этой земле богатырь Соръёхан ики. Городок его был со всех сторон огорожен острейшими кольями. Слуги день и ночь стояли на страже. Ни один враг не мог одолеть город богатыря. Приходили на его земли с войной разные народы и люди. Добирались враги и по священной воде на лодках, и по лесным тропам, проходя через густые леса, болота и тундру. Время от времени богатырь Соръёхан ики и сам ходил в военные походы и возвращался с добычей. Его воины пригоняли слуг, привозили самые разные богатства и женщин.

У богатыря было шесть жен и много дочерей. Но ни одна из жен не родила ему сына. Тогда он взял в жены седьмую, и была младшая самой любимой. Сколько они так жили, кто знает?

Однажды возле берестяного чума женщин поднялась суета. К Соръёхан ики подошла старшая жена и сообщила: «У младшей жены начались роды».

В это время богатырь пил чай, но даже не шелохнулся, остался сидеть на своем месте. Через некоторое время раздался плач новорожденного, и повитуха, выглянув из чума, сообщила народу:

– У богатыря родился долгожданный сын.

Соръёхан ики встал со своего места и воскликнул:

– Вы принесли моему сердцу великую радость! В моем роду появился наследник. Воины, приведите семь белых быков, забейте в честь моего сына семь оленей, семь голов принесите в жертву богам и Великому Тураму!

Воины, собравшись в круг вместе с богатырем, глядя в небеса, семь раз издали крик радости.

Женщины вынесли колыбель с сыном, передали отцу. Он поднял высоко над собой колыбельку, показывая плачущего ребенка народу.

– Ешак Турам! Ешак Най!

Соръёхан ики семь дней и ночей угощал своих гостей. Семь дней варились в котлах мясо и рыба. Один котел пустел – готовили следующий.

Немного времени прошло с тех пор, как у богатыря родился сын, однажды из леса леса показался бегущий воин, который сообщил:

– Беда пришла в наш город! Со стороны леса движутся неизвестные воины, вооруженные боевыми луками.

И тогда все мужчины, женщины подпоясались, вооружились луками, стрелами и саблями и встали на защиту своей земли.

Богатырь, надев доспехи, первым вышел встречать врагов. Со стороны леса появилось войско (по легенде – тунгусы), и началось столкновение. Семь дней и ночей лилась кровь воинов. На седьмой день в бою ранили Соръёхан ики. Предводитель воинов крикнул слугам:

– Спасайте богатыря, увезите его на острова, мы же до последнего дыхания будем биться за нашу землю.

Оставшиеся воины с детьми и женами бились с врагами от заката до заката. А жены богатыря со слугами запрягли оленный аргиш, забрав маленьких детей. Долго еще бились воины, вскоре на поле битвы не осталось ни одного живого человека. Враги ступили на землю Соръёхан ики. Они хотели убить богатыря и его семью, но не найдя их, сели на быстрые упряжки и помчались по следам, желая догнать жен и слуг богатыря, что прятались в тальниковых зарослях. Когда догнали аргиш, перебили всех. Осталась в живых лишь младшая жена богатыря. Она успела закопать себя в снег под корнями огромного тальника, зажимая ротик плачущему сыну, и ждала, когда уйдут враги. Долго искали враги единственного сына богатыря, но так и не нашли. Вскоре они покинули страшное место гибели Соръёхан ики и заняли город.

Молодая жена Соръёхан ики знала: где-то там, за семью поворотами реки, одиноко живут муж с женой. Она решила найти их. Сколько она ползла с ребенком, никто не знает, силы покидали ее, сын плакал все тише и тише. Умирая, привязала она колыбельку с сыном к ветвям дерева, вложила ему в ручки последний калач, ребенок пищал все тише и тише.

Сына богатыря спасли жившие неподалеку старик со старухой, к которым и направлялась жена богатыря. Услышав тоненький голосок ребенка, вскоре они нашли колыбель в ветвях дерева и сразу поняли, чей это сын.

Увидев спасителей, младшая жена в последний раз подняла голову и произнесла: «Стрела, пущенная врагами, оказалась не смертельна, мы остались живы. Но я умираю. Позаботьтесь о сыне великого Соръёхан ики, когда-нибудь он отвоюет свои земли».

Старик со старухой воспитывали ребенка как своего внука. Сколько зим, сколько комариных лет прошло, никто не знает, а мальчик рос быстро. Дедушка смастерил для внука лук со стрелами, научил стрелять в цель.

Однажды мальчик стал спрашивать у стариков:

– Почему мы живем в лесу одни? Кругом нет ни одного человека.

– Когда-то, сынок, у тебя была своя земля, свой город, но пришли с войной враги и перебили весь твой род. Сегодня настала пора собирать тебе свое войско и отвоевывать родную землю. Садись же в лодку, плыви на этой лодке вверх по течению реки. Там ты найдешь много людей, кто уважал твоего отца, Великого богатыря нашего города.

Сын богатыря Соръёхан ики снарядился в дальний поход. Бабушка дала ему новые кисы, новую малицу, а дедушка вынес из чума мужской пояс. Оделся, подпоясался сын богатыря и поехал искать себе войско. Долго ли он ездил, кто знает? Вскоре вернулся богатырь с войском.

Старик со старухой говорят:

– Внучек! Мы знаем, ты одолеешь врага и мы снова вернемся в родной город.

Со стороны реки войско сына богатыря двигалось на лодках к своему городу. Подняв луки, они семь раз прокричали в сторону Небес, призывая своего покровителя на помощь, и ринулись на врагов. Из чумов выбегали ничего не подозревавшие враги и тут же падали от стрел сына Соръёхан ики. Так они уничтожили всех врагов, и сын богатыря вернулся в свой город. Старики засватали ему самую красивую девушку. Наверное, до сих пор он и его жена живут на этой земле, растят детей, и небеса благоволят к ним. Всё.

Все это было очень и очень давно. Эти истории сохранились лишь в легендах, чтобы помнили о них потомки рода Соръёхан ёх.

А потом началась другая история, о которой Кунаватнэние еще предстояло узнать, она только превращалась в легенды.

В начале XVIII века небольшому роду Соръёхан ёх вновь пришлось спасать божество. Люди русского царя все чаще добирались до их родовых земель. Кроме торговцев стали появляться люди в черных одеждах. Все они хотели одного: чтобы небольшой по численности народ принял их веру – православие. У народа ханты, считали они, нет никакой веры – дикие, безбожные идолопоклонники в шкурах. Только раз за разом жители местных родов – Соръёхан ёх, Хашкурт ёх, Ланкивош ёх, Ощтаркурт ёх и другие – отказывались креститься. Пришельцы же разрушали священные лабазы, безжалостно сжигали одетых в шкуры, как и сами ханты, кукол-божеств. Все, чему веками поклонялся маленький народ, уничтожалось, и рушился смысл их жизни. Ломалась у слабой, податливой части людей вера в Небесного Турама, их хранителя.

Купцы везли обжигающий нутро и сознание спирт, который отнимал силы в ногах и руках некогда быстрых и сильных людей. Великим пожаром спирта у людей по всей хантыйской земле отнималась воля к жизни. Сам Великий Турам не мог помочь им с далеких небес. Может, уснул крепко? А может, вера людей была не настолько крепкой?

И все же лишь при одном упоминании о принятии православия агрессия со стороны местных жителей становилась опасной.

По представлениям ханты, Великий, Всемогущий Сорни Турам, так же как и другие боги, восседал на небесах со своими многочисленными детьми и внуками. Уничтожить его помощников-духов на земле означало оставить Великого Турама без сил, без всякой помощи.

В семидесятые годы XVIII века в Кушевате местные русские построили деревянную церковь Пресвятой Троицы за счет средств казны.

Глава большого рода Соръёхан ёх, люди которого проживали в двух гортах – Халащгорт и Вулыгорт, перестал доверять пришлым, но всегда встречал гостей приветливо – с чаем, теплой постелью, добрым словом и помощью. Так заложено в сердце, в душе, в воспитании каждого ханты до момента, пока в эту душу не наплюют, не будут ее топтать.

Слухи разносились по Оби всякие, потому родовое божество Лэвкутап ики с того времени спрятали далеко в глубь болотистых лесов. «Теперь, чтобы поклониться, помолиться нашему богу, мы, мужчины рода Соръёхан ёх, пробираемся глухими тропами к новому лабазу – жилищу богов, и стыдно перед богами, и страшно нам, что сожгут наших покровителей», – сокрушались мужчины рода.

Для людей рода Соръёхан ёх не было проблемой тайными тропами пробираться до священных лабазов, страх пеленал их души: «Что, если священнослужители обнаружат покровителя? Мы веками молимся ему, ищем защиты! Лишившись своего защитника, погибнет весь наш древний род – наши дети, внуки».

«Э-эх! Хорошо жили до этого времени в нашем роду», – делились старики с детьми, передавая новые истории своего рода потомкам.

Когда-то большой, разросшийся род был единым целым. В одном горте жили деды, прадеды, их сыновья с женами, детьми и внуками, сколько бы их ни народилось. Множились избушки, но седые старики – единокровные братья – свято соблюдали неделимость большой семьи. В этом состояла их сила.

Но в последнее время разросшийся род расслаивался, боясь вторжения неизвестных людей и особенно крещения. Братья разъезжались по глухим лесам, строили новые горты. Вскоре у одной протоки появились два поселения – Вулыкурт и Халащкурт, некоторые семьи ушли вверх по протокам в более богатые угодья. Надеясь на спасение своих семей, расходились, растворялись люди из рода Соръёхан ёх в лесах.

И все же крещение рода произошло неожиданно, стремительно, так что люди не успели что-либо сообразить.

Весной 1714 года в Берёзово вызвали хантыйских князей – Гынду Тайшина и молодого Якова Артанзеева, правнука Лукуя Куноватского. Лукуй владел шестью городками, еще в 1586 году побывал в Москве и был представлен Московскому государю Федору Иоанновичу. Он обязался платить в казну семь сороков соболя в год с подчиненного ему населения. Вместе с тем царь дал князю Лукую охранную грамоту и взял его под свое покровительство, а московским воеводам запрещалось «воевать его и племя его все, и людей, которые в тех городках живут». Таким образом, под властью Москвы княжество некоторое время сохраняло долю независимости.

И вот теперь его правнук был приглашен в Берёзово. Пригласили и всех местных старейшин, подчинявшихся князьям, на праздничную весеннюю ярмарку от имени самого Берёзовского воеводы. Велели прибыть и старшине Ивану из рода Соръёхан ёх. Слух об этом разнесся на две деревни. За старшиной начали собираться в путь многие оленные семьи. Желали съездить и безоленные, но не могли позволить себе такой роскоши.

Это были времена Нуптан ики – отца Вулыкуртан ики, прадеда Унтон ики. Снарядил Нуптан ики в Суматвош Ивану с семьей несколько оленьих упряжек, чтобы все видели: едет человек из знатного рода, богатого. Иван был равнодушен к оленям и кочевью по бесконечным тропам Полярного Урала, к лесистым, болотным пастбищам родной земли. Беспокоиться ему было не о чем: большая часть оленьего поголовья в семье принадлежала ему. Младшие братья с удовольствием и безвозмездно пасли оленей своего знатного сородича. Важнее для Ивана оказалась власть: еще в середине XVIII века здравствовавший в то время князь Шатр ики, сын Лукуя, сам лично назначил его с царского дозволения старшиной более десяти родов, живших вдоль реки Оби.

Шумно, весело собирались люди на ярмарку. Нуптан ики не уважал большие праздники, предложил своей жене Хирынянэ съездить.

За два года до этих перемен засватали Хирынянэ. Поженились они прошлой весной, в месяце крепкого наста. Хоть и не знали молодые друг друга до свадьбы, их сердца открылись любви, и теперь они и дня не могли прожить один без другого. Девушка незаметно для себя, с ощущением счастья влилась в оленеводческую семью. Долгие переходы в период кочевья с хоркающим стадом оленей нравились, приносили ей особую, неповторимую радость. Она, не жалея себя в моменты опасности, первая бросалась на помощь мужу. Азарт движения в неизвестность не останавливал Хирынянэ ни перед разливами весенних ледяных горных рек, ни в осеннюю непогодь под ливнями.

Хирынянэ отказалась от поездки – осталась при стаде в лесном чуме с мужем. Решили ехать жена Ивана и младшая сестра Нуптан ики – Вуртывешпинэ. Девушке хотелось купить украшения и бронзовые пластины для наложенных кос.

Хирынянэ заказала отъезжающим на ярмарку только охотничье ружье. Осенью, в период темных ночей, на стойбище на Полярном Урале повадились медведи и волки. Треть стада оленей хищники уничтожили в месяц застывания малых водоемов[35]. Бороться голыми руками с ними бесполезно. У некоторых соседей появились русские ружья, от «шумного», пугающего не только зверей, но и людей, хищники разбегались надолго.

Молоденькая невестка попросила мужа вынести из лабаза две волчьи шкуры. Сама подала мешок самых разных шкурок: песцовых, лисьих, соболиных – добытых осенью ее мужем. Упаковывая в дорожную нарту меха, она строго-настрого просила жену Ивана: «В пути ты хозяйка аргиша. Присматривай за детьми и Вуртывешпинэ! Обменяй на ружье шкуры этих зверей. Скоро кочевать, а там и осень недалеко – хоть в безопасности будем. Помни о моих словах всю дорогу, не забывай!»

Жена Ивана беспечно кивала головой, но слова Хирынянэ крепко оставила в памяти: лучше ружье привезти с ярмарки, чем любые другие покупки. Иначе Хирынянэ потом спуску не даст! Для надежности Хирынянэ приставила к жене Ивана соседей.

Еще вчера к Нуптан ики приходил сосед Паллы ики с женой – попросился помочь в пути Ивану, очень хотелось им посетить ярмарку. В последнее время их семейство частенько бедствовало. От природы глухой Паллы ики был мастером на все руки, а вот в лесу во время охоты ему сопутствовали неудачи. Зверь не шел в силки Паллы ики, капканы оставались пустыми, звери проходили мимо его ловушек. Жена же его была хорошей охотницей, но вся добытая большим усердием пушнина уходила на ясак.

– Соседская семья обещалась помочь в пути, – сообщила Хирынянэ мужу. – Ивану легче будет, да и жене его тоже!

Повел головную нарту для всеобщего обозрения Иван, все остальные заботы легли на плечи Паллы ики и его жены. Весь товар глухонемого – мужской пояс на загляденье каждому, украшенный пластинами из крепкого лосиного рога, на каждой пластине аккуратно отшлифованной четырехугольной кости вырезан хозяин леса. Он и сам был подпоясан добротным поясом, на орнаменты которого любовались да и гордились им все мужчины Вулыгорта.

Однажды осенью во время охоты глухонемой Паллы ики встретился с медведем лицом к лицу. По своей ущербности он не слышал, что зверь подошел слишком близко. Бежать от хозяина леса было поздно, молиться ему уже не было смысла. В руках Паллы ики было только ружье, которое он недавно выменял у прижимистого купца, потребовавшего в два раза больше мехов, чем у других охотников. Песцовых да лисьих шкурок у него не хватило, потому недостающие шкурки Паллы ики занял у братьев и все же купил приглянувшуюся вещь.

В момент встречи с хозяином леса он забыл об огнестрельной защите, с которой вышел в лес, чтобы опробовать ее на деле. Паллы ики стоял, нервно размышляя, что делать. И только когда хозяин леса подошел на расстояние длины четырех шестов чума, опомнился – выхватил ружье и выстрелил в упор. Косолапый свалился прямо перед ним, большая лохматая лапа упала на его ногу. Свалился в снег и сам охотник… Сколько он пролежал, не помнит. Когда пришел в сознание, отправился в деревню за братьями. Впервые охотник свалил хозяина леса сыян отн – ружьем, потому набежала вся деревня. Вымаливали они прощения у Лесного семь дней и ночей. Паллы ики с тех пор на каждом поясе вырезает узор медведя. Уже и семь поясов с его узором смастерил, а теперь вновь начал священное число с начала, и с каждым разом орнамент сына Турама[36] становится все краше[37]. В округе во всех гортах по поясам сразу узнавали историю его охоты.

На продажу он смастерил и две деревянные поварешки, пару хуванов[38]. Все уместилось в дорожном мешке мастерового Паллы ики да скудный обед в виде копченого шумаха и лепешки. Жена его держала в руках небольшой, очень плотно набитый мешок, сшитый из налимьей кожи. В него основательно утрамбовала утлап[39], чтобы их вещи не занимали лишнего места в чужих нартах. Жена Паллы ики прошила налимий мешок лосиными нитями, чтобы тот не порвался. Добытые нынешней осенью меха уже забрали за ясак; торговать тем, что промышляли, как в былые времена, не было возможности. Оленей не было, потому они быстро оказались на грани нищеты. И все же муж и жена надеялись на лучшее. Паллы ики, хотя и не было у него удачи на охоте, с удовольствием мастерил для всех желающих домашнюю утварь, нарты, лодки-калданки. Жена все свободное время держала в руках иголку, могла что угодно сшить.

Иван с удовольствием согласился взять попутчиков: помощь в дороге всегда нужна. У других именитых семей таких попутчиков тоже достаточно! Желающих посмотреть ярмарку много, но не у всех есть олени, чтобы добраться на праздник и показать свой товар.

Колокольцы аргиша звенели так, словно мчится свадебная процессия. Со всех малых и больших хантыйских гортов вслед за князьями ехали старшины на шумную, веселую ярмарку. Ехали вместе с именитыми мужьями их жены и дети. Как пропустить такое большое событие! Да и было чем торговать состоятельным хантыйским женщинам. Пушнины – песцовых да собольих, лисьих, беличьих голубых сибирских шкурок – было достаточно.

Обнищавшие за последние годы ясачные охотники за долгие зимние месяцы собирали для русского царя разную пушнину – до последней шкурки сдавали старшинам да князьям. Теперь женам охотников не до соболиных шуб-ягушек, и на беличий-то сах[40] приходилось собирать годами бракованные шкурки. Бо́льшая часть мехов оседала в руках князей да старшин. Вот и богатела, а заодно и спивалась знать народа.

В роду Соръёхан ёх давно уже одни осели на месте, у леса – ловили рыбу, охотились. Другая половина – оленеводческая – жила в родовом селении только в зимний период, куда возвращалась с Полярного Урала на зимние пастбища в месяц застывания большой реки[41]. Весной, уже через пять месяцев, оленеводы вновь кочевали в горы, где меньше комаров и гнуса. Зимний период они пережидали на родовых землях, со всех сторон закрытых от ветров и морозов кедровыми да еловыми болотными деревцами. Богатое ягелем и мхом пастбище в лесистой местности способствовало спокойной зимовке с небольшим стадом оленей.

Водоемы – обширный сор[42] да речки – зимой не особо богаты белой рыбой. Да и летом родственники не тревожили местную белорыбицу, которая два месяца спокойно набирала жир на кормовых сорах. Рыбачили на Оби, где проходная нерестовая рыба находила обильные русла.

Именно там рыбаки все лето вволю ловили муксуна на нярхул[43], вытапливали нельмовый жир, готовили жирный шумах, запасали прожаренную осетровую икру. В конце августа рыбаки вновь торопились в родные селения. В это время накопившая за лето жир рыба массово выходила из кормовых водоемов. Ее-то и запасали впрок, на всю зиму. Для вылова мужчины исстари загораживали кушеватскую протоку на выходе. Черпали варовую рыбу недели две, пока не закончится основной поток. Женщины сутками распарывали, сушили, вялили, вываривали, топили рыбий жир. С появлением соли рыбу начали солить.

Рыба была всякой: муксун, щекур, сырок, пыжьян, ряпушка, щука, карась, жирный язь. Купцы покупали любую. Все семьи рода Соръёхан ёх, живущие у реки, старались заготовить ее и для своей семьи, и для оленеводческих семей, и для купцов. Потом, в ноябре, они обменивались друг с другом: рыбу на мясо, мясо на рыбу, а купцам – то и другое.

В первый день, прибыв в Берёзово, люди отправились на громкоголосую ярмарку. На второй же день всех гостей пригласили к самому воеводе Берёзовскому. Приглашение передавали по короткой веревочке всем прибывавшим князьям с их старшинами и родственниками.

А пока гомон, восхищенные голоса женщин, плач детей, скупые голоса мужчин – все сливалось в единое многоголосье и шум.

Купцы на ярмарке в первую очередь скупали всякую рыбу. Взамен охотникам и рыбакам предлагали водку, табак, ружья. Торговали чаще женщины, они и меняли товар: рыбные заготовки на посуду, украшения и другую необходимую в хозяйстве утварь. Съезжались на ярмарку разные народы и всякий люд – присмотреть, кто чем торгует. Кто-то мечтал дочерям на приданое выменять чугунный или медный котел, посуду. Меняли рыбу и оленину на соль, муку, лакомства для детей. Русские и татарские мастера предлагали женщинам сундуки с причудливым орнаментом, деревянную утварь.

Жена Паллы ики надеялась обменять утлап на оленьи лапы[44]. В ее мешке утлапа было всего на четыре лапы. Уже второй год она мечтала сшить мужу новые теплые тоборы[45], чтобы не мерз он в жгучие морозы на ночевках во время охоты. Она тихонечко стояла рядом с мужем и сестрой Нуптан ики у торговых рядов, оглядывая довольных, впечатленных богатой ярмаркой покупателей и продавцов. Паллы ики уже продал хуваны и лый[46]. Их легко обменяли на олений неблюй.

После полудня к ним подошла ненка, подпоясанная, в добротной, теплой ягушке, пощупала утлап. Таловая стружка была мягкой, шелковистой, прозрачной. Жена Паллы ики умела из дерева наскрести длинный пушистый утлап. Только на днях закончила заготовку, так нужную каждому жителю деревни. Неночка что-то спросила, на что жена Паллы ики, приподняв подол ягушки и бросив взгляд на кисы, показала один палец, что означало комплект оленьих лап. Столь дорогую работу меняли всего за четыре лапы. Покупательница поняла сразу: видимо, не в первый раз приезжала на ярмарку – и стоявшей рядом с ней девочке быстро что-то объяснила. Девчушка побежала к оленьим нартам и вскоре принесла четыре качественные, хорошо выделанные оленьи лапы. Жена Паллы ики вынула утлап из налимьего мешка, который, попав наружу, стал воздушной, пенистой горой. Ароматный запах древесины защекотал нос покупательницы, отчего ненка довольно причмокнула губами и принялась рассматривать налимий мешок. Она крутила его, нюхала, ощупывала пальцами, затем вновь стала о чем-то спрашивать жену Паллы ики. Долго они не могли понять друг друга! Что же надо оленной неночке? В конце концов их разговор услышал проходивший мимо мужчина-оленевод, говоривший и на ненецком, и на языке ханты.

– Она спрашивает тебя: сколько просишь за паннэ хир[47]?

У жены Паллы ики и мысли не было о продаже налимьего мешка! Она растерялась. Зачем богатой женщине мешок из рыбьей кожи? Наверняка у нее дома полно всяких мешков из хороших оленьих шкур! Но, опомнившись, подумала, сколько усилий и труда она вложила в выделку кожи десяти налимов[48], и очень робко показала два пальца. Теперь не она предлагала купить – об этом просили ее – нельзя было ни в коем случае прогадать. Два пальца означали «восемь оленьих лап». Неночка, любуясь пятнистым мешочком, вновь подтолкнула девочку, что-то ей шепнув. Быстроногая посыльная помчалась к нартам.

Хозяйка оленьего аргиша взяла помощницу из соседнего очень бедного чума. Тут же перед отъездом расплатилась с ней – теперь на девочке были хоть и поношенные, но еще довольно теплые ягушка и кисы. Девчонка была до того счастлива и довольна и одеждой, и поездкой, что бегала быстрее олененка. Шустрая помощница успевала и хозяйке угодить, и рассмотреть шумную, веселую ярмарку. Вскоре она принесла восемь сырых замороженных лап. Видимо, двух оленей по пути забили на еду. И теперь весенние лапы, особо не нужные самой хозяйке, она показала жене Паллы ики.

Конечно, лапы были некачественные, но у жены Паллы ики от радости заблестели глаза. Она еще не один налимий мешок сошьет, а вот мечта скроить мужу теплые тоборы наконец-то сбывается! Протянув объемный налимий мешок неночке, женщина обняла драгоценную покупку.

Лицо ее мужа тоже сияло: сегодня для жены он выменял неблюй на ягушку, а хозяйка заработала достаточное количество оленьих лап. Дома у жены уже есть четыре штуки. Значит, к следующей зиме у него будет новая обувь – совсем как у богатых оленеводов!

Ненка свернула в трубочку невиданный ею доселе мешок, счастливая ушла в сторону длинного аргиша. Быстроногая девчонка утрамбовала утлап, помчалась за хозяйкой. Они увлеченно и весело о чем-то разговаривали. Жена Паллы ики прижимала к груди восемь сырых, замерзших оленьих лап. Из глаз медленно катились слезы счастья.

Для обмена с ненцами, приезжавшими с Обской губы, не особо состоятельные, но мастеровые жители гортов везли нужные тем в быту товары. Здесь можно было найти крепкие нарты для оленьей упряжки, берестяные покрышки для чумов, особенно нравившиеся ненцам, в дождливое лето незаменимые. Хантыйские мастера предлагали им лыжи, удобные лодки-калданки и многое другое.

К мужским поясам с амулетом из медвежьего или волчьего клыка ненецкие мужчины приглядывались с особым вниманием. Они долго примеряли, прогуливались. Потом, бывало, клали назад, но вскоре вновь возвращались к продавцу. Цена пояса была приличной: оленя с упряжной нарты нужно отвязать тут же! Поэтому хозяин долго думал, прежде чем отдать оленя. К поясу Паллы ики три раза примерялся высокий молодой ненец. На третий раз вернулся уже с пожилым мужчиной – видимо, с отцом. Они вдвоем примеряли, о чем-то спорили. Затем старик махнул Паллы ики рукой, и они втроем двинулись к аргишам. Старик сам отвязал оленя и передал его глухонемому. Паллы ики снял с себя пояс, передал парню, а оленя повел за собой. Дойдя до оленей Ивана, привязал к нарте, на которой ехали они с женой. Оленю дал заранее заготовленный кусочек хлеба, чтобы рогатый привык к новому хозяину. Животное нужно было ему для жертвоприношения. Паллы ики давно не мазал кровью одежду богов – видимо, они обиделись на его семью.

Говорливые хантыйские женщины, не скрывая лиц при ненецких мужчинах – на это не было необходимости, если в их роду не было зятя ненца, – предлагали берестяную утварь для воды, сбора ягод, рукоделие. Ненецкие женщины искали низенькие обеденные столики со встроенным шкафчиком для посуды, смастеренные из древесины.

Нарасхват шли колыбельки – берестяные, из кедровой или лиственничной древесины. Их покупали тундровые неночки. Хантыйские женщины обменивали колыбельки на оленьи шкурки-неблюй. Потом из них шили шубы-ягушки.

На земле тундровых ненцев не растет дерево – лишь карликовые березки да тальник по берегам рек. Цены на товары среди ненцев и ханты были зафиксированы за многие столетия. Оленья нарта – олень-важенка, мешки с утлапом шли в обмен на зимние оленьи шкуры или лапы. Лодка-калданка – олень, ягушка с узором – тоже олень.

Сестра Нуптан ики Вуртывешпинэ думала совершенно о других вещах! Ей нужны были украшения для наложенных кос, потому она обрадовалась, когда жена Паллы ики наконец-то рассталась со своим мешком.

– Пойдем в центр ярмарки! Там молоденький татарин продает красивые украшения, – подтолкнула она счастливую женщину.

Та мигом опомнилась, быстро передала мужу свою покупку. Паллы ики аккуратно сложил богатство в свой дорожный мешок, затем втроем двинулись к татарским рядам. Чего здесь только не было! Упряжь лошадиная, парча, узорчатые сундуки – на один из них сразу положила глаз сестра богатого оленевода. Столь затейливыми ювелирными украшениями любовалась даже жена Паллы ики, заставляя сердце весело стучать, но покупать такое богатство не собиралась. У нее теперь и так много покупок, они не выходили из памяти. Мысленно она уже мяла своими трудолюбивыми руками лапы, шила тоборы, а себе – ягушку.

Серебряные серьги с камушками, длинные, висячие, с монетками – совсем как у бабушки Вуртывешпинэ. Давным-давно, когда еще была молодой, бабушка Вуртывешпинэ ездила с мужем на Тобольскую ярмарку – там и купила. С тех пор серьги эти она никогда не снимала.

Много медных сережек с накладками разных цветов и очень много с подвесками! Девушка примеряла каждое украшение: деньги ей дали отец с братьями – и золотые монеты позванивают в ее потайном кармашке, и серебряные. В ее нарте и мешок мехов лежит, и оленьи шкуры, и лапы. Купец-татарин мог любую цену запросить! От восторга девушка забыла обо всем – во время примерки ее яркая шаль нет-нет да падала на снег, оголяя косы. Жена Паллы ики тут же поднимала платок и быстро накидывала на голову девушке. Как бы не навлечь на себя беду! Бывало, татары просто крали таких беспечных девушек.

К вечеру закупили все, что нужно было и сестре Нуптан ики, и пухленькой жене Ивана с детьми. Жена старшины Ивана к концу ярмарки продала купцам – буквально нарасхват – все меха. Связка светлого кидуса[49] ушла первой: за нее хозяйка выменяла у купца бронзовый поднос со сложным рисунком. Долго приглядывалась к покупке: давно в голове бродила мысль порадовать родового Бога. В их семье каждый чувствовал вину перед богом Лэвкутап ики: далеко в болота спрятали его, и теперь, увидев такое красивое блюдо, сердце жены старшины Ивана плясало от восторга. Вся семья будет хвалить ее, все будут довольны. Во время жертвоприношения парящее мясо мужчины выложат на прекрасное блюдо, и это ее подарок богам. Купец предлагал и священную воду[50], и табак в обмен на пушнину, но женщина крепко стояла на своем. А когда приобрела блюдо, сама сбегала до оленьих упряжек, спрятала покупку в самую глубь нарты. (Потом, даже через два столетия, именно это блюдо напоминало потомкам о жене старшины Ивана.) Про ружье она не забывала.

Разобрали и беличьи шкурки, и десяток шкур белых песцов. Мужчины, торговавшие мехами без жен, к вечеру в основном были пьяны. И кто знает, что они выиграли от своей торговли?

Женщины старшины Ивана в торговле крепко стояли на своем, опасаясь молоденькой невестки семьи – Хирынянэ. Выменяли и ружье: дорого оно им обошлось – две волчьи шкуры, связка соболиных шкур от Хирынянэ, вдобавок купец запросил двух осетров и мешок рыбы. Наконец ружье оказалось в руках жены Ивана. Вскоре в нарты к покупкам перекочевал и один из татарских сундуков.

Жена Паллы ики безропотно следовала за семьей старшины, а муж – за ней, помогали выбрать товар, потом уносили покупки к их нартам, упаковывали. К концу дня супруга старшины Ивана подошла к прилавку с разноцветными тканями, попросила отмерить цветастый ситец и вручила ткань безропотной помощнице.

Если бы знали северные народы истинную причину приглашения высокого начальства! Возможно, их жены не кичились бы перед родственниками, не радовались бы покупкам на разноголосой ярмарке.

Назад с ярмарки прибыли высокопоставленные люди тундры и тайги, молчаливые и напуганные: у всех на шее висели православные кресты. Вдобавок ко всему они приехали с подарками от церкви, которые больше пугали, чем радовали их. Князья – в новых кафтанах, старшины – в добротных рубахах и новых скрипучих сапогах, их жены – с отрезами сукна и парчи. Даже дети получили подарки.

С того времени прошло, может, полжизни северного человека, а может, и меньше. Однажды в маленькие горты рода Соръёхан ёх и горты соседних родов начали приезжать люди в черных одеяниях. Два-три лета наведывались во главе с состарившимся местным князем Артанзеевым. В Кушевате гости прежде всего пошли в сторону русского кладбища: там стояла Троицкая церковь. Всех ханты, что жили там или оказались по делам в Кушевате, окрестили, надарили разных подарков.

Помогал священнослужителям крестить свой народ и брат Нуптан ики с жидкими белыми косичками на затылке, старшина Иван. Погостив в русских домах, священнослужители расселись по лодкам и направились сначала в близлежащие поселения – Вулыгорт и Халащгорт.

Хозяева земли, принимая гостей, между собой говорили осторожно и только шепотом. Гости же начали грозить: если их род не пожелает креститься, старшину, так же как и самого князя, увезут в тобольскую тюрьму или повесят тут же у всех на глазах. И главы семей, опасаясь за судьбу родственников, собрали всех домочадцев и приняли новую веру.

Крестились и люди рода Соръёхан ёх – так же как и многие ханты, живущие у реки и уже привыкшие к русским, – без стычек и особых проблем. Этому способствовало и то, что православных ханты на три года освобождали от уплаты ясака, и то, что у крещеных до них людей до сих пор ничего не случилось: живут, как жили – вместе со всеми молятся своим хантыйским богам, про жертвоприношение не забывают… Разве что иногда их приглашают в церковь.

О последующих годах крещеные не задумывались. Во многих гортах, как слышали люди, отняли, сожгли всех духов, идолов у тех, кто не успел спрятать хранителей рода в дебрях лесов. Но Соръёхан ёх, побеспокоившись об этом загодя, были спокойны. Предложил унести родовых богов сам старшина Иван: мало ли что может случиться.

Священнослужители обыскивали лесные урочища, обходили все дома, осматривали лабазы. Ничего не обнаружив, вновь и вновь спрашивали:

– Где ваши идолы? Где спрятали их?

Люди пожимали плечами.

– Нет у нас идолов, – спокойно отвечали и старшина Иван, и главы семей. – Живем с русскими, откуда у нас идолы?

Из летнего чума не вышла только Хирынянэ. Родила она пятерых сыновей, старший – Вулыкуртан пох, остальные – дочери. Совсем недавно похоронила она сыночка – шестого, что родился в семье Нуптан ики. Была уже в возрасте, будучи беременной, простыла, ребеночек родился слабеньким, вскоре умер. Прожил всего полгода.

Когда священники зашли в их чум, рядом с молчаливо сидевшей Хирынянэ обнаружили деревянный ящичек с куклой, одетой в крохотную меховую малицу. Мужчина в черной рясе, наклонившись, небрежно схватил ящик, чтобы бросить в общий костер, и тут Хирынянэ вцепилась в его руку зубами. Ее отдирали от священника, били по лицу, она же только выла каким-то смертным, истошным воем. Рука у священника была прокушена, кровь текла и по его кисти, и по губам женщины.

Миссионеры были напуганы насмерть. Помощники священнослужителей ничего не могли поделать с одержимой Хирынянэ. Женщина не чувствовала хлыста, что гулял по ее телу и голове, не слышала мужа, что кричал на гостей и хватался за хлесткую плеть, плясавшую по телу жены. Нуптан ики расталкивал непрошеных гостей, что нещадно били его любимую, загораживая собой жену. Не слышала Хирынянэ ни женщин, которые оттаскивали ее от черной рясы и выли наравне с ней, ни оголтелый лай собак, одну из которых пристрелил охранявший священника огромный мужик.

Не обращая внимания на то, что ее лицо и волосы оголилось при множестве мужчин – платок улетел куда-то в сторону, – Хирынянэ хваталась только за ящичек с куклой, не собираясь ее никому отдавать. Старики, видя ее беду, столпились вокруг миссионеров и укоризненно смотрели на них, не поднимая глаз на обезумевшую от горя женщину с открытым лицом. Они не двигались и не собирались помогать гостям. Все это напугало незваных гостей.

Наконец старшина Иван сумел убедить священнослужителей оставить ее в покое. В ящичке не идол – это душа ее ребенка, который умер несколько дней назад. После смерти человека душа мертвого еще сорок (если она была женского пола) или пятьдесят (если мужского) дней находится рядом с родственниками. Хирынянэ ни за что не отдаст этот детский домик – вместилище души ее сыночка. Если куклу бросят в огонь, то Хирынянэ сама бросится в костер. Опасаясь еще бо́льших проблем, миссионеры решили отдать куклу – душу ее малыша, и Хирынянэ, сплюнув кровь врага, подобрала упавший на землю платок и кинулась с ящичком в чум.

Гости долго искали в окрестностях близлежащих гортов деревянных идолов, чтобы сжечь их. Находили только пустые лабазы, забитые разными шкурами. Шкуры забирали, хотя положенный ясак был уже уплачен. Подозрительные лабазы жгли.

Много разных родов тогда окрестили – за сто километров сверху по реке и столько же с низовьев Оби – род Пухран ёх, и Хашкурт ёх, Соймкурт ёх, и Ощьтар ёх, и Ланкивош ёх, и Вотья ёх, и Эвивошпай ёх, и Ишвар ёх, и многие, многие другие. Напуганных людей крестили, опрыснув водой. Каждому крещеному достались подарки. Женщины получали чугунные котелки, иголки, наперстки, девочки – платочки. Мужчинам рода Соръёхан ёх достались русские шапки, рубахи.

Люди восприняли крест на шее как дополнительный оберег, потому молчали. Да и кому пожалуешься? Все помнили, что случилось с Хирынянэ. Имена свои не называли: скрывали, боялись, что запишут на бумагу, а вместе с записью уйдет в эту бумагу и их счастье, их душа. Но тут оказалось все просто: при крещении каждому ханты давали русское имя.

Когда пришло время записывать фамилию рода Соръёхан ёх, и тут хитрецы подняли русских миссионеров на смех. Глядя на подарки, что надели на себя, – шапки и рубахи – они быстро смекнули, как откреститься от сложных вопросов:

– Мы теперь русские шапчонки – рущ миллэнкет. Так и скажем бумагу пишущим!

Подумали, поговорили между собой люди рода Соръёхан ёх и решили: «Если на бумагу записали русское имя, то и фамилию пусть пишут русскую».

Боясь за свои драгоценные души, они не подумали, что с новыми именами, возможно, полностью поменяется и их судьба.

Миссионеры старательно записали новую фамилию рода со звучным началом – Русмиленховы: «русские шапочки».

Новый след жизни темными чернилами скользил, совсем как хантыйский узор – зигзагами, поверх белоснежной бумаги, преподнося людям совершенно иную судьбу. Ни одного имени из древнего рода Соръёхан ёх не попало в бумаги: настолько были суеверны ханты. Словно у кушеватской протоки появились новые люди! Поставив под именами и фамилией – «русские шапчонки» – свою родовую тамгу[51], Соръёхан ёх, довольные, что обманули служителей церкви, разошлись по родовым гортам с главным подарком – бутылкой спирта.

– Пусть гости думают, что мы верим их богу. Уедем подальше, съездим к своим богам, попросим прощения, к тому же спирт подарили – богов наших тоже надо задобрить, угостить!

Непрошеные гости вскоре убрались восвояси: судьбы северных народов их не волновали. Главное, чтобы вовремя платили в царскую казну мягкое золото. Политически важную миссию всея Руси исполнили как положено: с подарками, со священной водой. Без жалости уничтожили найденных деревянных молчаливых идолов у темных язычников-идолопоклонников, одетых в звериные шкуры.

Время бежало, кружило, сплетало людские судьбы. Уходили из жизни старики: не стало Нуптан ики, Хирынянэ… Дети их крепли, набирали жизненную силу, занимая место отцов.

К концу XIX века из Берёзова в Кушеват переселили новых людей: богатых русских чиновников, купцов, мещан. Переселенцы быстро узнали, что хантыйская земля – леса, водоразделы, тундра и даже болота – издавна поделена между родами. Новые люди не стали враждовать с местными жителями, у них были другие цели: прибыли они для установления более тесных контактов с коренным населением. Нашли возможность договориться с хозяевами об аренде их родовых угодий для промысла дичи и рыбы. Как и первые русские поселенцы, платили за арендованные угодья монетами. Бедная часть русского населения платила хозяевам земель серебром, государственные служащие – царским золотом, что было очень выгодно главам местных родов. Их, законных владельцев земельных угодий, в этой округе было не так много. Золото было свято: монеты уходили для приношений богам.

Необходимые продукты – муку, сахар, соль – местные жители обменивали на мясо, пушнину, рыбу. Привыкшие питаться тем, что добыли в лесах и выловили в местных реках, озерах и Оби, ханты заработанное золото и золотые изделия уносили в болотистые леса, в священные места. Серебро у народа не ценилось: боги его не принимали, потому монеты уходили на покупку безделиц для женщин. Лишь одна золотая или серебряная монетка доставалась женщинам на звонкие накосники и украшения.

Русские частенько роднились с местным населением, были рады взять расторопных девушек в жены. Девушки были мастерицами на все руки, одежду сами шили. Заготовка дров и воды всегда была их обязанностью, они приучены с детских лет к труду. Породнившись с русскими, глава рода разрешал мужу дочери охотиться на своих родовых угодьях. Постепенно земли для таких русских становились доступны законным путем: зятья при необходимости имели право пользоваться угодьями тестя.

Небольшая Троицкая церквушка, построенная в Кушевате в 1885 году, вскоре сгорела по непонятным причинам. На ее месте построили новый храм. На высоком пригорке теперь красовалась Свято-Троицкая церковь цвета неба с золочеными куполами – Еман хот. «Священный дом» – так называли ханты новый храм русских богов. Он был так же священен для народа, как лабаз, где жили хантыйские боги.

Храм был виден издалека – от большой, широкой Оби, куда впадали воды кушеватской протоки. Проезжавшие мимо люди издали крестились, завидев позолоченные купола, кланялись в сторону светлого, синего, как небеса, храма. Местные жители в весенний период в свободное от промысла время, перед кочевьем на Полярный Урал, с удовольствием заходили в золоченую сверкающую церковь. На рыбаков, охотников и оленеводов смотрели с икон внимательные глаза. Причем, как они заметили, у русских было бесчисленное количество икон.

«Это у них столько богов, – переговаривались они. – У нас богов не так много, а сколько они нас ругают, что мы всем богам молимся!»

Молились таежные прихожане перед самым главным русским богом, остальным не доверяли. При этом молитва их была обращена к своему богу Тураму. Если русские боги на небесах, то, вероятно, они встречаются с их Золотым, Великим Турамом. Ханты не кривили душой, были честны в своих молитвах.

– Русский бог, друг нашего Турама, – молились прихожане, – передай Ешак Сорни Турмев пела[52], что мы заходили в твой Священный дом и кланялись всем русским богам.

Оленеводы просили удачи на добрую дорогу в горы Полярного Урала. Рыбаки просили на лето обильного лова.

– Дети наши здоровы пусть будут, жены наши домашнее хозяйство с умом пусть ведут, а то нынче больше на красивые ткани да бусы в лавке купца Карпова смотрят, – жаловались богам мужчины.

В каждом чуме, в каждой хантыйской избушке появились иконы и особенно изображение Богородицы. Хантыйские женщины рода Соръёхан ёх молились ей, словно перед ними была сама Калтащь анки, покровительница женщин.

В православные праздничные дни возле кушеватской церкви стояло множество оленьих и собачьих упряжек. Мужчины в оленьих парках, отороченных собачьими шкурами, теперь обязательно встречалась у Священного дома. Ясачные люди рассаживались тут же на снегу и долго обговаривали между собой, кто какой ясак сдал, какие шкуры принимали – песцовые, беличьи, лисьи или соболиные. Главы родов обсуждали, по какой цене сдавать в аренду свои земли русским и на какой период. Интересовались у сородичей событиями на соседних родовых землях: где проходил якты хот[53], какие певцы прибудут из дальних земель, у кого свадьба, кто умер, кто родился, кто поедет поклониться богам.

Женщины с детьми отдельными кучками собирались недалеко от мужчин: у них свои разговоры. Не часто встречаются они по дозволению церкви таким большим количеством людей. Присматривались к рукам собеседниц с несметным количеством колец, определяя, в какой семье случилось пополнение. Кольца выбивали из серебряных монет сами женщины или их мужья. Новое кольцо – в семье новорожденный, тут же начинались расспросы: девочка родилась или наследник. Примечали и новости: кто умер (опять же по трауру, видимому всем: снято соединительное украшение с кос ближайших родственниц, на лбу мужчин виднаповязка с бусинкой); чью дочь удачно продали замуж или, может, женили сына. Много чего можно было узнать у Священного дома! Откуда привезли невесту, было видно по орнаменту на ее ягушке или отсутствию такового. Хашкур ёх нынче привезли невестку из рода Шовар ёх рут: ее шуба-ягушка украшена орнаментом быстрого зайца. Этот род благословляет сама богиня Калтащь, потому женщины мечтают украсить свою одежду ее орнаментом.

Присматривались друг к дружке: у которой ягушка богаче, у которой платок новый, а кто уже совсем обнищал. Ясак и водка делали свое черное дело: истертые старые ягушки, малицы и одутловатые лица говорили сами о себе.

Жизнь людей менялась быстро. Лучше это было или хуже, никто не мог ответить, только каждый выбирал свою тропу жизни сам.

Вчерашняя беднота, пристроившись возле русских, не промышляла в лесах, не кочевала, разве что рыбу ловили. Устраивались мыть полы в церкви, в лавках купцов. Кто товар самый разный в магазин с баржи помогал перетаскивать – за это и немного продуктов, чтобы не умереть с голоду, и новый платочек для жены могли заработать. Теперь они довольствовались малым. При них, оказавшись рядом, прибывшие с малых гортов говорливые женщины умолкали, мужчины переводили разговор на другие темы. Все потому, что некоторые доносили сказанное слово лесных людей в церковь и тому, кто их просил об этом.

Некоторые из хантов, осевших в Кушевате, стали священнослужителями. Появились и мелкие предприниматели, что промышляли скупкой рыбы и мяса. Многое в жизни менялось.

Само действо в церкви женщин интересовало меньше, чем мужчин, потому они ворчали неизвестно на кого:

– Чего столько времени стоять с детьми в душном Священном доме? – переговаривались между собой женщины.

Икону Богородицы для удобства женщин оформили у входа. Ни одна не двигалась дальше порога в Священном доме, даже если бы их плетьми отстегали, они бы не пошли дальше.

«Священный дом – он на то и святой, чтобы поганой женщине по святости ногами не топтаться», – сердилась мужская половина, когда их впервые после крещения хотели ввести в храм вместе с женщинами. Развернувшись у порога, мужчины тогда расселись у входа в церковь. «Ну окрестили их, пусть играются, – злобно шипели мужики. – Крестик не мешает на шее! Что есть он, что нет. Прежде чем кланяться Великому Тураму, можно снять: никто не видит. Будут хоронить родные, провожать в последний путь – крестик снимут с шеи и отдадут на память внукам».

Вот только никто – ни женщина, ни мужчина – не пойдет против древних законов. Никто не будет рушить собственную жизнь ради чьей-то глупости. Боги решили, что женщине нельзя появляться в святых местах – там, где молятся мужчины. В лесах, на святилищах женщина никогда не показывалась: мужчины сами молились за свои семьи. Женщина сидела дома. А тут к самому богу подходить у святилища! Где это видано? Разве можно мужчине молиться у ног женщин?

– Мы не войдем в опоганенную церковь!

Церковным служителям пришлось полностью очистить церковь: каждый уголок обошли с кадилом, везде поставили свечки. Решили этот вопрос дипломатически: женщины все же входили в Священный дом, так как молиться необходимо, но некоторые иконы повесили у порога – в маленьком пристрое при входе в храм. Сколько бы женщин ни входило в церковный пристрой, они находили пятачок, где им стоять. Ни одна из них не поднимала глаз в сторону открытой двери в церкви, где молились мужчины: разве можно женщине заглядывать в душу Бога?

К Матери Божьей, что обнимала сыночка, прикладывались все женщины. С благоговением, со звучными поцелуями матери множества детей прикладывались губами к иконе у самого краешка. По очереди целовали, и кланялись, и кланялись благодарно трижды, по хантыйским традициям кружась по ходу солнца. Каждый поклон сопровождался перезвоном накосных и нагрудных украшений. Вряд ли где еще били бесчисленное количество поклонов Богородице, именно таких – бескорыстных, с открытой душой молящихся матерей.

Служители церкви старались не замечать неподобающих действий диких прихожанок. Женщины, одетые в оленьи и шубы-ягушки, молились точно так же своей Богине Калтащь, как сегодня перед иконами церкви. Для чего кому-то знать, какой божьей Матери их молитвы приходили раньше? Главное для церкви, чтобы молитвы звучали приличным благолепием, а не дикарски у горящих костров в глухих лесах. Оставив щедрые поцелуи иконе Божьей Матери, шумные женщины разворачивались по солнцу к выходу и покидали Священный дом русских.

В общей массе церковь не стала родным пристанищем и через сто лет.

Мужчины чувствовали себя свободно. Кое-кто снимал верхнюю одежду на улице и аккуратно укладывал на свои нарты под пристальным взглядом жен. Другие при входе в церковь скидывали малицы в общую кучу. Пока все собирались, мужская половина закладывала за губу горький табак, а то и просто нюхала его, ожидая соседей. Богатые главы родов пробирались ближе к центру храма. Служащие церкви морщили носы от жгучего запаха табака, едкого дыма костров, вонючих подолов малиц из собачьих шкур, но учтиво приглашали к службе.

После молитвы в Священном доме мужчины безошибочно находили свою малицу и, выскочив на свежий воздух, направляли оленьи упряжки к намеченной цели. Кто-то стремительно мчался с женами и детьми в местную лавку купца Карпова – закупить водки, продуктов. Женская половина высматривала яркие украшения, ткани да шелковые, украшенные яркими цветами платки.

Женщин волновал один вопрос: какой товар нынче привез купец Карпов ики или Шахов ики? И у того, и у другого жены были из хантыйских родов. К этим купцам шли, как к родственникам. Да и купцы принимали свою родню с чаем, пирогами и подарками. Законы гостеприимства в те давние времена были строги, иначе все водоразделы да лесные угодья были бы закрыты для пользования зятьев. Остальные шли к Булатникову. У других в Кушевате тоже были знакомые и родственники – ничего, что не купцы: любой зять всегда почитаем народом.

Нуптан ики с женой уже давно ушли в иной мир – мир мертвых. Теперь его сын Вулыкуртан ики со всей семьей торжественно направлял оленью упряжку к дому Гудкова. Покинула этот мир и сестра старшины Ивана с Нуптан ики – Вуртывешпинэ. Уж как она любила украшения! А потом заговорила на русском языке и неожиданно для семьи сбежала замуж за русского. Теперь ее красавица-дочь управляла домом Гудковых.

Вулыкуртан ики и сам хозяин встретились радушно. Какой только еды русской не подали к столу! Пироги рыбные, пироги с брусникой, мясо сочное в чугунке, рыба жареная, грибы жареные с картошкой. Грибы родственники старались отодвинуть подальше.

– Грех нам есть оленью еду, боги обидятся, – успокоил хозяев Вулыкуртан ики.

Зато соленые грибочки с удовольствием уплетал сам хозяин дома.

После посещения родственников, набрав в лавках всяческих товаров, кто-то уезжал на кладбище – поминать усопших, кто-то торопился в болота – поклониться своим богам. Именно там была их душа, именно там они принадлежали сами себе.

Род Соръёхан ёх после общей службы у церкви тоже отъезжал за болота – принести жертву родовым богам. Там, далеко от священного христианского дома, шаман наконец-то разогревал у костра бубен и просил у родового духа Лэвкутап ики прощения за все их прегрешения. Мужчины варили для угощения богов полные котлы оленьего мяса и рыбы. Старейшина с благоговением доставал из священного лабаза древний подарок жены старосты Ивана, передавал блюдо с загадочным рисунком молодым котловым. Больше ста лет прошло, а хозяйку блюда помнят. Люди угощали богов парным мясом, осетриной и лакомствами из кушеватских лавок и вспоминали мудрую Хирынянэ.

Никто не просил счастья, удачи для себя, лишь бы у богов все было хорошо – молились за благополучие всех богов. Если им будет хорошо, род Соръёхан ёх не будет бедствовать.

Люди общались друг с другом, пели песни о будущем, забывали обиды, таяли их застывшие души. Рассказывали духам о каждом: о тех, кто мыл полы в местных лавках, о тех, кто продолжал кочевать с оленями, о тех, кто шел по лыжной тропе за зверем, у кого нынче богатый или малый улов рыбы. Говорили о своих женах, которые ждут их дома, о детях, мечтали об их будущем. Дарили богам белые монеты: привязав в уголок ткани, клали их вместе с мехами в священный лабаз. Все лучшее и вкусное, что сегодня было приобретено в лавках купцов, предназначалось хранителям рода и, конечно, богу Тураму. А уж каким лицом повернутся к ним боги, от них это уже не зависело.

Какие дары принесли, с какими мыслями готовили пищу богам, как прожил человек, кого обидел или достойно шагал по своей тропе – все учитывается на небесах. Благодарить же за блага, посланные богами, можно потом и дома, в кругу семьи, с дарами и молитвами.

Сегодня оленей для жертвы родовым богам выбрала жена Вулыкуртан ики – Ланвошнэ. Она научилась от покойной свекрови Хирынянэ домовитости и жесткости в ведении хозяйства.

Вчера, прежде чем собраться на жертвоприношение, братья ее мужа пригнали все стадо в Вулыкурт: бери оленя какого хочешь. Хозяйка чума загодя готовилась к такому событию, выбирая не просто упитанных животных, нужна была особая масть. Учитывалось и то, кто пас этого быка или телочку. В день, когда ее сыновья пригоняли стадо, она подсказала своим мужчинам, каких оленей надо заарканить.

Веками выработанное сознание жителей глухих лесов не так просто было перестроить. От истинной веры в Великого Турама, что глядел на них с небес, зависела судьба каждой души на земле. У людей, поколениями выживавших среди белых снегов, деревянные идолы оставались частью их жизни. Казалось бы, кровавая жертва принесена идолам в болотах, а сам бог – Великий, Золотой Турам – восседал на небесах. «Русские же молятся в церкви, – рассуждали идолопоклонники, – но самого бога не видно в Священном доме».

Миссионеры, уничтожив жутких для себя идолов, не потрудились узнать истинную веру дикого народа, иначе бы они удивились, что Бог и Турам в вере ханты – почти одно и то же.

Их вера – в то, что спрятано в лесных болотах, в деревянных идолов в образе Великих духов, одетых в соболиные шкуры, – давала продолжение жизни роду Соръёхан ёх. Мужчины, как и сто лет назад, торопились на встречу со своими покровителями. Из века в век проводили древние ритуалы, надеясь на счастливую судьбу для своих детей.

Жизнь народа, как и семьи Вулыкуртан ики, текла как быстрая могучая кормилица Обь-река. Внутреннее самосознание, само мировоззрение народа, казалось, не менялось, как и их одежда, жилище – все вроде как прежде. Только люди были уже другие: чаще оглядывались с опаской, ходили туда, куда им не хотелось бы. Многие в душе желали лишь безделушек – украшений звонких, а главное – внутреннюю, едва различимую боль сердца народ утолял священной водой.

Если до XVIII века сбор ясака был периодическим, то именно с момента христианизации стал повинностью для каждой семьи, в том числе и рода Соръёхан ёх. Казалось, на этом проблемам бы и закончиться, но не тут-то было.

На земле, где род Соръёхан ёх впервые надел русскую шапку (рущь мил) и члены его стали называться Русмиленховы, процесс необратимых событий уже не мог остановиться. Годы бежали, как стадо оленей, приостанавливаясь лишь чтобы пощипать ягель. Жизнь уже не принадлежала им самим: теперь они были зависимы и от купцов, и от церкви, и от подданного русского царя, и от собственного князя.

К началу XX века многие родовые кланы спились, как и их князь Артанзеев. Слишком много священной воды привозили купцы в Кушеват: теперь за родовые угодья хозяев земли арендаторы чаще расплачивались спиртом.

Недавно еще на тихой северной земле, за несколько лет лишенной одухотворенности, всесильный алкоголь стремительно разрушал древние устои. Женщины все реже занимались рукоделием: наскоро сшитая меховая одежда ребенку да себе ягушку, малица мужу, вот и все. Мало того: все добытое отдавали за ясак, а затуманенные водкой головы уже не могли здраво рассуждать.

Князь Артанзеев из некогда богатого честного рода, живший недалеко – через Обь от рода Соръёхан ёх, – сегодня обманывал своих соплеменников ради священной воды. Богатство его таяло, как льдины весной. Все меньше уважения и почета оказывалось прежде влиятельному князю, потомку именитого и уважаемого князя Лукуя.

Немощный от старости и спирта, князь частенько наезжал погостить в богатые семьи, не обходил и семью Вулыкуртан ики. Он роднился к Кунаватнэние: она потомок его по дедовской линии княжеского рода Лукуя. Многие считали за честь породниться с княжеским родом. Не радовалась лишь Ланвошнэ. Частые приезды почетного, но пьяного гостя раздражали ее. Хозяйка огромного стада была прижимистой на оленей, для именитого же гостя приходилось забивать животное. Провожая нетрезвого князя с родственниками, опять же нужно было привязывать к его нартам оленя в подарок. Это помимо того, что он собирал ясак не по справедливости: сколько хотел, столько и требовал. Излишки мехов князь Артанзеев забирал себе на пропой.

Однажды, проводив шумных гостей после всех поборов, Ланвошнэ отхлестала тынзяном старшего сына Унтон ики, напившегося с почетным гостем до беспамятства.

«Сердцу моему больно. Разрывается на части, что тынзян касается спины моего сыночка. Но иначе не могу поступить! – Еще раз хлестнула она своего любимца. – Помни и знай: у пьяного князя больше ста оленей теперь никогда не бывает. Все пропивает, как и ясак, что собирает со своего народа. Сегодня князь, как последний нищий, побирается в моем доме. Олени, выращенные мной, бегают на его пастбищах! Вместо того чтобы сдать пушнину царю, пропивает их. Русскому подданному царя жалуется, что ханты не сдают мех, что лес пустой. Мое сердце пусть лучше разорвется, чем я разрешу тебе, пьяному, раздарить моих оленей!»

С той поры Унтон ики, опасаясь своей всегда добрейшей матери, которая всего-то раз подняла на него руку, и то ради оленей, знал меру приема священной воды.

Бежит время, не остановишь…

А по российской земле, как и земле рода Соръёхан ёх, уже шагали суровые двадцатые годы XX века. В январе 1920-го отряды Красной армии окружили Обдорск и заняли его. С их помощью был создан новый орган власти в крае – Обдорский волостной революционный комитет. К власти пришли большевики – рабочие, крестьяне. Вооруженные противостояния вспыхивали то выше по Оби, то в низовьях Обской тундры. Гражданская война вплотную подошла к угодьям Соръёхан ёх. Ко времени уже основательного присоединения сибирских территорий к Российскому государству ханты хоть и не желали, но беспрекословно платили ясак русскому государю. А тут оказалось, что царю не до мехов.

Война, о которой Кеваватими, невестка Ланвошнэ, пока ничего знала, вплотную коснулась ее семьи. Новое начальство – революционный комитет из села Кушеват – требовало у населения продовольственный план: мясо, рыбу, а еще веревки. Не князья требовали теперь у людей ясака для царя.

– Продуктами, что забирает революционный комитет, в Кушевате кормят бедняков, которые теперь сидят в конторах, – сама с собой разговаривала Кеваватими. Кунаватнэние, свою невестку, в качестве собеседницы не воспринимала: молода еще. – Зимой вон сколько обозов в Пулнгават вош отправили, сколько мяса из моих лабазов забрали! Муж мой днем и ночью караулит на морозе оленей, теперь этим мясом кормят бездельников. Мы же не можем небольшой кусочек мяса в котел опустить…

Кеваватими машинально сплетала жесткое крапивное волокно в веревки. Руки двигались, как и мысли: «Вновь прибывшие русские никого не жалеют: ни своих, русских, ни нас».

На огонек заглянула соседка: видимо, несладко одной молчаливо сидеть с крапивным волокном.

– Слышала, – заговорила она, устроившись недалеко от входа, – у купчихи Карповой, у самого Шахова бедняки лавки отняли! У Булатникова богатые амбары закрыли огромными замками! – возбужденно делилась соседка Ватушка.

– Вчера сын рассказывал: лошадей-то, лошадей, всех коров беднякам последним передали.

– Они-то хоть умеют коров доить? – вскрикнула Кеваватими. – Да они же всех коров погубят!

– Откуда ж мне знать! Все говорят, что их обижали купцы, работу не давали! Ни разу не видела, чтобы они работать хотели. Как ни приедем в Кушеват, только и знают монеты клянчить на водку. Все добро! Все добро, что нажили русские, все забрали! Хоть из дома не выгнали.

Кунаватнэние, сидевшая на другой половине чума с куделью, с ужасом слушала разговоры взрослых.

А потом стало еще хуже. Жителям Вулыкурта и Халащкурта каждый день приносили вести. Новой власти не понравился священный дом в Кушевате, заодно объявили войну и шаманам. В хантыйских гортах, в тундре, в чумах у оленеводов выискивали людей, посланных Великим Турамом помогать на земле человеку. Шаманов всегда было немного: они лечили людей, оберегали народ, помогали в трудную минуту. Были и другие шаманы, что посылали всяческое зло людям, вот только их никто не забирал. Они становились друзьями новой власти. Женщины лишь удивлялись.

– Ем са[54]! Свято это! Откуда в нашем народе столько шаманов? В нашем роду с древнейших времен только и помню… – шепотом произносили имя своего спасителя женщины.

Услышав о разгроме церкви в Мужах, священник местного храма Шахов со старостой и сторожем Зерновым спешно прятали ценные вещи.

– Ефим, – прикрикивал Шахов Зернову, – запрягай лошадь! Сейчас снимем малый колокол с позолотой! Езжай к большому болоту, в сторону Халащкурта, притопи его там, сверху мхом закрой!

Староста был очень взволнован, но старался ничего не забыть.

– Главное – ничего ценного не оставить большевикам. Зови еще людей: помогут опрокинуть колокол с телеги. Потом, когда все успокоится, привезем назад. Возьми в помощь сына Гришку своего. Он уже большой, все понимает. Главное, объясни ему, чтобы никому не говорил, ни-ко-му! Слышишь?!

– Бегу, – суетился всегда ответственный сторож Зернов. – Бегу!

– А вот большой колокол снять не сможем… – разочарованно сказал вокруг храма староста.

– В Мужах, говорят, красные хозяева нынешние колокол в реку выбросили – на глазах у всего народа, и никто слова не проронил.

У порога уже топтались совсем оробевшие прихожане, не зная, чем помочь.

– Не стойте, милые, помогите! Снимайте аккуратненько иконы. Да те окладники с позолотой: их сам Тобольский привозил. Каждую в лицо знает, в сундуки кладите. Осторожно! С серебром тоже. Подсвечники не трогайте, пусть их стоят… Мощи, мощи в сундуки! Зернов к вечеру приедет, он их приберет, на все руки он мастер. А вы святыни, святыни прибирайте, в сундуки складывайте. В подполья несите, там просторненько!

Кто-то наткнулся на сундук с облигациями: увидев большое количество денежных знаков, прихожане захлопнули его.

– И этот сундук тоже несите в подполья: пригодятся!

Староста в ужасе бегал по храму так, что его черная ряса обвивалась вокруг ног – вот-вот споткнется!

А с колокольни уже сняли все малые колокола: что в сундуки захоронили, что все еще валялись у входа в храм.

Сторож Зернов приехал только к ночи. Колокол был утоплен в болоте, а сыну он всю дорогу объяснял на хантыйском языке. Привык общаться с семьей на языке своей жены, а сын и вовсе мало понимал русский.

«Сыночек, черные дни настали. Придут большевики – может, церковь сожгут, разрушат. Может, еще какие черные дела будут вершить. Главное, ты запомни, где мы колокол спрятали. Когда-нибудь нас спросят об этом. И что бы ни случилось, молчи! Молчи, Гришка! Словно язык тебе оторвали. Даже если тебе ноги отрежут, руки отрежут, будут бить, молчи ради Бога! Бог сверху все видит, когда-нибудь отблагодарит нас за молчание».

Через несколько дней после ухода льда по протоке прибыли новые хозяева.

«2 июня 1922 года из Кушеватской Свято-Троицкой церкви были изъяты все оставшиеся ценности. Весом 31 фунт, 14 золотников серебром».

С грохотом на всю округу и с режущим сердце звоном революционеры скинули на землю большой колокол. Человек десять бедняков покатили его к протоке. Прихожане издали молча смотрели на это бесчинство. Смотрели и ханты недоумевая.

– Наши боги никому не понравились. Оказывается, и русский бог в чем-то провинился? Хорошо, вчера старики Святого дома спрятали лики своих богов, иначе их потомки будут прокляты небесами, – беспокоились ханты.

– А эти, что сегодня черными руками губили святое… Их дети, видимо, уже никогда не будут счастливы: так говорят в легендах наши хантыйские боги.

– Никто не пожалел своих детей или не понимают ничего! – качали головами старики с седыми хилыми косичками.

– Что же будет? Как будем дальше жить?

Сегодня те люди, что еще вчера молились, толкали колокол Священного дома по илу глубже в воду. В последний раз булькнула няша[55]. Еще вчера звенящая на все село гулким язычком святыня скрылась под мутной от глины водой. После первой непогоды волна навсегда затянула святыню на дно кушеватской протоки.

И все же священнослужители успели спрятать немало икон, а также колокол, который сторож Зернов увез в большое морошковое болото, закопал в топкой части ручья в стороне хантыйского горта Халащгорт. Жена Зернова была из хантыйского рода, скромной и молчаливой. Его самого уже давно привыкли считать ханты человеком: одет всегда в малицу, говорил чаще на хантыйском языке, был неприметным, старательным и услужливым. Потому именно ему и поручили спрятать иконы, святые мощи в объемных сундуках, там же находились облигации и какое-то количество маленьких колоколов.

Кеваватими с ее непреклонным характером игнорировала новое начальство. Тем не менее семью обязали выполнять продовольственный план. Осенью семейство выменяло на мясо достаточно рыбы, лето было урожайным. Погибших оленей было немного, почти всех телят спасли. И теперь все продукты забрали… Забрали подчистую рыбу и мясо, что хранились в ближнем лабазе. Домочадцы успели спрятать в тайге лишь небольшой запас еды: муку, соль, летнюю варку. Уполномоченные революционного комитета молча открывали дверцы лабазов и увозили мясо, рыбу в Кушеватские амбары, как свое собственное. Кеваватими выла каждый раз, когда приезжали новые начальники.

– Воры! Воры! – неслись ее крики вдоль протоки, только на голосистую женщину никто не обращал внимания.

Недавно, ничего не обнаружив в лабазах, заставили плести веревки. Женщины Вулыгорта в каждом доме теперь плели толстые веревки. Запасы крапивы, что женщины заготовили для своих нужд, таяли на глазах. Кроме как из крапивного волокна их и не сплести, но хозяйки все же успокоились: хотя бы для детей немного рыбы да мяса осталось в лесных закромах.

Состарились Вулыкуртан ики с Ланвошнэ. Теперь, хотя вся семья и была на их плечах, энергично командовала домашним хозяйством Кеваватими. Женщина не умела промолчать, найти обходной путь для защиты семьи.

Теперь они не принадлежали самим себе: всех записывали в колхозы, хочешь ты этого или нет. Записали в колхоз и семью Вулыкуртан ики и его самого.

Кеваватими не могла понять, что лучше: церковь, куда они ходили молиться, царь, который забирал всю пушнину, или колхоз, который забирает все подряд, особенно продукты. Приедет новое руководство, просит поставить замусоленный в чернилах палец на бумагу. А потом выясняется – выполняй продовольственный план или вот плети крапивные веревки. В каждом горте плели да везли мясо и рыбу в кушеватские амбары.

Сама же хозяйка семьи Ланвошнэ теперь редко появлялась среди людей. Она не готова была отдавать оленей новой власти.

– Спишь? Дрыхнешь? А веревки я буду плести? – Свекровь больно хлестнула по плечу задремавшую за пряжей Кунаватнэние.

От страха девушка вскочила на ноги, непонимающе глядя на кудель из крапивного волокна. Сама веревка угрожающе свисала из рук Кеваватими.

– Где она, что с ней? – никак не могла сообразить уже восемнадцатилетняя девушка.

А веревка все плясала по ее телу.

– Она тут дрыхнет! Забыла, что я тебя за тридцать оленей купила в мою семью, забыла, сколько оленей пригнала на пастбища твоим родителям! Спит она! – Хозяйка большого семейства постепенно начала успокаиваться. Выместив зло на неповинной невестке, взялась за кудель.

Кунаватнэние после неудачных родов в прошлом году была в семье в роли работницы. Сегодня к полуночи она случайно заснула за работой. Кеваватими заставляла девушку браться за всякую работу, что была в доме. Кунаватнэ молча делала все, что подкидывала ей свекровь. Вот и сегодня она с утра плела толстую грубую веревку. Устала и не заметила, как уснула. Была уже глубокая ночь, и мать Щемана не отпустит ее спать, пока Унтон ики и сын не вернутся домой.

Окинув взглядом работу свекрови, Кунаватнэние определила: веревка у Кеваватими намного короче, ее же – длиннее. Значит, уснула она буквально на несколько минут, пока свекровь заносила в чум дрова. Мать Щемана тоже беспрестанно занята и, видимо, выходила из чума освежиться от бесконечной работы. Девушка вновь придвинула кудель, молясь про себя: «Ешак Турам! Пусть мой муж быстрее приедет домой!»

Она знала: если рядом со стадом оленей вдруг появятся волки, его бабушка Ланвошнэ не отпустит ни сына Унтон ики, ни внуков – Щемана и Соръёхан похие – в деревню. Муж Ланвошнэ с седыми короткими косичками цвета халея постоянно живет в кочевом чуме: он не любит ездить в деревню. Не любит шум, сутолоку. Он хозяин оленей и глава большого семейства. Хотя был молчалив, любое произнесенное слово Вулыкуртан ики было законом не только для детей, но и для братьев, снох и сестер. Только не для жены: Ланвошнэ для него была светом, его душой.

«Щеман, конечно, – думала Кунаватнэние, – будет дремать там, в чуме. А мне свекровь разрешит лечь спать, когда сама будет падать от тяжести бессонной ночи».

Свекровь была железной, неутомимой, работать могла бесконечно.

В желудке заурчало: поесть бы! Но самостоятельно хозяйничать у очага она не имела возможности. Детей у нее нет, не было и разрешения стать полной хозяйкой в чуме. Сидела и молча плела веревку. Вскоре и Кеваватими захотелось поесть – она поднялась с места, оживила огонь в очаге. Посмотрела, горячий ли чай в небольшом медном чайнике. Видимо, стоявший в золе чайник был теплым, и хозяйка уже спокойно сказала невестке:

– Чего сидишь? Поставь стол – чаю попьем.

Девушка быстро вскочила, выдвинула столик Кеваватими с ее стороны чума, к своему не стала прикасаться: хозяина нет дома. Поставила хуван с шумахом, положила сверху лепешки, выдвинула шкафчик низенького столика и достала две чайные пары. Чашки у Кеваватими красивые, с невиданными причудливыми цветами. Покупала их на Обдорской ярмарке. Если свекровь выбирала посуду, делала это долго и обстоятельно, не глядя на цены. Купцы хорошо знали ее слабость, частенько радовали неуступчивую, несговорчивую покупательницу какой-нибудь причудливой фарфоровой или медной утварью. Самые изящные, самые красивые, с яркими красными цветами, будь то чайная пара или какая-либо другая посуда, оказывались потом в кочевом чуме Кеваватими, покрытом оленьими шкурами. Даже у ее свекрови Ланвошнэ таких не было!

Накрыв столик, Кунаватнэние подняла черный от копоти чайник с выгнутым носиком и налила чаговый напиток в чашки. Поверх отливающей копотью открытого огня внутри посуды можно было увидеть красивую желтую медь. Если в чуме было мало людей, настаивали чагу, а когда вся семья была в сборе или приезжали гости, заваривали черный плиточный чай. Сейчас же объемный чайник стоял в стороне от очага.

Кеваватими села на свое хозяйское место и начала с удовольствием наливать настой чаги из чашки в большое блюдце. Держа его двумя пальцами за края, звучно потянула напиток. Скоро будет светать, а двум женщинам после чая еще долго предстоит работать в ожидании мужчин.

Пока чаевничали, свекровь уже оттаяла – мирно поучала невестку:

– Спать целыми днями только лентяйка себе позволит!

Хотя точно знала, что Кунаватнэние не относилась к разряду ленивиц. Кеваватими уже сожалела, что подняла руку на невестку, сгоряча, наверное, от усталости рука не послушалась сердца.

– Я, когда молодая была, ослушаться не смела своей свекрови, что скажет, то и делала. Завтра русские приедут, веревки попросят. А где они у нас?

Кеваватими немного приврала. Ее свекровь никогда не изводила сноху. Ланвошнэ была очень доброй, на пороки людей никогда не обращала внимания. Для нее важнее всего были олени: вот кого безумно любила бабушка Щемана.

До того как Кеваватими засватали в семью рода Соръёхан ёх, она росла у дяди. Совсем маленькой девчонкой осталась круглой сиротой. Родители ушли одновременно: их приняла глубоководная малая Обь во время летней ловли осетров. Маленькая калданка перевернулась в родовом водоразделе. Родители ее всегда ставили ловушки для рыбы – сухпол. В тот день улов был богатым: они привязали семь осетров вокруг калданки. От большого количества живых рыбин, что хотели двигаться по собственному желанию, и перевернулась шаткая лодчонка. Дети остались сиротами. Семь маленьких беспомощных сестричек.

Всех племянниц забрал дядя. Он приучал их к труду, его жена научила девочек всякому рукоделию и домашнему хозяйству. Умели они все: и ягушку смастерить, и рыбу ловить, и зверя добыть, и воду и дрова заготовить, и циновки плести, и по дому помочь.

Девочки с малых лет выделывали жесткие шкуры, умея смягчать их до шелковистого состояния, чтобы шить из них меховую одежду. На досуге девочки мастерили берестяные туески. В низенькой, прокопченной от дыма чувала избушке кроме семи племянниц у дяди росли и свои пятеро детей. В избе всегда был порядок, каждая вещичка знала свое место, как и все домочадцы, проживавшие в крохотном помещении.

От трудолюбивых племянниц в хозяйстве дяди всегда была польза. Одежду, обувь сиротки шили себе сами.

Дядя не обделил их и приданым: все, что сумели добыть, сшить, изготовить, досталось им. Невесты в этой семье были на зависть. Работящих, трудолюбивых девушек в округе было много, но красавицы с длинными косами умели справляться со всякой работой: и мужской, и женской. Научив всему, поставив на ноги, дядя выгодно продал их замуж. Неутомимые в работе девушки достались женихам из оленеводческих семей. Две младшенькие – мастерицы на все руки – сумели даже выйти замуж по любви: одна жила в соседнем горте, другая – в родной деревне.

Любила ли Кеваватими мужа Унтон ики – никто не знал. Сохранилась лишь ее песня:

В супружеской жизни, что соседи подмечали со стороны, Кеваватими всегда была спокойной, к мужу обращалась уважительно, в доме никогда не было ссор. Спокойствие, тишь да гладь: никто не слышал семейных разборок через оленьи шкуры – покрышки чума.

Во времена ее жизни редко женщине могла свалиться с небес любовь, это чувство могла познать только очень смелая девушка. Засватали, купили – и это уже было счастьем. Многих девушек из-за нерадивости, а может, за леность даже не сватали. Женщина с лицом, прикрытым платком, была товаром безмолвным.

К свекрови Кеваватими относилась почтительно. Хозяйкой была нерасточительной, умелой, главное – на все руки мастерица.

Девушке, выросшей в рыбацкой деревне, было нелегко привыкнуть к тяжестям кочевой жизни. Кеваватими, видимо, переломила себя, привыкнув неукоснительно слушаться своего дядю еще в детстве, и в новой для нее семье сумела все проблемы держать в себе.

Ей повезло: она попала в мягкие руки Ланвошнэ. Свекровь не неволила ее, лишь бы женские дела по хозяйству вовремя выполнялись. Взамен получала красивые оленьи шкурки-неблюи на ягушки, оленьи лапы на добротную обувь. Кеваватими могла позволить себе купить богатые украшения и многое другое. А вот оленей ей никто не доверял. Да и хозяйство полностью принадлежало Ланвошнэ. Кеваватими оставалась, как и Кунаватнэние, снохой без особых прав. Кеваватими хотя бы принадлежал очаг, сам чум, а это уже много. У Кунаватнэние и того не было.

Детей Кеваватими держала в крепких, каменных руках. Даже в имени ее звучало Кев – «камень», от названия Уральских гор. Она рвалась во всем быть достойной своей свекрови Ланвошнэ. Только до нее Кеваватими было все же далеко. Ланвошнэ была мягкой с людьми, слухи о ее доброте разносились по окраинам тундры и тайги.

Кеваватими, хоть и слыла жесткой, любила своих детей без памяти. Все делала только для них, для иных сердце ее молчало, в том числе и для молоденькой невестки. Редко навещала и дочерей с зятьями. Муж Унтон ики был молчаливым, работящим и достойным своего отца, Вулыкуртан ики. На проделки жены не обращал внимания. Женщина – в доме хозяйка, вот пусть и справляется там. Не мужское это занятие – думать о женских заботах.

Ох, как давно прошло ее детство! Кеваватими – мать уже взрослых детей, женщина оленеводческого рода Соръёхан ёх.

Их семья, как и весь народ, многое претерпела в жизни, как, впрочем, и вся Россия, и народы, ее населяющие. Царя, говорят, уже нет на русской земле, царствуют все, кто пожелает: и белые, и красные, и желтые, и синие, может, и черные – поди их разбери! Но люди не разбирались: какое им дело до царей?

А как вольготно они жили когда-то на своей богатой зверем и рыбой земле! Пока не появились царские слуги и купцы… С той поры женщина даже шубу-ягушку соболиную или беличью не имела права себе сшить. Все меха шли в уплату ясака, за право жизни охотника в тайге.

Кеваватими любила шить беличьи да соболиные ягушки. Ее приданым от дяди был беличий сах. Мастерили сах-шубу вдвоем с младшей сестренкой. Белок с сестрами добывали сами. Часто она вспоминает о том минувшем времени, перед глазами стоит ее любимица, самая младшенькая – Тущаэвие.

– Сестра! Покажи мне, как рукав приладить к ягушке, – просила Тущаэвие, – ничего у меня не получается! Мех все время ложится не так, бугрится и мешает соединить швы! Сестры все куда-то сбежали!

Кеваватнэ тоже шьет, мечтая о будущем: о женихе, о счастье. Кто же ее сосватает? Увидев мучения сестрички, Кеваватнэ голосисто смеется: десятилетняя малышка всего-то не может правильно приладить мех. Шов у нее ровный, даже птичка так не пробежит по снегу, а вот игру меха еще не умеет увидеть.

– Сестричка моя, зачем ты ворсом навстречу шьешь рукав к шубе? Надо, чтобы шкурки гладенько по волне шерсти друг к дружке пришивались. Вот смотри! – И счастливая, веселая девушка учит Тущаэвие работать с мехом.

Кеваватнэ уже на выданье: скоро шестнадцать лет. Она с удовольствием показывает сестричке, чему научила ее дядина жена.

– Смотри, как ровно получилось! Теперь и не поймешь, с какого места мы рукав пришили. Ворсинка к ворсинке, гладенько и красиво. Вот теперь сразу видно: здесь приложила руку мастерица, – похвалила она малышку. – Пока я подол шубы соединю, ты можешь второй рукав самостоятельно пришить!

Через год после замужества Кеваватнэ с мужем ездили на оленьих упряжках в деревню, где она выросла. По обычаю – погостить у родных и получить подарки-отдарки[57]. Сестричка уже подросла, а главное – именно Тущаэвие смастерила для нее новую ягушку из черного неблюя. Черно-белый узор бегущего семиголового соболя – оберег, смастеренный Тущаэвие для сестры, – так ярко вырисовывался на фоне шубы – глаз не оторвать.

Меткий глаз Кеваватнэ приметил: дядя выделил для шубы всего одну шкурку неблюя, а все остальное собрано из небольших кусочков, остававшихся от шитья. Мастерица сладила из мелких кусков цельное ровное полотно для ягушки. Думала о сестре, скучала маленькая Тущаэвие – это видно было по ее изделию, мельчайшему орнаменту. Извилистый узор соболя бежал с лицевой и с нагрудной стороны ягушки-шубы: хотела, чтобы оберегала сестру богиня Калтащь. По подолу красовались узоры из оленьих рогов. Куда бы ни пошла Кеваватнэ, люди будут знать: она из оленеводческого рода Соръёхан ёх.

Сестра с трепетом надела сах. В новой шубе ей было до того тепло, что слезы набежали на глаза. Прижала сестричку к сердцу, и две другие прильнули к ней. Поплакали, порадовались. Раздала она всем – тетушке, сестрам – подарки дорогие: платки с длинными кистями, что обменяли на меха у купцов, да парчовые ткани. Ланвошнэ не скупилась на такие вещи: в них для нее не было цены. Позже, через несколько лет, Кеваватими еще раз удалось съездить на родину, но сестричку уже продали замуж. Не увиделись.

В прошлую зиму Кунаватнэ забеременела. Все ждали наследника – сына для Щеман ики. Да и муж был в ожидании. Но во время каслания к Уральским горам, на переходе горной речки, Кунаватнэ не убереглась. Переходила ледяную речку босиком, обувь – нюки ваи[58] – сняла, все равно намокают моментально.

А вот привыкшая к холодным горным рекам старая Ланвошнэ словно не замечала, что ее ноги в ледяной воде. Вместе с мужчинами перегоняла оленей, потом на руках переносила маленьких оленят через речки. Ледяная вода омывала ее старые ноги, она, как другие женщины, даже на нарты не вставала. Жалко ей было то ли нарты, то ли оленей.

Кунаватнэ вся в горячке продолжала путь в аргише. Тело ее то покрывалось холодным потом, то горело, словно ее вместо дров подбрасывали в горящий очаг. Кеваватими видела мучения невестки, могла бы дать медвежий жир, подлечить простуду, но только ворчала на беременную:

– Не по снегу переходим, по воде! Всю жизнь так было, никто не жаловался. Никто от холодной воды не болел, только моя непутевая невестка ее боится.

Ланвошнэ спасала оленят далеко от нарт Кеваватими, потому не слышала дурные слова своей снохи. Даже если бы услышала, аргиш ради одного человека не остановить.

Олени почуяли простор и быстро двигались к пастбищам: им нужен ягель, свежая зелень.

Не добравшись еще до пастбища, Кунаватнэ родила в пути девочку, очень слабенькую. Кеваватими, раздосадованная, что невестка родила не наследника, только ворчала. Наутро, не успела молоденькая роженица ничего сообразить, двинулись в путь. По прибытии на летнюю стоянку хозяйкой у очага осталась сама Кеваватими, не допускала невестку к котлам, и ела девочка-мать с общего стола, что перепадало. Через несколько дней Богиня матерей забрала молочную девочку, передав духу Хинь ики в мир мертвых.

Схоронили малышку под лиственницей в крохотной колыбельке, что наскоро смастерил сам отец, Щеман ики. Некогда было скорбеть, плакать: олени рвались вперед. Кунаватнэ все еще была слаба. В постоянном кочевье даже сама не заметила утраты. Олени, горные речки, озера, бесконечно холодные горы, как в тумане, промелькнули в течение двух месяцев напряженного, тяжелого каслания. В июне, когда остановились на горном пастбище, обнаружила: пусто не только в животе, но и в душе. Муж ее, Щеман ики, был старше почти на пять лет и многое понимал. Понимал и состояние молоденькой жены. Он жалел ее. С ночного дежурства приходил с охапкой хвороста, чтобы у Кунаватнэ было меньше хлопот – хотя бы на короткое время.

Кеваватими в такие моменты сердилась, ворчала на сына:

– В чуме три женщины сидят, а мужчина дрова заготавливает! Чем же тогда должна заниматься твоя жена?

Щеман отмалчивался, Ланвошнэ прекращала ворчания своей снохи одним взглядом, чему Кунаватнэ была благодарна. После тяжелого трудового дня девушка брала оленью шкурку Ланвошнэ и добросовестно выделывала до полного смягчения.

С возрастом Ланвошнэ все так же легко передвигалась в кочевье: она не представляла себе жизни без оленя. Вечное кочевье вслед за оленем было в радость. Потомственная оленеводка из старинного рода Ланкивош ёх, привыкшая к всевозможным лишениям в пути, не замечала, насколько сложна ее жизнь. Ланвошнэ по привычке держала во внутреннем кармашке кусочек хлеба – лакомство для оленей, чтобы позвать своего любимца – авку. В мыслях лишь одно: как бы не напали волки, обошли бы болезни стороной, а главное – приумножилось бы за лето стадо. Зная своих любимцев, умела вылечить любую болезнь оленя, справлялась и с копыткой, рану животного лечила травами и сердцем. Мало общалась с людьми. «Болтают много лишнего», – считала она. Сама же и слова плохого о человеке не говорила, в ухо оленю красивые слова шептала.

Она родилась в чуме оленевода и другой жизни не знала. Ее корни тянулись по всему пути великого каслания дикого оленя. Кочевые дороги – это ее жизнь, ее счастье. После трудного перегона оленей обязательно наступала пора отдыха, наконец-то все могли заметить, что начинает расцветать тальник. Пушистые почки-кутюв на веточках тальника превращаются в зеленые листочки. Бутончики почек белоствольной березки разбухают, и всюду появляется зелень, с которой весело заигрывает июньское солнце. Именно в эти солнечные дни Ланвошнэ увидела, как Кеваватими нехорошо относится к девчонке, и всячески старалась встать на защиту молоденькой невестки. При любом удобном случае брала Кунаватнэ с собой на пастбище: ей надо привыкать к оленям. Олени Вулыкуртан ики когда-нибудь перейдут в наследство Щеману, именно Кунаватнэ придется делить с мужем все тяготы кочевья.

С тех пор как Кунаватнэ продали замуж за Щемана, прошло четыре года. Все это время свекровь лишь помыкала ею в богатом семействе Соръёхан ёх. В первую весну девочка узнала, что хозяйкой в чуме была все же не Кеваватими. Заправляла большим семейством, являлась негласной владелицей тысячного стада оленей, бабушка Щеман ики – Ланвошнэ. Кеваватими подчинялась ей. Беспрекословно, с огромной любовью слушался бабушку и внук Щеман, муж Кунаватнэ. У Вулыкуртан ики было еще четверо братьев, в семье он был старшим. Много лет они кочевали вместе. Олени принадлежали всем, но в семействе командовала спокойная и одновременно властная Ланвошнэ.

Братья Вулыкуртан ики никогда не спорили со снохой. Она умела правильно распределить роли домочадцев в сохранении и преумножении стада оленей. На лесном, наиболее сложном для кочевья оленеводов участке нужно суметь сберечь большое количество животных. Средний брат, Аран ики, никак не мог ужиться в семье: все ему казалось, что его обделяют. Потому Ланвошнэ попросила братьев отделить Аран ики с оленями от основного стада. Он очень радовался этому, даже не представляя, как сложно сохранить оленей в лесных дебрях зимой одной семье, да и летом не легче. Двое сыновей Аран ики к тому времени уже подросли, на их помощь-то и надеялся брат Вулыкуртан ики. Оленей разделили между братьями, досталось всем понемногу. Аран ики получил около трехсот животных. Двое других братьев, которых тоже отделили, объединились. Сообща у них получилось управлять хозяйством. Кочевать продолжали вместе со старшим братом Вулыкуртан ики, как-никак общие родовые пастбища.

Ланвошнэ слыла хозяйственной. Никогда не ссорилась ни с братьями мужа, ни с соседями, проделки детей и снох старалась не замечать. Единственным отрицательным качеством в ней была жадность – так считали люди.

– Никогда лишний раз не подарит оленя или неблюй, – ворчали разорившиеся родственники.

Дарила она подарки, купленные в лавках: сукно, ткань, даже парчи не пожалеет, платок русский. А вот оленя подарить для нее было равносильно смерти. Не сумели сохранить оленей – ваше дело!

Олени и достаток в семье для нее всегда были на первом месте.

Ланвошнэ редко бывала в Вулыгорте. Кочевала с мужем: зимой – по таежным пастбищам, летом каслали через озеро Варчато до предгорий Урала. В деревню хозяйка оленей заезжала во время больших праздников. За всем хозяйством в Вулыгорте приглядывала Кеваватими. Ланвошнэ смотрела за стадом, за тем, какого оленя забить на мясо, каких – на шкуры для одежды, которых – подарить, если случались отдарки. Как сберечь племенных животных, каких отдать за женщину – невесту, если случалась свадьба, и на похороны олени нужны – и не один, а целая упряжка. Если животное поранится, кровоточило ее сердце. Еще хуже, если волки напали: в таком случае Ланвошнэ готова была им в пасть залезть, лишь бы олень остался живым!

Младший брат Вулыкуртан ики, Мостыху, когда-то женившись по любви, без согласия родителей, ушел из семьи. Жил в рыбацкой летней деревне Эрапта. В зимние месяцы переезжали в опустевший дом его жены – в Халащгорт. Ее родители уже покинули земной мир, перекочевав в мир мертвых – Хинь ики. Мостыху имел отцовскую долю оленей: наследства его не лишили. Он охотился, занимался рыбалкой. Его оленей пасли старший брат Вулыкуртан ики с Ланвошнэ.

Мостыху имел право в любой момент взять оленя, забить на мясо или одежду, но не просил. Не из гордости – был трудолюбивым, удачливым охотником, рыбы в его ловушках всегда было достаточно.

Для одежды – сах-шубы для жены – добывал соболей, белок. Его богатая малица была оторочена росомахой. С братьями дружил, они его любили и очень уважали. Когда оленные братья возвращались с Урала, богато наполнял их нарты муксуном и другой рыбой, семья делилась с ним оленьим мясом.

При необходимости – в суровые годы, когда непогода могла погубить стадо, – братья просили его помощи в каслании до Уральских гор. Мостыху не отказывал, беспрекословно собирался в путь. Помогал как мог. В благодарность братья дарили ему оленьи шкуры, лапы, а то и неблюй.

Щеман ики был старшим сыном Кеваватими. У его деда Вулыкуртан ики и бабушки Ланвошнэ в живых остался единственный сын – Унтон ики, отец Щемана. Четырех дочерей Вулыкуртан ики давно выдал замуж. Ланвошнэ в погоне за оленем не сумела сохранить все беременности, выжили только пятеро – сын да четыре дочери.

В семье Унтон ики и Кеваватими рос еще один мальчишка – Василий Айсоръёхан похие. Четырех дочерей Кеваватими благополучно выдала замуж. Старшую дочь удачно продала оленеводу со священных земель Казым. Вскоре прибыли новые сваты, заметив, насколько расторопна старшая дочь Кеваватими, засватали и вторую: ее увез рыбак. Третья дочь досталась ненецкому оленеводу Худи в Байдарацкой тундре. Четвертая – войкарским оленеводам.

Кеваватими частенько пробовала командовать мужской половиной, только Ланвошнэ быстренько ставила ее на место. На Урал Кеваватими с мужем каслали с чумом свекра Вулыкуртан ики, а значит, с Ланвошнэ, потому сноха все время была в зависимости от свекрови.

Спокойный, рассудительный Щеман ики старался хоть немного оградить Кунаватнэ от матери. Вот и сегодня, как только пришел с пастбища, не отпускал жену из их половины чума. Долго пили чай. Щеман придвинул к себе маленькую чашечку, которую выбрала себе Кунаватнэ.

С другой половины проворчала мать:

– Что за жена! Не можешь мужу нормальную чайную пару подать? Замерз сыночек мой на пастбище!

Щеман молчал. Кунаватнэ съежилась от страха и старалась смотреть только на мужа. Он растягивал удовольствие от каждого глотка, долго тянул из блюдца остывающий напиток. Выпив чай, подвинул пустую чашку к жене, чтобы подлила еще – и так до десяти раз. После, как только дрожащая от грозных взглядов девушка убрала со стола, Щеман бросил взгляд на свою меховую обувь. Как бы Кеваватими ни желала загрузить девчонку неподъемной работой, не могла сделать этого при сыне: на своей половине чума семья живет самостоятельно. По обычаям ей, имеющей женатого сына, нельзя вмешиваться в дела его семьи.

Жена Щемана молча взяла кисы, вывернула их мездрой наружу. Обнаружив влажное место, добросовестно мяла руками, подсушивая обувь, а затем повесила на жерди – подальше от печки. Следом вывернула мехом наружу и теплые чижи. Пока Кунаватнэ сидела недалеко от мужа, выполняя свои женские обязанности, она успокоилась, на какое-то время забыв о свекрови. Их разделяло расстояние в два локтя, но тепло, идущее со стороны мужа, грело ее душу – этого было достаточно, чтобы немного расслабиться. В глазах молодой женщины отражался свет очага, на лице появилась чуть заметная улыбка.

Как только свекровь увидела, что обувь готова, окликнула ее:

– Засиделась чего? Иди дров наруби – завтра очаг нечем будет разбудить!

Дров было достаточно и в чуме, и на улице, но разве Кеваватими могла оставить девушку без домашних забот?

Щеман, тут же отложив березовый кыш, смастерил чашу для ухи, встал, накинул легкую малицу и вышел вслед за женой.

– Похие, а ты куда? У нее женские заботы!

– Анки! У меня тоже забот хватает, если жене моей некогда заняться домашними делами, пока я дома. Пойду нарты подготовлю на завтра.

Ушел утром Щеман ики на пастбище, а хрупкую сноху свекровь сразу загрузила работой.

К вечеру Кунаватнэ просто падала на подушку, засыпая без снов. Ей не снились ни сестры, ни отец с матерью; даже деревня, казалось, стерлась из памяти. Девушка видела, как Щеман старался защитить ее от матери и бесконечного шитья, была благодарна ему за небольшой отдых. За доброту и полюбила Кунаватнэ своего мужа. Уходил Щеман на пастбище – Кеваватими уже подкидывала ей то шкуры, то оленьи лапы на выделку. Однажды, продав местным модницам за хорошую цену красивую орнаментированную ягушку из черного неблюя, сшитую невесткой, Кеваватими быстро смекнула: выгодно. Теперь свекровь заставляла Кунаватнэ шить беспрестанно. Шкуры выделывала сама, но, сообразив, что девушка шьет настолько быстро, что она не успевает мять шкуры, отдавала их на выделку соседкам. Благо было чем расплатиться!

Вскоре в семье случились сразу два несчастья. В горах во время кочевья ушел из жизни уже совсем состарившийся муж Ланвошнэ – Вулыкуртан ики. Семья во главе с Унтон ики в трауре вернулась в деревню в месяце укоротившихся дней, когда застыла Обь. В Вулыгорте узнали еще одну плохую новость: летом в Эрапте умерла от родов жена Мостыху. Была она в возрасте – видимо, организм не справился с деторождением. Две семьи остались обездоленными. Зима, лето, зима, лето, зима… Пять хантыйских траурных лет Ланвошнэ кочевала на втором плане, в семье сына Унтон ики. Эти почти три года стадо оленей пока что негласно принадлежало ей, но после траура все должно было перейти от Вулыкуртан ики к его младшему брату – Мостыху. И останется ее сын Унтон ики с несколькими оленями… «Так просто отдать своих оленей какой-то посторонней женщине, если Мостыху еще раз женится?» – для Ланвошнэ такая мысль была невыносимой! К тому же Мостыху был совершенно равнодушен к оленям. Тогда она и вспомнила о древней традиции – выйти замуж за вдовца, младшего брата мужа. Если она выйдет замуж за Мостыху, останется хозяйкой всех оленей, а стадо когда-нибудь перейдет в наследство ее сыну или внуку Щеману.

Ланвошнэ не могла упустить оленей, которым отдала всю свою жизнь. И главное – никаких пересудов, все по обычаям. Мостыху еще молод, она уже стара – это неважно. До того времени, пока она умрет, успеет разделить оленей, хоть что-то достанется детям. Как решила, так и сделала: вскоре, переждав траур, совершили свадебные обряды. Сняли просторный чум в родном Вулыкурте, погрузили вещи в длинный аргиш и всей семьей перекочевали в один поворот от родового селения в Халащкурт к Мостыху.

Средний брат Аран ики хоть и радовался разделу наследства, со стадом в триста оленей не справился. На Урале одолевали не только медведи, волки, но и оводы, в одно лето копытка унесла два десятка оленей. За несколько лет его стадо уменьшилось вдвое. Не сумел выпасать оленей и зимой: в лесной зоне одолевали всегда голодные волки. Препятствовали выпасу и глубокие сугробы. Оленям тяжело было добраться до корма через наметенные в непогоду снега.

Ланвошнэ строго следила за врагами оленей – волками, а в районе пастбищ Аран ики хищники разгуливали свободно, чувствуя себя в безопасности и активно уничтожая поголовье оленей. Аран ики не понимал секретов кочевья за животными, к тому же в молодости был на подхвате сначала у отца, потом у старшего брата. Для него олень никогда не был частью жизни, частью его семьи, относился к оленю, как к некому богатству Соръёхан ёх.

Всю долгую зиму до самой весны Аран ики ездил на священные поклонения «Когтистому старику». Приглашали его часто – талантливый исполнитель священных песен был особо востребован на Медвежьих игрищах. Природа одарила его хорошей памятью и голосом. Он мог в течение семи дней и ночей часами исполнять вой арат – звериные песни, развлекательные пантомимы про героев народных сказок, знал много легенд о сотворении земли и зарождении народа. Его талант признавали и почитали.

До прихода советской власти от стада Аран ики осталось всего несколько голов. Сказитель со спокойной душой перепоручил оленей Ланвошнэ, которая приумножила стадо, продолжая кочевать с сыном, внуками и братьями мужа. Сам Аран ики остался в деревне. Старшего сына сказитель похоронил рано, у второго родились несколько дочерей и трое сыновей – Аймишка, Юван, Унтары.

Ланвошнэ приняла оленей Аран ики, а своим домочадцам вслух высказала горькую мысль:

– У ленивого, что сидит сложа руки, пусто в доме: и в котле не булькает, и лечь не на что. У праздно живущего человека жизнь тоже невеселая: все раздарит, развлекая людей песнями, о завтрашнем дне некогда думать. Не завидуйте вашему дяде, хоть и поет, и танцует красиво, и люди уважают его! Только что кушать будет, если мы его оленей не сбережем?

Инстинктивный, веками выработанный механизм каслания к Полярному Уралу был для Ланвошнэ сильнее всех ее желаний, и тягу к песне и развлечениям Аран ики не понимала. С наступлением оттепели ее сердце уже рвалось на весенние пастбища – подальше от новой власти, от злых сплетен, а главное – туда, где ей было вольно, воздуха вдоволь, дышалось спокойно. Именно там она чувствовала себя дома.

В ту весну Кунаватнэ опять родила девочку. Малышка выжила. Щеман очень радовался дочери. Только прибежит с окарауливания[59] оленей – сразу к дочери: чмокает, балуется, целует круглые щечки, глазки, ни на какие замечания матери не обращает внимания. Тихо улыбалась Кунаватнэ: она была счастлива.

Молодая мама спокойно готовилась к кочевью. Ланвошнэ была для нее примером: одного ее слова было достаточно, чтобы все задвигалось. Кунаватнэ успевала и приглядывать за месячной круглолицей дочерью в колыбельке, и в чуме поддерживать огонь в очаге, и шить, и выполнять приказания свекрови. Дождавшись мужа, сразу бежала на улицу, едва тот входил в чум. Кеваватими громко ворчала ей вслед:

– Мужу отдохнуть не даешь! Ребенка бы с собой прихватила!

Щеман ики сам приподнимал полог чума и легонько выталкивал жену:

– Иди, иди! Я соскучился по дочке, поиграю с малышкой, как только проснется.

Он сам накрывал и пил чай на своей половине. Хотя мать приглашала за свой стол, он отказывался:

– Мама, хочу с доченькой поговорить!

– О чем говорить с месячным ребенком? – удивлялась Кеваватими.

Щеман ики молча убирал после еды стол, и только малышка просыпалась, в чуме становилось шумно.

– Эвие, эвием![60] – только и слышны были чмоканья, фырканья, какие-то детские песенки.

Кунаватнэ вставала рядом с чумом, чтобы в любой момент вернуться к ребенку. С ее стороны на улице только и было слышно: «Жих-жих, жих-жих!» – стремительно росла бородкой тонкая стружка, накапливаясь на стволе тальника. За несколько дней заготовила гору утлапа! Не только доченьке хватит – всей семье будет достаточно: и стол вытереть после обеда, и женщины могут воспользоваться в нужный момент, да мало ли где пригодится утлап!

Вдоволь заготовила и желтой березовой трухи, чтобы колыбель малышки всегда была сухой в долгом кочевье, труха хорошо впитывает влагу. И целый мешок шейного оленьего ворса для тепла дочери в люльке. Собрала все, что было нужно, осталось только двинуться в путь. Кеваватими, наблюдавшая за трудолюбивой невесткой со стороны, радовалась лишь где-то в глубине души, вслух же постоянно находила недостатки в работе Кунаватнэ.

С утра в деревню приехала на оленьей упряжке Ланвошнэ с мужем, ей хотелось проведать новорожденную малышку. Привезла крошке заячий спальный мешок для колыбели – в пути будет тепло. Обязательно надо поблагодарить Богиню матерей за рождение правнучки, помолиться, пока не пришли гости. Достала из-за пазухи цветастый платок, передала подарок сыну, чтобы Унтон ики сам совершил обряд для внучки.

Все радовались ребенку, лишь Кеваватими молчала. Свекровь смотрела на Кунаватнэ из-под платка, пряча глаза, в которых было больше досады.

– Чего вокруг девчонки крутятся? – ворчала она себе под нос. – Девочка, не мальчик!

Услышав об их приезде, пришли с семьями из Вулыкурта братья мужа. За столом Ланвошнэ сообщила:

– Подготовим аргиш и в середине месяца малого наста тронемся в путь.

Ланвошнэ решила двинуть аргиш в сторону Урала раньше, чем обычно.

– Шумно стало, неуютно на зимних угодьях, – тревожно сообщила она родным. – Много людей проходит через пастбище.

– Красные требуют у местных купцов и у нас продовольственный план – рыбу, мясо. Им недолго и стадо наше уничтожить. Нужно уходить подальше от них!

Ланвошнэ, только добралась в кочевой чум, начала основательные сборы аргиша. Она надеялась скрыться от новой власти в горах. Вслед за нею приняли решение двинуться в путь и братья Вулыкуртан ики.

– Слишком рано трогаться с зимних пастбищ на летовку опасно, – делилась она в беседе с молодым мужем. – Но у нас нет другого выхода.

Ее надежды, ее опоры, Вулыкуртан ики теперь не было рядом. Она многое могла сама, мысленно же советовалась с покойным мужем. Заставила домочадцев заготовить перед дальней дорогой еловые лишайники, крепко-накрепко упаковывая их в нарты, чтобы вместилось больше: вдруг в пути придется подкармливать ослабленных оленей? Женщины пекли хлеб, сушили сухари на дорогу. Путь до Полярного Урала от кушеватских пастбищ долог…

За каждой оленухой Ланвошнэ присматривала сама, лично выдавала и лишайник. Надо было еще сберечь, выходить в пути не вовремя родившихся первых оленят. В морозные дни все семьи братьев вместе с детьми обходили стадо, подбирая брошенных малышей.

В месяце крепкого наста оленям сложно добыть ягель, потому Ланвошнэ решила беречь силы животных в дороге. Переходы были короткими. Хотелось порадовать и Кеваватими – по пути завернули в ее родовую деревню.

На несколько дней остановились у ее родственников. Вволю погостили у двух ее сестер, которые вышли замуж за местных охотников. Стариков к тому времени уже не было в живых, один день посвятили поминкам ее родни. Была ясная хорошая погода. В честь людей, воспитавших Кеваватими, принесли в жертву оленя. По обычаю на кладбище сварили котел свежего мяса и котел осетрины. Мужчины настрогали большую нельму, женщины подали свежее парное мясо. Родные Кеваватими принесли разной снеди, готовили столы, хлопотали у костра. Прибывшие гости сидели у могилок сватов, поминая их добрым словом.

Пообщавшись, поговорив с родственниками, узнали много пугающих новостей. Новая власть отнимала у народа все, что у них было. Вслед за красными пришли белые – забрали меховые вещи. Потом вновь пришли красные – забрали все продукты. Жаловаться не на кого: в центральном селе Мужи прежнего начальства нет: кого убили, кого расстреляли, а кто и сам сбежал. Власть меняется каждый день, потому люди радуются, что хотя бы живы.

После поминок заторопились в стадо, подальше от неразберихи. Еще не добрались до озера Варчато, чтобы отдохнуть в лесной тиши, как начался проливной дождь, хотя стояли последние зимние мартовские дни. Ланвошнэ успокаивало одно: все братья Вулыкуртан ики были в кочевье вместе с ней, а это – опора и защита. И все же у нее заныло сердце. Она вспомнила давнюю весну, когда после такого дождя холодный жгучий ветер заморозил снежные покровы. В ту далекую страшную весну их семья потеряла половину оленей. Полвека назад, а казалось, что вчера…

Не зря ее вещее сердце предчувствовало беду: после дождя резко похолодало. Все кругом покрылось ледяной коркой. Деревья заковало в изморозь. Ветер обрывал их нежные веточки. Олени ломали копыта в поисках корма, слабели от голода. Когда Ланвошнэ смотрела на выращенных собственными руками оленей, с трудом добывавших ягель из-подо льда, на ее глаза набегали жгучие слезы. Они медленно стекали по морщинистому лицу под завязки старенькой ягушки, пока она вытряхивала один за другим мешки с заготовленным порвоем[61]. Олени для нее – родные дети. Она их пестовала, выхаживала, любила, а тут такая беда. Мешки со мхом закончились быстро…

Однажды за вечерним чаем Ланвошнэ проговорила чуть слышно, но голос все же выдал ее волнение:

– Мы тут пьем, едим, не голодаем! У меня хлеб поперек горла встает! Неужели погубим оленей? Надо помочь разбить ледяной покров на пастбище. Мы будем его разбивать лопатами, а дети пусть собирают порвой.

К вечеру все падали от усталости: разбить лед для большого стада оленей оказалось делом невыполнимым. На следующий день вся семья разбрелась по болотам в поисках елового мха. Люди рода Соръёхан ёх освободили от изумрудного мха каждое дерево, вырвали все застывшие травинки, выглядывавшие из-под снега, но сколько дней продержится непогода, не знал никто. Совсем ослабевших оленей забивали: в пути они в любом случае погибнут. От грубого корма – порвоя – у животных пухло горло. Хозяева оленей вновь брались за деревянные лопаты и острые топоры: разгребали, разбивали заледеневший снежный покров, чтобы их дети-олени могли добыть ягель. В конце концов тяжкий труд всей семьи Ланвошнэ принес плоды: за две недели большого падежа животных не случилось.

Ко дню Вороны началась оттепель: горячее солнце быстро растопило верхнюю наледь. Стремительно размягчала ее и оживающая снизу земля. Снег моментально осел, олени оживились, радуясь мху, траве. Появились дышащие теплом проталины. Животные находили оттаивавшую часть земли, мирно ложились, греясь на солнце перед дальней дорогой. Была возможность спокойно полакомиться и прошлогодней брусникой, что с поздней осени осталась под снегом.

Оленеводы тоже заторопились в путь, как и быстротечная весна. Впереди их ждали новые испытания. Горные речки стремительно взбухли от талой воды, разливаясь и пугая своей скоростью.

Ланвошнэ старалась отправлять внука Щемана первым. «Пусть учится, – думала она, – ему достанется стадо. Это его богатство, его жизнь. Другой не будет». А вот Кунаватнэ, в отличие от Ланвошнэ, так и не поняла кочевой жизни, лишь волновалась за мужа.

В тот день, преодолевая горную речку, под снегом которой уже бежала разлившаяся бурная вода, именно нарта Щемана первой попала в снежную зыбь. Олени по брюхо оказались под снегом. Невидимая река быстро затянула упряжку течением. Теперь из-под талого снежного покрова были видны только головы животных. Олени дико озирались по сторонам, стараясь выбраться, и уходили еще глубже в рыхлый снег. Нарта пока еще была на плаву, но вслед за животными медленно погружалась в снежную массу. Щеман, вскочив ногами на нарту, старался направить оленей к берегу. Вода оголтело кружила под рыхлым снегом и была настолько стремительной, что упряжку из трех сильных быков занесло в глубокий водоворот. Стоя на нарте, Щеман изо всех сил стремился вытянуть оленей из страшного плена, но ничего не получалось: они уже поддались течению. Со стороны берега, откуда он выехал, выла от ужаса его мама Кеваватими. Безумными глазами сверху – с горы, где стоял аргиш, – смотрела на мужа Кунаватнэ. С другой стороны реки вдоль берега бежал отец Щемана с хореем[62], как-то спокойно и все же приказным тоном кричал сыну:

– Сынок, прыгай с нарты! Прыгай! Постарайся выпрыгнуть как можно ближе к берегу! Бросай оленей! Их уже не спасти! Прыгай в мою сторону!

Ланвошнэ онемела от ужаса, глядя в какое месиво снега и воды попал ее внук, и, подняв голову к небесам, взмолилась:

– Ешак Турам! Сорни Турам! Протяни моему внуку свою руку! Спаси его! За что нас наказываешь? Мы лишь пасем оленей! – И побежала, как молодая, к рыхлой реке, словно именно она могла спасти внука.

Услышал ли Великий, Всемогущий Турам вопли людей среди горных непроходимых оленьих троп, кто знает? Щеман, сообразив, что сейчас окажется в быстрой речке под снежным покровом, успел выпрыгнуть из нарт почти возле берега до того момента, как олени исчезли под рыхлым снегом. Как можно быстрее полз по рыхлому снегу до отца, не чувствуя ледяной воды. Намокшие кисы тянули назад, он не поддавался их тяжести. «Ползти, ползти! Быстро, быстро! Главное, дотянуться до длинного хорея отца», – молниеносно мелькало в мыслях Щемана.

Унтон ики, выгнувшись навстречу, стоял по пояс в снежной стремительной реке. Сзади его захлестнули в пояс старики-дядья крепким арканом, словно оленя: не уплыл бы вслед за сыном и упряжкой! Вода вырывала с ног кисы у молодого оленевода, словно хотела оставить их себе. Щеман снял бы обувь, да некогда: утянет река и его самого. Где-то в подсознании промелькнула мысль: «Зачем так крепко завязал подвязки? Без них река сама бы выхватила обувь».

Перед глазами предстала жена, как стремительно Кунаватнэ строгала утлап, чтобы успеть к дочке, – быстро, быстро – гора стружки увеличивалась моментально. Оленевод начал загребать на себя рыхлый снег так стремительно, что еще немного – и ухватится за хорей. Взгляд был прикован к путеводителю оленей, но даже расстояние локтя до него – это еще не победа. Надо сравняться с хореем: если раньше поднимет руку, река унесет. И Щеман успел ухватиться за него, а дальше дело за сильными руками отца и дядей.

Через несколько дней решили кочевать дальше, когда вода чуть спала и олени отдохнули.

– Не следует стоять: скоро массовый отел начнется, – сказали старики.

Стоял ясный день, солнце слепило глаза. Ланвошнэ встрепенулась от их решения.

– Рано еще двигаться, – сказала она за утренним чаем. – Воды много, солнце топит снег в горах, реки еще разбухшие стоят. На нашем пути быстрая речка, она впадает в большое ущелье. Надо подождать день-два. Олени-то через реку перейдут, а вот аргиш вряд ли справится. Женщины с малыми детьми – опасно! Мы сейчас благополучно перешли, Великий Турам нам помог! Куда нам торопиться? Все на месте.

– Стадо волнуется, норовит двинуться дальше. Не удержим на месте – разбегутся олени, потом ищи… – оправдывался Мостыху.

– Тогда вы двигайтесь, а мы потихоньку последуем за вами.

Теперь стадо гнал сам Унтон ики с дядьями. Впереди еще одна горная река. Аргиш с людьми и утварью должен был переправиться чуть позже и остановиться на равнине. По узкой ветвистой горной тропе олени с людьми торопились вниз, к широкому раздолью. С гор стремительно бежали ручьи. Сверху неимоверно жарко палило солнце, раскидывая свои длинные пальцы-лучи на каждый бугорок камня Уральских гор по всему пути кочевников. Бурный ручей уже пробил себе дорогу под талым снеговым покровом, кое-где еще прячась под белой шубой горной речки. Казалось, воды немного, аргиш успеет преодолеть еще одну опасную переправу. На той стороне уже видна равнина – там будет большая остановка на несколько дней.

Ланвошнэ направила упряжку в сторону бурлящей воды, река ширилась с каждой минутой. Еще не все спустились с горы. Женские нарты с детьми задерживались, шли медленно. Оттаявшие камни были скользкими.

Кунаватнэ аккуратно вела оленей сама, чтобы они не рванули по узкой тропе вниз. Дочка спокойно спала в колыбельке. Кунаватнэ никогда не пошла бы в эти крутые, одновременно солнечные и холодные горы по доброй воле. Для нее важнее всего на свете малышка, которая время от времени щурилась от солнца во сне. Все существо Кунаватнэ противилось кочевью: она с детства привыкла к оседлой жизни и не понимала вечного движения Ланвошнэ.

Сидевшие в нартах дети дядей Щемана спокойно наблюдали за движением аргиша: кто-то дремал, кто-то жевал баранку – видимо, проголодался, а самые любопытные смотрели на длинную вереницу оленьих нарт с домашним скарбом, спускавшихся по уклону горы. Именно они – пытливые – потом, в будущем, и становились талантливыми пастухами.

Надо было торопиться: сход снега может в любой момент снести аргиш с узкой тропы вниз.

Спустились с горы благополучно. Кунаватнэ внизу чуть расслабилась: прошли опасный путь! Но увидев еще одну бурлящую речку перед собой, сжалась в комок: нет рядом Щемана, ни одного пастуха – те сейчас гонят стадо на пастбище. Одни женщины и дети. Что же решит Ланвошнэ?

Река не очень широкая. Хотя на первый взгляд она и бурлила, как кипящая в чайнике вода, но была достаточно спокойной. Снежного месива на ней уже не было: река унесла снег с собой на равнину.

Ланвошнэ первой переправилась по реке, за ней перешли с детьми жены братьев Вулыкуртан ики. Кеваватими кивнула невестке, ее очередь. Кунаватнэ, как и другие женщины, встала на полозья нарт, вода была на уровне колен. Взглянула на дочку, что спокойно спала в нарте, тронулась. На середине реки олени плыли уже с надрывом, нарта погрузилась глубже в воду, выше колен девушки. Кунаватнэ оглянулась назад, и сердце ее застыло… Нарта наполовину была в воде, колыбелька с дочерью медленно выплывала из детского ложа. Будто сам Хинь ики в черных одеяниях держал ее на ладони и забирал к себе. Бог смерти любовался круглолицей малышкой и аккуратно, без всякого всплеска на воде, чуть покачивая, уносил колыбельку за собой в бурлящую реку.

– Бог смерти-и-и! Верни-и-и мне дочку! – из последних душевных сил, разрывая легкие, закричала Кунаватнэ и бросилась за ребенком в воду.

От ее прыжка вода еще больше взбурлила. Раздосадованный Хинь ики бросил люльку с ребенком назад матери, только перевернутую верх дном. Кунаватнэ изо всех сил плыла против течения реки, не теряя из виду колыбельку. Она не чувствовала ледяной воды, не слышала смеха бога смерти, перед глазами была только доченька. Быстро перевернула люльку, и ее ужасающий вой долетел до самых гор.

– Хинь ики-и-и-и!.. Зачем ты забрал из моего гнезда птенчика? Чем я провинила-а-ась?

С обоих берегов реки женщины бросали арканы на Кунаватнэ и колыбельку, чтобы вытащить их из воды, но Хинь ики не давал им возможности зацепить их. Лишь точный бросок Ланвошнэ обвился вокруг матери с колыбелькой, когда их уже унесло бурной рекой за поворот. Старая женщина медленно потянула Кунаватнэ с погибшей дочерью на берег.

Пастухи прибыли ближе к полуночи. В нарте Унтон ики лежал маленький новорожденный теленочек. Мать-важенка, отелившись, больше не подошла к малышке. Обессиленная за долгое время пути и от родов, она сама чуть не погибла. Видимо, отлежавшись где-то на травке, только на следующий день после отела она присоединилась к стаду.

Теленка взял себе Василий Айсоръёхан похие, внук Ланвошнэ. Он весь день ухаживал, поил ухой из соски, носил теленочка с тонкими ножками на руках, как игрушку.

Потом смышленый мальчишка вместе с бабушкой и Кунаватнэ искал брошенных оленят на пастбище.

Кунаватнэ старалась забыть все, что произошло в пути. Вычеркивала из памяти бурные реки, снежные горы и свою малышку. Иногда просто спотыкалась на бегу: ужас произошедшего продолжал крепко сжимать ее сердце, слезы застилали глаза.

Внимательно наблюдавшая за невесткой Ланвошнэ сразу замечала перемену в невестке, звала к себе – помочь с олененком. Кунаватнэ, тряхнув головой, бежала к теплу, вниманию. Вскоре под чутким присмотром Ланвошнэ девушка потихоньку начала приходить в себя, исчезали из памяти страшные дни, меньше кричала во сне.

Ланвошнэ ежедневно обходила родильное поле олених, отыскивая в тундре брошенных пешек[63]. Кунаватнэ, быстро прибрав в чуме, заготовив дров и воды, спешила за Ланвошнэ и Айсоръёхан похие. Она не могла спокойно сидеть на месте, да и просто рядом со свекровью ей было тяжело. Ей нужен был воздух, свежий ветер и движение. Ей хотелось бежать, бежать! Куда? Этого она не знала, потому носилась по пастбищу. Кеваватими не могла при своей свекрови остановить невестку, по этой причине оставалась при хозяйстве одна, но успевала бросить вслед:

– У нее траур, а она по тундре носится, как ребенок!

Молчала Кеваватими еще и потому, что работы особой для Кунаватнэ пока не было.

– Пусть бегает за оленями, – махнула она рукой.

И Кунаватнэ буквально летала по пастбищу вслед за мальчиком в поисках брошенных телят. Ветер гладил ее лицо, отмеченное невыносимым горем, трепал выбившиеся из-под платка волосы, а когда она разворачивалась и бежала в другую сторону, подталкивал ее в спину:

– Беги, беги вперед! Такая молоденькая – все пройдет, все забудется! Впереди твоя жизнь, она у тебя длинная! Печаль тебя еще не раз захлестнет, а сейчас обогревает солнце, и я, ветер, разгоню по тундре, среди гор твое горе. Беги!

Кунаватнэ постепенно оттаивала, обдуваемая летним ветерком, согретая теплыми лучами солнца и рукой Ланвошнэ, что время от времени легонько проводила по ее волосам.

В эти солнечные дни они обязательно встречались с Щеманом на пастбище: он ежедневно окарауливал стадо. Горные оленьи пастбища, где на их глазах появлялась зелень и расцветали цветы, подарили им незабываемое время наедине друг с другом. Наконец-то Кунаватнэ ощутила себя кому-то нужной – мужу, старшей свекрови и, конечно, быстроногому веселому Василию Айсоръёхан похие. А еще маленьким оленятам, смешно требующим бутылку с соской.

Щеман чаще окарауливал стадо со стороны стойбища. Он ждал свою любимую, свою боль, словно и не ночевал в чуме. Среди людей Щеман был скован, не мог ее успокоить, сказать ей самые важные слова. Здесь же, среди оленей, они ощутили главное: Великая богиня Калтащь создала их друг для друга. Кунаватнэ вновь смеялась, чего не позволяла себе при свекрови; совсем как в недалеком детстве мчалась наперегонки с ветром, разыскивая брошенных оленят. Щеман, забыв об оленях, бежал за женой, как и его младший брат Айсоръёхан похие. Издали ласковым взглядом их сопровождала Ланвошнэ. Если они с Айсоръёхан похие находили оставленного олененка, тут же поднимали его на руки и уносили к стойбищу. Старушка намеренно не звала с собой Кунаватнэ:

– Пусть отойдут от горя, порезвятся, порадуются. Молодость возьмет свое – страшное забудется, радость останется. Да и Кунаватнэ немного отдохнет от свекрови.

Василия Айсоръёхан похие волновал только один вопрос:

– Почему олененок остался один, без мамы? – спрашивал бабушку.

– Мама его не виновата. Переход нынче был очень трудным, – делилась Ланвошнэ с внуком. – Ей бы самой выжить, вот и оставляет дитя в надежде, что мы его найдем. Молока, видимо, не было у нее. Как-нибудь поднимем на ножки, – поглаживала она полуживую малышку.

– Кто знает, у которого олененка на роду счастье написано – целое стадо после себя оставить? Бывает, одной важенки достаточно, чтобы ее дети умножали олений род, – рассуждала она. – Поэтому, если найдем счастливую пешку, олени у нас никогда не переведутся!

– Может, эта малышка? Сейчас я ее покормлю! – бежал Айсоръёхан похие в чум к матери.

В эту весну почти у всех детей, в том числе и во второй половине чума, где жил средний дядя Унтон ики, было по олененку. Вырастив к осени двух малышей, Айсоръёхан похие еще долго потом ухаживал за собственными питомцами – авками. У мальчика уже в юные годы было небольшое личное стадо из спасенных авок. Как и олени, мальчик был рад непрерывному кочевью, инстинктивно чувствовал верное направление движения оленей.

Айсоръёхан похие чаще играл с оленятами, чем с шумными двоюродными братьями и сестрами. Тетки называли его нелюдимым – бывало, даже не разговаривали с ним. Он же словно не замечал никого – признавал только Кунаватнэ. Они могли целый день говорить об оленях и рыбке, что плавает в речке, о многом. Только у нее теперь появилось немало работы, Кеваватими редко когда отпускала ее на пастбище. Да и оленей перегнали в другое место, далеко от чума.

Василий Айсоръёхан похие, набегавшись за оленятами, вечером укладывался спать, а рядом пристраивалась авка, лизала мальчишку в щечку, требуя ласки. Малыш обнимал друга, и два товарища тут же спокойно засыпали под тихое ворчание матери. Кеваватими не сердилась на сына, делала это больше для порядка, а сама и рада, что олени любят Айсоръёхан похие. Бабушка Ланвошнэ тоже была довольна. Авки ходили за мальчиком по пятам, выпрашивая что-нибудь вкусненькое. Бабушка приучала внука носить с собой хлебушек, свой, припасенный в кармашке, хлебушек частенько ему подсовывала, сам он краюшку не съест – прежде оленят угостит.

Лето было морошковое. В конце июля красная ягода уже стояла в зеленом платочке. Богатые морошковые болотца первыми находили пастухи. За сутки, пока пасут стадо, оленеводы изучают все тропинки, все болотца в горных равнинах, потом сообщают домашним о богатых полянах. Болотца манили сладкой ягодой и женщин, и детей.

Айсоръёхан похие встает утром, когда просыпаются мама и Кунаватнэ. Выскочит мальчишка из теплого полога в комариное пекло и окунет кругленькую мордашку в густой дым очага. Поднимет лицо, вдохнет воздух – и опять в самый центр густого дыма. И так несколько раз. Недовольные комары, обманутые Айсоръёхан похие, в поисках жертвы вновь гудят уже за пологом, ожидая ленивых малышей среднего дяди Айсоръёхан похие. Хитрые сони просыпаются, когда солнце уже палит и разгоняет комаров по кустам.

Кеваватими каждое утро ворчит на сына:

– И чего так рано встаешь? Спал бы да спал!

А сама рада: чай садятся пить вчетвером – с сыном, невесткой да свекровью. Как все взрослые, мальчик из-за стола поднимется – бегут они с Кунаватнэ на морошковую полянку, о которой вчера рассказал Щеман. Авка бежит за ними, ластится к мальчику, лакомства просит с утра. Олени тоже любят ягоду, они частенько приводят пастухов к оранжевым болотцам среди гор. Ланвошнэ не всегда успевает за ними, да и забот у старушки полно – чаще остается в чуме.

Авка пасется рядышком с мальчиком. Он в туесок бросает морошинку за морошинкой, третью в рот, четвертую – олененку. У Кунаватнэ быстрее наполняется ягодой йинал[64]. Она бы очень хотела побежать на пастбище к мужу, но боится свекрови. Сердце постепенно оттаяло после гибели ее малышки, горе ушло в повседневные домашние заботы. Собирают они морошку вдвоем с Василием Айсоръёхан похие – и так весь морошковый период.

Кунаватнэ сделала заготовки на всю зиму. В новые берестяные туески, что шила вечерами, закладывала слегка поспевшую ягоду: часть залила оленьим, вторую – рыбьим жиром. С помощью Айсоръёхан похие выкопала небольшую ямку до вечной мерзлоты. Поставила рядком несколько туесков, сверху укрыла травой и землей. В конце месяца туески с оранжевой, янтарной морошкой заливала холодной водой, ставила в холодную яму в чумике для дров: эти ягоды они съедят до осени. К столу подавала только собранную свежую ягоду. К приходу Щемана с пастбища заливала морошку горячим оленьим жиром: он очень любил это сытное блюдо.

Смеются, бегают по оранжевому полю мальчик и олененок: радуются солнцу, щедрому лету. Кунаватнэ редко когда разогнется: ей не до смеха без Щемана. Грустит, но грусть светлая.

Неизвестно, сколько в тот день мальчик резвился с авкой. А тут вдруг встал как вкопанный и стоит, не двинется.

«Споткнулся, что ли, о камень? – подумала Кунаватнэ. – Ягода вся высыпалась с берестяной набирушки…»

Жена Щемана посмотрела в сторону шумных ягодников: морошка тонкой спелой струйкой стекала на землю, олененок прижался к Айсоръёхан похие. Кунаватнэ выпрямилась: «Что случилось с ними?»

Прямо за ближайшим валуном, уткнувшись носом в оранжевое месиво, лакомился огромный медведь. Если хорошо прислушаться, можно было услышать аппетитное чавканье, совсем как у человека. Время от времени он громко фыркал. Хозяин болотца то ли игнорировал людей, повернувшись к ним спиной и продолжая свой завтрак, то ли ягода была такой сладкой, что некогда было поднять голову.

Кунаватнэ медленно-медленно шагнула к малышам. Мальчик, опомнившись, попятился назад. Олененок инстинктивно двинулся за ним. Кунаватнэ остановилась, успокаивая сердце, боясь шуршать ломкими ветками багульника под ногой, ожидая, когда малыши пройдут пару метров до нее. Одним краем глаза она смотрела в сторону зверя, вторым определяла, насколько далеко отошли от стойбища. Два чума стоят, казалось бы, рядом, вот они – развернись и беги домой. Только Кунаватнэ хорошо знала: так просто от хозяина не убежишь. Побеспокоишь его – точно уже не спастись.

Мальчик и олененок поравнялись с Кунаватнэ. Она молча пригнула голову Айсоръёхан похие, медленно взяла на руки маленького дрожавшего авку. Мальчика трясло как в лихорадке, но держался он стойко: не поворачиваясь к зверю спиной, все вместе медленно, стараясь не шуметь, попятились к стойбищу.

«Главное – не смотреть на медведя в упор, – вспоминала Кунаватнэ. – Не привлекать внимание зверя. Он обязательно почует чужой взгляд!»

Девушка следила за хищником краем глаза. Также смотрела, куда можно ступить: не ломать ветки кустарников, не наступать на прошлогоднюю сухую траву. Страх за малышей делал ее спокойной, рассудительной, вдумчивой. Когда отошли на безопасное расстояние, Кунаватнэ шепнула Василию Айсоръёхан похие:

– Повернись лицом к стойбищу и аккуратно, быстро двигайся к чуму! Только тихо, очень тихо. Не бойся, он тебя не видит.

Кунаватнэ продолжала следить за почти незаметным в кустах косолапым. Только определив, что мальчик на безопасном расстоянии, до стойбища осталось чуть-чуть, развернулась и пошла за ним, не замечая тяжести уже подросшего, хорошо откормленного олененка. Вошла в чум. Медведь остался на месте, словно не заметил шумных сборщиков ягод на своей территории.

Когда Кеваватими услышала о хозяине морошковой поляны, переполошилась от ужаса, но, подумав о поведении косолапого, сказала свекрови:

– Наш малыш невинный, нет грехов за ним, потому хозяин решил его отпустить. Они же так звонко кричат и играются! Неужели младший братик их не услышал бы?

– А невестка твоя, хоть и молодая, но рассудительная. За ней тоже нет грехов, – подытожила Ланвошнэ. – Зачем хозяину болот трогать нашу семью? Сын Великого Турама проверял твою невестку на крепость, видимо, благословил ее, раз отпустил с малышами.

Кеваватими не ответила. Главное – ее сын в безопасности. Больше медведь не тревожил оленеводов. За морошкой теперь ходили группами – брали с собой двоюродных братьев и сестер.

Молодая женщина частенько плакала, оставаясь одна. Никто не видел ее бесконечных слез. Да и кому обращать внимание на вечную работницу, что не может уберечь своих детей?

«Может, чьи-то глаза смотрят на меня не так, беды пророчат? Надо мне быть чуть хитрее, – решила Кунаватнэ. – О том, что я задумала, не должна знать даже свекровь. Ланвошнэ была бы рядом, защищала, но она оберегает оленей».

Где-то в глубине души Кунаватнэ была счастлива. Она чувствовала любовь Щемана. Но вот как сохранить детей?

Прежде чем лечь к мужу, надо было подумать. И она придумала: «Для нас с мужем я сошью новую спальную ягушку с узором посоха Всемогущего Турама. Может, поможет мне Золотой?» Как решила, так и сделала Кунаватнэ.

«Всем шью ягушки с орнаментом, а меня никто не оберегает – ни один бог. И ночную ягушку обновлю, и сах-шубу новую смастерю. У свекрови сколько их, оленьих неблюев? Чего их жалеть? Мне же для дела нужно! Она наследников хочет, а мне бы дитя! Еще раз ребенок уйдет из жизни – должно быть, отправят назад к родителям с позором. Плохо жить среди людей без малыша, все равно что одна-одинешенька, никому не нужная. Муж всегда в стаде, свекровь только ругает, а с крохой и поговорить можно, и обнять его», – улыбнулась Кунаватнэ. Вспомнила свою месячную малышку, навернулись слезы. Быстро утерла их: перед глазами стояла берестяная колыбель с улыбающимся малышом.

«Сколько раз мама говорила: мастери узор богов – оберег там. Он убережет от всех несчастий: глаз человека падает на узор оберегающего тебя бога, а он отводит ту беду, что тебе прочат. А для тепла и работы без орнамента ягушка сойдет».

Кунаватнэ живо вскочила с места и уже совершенно спокойно, но все же с опаской пошла к свекрови.

– Мама моего мужа! Видела я ненужные лапки олененка в нарте. Можно возьму их? – извиняющимся тоном, почти шепотом спросила Кунаватнэ.

Когда вещи лежали никому не нужные, Кеваватими забывала о них, только они становились нужны кому-то, в ней моментально просыпалась жадность.

– Зачем тебе такие хорошие лапки? Кому хочешь орнамент шить?

– Ягушку для Пухраннэ хочу украсить орнаментом. Неблюй чуть маловат со стороны спинки – не хватит по росту, короткая будет. Узор удлинит ее.

– Э-э-э! – произнесла что-то неопределенное свекровь. – Забери их с нарты. Сама знаешь, где лежат. Нет у меня времени копаться в ёранхирах[65]! Они в большом мешке. Думала, не нужны будут, – сама себя выдала Кеваватими.

Кунаватнэ не стала медлить, быстро пошла к нартам. Уж она-то точно знает, как сэкономить оленьи лапки для орнамента.

Спальную ягушку решила шить прежде всего. Забрала все лапки: Кеваватими вряд ли вспомнит, сколько ненужного добра она приберегла. Таких лапок у нее всегда достаточно! Их надо для пользы применить.

Будут у Кеваватими внуки – будут и олени, как не раз говорила теперь свекровь.

Кунаватнэ разобрала темные и серые лапки оленят. И белые нашла! Всю неделю – между домашними заботами и шитьем заказов для свекрови – она незаметно смягчала, выделывала лапки. Пока идет за ягодой, руки лапки мнут, бежит за дровами – опять неутомимо работают руки над маленькой шкуркой. Обработала мездру печеночной смесью, чтобы были мягонькие, чтобы орнамент было легче вырезать и шить. Пока мяла, все думала, как будет выглядеть их с мужем спальная ягушка. Она не загадывала, кто родится: главное, чтобы ребеночек жил, был крепеньким.

Разложила серые и черные лапки и взяла рукодельный нож.

– Белые лапки мне и не нужны. Свекровь быстро заметит! Скажет, на бесполезное дело использую дорогие вещи. А серые лапки мне очень даже нравятся! Между орнаментов с черными лапками пропущу желтое сукно – будет красиво, – мечтала девушка.

«Узор веточки священной белой березки обязательно пошлет нам здоровенького малыша, – радовалась своей выдумке Кунаватнэ. – Турам обязательно заметит орнамент своего посоха на нашей спальной ягушке и все поймет, – с надеждой взглянула она в дымоход чума, словно заметила пристальный взгляд Всемогущего. – Мама не раз говорила: если человеческий род гибнет, на месте их жилья вырастают священные березки. Это и есть продолжение рода: где выросла березка, там обязательно рождаются дети». И ножичек заплясал по тоненькой шкурке, искусно вырезая счастье…

– Березки милые, что красуетесь в Вулыкурте, у святилища, в белых нарядных ягушках! Пусть веточки вашей души пошлют мне здоровых деточек! Возле священного лабаза выросла моя березовая семья, а у меня до сих пор нет детей: забирает их Хинь ики. Я видела: прижилась наша с Щеман ики березка у священного лабаза, которую мой тесть в день свадьбы освятил на долгую совместную жизнь. Ешак Турам благословил деревце, предназначенное мне как женщине, – на бугорке выросло целое семейство маленьких березок. Но у моей березки-мамы кто-то обломил верхушку. Видимо, когда она была крохотной, взяли ветку для другого обряда, и потому белоствольная выросла ветвистой у земли, а рядом из гнездышка несколько молодых березок – ровных, прямых, красивых. У ног мамы-березки два рыженьких деревца – самые младшие. Они еще не нарядились в белые священные одежды. Мне нельзя подходить и близко к лабазу, потому я любуюсь березовой семьей издали, – тихонечко шептала Кунаватнэ. – Я тоже хочу большую семью, – молилась девушка Тураму, квадратик за квадратиком с великой любовью и отчаянной надеждой вырезала кончиком рукодельного ножичка, смастеренного мужем, прекрасный узор березовой веточки.

Кунаватнэ давно надоело шить ягушки и кисы для чужих людей. От постоянных заказов свекрови ныла спина, уставали пальцы. А сегодня, когда начала мастерить оберег для себя с мужем, она вновь почувствовала себя как в родительском доме: готова была без сна творить, воспряла ее душа, иголка сама плясала в руках. Появлялась Кеваватими – девушка быстро прятала свое рукоделие, бралась за опостылевшие заказы. Она даже иголку и оленьи жилы для шитья приготовила разные. Иголка с жилами для оберега находились в ее рукодельном тучане, никогда своей иглой не бралась шить чужие вещи. Кунаватнэ берегла свою иголочку! Она доставала иглу из тучана, как самый главный оберег, а для заказов других иголок всегда хватало!

Жилы тоже плела сама. Если свекровь видела ее за таким занятием, тут же начинала ворчать:

– Чего занимаешься не своим делом? Не Лонверты ими[66]! Я тут всегда под рукой. Нет? Так пусть старшая свекровь слюнявит жилы: она от рукоделия свободна!

Вскоре спальная ягушка была готова, украшена орнаментом посоха Великого Турама. Теплая получилась – муж с удовольствием укрывался ею.

В середине августа Кунаватнэ почувствовала недомогание. Частенько по утрам не могла принимать пищу: подташнивало.

Беременна! Это ощущение сначала испугало ее. Лучше быть на услужении у Кеваватими, чем слабой роженицей, у которой умирают дети. Нет ничего хуже этого чувства. Другую невестку давно бы вернули назад, в дом отца, потребовав обратно оленей, а ее держат в работницах.

С утра, как обычно, молчаливо уходила за ягодой: поспела голубика. Теперь морошку и голубику собирала в один туесок. Только внимательно следила за собой: не кинуть бы ненароком одноглазую, двуглазую или трехглазую морошку. Она беременна, а старики говорят, если женщина соберет в туесок одноглазую морошку, то и ребенок родится одноглазым. Бросала в посудину крупные, отборные ягоды – пяти, семизернистые морошинки. Пора бы оставить ягодные болотца, но так хочется воли, теплого ветра, отдохнуть немножко от свекрови! И по утрам она вновь шла с туеском за ягодой. Торопилась к легкому ветерку, к солнцу, хотела где-нибудь вдалеке увидеть стадо, где так же скучает ее любимый, ее Щеман. Не хотела Кунаватнэ никому говорить о беременности, шепнула лишь мужу, только попросила никому не передавать ее слова. Сама с удовольствием помогала свекрови: вовремя принесет воды, котел всегда готов к столу, в чуме порядок. Вот только дрова приносил Щеман: незаметно от матери заготавливал их недалеко от стойбища. Кунаватнэ противилась этому: узнает свекровь, и последствия для Кунаватнэ будут неприятными. Мужу была благодарна, да и Василий Айсоръёхан похие помогал. Вместе приносили дрова до чума.

Кеваватими узнала о беременности невестки, когда нельзя было уже скрыть, в конце ноября. К тому времени прикаслали назад на зимнее стойбище.

Ко дню Вороны семья выехала в Обдорск, надеясь на весеннюю ярмарку. Везли оленину, лисьи и собольи шкуры, что мужчины добыли в период кочевья на зимние пастбища. Главное – готовы три ягушки: одна из них беличья, Кунаватнэ сумела сшить эту шубу второпях, под присмотром Кеваватими.

Неделю ехали на оленьих упряжках до Обдорска. Узнали, что ярмарки нет: купцы куда-то исчезли. Торговали на дому – местные русские да зыряне. Обдорск гудел: говорили о беспорядках, о войне, которая никак не закончится. Новые хозяева забирают буквально весь товар, если встретиться с ними ненароком. Местные торговцы тихонько приглашали тундровиков да таежников в гости, где за водочкой обменивались всем необходимым.

Ланвошнэ не отпустила молодого мужа и внука Щемана гостить к продавцам:

– Напоят вас, обманут, уедем с пустыми нартами. Тут, в городе, народ ушлый – помню о них еще с молодых лет.

Набрали товара в городских лавках, что были под рукой. Муки хватало. Ненцы не покупали муку, но табак разобрали быстро. Поэтому Ланвошнэ отправила мужа искать табак, а сама засмотрелась на украшения для кос: хотела порадовать молоденькую Кунаватнэ. Она беременна, сейчас для нее нужно как можно больше оберегов. Ланвошнэ была недовольна тем, что Кеваватими постоянно ворчит, беспрестанно заставляет сноху работать. Беременной и отдохнуть-то некогда!

За медные резные украшения выложила на прилавок целую связку песцов. И вскоре украшения оказались в ее нагрудном кармашке, который она аккуратно завязала неприметной вшитой веревочкой.

Кроме чугунного котла, еще и медный котел полегче весом не нашла, купила несколько мешков ржаной муки и всяких безделушек для женщин: украшений, сукна, тканей, иголок.

Затарившись ржаной мукой, женщины купили кирпичного чая[67] и соли, взяли немного кускового сахара для ребятишек. Будет теперь с чем каслать на летнее пастбище!

Вся семья радовалась: ехали домой довольные. В пути останавливались в многочисленных гортах, расположившихся у долгой заснеженной Оби. Недолго гостили у родственников. Узнавали необычные новости. Многие жаловались на новую власть, говорили: «Русские воюют друг с другом, вот им и некогда возить товар на Обдорск». Ланвошнэ сама заметила: товар не свежий, прошлогодний, из амбаров. Теперь красные всем заправляют, хотя сами не знают, куда обменный мех везти: боятся в накладе остаться. Рыбу да оленину, люди говорят, у оленеводов и рыбаков забирают для войны. Силой забирают, взамен даже соли не дают. И удивлялись люди в гортах, как упряжки Ланвошнэ до Обдорска добрались. Семья и домой благополучно вернулась: видимо, оленьи тропы чуть в стороне проходили.

Через месяц кто-то из соседей, съездив в Кушеват, принес весть: солдаты – и белые, и красные – бродят по лесу. Недавно охотники видели их недалеко от Вулыгорта: двигаются в сторону Кушевата. Первыми, говорят, идут белые, их догоняют красные – такие новости передавали русские охотники из села. Идут по царской дороге, через лес. Не успели жители глухих деревушек новости обсудить, как у семьи Ланвошнэ случилась беда.

В это время, видимо, солдаты и добрались до Ланвошнэ на зимнее пастбище. С молодым мужем они пасли оленей вдоль болот, проживая в кочевом чуме. В морозный мартовский день, сидя за чаем, услышали чьи-то приглушенные голоса. Хозяин вышел посмотреть, кто же прибыл в гости. Буквально у тропинки к их чуму услышал русскую речь. Хозяин было подумал, что кушеватские на охоте были – решили через их тропу пройти, заглянуть в гости. Только на повороте вдруг увидел много людей в военной форме.

Неизвестные гости были ни белого, ни красного, ни других цветов, разве что в зеленоватых шинелях – обычные люди. Остановились, наставив оружие на хозяина. Мостыху быстро скрылся за входным пологом. Солдаты были уставшие, голоса их – хриплые. Увидев человека, видимо, сами испугались. Определив местного жителя, двинулись к жилью. Навстречу вышла Ланвошнэ. Увидев много русских и не заметив ружей, прошептала про себя:

– Хоть бы мимо прошли! У меня один чайник. Разве смогу их всех чаем напоить?

В чум вошли трое – наверное, начальники: одежда их была чище и нарядней. Остальные гости больше похожи на лесных чудовищ – яланей[68]. Их ободранные шинели кое-где прикрыты заячьими и беличьими шкурками, головы поверх головных уборов повязаны какими-то тряпками. Лица грязные, с засохшими пятнами обморожения.

– Хозяйка! Скажи нам, далеко ли до села? Где-то рядом на карте есть село Кушеват, – показывал какие-то узоры на бумаге высокий русский.

Но Ланвошнэ не понимала ни слова.

– Чай пей, гость! Только у меня один чайник, а вас много… – И подвесила к очагу дополнительно котел воды.

Она выдвинула обеденный столик, начала накрывать к чаю. Гости, постояв у порога, прошли в чум. С трудом подмяв под себя ноги, сели за низенький столик. Хозяйка достала новые, недавно купленные чайные пары. Налила, не жалея, горячего янтарного напитка. Путники, видимо, уже не раз встречали такое, потому без всякой брезгливости дрожащими замерзшими руками торопливо пили чай, заедая его шумахом. Чай пили, как и положено в чуме, из блюдца: видимо, были знакомы с обычаями местных. Допив, еще раз показали бумажку, что-то спрашивая. Ланвошнэ, сев на женское место, качала головой: могла говорить только на родном языке. Хозяин чума молчал.

И только через несколько дней, когда хозяйка хотела набрать муки, обнаружилось, что лабаз, стоявший близко к чуму, распахнут, внутри ничего нет.

– Как же каслать на Урал? – плакала Ланвошнэ. Ответа не получила.

Через два-три дня по той же дороге пришел другой отряд. Одеты они были вразнобой: кто в солдатских шинелях, кто в овечьих тужурках, а кто и в малице, как ханты. У одного Ланвошнэ даже приметила малицу мансийского покроя, а еще у нескольких – хантыйские кисы. Одежда и обувь были худыми, рваными.

– Где ж они так нарядились? – все больше пугалась Ланвошнэ. Сердце замирало от ужаса, но женщина продолжала молча топить печь, разогревая воду для чая.

На предложенное Ланвошнэ угощение ввалились все гости: чувствовали себя хозяевами в чужом чуме. Громко спорили друг с другом, ругались. Несколько раз Ланвошнэ молча кипятила чайник и котелок с водой. Напившись горячего чаю с шумахом и варкой, гости потребовали у хозяйки кисы ее мужа. Стопы одного из гостей выглядывали из валенок, хоть и были обмотаны берестой. Ланвошнэ вцепилась в добротную обувь мужа, что висела над очагом. Не тут-то было: главный из них выхватил пошкан[69], направил на нее. От страха обувь Мостыху выпала из рук хозяйки. Только тут она поняла, откуда брали одежду эти непонятные люди. Взамен ей бросили рваные валенки.

После чая, не церемонясь, гости забрали весь запас шумаха, что висел над очагом, и вскоре ушли.

Ланвошнэ отнесла рваные валенки далеко в лес, выбросила за кладбищенскую речку, чтобы такие люди больше не вваливались в ее жилище. В тот же день семьей откаслали на новое место, подальше от царской дороги. Благо, что шесты от чума стояли на всем пути зимнего каслания. В их роду никто не возил за собой палки для чума зимой. В лесу много хороших добротных лиственниц, за каждым поворотом их ждал готовый остов жилья. Крепко упаковывали добротные чумовые палки в нарты, лишь когда кочевали на Урал.

На следующий день Ланвошнэ с мужем выехали в Халащгорт, решили узнать новости: что за люди бродят по лесам? Еще не доезжая до деревни, Ланвошнэ услышала страшный вой своей снохи. Поторопив оленей, чтобы прибавили шаг, старушка на ходу спрыгнула с нарты, быстро вбежала в чум и зорким взглядом окинула жилище. Кеваватими выла так, словно кто-то умер, но оказалось, все было не так страшно: лабаз с продуктами возле деревни оказался пустым – ни муки, ни чая, никаких других запасов.

Ланвошнэ кое-как успокоила сноху.

– Ешак Турам! Что ты воешь, словно по покойнику? Беду кличешь на нас! Хоть живые остались, и то хорошо. В лесном чуме я этих людей сама чаем поила, сама привечала, а они нас ограбили, – уже веселее сказала Ланвошнэ, – и лабаз тоже пустой.

При этих словах свекрови глаза Кеваватими расширились от ужаса. В чуме все притихли.

– Как хоть в живых-то остались?

– Кисы только забрали, души наши оставили ходить по земле! Первые-то вроде ничего, а вот последние точно чуть не убили нас. Хватило ума отдать обувь.

– Люди говорят, красные ялани бегут за белыми яланями, – опять завыла Кеваватими.

– Да нет там ни красных, ни белых чудовищ – обычные люди, похожие на яланей. Лица обморожены, одежда рваная, обувь и того хуже. К Уральским горам двигаются. Первые в сапогах шли. Что там от их ног осталось, кто знает? – жалел их Мостыху: он-то немного понимал русский язык.

– Так ведь эти люди на языке наших кушеватских русских говорят. Белые хотят Камень перейти в сторону зырянских земель. Белые – это слуги царя. Они говорят, красные их убивают!

Вскоре слухи стихли. Люди вновь занялись своими бесконечными заботами.

Для Кунаватнэ произошло хорошее событие. В соседнем доме гуляли свадьбу: сосед Маккар ики второй раз женил своего сына. Первая сноха умерла во время родов, теперь взяли ему жену из мест, где протекает дальняя река Сыня: засватали вдову с ребенком. После свадьбы девушки быстро подружились: были они одного возраста. Подружки и мастерили вместе, перенимая опыт рукоделия, ходили за дровами, где по пути делились своими маленькими секретами. Молоденькой Ларакурнэ от матери-повитухи перешел особый дар – принимать роды. Узнав, что Кунаватнэ в положении, сказала:

– Когда у тебя начнутся роды, зови меня. Старухи и так набегут! А я успею помочь тебе.

В том году, когда солнце начало просыпаться после зимней спячки, у Кунаватнэ родился сын. Видимо, оберег-орнамент березовой веточки на спальной ягушке помог. Турам своим посохом благословил молоденькую девушку с Щеман ики сыном. Помогла подружка.

Ларакурнэ ни на шаг не отходила от Кунаватнэ в течение недели, своего малыша оставляла дома. Ей повезло: свекровь была доброй, потому Ларакурнэ нисколько не тревожилась за ребенка. В родильном чуме после появления новорожденного подружка сама топила целыми днями очаг, не позволяя роженице мерзнуть. Старухи недовольно поглядывали в сторону молодой повитухи, но она быстро находила, что им ответить:

– Так муж Кунаватнэ родильный чум дровами почти завалил! Куда их девать? Не растоплю очаг – отец малыша рассердится. Вдруг нас выгонит? Ему нужен наследник, а мы порадуемся счастью нашей Кунаватнэ и без подарков не останемся! Чего сердиться из-за дров и тепла? И ребеночек в тепле, и нам хорошо!

Ко времени родов Кунаватнэ церковь в Кушевате закрыли новые власти – красные. Девушка знала это. И хотя в Священном доме никто не молится, слуга русского бога продолжал там жить.

Когда через несколько дней молодая мама, которую сварливые старушки уже очистили после родов священным дымом, вошла в чум, то застала там гостя. Приехал тот самый кушеватский поп. Сама Кеваватими предложила по русским обычаям окрестить ее внука.

– До церкви с малышом когда еще доедем? А тут – сам служитель русского бога гостит! Надо внучонка русскому богу доверить!

Возможно, священник за этим и приехал, прослышав о пополнении в семье Ланвошнэ. И окрестил сына Кунаватнэ незамедлительно, дав ему имя Леонид.

Через месяц провели хантыйский обряд посвящения Богине матерей. Волосики малыша вместе с платочком – подарком богине Калтащь – сложили в священной нарте. Кунаватнэ вроде чуть успокоилась, но хотела, чтобы провели обряд и в русской церкви: не в домашних условиях, а чтобы сам русский бог присутствовал. Священнику она не доверяла, он не бог, слуга бога. Не желая беспокоить свекровь, Кунаватнэ как-то прошептала мужу:

– Хочу съездить с сыном в Священный дом в Кушевате. Может, два бога точно сумеют спасти нашего сына? На сердце у меня неспокойно…

– Его закрыли, – ответил Щеман ики. – Говорят, красные всюду. Слух разнесли, что русский бог силы не имеет, потому Священный дом сожгут!

Кунаватнэ ойкнула: сердце ее словно на десятки кусочков разорвали от такого кощунства.

– Как же так? Кто нашего сыночка будет оберегать? Что же мне делать? – расплакалась молодая мама.

Назавтра она вновь обратилась к мужу:

– Свози нас с сыночком к Священному дому, мы хоть к кресту его приложимся. Если с сыном что-нибудь случится, меня выкинут из твоего чума, отправят к моим родителям! Я сама слышала, как бабушка моего сыночка такие слова проронила.

– Мама моего сына! – с недавних пор Щеман с особой любовью обращался к жене. – Люди по короткой веревочке вести принесли: всех попов увезли за Обь до Ощтаркурта, утопили в проруби. Куда же мы пойдем? И нас утопят!

– Как утопили, зачем? – ужаснулась Кунаватнэ.

– Большой начальник из самого Пулнаватвош-Обдорска приезжал в Кушеват. Все спрашивал, кто белым помогал до Камня бежать. Узнают, что наша бабушка их чаем поила, и ее увезут. Тебя схватят за то, что в Священный дом вошла. Как узнают, что сына нашего окрестили, неизвестно, что может произойти, – старался уговорить жену Щеман ики. – Мама моего сына, очень тебя прошу: забудь о Священном доме!

Он подробно рассказал жене, что творилось в Кушевате, пока она была в родильном чуме. Как арестовали попа, что крестил их сыночка, и дьяка, и священника Кушеватской Свято-Троицкой церкви – вдовца Шахова с семью малолетними детьми… Уж очень уважали ханты священника. Старики Вулыгорта предлагали ему укрыться в тайге (его жена была из рода Соръёхан ёх), переждать тревожное время в чуме оленеводов. Шахов отказался, надеясь, что Бог защитит его. И все же священника Шахова, дьяка Карпова, церковного сторожа старика Зернова, звонаря и хантыйского купца Сайнахова арестовали. Новые начальники-чекисты и местные лентяи, что в жизни никогда не желали работать, повезли арестованных в Мужи. Но от Кушевата отъехали только до Оби.

– Помнишь, какой мороз был? Боги на небе свадьбы играли – небеса горели от всполохов. Доехали чекисты до Ощтаркурта, видимо, от нечего делать или лень было везти священнослужителей до Мужей – зверски избили людей. Связали всех да в полынье утопили. Сами назад вернулись как ни в чем не бывало. Родственникам арестованных сообщили, чтобы забрали утопленников, если желают. Уже съездили родные, выловили утопленников, похоронили по-людски.

Кунаватнэ онемела. Как же так? Крестный ее сыночка и недели не прожил после крещения, в проруби погиб… Сколько же проживет ее тепленький кроха?

Она крепко прижимала к себе малыша, с бьющимся от ужаса сердцем обратилась к богине Калтащь анки:

– Я виновата: твоей силе не доверилась. Думала, два бога – ханты и русский – будут вместе много сильнее. Но что же мне делать?

Она так и не нашла ответ. Кто будет оберегать ее сыночка?

После родов прошло несколько месяцев, ребенок округлился, спал по ночам спокойно, днем о чем-то весело гулил с бабушкой, пока молодая мама была занята по хозяйству. С рождением внука Кеваватими передала очаг снохе. Теперь Кунаватнэ была полноправной хозяйкой чума: она родила наследника.

Нынче семья удачно добралась до Урала. Вслед за Ланвошнэ переправился через большую реку весь аргиш. Успели вовремя, до разлива рек. Счастливые от того, что весновка[70] обошлась благополучно, женщины вновь ставили жилища на равнине. Разжигали огонь, доставали из нарт котлы, чайники, кипятили чай, кормили детей.

Однажды, поднимаясь от речки с ведрами воды, Кунаватнэ увидела, что свекровь с каким-то особым наслаждением разбирает рулоны с берестой. Разглаживает каждый пласт, большую ровную бересту буквально нежно гладит, потом откладывает в сторонку.

– Дневную колыбельку хочет шить, – поняла Кунаватнэ.

Живо прибавила шаг, что вода заплескалась в берестяных ведрах. От волнения она почти бежала: «Сама смастерю гнездышко для сына! Свекровь хоть и рада рождению внука, но какие мысли она вложит в колыбельку, кто знает? Надо, чтобы мой сыночек жил, вырос. А потом, когда-нибудь, его детей – моих внуков – я тоже буду качать, уже будучи старенькой, в этой же колыбели».

Она осторожно тронула за плечо свекровь:

– Сколько хлопот у бабушки моего сына! Пусть отдохнут ее руки. А я быстренько сошью колыбельку, мне это совсем не сложно!

Кеваватими, счастливая оттого, что теперь в их семье растет наследник, посмотрела на сноху долгим взглядом, а потом как-то легко поднялась и протянула бересту Кунаватнэ.

– Руки у тебя молодые да ловкие. Бери, бери бересту! Игла у меня хорошая, стальная. Сколько берестяных покрышек для чума сшила – даже не погнулась! Бери. Жилы хорошие наплела, лосиные, – протянула связку невестке. – Ты уж постарайся! Наш первенец должен радоваться гнездышку, в котором ручки-ножки вырастут.

Видно, и ее мысли совпали с мыслями Кунаватнэ: только колыбель, изготовленная отцом и матерью, вложившими в нее частичку себя, будет оберегать ребеночка, о чем Кеваватими хорошо знала. Потому и уступила своей снохе.

Кунаватнэ принялась мастерить колыбельку с восходом солнца. Поднявшись с постели, женщина подпоясалась – справа на тонком пояске висели женские ножны с рукодельным ножичком. Подняла со своего угла, где рукодельничала, позванивающий от множества украшений тучан. На улице возле очага молодая мама очистилась над дымом-ёл[71], рядом поставила туес с водой. Села на оленью шкурку недалеко от чума, с трепетом раскроила бересту для колыбели. Довольная своей работой, подняла голову – взглянула, как за горой показались первые лучи солнца, улыбнулась. Счастье переполняло душу Кунаватнэ, улыбка не сходила с ее лица, пока она занималась рукоделием.

– Пусть моему сыночку понравится онтап[72]!

Удобнее сев на шкурке, подняла спинку будущей люлечки, и руки ее заплясали по бересте, словно она сама была богиней-Матерью, с которой сейчас мысленно беседовала: просила счастливой жизни своему малышу. Острие скользило по коричневому слою бересты, и вскоре след от ножа превратился в образ птицы глухарки.

«Мать-глухарка, приноси моему сыну из леса крепкий сон, а после сна – много радостных мгновений. Защити моего маленького, оберегай каждый раз, пока я занимаюсь домашними делами. Пусть в этой колыбельке качаются все мои дети, сколько бы ни родилось у меня сыновей и дочерей! Пусть им будет в ней тепло!» – мысленно молилась Кунаватнэ.

Когда орнамент птицы обозначился на спинке люльки, молодая мама отложила заготовку, взяла боковые детали. Рука мастерицы вновь заплясала с ножичком.

– Ешак Турам! Пусть береста твоего светлого посоха оберегает моих детей! Ешак Турам! Оберегай моих детей от всяких болезней, что посылает подземный бог, и пусть больше никогда не забирает моих детей!

Ножичек Кунаватнэ заскользил по ржавчине бересты, вырисовывая сложный орнамент березовых веточек. Она точно знала: все, что касается белого дерева – посоха Великого Турама, приносит ей удачу. Он был ее любимым узором.

Крепкую люльку сшила Кунаватнэ, надолго должно хватить ее – не только для первенца, но и для всех его братьев и сестер. Поставила готовую колыбель на оленью шкурку, окинула взглядом с такой любовью, словно сердце свое внутрь положила. Достала из внутреннего кармашка платья оберег, подаренный ей мужем, – горный хрусталь. Камешек ярко сверкнул в лучах утреннего солнца; приложив его к губам, пристроила в изголовье люльки. Оленеводы иногда специально ищут заветный камень. Этот белый камешек попался Щеману в близлежащем ущелье. Подумав, Кунаватнэ туда же пристроила спички. Рукодельный ножичек не стала вкладывать в ножны: отколупнула им от березового нароста кусочек, а потом вместе с ножом и мехом выдры в колыбельке им тоже нашлось место.

Кеваватими встала поздно, ей очень хотелось подняться пораньше, но ждала, ждала, когда же послышатся шаги невестки. Загремел чайник у уличного очага, потянуло дымком. Свекровь тут же выскользнула из своего полога, почему-то суетясь, вышла из чума. Окинула взглядом территорию вокруг чума – недалеко от очага увидела готовую колыбель. Легко вздохнула. Хотелось тут же подойти, посмотреть, разглядеть, но, соблюдая приличия, успокоилась, уже не торопясь взяла ведро, пошла к речке.

Кунаватнэ, благодарно взглянув вслед свекрови, занялась завтраком: скоро с ночного дежурства придут мужчины, надо напоить их чаем. Кеваватими вернулась с речки освежившаяся, по щекам бежали прозрачные капельки воды. За разговором о чайнике, в котором уже бурлила вода над огнем, словно только увидев работу снохи, подняла колыбельку со шкурки и восхитилась:

– Ешак Тураман нетмен! Турам помогал твоим рукам! За ночь моему внучонку колыбельку смастерила? Птица сна прилетела к его люлечке – будет кому охранять сон нашего малыша. А береза-то, березка – веточка к веточке! Сам Золотой Турам будет касаться посохом моего внука, оберегать сына моей невестки.

Кеваватими, поставив колыбельку обратно на оленью шкурку, подошла к Кунаватнэ и трижды поцеловала ее. Такого на памяти Кунаватнэ еще не было – сердечко молодой женщины заплясало от радости…

Все лето было каким-то светлым, душевным для Кунаватнэ. В колыбельке качался сыночек, радовался солнечным лучам, улыбкам бабушек.

Второго августа весело провели праздник Лун кутап хатл – середины лета. Приехали с соседнего стойбища гости. Хозяева пригнали стадо, которое долго кружили возле чумов. Ловили оленей для жертвоприношения своему покровителю – Лэвкутап ики. Гордились перед соседями приумножившимся стадом. Каждого олененка уберегли Ланвошнэ с окрепшим, повзрослевшим внуком Василием Айсоръёхан похие, да Кунаватнэ прибегала помочь им. Свекровь отпускала ее и даже не ворчала.

Мужчины выбирали трехмесячных оленят для забойки на одежду – женщинам на ягушки. Ланвошнэ зорким взглядом выглядывала нужных животных, муж арканил. Поступил заказ и от Кеваватими, и сам Щеман ики себе теленка выбрал.

Накрыли несколько столов, ели парное мясо, пили чай. Все были счастливы. Пока у костров женщины ставили котлы, готовили шарко[73], мужчины с детьми расшумелись.

– Лови, лови! – только и слышалось возле чумов.

Мальчишки учились бросать тынзян, ловили самых маленьких и даже гостей. Пару раз аркан падал и на Кунаватнэ: баловался, видимо, Щеман ики. Она громко смеялась, не смущаясь гостей и свекрови. К вечеру, после дневной забойки, свекровь подошла к уставшей Кунаватнэ. Взяла сноху за руку и вручила неблюй белого цвета. Хорошо, что лицо Кунаватнэ постоянно прикрыто платком от тестя и дядей Щемана! Потому Кеваватими не увидела слезы, набежавшие на глаза жены ее сына. Это был единственный и самый лучший подарок от свекрови за все время, пока она живет в семье мужа.

Только успокоилась молодая женщина, подошла Ланвошнэ:

– Тумтак там пуш усув! Хорошее лето нынче! Великий Турам нам помогал, и Хозяин оленей присматривал за стадом! Выбрала тут цветного неблюя – сшей себе новую ягушку!

Старшая свекровь делала подарки каждое лето, но сегодня сердце Кунаватнэ буквально разрывалось от счастья.

Уже разъезжались по своим стойбищам гости, когда Щеман смущенно вручил жене еще один неблюй – черного цвета.

– Не знал, что мама с бабушкой подарят тебе светлый неблюй. Я выбрал бы белый!

Кунаватнэ сжала руку мужа и почти шепотом ответила:

– Я сошью нашему сыночку самую красивую малицу, себе – такую ягушку, какой еще никто не видел!

Смущенная оттого, что на них поглядывали старшие, побежала натягивать оленью шкурку на приготовленную мужем растяжку – ровную досочку. Солнечный теплый день заканчивался. Впервые сердечко Кунаватнэ билось, стучало внутри под ребрами, совсем как колокол в Священном доме Кушевата.

В Вулыкурте построили школу. Большевики активно проводили ликбез для неграмотных ханты. На краю сельского кладбища в Кушевате стояла небольшая часовня. Ее разобрали, перевезли в юрты Дальние Нагорные – так теперь назывался по бумагам Вулыкурт.

Рыболовецкие угодья и оленеводческие пастбища местных родов передавали бедноте. Умножившееся стадо семьи Вулыкуртан ики рода Соръёхан ёх вновь пришлось разделить по семьям. Братья вместе с другими оленеводами бежали в разные стороны в надежде спасти оленей от советской власти – один откочевал в сторону реки Полуй, другой погнал оленей к реке Куноват. Ланвошнэ и Мостыху с семьей остались на месте.

Через два года после сыночка Кунаватнэ родила дочку. Молодая повитуха как могла помогала. Теперь они были неразлучны: все делали вместе, помогали друг дружке.

На плечи расторопной Кунаватнэ легли все хлопоты по хозяйству в доме. С недавних пор их чум был пуст. Унтон ики с сыном поставили недалеко от оленеводческого чума избу, таков указ новой власти.

До родов Кунаватнэ с Ларакурнэ в новой школе научились писать буквы: теперь они могли подписывать документы, которые частенько приносил бригадир колхоза из Кушевата. Что за орнаменты были на бумагах, они не знали. Помогали подписывать документы и старикам, которым запретили ставить родовую тамгу на колхозных бумагах. Когда Кунаватнэ родила дочку, привезли из конторы бумагу, из которой бригадир по слогам прочитал: «Твою дочь зовут Русмиленко Дарья Семеновна». И хотя Ларакурнэ успокаивала подругу, молодая мама забеспокоилась.

– Хорошо ли, что имя ребенка нарисовали на бумаге? – спрашивала она.

Все, кто приходил посмотреть причудливые мелкие узоры на документах, после прочтения бригадиром старались вслух произнести длинное имя. Только старики потом начинали хмуриться, да старухи в сторону плевались.

– Грех какой! – ругались они на молодых. – Чего тут выкрикиваете имя ребенка? Подземный бог услышит имя, заберет раньше времени!

– Не называй, доченька, малышку по бумаге, – сказала свекровь Кунаватнэ, – пусть будет Унэви.

На этом старики разошлись по домам.

Сердце Кунаватнэ вновь разрывалось от страха: как сложится судьба ее доченьки? Что будет дальше?

За двухлетним сыночком смотрела сама Кеваватими: никому не доверяла внука. Малыш смело, вразвалочку ковылял от чума до берега, потом смешно бежал обратно к бабушке – и так весь день развлекались старый да малый! Кеваватими успевала и за домом смотреть: не очень-то доверяла снохе свое хозяйство.

Кунаватнэ повсюду носила дочку с собой. Стряпала ли хлеб в уличной печи или шила, колыбелька качалась рядом с ней. Ребенок захнычет, она лишь шевельнет люлечку, и дочь успокоится: мама рядом.

Молоденькую повитуху Ларакурнэ заметили сразу. Не только в роду Соръёхан ёх уважали девушку! Ее частенько приглашали принимать роды в соседних гортах.

Две подружки чем бы ни занимались – в две руки. Однажды в лесу во время сбора морошки Ларакурнэ приняла роды у ягодницы. Женщина в возрасте безрассудно выбралась в лес уже отяжелевшая, в последние дни перед родами. Пока бродили по болотам в поисках морошки, у нее начались схватки. Ларакурнэ не растерялась, попросила Кунаватнэ помочь вскипятить воды: чайник у ягодниц всегда с собой. У каждой женщины на поясе обязательно есть и ножичек. Нож – самый необходимый атрибут в лесу: им снимают бересту по пути, обнаружат чагу – обязательно отковырнут, да мало ли чего! Девушки тут же нарвали нярсув – мох для роженицы. Пока готовились принимать роды, женщины ушли еще дальше в лес. Роженица – от страха, что рядом нет опытной повитухи или хотя бы просто взрослой женщины, – начала кричать, звать на помощь. Девушки как могли успокаивали ее.

– Куда теперь бежать? В какую сторону ягодницы ушли? Разве найдем их сразу? Останешься одна в лесу… А ребеночек скоро может родиться. Что будешь делать одна? Вместе погибнуть можете с нерожденным малышом, а дома у тебя шестеро детей, – увещевали плачущую в истерике женщину Ларакурнэ и Кунаватнэ.

Вскоре роженица успокоилась и разрешила помочь.

Девушки, все же испугавшись, шепотом молились богине Калтащь, просили у защитницы всех матерей помощи, а потом принялись за дело. Как бы страшно ни было, прежде всего сами очистились возле костерка дымом, очистили и будущую маму. Вскоре благополучно приняли роды.

Кунаватнэ, пока ждали остальных женщин из леса, умудрилась смастерить из бересты туесок для последа. Мама новорожденной девочки отрезала с ложной косы четыре бусинки и положила вместе с последом в туесок. Очистили, окурили. И Ларакурнэ на правах повитухи повесила его на березку с солнечной стороны с напутствием:

– Имае[74]! Пусть растет твоя малышка! Когда в следующие годы будете ходить с доченькой за морошкой по этой тропе, увидите, что не только березка тянется к солнцу, но и твоя дочь растет, наливается силой. А потом когда-нибудь выдашь ее замуж за самого лучшего охотника!

Роженица улыбалась, прижимая к сердцу малышку.

Пока Ларакурнэ была занята, Кунаватнэ успела изготовить еще и временную колыбельку, куда и положили укутанную девчушку.

Вернулись с морошкой ягодницы, восхитились молоденькой повитухой. Потом выбирались из болотистого леса. Взрослые женщины вели мать, а Ларакурнэ с Кунаватнэ по очереди несли на руках малышку. Дома только удивлялись, как девушки справились одни: тут и пожилая-то повитуха боится без родильного чума принимать роды, опасаясь злых духов. А в лесу-то их точно полно! Муж ягодницы быстро построил родильный чумик. Повитуха очистила в нем каждый уголок дымом-ёл, как и саму роженицу с ребенком. Поселили женщину с новорожденной в чистом от злых духов помещении. Через неделю роженица торжественно назначила Ларакурнэ повивальной мамой для своей дочери.

Женщины рожали, мужчины добывали еду в лесных хоромах, в реках ловили рыбу, содержали как могли свои семьи. И только новая власть не могла успокоиться. То последних запасов лишали, то оленей в новые хозяйства передавали.

До реки Куноват, куда откаслал брат Вулыкуртан ики, власти добрались быстро. Оленей все же забрали и передали в колхоз. Второй брат, угнавший небольшое стадо до Полуя, скрывался вплоть до конца войны. Но и его потомки остались без оленей. Новая власть не бездействовала – все переходило в руки государства, в коллективные хозяйства.

Однажды в солнечный мартовский день на трех оленьих упряжках в Кушеват прибыли из Мужей представители новой власти. Направили упряжки прямехонько к молодому бригадиру колхоза Якур ики. Его семья давно перестала кочевать по оленьим тропам: лет десять назад во время весеннего гололеда остались они без оленей. Попыток восстановить поголовье ни глава семьи, ни его дети не предпринимали. Какое-то время охотились, но летом не могли ловить рыбу: не было лодки. Глава семьи не умел мастерить утварь для ведения хозяйства, потому махнул на все рукой. Прожили год в Вулыкурте, их сманил в Кушеват купец Булатников. Надеясь, как и прежде, на помощь купца, пристроились на сельские подработки в Кушевате. Вскоре часть семьи спилась. Булатников забыл, зачем позвал их к себе, а за проделанную работу расплачивался водкой. Другая часть семьи научилась низко кланяться новому начальству, что пригодилось сегодня, когда пришла новая власть. Даже попали в милость: беднота! Оказывается, их труд эксплуатировали местные богачи, и теперь они в особом почете.

– На земле рода Соръёхан ёх все перевернулось, – выли в двух деревнях женщины. – Каждый день приезжают уполномоченные из Мужей, даже из далекого Обдорска-Пулнаватвош – сейчас большой город называют Салехардом. Начальники приезжают почему-то ночью: забрали трех богатых оленеводов, оказывается, они кулаки. Родового старика-шамана рода Соръёхан ёх тоже увезли. Что он сделал плохого, никто не знает. Обратно, как ни ждали их родственники, ни шаман, ни оленеводы не вернулись.

Сегодня, в солнечный день, три упряжки прибыли в Кушеват, остановились у дверей Якур ики, как-никак он теперь большой начальник. Тут же из дома прытко выскочил сам хозяин.

– Заходите, гости дорогие! Чаю попейте, не побрезгуйте! Я теперь живу как все русские! Домочадцы мои на кроватях спят, едим, чай пьем за высоким столом! – хвалился Якур ики.

Хозяин потчевал приезжих, а в гортах вновь начался переполох. Сосед – безоленный муж Ватушки – первым узнал о незваных гостях и побежал по деревням разносить новость.

– Колхозники опять оленей забирают у хозяев этой земли! Якур ики, говорят, взбесился! В низовье Оби, в Хажгорте, в Лангивоже всех оленей забрали у хозяев, в Мужи угнали. Оленеводов, кто не повиновался, расстреляли, кого увезли в Тобольскую тюрьму. Теперь к нам едут.

– Опять оленей забирают? Зачем? – негодовали люди. – Кто будет наших оленей пасти?

Ответа у мужа Ватушки не было.

– Сегодня в первую очередь едут к Ланвошнэ!

– К Ланвошнэ?

На этом люди умолкали. Ланвошнэ уважали все – говорить о ней плохо никто не умел.

– Стара она уже. Так постарела, что вряд ли переживет такое несчастье, – переговаривались жители гортов.

– Так они же двоюродные братья, Якур ики с Вулыкуртан ики и с теперешним мужем Ланвошнэ!

Муж Ватушки уже бежал дальше из Халащкурта в Вулыкурт, словно был посыльным. Ему просто нравилось, как реагируют на его слова оленеводы. Он не прекращал передавать страшную весть:

– Якур ики кричит на весь Кушеват, он начальник, он самый главный! Говорит, даже самые главные начальники его разрешения спрашивают. На колхозной упряжке Якур ики сюда едет, своих-то оленей нет, да и не было. Отцовское стадо бог забрал… А за ним упряжки колхозных начальников едут. Все говорят, на пастбища Ланвошнэ начальство направляется.

Услышав весть, выскочила из своего дома Кеваватими.

– Как так? Якур ики всю жизнь бездельничал, ни одного оленя не вырастил, а наше стадо хочет в колхоз забрать? Не-е-ет, такого не будет! Мением, где ты, где мой сын? – кричала она так громко, насколько могла. – Где мой сын?

– В стадо ушел еще до рассвета, – переполошилась и Кунаватнэ. Всегда молчаливая и спокойная, она побежала к Кеваватими.

– Мение! Беги к мужу в лес, скажи им, чтобы угнали стадо куда подальше! Якур ики оленей хочет забрать!

На днях, когда оленный двоюродный брат Вулыкуртан ики поднял ружье на новое начальство, угонявшее его оленей, сильного, упрямого оленевода скрутили три русских мужика и увезли в неизвестном направлении. Кеваватими словно забыла о том страшном судилище. Не желая понимать, почему их оленей должны забрать чужие люди, кричала невестке:

– Беги к старшей свекрови!

Кунаватнэ вскочила на широкие охотничьи лыжи и вскоре скрылась за поворотом тропинки.

В это же время на нижней зимней дороге, со стороны протоки, показались три нарты. Впереди гордо восседал Якур ики. Наконец-то пришло его время отомстить! И родственникам тоже, кто кичился своими оленями, своим богатством. «Вот теперь сам будет нищим!» – мысленно злорадствовал Якур ики. Он помнил, как Щеман ики, приезжая в Кушеват, мчался на упряжке оленей со скоростью ветра, даже не здоровался с ним. Несся на быстроногих быках мимо него, Якур ики – его дяди. Он всегда игнорировал местную бедноту…

Впрочем, Щеман ики просто гнал оленей по селу, не обращая внимания ни на кого. Приезжал туда строго по делу: в местную лавку, а то и к священнику заглядывал, привозил меха да мясо в кушеватские амбары. Оленеводу праздно жить некогда, разговаривать не по делу тоже недосуг: не дай бог олени по лесу разбегутся.

Всю жизнь изнутри давила Якур ики эта зависть и злоба к степенному и гордому Щеман ики. И вот теперь пришла его власть, его сила. Ему самому и оленей-то не надо! Не в тундру же тащиться, пасти их. Не до этого, там дураков хватает, что ради богатства готовы мерзнуть, терпеть нужду и кочевать от одного пастбища к другому.

Увидев Якур ики, завыли в горте и другие женщины-оленеводки. Из избы выскочила Кеваватими и громко, на всю деревню, проклинала Якур ики.

– Лентяй ты, как у такого доброго отца бездельник вырос! Сколько живешь, столько и ешь хлеб задарма из рук русских, – кричала Кеваватими. – Руки твои ни разу даже не погладили шерстку новорожденного олененка! Тебе все равно, с каким трудом мой муж и сын пасут свое стадо. Хотите моих оленей сожрать! Не приложив ни капельки труда, не получится! – Кеваватими хваталась за чужие нарты и размахивала руками.

На нее уже никто не смотрел. Оленьи упряжки двинулись вглубь леса. Там была главная преграда… Там пасла оленей хозяйка, вновь приумножившая свое стадо после раздела с братьями Вулыкуртан ики. Вот кого побаивались новые хозяева власти!

Кеваватими не отставала, бежала быстрее ветра, как ей казалось, к головной упряжке, на которой восседал Якур ики, хваталась за оленей, не давая им ходу, и кричала:

– Уйди отсюда, хом хала! Уйди с моей дороги, прокляну не только тебя, но всех твоих детей, – пронзительно и страшно разлетались ее слова по небольшому горту.

Проклятья зависали на верхушках деревьев, улетали далеко за протоку и дальше – до самого Вулыкурта, что находился в двух километрах. Неизбывный страх лишиться самого главного, ради чего жил веками их род, рвался из груди Кеваватими.

– Не отдам ни одного олененка! Лучше убей меня здесь, на этом месте, убей! Проклятая собака ты! Сколько начальников видела на этой земле, сколько русских друзей у меня, но такого пса, что взрастила твоя мать, я еще не видела! Уйди! – схватив подвернувшую под руку палку, махала она на Якур ики. – Уйди с моей дороги!

Но тому и дела нет до проклятий! Он пока еще и жизни-то не знал, а проклятья Кеваватими были для него всего лишь возмущенными воплями. Повернувшись к сопровождавшим начальникам, кивнул в сторону леса, и три упряжки, сдвинув кричащую женщину с тропы, продолжили путь. Кеваватими упала, быстро вскочила на ноги и попробовала бежать за последней нартой: схватиться за нее, не пустить воров к пастбищу ни за что! Упала тут же, на тропе, и все равно ползла по ней. Ползла, сухими глазами смотрела вслед упряжкам и проклинала всех, кто хочет покуситься на ее оленей.

– Хом хала! Мертвец ты! Мертвец ты! За всю жизнь оленя не заработал! С руки моего сына, с руки моего мужа мясо принимал, а теперь все хочешь сожрать. Лучше убей меня, убе-е-е-ей! – разносилось по всей округе.

Она еще долго ползла по тропинке, пока не осталась без сил лежать там же, на снегу, в легкой, потертой от времени ягушке. Соседки подняли недвижимую, оставшуюся без сил Кеваватими, довели до дома.

Кунаватнэ успела добежать до чума и предупредить старшую свекровь о приближающейся беде, но угнать оленей подальше не успели.

От стада ничего не осталось.

От Ланвошнэ никто не услышал ни звука. Она молча, застывшим истуканом сидела у очага на своем женском месте. Словно зашили ее губы крепкими лосиными жилами, привязали ноги к чумовым половым доскам, ее саму оковали железными цепями, и не шевельнуться.

«Просто застыло сердце… А может, еще стучит», – ворочала она тяжелые мысли в голове.

Ланвошнэ не видела, как стадо гнали в сторону Кушевата, не слышала мужниных слов:

– Забрали оленей у всех оленных семей, чтобы передать их колхозу.

«Не успели откаслать в горы!» – проскользнула далекая мысль. Перед глазами мелькали в густом тумане ласковые авки. Ланвошнэ чуть пошевелилась, когда Кунаватнэ взяла ее холодные руки в свои теплые ладони. Немного погодя сухонькая старушка вновь застыла.

– Почему моих оленей передали колхозу? У них разве своих нет? – И опять мысли куда-то улетели. Явственно привиделось: вот он, ее самый родной человек перед ней. Вулыкуртан ики обнимал ее, шептал что-то, успокаивая, грел ее застывшие плечи. И вдруг она застеснялась – пошевелила руками, отстраняя любимого.

Кунаватнэ отодвинулась: ей показалось, что старшая свекровь отталкивает ее. Ланвошнэ тревожно, словно во сне, помахала руками.

– Я же замужем за Мостыху! Вот он сидит напротив, молчаливо согнув спину, ни о чем не спрашивает меня. – Ланвошнэ, жалея молодого мужа, медленно подняла глаза в сторону Мостыху.

«Наверное, видит брата, что обнимает мои плечи. Это мои грехи! Мои! Как я могла выйти замуж еще раз, ради оленей! – вздрогнуло окаменевшее тело Ланвошнэ. – Хотела спасти оленей, вот и предала тебя, отец моих детей! Вулыкуртан икием![75] Няврэмлам ащие! Боги отняли у меня то, что я считала самым главным. То, что я любила!»

Она тихо шепталась с отцом своих детей. Рассказывала ему о том, как возмужал Щеман ики, Василий Айсоръёхан похие вырос.

– Рослый, длинноногий парень, быстро бегает по пастбищу. Очень любит оленей. Года через два нужно будет подыскивать ему жену… – На этих словах все тело Ланвошнэ вновь вздрогнуло. Она протянула свои руки навстречу Вулыкуртан ики и застыла навечно. Голова упала на грудь, ладони заледенели в руках Кунаватнэ. Морщинистая кожа лица Ланвошнэ вдруг помолодела.

Семья Ланвошнэ теперь не каслала. Весна прошла мимо них, где-то в чужих руках отелились олени – без них. Лето пролетело, подросли телята без хозяев. И середину лета не праздновали, не гордились своим тяжким трудом – богатством оленеводческим, оленем!

У Кеваватими свободного времени теперь много. С наступлением ягодной поры с рассветом одна уходила в лес за брусникой. Все мысли, что терзали ее душу, оставляла на лесных полянках, усыпанных ягодами. Заплечный хиньт[76] набирала полным, до самых краев. Набирушка в руке тоже была полнехонька. Счастливый четырехлетний Ленька ждал любимую бабушку, принимал берестяную набирушку, помогал снять со спины берестяной короб. На нем красовался орнамент хозяина леса, потому она не боялась ходить в лес одна.

Кеваватими, освободившись от тяжелой посудины, тихо так, спокойно проговорила, обращаясь к снохе:

– Женщины повадились гулять. Видела в лесу, как вслед за какой-то блудницей аспохем[77] скрылся в осенней листве. Вот!

– Бабушка моего сына, вы не так поняли! Это жена нашего Левонти ики, она с мужиками не путается! Это о ней все судачат!

– Разве? Неужто наша тихоня?

– Хорошая она женщина, – чуть ли не уговаривала Кунаватнэ свою свекровь. – Детей только у нее все нет и нет! Зачем такие некрасивые слова говоришь? – осмелилась возразить Кунаватнэ.

– Не такая она, знаю! А ты чего это тут взвилась? – отреагировала Кеваватими. – Лучше стол поставь, чаю попьем: все изнутри высохло.

Она долго молчала, выпила несколько чашек чая, заедая свежим шумахом, все о чем-то думая, а вслух решила по-своему:

– Видимо, сама свекровь подтолкнула ее. Кто ж знает, возможно, муж не может иметь детей? А может, и сама Айкармаснэ на такой шаг пошла. Женщинам лишь бы сплетни передавать! – расстроилась за молоденькую Айкармаснэ Кеваватими. – А ты молодая, – поучала она невестку, – чего прислушиваешься к разговорам старух? Уши бы заткнула или ушла куда!

– От них ни уши закрыть, ни уйти никуда: они же с утра Айкармаснэ только и обсуждают. Видимо, кто-то увидел их в лесу. Все женщины там ягоду берут, вот и заметил кто-то. Никого не стесняются, при детях всё говорят.

– Эхе-хей! Хей! Такие, как Айкармаснэ, так просто не загуляют.

– Все говорят: не заложит богиня Калтащь в ее чрево малыша – свекровь родителям ее вернет. Такие разговоры идут, – ответила Кунаватнэ.

– Без наследника никуда, – пробормотала Кеваватими скорее для себя, чем для Кунаватнэ. – Без детей дом пустой. Кому на старости в пустом доме хочется сидеть?

– Сама Айкармаснэ, конечно, не мастерица, а по дому все успевает, – тихо продолжила Кунаватнэ, словно вспомнив свою горькую жизнь. – И рыбу чистит с утра до вечера, и шумах заготовит: из лесу вон идет – хиньт всегда полон всякой ягоды. Хорошая девушка! Жалко ее! А за женщин стыдно, как ее обзывают.

– Вот и видно будет, как судьба ее сложится. Не болтай лишнего! – осекла ее свекровь.

Кеваватими осталась при своем мнении, разговор не продолжила. Она наскоро мяла неблюй. У нее под рукой мастерица на все руки – готова ее целыми днями не выпускать из дому, лишь бы работала!

«Ты сноху-то не мучай, – вспомнила слова своей покойной свекрови Ланвошнэ. – Сколько ей на одном месте сидеть? С утра до ночи шьет и шьет».

«Ладно, завтра с утра в лес ее возьму, – сама себя успокоила Кеваватими. – И правда, красота кругом. Пусть полюбуется осенним лесом! Не работница она в доме – жена моего сына, мать моих внуков!»

Кеваватими еще напористее скоблила и мяла тонкую шкуру олененка.

– Совсем женщины распустились! В Священный дом ходили молиться, Калтащь молятся, а потом под чужую ягушку лезут.

Ягодная пора в эту осень оказалась богата любопытными слухами. Через несколько дней на чаек заглянула Пукшамими. Пока пила чай, говорила без остановки. Она не могла отвлечься от сплетен даже на миг! Особенно самозабвенно рассказывала, что сегодня увидела в лесу.

«Все дома, поди, обошла. Всем успела рассказать… Что за неугомонная женщина!» – рассуждала про себя Кеваватими. И все же успела вставить слово, пока Пукшамими тянула из блюдца чай.

– Ты лишних слов не произноси о том, что видела Айкармаснэ. Судьба ее такая, – встала в защиту молоденькой жены своего деверя старушка.

– Нет, не о ней я говорю. Чуть ли не каждый день зачастила бегать в Кушеват красавица наша – мать пятерых детей, жена твоего аспох, Хувросынэ. С русским там спуталась! Свекровь, говорят, сильно порола ее, а ей все нипочем.

«Как Хувросынэ? Хэй! Так вот в чем дело?! То-то, думаю, чего это именно он, отец пятерых детей, Матьвой ики, перья глухариные распустил, за скромницей по лесам бегает? Отомстить решил! Вот кто распутная, так это его женушка! Чего ей надо? Лентяйка бессовестная, вся в мать-покойницу! Ни себе шить ничего не научилась, ни мужу малицу, ни детям одежду. Говорят же люди: „Самое большое несчастье, когда жена ленива“. Весь дом на свекрови, Хувросынэ только платок подальше отбрасывает, если садится у уличного очага рыбу потрошить. Бесстыжая! Так вот почему нашей невестке новую ягушку-то заказала – да беличью, красивую, чтобы все хвосты были на месте. Вот уж где посарими[78]!» – размышляла Кеваватими, пока Пукшамими без умолку рассказывала о Хувросынэ, жене Матьвой ики. А потом переключилась на Айкармаснэ:

– По-твоему, невестка твоего племянника хорошая, скромница? А чего тогда она по лесам бегает? Не только жена твоего аспох – блудница!

– Когда женщина идет с чужим мужчиной, намертво закрыв свое лицо, говорят, не грех! – прервала Кеваватими сплетницу. – Она по делу так поступает, ей ребеночка нужно! А тело показать не страшно. Чужой мужчина, если видит закрытое лицо, не просит его открывать. По хантыйскому закону можно изменить мужу, если беда у них общая. С древних времен старики передают такой закон от одного поколения следующему, чтобы не забывали: боги так решили, когда нужда заставляет. Младший сын Великого Турама, что ходит в облике хозяина леса, так повелел! Бездетным женщинам разрешено исполнить материнский долг как угодно, – отрезала Кеваватими поток слов Пукшамими и теперь уже сама не могла остановиться.

Пукшамими наконец-то утихла, вспомнив про чай. Кунаватнэ, что присутствовала при разговоре двух старушек, улыбнулась: ее свекровь хорошая и справедливая. Ну всякое бывает. Разве это важно? Сегодня она говорит очень мудрые вещи в ответ Пукшамими, которая уже все дома обежала в поисках таких же сплетниц, как сама.

– Как будто не знаешь или кто другой об этом не слышал, что в дни Етты хот, в дни молитвы в честь младшего сына божьего, в игровом доме разрешено такие грехи совершать. Даже самые первые скромницы, которые и глаз-то никогда не поднимут на чужого мужчину, и то совершают грех. Если нет в доме детей, свекровь в таком случае сама передаст ее из рук в руки чужому мужчине. Не мы, женщины, такое придумали, не нам и запрещать. А вот настоящим распутницам это грех великий: семью разрушают, жизнь детей своих губят. Мужа не жалеют, да и себя позорят! Э-э-эх! Да какой там позор! – Кеваватими была настолько недовольна Пукшамими, что могла бы выставить ее из своего дома, но только бросила: – Айкармаснэ по делу, по нужде, видимо, пошла за чужим мужчиной. А эта красавица твоя, жена Матьвой ики, от беспутства, – отрезала Кеваватими.

Кунаватнэ тихонечко сидела в своем уголке, слушая сложную перебранку свекрови с Пукшамими. Она никого не осуждала, но Айкармаснэ ей было жалко. Было жалко и несчастную Пукшамими: никаких у нее забот. Детей Калтащь анки в ее семью не подарила, муж не любит ее, вот и остается ей бегать по домам, сплетни разносить…

Рано утром в тот самый бесстыдный и страшный для Айкармаснэ день молодая женщина увидела неподалеку от дома малышку – племянницу мужа. Позвала ее к себе.

– Айсэвие! Айсэвие! Ты юва![79] Пойдем в лес, за дровами прогуляемся, – как-то очень взволнованно и тихо в самое ухо Айсэвие шептала Айкармаснэ.

А вчера точно так же свекровь Ункунаватими, не поворачивая в сторону невестки лица, через платок почти прошептала:

– Сын мой на охоту уехал, на уток. Невестка… – Ункунаватими надолго замолчала, видимо, еще думала, как произнести эти страшные слова. – Невестка! Прости меня, но нужно… Пойми, тебе нужно встретиться с другим мужчиной в лесу, – прошептала она, а потом заплакала, быстро вытирая уголком платка слезы. Успокоилась – вновь продолжила чуть громче: – Нет у вас детей, очень долго нет детей. Дом без детей – не дом. Когда не слышно детского плача, дом пустой! – Потом тяжко вздохнула и уже уверенно продолжила: – Если ты не можешь иметь детей, я должна вернуть тебя родителям. Так положено. И женить сына еще раз… – Она с шумом сглотнула сухую слюну. – Только чувствую: ты можешь иметь детей и родить нам внучонка! – разом выпалила Ункунаватими.

После этих слов две женщины сидели молча очень долго…

Айкармаснэ боялась даже шелохнуться. Стыдными были для нее слова свекрови. Она не была красавицей, но все было при ней: хорошо сбитая, здоровая, работящая, быстроногая, а главное, она очень любила своего мужа. Откажется встретиться с чужим, совершенно чужим ей мужчиной, ее могут отправить домой к родителям. Ей придется навсегда забыть любимого.

Айкармаснэ молчала, молчала и Ункунаватими. Пережив стыд после своих слов, свекровь встала, придвинула чайный столик к священному углу, к домашним духам. Накрывала молча. Айкармаснэ, сжавшись в комочек, поняла главное: все, что сказала свекровь, неизбежно. Ункунаватими будет просить помощи у богов. Просила она молча, трижды поклонившись им, повернулась по солнцу и придвинула столик к самым ногам невестки.

– Попьем чаю, – подала она чашку, наполненную ароматным чаем. – Я вчера встретилась с Матьвой ики. Завтра рано утром он на глухаря пойдет по верхней тропе. Тебе ничего не надо делать, только платком лицо закрой, прикуси зубами, тогда не стыдно будет. – Совсем пропал голос у свекрови. Она молча глотнула горячий напиток. – Пей, пей чай! Остынет! Боги благословили, не сиди истуканом. Пойми, нам ребеночка надо, – голос ее вновь перешел на тихий шелест осенней листвы. Сквозь слезы спросила: – Дорогая невестка! А тебе хочется малыша? Такого маленького, голосистого, шумного, тепленького?

Айкармаснэ при этих словах вздрогнула и опять промолчала.

Конечно, ей хочется ребеночка, но как же стыдно! Сама свекровь предлагает изменить своему родному сыну! Как же так?

Отпила глоток чаю, чтобы боги не обиделись, и вновь застыла.

Ункунаватими сама прибрала столик, чтобы не смущать невестку, ушла на улицу собирать подсохший на вешалах шумах.

Наутро Айкармаснэ заставила себя пораньше встать с постели и тихонечко выскользнула из дома. Сердце трепыхалось, ноги не хотели двигаться. Тогда она и увидела девочку-спасительницу. Не свекровь же звать на помощь?

– Нет, не хочу! – пищала Айсэвие в ответ на просьбу старшей родственницы. – Мы вчера уже ходили с сестрами за дровами. Там столько комаров – все мое лицо искусали. Хворосту принесли на несколько дней, нам пока хватит. – И хотела было уже бежать играть с детьми, но Айкармаснэ перехватила ее за руку.

– Иди за мной! Я вот тебе конфет припасла в кармашке, – показала она плотно набитый сладостями внутренний карман платья, – вкусные!

Айсэвие, посмотрев на конфеты, которые редко видели в большой семье, быстро забыла о комарах. Пока шли до леса, Айкармаснэ давала ей по одной, чтобы племянница не вздумала сбежать. Она не думала, куда так спешит, зачем? Лишь заметив прямо за поворотом мужскую фигуру, вспомнила вчерашний разговор со свекровью. Айкармаснэ резко остановилась, стремительно свернула с тропы в лес. Низко присела у кочки, высыпала в подол Айсэвие конфеты:

– Ты поешь, я соберу дрова, а потом пойдем домой.

И, опять куда-то торопясь – мелкая дрожь по всему телу не успокаивалась, – скрылась среди деревьев. Она не должна никого искать, он сам найдет ее – так сказала Ункунаватими. Потому бежала между кочками, пока чья-то сильная рука не схватила ее за плечо. Айкармаснэ машинально стянула платок на лицо и крепко, словно жевала кусок жесткого лосиного мяса, прикусила ткань.

Кеваватими была зла на Пукшамими, защищала тихую Айкармаснэ и ругала беспутную Хувросынэ.

– Имея мужа, полный дом детей, бегать к чужому мужчине – грех большой! Боги рассердятся! За это ее дети поколениями будут отвечать за глупую мать, – втолковывала Кеваватими глупой Пукшамими.

– А почему дети будут страдать? – спросила тихонечко Кунаватнэ. – Они в чем виноваты?

Кеваватими хотела промолчать: зачем ей слушать пустое? Но вдруг решила, мало ли что взбредет в голову молоденькой снохе?

– Потому что этой женщине богиня подарила детей, теперь ее душа должна болеть за своих ребятишек. Душа бессовестной, видимо, спокойна. Когда-нибудь потом увидит боль детей: одиноких ли, которых потом замуж никто не возьмет, или больных, или еще чего… Кто знает, какое наказание ждет их за распутную жизнь матери? Тогда ей, может, наконец-то будет больно. А может, боги ее саму накажут на старости лет, и такое бывает. Так говорили старики. А пока блудница, далеко откинув от себя платок, развлекается с чужим мужем, ей хорошо.

– А что же Айкармаснэ, ей все сойдет? – ехидно вставила Пукшамими. – Может, мне тоже хотелось родить ребеночка. Что же, мне тоже надо было за чужим мужчиной по лесам бегать? – Пукшамими зло вытерла со щеки навернувшуюся слезу. – Уже состарилась, дом пустой, муж мой в отдельном пологе давно спит, за отдельным столом ест, меня словно и нет в его доме!

– Назад, видимо, часто оглядывалась, людских пересудов боялась. Теперь, когда уже поздно, не трогай Айкармаснэ: пусть сама решает свою судьбу. Она под защитой Богини. Только Калтащь решает, будет у нее ребеночек или нет. Ты это сама знаешь!

Недовольная Пукшамими отодвинулась от стола, сделав вид, что торопится:

– Подержи стол, спешу я: муж должен с рыбалки вернуться. Бросит где попало улов – кругом собаки бегают.

– Беги, беги! – положив руку на угол стола, проводила она Пукшамими.

– Главное, Айкармаснэ под защитой самой свекрови. Что бы люди ни говорили, услышит Ункунаватими нехорошие слова о невестке – может и палкой поколотить сплетниц. Она это может! И правильно сделает.

Кеваватими улыбнулась, представив Ункунаватими с палкой в руках. Повернувшись к Кунаватнэ, сказала:

– Хорошая у тебя тетушка, за свою семью крепко стоит. Если действительно она Айкармаснэ идти в лесок заставила, значит, грех в первую очередь взяла на себя. Хей, кто знает судьбы людские? Хе-е-ей-е! – тяжкий вздох вырвался у Кеваватими. – Потом увидим, через годы. Только кто может осудить их?

На следующий день переполошились все близлежащие деревни. Ункунаватими на глазах у всех отколотила палкой Пукшамими. Той вздумалось к самой свекрови Айкармаснэ прийти, посплетничать насчет невестки. Гнала ее Ункунаватими с палкой до самого кладбища. Вот кто забыл в этот момент про платок, так это визжащая от боли на всю округу Пукшамими! После того дня люди успокоились, прекратились и пересуды по поводу женщин. К сожалению, полный котел сплетен от жаркого костра не сразу перестал булькать.

Все перевернулось в жизни маленьких хантыйских деревень. Не выдержал аспох Кеваватими Матьвой ики. Разговоры, сплетни, смешки в спину, видимо, взбудоражили его. Осенним днем, когда вода схлынула с сойм, речки высохли, взяв ружье, он с мелкой дрожью в руках направился в лес, но в итоге повернул в сторону русского поселка. Сердце его прыгало и сжималось от жалости к себе и страха, но он шел…

В дом не заходил – выстрелил в окно. Его обидчик сидел на кухне и пил чай. Там и настигла его смерть.

Он больше не потомственный охотник, а убийца человека. Развернувшись, побежал от жуткого поступка куда глаза глядят, совершенно ничего не понимая. Остановился, только когда увидел идущих навстречу Кеваватими с ее снохой.

– Аспохием! Уже с охоты возвращаешься? – услышал он знакомый строгий голос.

Ничего не видящими глазами посмотрел он на тетушку и начал лихорадочно соображать: «Почему с охоты? Причем тут охота, если он убийца?» Потом осознал, что за плечами его ружье и надо что-то быстро отвечать старушке:

– На охоту ходил, има!

– Что-то, видимо, лес нынче опустел, пустой идешь?

– Лес теперь пустой для меня, имае! Дичь бегает в другом месте!

– Глухари-то нынче рано вышли на тропы, брусники полно, да и капалухи стали вылетать, завлекать красавцев, – вспомнила Кеваватими похождения своего аспох. – Ну, иди, иди домой! Заждалась семья, поди. А то бы зашел, чаю у меня попил.

– В следующий раз, – обреченно ответил Матьвой ики, уже точно зная, что следующего раза для него не будет. Слабым он оказался, очень слабым! Лучше бы выгнал из дому беспутную жену, бессовестную лентяйку! Только и прикрывается детьми: некогда ей ухаживать за малышами; некогда кормить детей, не успевает; некогда одежду для них пошить. А сама на детей и не смотрит, всю заботу о них на его мать забросила.

«Она – лентяйка, а я – убийца, – наконец-то опустил он напряженные плечи. – Убийца! Не охотник, человекоубийца!» И поплелся в сторону дома.

Утро следующего дня было суматошным. Маленькая дочка Кунаватнэ только что проснулась. Девочка с удивлением смотрела в окно, мимо которого бежала тетя Хувросынэ. Для нее было удивительным, как взрослая женщина бежит по улице, а платок тянется за ней, прицепившись к длинным накосникам. Она еще никогда не видела женщин без платка.

Тетя Хувросынэ была очень красивой. Платок, отцепившись от украшений, упал возле их дома, посреди дороги. Она же все бежала, не замечая, что лицо ее открыто, платка на волосах нет, а люди – их так много, и все смотрят на нее! Может, кто-то так же любовался ею, как маленькая Дарьюшка, а кто-то и проклинал. Накосники от быстрого бега звенели в ее длинных волосах, на нагрудном украшении переливались звоном мелкие колокольчики, лицо было открыто и первым лучам солнца, и всему свету. Перед девочкой медленной лентой проплыло видение красавицы, красота хантыйской женщины, которая на всю жизнь запечатлелась в ее сознании.

Люди кричали, кто-то плакал. Зарыдала и ее бабушка Кеваватими, когда милиционер провел мимо окна связанного Матьвой ики. Только Хувросынэ бежала не к мужу, а совершенно в другую сторону.

Кунаватнэ молча подняла Дарьюшку на руки, отошла подальше от окна, и прекрасная картина исчезла. А ей так хотелось смотреть на красивую Хувросынэ.

В темный месяц года Кеваватими с мужем собрались в сторону севера к оленеводам. С собой везли нарту. Сколько раз в далекие годы они ездили с семьей на Обдорские ярмарки! Только теперь ярмарки нет… Остались ли оленеводы, тоже неизвестно. Вместо оленей в нарту впряглись сами.

На север они добирались долго: дорога заняла два месяца. Попутно садились к мерно бежавшим тройкам лошадей – в широкие ямщицкие розвальни, привязав свои нарты к саням. Бывало, и на оленьи упряжки их кто-нибудь подсаживал, но больше двигались пешком, запрягшись в свою нарту, от одной деревни к другой.

Обратно вернулись, когда солнце начало задерживаться на горизонте, на собственной оленьей упряжке. Еще одна важенка бежала рядом, привязанная к нарте. Может, оттого что их долго не было дома или привлекли олени, все соседи, в том числе из Вулыкурта, пришли посмотреть на чудо. Хозяева упряжки молчали: видно было, что усталость валила их с ног, но глаза блестели. Кунаватнэ суетилась возле свекра и свекрови: накрывала стол, строгала жирного муксуна, пока кипел чайник.

Важенку Унтон ики с Кеваватими купили у ненцев за белую ягушку. Кунаватнэ украсила ее орнаментом оленьих рогов – ненцы любят такую красоту! Хозяин оленя купил ее для дочери – невесты. Вот уж свадьба теперь будет у оленевода! Невеста будет на загляденье.

Летом Кеваватими сама следила за шитьем ягушки, просила у Кунаватнэ шить шубу подлиннее: по просторам тундры каслают ненцы, они всегда ищут длинные ягушки, чтобы сохранить тепло во время долгого пути. Кунаватнэ старалась, и теперь Кеваватими, чтобы не сглазить богатство, для удачи передала важенку Кунаватнэ.

– Бери, мение! Это твоя олениха. Смотри за ней: она – наше будущее!

Еще троих Кеваватими купила за золото. Не понимая его цены, в придачу положила сверху к каждому оленю осетра.

Теперь свекровь со свекром смотрели за оленями, как за маленькими детьми.

Во время похорон свекрови Ланвошнэ Кеваватими обнаружила в тучане хозяйки целую горсть монет, аккуратно завязанных в мешочек из оленьей замши. Две золотые монеты и несколько серебряных она по обычаю положила свекрови, отправляя ее в дальний путь. В том мире Ланвошнэ тоже нужны будут деньги! Остальные передала мужу.

– Отец моих детей, я отдаю монеты, что были в тучане твоей матери. Может, они предназначены для богов? Этого я не знаю! – Затем тихо добавила: – Пусть простит меня Турам! Мне не жалко для Великого Турама этих золотых монет. Только думаю, они пригодятся на покупку оленей, свекровь моя была бы этому рада, – умоляюще смотрела на мужа Кеваватими, в то же время со страхом поглядывала в сторону священного угла.

– Будут у нас олени – еще не раз мы принесем вам жертву, еще не раз будете пить свежую кровь! Не купим оленей – будем всю жизнь нищими и вряд ли когда сможем принести жертву своим покровителям, – ответил Унтон ики богам. – Все боги любят живую жертву со свежей кровью, не пустой чай!

Унтон ики привязал золотую монету в уголок ткани, вложил в священный сундучок – в подарок богам. Остальные деньги положил в свой кисет и оставил их у богов же, в сундучке, на хранение. К моменту поездки за оленем лунхат – боги – или осветят их, или откажутся от оленей, и тогда на эти монеты Унтон ики с Кеваватими вряд ли купят оленей: просто деньги придут в негодность. Так решили муж с женой.

Готовились к покупке животных молча, предусмотрев каждую деталь и вспоминая каждого знакомого со времен ярмарок оленеводов. В нарту укладывали необходимые вещи, подарки, продукты. Трех осетров приберегли на этот случай, не сегодня решились – давно обдумывали свой поступок. Путь дальний, даже святую воду купили в лавке. Кеваватими запаковала ее в разные бутылочки – понемногу, чтобы хватило в пути: главное – не пройти мимо святых мест. «Везде надо поклониться и своим, и чужим богам», – понимали старики. Может, половину пути придется идти пешими.

И вот теперь олени в их руках! Сколько мучений, сколько лишений осталось в пути! Все забудется: и тяжелая нарта, и сугробы, что задерживали их в дни метели, и злые морозы, что выжимали из глаз слезы, проверяя на крепость… Унтон ики с Кеваватими уже ничто не могло остановить. Они были оленеводами, и олень для них дороже золотых монет, что время от времени бренчали во внутреннем кармашке Кеваватими.

Теперь у них снова есть олени, и это главнее всего для их семьи. Им не страшен длинный путь: вера помогала старикам дойти до конца. В следующем году муж с женой вновь поедут на север: теперь хорошо знают людей в тундре и дорогу тоже.

Теперь, когда все осталось позади, ухаживали за животными как за детьми: порвой в лесу рвали, из-под снега сами выкапывали ягель, травку, хлебушек каждый день давали. Дед буквально целовал оленей. Похлопывал, поглаживал, в глаза заглядывал. Олени вскоре полюбили его, сами бежали навстречу, словно с рождения были авками, а не вольными животными с просторов салемальской тундры. В лес оленей не пускали, где от бывшего стада осталось всего несколько животных. Северный олень может уйти на родину, потому они должны привыкнуть к новым хозяевам в загоне. Как могли Унтон ики с Кеваватими прятали их от глаз начальства.

Время бежит вслед за солнцем. Время – что ветер! А что ветром приносит, то ветром и уносит. Так и в жизни семьи рода Соръёхан ёх… Дорога их жизни – как широкая река Обь: не видно конца реки за поворотом.

По дому Кунаватнэ помогала подросшая дочь Дарьюшка. И орнаменты успевала шить для ягушек на продажу, и за братьями присматривала, когда бабушке некогда. Кеваватими никому не доверяла внуков, даже на сноху смотрела косо, когда та обнимала своих детей.

В 1941 году родился четвертый сын – Юхур. Только мороз ее беспокоил: боялась за малыша. Еще когда шла в маленький чумик вслед за подружкой Ларакурнэ, почувствовала: мороз пробрал ее в легкой старенькой ягушке до самого сердечка. Внутри помещения было тепло: Богиня огня весело играла посередине крохотного родильного чума. Добрая подружка жарко топила очаг. У входа лежала большая куча дров.

«Свекровь, наверное, принесла к чуму», – догадалась Кунаватнэ: мужа не было дома.

Ларакурнэ со старой шаманкой Айёханкуртаними приняли крохотного черноволосого мальчика и быстро обмыли его в теплой воде, вытерли мягкой древесной стружкой. Пока Кунаватнэ отдыхала после родов, завернули малыша в теплое заячье одеяльце, уложили рядом с роженицей. Ларакурнэ начала готовить специальную однослойную берестяную колыбельку без спинки для новорожденного. Когда Ларакурнэ уже насыпала желтой березовой стружки и покрыла люльку мягким оленьим ворсом, вошла Кеваватими:

– Слышу, плачет кто-то у вас?

– Плачет! Плачет! – весело откликнулась Айёханкуртаними по старшинству. Ларакурнэ тоже вскочила навстречу свекрови Кунаватнэ:

– Крепенький у бабушки внучек! Уже матери отдали, к груди приложила.

Айёханкуртаними была довольна. Работы у нее немного: роды принимала молодая помощница. У Ларакурнэ все в руках спорилось.

– Ларакурнэнем каркам, такан нетас[80]! Вот уже и послед прибрала, и внука твоего помыла.

Кеваватими трижды обменялась поцелуями с Айёханкуртаними. Ларакурнэ вытерла руки мягким утлапом, отодвинув послед в берестяной коробочке. Подошла и к ней Кеваватими, расцеловала.

Утлап, которым пользовались сегодня повитухи, Кунаватнэ сделала этой весной. Она уже знала, что в ней зародилась еще одна новая жизнь. Скоблила таловую древесину тоненько, как лебединый пух, потому сегодня сын остался доволен ее работой. Не заливался криком, пока его мыли да вытирали древесной ветошью.

А летом началась страшная война. С двух деревень большого рода Соръёхан ёх – Халащкурт и Вулыкурт – ушли все молодые мужчины. Щеман ики в это время кочевал. Он еще весной с отцом, братом и Дарьюшкой откаслал на Урал с небольшим количеством оленей, что вырастили после 1937 года. О войне узнали, когда мороз заковал Обь льдом.

С того момента как ушла в мир мертвых Ланвошнэ, прошло четыре года, а у них в хозяйстве уже небольшое поголовье оленей выросло. Смешанное, неоднородное стадо, в основном с тундровых земель, их нужно было приучить к горной оленьей тропе. Потому откаслали налегке, вчетвером, а семья осталась в деревне. Два года радовались тому, что олени уже привычной тропой двигались к Уралу.

Весной же 1942 года пришла повестка Василию Айсоръёхан похие. Недавно ему исполнилось двадцать два года. Кеваватими только что сосватала сыну невесту из рода Менкат ёх. Но со свадьбой не успели: по воде летом должны были невесту привезти. Не успев жениться, после ледохода ее мальчик отбыл на пароходе.

Унтон ики откаслал на Урал со старшим сыном и маленьким внучонком Леней. Кеваватими отказалась кочевать: кровиночку свою нужно было проводить, не могла так просто отпустить Василия Айсоръёхан похие на войну. Она обошла все начальство в Кушевате: просила, умоляла, ругалась, только никто не слушал ее.

Лед ушел с Оби – не удержать его Кеваватими. По первой воде Василий Айсоръёхан похие, уговаривая маму не ругаться на глазах у всех, уплыл на черном пароходе навстречу войне. Кеваватими достойно провожала своего сына, как он просил. Ни слезинки не проронила на прощание: нельзя, нельзя, как русским и зырянкам, плакать. Нельзя! Старалась улыбаться, растягивая рот. Страшная улыбка искажала лицо старушки, делая ее похожей на уродливого, искореженного идола, а она все говорила и говорила:

– Мой сыночек на войну идет. Род, семью свою защищать. Смелый мой ребеночек – няврэмием[81]! – А у самой осенним туманом плыли перед глазами люди, прощавшиеся с призывниками.

Когда пароход скрылся за поворотом, она гордо повернулась, набирая в легкие как можно больше воздуха, чтобы не пролились слезы, чтобы не зарыдать от безысходности, не завыть, как на похоронах. Старушка быстро, насколько могла, бежала в сторону родной деревни. Никого Кеваватими не хотела видеть рядом с собой, ни с кем не желала уже и словом перемолвиться. Сердце разрывалось на самые мелкие кусочки – от горя ли, от бега ли. Не хватало воздуха в легких, но мать Василия Айсоръёхан похие так ни разу и не остановилась. Молодая Кунаватнэ не сумела ее догнать.

Ни одной слезинки не проронила мама красноармейца Айсоръёхан похие – Василия Антоновича Русмиленко. Только когда пробежала семь километров до деревни и без сил упала возле дома на проклюнувшуюся зелень, рыдания где-то там внутри наконец-то затихли. Уснула, а может, потеряла сознание там же, где рухнула на землю.

Для фронта принимали белую рыбу, здесь, в кушеватской протоке, зимой ее не было. Рыба проходила по основному руслу Оби в конце июня. Видимо, оттого что рыба расходилась по сорам и ловилась в небольших объемах, какой-то начальник сверху решил отправить на Обскую губу оставшихся стариков и мальчишек. В тот год нашли лишь девятнадцать стариков со всех ближайших гортов – Вулыкурта, Халащкурта, Ощтаргорта, Лангивожи, Вотьягорта, Хажгорта; двух русских с Кушевата. Взяли всех, кто еще мог двигаться, а также мальчишек до четырнадцати лет. Бригадиром разношерстных рыбаков поставили молодого, очень ответственного парня из Хажгорта – Таньла ики.

Сердце Кеваватими переполнялось радостью: внучонок Леня весной откаслал с отцом и дедушкой Унтон ики в горы. Где внуку лучше, она знала точно: там, где есть близкий, родной человек, нечего ему делать на Обской губе. Ей было жалко и стариков, но больше всего сердце ныло, ежедневно сжималось за сына – Василия Айсоръёхан похие. Сыночек так ни разу и не прислал весточки с фронта. Где он? Что с ним?

В июне мужское население увезли на плашкоутах[82] и баржах в сторону Карского моря. Как они рассказывали потом, зимой, вернувшись домой, чумы ставили у широкого разливного берега Оби, почти у Обской губы. Не было одежды: из дому собрались налегке в надежде вернуться до зимы. Не было постелей: по одной оленьей шкурке, что привезли с ближайшего колхоза, вот и все.

Осенью их оставили для вылова спускавшейся с кормовых рек белой рыбы. Семь месяцев питались только ею. Рыбы было достаточно – даже очаг зимой пробуждали, протапливая его жирным муксуном, провяленным летом, чтобы вскипятить утренний чай. Второй раз разжигали огонь уже поздно вечером, чтобы приготовить горячий ужин. Дров не было, если привозили для бригады ящики с продуктами и хлебом, берегли для растопки в самые морозные дни. Все остальное время промысловики тянули сети на открытом пространстве, посередине широкой Оби. Иной раз отправляли одного-двух человек проверить петли на куропаток. И все же одного рыбака не досчитались: не выдержал он тяжелой жизни без огня в чуме и без мяса…

Вернулись рыбаки уже в феврале – черные, страшные, худые. Родные не сразу и признали их.

Приехал с пастбища Унтон ики, чтобы встретиться с рыбаками. Летом он каслал на Урал с внуком Леней и внучкой Дарьей. Щемана тоже призвали на фронт. Недавно их семья сдала для фронта половину оленей своего маленького стада, и у старика теплилась надежда: вдруг его сыновья на фронте тоже поедят оленьего мяса. Отец даже не смел и подумать, что Василий Айсоръёхан похие или Щеман ики могут погибнуть. Никто еще в деревню не вернулся – значит, на фронте все Русмиленко дружно защищают родную землю.

Встретился Унтон ики с Маккар ики – давним другом семьи, только вернувшимся с Обской губы. Постаревший друг ставил перед богами блюдо с осетриной. Ларакурнэ уже успела котел рыбы отварить, стол накрывала. Унтон ики передал жене Маккар ики небольшой кусок оленины на строганину. Обнявшись с другом, вспомнили заветы стариков.

– У народа ханты нет Священного дома, как у других народов, но боги у нас есть! Мы можем общаться с ними и дома. После тяжелых времен надо бы собраться и съездить в место поклонения, – предложил Унтон ики.

Маккар ики улыбнулся.

– Яна щи! Правильно, надо собраться, поблагодарить Всевидящих, что живыми остались. – Так завещано Турамом: мы должны поклониться, совершить обряды на рост луны, – посмотрел на своего внука и сыновей Маккар ики. – Бог ведь все видит с небес! Если не заметит жертвенного огня, подумает, что люди о нем забыли. Может и обидеться на нас!

– Самое главное, – объяснял мальчишкам, – если люди не напомнили жертвенным огнем о себе, Турам не увидит наши проблемы. Людей много на земле, а Всевышний один – за всеми не уследит.

– У Турама, конечно, много помощников, – разговорились потомки Соръёхан ёх. – Сыновья да дочери Турама помогают людям на земле. У каждого сына и дочери свои обязанности, – объясняли они подросшим внукам. – Йикурыки помогает на рыбном промысле; Калтащь анки смотрит за рождением детей, за их жизнью; Ими Хилы – ваш детский друг – смотрит, чтобы люди по совести жили, не обижали друг друга; наш защитник Лэвкутап ики за оленями приглядывает; и у Богини Земли много работы; Хинь ики помогает достойно человеку умереть. Мы должны обязательно поклониться богу войны: сыновей наших он защищает, пусть домой вернет, а то их матери слезы льют.

Про своих сыновей Унтон ики ничего не сказал, хотя его сердце обливалось кровью: ни одной весточки нет от Василия Айсоръёхан похие и Щемана.

– Если человек хочет хорошо жить, может каждый раз на рост луны ставить богам угощение. Как луна пойдет на убыль, дым костров и блюда с угощениями Всевышний может не заметить: у него в это время других дел полно, – напомнил Унтон ики внукам. – Отец Турам посылает сыновей своих, дочерей, внуков на землю – они слушают мольбы людей, каждое их слово нарисуют на бересте. Позже боги на небесах собираются вместе, решают, чем помочь людям.

Много старых заветов передавали сегодня парням два поседевших от нелегкой жизни друга. Все мужчины на фронте, лишь несколько стариков да женщины остались в деревнях.

– Поклонимся Тураму, и жизнь нашего народа станет легче. Так старики говорили нам, так говорим мы вам – нашим внукам.

– Нам самим совсем немного надо… План бы государственный выполнить по рыбе, по мясу! – вздохнул Унтон ики. – Среди людей живем. Главное – по совести жить надо, помогать друг другу. Так наши предки жили, Соръёхан ёх.

Через неделю на рост луны старики с внуками уехали поклониться богам в глухие леса. Пересекая множество болот, показывали мальчишкам незаметные метки, по которым они когда-нибудь самостоятельно доберутся до защитников своего рода, своих семей. От их горячих молитв будет зависеть дальнейшее благополучие следующих поколений. Собравшись на родовом святилище, разжигали костер, призывали богов и просили: «Солдаты бы вернулись домой живыми».

Нагрянул месяц таяния снегов. Из-за крепкого наста казалось, что зима не закончится никогда. Метели замели все тропы, даже живность в лесу угомонилась. А тут открыли люди утром глаза – птицы поют о счастливой жизни, солнышко проснулось, всем улыбается, с крыш свесились сосульки. Внимательные мальчишки-охотники увидели пролетевших лебедей – явный признак скорого потепления. Но что это случится вдруг и сразу, никто и не надеялся. Через несколько дней увидели возвращающихся в родные гнездовья гусей.

– Когда вернутся наши мужчины в родные дома?! – услышала Кунаватнэ шепот свекрови Кеваватими, она тоскливо глядела вслед стае, скрывшейся за поворотом протоки.

Успокаивала старушку, грела единственная мысль, что сыновьям на войне будет легче перенести все невзгоды вдвоем. Старший всегда помогал младшему, хоть и была у них большая разница в возрасте. Добрый, отзывчивый Василий Айсоръёхан похие был близким другом брату.

Кунаватнэ же вновь застыла: все окаменело в ней, как и в первые годы жизни у свекрови. Кеваватими теперь не обижает невестку. Может, и недолюбливает, но старается не показывать своих чувств, от этого Кунаватнэ не легче: нет рядом родного, ее любимого.

Отец фронтовиков справлялся с небольшим количеством оленей с помощью внуков, детей Щеман ики – Лени, Ильи. В Халащкурте оставались Вопка похие, Дарьюшка, Юхур, маленькая Айэви.

Семья осталась без мужчин. Теперь о пропитании детей женщины должны думать сами.

– Надо поправить ловушки на уток, – собралась Кунаватнэ в Вулыкурт к подружке. Кеваватими не препятствовала, она теперь больше молчала, все о чем-то своем думала.

– Утки скоро прилетят. Договорюсь со всеми женщинами с Вулыкурта и Халащкурта, вместе натянем сети, – предложила Кунаватнэ.

Кеваватими тоскливо смотрела на дорогу, надеясь, что вот-вот появятся Василий Айсоръёхан похие или Щеман. Кивнув соседке Ватушке, которая собиралась с молодыми женщинами в болота растягивать сеть, она подняла берестяное ведро со снегом, ушла в дом. Недолюбливала Кеваватими эту женщину за жадность. Среди людей живет, только казалось, ей одной все надо!

От Щеман ики нет писем с того времени, как призвали его на фронт в 1943 году. Вместо петляющих узоров оленьих троп они с младшим братом каслают по фронтовым дорогам. В семье в том году случилось прибавление: через месяц, как забрали Щеман ики, у Кунаватнэ родилась Соръёханнэ Айэви. Уже второй год малышке Айэви. Четыре сына выжили у Кунаватнэ – четверых наследников дождалась Кеваватими. А сердце грели две девчушки, что ластились к бабушке. Любила Кеваватими порядок – вся в нее и Дарьюшка: уже прибрала вещи мальчишек и дедушки Унтон ики. В мужской половине чисто, сейчас девочка меняла мох-нярсув в колыбели маленькой сестрички.

– В тяжелые времена, – учила невестку Кеваватими, – обязательно надо делиться. Когда нам будет тяжело, они помогут. Так поступали в старину!

Кунаватнэ всегда прислушивалась к словам свекрови: сама не поест, а с соседкой Ощтаркурнэ, женой фронтовика, часто делилась куском из семейного котла.

Она продолжала кормить дочку грудным молоком, сама вот уже несколько дней ела из полупустого котла, и малышка начала капризничать, хныкала по ночам, хотя пока еще была спокойна. Она не была худышкой. Зимой братья Айэви часто добывали куропаток, зайца было нынче много в лесу. В протоке только недавно исчезла щука – было что положить в котел. Кунаватнэ к тому же зарабатывала трудодни на хлеб. Сама хлеб не ела, делила поровну между сыновьями: они охотники. Двенадцатилетняя дочь Дарьюшка, как и мама с бабушкой, ела только мясо и рыбу. Из своих закромов Кунаватнэ редко, но доставала варку. Сегодня одна надежда на прилет уток!

Мама шестерых детей верила только в лучшее. И хотя от Щеман ики ни писем, никакой весточки не было, сердце подсказывало: вернется муж. Когда Кунаватнэ забегала с хуваном мяса к Ощтаркурнэ, у них был только один разговор – о мужьях.

– Вот вернется отец моих детей и тут же поедет кочевать с оленями: без этого он не может. Ну и ладно, я тоже поеду с ним, – мечтала Кунаватнэ. – Дарьюшка в отца: не может без оленей. Она говорит мне: «На берегу я будто пустая, суетятся здесь люди».

– Так она в бабушку Ланвошнэ вся! – подхватывала соседка. – И лицом, и любовью к оленям! Выхожу на улицу – на днях тесть твой приезжал – вижу, Дарья каждого оленя погладила, хлебушек свой им отдала.

– Большая уже, скоро заневестится. Отец вернется, отдаст ее замуж, – мечтала Кунаватнэ. – Как я без нее? Скорая доченька на руку, сколько всего успевает за день!

– Когда мой вернется, мы на Обь выедем, – подхватывала Ощтаркурнэ. – Дочери на рыбе быстро поправятся. Все болеет малышка моя…

Женщины прощаются и опять остаются каждая со своими мыслями. Глаза у Кунаватнэ уже слабые, и швы стали крупнее, а дочка Дарьюшка шьет так, что швов не видно. Где пробежит горностай беленький по снегу, не всегда заметишь, так и шов у дочки.

– Вольный дух – в отца, душа – в бабушку, а руки – в маму, – улыбнулась Кунаватнэ.

Повезло с дочкой! Малышка тоже каркам[83]: хоть и сидит в колыбельке, руки работают. Своими пухленькими ручками весь пух из своего одеяла – шкурки заячьей выдергивает. Не ленивые ручки! Тоже помощницей будет матери.

К вечеру пришли женщины из Вулыкурта. Долго сидели за чаем, обдумывали, как удобнее подготовить ловушки на уток. Вспоминали о мужчинах своих, о детях, говорили о весенних полевых работах в Кушевате. На днях выбрали посевной картофель. А больше беспокоились о том, что закончились припасы в лабазах.

Решили завтра ранним утром, до работы, пойти на болотце, где мужчины перед уходом на фронт подвязали к двум большим елям высокие легкие жерди для ловушек. «Если добудете уток до первой воды, голодной весны минуете», – так разъясняли им мужья, когда уходили на фронт. Сейчас надо только натянуть к ним сети.

– Наверное, думают, беспокоятся о нас сейчас отцы наших детей в том далеком краю, где идет война: сумеем ли мы добыть еды? Они знают, когда прилетают утки. Надо постараться исполнить их желания, а сыновья нам помогут.

До восхода солнца все тронулись к болоту. Кеваватими, как всегда, увязалась за молодыми женщинами. «Куда ей, древней, брести в лес? – думала Кунаватнэ. – Вчера только на ночь глядя жаловалась на суставы в ногах, руки не знала куда положить: „Ой-е-о-о, черви меня изнутри съедают. Грызут в коленях, грызут в стопах, руки изгрызли!“ Муравьиной настойки попросила!»

Кеваватими аккуратно мазала колени, руки, отдав бутылек обратно, свернулась калачиком, совсем как ребенок, и вскоре утихла. Кунаватнэ укрыла ее теплой ягушкой – одеялом, сшитым из самых разных лоскутков меха.

А сегодня Кеваватими уже ковыляет впереди женщин! А молодым лишь бы поддеть, пошутить:

– Бабушка, ты говорила, ноги у тебя болят. Чего так бежишь?

– А чего мне, в постели целый день валяться, как вам, молодым? Ждете, чтобы ноги-руки скрутило, чтобы черви мое тело живьем сгрызли? Не дождетесь! – огрызнулась Кеваватими и быстрее заковыляла вперед. – Мне еще сыновей надо дождаться! Василия Айсоръёхан похие женить! Весточку передали ее родители – ждет его невеста, ждет!

Счастливая оттого, что ее сыночка ждут они вдвоем с приглянувшейся ей перед войной девушкой, пожилая женщина прибавляла шаг.

Когда дошли до открытого болота, находившегося между двух деревень, Вулыкурт и Халащкурт, обрамленного лесом, остановились, любуясь озерцами. Два небольших озера полными блюдцами прозрачной воды разлились прямо посреди болота. Вода стекала в водоемы, и утки стремились именно к ним. В пути, не заметив сети, многие птицы запутаются в ловушку.

Снег уже подтаял, и вытекавшая вода собиралась в озерах. Проснувшееся солнце окунало в озера свои пальцы-лучики, чтобы освежить лицо. Вынимало их из прозрачной воды, бесчисленное количество капелек вместе со счастливыми насекомыми, радующимися весне, и сверкали они над водоемом, как драгоценные камни Урала, куда сейчас откаслали Унтон ики с внуками.

Два высоких дерева были на месте: ветер не сломал их. Довольные женщины подсказывали подросткам, как привязать большую сеть, сшитую из множества мелких. Мальчишкам не нужно было залезать на деревья, только держать длинные жерди с двух сторон. Когда все было готово, заторопились на работу, к ночи нужно вернуться к ловушке.

Нынче для женщин Соръёхан ёх из двух деревень удачное время: утиного мяса хватит до вскрытия водоемов, когда можно будет ловить рыбу. А пока семьями ходили по гостям. Давно не радовались, не общались, не встречались! Давно не молились сообща, ожидая мужчин с фронта. Во время гостеваний друг у друга после удачной добычи уток женщины договорились о поклонении богу Хинь ики.

В этом году шить одежду для бога – семь рубашек – доверили семье Кеваватими. У нее два сына на фронте, ее горячие молитвы обязательно дойдут до бога здоровья и смерти Хинь ики. На следующий год рубашки будут мастерить уже в другой семье. Почетную миссию выполняла Кунаватнэ. Шила в течение семи дней семь рубашек. Мастерила самыми крупными швами, насколько сумела знатная мастерица: так любит Хинь ики, по одной черной, неаккуратно сшитой рубашке в день.

На седьмой день рано утром Кунаватнэ одну рубашку надела в подарок на фигуру домашнего духа Хинь ики, взяла его с собой, прихватила и остальную сшитую ею одежду.

Соседки с котлами, посудой, продуктами уже направлялись к лесу. Со стороны Вулыкурта уже видно было: шумные дети с матерями идут навстречу – тоже с поклажей.

Быстроногие женщины, первыми добравшиеся до священного кострища в лесу, разжигали огонь, набирали воды тут же, из ручья, в чайники и котелки, уже готовили уток для соламата[84].

Сегодня они будут просить здоровья для малышей, родственников и отцов своих детей. У каждой из матерей с собой особый дар – лоскуток черной ткани.

Жертвоприношения нынче не будет: олени уже на Урале. Перед касланием на летовку Кеваватими строго-настрого просила мужа, чтобы в период прилета уток он совершил жертвоприношение для Хинь ики на Урале. Наверное, муж уже все исполнил – подарил Хинь ики оленя. Жены солдат, покормив детей, после обряда в дар духу закопали под еловым деревом оставшиеся у Кунаватнэ шесть рубашек и черные отрезки ткани. Настроение у всех было хорошее, словно, отойдя от священного кострища, они тут же встретят своих затерявшихся на фронте солдат.

Кунаватнэ была счастлива: она так старалась неаккуратно шить черные рубашки по желанию подземного бога! Была уверена, что ее муж, Щеман ики, точно вернется домой. Ощущала это всем нутром, всем сердцем.

– Верни, Ешак Хинь ики, моего любимого человека! У его матери, моей свекрови, сердце разрывается от горя, помоги ей вернуть Василия Айсоръёхан похие и моего Щемана!

Помыв после угощения котлы, в которых варили соламат из уток, солдатки вновь подвесили один над догорающим костром. Подлили воды, и каждая, что сегодня молилась Хинь ики, бросила монету темного цвета. Бог сам черный, живет в подземном царстве, и дар должен быть черным. Монеты тоже варили, как блюдо. Как вода вскипела, вылили вместе с ними туда же, куда зарыли рубашки, прикопав землей.

– Если мы вовремя помолимся и принесем дары Хинь ики, он нам поможет, – молчаливая в последнее время Кеваватими сегодня была словоохотлива. – И наши сыночки вернутся домой!

Кеваватими кланялась, кланялась, забывая о других женщинах, преклоняющихся перед Хинь ики, и вновь просила Сидящего у порога:

– Хранитель наш, это плата за здоровье наших детей, мужей. Мои глаза уже плохи, только своих сыночков я увижу сразу: узнаю по их шагам, по их голосу, лишь только они появятся на краю деревни!

– Ешак Хинь ики! Ты неизменно сидишь у порога наших домов, можешь в любое время забрать душу человека, а еще охраняешь наши дома от несчастий, от пожара, от болезней, от разных неприятностей. Так пусть беда не приходит к нам! Дай нашим мужчинам вернуться домой, – с благоговением молились с нею солдатки. Их слова сливались в единую мысль, даже если многие молились молча. – Ешак Хинь ики, наши мужья ушли на войну. Оберегай их от смерти, пусть вернутся домой к своим детям!

Еще не дошли женщины после молитвы до деревни, увидели на Кушеватской дороге Гудкова Артём ики, трое сыновей которого ушли на фронт. Он бежал и тряс бумагой. Женщины остановились, не зная, радоваться или ожидать какую-то страшную весть. От кушеватских русских солдат частенько приходили домой письма. Они умели писать, ханты не знали даже букв.

– С фронта пришло от Мишки письмо, от сыночка моего, – кричал запыхавшийся Артём ики. – Все наши ребята живы и здоровы, может, даже скоро вернутся домой!

Женщины бросились к нему, вскоре письмо солдата оказалось в их руках. Вертели его, целовали бумагу, ведь их сыновья, мужья живы и скоро вернутся домой. Бьются они с врагом, оказывается, под городом Сталинградом. Потом целовали по старшинству с поздравлениями друг друга. Благодарили счастливого Артём ики и его сына фронтовика за то, что написал письмо.

В ту счастливую ночь видели Кеваватими и Кунаватнэ странные сны. Кеваватими приснилось, что по дороге Нового поселка в Кушеват шел ее старший сын, она бежала ему навстречу – поцеловать, обнять родного – и никак не могла добежать. Утром она проснулась в смятении, вся в поту и уставшая. Не могла объяснить свой сон. «Сын явно вернется домой, только почему я до кровиночки, до птенчика-то не сумела добежать?» – ругала она себя.

Кунаватнэ снилось морошковое оранжевое болотце. По этому болотцу они неслись навстречу ветру с Василием Айсоръёхан похие и олененком-авкой. Морошки было так много, а трое беспечных сборщиков оранжевой ягоды все мчались куда-то. Вдруг оранжевое болотце стало ярко-красным, раздавленная под их ногами красная морошка липла к ногам, они же все бежали и бежали. Проснулась Кунаватнэ от неясного предчувствия беды. В этот момент зашла с улицы Кеваватими, присев у ног невестки, рассказала свой сон.

– Скоро, совсем скоро вернутся мои сыночки, о том мой сон! – пояснила Кеваватими. – Будем ждать их.

Невестка о своем сне промолчала, рассказала о нем лишь спустя двадцать лет своей дочери Айэви: «В тот день я поняла, нет больше нашего Василия Айсоръёхан похие, простился он со мной».

Прошло всего два-три дня с тех пор, как пришло письмо от Мишка ики, и его отца, Гудкова Артём ики, арестовали и увезли куда-то далеко в Омск. Нельзя, оказывается, секретные данные фронта рассказывать женщинам Халащкурта и Вулыкурта, решили хантыйские женщины. С того дня они уже молились лишь об одном: чтобы Артём ики отпустили домой. Некому теперь им хорошие весточки приносить. Разобрались с Артём ики лишь через полгода. Прибыл домой Гудков ики постаревшим, молчаливым. С того дня никому не приносил новостей с фронта.

Летом Артём ики, словно утоляя неимоверную жажду души, безостановочно косил сено для своих лошадей и коров. Жаркая сенокосная пора, видимо, успокоила его. За два месяца он ни разу не появился в Кушевате. Двадцать тонн сена накосил один для скотины ручной косой, половину отдал колхозу. Изнуряющая жара и вездесущие комары не донимали Артём ики, он не чувствовал их, боль в душе, там, где-то внутри него, была сильнее. Его кровавые мозоли на руках огрубели, раненное властями сердце постепенно успокоилось, мало-помалу все забылось. Только в конце августа он покинул обширный пустой участок покоса.

Как только растаял снег, женщины начали готовиться к шитью берестяных покрышек для чума. Торопились. Кеваватими с Кунаватнэ пригласили женщин к своему двору: у них для этого случая был большущий котел, доставшийся по наследству от Ланвошнэ. До отхода баржи на север нужно подготовить две-три покрышки, а может, и больше, как время покажет и как распорядится Великий Турам. Береза – посох самого Турама – сколько бересты удастся заготовить, зависит от него.

Ненцы хорошо брали берестяные покрышки для летних кочевых чумов. В прошлом году они заказали рыбакам, которые полгода трудились на Обской губе, эти удивительные для них, непромокаемые приспособления. И цену установили с двух сторон твердую: одна покрышка – олень. Теперь у местных жителей нет оленей, потому собиравшиеся в путь рыбаки попросили женщин деревень изготовить покрышки, так нужные ненцам в период дождей.

К тому же мужчинам надо купить оленя для обряда: второй год уже не проедут через священный мыс без благословения древних хантыйских богов. Мимо мыса Лунх Ават никак нельзя без жертвоприношения! Мужчины двух деревень от новорожденного до немощного старика из поколения в поколение числились одним родом Соръёхан ёх. Проезжая в прошлом году мимо священного мыса, они смиренно опустили глаза: только монеты и были заготовлены в потных от смущения ладонях. Оленный род Соръёхан ёх мялся от стыда перед величественными духами, охраняющими вход в щарсан мув – морские земли: нет у них оленей.

Боги не простили – перед самыми сборами домой заболел Ёвраёш ики. Он очень старался вместе со всеми выполнить план по рыбе, но силенок было маловато, да и одежда оказалась совсем худая, выехали-то в летнее время. В колхозе – там, на севере – им выдали фуфайки. Но разве вата, вшитая в ткань, спасет на ветру? Его летняя малица к зиме осталась без единой шерстинки. Ему бы двигаться активней, только на лютом морозе он сжимался в комочек. Вначале кашлял, потом и вовсе слег. Уходя на промысел, рыбаки накидывали на него все шкуры, но в сорокаградусные морозы в остывшем чуме невозможно было выжить тяжелобольному. Дорогу до дома Ёвраёшики не одолел, тело его сотрясал непрекращающийся кашель. Возле Салехарда, бывшего Обдорска, Хинь ики пожалел его, прибрал к себе. Похоронили там же, на местном кладбище, с почестями, достойно. Котел осетровой ухи сварили всем миром, помянули, чаю попили. Вместе рыбачили, вместе тянули сети, выпутывая на промозглом ветру рыбу для фронта. С тяжестью в сердце двинулись в сторону родной земли на колхозных худых лошадках. Дома Ёвраёш ики не дождалась жена с тремя ребятишками. Рыбаки не пожалели для вдовы подарков, выделили ей ото всех по рыбине.

Нынче мужчины решили, что на обратном пути обязательно принесут жертву от рода Соръёхан ёх у священного мыса Лунх Ават. Потому одну покрышку за оленя все женщины двух деревень шили сообща.

Начали собираться на рассвете. Кеваватими выставила большой чугунный котел для проваривания бересты. Еще один котел принесла Ларакурнэ: ее свекровь выделила для общего дела. Каждая мастерица шла к дому Кеваватими с большими связками свежезаготовленной бересты и продуктами. Жарко горел уличный очаг, где в большом котле уже булькала уха только что выпутанной из ловушек щуки. Закипели сразу несколько чайников, заваренных свежей чагой.

Кунаватнэ расторопно накрывала столы. Подошла помочь Ларакурнэ, расторопная Пукшамнэ. Вслед за ними подошла Ёхантайнэ. Она ждала мужа с фронта, но никаких вестей от него не было. Впрочем, как и у других семей. Но Ёхантайнэ все больше замыкалась в себе. Кроме как на колхозные поля, из дома не выходила. Детей не было. Иногда нехотя перекидывалась парой слов с Кунаватнэ: жили рядышком. Сейчас Кунаватнэ дала ей длинный хуван, чтобы Ёхантайнэ вынимала из котла куски рыбы.

Пришла Ощтаркурнэ – словоохотливая соседка Кунаватнэ. Молодые женщины, весело тараторя, вынимали из котла рыбу, раскладывая в хуваны, что принесли от каждого дома.

Котел с оставшимся бульоном Кунаватнэ тут же наполняла, не разрезая, большими жирными язями, вчера специально заготовленными. Сверху в кипящую уху аккуратными рулонами вместе с Ларакурнэ они складывали бересту. Поверх всего укрывали мхом, чтобы уха не выкипала, а береста стала мягкой, упругой.

Кеваватими и Сойнахими, свекровь Ларакурнэ, готовились к обряду: положив хлебцы по краям блюда из сваренных щук, командовали, подсказывая молодым, что нужно делать. Сойнахими поставила блюдо в сторону протоки – угостить хозяина всех водоемов: рек, озер и широкой кормилицы – величавой Оби. Ее старика в этом году записали в рыбаки на Обскую губу.

– Духи воды, откройте нашим старикам да ребятишкам дорогу до дому! – молилась Сойнахими. – План государственный выполнят да благополучно домой пусть возвращаются! План у них большой, бог войны требует много рыбы, зато потом старики наши да ребятишки домой вернутся.

Кеваватими поставила блюдо по направлению к лесу:

– В наших лесах посох Турама – белое деревце пусть не переводится. Пусть березки растут! Без них нам ни посуду не сшить, ни покрышку для чума не изготовить. Благослови нас на доброе дело, Великий Турам!

Кеваватими молилась долго. Мысли ее иногда путались, но в молитве были точны, видимо, всю ночь подбирала самые нужные слова:

– Дай нам Великий Турам достаточно бересты – покрышку изготовим, мужчины рода Соръёхан ёх оленя купят! У священного мыса Лунх Ават Великим богам народа принесут кровавую жертву. Пусть не сердятся на наши семьи боги Лунх Ават! Не по своей вине в прошлое лето они пустыми пересекли воды у Святого мыса…

Кунаватнэ с Ларакурнэ поставили хуван с отварной рыбой к огню – для хозяйки очага, поклонились богине огня. Старая Кеваватими, закончив молитву, отправила невестку поставить еще одно блюдо за дом – в сторону родовых богов. Сама же, не удержавшись, поплелась за Кунаватнэ и маленькой Айэви. И здесь старушка долго просила о чем-то богов.

А Кунаватнэ думала лишь о возвращении мужа:

– Два года тебя нет с нами, родной мой, любимый человек моей жизни! Малышке твоей нынче будет два года, а ты ее еще не видел! Возвращайся, отец моих детей! Пусть пули врагов летят мимо вас с братиком!

После молитвы солдатки чинно уселись за сдвинутые столики. У каждой из них кто-нибудь да был на фронте: у кого мужья, у кого сыновья, братья… Все взрослые мужчины Соръёхан ёх, кроме стариков, получили повестки. Уходили достойно, но опустошив два горта: из тридцати семей Соръёхан ёх ушли тридцать два Русмиленко.

Женщины, вспоминая молодость и добрые времена, угощались щучьей ухой, пили крепко настоянный чай-чагу.

За это время и береста уже проварилась – стала мягкой, эластичной на жирной язево-щучьей ухе.

– Ну, расторопные наши невестки! – обратилась свекровь Ларакурнэ к подружкам. – Вынимайте из котлов бересту: готова, смотрю! – Она орудовала деревянной лопаткой над котлом, проверяя, хорошо ли проварилась кора белоствольной березы.

– Пора работать, хватит языками болтать!

Проворные во всем Кунаватнэ с Ларакурнэ вновь принялись трудиться у костра. Вдвоем вынимали большие рулоны, с которых стекала жирная уха, складывали на траву, чтобы остыли. Остальные девушки разворачивали рулоны, разделяя их на пластины, и раздавали мастерицам: всем досталось по три-четыре штуки.

– А вы, подружки, пока котлы кипят, закладывайте следующие рулоны! – подсказывали опытные старушки. – Некогда нам прохлаждаться! Не смотрите, что солнце к ночи не уходит спать, мы-то сами потом без сил свалимся!

Вооружившись бесценными большими иглами, что покупали когда-то за песцовые шкурки у купцов, нацепив на пальцы хантыйские наперстки, мастерицы сшивали одну пластину бересты с другой. Над первым полотном в три слоя работали сообща, изготовили быстро.

– Хорошие швы у молоденьких-то, ровные! – радовались старушки. – У нас, слепых, что лось пробежал!

– У каждой мастерицы свой шов, – поглядев в сторону очага, начала Пукшамими. – Я вот никак не налюбуюсь швом Кунаватнэ. Приду в гости, гляжу – рука ее, как зайчик, пляшет и пляшет: быстро, быстро, ни разу не остановится, пока я чай пью!

«Не сглазила бы руку снохи моей», – недовольно подумала Кеваватими, сплюнув в сторону.

– Так тебе что делать? С утра по гостям! – осадила Пукшамими свекровь Ларакурнэ. – Лучшей мастерицы чай пить у нас в деревне нет!

– Так я только похвалить хотела! И твоя сноха – хорошая мастерица, только она свободная: куда хочет бежит. А вот Кунаватнэ некогда глаза поднять от рукоделья! – не унялась Пукшамими.

Кеваватими зло глянула на болтливую женщину, поднялась с места, взяв берестяное ведро, ушла к реке за водой.

– Язык твой болтается – не остановишь, – прикрикнули на нее женщины. – Мы за добрым делом тут собрались, а тебе лишь бы кого задеть, обидеть!

Пукшамими пришлось замолчать.

У очага продолжали трудиться довольные общим рукоделием Кунаватнэ с Ларакурнэ. Не прислушивались они к склокам мастериц: не до них. От жаркого костра стекали с их счастливых лиц ручейки пота. Вытерев лицо подолом платья, продолжали вновь и вновь вынимать из котлов и закладывать новые рулоны белой коры.

Молодые женщины под пристальным взглядом старушек сшили готовые детали вместе. День и к середине не подошел, когда солнце с любопытством коснулось лучами законченного белого полотна из бересты. Веселые девушки аккуратно расстелили покрышку на сырой земле желто-оранжевой, изнаночной, стороной вверх. Старушки рассматривали, переворачивали покрытие, проверяли, все ли правильно, качественно сшито, не будет ли где протекать. Налюбовавшись работой, свернули в рулон и прислонили к большой лиственнице для окончательной просушки.

К матерям прибежали из леса ребятишки – принесли снятые с берез свежие свертки бересты и мох. Кунаватнэ с Ларакурнэ, смахивая пот со лба, принимали у ребятишек заготовки. Успевали следить за костром и между делом помогали сшивать покрышки своим свекровкам.

Вскоре заготовили достаточно проваренных рулонов для мастериц, и каждая принялась за свою личную покрышку. Определяя время по солнцу – готова ли береста? – вскакивали, бросив свое рукоделие, вновь бежали к очагу, вынимая из котлов проваренные заготовки. Мастерицы тут же разбирали их, а некоторые в ожидании бересты пробовали свои голоса, вспоминая старинные песни. Пукшамими не до сказок – личную песню запела, поднялась от шитья на ноги и в пляс пустилась.

– Мужа ее не взяли на войну, ей можно и сплясать, – решили женщины.

Пукшамими пляшет и поет, когда рядом нет мужа Шорху ики. В молодости, когда они ходили по делам рядышком, приезжие из дальних земель думали, что Пукшамими идет с сыном. Шорхуики не повезло с ростом, а вот охотником был удачливым, да и рыба всегда была в его сетях. Впрочем, они давно уже не живут вместе, не народили общих детей, потому Шорхуики поделил дом невидимой чертой на две половинки. Улов по законам предков общий, постель у каждого своя.

Ребятишки, счастливые, что собрались все вместе, заготавливали сухой тальник на дрова, с беззаботным смехом бежали к речке за водой.

– Сыночек! – Кунаватнэ взглядом выискивала среди детей сына Вопка похие. – Съездите с Юхуром, проверьте сеть. Уху надо приготовить для вечернего котла.

Мальчики побежали к лодкам.

К закату у каждой расторопной женщины было готово по бело-желто-оранжевой от жирной ухи берестяной покрышке. Кто работал медленнее, еще только начинали свои изделия. Уставшие Кунаватнэ с Ларакурнэ, промыв большие котлы после бересты, наполнили их свежей рыбой для вечерней ухи, что принесли с рыбалки мальчишки.

Подруги вновь накрывали столы к вечернему чаю. А завтра все начнется сначала! В оставшуюся в котлах уху Кунаватнэ с Ларакурнэ вновь сложили свертки коры. Завтра к утру первая часть рулонов уже будет готова к работе.

Три дня работали женщины во дворе Кеваватими. За это время, кроме общей берестяной покрышки, каждая семья смастерила еще по рулону для себя.

Отъезжавшие на Обскую губу старики и подростки загрузили блестевший от жира рулон. Прихватили и семейные рулоны, там обменяют у оленеводов. Уже зимой по приезде домой они сообщили, что обряд жертвоприношения от рода Соръёхан ёх совершен. Оленя купили за рулон бересты на обратном пути у семьи ненецкого оленевода Сэротэтто. Остальные рулоны в зимний период пошли на покупку оленины.

Уехала мужская часть деревень на север – ловить муксуна да осетра для фронта, а вместе с ними и сын Кунаватнэ, Илья: он не любил горы. На весновку с оленями нынче напросилась с отцом и братьями повзрослевшая Дарьюшка. Невмоготу ей в деревне у реки: тесно, душа просилась в горы. Дети Кунаватнэ становились самостоятельными. Рядом у самого сердца Кунаватнэ были лишь Юхур да малышка Айэвие. Остались в гортах женщины да дети. Сети для лова рыбы забрали в колхоз – ловить рыбу для фронта.

Женщины вставали с рассветом, бежали за семь километров в Кушеват на полевые работы. Свекровь Кунаватнэ изредка выходила из дома, отдохнуть от домашних забот, а глаза сами собой поглядывали в сторону Ватушкиной кухни, словно подсматривала. Опомнившись, Кеваватими тут же отводила взгляд, хмуро бросала взор на свой очаг, там было пусто. Ватушка, чуть напевая, довольная, потрошила рыбу. Настроение ее было под стать улову, ведь только ее муж вернулся пока с фронта и только у нее улов. В остальных семьях было худо: женщины на трудодни получали хлеб и картошку, но к картошке ханты не могли привыкнуть. Хлеб они ели с удовольствием, а вот картошку кто по пути выбрасывал, кто русским отдавал за молоко для малышей. Дети оказались голодными при полных рыбой водоемах. Так началось страшное лето.

Ватушка ни разу по старинному обычаю не угостила голодных соседей. Приносили одну-две рыбки женщины, умудрившиеся выловить подъязков ловушками-мордами. Кеваватими не собиралась морить голодом своих внуков. Радовалась рождению каждого ребенка, а теперь в руки Хинь ики их отдать? Не-е-ет! Думу думала недолго. Подтянулась, поднялась в рост крапива у помоек, да и прошлогоднее волокно еще висит в сенях. Она откапывала крапиву с корнями, днем сушила на солнце, ночью разжигала дома чувал. Сушила, колотила стебли. Пока невестка зарабатывала трудодни, заготовила крапивное волокно. Через неделю она села прясть нить. Крапивы оказалось мало – пошла в лес копать кедровые корни. Не спала месяц, лишь на часок-другой ложилась подремать – и опять за работу. К июлю ловушка была готова. А крапива вокруг деревни словно смеялась, разрослась, налилась соком, заготавливай сколько хочешь. Только Кеваватими теперь не до жгучей травы.

Дети с голодными глазами торопили старые больные руки Кеваватими. Но ее дети все же не были настолько голодны, как соседская девчушка Аннушка. Увидев хлеб у ее внуков, девочка раздирала себе лицо в кровь. Ее мать наотрез отказалась работать в колхозе, семья пробовала добывать рыбу, да только сетешка старая никуда не годилась – одна-две рыбины в день, вот и весь улов.

Аннушка плакала, просила у мамы хлеба, каталась по земле, но та упорно отказывалась сажать картофель на колхозных полях. Боялась богиню Земли – острой лопатой касаться ее тела. Страх был превыше голодных слез дочери. Иногда она забывала, когда последний раз брала пищу в рот. Все, что попадало в сети, было для детей.

А старушка Кеваватими плела ловушку для рыбы и пела – пела о себе, о ловушке.

Кеваватими приноровилась ночами ловить рыбу с помощью ловушки из кедровых корней и крапивного волокна. Старушка при ловле чебачков снимала нюки ваи и, босоногая, в холодной воде управлялась с уловом. Днем ребятишки везде бегают – стыдилась: вдруг увидят ее босой.

Проснутся утром детки, у нее уже уха готова! На запах еды прибегала Аннушка и другие ребятишки Халащкурта. Кормила всех за общим столом, но вот хлеб, что зарабатывала невестка на колхозных полях, ни девочке, ни другим детям не давала – из своих личных соображений. Ее невестка работает, а мама Аннушки не хочет спину гнуть на полях. Доставала хлеб для внуков, только когда сытая девчушка и другие дети убегали домой.

Днем вялила чебачков. Приноровилась из мелкой костистой рыбы даже варку на зиму заготавливать! Рыбачила до самой осени, пока откормившаяся рыба не тронулась с кормовой речки на протоку. Сойм почти высох, и Кеваватими с сожалением убрала свою ловушку. Высушила, аккуратно сложила кормилицу в юхихот[85].

Коренастый черноглазый Юхур, младший сыночек Кунаватнэ, шел по лесу. Как и просила бабушка, не уходил далеко от дома. Только закончились слякотные октябрьские дни, и неглубокий снег даже не проседал под его легкими лыжами. Снегу было еще очень мало. Небольшой морозец румянил его круглые покрасневшие щечки. Рядом с ним бежал маленький лохматый щенок из породы оленегонной лайки – легкий, быстроногий: он то удалялся далеко вперед от мальчишки, то, возвращаясь, виновато вилял хвостиком и прыгал вокруг своего хозяина.

Семилетний Юхур мечтал увидеть где-нибудь капалуху, а может, и косача. В это время года птицы обычно сидят на самом видном месте – на верхушке деревьев. Играя с шустрым щенком, Юхур старался убежать от него, но тот не отставал. Радуясь солнечному дню и играм, он прыгал, трепал своими мелкими зубками подол легкой малицы Юхура.

Вдруг малыш насторожился и по-детски тонким голоском на кого-то затявкал. Его хвостик прижался к пухленьким задним ножкам, он весь съежился, будто перед схваткой с врагом. Ничего не понимающий мальчик подтолкнул своего друга концом лыжной палки, подбадривая:

– Ну чего ты испугался, малыш? Только зайца почуял, хвост от страха прижал?! Иди посмотри, кто тебя так пугает!

Но щенок уже весь трясся от страха, прижимаясь к ногам Юхура. Любопытный мальчик прибавил ходу: решил посмотреть, что находится там, за поворотом, чего так сильно испугался пушистый дружочек. Увидев, что Юхур уходит навстречу опасности, щенок зарычал, совсем как взрослый, и бросился на невидимого врага, опережая мальчика. Его резвости Юхур ничуть не удивился: играя возле дома, щенок часто убегал далеко-далеко. Бегущий за щенком мальчик вдруг резко остановился и на мгновение застыл от ужаса: прямо на них шел бурый взлохмаченный хозяин леса. Отвлекаясь на мельтешившего щенка, он поднял мутный взгляд на мальчика, появившегося на его пути. Щенок, отчаянно защищая своего друга, заливисто лаял на громадного зверя.

Опомнившись, Юхур резко повернул назад, по протоптанной тропинке помчался к деревне. От резкого поворота завязка лыжи оторвалась, отлетела в сторону. Машинально, ни о чем не думая, мальчик почему-то схватил лыжу без завязки и помчался дальше. Поднимая ее, он метнул взгляд назад и увидел, как хозяин леса схватил его друга и зажал под мышкой. Щенок жалостно визжал и будто даже заплакал. Уже ни о чем не думая, испуганный до безумия мальчик бежал по лесу так, что теперь его не мог бы догнать даже быстроногий заяц.

В это время Кунаватнэ шла домой с колхозного овощехранилища по этой же лесной тропе со стороны Кушевата и вдруг увидела своего сына в каких-то десятках метров от шатуна. Не раздумывая, она стремительно рванула навстречу хозяину леса, чтобы сын успел убежать, а она могла встать между ребенком и шатуном. И успела – мальчик оказался в безопасности, насколько это возможно. «Вот и хорошо», – подумала Кунаватнэ. От страха Юхур бежал, даже не заметив маму.

В руках Кунаватнэ были лишь посох и трудовой паек в мешочке. Остановилась перед двигавшимся навстречу медведем. Сердце колотилось, дышать было тяжело, но страха не было. Увидев женщину, сбавил шаг и шатун. Женщина и зверь стояли друг перед другом и смотрели глаза в глаза. Мутный взгляд животного сверлил одеревеневшую женщину, которая хотела спасти ребенка. Под мышкой у него верещал щенок. Кунаватнэ не шевелилась: смотрела в мутные, будто слепые зрачки зверя и молчала. Забыла и про посох, который мог быть ее защитой.

Неизвестно, сколько они стояли друг перед другом – медведь и мать. Шатуну помешал щенок: увидев свою хозяйку, тот еще сильнее завизжал под мышкой косолапого. И тут женщина вспомнила о своем скудном пайке: половина буханки хлеба и картошка – это ее трудодень на сегодня. Медленно сняла с натруженного плеча холщовый мешок, раскрыв его перед собой, поставила на снег. Сама продолжала смотреть в сторону медведя.

В какой-то момент она опомнилась от гипноза звериных глаз и сказала ему:

– Мана! Мана, ил ола! Хоят кутн муй кашлан?[86] – и попятилась.

Щенок верещал, желая вырваться, но только такому малышу это было не под силу. Кунаватнэ, не поворачиваясь к зверю спиной, медленно двигалась назад, пристально глядя сопернику в глаза. Хищник не двигался. Лишь зарычал на щенка, грозно мотнул головой.

Кунаватнэ продолжала отступать – за двумя-тремя изгибами тропинки была деревня. А когда почти дошла до поворота, медведь аккуратно приподнял огромную лапу и двинулся по тропе, но, учуяв запах хлеба, нагнулся к пайку. Кунаватнэ приостановилась, медведь уже не смотрел на нее: его взгляд был прикован к мешку. Дойдя до него, зверь разорвал ткань одним рывком, а Кунаватнэ, развернувшись, помчалась вслед за сыном.

Юхур не помнил, как добежал до деревни. Он даже не заметил, что до сих пор держит в руках лыжу. Опомнился, когда услышал голос младшей сестренки Айэви:

– Бабушка, иди сюда! Смотри, Юхур опять ходил в Вулыкурт и, как всегда, подрался с ребятами. Смотри, весь мокрый и белый, даже лыжу поломал!

Выглянула из избы бабушка, увидев внука, подбежала к ребенку:

– Что с тобой сделали эти мальчишки, что они сотворили с тобой?

Юхур молчал, ворочал глазами и оглядывался назад. Почувствовав себя в безопасности, он на плохо гнущихся ногах двинулся вслед за спасительной бабушкой, которая за руку ввела его в дом. Она помогла снять малицу, громко возмущаясь:

– Сейчас же схожу к ним в Вулыкурт! Сколько можно обижать моего внука?

Гладила его по головке и вдруг подслеповатыми глазами заметила, что голова внука совершенно белая. Сама завыла. Вслед за ней заплакала внучка – просто так, на всякий случай.

– Что же такое случилось, что черноволосый мальчишка вдруг стал совершенно седым, как снег на крыше?

От отчаяния Кеваватими тихо, тихо выла, обнимая внучонка за плечи:

– Что случилось, мальчик мой? Ну скажи хоть слово!

Юхур, согнувшись, сидел на нарах и молчал. Его немигающий взгляд, полный ужаса, то и дело задерживался на лице бабушки, словно она была его единственной спасительницей и защитницей.

Громко тараторила о чем-то сестренка, но ее уже никто не слушал. Бабушка и трясла, и обнимала своего внука, желая защитить его от случившейся беды. И тут сквозь шум, который до сих пор стоял в его ушах, он услышал, как сестренка пожаловалась:

– Юхур, наверное, отдал своего щенка соседским мальчишкам. Теперь будет без охотничьей собаки жить… Так ему и надо!

Юхур всхлипнул, а потом, уткнувшись носом в добрую бабушку, отчаянно заплакал. Он плакал так горько, словно кого-то хоронил. И бабушка вновь забеспокоилась:

– Да скажи же, внучек, что с тобой случилось, кто тебя обидел?

Кеваватими бегала по дому, искала что-нибудь вкусненькое, ставила у ног мальчика чайный столик:

– Поешь, попей чаю, внучек. Полдня где-то бегал. Проголодался ведь, горлышко засохло, пока игрался. Вот я тебе тепленького чаю налила – попей, мой миленький!

Она гладила совершенно седую голову Юхура, не зная куда бежать. Невестка на работе, старшие мальчишки ушли ставить гимги[87] на реке и вернутся только к вечеру.

Юхур, наплакавшись, издал хрипло-ломаный, идущий откуда-то изнутри звук:

– Айампем момийн хонан пата тапалмаса![88]

Бабушка так и застыла посреди избы. Онемев, беспомощно глядела на внуков и теперь сама не могла вымолвить ни слова. Слова застряли где-то глубоко в гортани. Испуганная малышка прижалась к бабушке, дрожа всем телом. Наконец старушка опомнилась, села рядом с детьми и надолго замолчала. Потом, что-то вспомнив, вскочила на ноги и выбежала на улицу. Громко позвала собак к себе:

– Питы, Питы! Ханшан, Ханшан[89]!

Привязала одну подбежавшую собаку возле двери, другую запустила в сени. Вошла в дом, устало опустилась на нары. Гладила руку мальчика, успокаивала внучку. Постелив постель, уложила вялого внука спать. Укрыла его своей ягушкой, будто от ее ягушки исходило больше тепла, чем от его. Кто-то постучал, старушка рванулась к двери.

– Дверь открой! – услышала она дрожащий, с придыханием голос снохи.

Кеваватими моментально дернула за узелок, впустила Кунаватнэ. Невестка вошла молча, сразу рванулась к сыну, прижала его к себе. За все время, пока свекровь готовила чай, возилась с котлом, она не произнесла ни слова. Молчала и свекровь.

Поздно вечером вернулись мальчишки, добытую свежую рыбу вывалили в сенях на травяную циновку.

– Вернулись мои внучата! Заходите домой быстрее, быстрее, быстрее! – торопила старушка, словно хозяин леса стоит у их дверей, словно с ребятами что-то может случиться.

Илья с Вопка подвесили в сенях связку голубоватых белок. Белка уже меняла свой летний рыжий наряд на зимний – голубой. Обычно шумный и веселый гомон наполнял дом, когда все собирались. Но не сейчас: в избе стояла жуткая тишина, и мальчикам от этой тишины хотелось ходить на цыпочках. Ребята ничего не понимали. Не зная, что услышат сейчас от домочадцев, перепуганные, тихо покашливая, присели на нары в ожидании отварного мяса.

– Придется нам идти на старика, – сообщила с утра Кеваватими, собрав вокруг себя всех женщин с двух деревень – Халащкурта и Вулыкурта. Потом добавила: – Другого выхода у нас нет. Если хозяин леса не залег спать на зиму, нам будет тяжко. Ребятишки ходят на охоту одни. Случится беда – себе не простим. – Я пойду с вами, – успокоила Кеваватими собравшихся, будто она была сильнее всех. – Старая я уже, высохла, как кора лиственницы, что стоит у берега нашей саймы. Когтистый и не заметит меня! Соръёханъими хоть и моложе меня, но уже не поднимается с постели, разве что поползет за нами – одна морока с ней. А вы молодые! – оглядела она женщин. – Мальчики, луки и стрелы охотничьи достаньте из лабазов священных. Матери ваши подскажут, пусть сыновья ваши залезут в отцовские святилища, я разрешаю. За мужчин сегодня я. Вернутся они, потом и поговорим с ними, – вздохнула старушка. – Дети, недалеко у святилища огонь разожгите да помолитесь богам.

Женщины, поговорив с сыновьями-подростками, быстро собрали необходимые продукты. Взяв закопченный чайник, двинулись за мальчишками, но остановились далеко от святилища, чтобы даже взглядом не опоганить место богов, где они сегодня будут молиться за спасение жизни детей. Мальчишки сами разожгли костер на святилище, вскипятили чай, накрыли столик, их молитвы для богов звучали дружно, как подсказали мамы:

– Всегда помогающие нам боги, простите нас, детей, за внезапное вторжение в священные лабазы! Мы просим разрешения взять охотничье снаряжение, чтобы наши матери успокоили обидевшего нас хозяина леса!

Женщины за поворотом тропы молились за детей и просили Великого всемогущего Турама о спасении. Мальчики, совершив обряд, попив чаю, забрали священные луки со стрелами из лабаза. Успокоившиеся матери начали подготовку к завтрашнему дню. Каким он будет, ведал только Всевышний.

– Подготовьте луки: хорошо натяните тетиву, чтобы упругая была. Ничего, что мужское оружие возьмете в руки, что прикоснетесь к священным колчанам: мы идем на святое дело, – командовала Кеваватими. – Луки, стрелы окурите и сами очиститесь с утра. На всякий случай протрите руки тыльной стороной бересты – все же вы женщины. Посох Всемогущего Турама все возьмет на себя, Великий Турам очистит ваши руки, да и вас убережет от младшего сына своего. Если нечистые есть, говорите сразу: вам нельзя с нами, дома за малышами присмотрите!

Все знали эти обычаи с малых лет, и лишь одна молоденькая девчонка отошла от толпы.

– Мелкашка у меня есть. Отвлечь надо хозяина леса. Может, придется ослепить его. Гулкую я сама возьму, пойду первая. Я чистая, как малый ребеночек, Ешак Турам простит меня. Только увидите хозяина леса, все вместе одновременно пустите стрелы в самое его сердце и скорее вставляйте очередную стрелу, – учила старушка молодых охотниц. – Даже от слабой женской руки он растеряется, когда множество ваших стрел полетят в него, как комары. В это время я и возьмусь за огненное оружие. Глаза мои еще метки, вижу не хуже вас, – успокоила древняя Кеваватими воинственно настроенных соратниц. – Мне бы встретиться с ним взглядом, сказать ему, что зря он встал на пути одиноких женщин. Другого выхода у нас нет. Нам детей надо растить, кормить. Без отцов они, без кормильцев остались. Незачем ему было на пути нашем вставать!

На следующий день, чуть рассвело, охотницы подошли к дому Кеваватими. Стояли и ждали старушку, которая все еще внимательно оглядывала мелкашку.

«Мужские луки в слабых женских руках… Сумеют ли они справиться с грозным хозяином леса?» – промелькнуло в мыслях Кеваватими, но тут же отогнала она нехорошие думы.

Она не знала о том, что ее сноха Кунаватнэ уже бесстрашно вставала между сыном и хозяином леса. А сегодня Кунаватнэ тихонечко стоит рядом со свекровью: в сердце ее нет страха, только уважение к лесному мужчине. Она благодарна, что он отпустил их – ее и сына.

За каждой из этих женщин были дети. Не вернутся охотницы домой – не жить и рожденным ими птенчикам. Старшие, трое уже оперившихся ребят лет по четырнадцать, стояли рядом с матерями. Малыши завистливо выглядывали из дверей и окон: донимало любопытство, но ослушаться маминых слов нельзя. Они еще не совсем понимали, что случилось в их жизни. Их матери, запахнув полы ягушек, чтобы ничего не мешало их шагу, подпоясав по-мужски легкие сахи, шли на объявленную ими войну – навстречу хозяину леса. Ни у одной из них не видно кос: волосы крепко заплетены, плотно охвачены платками.

– Натягивайте луки сильнее, резче, из самых последних сил, иначе кто-то не вернется домой – помните об этом. А если хозяин рассердится, никто из нас не вернется к детям. Помолимся еще раз Великому Тураму. Сын его неправильные поступки совершает, мы идем защищать себя. На благое дело идем. Война идет на земле среди людей, а божий сын, вместо того чтобы защитить нас, решил наших детей обидеть!

Старушка, как в молодости, взяла в руки мелкашку, еще раз оглядела, все ли цело, заряжено ли, и закинула ремень за плечо. Молодые женщины без видимого страха, который загнали в самую середину души, двинулись к лесу. Сердце сжималось и душило изнутри, но, не дрогнув, молчаливые охотницы двигались за бодро шагающей старушкой. Им должно быть не до страха: впереди длинная зима и, если шатуна не убрать, он заставит всех погибнуть голодной смертью. Никто не сможет выйти в лес за добычей. Добычей станут они – постепенно, когда оголодавший зверь будет тихо бросаться на них из-за больших сугробов. Сколько раз в жизни таежников были такие случаи! Но рядом всегда были мужчины, а сейчас их нет. Бригадир в Кушевате не пойдет защищать глупых женщин: приказа не было от начальства. Сейчас каждый защищает себя сам.

Пять поворотов от дома по тропе прошли воинственные женщины. Кеваватими двигалась спокойно, не сомневаясь, дыхание ее было ровным, шаги быстрыми. Ровно на пятом повороте они увидели следы хозяина леса – большой узор отпечатков по первому снегу расплылся и казался огромным. Кеваватими приостановилась, никого не предупреждая, обошла орнамент отпечатков медвежьих следов сбоку. То же самое проделали остальные. След его нельзя переходить и нельзя на него наступать: грех настолько тяжелый для женщин, что и после смерти не прощается. Если уж наступила женщина по неосмотрительности, брось туда свой волос. Когтистый будет знать, что сделано это из-за неосторожности.

Но защищать себя можно, поэтому женщины медленно двинулись дальше. Шли так, даже дыхания не было слышно, чуть похрустывал под ногами рыхлый снег. За одним из поворотов охотницы остановились, остолбенев: черный старик сидел у тропы, совсем как человек, и с упоением почесывал огромной лапой живот. Видел он женщин или нет, знал ли о том, что сейчас в него полетят стрелы, о том не подавал и вида. Просто сидел и чесался, словно говорил: «Устал я жить! Стар, немощен и ослеп, потому жду вас». Окаменевшие в первую секунду охотницы разом подняли луки и одновременно пустили стрелы, словно каждый день тренировались держать охотничье оружие в руках. То ли страх, то ли отчаяние подняло их руки, и девять стрел полетели в древнего хозяина леса. Он нехотя зарычал, словно во сне, поднял голову, затем вскочил во весь огромный рост и с торчащими в теле стрелами двинулся на женщин…

Они же в этот короткий миг слабыми женскими руками вновь вставляли стрелы в луки. Когда медведь с оглушающим ревом сделал уже пятый шаг, Кеваватими выстрелила. Выстрелила и начала перезаряжать мелкашку. Она заметила, что пуля угодила прямо в глаз старику. Ослабевшие от времени глаза старушки, как и у хозяина леса, вспыхнули от напряжения. Все вокруг стало ярче, она точно видела, как пуля пушинкой вкатилась в черноту мутного глаза лохматого зверя и ослепила его. Алая кровь брызнула из глазницы, он остановился. Тяжело припав на передние лапы, на весь лес заплакал от боли, как самый настоящий человек.

Когда вторая пуля попала в его другой глаз, стрелы вновь полетели в него, как комары. Все девять впились в лохматую шубу. Ни одна из охотниц не побежала назад: страх был превыше всего. Повернешься спиной – и тебе конец. Лицом к лицу с грозным зверем они встречали сегодня беду. С детства знали – убежать невозможно. Если мальчишка и сбежал день назад, значит, у хозяина леса был повод отпустить малыша. Когда девять стрел вновь облепили медведя, он медленно встал на колени, а потом ничком упал на первый снег. Совсем как человек…

И только в эту минуту женщины вдруг обезумели от суеверного страха – не от опасения погибнуть, нет! Они вдруг воочию увидели, что их стрелы попали не в зверя, а в человекоподобное божество. Бежали от пораженного зверя кто куда, и только Кеваватими с мелкашкой в руках без сил уселась тут же, на тропинке. Рядом с ней стояла ее сноха: Кунаватнэ не могла оставить свекровь одну, хотя от ужаса зажмурила глаза, ожидая неизвестно чего.

Два выстрела Кеваватими полностью ослепили лохматого старика, и она – такая же древняя, как распластанный медведь, – видела, как в предсмертных судорогах он заплакал кровавыми слезами. В этот момент всегда железная Кеваватими превратилась в старушку. Она плакала, извинялась перед ним, увещевала хозяина леса по-своему, по-женски:

– Ты сам виноват, старик! Зачем пошел на моего внука? Почему не ушел спать в свой теплый дом? Зачем решил нас пугать? Мы одни, без мужчин, а значит, сами должны защитить себя! – И сама же ответила на свои вопросы: – Видимо, ты старше меня. Наверное, совершенно ослеп, оглох и потерял свой дом! Уж ты прости черных воронов, росомах вонючих. Не мы, слабые женщины, тебя обидели, не мы подняли на тебя священные луки. Не стрелы людей вонзились в твое тело – это муравьи тебя кусали, это комары вонзились в твой нос. Не держи на нас обиды, не виноваты мы!

Старушка долго бормотала себе под нос заклинания, пока огромный, почти седой хозяин леса не уснул навечно, убаюканный тихим извиняющимся шепотом сухонькой Кеваватими.

Вскоре напуганные охотницы вернулись за Кеваватими. Все вместе женщины просили прощения у младшего сына Великого Турама. Просили и у старушки – за то, что оставили ее одну. Но Кеваватими кивнула на сноху:

– Моя охрана здесь, не сбежала! – А потом показала в сторону хозяина леса: – А младшего братика всегда все любят. Вот и я уважала его: разве он нас обидит? Не смотрите, что он такой большой и седой. Для каждого ханты человека на земле младший сын Турама – наш младший братик. И для вас, и для меня он маленький.

Решили младшего брата не «приводить» в деревню: даже у стольких смелых охотниц вряд ли нашлись бы силы, чтобы его поднять. Отправили двух девушек в Кушеват за помощью: найти хотя бы одного мужчину для совершения обряда. Сами же принялись ставить два чума прямо возле павшего медведя. Один чум – большой, другой поставили на две покрышки, то есть полчума. Нужно готовиться к священному поклонению хозяину леса!

В деревне новые хлопоты: отправили старших мальчишек в лабазы на поиски священных атрибутов: орнаментированных священным узором шапок, масок, рукавиц, посохов. Дети есть дети – ничего не нашли. Видимо, перед отправкой на фронт мужчины оставили священные атрибуты в лесных лабазах. Подальше от жилищ, чтобы никто не мог осквернить.

Делать нечего – пришлось всем вместе садиться за рукоделие. Каждая мама шила своему сыну шапку, рукавицы, умелицы мастерили берестяные маски. Мальчиков попросили на свой рост изготовить шушсув – посохи. К вечеру достали большой спальный полог и повесили возле нар на полу. Еще днем к мастерицам пригласили старую шаманку Айёханкуртаними: днем она сидела с молодыми женщинами, слушала их разговоры, пила чай, но ближе к вечеру попросила себе помощниц:

– При мужчинах много еман пос[90] – когтистые лапки моих птиц смастерили. Сейчас вижу: старики все схоронили надежно, ничего не найти. Вас много – ворон, сорок, куликов да сов[91], быстро справились. Мои птицы не смогут одни. Позовите Щарэнсоймими ко мне на помощь, а также ее внучку и Айэвие. К утру, может, и справимся! Помогут птички своими коготками орнамент расправить.

Вечером две старушки и притихшие от волнения девочки с лоскутками сукна, ножами, ножницами, иголками, оленьими жилами и готовыми изделиями, очищенные святым дымом, перебрались в полог.

– А вы тут не сидите, займитесь делом! – командовала шаманка. – Дрова надо заготовить, воды натопить, снега нанесите в чумы с мальчиками! Да не вы сами, а мальчики! Мальчики! Их матери, не забывайте об этом!

Две керосиновые лампы Кунаватнэ поставила ближе к пологу, и старушки с девочками принялись священнодействовать. Слышен был только их шепот, возгласы девчонок – и вновь молчание. К полночи уставшие мастерицы выползли из полога. Айэви тут же свалилась на нары, Кунаватнэ только и успела чмокнуть ее в пухленькую щечку да укрыть теплой ягушкой. Внучку Щарэнсоймими мама подхватила на руки, гордясь перед женщинами, что именно ее дочь пригласили на столь ответственное дело, крепко обняла помощницу и отнесла полусонную дочь домой.

Шаманка Айёханкуртаними и Щарэнсоймими вышли из полога, когда погасли на небе звезды.

– Ну чего засмотрелись на нас? Ёл приготовили? Надо освятить вещи!

Ожидавшие возле полога женщины засуетились: кто-то побежал поджечь приготовленный ёл, кто-то накрывал стол, выкладывая все вкусности, что приберегли с лета, другие убирали полог, помогали бабушкам выбраться на улицу, на свежий воздух. Потом вновь завели их домой. Довольные старушки кряхтели, разминали затекшие, уставшие руки и ноги.

Поев строганинки, попив чаю, Айёханкуртаними достала то, что ночь напролет мастерили две старушки и девочки. Женщины, чтобы не выражать восхищение шумно, прикрыли рты краями платков. Семь шапок, семь рукавиц, и самое необычное в них – узор хозяина леса.

На всех шапках черного цвета вышито желтым и красным сукном изображение гостя – хозяина леса – во весь рост. Внутри полости орнамента – вместилище души младшего брата.

– Ну вот, теперь душа хозяина леса после священного ритуала может улететь к отцу Тураму на небеса! – торжественно изрекла Айёханкуртаними. На рукавицах шаманка, видимо, решила вырезать разлапистый узор пришедшего к ним гостя. – Теперь его орнаменты все три дня будут хранителями наших певцов! Это последняя моя работа, больше не зовите. Выполнила свой долг перед хозяином леса. Семь раз входила я в полог, семь раз мои птицы с коготочками брались за самые святые узоры. В семи местах оставила я священный орнамент своего братика – теперь могу спокойно уйти из этого мира. Никто не накажет меня в светлом мире. Будете хоронить – не кладите ко мне украшение с его орнаментом.

Потом вспомнила о наболевшем:

– Подушку младшего сыночка своего для крепких снов когда-то украсила узором братика, сколько лет он спал на ней, а теперь война куда-то его увела. – Айёханкуртаними надолго замолчала, потом продолжила: – В последнее время беспокоиться начала, на семи изделиях вырезала орнамент его, без надобности чего беспокоить «моего братика». А тут он сам пришел к нам, душа моя вчера успокоилась, знаю, что меня пригласите орнамент резать. Не я заложила в их узоры силу богов, они послали нам свой узор на землю, потому всю жизнь уважительно относилась к их защите. Чисто содержала божественные письмена – ханшам отлам, там, где женщина должна сидеть, вещи с узором никогда не лежали. Их силу я хорошо знаю, они меня оберегали до сегодняшнего дня. Хозяину леса ко мне нет претензий, как поется в легендах, что сегодня вечером будут петь мальчишки. Но раз уж обязалась выполнять в течение всей своей жизни в семи вещах орнамент хозяина леса, нарисовала сегодня еще один – последний.

Айёханкуртаними наконец-то достала то, к чему так долго подводила свой разговор: к шапкам и рукавицам со священными орнаментами выложила красивый берестяной туесок. С четырех сторон он был украшен узором младшего братика, стоящего среди звезд. Женщины быстро прикрыли лица платком, словно здесь вместе с ними сидели мужчины. Почти так и было, в одном помещении с ними уже восседал хозяин леса, только теперь он уже был на небесах, и это было так красиво!

– Я туесок-то еще весной нынче сшила, а вот орнамент на бересте почему-то не взялась наскрести – и рукой не прикоснулась. Теперь знаю почему. Как проснулся младший братик весной, так послал мне знак: скоро приду! Тяжело старому по лесам бродить – в небеса к отцу желал проситься. Потому никого не трогал, у дороги сидел. Тогда, видимо, и встретился с нашим маленьким Юхуром да знак передал нам, женщинам, чтобы помогли ему встретиться с отцом своим, Великим Турамом. Если бы просто уснул навечно на тропе своей, птицы, звери склевали бы его тело, с отцом уже не пришлось бы встретиться. Орнамент хозяина по обычаям сделала: все точно, как нужно исстари. Сейчас освятим, и душа хозяина заселится сюда, в туесок. А если хотите, можем и погадать, что хотел сказать наш братик: куда душа его хочет. А потом спросим у него о самом главном!

На этих словах Айёханкуртаними женщины напряглись. У каждой был главный вопрос: когда война закончится, когда мужчины домой вернутся? О чем же еще хочет спросить старая шаманка?

Трехголовый лесной братик на орнаменте, стоящий на звездах, казалось, внимательно прислушивался к разговору вчерашних воинственных охотниц и был благодарен им за подарок – возвращение в небеса.

– А лучше я вам расскажу, как сын Великого Турама попал к нам на землю в облике хозяина леса, – поменяла тему разговора Айёханкуртаними. С особым удовольствием шамкая беззубым ртом, она начала рассказывать миф о жизни богов на небе и на земле. – Когда-то в старину младший сын Золотого Всемогущего Турама, глядя вниз на землю, любовался зелеными лесами, голубыми озерами. – Пошарила возле себя в поисках шар-табака, чтобы заложить за губу. Почмокав губами, Айёханкуртаними продолжила: – Но он не знал, что на земле трудно жить, добывать себе еду. Сын Турама попросил отца отпустить его к людям. Великий Турам долго думал и решил выполнить просьбу сына, спустил его на землю в колыбели в облике хозяина леса с напутствием, чтобы не обижал людей. Попав на землю, младший сын Великого Турама увидел, что зеленые леса таят опасности: кругом болота, комары, звери – и не так просто добыть еду. Голубые реки и озера только сверху красивы. Проголодавшись, он стал разрушать амбары людей, отбирать у охотников добычу, пугать женщин и детей, забирая у них собранную ягоду. Небесный сын ослушался своего отца. Тогда Турам разрешил хантам охотиться на него. Но, чтобы душа медведя могла воскреснуть и вернуться на небо, людям вменялось в обязанность устраивать в честь него великое поклонение – читать молитвы. Что мы и должны сделать завтра. Так исстари поклонялись ему наши деды и прадеды. – Айёханкуртаними, довольная тем, что сегодня именно ей приходится рассказывать о заветах богов, оглядела женщин подслеповатыми глазами. – В честь него завтра наши сыновья и внуки исполнят ритуальные песни, будут танцевать священные танцы и совершат все обряды, как положено.

Будут петь лесному хозяину наставления богов, к которым он не прислушался. Самое важное: в одном из обрядов мы должны извиниться перед младшим братиком. Его одежду – черный сах[92] хозяина леса – ребятишки пусть поднимут в священный лабаз на хранение. Вот удивятся их отцы, когда увидят, как их сыновья выполнили все ритуалы! – И на этом не закончила свой разговор словоохотливая шаманка, наставляя молодых: – Не только младшего братика мы должны уважать. Все его узоры священны, если мы будем относиться к ним без должного уважения, беда ждет нас на семь поколений. Вещи с его узором не кладите куда попало: они должны лежать на мужской половине. И помните: ими нельзя украшать женскую одежду. Его орнаменты не положено женщинам шить на глазах у всех – в пологе мастерят, в тени от людских глаз, и только потом люди могут любоваться ими. Не забудьте еще, молодым мастерицам, моим пуканэви, нужно вышить еще шесть раз священный орнамент, скажите им об этом, мамы, когда-нибудь напоминайте дочерям!

Женщины молча, с особым благоговением слушали рассказ Айёханкуртаними. Не в первый раз, но внимали каждому слову. Слушали и молодые девушки: им это необходимо знать, чтобы потом передать своим детям.

– Не забудьте, доченьки: в чум войдем – слова напрямую не произносите. Нельзя произносить слова, какими мы говорим: младший брат услышит наш язык и все будет знать, что мы делаем.

Кунаватнэ встала очень рано, разбудила Вопка похие, расцеловала его, а потом снова потянулась к нему и еще три поцелуя оставила на щечках.

– Сыночек, уже сегодня вечером тебе придется исполнять священные песни на поклонении. Помнишь, вчера говорила тебе об этом? Думаю, ты с вечера внутри себя все пропел, в памяти восстановил те песни, что отец исполнял.

– Мама! Я только три песни вспомнил, что папа пел. Все слова в уме собрал, как положено. Другие песни через слово-два помню, – расстроенно делился с мамой Вопка похие. – Но наставление Калтащь анки хорошо запомнил, я ее всю от начала до конца в памяти пропел, не споткнулся ни разу.

– Хорошо, очень хорошо! Я буду сидеть рядом, повторять тихонечко с тобой, – напутствовала сына Кунаватнэ. – Были бы рядом твои брат Леня и дедушка, они сами бы все спели, все провели, только они еще за Обью… Месяц еще каслать до дома, а здесь мы одни!

«Одни малые мальчики да мы, женщины», – вздохнула про себя Кунаватнэ.

Рядом на нарах, просыпаясь, захныкала Айэви:

– Мама! Я тоже хочу с братом играть и слушать его песни!

– Вставай, доченька! Все уже на ногах, и ты будешь помогать брату! Вставай, вставай, Айэвие, – прижала она к себе малышку.

Долго целовала капризную дочку Кунаватнэ.

– Бабушка уже давно в чуме командует, а ты спишь!

Погладила по головке еще спящего Юхура: что-то он заспался, на шум не реагирует:

– Сыночек, просыпайся! Даже сестричка твоя проснулась. Охотник мой смелый, кормилец наш!

При этих словах у сонного мальчика растянулась на круглом личике счастливая улыбка. Конечно, он притворялся и слушал, о чем говорят родные.

– Иди сюда, маленький мой добытчик! Поцелую тебя, мой родной! Чай садитесь пить, а потом надо бежать в чум. Если почувствуешь, что забываешь слова, – опять обратилась она к Вопка похие, – не волнуйся. Чуть приостановись, набери воздуха, прислушайся к моим словам в песне и подхвати ее дальше. Главное, если смутилась душа, не останавливайся! Нельзя священную песню прерывать. Мелодию священного сказания можешь вторить, а поняв мои слова, продолжай дальше.

– Мама, песня длинная… Смогу ли я исполнять ее с самого заката солнца и до того, как проснется первый волк в ночи?

– Ничего, сынок, я все время буду рядом, ты будешь видеть меня. Сегодня ты главный певец священного обряда, ты уже большой: тебе двенадцать лет. В твои годы я помнила все песни женщин в горте, помнила и священные сказания обрядов, – с удовольствием вспомнила вдруг Кунаватнэ свое детство. – Знаешь, у меня отец был сказителем, он знал все божественные песни – наставления хантыйских богов. Моего отца все уважали… Да ты помнишь его: он же до войны с моей сестренкой приезжал. А вот маму я так больше и не увидела. – Лицо Кунаватнэ на минутку потемнело, глаза потухли, но она взяла себя в руки, погладила детей и, улыбнувшись, сказала: – Я всю жизнь благодарна моему отцу, что он продал меня замуж за вашего папу. Лишь бы наш папа вернулся домой с этой проклятой войны! И дядя ваш Василий Соръёхан похие пусть быстрее возвращается – мы ему самую красивую девушку купим в жены. Тогда все мужчины в деревне до свадьбы соберутся вместе и поедут с вами, с такими большими сыновьями, на ритуальные поклонение богам.

– Мама, а меня возьмут? – запивая чаем шумах, промычала Айэвие.

– Тебя обязательно возьмут, потому что ты маленькая!

– Она же девчонка, кто ее возьмет? – возмутился Вопка похие.

– Она маленькая, потому папа обязательно ее возьмет, а я дома буду ждать вас, приготовлю вам жаркое – жирное, вкусное!

Какое это будет счастье – все вместе! На глаза все-таки накатились слезы. Кунаватнэ набрала воздуха в легкие и вновь улыбнулась.

– Знаешь, сыночек, я была совсем маленькой, в лес меня отец тоже брал, когда мужчины ездили поклониться богам. Маленьких девочек можно брать! А на священные поклонения хозяину леса всем можно приходить – и мужчинам, и женщинам. Мама всегда брала меня с собой: отец разрешал. Сидела тихонечко в уголке рядом с мамой, а когда мой отец выходил петь, я так гордилась им и волновалась, поэтому мысленно помогала допеть его песню. Так вот и остались священные сказания в моей памяти, о чем мой отец даже и не догадывался. Я их держала только в памяти, – делилась Кунаватнэ с сыном, – девочкам нельзя произносить слова богов вслух: грех великий. Это дело мужское. Я бы сама встала завтра рядом с тобой, но женщине нельзя – эти обряды всегда исполнялись только мужчинами. Да и мужчины не все знали те песни, только избранные, а у тебя головушка, видимо, светлая, раз запомнил от отца песню – послание великой богини Калтащь.

– Имае! – откуда-то прибежал запыхавшийся Аймишка пох. – Можно я встану рядом с Вопка похие во время священных песен? Моя мама сказала, что сегодня мальчишки будут играть перед младшим братиком, – тараторил взбудораженный мальчишка, чей отец Аран ики был главным певцом священных посланий хантыйских богов от рода Соръёхан ёх. – Почему меня забыли? Ведь мой отец все божественные песни – послания богов – исполнял! Все! Все! Я все песни помню! Еман арат, вой арат, и играть могу лоналтап[93]! И танцевать. – Мальчишка тут же пустился в пляс, точно двигая руками и ногами, восторженно, с азартом.

– Тише, тише! Нельзя дома! Вечером перед младшим братиком обязательно будешь танцевать. Как же хорошо, что прибежал Аймишка похием! Не забыла я о тебе, мальчик мой! Мама твоя должна была поговорить с тобой. Теперь душа спокойна: Вопка похием давно не был на священном поклонении, сомневается. А с тобой нам ничего не страшно! И другие мальчишки рядом с вами встанут. Помогут вам, послушают, может, что-то в памяти останется у них. Юхур наш, самый смелый охотник, сядет возле хозяина. Это он встретился с младшим братиком, и честь сидеть рядом с ним возлагается на него. Сегодня все будут гордиться им.

Юхур был счастлив, что никто его не ругает, а только хвалят. Единственное, о чем не забывал, – о своей собачке… Но сердиться на братика нельзя: так сказала мама. Перед глазами Юхура вновь встал огромный, как гора, хозяин леса, мальчик зажмурился.

– Сыночки, мальчики мои! Все три ночи помните о важном послании богам. Мы будем молиться за нашего папу и дядю Василия Соръёхан похие, чтобы они вернулись домой. Другие мальчики будут молиться за своих отцов. Вы будете петь не просто священные песни – это молитвы богам. Как мы поклонимся им, так и будем жить завтра.

Кунаватнэ выпрямилась, сказав сыновьям самые важные слова. Дух ее укрепился: теперь она знает, что мальчики смогут донести молитвы до Великого Турама. Очаги в их домах не погаснут, их дети – продолжение рода Соръёхан ёх. Это их благополучие, они достойно будут нести традиции семьи.

– Вы пока мелодию песен вспоминайте, а мне надо еще малышей подготовить.

Выйдя из дома, Кунаватнэ увидела идущих навстречу женщин. Перецеловались, словно год не виделись, таковы обряды: в гостях у них младший сын Великого Турама. Целуются друг с другом, значит, и гостя целуют, приветствуют, просят прощения за то, что все женщины пошли против своего маленького братика. Он обязательно их простит!

– Как хорошо, что пришли, – радовалась Кунаватнэ. – Вы сейчас идите вдвоем с самыми маленькими в малый чум, – сказала она Ощтаркурнэ и Айкармаснэ, – показывайте мальчишкам, как стряпать да готовить угощение к столу, ведь после каждого обряда надо столы накрывать. Всех священных животных слепите из теста – всех поблагодарим.

Айкармаснэ, как и ее свекровь, выходит к людям всегда счастливая – вот и сейчас с улыбкой подняла своего пятилетнего малыша на руки, готовая показывать свое чадо всему миру, и вместе с напарницей и ее четырехлетним сыном направились в малый чум.

Здесь горел яркий костер, который поддерживала совсем уже выжившая из ума древняя Нянькурнэ. Готовые дрова, что вчера принесли чистые девочки младше двенадцати лет, она подбрасывала по инерции, потому что зябла и хотелось обогреть старые кости. Ей, древней, чистой, как девочка, в этой жизни уже можно все. Она была уже между двух миров – верхним и нижним. Богиня огня сама благословила ее поддерживать пламя очага, лишь бы ей было тепло. Прибежали еще малыши пяти-шести лет, занесли с улицы дрова, сложили их рядом с прапрабабушкой.

Айкармаснэ с любовью вложила в ладошку милого сыночка ручку деревянного ковша, словно он держал его сам, и стала наполнять котел талой снеговой водой из ведра. Потом, помогая руке сына, подвесила котел над огнем. Женская ладонь лежала поверх мальчишечьей руки с тыльной стороны, потому боги не могли догадаться, что хозяйкой в чуме все же была женщина.

Ощтаркурнэ в это время резала с сыном рыбу. Точно так же, как Айкармаснэ, она старалась держать руку поверх слабой ручки мальчика, насколько ей это удавалось. Держать одновременно руку ребенка и нож очень сложно. Но так было нужно: женщина не имеет права хозяйничать в день ритуалов встречи с младшим братом.

Даже ягоды из туеска матери выкладывали с помощью рук сыновей. Ничего, что они были махонькими и слабыми: это будущие мужские руки. Им можно делать на сегодняшнем поклонении все, а женщинам нельзя ничего: ни дров занести, ни варить, ни петь, ни за посуду взяться. Сегодня они не будут даже вставать на священный танец: траур по всей земле – война.

Поздно вечером маленький Юхур, главный охотник, сел на почетное место возле гостя – младшего брата. Мальчишка подозрительно косился на голову хозяина леса, не обидит ли его, Юхура. Младший братик добродушно смотрел на середину чума с залепленными в глазницы монетами, и главный охотник окончательно успокоился.

После того как Вопка похие, Аймишка похие и еще трое мальчишек исполнили множество лоналтап арат – развлекательных пантомим, решили отдохнуть.

Уже рассвет красил небо светло-розовыми красками, значит, певцам нужен отдых. Отдохнуть надо и Кунаватнэ, которая всю ночь тихонечко вторила Вопка похие. Он ни разу не споткнулся, чему безмерно радовалась бабушка. Устала Кунаватнэ петь, держась за мужнин пояс, чтобы боги думали, будто она мужчина, и прислушиваться к тоненькому голоску Вопка похие. Устала от напряжения, от ответственности. Случись что, какие уж тут молитвы за фронтовиков? Придя домой, упала в постель, как мертвая: ни детей не слышала, ни свекровь. Кеваватими все понимала, управилась по дому сама.

Как и вчера, мальчиков не просили петь священные песни, но Аймишка похие захотел исполнить миф о спуске младшего братика на землю. Глазки его при этом горели, да и сам он, словно крылья выросли за плечами, буквально летал от одной бабушки к другой, спрашивая у них разрешения. Женщины, хотя и боялись последствий, что ребенок от волнения может что-то забыть, разрешили. Аймишка похие исполнил миф так, что его мама, да и другие женщины плакали, незаметно вытирая слезы уголком платка.

Главный охотник Юхур, сидевший на почетном месте, внимательно слушал каждую песню, но больше всего волновался за брата. Два мальчика словно соревновались друг с другом: Аймишка похие – с неистовым азартом, Вопка похие – размеренно, очень спокойно: он старался исполнить песню аккуратно, чтобы не ошибиться. Видя хорошее исполнение Аймишка похие, как за него радуются все присутствующие, Вопка похие робко попросил спеть песню о родовом божестве – Лэвкутап ики. Обрадовались все, только Кунаватнэ обеспокоилась: она плохо знала этот миф.

Когда мужчин еще не забрали на фронт, Медвежьи игрища проводили, но свекровь только один раз отпустила ее на это прекрасное действо. Кунаватнэ слышала эту песню, но запомнить за один раз не могла. Она подозвала к себе Аймишка похие и тихонечко спросила:

– Похие, хорошо ли ты знаешь миф о родовом божестве?

Мальчик так сильно разволновался от вопроса тетушки, что от радости подпрыгнул. Он быстро-быстро затараторил о том, как отец учил петь его именно эту песню.

– Песня длиннющая-длиннющая, я ее всю запомнил! Папа каждый раз, когда я ее пел, гладил меня по голове, а потом целовал в щеки. Говорил, что я прирожденный певец!

– Вот и хорошо! – облегченно сказала Кунаватнэ. – Вставайте рядышком с Вопка похие и восхваляйте нашего бога. Остальные мальчики встанут рядом с вами и будут вторить. Какие вы у меня молодцы! – чмокнула она Аймишка похие в обе щечки.

Подбежал Вопка похие, и сыночка своего расцеловала Кунаватнэ. Ей же осталось сесть рядышком, недалеко от Юхура, чтобы в случае чего помочь – вдруг какая оплошность. А женщины все молились за своих мужчин – просили Всемогущего Турама вернуть их домой.

Священное поклонение решили сократить: два маленьких певца устали.

Утром, когда солнце показало свои лучи, Вопка похие взволнованно затих. Все знали, что именно он будет петь песню – молитву богини матерей Калтащь анки.

Молитву никоим образом нельзя прерывать, иначе навлечешь беду на все семьи, здесь находящиеся. Песню-наставление о том, как должны вести себя люди, создавшие семьи, чтобы у их детей была благополучная жизнь, здоровье, чтобы счастье не покидало их семьи.

– Пой в два уха, сыночек, – напутствовала Кунаватнэ, – только не останавливайся. А вы, женщины, будьте внимательнее и слезно просите богиню, чтобы все у нас обошлось. Нет мужчин рядом с нами, но есть их сыновья. Обряд нам нужно исполнить, иначе все боги на нас ополчатся за то, что мы пошли со стрелами на хозяина леса. Молитесь, молитесь за детей, за нас, обездоленных, за солдат наших – сыновей и мужей. Кому еще сегодня совершать обряды, как не нашим сыновьям?

Женщины напряглись. Атмосфера в чуме была такая, что казалось, вот-вот что-то случится. Что-то значительное, знаменательное, недосягаемое для обычного человека. Мальчик будет один на один с богиней Калтащь. Как решит богиня, что сейчас смотрит с небес, так и прозвучит молитва. И даже Кунаватнэ не поможет: ей и рядом-то нельзя садиться…

Мальчику сейчас доверяли судьбу людей двух гортов, их будущее. На голову «богине», то есть Вопка похие, женщины положили ровно семь платков. Цветастые платки брала Кунаватнэ, держа в руке пояс мужа, – именно она сопровождала все обряды. У кого невидимая «Калтащь» брала платок, тому она, богиня, желала счастья. Те женщины, чьи платки не вошли в это священное число семь, не роптали. Так решила богиня, так и должно быть. Но если все разрешится благополучно у певца Вопка похие, то в их семьях тоже будет все хорошо. Кунаватнэ аккуратно покрывала платками голову сына один за другим, расправляя все четыре угла – один уголок со стороны лица, второй со спины и два по бокам, вдоль рук. Во время молитвы ребенок может двигаться, и упади хоть один платок с головы молящегося или прервись на середине песня, быть беде.

Женщины не просто молчали, а сидели в каких-то неестественных позах, сжавшись в комочек. Кто знал молитву от начала до конца, пели ее про себя, словно помогали Вопка похие. Пристально глядя на платки, под которыми сидел ее сыночек, с застывшими глазами молилась Великой богине Калтащь Кунаватнэ. От песни сына зависит, вернется ли с фронта муж, отец ее детей. Споткнись на середине неопытный мальчонка, и женщины молча, таясь в себе, точно ее проклянут…

Песня звучала больше часа. Иногда мальчик набирал воздух в легкие, и женщины, зажмурив глаза от страха, подхватывали мотив сердцем. Кунаватнэ хотела бы взглянуть в глаза сына, но платки закрывали его голову, лицо, глаза – увидеть их через семь слоев ткани было невозможно. Вдохнув воздух, мальчик подхватывал мелодию, и священная молитва продолжала литься…

Вопка похие, возможно, не совсем понимал важность молитвы. Закончив песню, быстро смахнул с себя платки, которые подхватила мама, стер со лба обильный пот. Довольный, счастливый мальчишка улыбался.

Кунаватнэ осыпала сына поцелуями, вытирала уголком платка пот с его лица. Все прошло благополучно, песня-молитва не прервалась! Женщины с облегчением начали приносить дары: клали в новый туесок с узором младшего брата, стоящего среди звезд, смастеренный Айёханкуртаними, монетки, угощения своей защитнице Калтащь, которой молятся и в дни счастья, и в дни невзгод.

Кеваватими сидела, сгорбившись, у священной нарты слева от чума и шептала заклинания. Дети часто прислушивались к ее шепоту, но не трогали. Да и как они могли успокоить старую женщину?

Многие мужчины уже возвратились с войны. Вернулся и ее старший сын, Щеман ики, а младшенького все не было. Старая она уже, но помнит все: забрали его летом, почти сразу, как громко кричащий ящик в Кушевате, оглушая улицу, на едва уловимом ею русском языке прохрипел, что войной идут на их землю черные душой люди.

Увезли ее сыночка на огромном деревянном пароходе, когда месяц на летнем небе убыл до тонкой изогнутой ниточки. Не к добру это было – не к добру по хантыйским обычаям. Только никто не менял день отъезда: у парохода точное расписание. Наверное, чувствуя беду, сердце Кеваватнэ сжималось до упора. Она хватала ртом воздух, а грудь разрывалась от боли.

Много, много людей увозили на той черной, закопченной огненной лодке. Пароход равнодушно, не ведая людского горя, пыхтел черной трубой, выпуская из железного нутра пары клубящегося дыма. Помнит она тот день, хорошо помнит! Плакали русские женщины, голосили две зырянки в широких сарафанах, хантыйские женщины молчали, молчали, с болью в глазах глядя на отъезжающих. Молчала и Кеваватими. Нельзя ей голосить и слезы лить, нельзя выть раненой волчицей в ненастный день: не в последний путь провожает людей. Была надежда на возвращение любимого сына Василия Айсоръёхан похие. Никак нельзя собственной кровиночке беду кликать!

Молчала, а душа ее разрывалась, исходило сердце кровью. Она бы рыбой сырком поплыла вслед за сыном по бурлящим волнам, она бы птицей халеем, расправив крылья, вырвала своего птенца из лап хищников, но сдерживала потоки горючих слез. Но, видимо, душа ее, сжимаясь раненой птицей, пусть неслышно, но голосила громче тех женщин, что провожали своих сыновей и мужей на войну.

Кровавыми слезами исходила ее душа: не сумела, видимо, достойно проводить сына в трудный путь! Не возвращается ее родимый, не слышит он мать.

Четыре долгих года прошло с тех пор, ни одной весточки не было от ее птенчика, круглолицего смуглого сыночка. Да и откуда они появятся? Айсоръёхан похие – или, как его звали по-русски, Василий Антонович Русмиленко – знал только письмена орнаментов оленьих троп на Урале да узоры следов таежных зверей на белом снегу. Неведома была ему грамота! Малые ребятишки в то время лишь изредка ходили в церковную школу в Кушевате: только улучали свободную минутку – и сразу сбегали в просторную тайгу, где вольно было их душе.

Кеваватнэ встречала каждого, кто возвращался с ненавистной войны. Спрашивала, пытала вернувшихся солдат: где задержался ее младший сынок? Они только и могли объяснить ей, как велик мир, как огромна земля, где живут люди разных национальностей и рас, и каждый говорит на своем языке. И там, где берет начало великая река Обь, земля не заканчивается! Там живут другие народы. И сын ее в том огромном мире, как маленькая снежинка в непроходимой тайге, засыпанной за долгую зиму толстым слоем снега. А городов и селений, где живут другие народы, столько, что и названий не припомнишь. Война идет повсюду по русской земле… Не видели, не встречали ее сыночка.

Не прошло и года с того момента, как благополучно свершили в первые дни зимы священное поклонение старшему сыну Великого Турама, и перед ледоходом объявили о победе над фашизмом.

Щеман ики демобилизовали после ранения. Он дошел до Германии – логова врагов. Но о чем бы ни спросили Щеман ики в семье, он молчал.

Вернулся осенью. Кунаватнэ всю зиму мазала, лечила израненное тело мужа: на нем живого места не было. Весной же собрался в дальнюю дорогу со старшим сыном и повзрослевшей дочерью Дарьюшкой. Ушел из жизни его отец – Унтон ики, кочевник за оленем, не успел сын повстречаться с ним. Постаревшая мама, не увидев младшенького Василия Айсоръёхан похие рядом с вернувшимся домой старшим сыном, кажется, впала в беспамятство. До самой весны Кеваватими не говорила с людьми, молчала в одиночестве.

А Щеман ики уже собирался кочевать со стадом оленей к Полярному Уралу: он соскучился по оленьим тропам, где нет войны и крови. Снег, отяжелевший за последние дни, прилипал к легким кисам. Солнце – яркое, слепящее глаза – играло на смуглом лице уже немолодого мужчины, словно радуясь его возвращению в родные края. Щеман ики, не замечая назойливых лучей весеннего солнца, щурил глаза, вглядываясь в даль родной протоки, которую предстояло завтра перейти с оленями. Внимательно всматривался поверх блестящего от солнечного света снежного покрова, под которым был ледовый панцирь: не поднялась ли весенняя вода? Может ли здесь пройти его олений аргиш?

Сердце Щемана переполняла радость: наконец-то война позади. Он не хотел даже вспоминать те страшные, тяжелые годы. Главное, он дома. Завтра его олени, пусть их немного, тронутся в путь навстречу солнцу, на летние пастбища Полярного Урала. А сегодня он совершит древний обряд поклонения хантыйским богам, принесет в жертву самого лучшего оленя в честь Победы и, конечно, своего возвращения домой. Он будет просить у родовых духов, чтобы младший брат вернулся домой.

Его мать, старая Кеваватнэ, жена, молчаливая и скорая на руку Кунаватнэ, старшая дочь и уже повзрослевшие четверо сыновей, а также младшенькая Айэви, светящиеся радостью, готовились к жертвоприношению. Давно не было такого праздника! Потому, наверное, ярче горел костер, звонче гремела посуда в чуме, а соседи, приглашенные младшей дочерью Щемана Айэвие, шумно беседовали с хозяевами. Только старая Кеваватнэ все молилась своему богу – Тураму.

Спрашивала она у Турама, родового бога Лэвкутап ики, покровителя ее семьи, где Василий Айсоръёхан похие? Но небеса молчали: никто не давал ей ответа.

Щеман ики с сыновьями и гостями, три раза прокричав заклинания в сторону восхода солнца, положили земной поклон покровителю рода Лэвкутап ики. Забили оленя, освежевали, а дальше уже женщины взялись за привычную работу. Готовили в чуме стол для свежатины, подвешивали котлы над весело пляшущим огнем.

Кеваватими отрезала спинной жир от оленьей туши и повесила его вялиться на весеннее солнышко. Кунаватнэ, чуть отвернувшись от мужчин, вытерла навернувшиеся слезы. Щеман ики, заметив их в глазах жены, прикрыл веки и о чем-то задумался.

Вечером солнце, утомившееся целый день наблюдать за людскими радостями и горестями, прибрав последние лучики, скрылось за Полярным Уралом. Всемогущий Турам принял жертву, но молчал. Улеглась суматоха в чуме. Старая Кеваватими, тоже уставшая от суеты, прикорнула на своей мягкой постели из теплых оленьих шкур.

Щеман ики после оживленной трапезы сидел на своей нарте, опустив седую, как перья белого халея, голову на грудь, о чем-то думал. Бесшумно подошла Кунаватнэ, тронув супруга за плечо, дала знак следовать за ней. Подойдя к стоявшим недалеко от чума нартам, приоткрыла в одной из них продуктовый ларь. Дохнуло затхлостью и плесенью: видно было, что в него клали и почему-то не забирали разные лакомства. Именно лакомые кусочки еды, ведь во время войны люди съедали все, что было. Аккуратно лежали сушеное мясо, шумах, куски копченой жирной оленины, несколько конфет в красочных обертках, завернутые в оленью ровдугу сахарные пряники, комковой с отбитыми боками, почерневший от времени сахар.

– Смотри, отец моих детей! Всю эту еду моя свекровь откладывала для любимого сына. Если бы только знал Василий Айсоръёхан похие, как ждет его мать, как она страдает! Он бы, наверное, на больших крыльях священной птицы Тор прилетел к ней. Сколько мы голодали во время войны, особенно в весеннюю пору! Дети доедали последнюю сушеную рыбу и сидели на одной воде. Моя свекровь отдавала свою еду внукам, но ни разу, даже когда глаза становились сухими от голода, не подходила к продуктовой нарте. Ларь стал почти священным для нас всех – и детей, и взрослых. Даже самые маленькие знали: пока в нем лежат лакомства для Айсоръёхан похие, он жив! Вернется в родной чум и приведет самую красивую невесту на радость всем. Уже и война закончилась, но нет твоего младшего брата, не слышит он сердца матери… Не возвращается домой. Бабушка моих детей в последнее время постарела, стала тяжеловатой на подъем. Еще солнце не успеет уйти на покой, а ее голова уже спешит прислониться к пуховой подушке, наполненной снами. Най ими[97] – солнце – утром ждет ее на улице возле чума, а свекровь моя очередной сон досматривает. Во сне с сыном встречается, сама кормит, сама поит его. Порой рассказывает, что невесту привела ему, очень красивую.

Кунаватнэ опустила голову, спрятала глаза, полные слез:

– Нет больше на этом свете Василия Айсоръёхан похие… Перекочевал он, видимо, в нижний мир, и только душа его бесприютная блуждает по свету и беспокоит мать. А мы до сих пор не можем упокоить его душу, вот и мучается моя свекровь. Зовет Айсоръёхан похие мать свою к себе, в нижний мир. Нам бы по древним обычаям нашего народа ура – хранилище души – в стороне от кладбища сделать. Похоронить надо его душу, вещи положить в могилку, отправить к нему. В нижнем мире, может, душе его и ходить-то не в чем! Летом его забирали на войну – в легком суконном гусе ушел. Меховую неблюевую малицу, кисы, сшитые из оленьего меха, мать сберегла – вся одежда лежит в грузовой нарте Василия Айсоръёхан похие.

Молчал Щеман ики – перед ним стояла продуктовая нарта с самыми лакомыми кусочками еды военной поры: оленины, рыбы, до которой даже мыслями не могли притронуться ни его голодные дети, ни старая мать. Может, потому они и пережили войну, что свято верили: не сегодня-завтра, а может, тогда, когда луна начнет свой рост – на это время ханты загадывают самые сокровенные желания, – войдет неожиданно в чум красивый молодой Василий Айсоръёхан похие. Сердце Щемана гулко ухало, не давая набрать полную грудь воздуха, мешало дышать и думать.

Немного погодя, собравшись с силами, он тихо ответил:

– Подождем до начала следующей зимы. Пусть пока мать ждет младшего, ей так будет легче. Но когда у Пухраннэ, у невестки нашей старшей, родится сын, объявите всем: возродился в нем Василий Айсоръёхан похие шунат. Она все поймет, знает традиции и обычаи. Скажите матери, что душа ее сына устала блуждать по свету и вернулась в семью. Пусть все знают: душа погибшего брата вселилась в моего внука.

Щеман, плотно закрыв продуктовый ларь, ушел к оленьим нартам, чтобы еще раз посмотреть, все ли готово в дорогу.

Не встретилась старая Кеваватнэ с сыном на этом свете: погиб, говорят, под Ленинградом в 1944 году. Ура – вместилище его души на родовом кладбище – до сих пор напоминает о молодом парне, не вернувшемся с Великой Отечественной войны.

Лето нынче у Щеман ики было трудное. Буквально каждого олененка приходилось спасать в период отела. Помогала Дарьюшка, она, как когда-то Ланвошнэ, бегала по пастбищу, отыскивала брошенных оленят, приносила в чум. Радовалась девчонка возвращению на Полярный Урал: горы дарили ей силы, безудержную волю. Главное, рядом был папа. Бежала по каменистой тундре, а за плечами взлетали ее звонкие накосники, в которые мама вплела серебряные монеты. Белые монеты папа привез, как победитель, из самого Берлина.

Летом спасали оленят, осень тоже приготовила целую череду проблем. По ночам Щеман ики сам окарауливал стадо: на их пастбище стало нападать семейство медведей. Ночью, оставив упряжку, ушел он проведать стадо. Щеман ики, бывший солдат, фронтовик, расслабился и совсем забыл об опасностях, таившихся в тундре. Ходил по родной земле как хозяин, без опаски. Возвращаясь к нарте, запряженной тремя оленями, еще издали услышал их хорканье и рев хозяина тайги. Побежал к нарте, но от ужаса замер за большим камнем. Его младший брат-медведь рвал беспомощных оленей в клочья. Шерсть разлеталась по тундре, а медведь, возвышаясь горой над телами трех животных, был беспощаден.

Ружье, патроны, припасы еды и даже теплую парку для сна – все оставил бывший солдат Щеман ики в нарте. Оплошал! Он отступил: лезть к врагу с пустыми руками бесполезно. Он будет четвертой жертвой. Чумы стояли далеко в горах, и нужно было предупредить об опасности следующего пастуха. Уйти с пастбища он не мог. Ружье лежало в нарте.

Под утро он пополз к разодранной нарте. И что же? Огромный зверь, развалившись, лежал у места своего ночного пира. Не хватило младшему брату сил съесть всех оленей и сил уйти с набитым до отказа желудком тоже не нашлось. Значит, он будет пастись у нарты еще несколько дней, пока запах крови не перестанет его беспокоить, пока не насытится на месяц вперед легкой добычей.

Два дня Щеман ики беспрестанно окарауливал стадо на пастбище в легкой малице, ожидая, когда уйдет зверь. Две ночи не давали покоя волки, словно знали, что пастуху нечем защищаться. Ему не привыкать без еды: на фронте было страшнее. Как-то на единственный вопрос своей жены: «Трудно ли было на войне?» – неразборчиво ответил:

– Война есть война… Только грех на мне большой, очень страшный!

Кунаватнэ напряглась, ожидая услышать что угодно.

– Понимаешь… Однажды три дня не приезжала полевая кухня, есть было нечего, совсем нечего, а тут собачка к нам приблудилась… – Замолчал надолго Щеман ики. – Солдаты взяли да и освежевали ее. Котелок они нашли в разрушенной деревне: он так и стоял в печи, ожидая хозяев, – почему-то прошептал солдат, не вдаваясь в подробности. – Понимаешь? Я не хотел есть плоть божества моего народа Элян оры, Ханшан оры! До последнего держался, пока все ели. А тут фашисты… Надо было уже бежать на позиции. Голодный человек – не боец. И я выпил оставшийся бульон, – наверное, не раз именно так оправдывал себя Щеман ики. – Хэ-э-эй я-а-а! – простонал он, зажав голову в грубых ладонях. – И как мне попросить прощения у Бога?

– Мосты хоятыем[98]! Так ведь Бог сам пришел к вам, чтобы дать силы перед боем! Наверное, ты не понял его. В трудную минуту боги часто приходят к нам на помощь! – и рассказала о том, как их сыночек Юхур встретился со стариком-медведем в начале зимы прошлого года.

– И все же только ты можешь меня понять, родная моя! Сколько бы ни жила, каких бы молитв ни посылала в небеса, детям, внукам передай, чтобы молились они, просили прощения у божества. Особое почтение пусть оказывают роду, который оберегает Элян оры, Ханшан оры. Помни об этом! Слышишь, родная моя?

А сегодня в тундре Щеман ики не чувствовал голода. Текут везде ручейки – прозрачные, чистые, освежающие. Куда ни глянь, голубика, брусника рассыпаны на кочках.

К ночи собрал огромную кучу веток, бересты – всего, что можно положить в огонь. Разжег большой костер, к огню прижимались олени. Волки, боясь Богини огня, не подходили к стаду. На третий день, почуяв что-то неладное – отчего отец так долго не едет в чум? – приехали старший сын Леня и соседский мальчишка.

– Что с тобой, отец? Что случилось?

– Все хорошо, дети. – Щеман ики понимал, что у парней тоже нет охотничьего ружья, но хотя бы топор они прихватили. Показал в сторону большого камня, объяснил: – Человек в черной ягушке упряжных оленей освежевал. Осторожными надо быть!

Щеман ики с детьми набрали бересты, дров, какие нашли, взяли в руки спички и, держа наготове топор, тронулись к нарте. Тихо подошли к большому камню, глядят – лежит хозяин возле самой нарты!

Дети Щеман ики прижались к отцу.

– Не бойтесь! Вываливайте бересту в кучу, дров побольше положите!

Щеман ики чиркнул спичкой, и заполыхал огонь. Дети кинули в костер траву, чтобы повалил дым. Все, что нашли рядом: еловые ветки, мох вместе с брусничными кочками – все закидывали в костер.

Лохматый, почуяв дым, нехотя протер глаза и уселся, совсем как человек. Оглядевшись, увидел огромный дымящий костер и бросился с набитым брюхом подальше от беды. Щеман ики подбежал к нарте, схватил ружье, быстро зарядил, пробежав несколько метров вслед, выстрелил. Лохматый, отяжелевший от съеденной пищи, не мог набрать скорость, и пуля солдата настигла его. Споткнулся лохматый. Вслед за первым залпом, перезарядив ружье, Щеман ики выстрелил еще раз. Потом еще.

Подходить близко к зверю пока не стали. Рассмотрели нарту: она оказалась целой, даже вещи и продукты хозяин не тронул, только оленей разодрал.

Вскипятив воды, оленеводы достали продукты и предложили горячий чай богам. Помолились Тураму, сообщив ему о содеянном с младшим братом. Вот только священного поклонения не провели: люди уже откаслали на осенние пастбища.

Осень подкидывала новые и новые сюрпризы. С первым снегом одолели волки, и Щеману пришлось стрелять в двух хищников, а остальные, напуганные ружьем, ушли на другие пастбища. До самого кочевья к Оби звери больше не беспокоили стадо.

Четыре трудных, но счастливых года кочевал Щеман ики со старшими сыновьями и дочерью на Урал. Увеличилось стадо. Радовались каждому олененку, солнцу, дороге, свободе, мирному небу. Жить бы да жить! Да, видимо, опять не судьба для его семьи… Трудолюбивый оленевод промахнулся, как на фронте, когда выпил тот самый бульон, что сварили его сослуживцы из собачатины. Ну выпил и выпил бульон из плоти хантыйского божества в образе земного существа: на войне что только ни творилось! Только боги, видимо, такого не прощают.

Подросла за четыре года дочь Дарьюшка. Повзрослела, расцвела, да и влюбилась в поселкового парнишку. В заботах об оленях он и не заметил ничего! Ей бы рядом маму… Да разве председатель отпустит Кунаватнэ с полеводческой бригады? Безотказную, выполняющую один план за другим работницу. На кого равняться полеводам, если Кунаватнэ будет каслать с мужем, личное стадо которого дороже колхозных проблем?

Откочевали они из деревни в ту весну пораньше: как-никак в двух местах большие реки, надо переезжать большую и малую Обь. По пути сколько проток надо пройти! Снег подтает – наледь, а под ней вода. Опасность подстерегает оленевода на каждом повороте его пути. Остановилась семья в районе азовских болот: деревень здесь много – где в гости наведаются к знакомым, а когда и к ним в чум родственники приедут. В этот период Дарьюшка и влюбилась. С отцом не поговорить, как с мамой. Решила свою судьбу устроить по-своему.

Парень намного старше девчонки, вот и уговорил ее сбежать из отцовского чума.

– Зачем нам ждать осени? Пойми, любовь моя: прошли времена, когда у женщин не было никаких прав. Ты кочуешь по тундре и совершенно отстала от жизни! Олени – это прошлый век, – убеждал парень. – Шьешь при керосиновой лампе, управляешься по хозяйству в темноте… Видела, у нас в деревне везде лампочка Ильича горит? А ты в темноте живешь!

– В чуме очень светло, не понимаешь ты ничего! – обижалась девушка.

Но молодость брала свое. Привлекала ее не лампочка Ильича – нахлынувшая любовь, неведанные до поры чувства. Поддалась Дарьюшка на уговоры и перед самой откочевкой на новое пастбище в сторону Урала решилась.

– Как только на небе зажгутся звезды, я выйду из чума, только вовремя приезжай! – попросила она возлюбленного.

К ночи молодой человек выехал из деревни. Гнал лошадь по бездорожью, хлестал камчой[99] по бокам. Готов был сам бежать быстрее лошади, но кобыла не торопилась, к тому же была жеребая. Дарьюшка не ложилась спать: тихо-тихо поклонившись богам, выскользнула из чума и побежала навстречу своей судьбе.

Отец поздно услышал осторожный шорох где-то далеко за чумом. Приподнявшись, осмотрел постели, где спали его дети. Месяц через дымоход хорошо освещал чум: место дочери было пусто и прибрано. Щеман ики не раз слышал намеки о деревенском парне, что увивался вокруг ее дочери, но даже внимания не обращал. Оленевод встал с постели. Сердце, почуяв что-то нехорошее, билось большим кушеватским колоколом. Все понял Щеман ики: значит, дочь решилась сбежать из родного чума с поселковым парнем.

Оделся быстро, словно не было боевых ран. Олени рядом, готовы к дальнему кочевью. Почти на ощупь, по запаху или, может, по интуиции нашел ездовых оленей и буквально потащил их за собой, чтобы запрячь в нарты. Все наспех, но движения точны и выверены. Думал о том парне, его действиях: «Неизвестно, куда погнал свою лошадку поселковый женишок… Чего захотел? Девушку украсть, самую богатую в округе, единственную мою помощницу! Не дам ее тебе, никому не отдам!»

Каслать на летние пастбища без дочери, без женской руки тяжело. Дарьюшка выполняла всю женскую работу в чуме: готовила еду, стирала, сушила меховую одежду. Даже не это главное, а ее щебет: звонкий счастливый голосок звучал везде, радовал отца и братьев.

Щеман вывел оленей на тропу. Упряжка помчалась, как ветер, вслед за беглецами.

А лошадь уже выдыхалась, хотя молодой человек с Дарьюшкой успели выехать на проезжую часть дороги. Беглецы успокоились, не чувствуя за собой погони. Парнишка бросал взгляд, полный любви, на украденную невесту и был горд своим поступком. Никого не предупредил, даже маму – все сам!

Луна, недавно показавшаяся над горизонтом, подглядывала за молодыми: куда ночью едут парень с девушкой на лошади? Ведь только вчера вечером она видела девушку на двух упряжках оленей с отцом: она торила тропу, а отец – за ней: возвращались из поселка на стойбище. А сейчас она скромно сидит позади парня. Луна многое видит!

И вдруг парень в морозной тиши услышал далеко за поворотом, как сзади каюр надрывно кричал:

– Хей! Хе-е-ей! Хе-хе-хе-эй!

«Погоня!» – понял жених и хлестнул почти загнанную лошадку.

Кобылка бежала, а вверху – на небе, где-то там, за горизонтом, – за ними гналась полная луна. Может, она торопила беглецов, бежала, спешила вслед за лошадкой. Мелькая за деревьями, старалась освещать им путь.

Торопилась луна, да зря: Щеман ики на быстроногих оленях, привыкших к любому бездорожью, догнал молодых. Парень из уважения к старику, к отцу своей возлюбленной остановил лошадь. Щеман ики, вскочив с упряжки, набросился на молодого человека, схватил его за ворот малицы, рванул, и капюшон порвался.

– На добрую малицу еще не заработал, а решил мою дочь красть? Ты посмотри на нее… и на себя! Разве можно ее с тобой сравнить? Как только ты посмел мою дочь на лошадь посадить? Наследницу всех моих оленей, всего моего богатства! Садись в нарту! – крикнул он дочери, прекратил трясти перепуганного насмерть парня и уселся сам на оленью упряжку.

Утром Щеман ики проснулся как обычно. Чуть полежал с закрытыми глазами. Не привыкший нежиться в постели, встал, чтобы самому разжечь огонь – пусть дочка поспит. Мимоходом бросил взгляд на постель дочери: она была прибрана. А дальше… Дальше сердце солдата не выдержало, кажется, разорвалось в клочья, в самые мельчайшие кусочки. Он пытался что-то сказать, но изнутри вырывались лишь невнятные звуки. Щеман ики медленно повалился на постель лежащего рядом с ним сына Ильи. Тот проснулся, ничего не соображая, и первое, что он увидел в утренних сумерках, – свою сестру. Она висела на жердине чумовища женской половины. Висела в белой красивой ягушке, словно стояла, слегка пригнув колени к половым доскам.

Всю зиму, как выдавалось свободное время, Дарьюшка с мамой шили орнамент для этой ягушки. Кунаватнэ помогала ей вырезать узор оленьих рогов.

– Ты кочуешь за самым бесценным для нашей семьи – оленьим стадом! Наш бог Лэвкутап ики, какие бы ни были проблемы, всегда помогал восстановить наше стадо. Он покровитель всех оленеводов, и тебя наш бог оберегает особо!

– Почему, мама?

– Твое сердце навеки связано с оленеводством! Помни, доченька, и знай: это узор нашего рода, рода твоего отца, он веками оберегает всех Соръёхан ёх! С того момента как наш род занялся оленеводством, появился и этот узор! Орнамент оберегает всех ханты людей на нашей земле, чьи семьи пасут оленей. – Кунаватнэ погладила старшую дочь по головке. – Бережно относись к нему: он будет твоей опорой в кочевье. – Вот такой красивый! – вырезая кончиком ножа головку за головкой причудливого узора, показывала Кунаватнэ. – Я много раз вырезала его и для старшей свекрови Ланвошнэ: ей было некогда все это делать, сердцем она навечно прикипела к оленям. И твоей бабушке Кеваватими я шила именно этот узор: ей он очень нравится. На моей ягушке тоже есть орнамент нашего рода: в первый год моей жизни с твоим папой я сразу его смастерила. Хочу, чтобы наш покровитель видел тебя с небес и благословлял!

– Мама! Отец тоже показывал мне этот узор!

Веселая, озорная девушка знала: если ягушку украсить самым красивым орнаментом оленьих рогов, она не только будет под покровительством семейного божества – все кругом будут знать о богатстве их рода, о мастерстве ее рук.

Дарьюшка ушла в подземный мир именно в этой ягушке, обрамленной оленьим оберегом. Божество не простило ей неверность. Оставить оленеводство во имя любви к простому человеку – такое богами не поощрялось. Оленеводство – это и есть беспредельная любовь, данная свыше хантыйскими божествами.

Братья аккуратно положили Дарьюшку на оленью нарту, едущую навстречу новой жизни. Так и не дождавшись, когда очнется отец, загрузили его на вторую нарту, только головой вперед: надо было довезти до фельдшера. Дарьюшку везли на первой нарте, отца на второй: ему еще предстояло жить. Впереди идет покойник. Дорогу покойника нельзя переходить живому.

Леня по старшинству остался смотреть за стадом, а Илья с Вопка похие сопровождали непосильный для детской души груз.

Похоронили Дарьюшку. Кунаватнэ лишилась взрослой дочери. Ее волосы запорошил белый снег. Что-то боги в очередной раз отвернулись от их семьи… А может, у людей зачерствели души?

В это время кушеватский фельдшер лечил оленевода и сделал все, что возможно: уважал он трудолюбивого фронтовика, переживал за его семью, потерявшую дочь.

Щеман ики очнулся через неделю. Он молчал; чувствовал ли свою вину или что другое – родные не знали. Не дожидаясь вопросов, соболезнований и сорока дней, помчался в тундру – к сыновьям, к оленям. Откаслали на Урал вчетвером, без женской помощи.

В пятидесятые годы колхозы преобразовали для производительности труда в совхозы. Коренное население активно переводили на оседлый образ жизни.

И снова принялись за оленеводов. В стране после войны нужно было восстанавливать сельское хозяйство. Прежние колхозы, получившие оленей после раскулачивания крепких хозяев в тридцатые годы, почти не сохранили поголовье. Олени – богатство хантов – привлекали многих, но как их пасти, мало кто знал. Округу нужны были не только картошка и поля с турнепсом, капустой, нужно было развивать оленеводческие хозяйства, рыбозаводы. И в семью Кеваватими вновь пришла беда.

– Тетушка Кеваватими! Председатель сказал, чтобы твои сыновья пригнали всех своих оленей, – робко произнес молодой бригадир колхоза Лекщи.

– Зачем им нужны мои олени? – недовольно прикрикнула кое-как державшаяся на ногах старушка. – У соседей вон угнали стадо! Что, совсем оголодали? Опять на мое стадо свои бесстыжие глаза положили? Забыли, как я по олененочку выхаживала их после того, как отняли всех до последнего? Забыли, как погубили мою свекровь? Всё забыли! Забыли, кто фронту мясо сдавал? Не колхозники ленивые – мой сын с мужем моим! Теперь нас опять можно обижать, у детей добро отнимать. Не дам! – шелестела высушенным голосом девяностодвухлетняя старушка. – Вы что, их кормили, ухаживали за ними? – ругалась Кеваватими.

– Если не отдадите оленей, твоих сыновей заберут в тюрьму, так велели передать.

– Я тебе дам!.. Моих детей! Убирайтесь отсюда! Никого и ничего не отдам!

– Бабушка! – вбежал в избу Юхур. – Там наше стадо пригнали! Их на большую дорогу гонят, в сторону Кушевата, по ямской дороге. Бабушка, почему они взяли наших оленей?

Старушка на миг оглохла: «Да как же так? Зачем?» Забыв про все на свете, выскочила на улицу. Ей казалось, что она мчится, на самом деле же она кое-как передвигала ногами.

– Кой-е-е-е! Велсаюв, убили, убили! – кричала кому-то простоволосая седая старушка.

Всегда сильная, грозная, она – теперь вся маленькая, щупленькая – издавала только какие-то гортанные невнятные звуки. Люди опускали глаза от стыда, что старенькая бабушка стоит и кричит, когда отнимают ее личных оленей. За неделю до этого дня у соседних семей из пастбищ рода Соръёхан ёх также угнали всех оленей.

И только когда стадо оленей почти скрылось за поворотом, она опомнилась.

– Дети! Внучата! Надевайте лыжи, бегите через лес, напрямую. Догоните оленей и потихоньку – не кричите, не шумите – пугните стадо! Ножи, ножи, берите с собой! Лучше своей рукой погубите оленей, чем чужой набьет свое брюхо нашим добром. Да бегите же! Бегите! Не стойте, пошевеливайтесь! – командовала Кеваватими.

Растерянность прошла быстро, и теперь она действовала. Слез уже не было: слезами никому не поможешь. Это она знает. Торопила внуков, сама подавала им лыжи. Проковыляла до дома, схватила с мужской стороны пояс с ножнами старшего внука, вновь вышла, держась за косяк двери, на улицу, освещенную ярким солнцем.

– Бегите же, забудьте про жалость! Колхоз не вернет нам оленей, чует мое сердце, – шелестела Кеваватими.

Юноши бежали в обход через лес за уходящим стадом. Выбрав лесную просеку, притаились, лишь бы охрана их не заметила. Когда прошла первая часть оленей, а последние пастухи еще не показались за поворотом, издали волчий вой. Олени всполошились и начали разбегаться в разные стороны: шум, переполох! Юноши стали еще громче выть. Животные метнулись в сторону от дороги, что и было нужно ребятам. Пастухи кричали, сгоняя стадо в кучу, звали собак, но часть оленей уже оторвалась от стада.

Мальчишки, прятавшиеся за сугробами, отползли подальше. Своих оленей погнали в лес. Вернувшись назад, Илья с Вопка похие вновь побежали за основным поголовьем. Хлебом приманивали отбившихся оленей: не доверяя животным, не веря в то, что они вернутся домой, тут же зверски резали оленей.

– Прости меня! – шептал подросший Вопка похие. – Нельзя иначе… Новая власть хочет нас погубить, оставить нас голодными и без оленей – так сказала бабушка!

За мальчиками тянулся кровавый след. Истекали кровью не только олени, но и сами мальчики будто плакали кровавыми слезами. Они, с головы до ног перепачканные кровью, все гнались и гнались за стадом.

Оленей угнали. А в лесу стояла жуткая кровавая бойня. Тут и там лежали трупы животных. Возле них, стаскивая их в кучу, в отчаянье бродили в окровавленных малицах коренастые мальчишки. Размазывая по лицу слезы с кровавыми подтеками, они собирали туши оленей – своих друзей. Это они с дедом и отцом растили их, кормили хлебом, грели весной первых телят, а теперь… Олени были их заботой – без них оленеводы не представляли своей жизни. Сейчас зрелище с кровавыми дорожками на снегу вызывало у детей потоки горьких слез.

Когда почти все было собрано, быстро семеня, пришла бабушка. Еще издали увидев зарезанных оленей, она заголосила, ругая и браня всех на свете:

– Голодранцы, убийцы, чтобы небеса обрушились на вас! Ко-о-ой! – Кеваватими рвала на себе волосы, наконец поняв, что сотворила со своими внуками и оленями. Эхом разносился ее старческий голос по лесу. Кажется, и деревья, и каждый кустик плакали, рыдали от безысходности вместе со старушкой.

Щеман ики вернулся с охоты поздно. Тишина в доме стояла такая, что он заподозрил что-то неладное. Если бы кто-то заболел, он бы почувствовал. Если бы кто умер, он понял бы это по соболезнованиям. Его обязательно бы встретили на улице плачем и женским воем. Уведомили о горе молчаливыми поцелуями. Но в доме стояла тишина, как будто в семье не знали, как сообщить ему о нагрянувшей беде, или тянули время, чтобы не сразу огорошить новостями – подготовить израненное сердце Щеман ики, чтобы сжалось оно, но не разорвалось в мгновение на части. Наконец, в полной тишине послышались сначала тихие, а потом все более громкие завывания старенькой матери. Такое горе чувствовалось в ее голосе, будто покойник в доме. Понял хозяин: в их дом пришла страшная беда. Мать завывала все громче и громче, а потом послышались ее бормотания сквозь слезы:

– Все отняли, убийцы, все забрали! Своими руками пестовала, выращивала животных, а они все забрали, все отняли!

Наконец до Щемана стал доходить смысл ее слов, ведь только недавно угнали стадо оленей у соседей. Мужчина сжался в предчувствии страшной беды. Он медленно опускал свою гордую голову. Все богатство, с таким трудом нажитое после 1937 года, в один миг опять исчезло. За что? По какому праву? Кто разрешил? У него, у фронтовика!

Он молча выскочил на улицу. Только недавно Щеман ики мечтал о горячем чае, о хорошем отдыхе, а теперь, забыв обо всем, торопливо затянув непослушными руками завязки на лыжах, сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее бежал к своему пастбищу.

Выбежавшая на улицу мать заголосила вслед:

– Не ходи! Не найдешь ты на пастбище животных! Лишь несколько оленей удалось отогнать от стада! Всё забрали! – надрывно рыдала Кеваватими.

Щеман ики, не оглядываясь, бежал на пастбище. Словно если добежит туда как можно скорее, его дорогие, бесценные олени окажутся на месте. На ближнем пастбище свежих следов не было видно. Чуть дальше он увидел жалкую кучку животных. Он не считал, сколько их осталось: и так все видно. Грех считать оленей!

Рядышком с животными стоял его сын Илья, в кровавых подтеках, понурив голову, замученно поглядывал на отца, ожидая его реакции. Отец скорым шагом подбежал к сыну:

– Кто тебя бил? Я их сейчас…

– Нет, папа, это кровь оленей!

Приглядевшись, Щеман ики понял, кровь просто размазана по лицу Ильи. Он замолчал, а потом так же молча повернулся и пошел в сторону Халащкурта. Как он покажет свои слезы, как раскроет разбитое сердце сыну? Юноша так и остался стоять на месте.

Кеваватими не могла простить новую власть. Каждый олень – ее душа, богатство семьи, радость детей. Она помнит рослых, крупных ненецкой породы оленей. Как они приучали их к горным пастбищам. Держали на привязи, как лошадей, огораживали небольшой коралью[100] и приучали хлебушком, любовью. Все, что вырастили с великим трудом лет за пятнадцать после тридцатых годов, вновь пошло прахом, как будто ничего и не было – ни оленей, ни счастья.

Душа Кеваватими в весенний солнечный день опустела, оглохла. На улице тепло, она же не могла подняться с постели. Не было сил, не было и желания двигаться, разговаривать – лежала почти не дыша. Долго, до самого лета.

Однажды, выйдя на улицу, увидела зеленую траву, почувствовала теплые лучи яркого летнего солнца. И вдруг увидела белую лошадь. Небольшой кушеватский табунок совхоза пасся на берегу Халащкурта, лишь белая кобылка отбилась: ее привлекла нежная зеленая травка на истоптанных тропинках возле дома Кеваватими. Ее-то и заметила старая женщина.

Зашла домой, вынесла кусочек хлеба.

– Внучата, – позвала она сыновей Кунаватнэ. – Сходите до кобылки, подманите ее к нам!

Ничего не понимающие парни добежали до годовалой кобылки, поманили ее хлебушком. Белая лошадка, привыкшая к вниманию людей, с удовольствием побежала за мальчишками. Кеваватими привязала ее за домом и приказала принести топор и нож.

– Совхоз четыреста моих оленей забрал, я у них одну лошадь заберу. Почему моя семья должна недоедать из-за лентяев, что на моем горбу хотят нажиться? Внучата, надо забить эту лошадь, – распорядилась старушка.

– Но это не наша лошадь! – растерялись ребята.

– Когда совхоз моих оленей забирал, они спросили меня, чьи они? Никто не спросил, и я тоже не собираюсь никого спрашивать!

– Бабушка, за воровство нас могут посадить в тюрьму!

– Какое воровство, внучек? Ты что это такое говоришь? Бери топор, сейчас же заколем лошадь! Я не ворую, я свое забираю назад, – рассердилась бабка.

Айэвие бегала возле братьев, любуясь лошадкой. Забежала домой, принесла маленькую краюшку хлеба, тоже угостила беленькую кобылку.

– Бабушка, посмотри, какая она красивая! – тянула за рукав сгорбленную Кеваватими. Но старушке было не до внучки.

Животное они забили, хотя маленькая Айэвие плакала и просила не обижать красивую лошадку. Бабушка завела девочку в дом, чтобы та не мешала. Мальчишки помогли разделать тушу. Кеваватими, тут же открыв яму в юхихоте, пластами засолила мясо в большой бочке. У лодочной пристани хорошо промыла потроха, поставила их вариться до прихода Кунаватнэ домой.

Вскоре с колхозного поля вернулась невестка. В уличной печи к этому времени уже булькал большой котел потрохов. Кроме мясного запаха, никаких следов забоя животного Кунаватнэ и не заметила. Свекровь все прибрала, промыла – ни следов крови, ни присутствия лошади в деревне. Даже заставила ребят прибрать возле дома навоз и отнести все в лес.

Увидев маму, Айэвие со слезами на глазах побежала навстречу:

– Анки! Анки! Бабушка заставила убить беленькую лошадку и закопала ее в яму. Мама! Мама! Как мне жалко ее! – плакала дочка Кунаватнэ. – Она теперь больше не будет бегать, она умерла!

– Тихо, доченька! Что тут у вас случилось, какая лошадь, почему плачешь?

Кунаватнэ направилась к свекрови и, открыв дверь дома, увидела Кеваватими накрывающей на стол. Давно не поднималась с постели свекровь, давно не слышали ее голоса, а тут – котел с мясом!

– Бабушка моих детей, что у вас случилось, кто убил лошадь?

– Какую еще лошадь? – Кеваватими подняла на невестку невинные глаза. – Не знаю никакой лошади! Ты дочь-то приструни: болтает чего, а потом отвечай! – рассерженно ответила свекровь. – Где ты видишь лошадь? Кто нам ее даст? Разве мне, старой, хватит сил лошадь забить? Угомонись и садись за стол! Сколько можно на колхозных полях спину гнуть? Они тебе что, мяса дают? Одним куском хлеба колхоз расплачивается! В какие времена я хлеб жевала? Моя еда – мясо, рыба. Нашла еду – каждый день кусочек хлеба на стол кладет и картошку! – громко, возмущенно ворчала Кеваватими. – Когда твои дети одним хлебом наедятся? Рыбу всю на плашкоут забирают, оленей угнали, а взамен – кусочек хлеба. От такой еды и помереть можно! Потому и сын мой веснует где-то на протоках!

Старушка достала хуван и прошла мимо невестки.

– Внучок, – крикнула она Юхура, – сними котел с печки!

Мальчик, не дожидаясь еще одного окрика, быстро подбежал к бабушке. Вслед за ним прибежал и Вопка похие. Они поставили котел на траву, на его место установили чайник. Старушка с удовольствием вынимала потроха в хуван. Наполнив его, вновь кликнула внуков:

– Несите, птенчики, блюдо к столу!

С трудом с помощью внуков поднявшись на ноги, она поплелась вслед за ними в дом. Кунаватнэ вновь с удивлением глянула на сыновей, что занесли полный хуван ароматного варева. Хотела что-то сказать, но решила не поднимать шум. «Не навлечь бы беду на семью… Кажется, бабушка моих детей совершила преступление! Но куда она дела целую тушу лошади, если они ее забили? Если это правда, ни крови, ни костей, ничего», – только и подумала Кунаватнэ.

Ужинали сытно, но молча: давно такого не было. Больше всех была довольна Кеваватими. Назавтра, пока Кунаватнэ была на работе, по кушеватской дороге в деревню пришли колхозные сторожа. Увидев их, старушка позвала внучку домой, дала ей кусочек сахара, прикрыла дверь снаружи. Пока Айэвие лакомится, она успеет прогнать непрошенных гостей.

– Ун ими[101]! – остановились возле дома Кеваватими два сторожа. – Не видела, лошади вчера проходили? Не было среди них беленькой?

Кеваватими громко обругала ребят:

– Вас поставили пасти лошадей, государственное добро, не меня! Завтра в колхоз пойду, попрошусь, чтобы меня поставили за животными смотреть. Нечего вам тут делать, идите отсюда, лентяи!

Мальчишки побежали по тропинке до Вулыгорта с надеждой, что, может, кто-нибудь там видел кобылку.

Никто даже и представить не мог, о чем думала Кеваватими, когда долгими днями лежала в постели. Пропажу лошади в совхозе кушеватское начальство списало на голодных медведей, недавно проснувшихся после долгой спячки. Кеваватими же срочно собралась ехать в районный центр – искать правду.

Сколько бы Щеман ики ни убеждал мать, она не внимала его словам.

Уговаривала ее и Кунаватнэ, но на нее свекровь лишь прикрикнула, чтобы не мешала, а подготовила теплые вещи для Айэвие:

– Внучку возьму с собой, все же не так скучно будет в пути.

– Айэвие? Так она же маленькая! – испугалась Кунаватнэ. – Возьму выходные и сама поеду с вами, – уговаривала она свекровь.

Та готовила припасы на дорогу и бормотала:

– Может, неделю будем добираться до Мужей. По пути остановимся у моих родных: давно не слышала вестей о сестрах. Внучка деревню мою посмотрит, родственников увидит, а я свое сердце успокою.

Кунаватнэ потеряла надежду уговорить свекровь, молча собирала вещи для своей малышки.

– Спальную ягушку положи дочке, мало ли где заночуем! Из нее гребельщицы не получится, а для меня рулевое весло уже тяжеловато – медленно будем ехать. Хоть и покажется нам дорога короткой, может, неделю будем веслами перебирать.

Щеман ики махнул рукой на несговорчивую мать, уехал на рыбалку. Собрались сварливая старушка да маленькая девчонка и в теплый солнечный день тронулись до Мужей. Легкая калданка вскоре исчезла за поворотом Халащкурта. Айэвие, как могла, весело перебирала веслами. Ей было в диковинку отправиться в дальний путь. Страшно ей стало, лишь когда переезжали большую реку Обь. Девочке река показалась огромным морем. Она часто слушала мамины сказки о том, как герои добирались до невест долго-долго. Айэви настроилась оставить в пути дни и ночи, переплывая огромное для нее море. Хоть и устала, гребла веслами не капризничая. Бабушка же своим рулевым веслом загребала мощно, словно молодая, не отдыхая ни минуты. На широкой Оби течение быстрое! Отнесет течением их калданочку – придется по берегу грести назад к нужной им протоке.

Через огромное море Обь девочка с бабушкой переправились к ночи. Устали обе! Остановились в протоке. Кеваватими разожгла костер, пока девочка набирала воду в небольшой дорожный чайник. Вскипятили чай. Бабушка, побродив вокруг, нашла куст черной смородины с только появившимися зелеными листьями. Оторвала веточку, свернув ее, сунула в чайник. И вскоре у вечернего костра они с удовольствием утоляли жажду долгого дня. Айэвие поела конину, даже не зная, какое мясо подала ей бабушка. Перепало ей и конфет, и пряничка – Кеваватими вытаскивала их из нагрудного кармашка платья. Перед огромным морем[102], когда исчезли из виду и лес, и берег земли, остались лишь небо и вода, девочка и тогда получала конфету.

Кеваватими соорудила что-то наподобие чумика, набросала на спальное место ветки, потом траву, а сверху положила оленью шкуру. Айэвие после сытного ужина уже дремала у костра. Бабушка завязала крохотный полог на двоих и просто передвинула девочку к постели. Укрыла внучку спальной ягушкой, залила огонь остатками чая. Уставшая Кеваватими, кое-как передвигаясь, заползла под полог и прикорнула рядом с внучкой под ягушкой.

Назавтра, выспавшись и попив чаю, убрали вещи, путешественницы вновь оттолкнули калданочку от гостеприимного берега. Вновь, как и вчера, взялись за весла. Вскоре Айэвие стала просто играть веслами, проведя так первые десять километров: сил грести утром не было. Кеваватими тоже не торопилась – ее рулевое весло гладко и медленно опускалось в воду.

Спешить некуда: сильное течение Оби благополучно прошли вчера. Сегодня она думала, а уставшие руки равномерно поднимались и опускались вслед за веслом. Думала об оленях, о семье.

После полудня увидели чей-то чум, пристали к берегу. Хозяева гостеприимно встретили, напоили чаем, угостили свежей, только выловленной рыбой. Айэвие получила подарок – платочек, который хозяйка повязала ей на голову. Девочка впервые побывала в ее чуме – вот и побаловала!

Затем они несколько дней плыли по протокам, ночевали в гостях, где приветливые хозяйки ставили стол, а малышка почти в каждом чуме получала подарки. Девочка была до того счастлива, что до следующей остановки старалась грести веслами быстрее. Гребла уже ровно, приглядываясь к бабушке, когда ее рулевое весло черпает воду или просто ритмично опускается в глубину.

Дня два шли протоками, пока не вышли на малую Обь. Хоть и было тепло и весело, но усталость накапливалась. Иногда малышка просто засыпала. Кеваватими прибирала весла внучки, медленно рулила до следующего чума.

Однажды Айэвие поняла: приехали к очень близким, родным людям. Ее целовали, обнимали сразу много теть и дядь. Деревня была большая, совсем как их Халащкурт! Только стояла она на высоком пригорке малой Оби. Людей было много, услышав о ее бабушке, даже дети прибежали на берег реки. Целовались долго: теперь уже бабушка целовала всех по старшинству – от самых маленьких до взрослых теть. Одну из них девочка узнала: она же к ним в гости приезжала! Айэвие загордилась: бабушка здесь самая главная, все ее знают!

Путешественницы гостили в деревне долго. Их приглашали в каждый дом, одаривали подарками и бабушку, и внучку. На второй день съездили на кладбище, помянули родных Кеваватими, а на четвертый день тронулись дальше. Теперь энергии – что у бабушки, что у внучки – было предостаточно: хоть и не торопились, а гребли быстро, ровно.

На какой день прибыли в село, девочка уже не помнит: ее напугали бесчисленные строения. Не заблудиться бы им в этом огромном лесу домов! Ей уже хотелось назад – к маме, папе, братьям!

Кеваватими уверенно направилась к большой конторе, на крыше которой развевался красный флаг. Войдя в здание, расспросила людей, где сидит самый большой начальник. У нее уточняли на русском языке:

– Бабушка, что вы ищете?

В конце концов нашли человека, который говорил на ее языке. Он тоже начал спрашивать, что ей нужно.

– Приехала за своими оленями, которых отнял у меня Якур ики. Отведите меня к самому главному начальнику!

– Бабушка, главный начальник не принимает людей. Объясните, каких оленей у вас забрали, сейчас мы все решим!

– Что за бестолковые люди! Говорю же: оленей моих угнал Якур ики. Сказал, богачка я, оленей у меня надо ликитировать! Мы давно уже не богатые, наших оленей пятнадцать лет назад забрали. Ланвошнэ, моя свекровь, их растила, ухаживала за ними, как за малыми детьми. За оленями, которых угнал Якур ики, я в ненецкую тундру ездила с мужем, – горько заплакала сгорбленная старушка. – С рук хлебушком кормили, телят ухой выпаивали, в войну муж мой, Унтон ики, с осени до весны сдавал мясо на фронт: там мои сыновья воевали! Сыночек мой, Айсоръёхан похие, еще не вернулся с фронта, его авки там, в стаде паслись. Приедет – оленей его нет. Куда я их дела, что подумает сыночек? Как ему объясню, что жадный Якур ики всех оленей у людей забрал? Все теперь сидят на берегу: кто рыбу ловит, кто плачет. И мой старший сын плачет, знаю. Виду не показывает, а слезы смахивает с глаз. Я все вижу! Отец ему оленей доверил, а у него все отобрали… Как ему не плакать!

– Бабушка, от богатых оленеводов оленей передали совхозам, так положено. Государство так решило. Как вас зовут, ун ими?

– Зачем имя мое громко произносить? Грех какой! – испугалась Кеваватими. – Я бабушка моей младшей внучки Айэвие – вот она. Так и зови! Мне до твоей косутарска нет дела, она меня мясом не кормит. Невестка целыми днями земле кланяется, одну булку хлеба на всю семью домой приносит.

– Бабушка младшей внучки, если официально не узнаем ваше имя, ничем не можем помочь.

– Вот моя именная бумага, – смилостивилась Кеваватими. – Хорошо ее хранила!

Она вытащила узелочек из потайного кармашка платья. Долго развязывала, разворачивала. В узелке лежала согнутая в десятки раз церковная бумага с данными старушки.

– Бабушка, так вам скоро сто лет будет! Девяносто два года!

– Ты зачем, мальчишка, мои годы считаешь? Лучше оленей моих найди! Не дитя малое я, чтобы насмехаться надо мной. Скажи лучше, где твой начальник. Непутевый ты человек!

– По этой бумаге сейчас поищем, в какой колхоз определили ваших оленей.

Бабушка с внучкой терпеливо сидели на высоких стульях около часа. Молодой человек долго искал их оленей на бумаге. Кеваватими не выдержала, сползла на пол, уселась удобней.

– Сыночек, как ты можешь увидеть моих оленей на бумаге? Они что, теперь по бумаге бегают? А как же им пастись, как ягель найти?

– Бабушка младшей внучки Айэвие, я нигде не нашел вашего имени. Может, олени на сына записаны?

– А я что говорю? Сыночек мой старший кочевал!

– Как его зовут?

– Зачем смеешься надо мной? Услышит его имя подземный бог, приберет к себе. Не буду говорить имя сына.

– Так вы, бабушка, шепотом скажите, никто и не услышит.

Деваться некуда. Кеваватими кое-как поднялась с пола, нашептала имя сына на ухо глупому мальчишке.

Опять непутевый парнишка стал искать оленей на бумажке, долго что-то там выискивал, потом торжественно проинформировал:

– Да, ваших оленей отняли. Передали в совхоз. Я ничем не могу вам помочь, бабушка. Оленей пасут уже на Урале. Приезжайте осенью. Может, что-то и решится. А пока – до свидания!

Кеваватими так ничего и не поняла. Уже и сил не было спорить, ругаться: встала, взяв внучку за руку, пошла к двери. Спокойный, рассудительный парень отнял всю ее энергию.

«Главное, – подумала старушка, – непутевый парнишка обещал вернуть оленей осенью, а пока пусть они пасутся в его бумагах». Уж до осени-то она потерпит, подождет.

Осень прошла, за ней – зима. Оленей не пригнали, зато весной семью Кеваватими выгнали из родного дома.

В тот памятный для Кеваватими день Якур ики из Кушевата приехал в Халащкурт на лошадях с почетными гостями.

«Оленей, видимо, уже всех съели, – подумала старушка. – Больше-то в деревне ничего нет…»

Якур ики ехал первым. За ним – начальник из района, рядом с ним сидел толмач из русских. Председатель совхоза выпрыгнул из саней и подошел к Щеман ики, который ремонтировал свои нарты, словно вновь собирался каслать на Урал.

– Собирайся, фронтовик, перебирайся в Кушеват. Ты должен показать пример всем жителям горта!

– Зачем мне показывать детям и всей родне плохой пример? Да еще мне, фронтовику? У меня есть дом, есть отцовский чум, есть родовая земля. Зачем мне мешать людям, что уже давно обосновали свои гнезда в Кушевате? – спокойно глядя куда-то за поворот протоки, даже не посмотрев на недостойного для оленевода начальника, ответил Щеман ики. – Если твои корни вырваны из родного гнезда, какое мне до этого дело? Если ты потерял человеческий облик, это твое дело! Ты молод, тебе жить, тебе поднимать детей на новом месте, а мне уже поздно. Я уже стар.

– Хватит строить из себя старика! – начал кричать Якур ики. – Мы тут все дома снесем и перевезем вас в Кушеват.

На его крики приковыляла Кеваватими:

– Не пугай моего сына, я тебя сама сейчас напугаю!

Щеман ики попросил мать вернуться в дом:

– Мама, я сам разберусь, не мешай начальству!

Пришлось старушке уйти и наблюдать из маленького окошка.

– Ну так сносите! Я фронтовик, и меня никто не переселит из моего дома силой. А если ты такой смелый, родственничек, обрушь дом на мою голову! Пусть здесь и похоронят меня! – твердо, со старинной хантыйской спесью богатого оленевода произнес Щеман ики и вошел в дом.

Председатель, схватив топор, начал бешено рубить двери низенькой избушки. Щеман ики сидел, не шелохнувшись, на нарах мужской половины. Взгляд его был устремлен в маленькое окошко, но видел он там не протоку. Вдали, за пределами взглядов что-то кричащих начальников, представали только тучные стада его предков.

«Оленей забрали, а то бы откаслал на Урал, там и похоронили бы меня», – промелькнула недобрая мысль у участника Великой Отечественной войны, израненного фронтовика. Но не раны его болели, не сердце рвалось на части, в душе все опустело: «Зачем мы воевали? Кого хотели защитить? Этих выскочек? Стоило ли такое количество крови, боль, ожидание смерти от пуль, ежедневные долгие боевые дороги того, чтобы хозяйничали здесь недалекие люди? До логова врага добрались, уничтожили фашистов, а этим все бесплатно подавай! В фашистов хоть стрелять можно было, а этим и слова не скажи: захоронят живым! – уже спокойнее подумал Щеман ики. – Все уничтожили, все раздали. Зимой мясо совхозное продавали – смотреть противно: одни кости, синее мясо. Довели оленей, пасти не умеют! Чтобы ухаживать за оленем, нужна любовь…»

Всегда молчаливая Кунаватнэ бросилась к Якур ики:

– Не рушь дом наш, моего мужа заживо не хорони! Пусть он останется в доме, а мы с детьми переедем в Кушеват.

Хваталась за одежду начальника из района:

– Он ведь раненый! На войне, как медведю, пули все тело его исполосовали. Больной он, оставьте его! Я сейчас соберу детей.

Кунаватнэ бросилась к детям, начала готовить их в дорогу, даже не думая о том, в какой дом она войдет с пятью детьми.

Выехали до Кушевата шесть семей, выселенных из Халащкурта. Добравшись до Кушевата, Кунаватнэ перепугалась: перед ней предстало великое переселение. В центре села, всюду – на оленьих нартах, на собачьих упряжках, а то и просто на нарточках, что возят дрова, – чего-то ожидали большими семьями люди. Увидела знакомую из деревни Хажкурт, подошла узнать, что случилось.

– Выгнали нас из деревни. Сказали, будем жить в Кушевате, – горестно поделилась знакомая. – Дети мои сегодня на улице ночевали, голодные. Хорошо, успела теплые малицы им надеть, а про мясо напрочь забыла – выехала, словно кто-то меня ждет. Лучше бы убили нас. Где жить будем, не знаю, – и заплакала.

– Подожди немного! Сейчас дрова найдем, огонь разожжем, котел я прихватила, и мясо есть. Мои дети тоже не успели поесть.

Женщины принялись хозяйничать, присоединились к ним и другие выселенцы. Многие со вчерашнего дня сидели без чая.

Из деревни Ощтаркурт прибыли четыре семьи. Среди них был и сын бывшего церковного сторожа Григорий Зернов. Оказывается, не только вырос, но и женился, взял в жены девушку Ёханкуртаннэ. Все они сидели очень тихо: ни разговоров, ни плача, терпеливо ожидали своей участи.

Через какое-то время показалась длинная колонна разношерстных нарт – сразу девять семей из Вулыкурта тоже остановились посреди села. Кунаватнэ нашла среди них Ларакурнэ. Подруга тут же бросилась к Кунаватнэ:

– Что творится? Где будем жить? Отца моих детей заставили снести наш дом! – рыдала Ларакурнэ. – В прошлом году только поставили: бревно к бревну, просторный дом, красивый. Свекровь моя сидит теперь молча: выла у порога своего дома, словно по покойнику. Кажется, с ума сошла!

– Отец моих детей в доме остался, не вышел. Сказал, чтобы дом сверху на него повалили! – поделилась своей болью и Кунаватнэ.

Ларакурнэ от ужаса закрыла ладонями рот, чтобы вновь не завыть, как в последнюю минуту, когда ее вытолкали из родного дома.

К Кунаватнэ подошел Таньла ики – бригадир Хажгортского рыбоучастка.

Жителей его деревни тоже выселили, в том числе и его семью – сестру с племянником и отца. Несколько семей из Хажкурта уже расселили в Новом поселке, самого Таньлу назначили бригадиром агропромышленного хозяйства в Кушевате, а пока он распределял людей по домам.

Кунаватнэ с детьми поселили в доме Унпетька ики, родственника Щеман ики. Ночь переночевали в закутке вместе с семьей Ларакурнэ. Весь следующий день муж Ларакурнэ перевозил на колхозной лошади бревна своего дома. Кто еще не определился с жильем, от нечего делать усердно помогали им. Буквально через неделю домочадцы уже вошли в свой дом.

Унпетька ики, в чей дом поселили Кунаватнэ с семьей, выделили новую избу как призывнику, который в самом конце войны попал в список мобилизованных. На фронте он не побывал, через полгода после призыва вернулся из Омска домой, но почему-то в немецкой шинели. Старики не понимали ничего в форме – шинель как шинель. Посоветовали его жене сшить из нее хорошую нарядную и теплую парку, украсить желтым сукном – Унпетька ики будет красавцем и в тепле. Оказалось, что в Омске на сборном пункте ему не досталось шинели советского солдата. Он тоже ничего не понимал в обмундировании и с удовольствием принял одежду погибших врагов. Разницы для него никакой! Раздавали солдатскую форму – что дали, то и взял. Лейтенант даже сказал:

– Какая разница этому чудику? Русского языка не понимает, пусть ходит в том, что есть, если советский солдат его случайно не пристрелит.

На его счастье, война закончилась, непутевому солдату дали отставку. Молодежь в Кушевате, кто понимал в солдатской форме, окрестила его предателем. Сельский совет же с почестями наградил его домом в Кушевате.

В Вулыкурте семья Унпетька ики жила в отцовском доме. Сыновья не подхватили оленеводство после первой ликвидации и при новой власти осели в деревне. Потихоньку охотились, ловили рыбу. Много из леса не брали: не из трудолюбивых. Добудут за зиму десяток песцов да сотню белок, на это и живут. В день варили один котел. Хорошо, если на пару с кем Унпетька ики лося добудет – почти голодные от лени сидели. А теперь он кичился перед односельчанами:

– Касутарска уважает меня, пенсию дают. Хлеб в магазине покупаю!

На родственников свысока посматривать начал. А тут напасть такая: богатеев проклятых к нему подселили! Дети у этих ненасытных с утра на охоту идут – и все промышляют и промышляют! Никогда, как другие ребятишки, не побегают, не поиграют со сверстниками. Им бы все из лесу тащить! Отцу пенсию как ветерану оформили. А чего там на фронте делать? Учиться бегать да винтовку правильно держать. Такое было представление Унпетька ики о фронте.

«Могли бы магазинную еду есть! Продукты в лавке. Деньги чуть распределить, так и на месяц пенсии хватит. А они из леса не вылезают, весь дом шкурами завесили! В день по два раза Кунаватнэ котел ставит. За день и не присядет, и не отдохнет: зверьков свежует, шкуры натягивает, а как освободится, шить садится, а то в лес за дровами бежит. И шьет, и шьет – на той неделе беличью ягушку Ощтаркурнэ продала. И куда только деньги копит? Все им не хватает, все им мало, – мысленно брюзжал про себя Унпетька ики. – К полудню Кунаватнэ уже из котла рыбу вынимает, а вечером, перед сном, к приходу сыновей полный котел мяса варит. Такие прожорливые дети – в один присест все уничтожают!»

А в его семье хорошо еще, если мяса на один котел в день хватает… Жене его нечего ставить на печь. Теперь у него, как у русских, кирпичная печь, а не чувал, как у матери. «В магазине мяса не продают, а в лес пусть они ходят – ненасытные», – решил Унпетька ики. Сходил вон два дня назад петли проверить, а там повадился песец – всю куропатку сожрал. Вчера Кунаватнэ его, ветерана, уважила: связку куропаток дала. Он жене приказал экономить, по одной варить. Чего еду попусту расходовать?

А зависть не проходит у почтенного призывника… Он тоже не промах! Государство лошадей да коров в село привезло, сказали покупать в кредит. Он, как ветеран, кобылку даром выпросил. Потом и мясо готовое будет, да и выехать куда: не пешком же ему, уважаемому человеку, ходить! Вот только животное прожорливое оказалось – сено, что заготовили они с женой осенью, кобылка уже схрумкала. Делать нечего – выгнал Унпетька ики кобылку на мороз: пусть сено сама ищет! Он что, все лето должен косой махать? Хочет жить – пусть ищет сено. Вот и ходила кобылка по чужим стайкам да урывала украдкой то там, то тут клочок сена. Так и дотянула до месяца таяния снегов – в июне наконец-то и до свежей травки добралась. Тут хозяин заметил, что кобылка-то его тяжелая: вот-вот ожеребится. А ведь всю морозную зиму гнали ее сельчане вилами от тяжелых стогов сена: чужая. А чего на чужую живность работать?

Кунаватнэ частенько, чтобы никто не видел, смахивала слезы у себя в закутке. Ее сыновья оказались слишком удачливыми для дома Унпетька ики. Только на удачу зверь не идет… Чтобы добыть пушистого зверька, нужно в любой мороз поставить капканы, наладить петли, пройти за день не один десяток километров. К трудолюбию их приучали в семье с рождения. Каждый вечер мальчишки приносили матери длинные связки белок, песцов, соболей, кидусов, а кто и лису добывал. Всю добычу, обработав, Кунаватнэ вешала в маленьком закутке возле печки, где помещалась вся большая семья. Малышка Айэви плакала, капризничала в тесноте.

Унпетька ики с каждым днем становился все злее. Однажды он собрал с вешал натянутые на сушила шкуры, выбросил на улицу. Кунаватнэ не проронила ни слова. Она собрала выброшенную добычу и развесила в сенях. Скоро зверь скинет свою зимнюю шубу, и охота закроется.

Вытерев слезы, Кунаватнэ поставила котел на плиту, затопила печь: скоро придут дети, надо готовить ужин, кормить их, а не материнские слезы вытирать. Они и так устают за день! Устала и сама Кунаватнэ: по пути с работы каждый день заходила в лес, заготовить дров. Хозяева этим не занимались: живут квартиранты, вот пусть и заготавливают.

В апреле был еще хороший наст. И Кунаватнэ почти ежедневно бегала по нему в деревню к мужу. Щеман ики был доволен, что жена часто прибегает в родной дом. Однажды она рассказала ему, что за зиму продала две беличьи ягушки, может, когда-нибудь удастся накопить на дом в Кушевате. Дом фронтовику Щеман ики председатель Якур ики так и не выделил. Злорадствуя над фронтовиком, думал: «Ничего, что его дети ютятся по чужим углам, пусть мучаются! Их отцу не жалко было детей. Сидит в деревне, в четырех углах, наверное, да раны фронтовые поглаживает».

Как-то принес Щеман ики из лабаза ворох отборных соболей темного окраса. Сверху положил пяток лис. Нынче он мимоходом охотился на белок, ведь главное – добыть дорогих соболей. Бе́лковую собаку осенью детям отдал: им нужнее. Надо, чтобы учились охотиться.

Хотелось купить детям дом в селе, чтобы не мучились по чужим углам. На два дома живут, тяжело и ему, и детям, а особенно его молчаливой жене.

Но к лету Кунаватнэ предложили кредит на жилье. Ей не пришлось покупать дом на накопленные деньги. Оказывается, государству выгоднее дать ей кредит. Она не стала раздумывать: жить у чужих устала. Две зимы промучились в закутке у Унпетька ики! Летом было легче: отдыхала душой в просторном берестяном чуме на берегу реки. Мальчишки ставили на другой стороне протоки сети, в совхоз сдавали большие уловы. Домой приносили остатки после сдачи рыбы на плашкоут. Кеваватнэ вытапливала из второсортной рыбы жир.

Старшего сына весной определили в совхоз, в бригаду оленеводов. Кунаватнэ не могла нарадоваться этому событию. Сыночек был женат. И ноги его будут сухими, хозяйка присмотрит, покормит его досыта. Илью с Вопка похие взяли на рыбалку. С младшим, Юхуром, рыбачили они самостоятельно.

Щеман ики продолжал жить с матерью в своем родовом гнезде. Одиноко стояла их изба в Вулыкурте. Всех людей вместе с домами перевезли в Кушеват. Чтобы председатель колхоза не трогал мужа, Кунаватнэ могла только бегать в деревню, помочь по хозяйству. «Как он там один?» – все беспокоилась мать шестерых детей. Не признанный властью своего же родственника, фронтовик.

Щеман ики, как всегда, встал очень рано и скорым, насколько позволяли раны, шагом направился на лыжах на пастбище. Из оставшихся оленей он выбрал прошлогоднего теленка. Мысль поклониться родовым богам появилась задолго до того, как председатель колхоза опустошил родовые гнезда людей.

– Попрошу семейного бога Лэвкутап ики. Может, вернет все нажитое на место. Хотя о чем я думаю?

Нет, сегодня он не думал об оленях: забрали, все равно не вернут. Он это помнил еще с тридцатых годов. Вернулись бы домой дети, жена, что безмолвно бегала между двух деревень за семь километров! Каждый раз она возвращалась в родное гнездовье, как утки, как гуси-лебеди через все преграды – в свое гнездо. Там – дети, здесь – родной дом. Нет и доченьки Дарьюшки…

– Лучше бы успела сбежать тогда от меня, от своего проклятого отца! – не мог успокоиться Щеман ики.

Сердце было разорвано на две части. Надо положить конец всему, спросить богов, что ему делать, как быть.

Щеман ики вынес из лабаза сверток с образами домашних духов, положил на нарту. Потом подвел к углу своего дома оленя – одного из тех, что удалось отбить от стада его детям. Привязал животное к нарте. Все это время он молча молился, чтобы боги вернули его семью. Всю жизнь старался ради своей большой семьи, ради детей, а теперь всех забрали! Совершил обряд с жертвенным животным. Сам же бормотал молитвы, спрашивал духов. Не раз угощал богов жертвенной кровью, просил их, верил в будущее, надеялся на лучшее.

Нашел березовый гриб и мех выдры для окуривания жертвы. У жены всегда порядок: каждая вещь лежит на своем месте, потому в избе легко ориентироваться даже мужчине. К матери редко когда обращался, у нее в мыслях было одно: где олени? Взяв в руки топор, Щеман ики подошел к оленю, окурил богов и жертву, стукнул животное по голове. Пустил кровь и обнаружил, что не прихватил из дому заготовленные припасы. Оставив оленя, который уже бился в конвульсиях, он вновь направился в дом.

– Чего же такой забывчивый стал? Богов как следует не могу угостить! Не узнаю теперь, что они скажут мне.

Вскоре вышел с продуктами и с четвертушкой, хотел уже открыть ее и тут заметил: жертвенного оленя нет на месте! Сердце болезненно вздрогнуло в предчувствии чего-то недоброго. Оно почти остановилось, и Щеман ики долго не мог набрать воздух в легкие. Оглянувшись, увидел кровавый след на снегу. Олень, видимо, очнулся, поднялся на ноги и пошел в сторону протоки. Щеман ики медленно шагнул следом.

Боги не приняли жертву! Посмеялись ли они над ним или были бессильны изменить что-либо в судьбе его семьи?

Обнаружил оленя у самой протоки. Без сил сел пятидесятилетний мужчина у жертвенного оленя:

– Всю жизнь я пас оленей, приумножал свое стадо. Так мечтала моя мама, так жили мои предки: без оленя мы никто! Вы же, родовые боги, отказали мне в малом – жить с семьей и пасти оленей. Указали моим детям место у реки! Ловить рыбу, работать на совхоз. Ничего другого не можете дать моим детям… Значит, настолько сильна новая власть, что даже вы, боги, не можете ничего изменить?

Слезы отчаяния текли по щекам Щеман ики. Он не плакал, не рыдал, как женщины: крупные соленые капли стекали куда-то под подбородок, таяли за горловиной малицы. Жертвенная кровь, что дорожкой стекла из оленя, указала место его детям – река.

У протоки в конце деревни по кровавому следу и обнаружила Кунаватнэ своего мужа. Молча посидев возле него, поднялась и проделала по новой тропинке от кровавого следа путь до избушки. Растопила в доме очаг, разбудила спящую свекровь, взяла нож и вернулась к новому жертвенному месту. Она без слов поняла, о чем говорили сегодня боги. Обо всем оповестили Высшие сверху, определив их судьбу. Новая власть оказалась сильнее, била по самому больному, не давая людям возможности делать то, что они хотели: жить с детьми, кочевать с оленями. Жить так, как хочется им, как жили веками, уже не позволительно.

– Даже боги не в силах ничего изменить. Отец моих детей, пусть все останется как есть! Иначе твой двоюродный брат не даст житья нашим сыновьям!

Щеман ики освежевал оленя, не проронив ни слова. Кунаватнэ помогла отнести мясо в хозяйственный лабаз. Положила небольшой кусок для сыновей, ведь теперь она точно знает судьбу своих детей. Кунаватнэ никогда не противилась своей судьбе: ни когда ее продали замуж, ни когда суровая свекровь мучила ее, терзая ее детскую душу, ни даже когда ей пришлось бросить мужа в деревне одного. И даже сегодня, когда поняла, что ее сыновья всегда будут жить у реки. Это не так страшно: руки ее детей трудолюбивы, они сумеют понять новую власть!

Он ушел тихо, тихо… Не корчась от боли перед родными от ноющих ран, что не давали покоя. Солдат Советской Армии! Отдав свой долг, спасая семью от фашизма, он так и не узнал, оставшись безымянным солдатом забытого хантыйского горта, нужна ли была его жертва всему советскому народу. Солдат Русмиленко Семен Антонович.

Утром сел со всеми домочадцами за чайный столик. Кунаватнэ подала ему любимую объемную чашку, купленную когда-то на Обдорской ярмарке его мамой Кеваватими. И сейчас Кунаватнэ налила своему самому любимому человеку, как всегда, полную чашку чая. Ручейки напитка аккуратно сползли по стенке цветастой чашки в блюдечко. Щеман ики с огромным удовольствием выпил две чашки чая, есть не стал, тихонечко перевернул посуду верх дном и поставил на блюдце. Оставшиеся капли булькнули между блюдцем и чашкой, словно простились с хозяином.

Кунаватнэ, заметив хорошее настроение мужа, заторопилась в Кушеват: в совхозе распахивали поля. Обещала вечером вернуться. Сыновья на рыбалке, и лишь младшенькая Айэвие весело рассказывала новости бабушке и отцу. Отец все гладил и гладил ее по головке.

Вышла из дома уже совсем сгорбившаяся Кеваватими – заняться оленьими шкурами, что лежали в воде уже несколько дней для изготовления летней обуви. Выбежала за ней и Айэвие. Пока бабушка растягивала линялые шкуры, девочка легко выдирала из мездры шерсть – значит, кожа готова. Потом и Кеваватими старыми скрюченными пальцами выдергивала вместе с внучкой ворсинки. Сил уже не хватало.

«Чуть подергаем, потом скребком выскоблит кожу сама Кунаватнэ, – решила старушка. – Хоть и не бывает у нее времени, но невестка все успевает по хозяйству. Стожильная!»

Щеман ики прилег на подушку и уже отяжелевшими мыслями вновь и вновь возвращался к своей жене. Она только с виду сильная, а на самом деле хрупкая, нежная, добрая. Зачем ей работать на полях, разве это ее дело? На расстоянии семи километров мысленно поцеловал ее в щеку, поднял ослабевшую руку, легонечко, легонечко погладил Кунаватнэ по волосам и откинулся на подушку.

Кунаватнэ, вместе с другими женщинами копавшая землю на картофельном поле, почувствовала горячий ожог на щеке. От солнца? Ветер приладил растрепавшиеся у виска волосы. Следом ощутила резкую боль в спине. Она усиливалась, распределяясь по всей пояснице, и уже нестерпимо пронзила всю спину. Мозг затуманился от жгучей, невыносимой боли, и Кунаватнэ медленно присела на колено. Больше она не смогла сделать ни одного движения. Работавшая по соседству верная подружка Ларакурнэ присела рядом:

– Что с тобой? Щеки твои горят пламенем. Глаза совсем помутнели!

– Ничего, сейчас пройдет. Со спиной что-то случилось – не могу разогнуться.

– Подожди, я сейчас принесу муравьиного яда, быстро все пройдет.

Ларакурнэ побежала к крытой землянке, где хранили посадочную картошку, а женщины переодевались там и обедали днем кто чем богат. Достала из своего свертка бутылочку-чекушку с настойкой и помчалась обратно к Кунаватнэ. Подруга сидела все в том же положении, не шевельнув ни единым мускулом: боль пронзала все ее тело, было нестерпимо тяжело дышать. Она набирала воздух глоточками и так же аккуратно выпускала.

– Ты как, как спина?

Говорить было трудно, даже челюсть стала тяжелой:

– Не знаю, даже рукой не могу пошевелить. Никогда такого не было! Ну побаливала иногда поясница, но такого не было. Не пойму, что… Спина заледенела, все тело морозит, – поглядела она на ярко слепящее солнце.

– Давай поднимай платье! Да что я говорю!

Ларакурнэ сама приподняла подолы трех платьев Кунаватнэ, подвела ее руку, чтобы та могла поддержать их, и ладонью долго растирала муравьиный яд по пояснице:

– У меня иногда бывает, поясницу прихватывает, вот и настояла на муравьях.

Ларакурнэ стянула платок с головы Кунаватнэ и завязала на ее пояснице. Тепло нужно: без этого никак!

– Что ты! Как же я без платка? Из мужчин еще кто подойдет сюда… Да вот и сам бригадир к нам идет, – превозмогая боль в спине, она быстро сдернула платок и опять накинула его на голову.

Подошел светловолосый бригадир агропромышленного комплекса Таньла ики, поинтересовался:

– Отстали совсем, тетушки! Что случилось с вами? Самые передовые у меня, а тут последние остались.

Всегда ровный, заботливый голос бригадира успокоил женщин. Ларакурнэ кивнула на Кунаватнэ:

– Спина отнялась. Домой ее надо отпустить, да она и идти-то не сможет… Кто бы на калданке в Халащкурт ее отвез? Летом они в деревне живут.

Таньла внимательно поглядел на женщин и сказал:

– Сам съезжу, больше некому: все на работе да на рыбалке. Поднимайся как-нибудь, имае, отвезу! Лодка тут, на берегу стоит.

Ларакурнэ осторожно подняла Кунаватнэ и повела ее к берегу. Та шла медленными-медленными шажками: спина не повиновалась ей. Каким-то чудом усадили ее в лодку. Озабоченная Ларакурнэ ушла работать, пообещав после забежать в деревню.

Когда Кеваватими, натрудившись, почистив несколько шкур и убрав их назад в чумик для дров, вошла в избу, внучка уже убежала. Взгляд Кеваватими упал в сторону сына: Щеман ики, привалившись к подушке, лежал в неестественной позе. Старушка на коленях подползла к своему последнему ребенку.

– Птенчик мой! – слезы со сморщенных щек капали на лицо сына – потомственного оленевода, охотника на медведя, мастера на все руки, советского солдата – и, не задерживаясь, стекали на подушку. – Младшенького не дождалась, и ты ушел! Что же за война такая, что обоих моих сыновей забрала…

Долго молчала Кеваватими.

– Я скоро приду за вами! Нечего мне уже здесь делать. Может, на днях. Вот похороню тебя достойно, со всеми почестями. Пятидесяти дней не буду ждать – пусть сроки наших поминок сравняются. Зачем мучить невестку мою, жену твою любимую? – полушепотом беседовала Кеваватими с сыном, укрывая его теплой ягушкой. – Хорошую я тебе жену купила за тридцать оленей, очень хорошую! Я столько лет ее мучила, она же ни разу не пожаловалась тебе. Сколько же грехов на мне? Много! Мно-о-го! – прорыдала она дрожащим голосом. – Прости меня, сыночек! Прости! Хорошая у меня невестка! Столько сыновей любимая твоя родила, род наш продолжится. Будет кому оленей наших пасти. Сыночек, чего же так поторопился? Видимо, я не спешила, все ждала Айсоръёхан похие, братика твоего. Не дождалась, уже не дождусь… Не успел меня похоронить, похие! Невестке одной придется тяжкую ношу взять на себя. Сколько же в ней силы? Какая она у нас добрая! Прости меня, сыночек!

Калданка подошла к берегу, когда Кеваватими тихо прощалась с сыном. К лодке уже бежала Айэвие, увидев свою маму. Кунаватнэ попросила дочку принести из дому ее платок. Беззаботная девочка, счастливая от того, что мама раньше обычного приехала в деревню, побежала в дом и вскоре вернулась оттуда, рыдая:

– Мама! Мама! Папа наш умер!

Кунаватнэ уже выбралась с калданки. Услышав страшную новость, рванула к дому, на бегу выхватив платок из рук дочери. За ней побежал и бригадир Таньла ики. Распахнув дверь, она увидела спящего под ягушкой мужа и перевела дыхание, но услышав всхлипы Кеваватими, села прямо на пороге. Сил не было подняться. Она смотрела в угол нар, где лежал ее самый родной человек, и не могла ничем помочь ни ему, ни себе. «Одна! Совсем одна… Как одна, а дети?» – медленно встала, подошла к постели мужа, уткнулась ему в ноги.

Таньла уехал звать людей на помощь. Кунаватнэ не плакала: сердце окоченело, одеревенела спина, не было ни одной мысли. Где сидела, там и отключилась от всего мира, и неизвестно, сколько Кунаватнэ пролежала у ног мужа.

Старушка сама готовила похоронную одежду. Она не ворчала, лишь время от времени утирала слезы со сморщенных щек. Взяла мужской мешок для хранения обуви. Старые руки не слушались. Сначала достала красивые узорчатые кисы, сшитые Кунаватнэ. Пусть в них и обуют ее сыночка мужчины, что придут на похоронный обряд. Отложила их в сторонку и еще покопалась в мешке: достала белые богатые кисы – эти она еще в молодые годы сшила сама. Обувь для младшенького… Он не вернулся с поля боя, но одежда ему в подземном мире нужна. Вот брат и унесет их с собой: встретятся – передаст Василию Айсоръёхан похие. К этому времени, кажется, очнулась Кунаватнэ.

– Бабушка моих детей, у тебя есть вурья[103]? Помазать бы мне спину, отнялась совсем.

Кеваватими скоренько поднялась на ноги и взяла из священного угла бутылочку медвежьего жира.

– Внученька, принеси-ка мне утлап и теплую шаль, – попросила она Айэвие.

Тут же, у ног Щеман ики, она сама мазала спину Кунаватнэ, а с губ рвались слова: «Прости меня!» – но так и не вылетели. Перед глазами всю жизнь стояла мягкая Татья – сестра Кунаватнэ. Ее же невестка так и осталась сильнее ее самой – непреклонной, молчаливой, какой-то несгибаемой; казалось, она была выше ее, Кеваватими, во всем. Она всегда уступала свекрови, молча соглашалась со всем, и это всю жизнь раздражало Кеваватими.

Свекровь наложила поверх мази утлап. Добрые слова остались при ней, лишь погладила невестку по больной спине.

– Перевяжи-ка спину теплой шалью. Поможет братик наш: к завтрашнему дню спина будет здоровой. А сейчас полежи: я все сама подготовлю. Внучка котел вынесет из лабаза, а я продукты соберу.

Кунаватнэ легла рядом с навеки уснувшим мужем и забылась, свернувшись в комочек. Сыновья скоро вернутся с рыбалки – ей надо чуть-чуть прийти в себя.

Похоронный обряд в эти два дня тянулся для Кунаватнэ долго. Она сидела, сгорбившись, возле мужа. Приходили по традиции люди, соболезновали, целовали ее, жалели – все это для нее было в тягость.

Выбившаяся из сил от слез Кеваватими уже ничего не соображала. Она всхлипывала в кругу женщин, что оплакивали ее сына. Подняться с места старушка не могла. Мужчины готовили лодку-калданку хозяина в последний путь, отпилили с обеих ее сторон концы, прикладывали поминальную палку для разговора с усопшим. Нужно спросить его в последний раз, что он желает, что возьмет с собой. Сыновья подавали топор, нож, пояс, мужские принадлежности – все, что пригодится там, в мире мертвых.

Кунаватнэ вдруг встрепенулась: «А ягушку-то не достала! Скоро одевать, обувать будут», – мелькнула мысль. Она тяжело поднялась, впервые со вчерашнего дня отошла от мужа, позвала с собой среднего сына Илью. Быстро вскочила и Ларакурнэ – все вместе пошли к укутанным нартам с вещами. Сын с Ларакурнэ помогли ей развязать нарту. Кунаватнэ не искала, не копалась в вещах: во всем хозяйственная, помнила, куда что складывала, просто одним движением вынула белоснежную ягушку, обрамленную орнаментом соболя, ее личным родовым оберегом, и все же по стыку подола и белоснежного неблюя сшила узор оленеводческого рода мужа. Объединила орнаменты двух родов вместе. Муж уйдет в мир, где живут его родители, деды и прадеды именно в этой ягушке, так решила Кунаватнэ, прощаясь с дорогим ей человеком.

Две зимы назад Щеман ики привез с Урала, с летнего пастбища, два белых-белых неблюя и черную шкуру-пон для подола ягушки. Полюбовавшись, жена, недолго думая, принялась за работу. За осень все же успела между домом и работой сшить ее, а вот когда надеть, не решила. Сегодня эту красивую, ослепительно контрастную ягушку, сшитую ею, наденут на самого близкого человека, который любил и ценил ее просто потому, что они принадлежали друг другу. Кунаватнэ рожала ему сыновей и дочерей, потому что любила его. Дороже этого человека на свете у нее не было.

Мужчины замучились нести лодку с покойником до кладбища. Только перешли речку – домовище[104] стало тяжелеть с каждым шагом. Шли медленно. Видимо, души усопших слетались к вновь прибывшему, садились на лодку, радуясь встрече с солдатом. Мужчины останавливались, березовыми ветками сгоняли души усопших, передавали ношу сменщикам и двигались дальше. Останавливались раз пять. Не торопилась лишь Кунаватнэ. Ведя за руку дочь и тяжело передвигаясь вслед за мужем, она шептала ему последние слова и с раздражением думала о покойниках: «Чего все слетелись сюда? Ему бы жить да жить на земле! А они – покойные отец, братья, дедушки, бабушки, другие родственники – уже радовались встретить его в том мире…»

Рядом, поддерживая с двух сторон, вели Кеваватими. Она почти не передвигала ногами, и легкую старушку фактически несли на руках. Лишь бы ноги иногда ставила на землю, а иначе нельзя – не покойница же!

Рядом с Кунаватнэ шли все ее четверо сыновей – четыре ее сердца, четыре души. У мужчины пять душ, а у женщины – четыре, потому мужчину оплакивают пятьдесят дней, а женщину – всего сорок. Кунаватнэ осталась в этом мире без мужа, и у нее еще много забот: поднять младшего сына, выдать дочь замуж, сшить еще много-много ягушек…

После похорон мужа Кунаватнэ уже реже бегала до родного дома. Не было ни времени, ни сил. Даже Кеваватими не наполняла его жизнью! Все казалось пустым, грусть, печаль и опустошенная душа…

Как только оформили кредит, семье выделили новый дом. Свой, большой, просторный, у саймочки, перед домом фронтовика Унмишка ики. Она радовалась как малое дитя. Обихаживала хозяйство, побелила новую кирпичную печь. С детьми перевезли пожитки из родного дома. Позвали и бабушку в новое гнездо, но только Кеваватими наотрез отказалась переезжать, хотя и обещала приходить в гости.

Поклонились они с детьми своему дому – и переехали в Кушеват. Якур ики не допустит, чтобы остались в родной деревне. А летом она с детьми будет часто приезжать туда.

Идет время: солнце поднимается на небосклон в свой час и уходит спать строго в назначенное богами небес время. Сгорбленная Кеваватими все ждет своего часа встречи с сыновьями, мужем и свекровью, когда это произойдет, ей неведомо. Устала сидеть в деревне одна. Внуки хоть и приезжали каждый день, чтобы привезти рыбу, но торопились к сетям, к матери. Совхозная работа требует много времени!

Утром Кеваватими собралась в Кушеват. Взяв небольшое лукошко морошки, что вчера собрала на богатой полянке у ближнего болотца, отправилась в путь. Ее сучковатый посох был похож на согнутого человека. Надо посетить внуков, посмотреть на невестку.

«Молодая еще! Мужа теперь нет – свободная. Как бы замуж не собралась… Разве чужому мужчине нужны будут ее дети? – размышляла старушка. – Поговорю с ней. Сколько лет я одна прожила – всегда под крылом сына была. Ни разу не обидел, не попрекнул, оберегал пуще жены своей. И ей бы под крылышками сыновей утихнуть. Там она всегда под защитой будет, а чужой мужчина – он и есть чужой. Второй раз редко кто находит себе достойную пару. Она молодая, всего-то около пятидесяти. Девчонкой ведь купила я ее своему сыну… – вспомнила она давнее время. – Совсем девчонкой. Грех какой на себя взяла! А где ей лучше было бы, чем не за моим сыном? – успокоила себя Кеваватими. – Ох уж невестка единственная. Хорошую купила себе невестку! Будет кому меня достойно похоронить. Молодой осталась одна, молодой!»

Расстояние в семь километров она прошла почти за полдня. А когда солнце уже собиралось на покой и двинулось к горизонту, уставшая Кеваватими по пути завернула к своей подруге – лухаснэ[105] – Марии Ивановне Гудковой.

Дома у них переполох: все громко говорили, смеялись, но громогласнее всех кто-то красиво пел русские песни. Кеваватими расцеловала свою подружку, трижды чмокнула в щечки и ее худенького беленького сыночка. Мальчик рвался к странной железной трубе, которую водрузили посреди комнаты, ему было совсем не до махонькой старушки.

Лухаснэ пригласила подружку в дом, усадила уставшую Кеваватими за обеденный стол, засуетилась по кухне, готовя чайные приборы. Ставила чашки с блюдцами перед гостьей и домочадцами, сын и муж продолжали суетиться возле железной трубы. Хозяин дома объяснял сынишке, как крутить какую-то ручку, и вдруг из трубы вновь громко потекла красивая русская песня. Мальчишка от восторга запрыгал, хлопая в ладоши. Одного возраста они с Айэвие, учатся в одном классе. А вон как вымахал! Старушка теперь снизу вверх смотрит на парнишку.

Хотя Кеваватими устала с дороги, но любопытство подняло ее на ноги. Она засеменила к большой трубе, хотела приложить к ней ухо, но отпрянула от оглушительной песни. Приглядевшись, заметила под трубой круглую тарелку, которая медленно крутилась на какой-то оси. Хозяин дома, Мишка ики, приподнял тоненькую палочку над тарелкой и приложил ее обратно – из трубы полилась нежная музыка, похожая на звучание нарасъюха[106]. Но, прислушавшись, Кеваватими уловила множество трелей и даже пение птиц. Волшебная музыка звучала то ли из трубы, то ли из этой тарелки – не могла понять согнутая в три погибели старушка.

– Бабушка! – сказал Мишка ики. – Это патефон.

Он как мог объяснял на хантыйском языке назначение черного прибора. Мишка ики привез его нынче из большого города. Буквально утром сошел с парохода в Горках, пешком нес купленный патефон в Кушеват для сына.

Рущь[107] Мишка ики, как и многие мужчины из Кушевата, в Великую Отечественную войну тоже уходил на фронт. Из семьи Гудковых ушли и его братья – Порфирий и Мефодий. Братья не вернулись, а Мишка ики вернулся в 1944 году – тяжело раненный.

Однажды – этот случай хорошо помнит Кеваватими – с фронта пришло письмо от Мишка ики. И его отец, конечно же, счастливый ходил по селу, показывал всем письмо. Сбегал и в Халащкурт – порадовать женщин вестью, что с солдатами все в порядке, и всем читал письмо. Оказывается, Мишка ики воевал возле большого города Сталинграда. В то время в Кушевате не было радио, и никто не знал, где шли бои. Через несколько дней, как пришло письмо, видимо, кто-то донес до районного руководства, и отца Мишка ики обвинили в распространении запрещенных сведений о Красной Армии. О том, что немцы дошли до самого Сталинграда, сын не писал. Но кому какое дело до такой мелочи? Гудкова арестовали, быстро увезли в Омск. Разобрались лишь осенью, когда началась Сталинградская битва, старика отпустили.

Мария Ивановна приехала в Кушеват в начале войны работать учителем. Мишка ики, конечно, сразу заметил добрую, покладистую девушку. Женился – с тех пор и живут вместе.

Все – от самых маленьких до самых скрюченных стариков – уважают эту женщину. Марии Ивановне пришлось не только учительствовать в школе, но и воспитывать детей в Кушеватском детском доме, куда привозили сирот в период Великой Отечественной войны.

В семье Гудковых любили русскую народную песню, и потому сынишка Мишка ики был потрясен подарком. Белокурый мальчишка уже читал названия круглых тарелок. Как поняла Кеваватими, все песни были тонкой невидимой нитью-жилой вышиты на круглой тарелке.

– Какой веселый патефон! С этого дня Марье Ивановне и песни не надо петь! Слушай да слушай из черной тарелки красивые русские песни. Вот чудеса-то какие на земле творятся! – восхищалась Кеваватими.

Попив чаю с пирогами да соленой рыбой, старушка двинулась дальше через речку – до своей семьи.

Невестка потрошила рыбу у уличного очага. Очень обрадовалась приходу свекрови – сбегала в дом, вынесла оленью шкурку, усадила возле себя. Сама еще раз забежала домой за низеньким столиком, поставила его у ног Кеваватими. Взялась за разделку рыбы, дочку отправила за продуктами и посудой. Айэвие, нацелованная бабушкой, стремглав бегала от столика к дому. Вскоре вся семья собралась вокруг стола.

Илья с Вопка похие чинно отрезали у самых губ кусочки свежей рыбы. Айэвие с Юхуром, как всегда, о чем-то спорили. Девочка капризничала, Юхур обещал дать ей подзатыльник. Кунаватнэ любовалась всеми, особенно старенькой свекровью. Совсем как в добрые старые времена! Только Щеман ики нет рядом с детьми.

– Доченька, сбегай до Ватушки, отнеси ей оставшуюся рыбу! – встав из-за стола, попросила Кунаватнэ.

Услышав о бывшей соседке, свекровь расстроилась:

– Я тебе не раз говорила: не давай рыбу Ватушке. В голодные годы войны, когда твои дети пухли с голоду, она ни разу не принесла нам даже худого сырка. А сама муксуна на глазах всей деревни потрошила.

Кунаватнэ молча собрала рыбу и отправила Ватушке гостинец.

– Пойми, бабушка моих детей, прошли те времена. Может, она не могла поделиться своим уловом. Сейчас она одинока: муж умер, дети один за другим отошли в иной мир. Она и так наказана небесами… А кушать надо. Не будет же она голодная сидеть? От моей семьи не убудет. Сыновья рыбу ловят, голодные не сидим.

– Добрая ты чересчур, невестка! – вздохнула свекровь. – Всем готова помочь, накормить. Не сплети я тогда ловушку, твои дети с голоду бы опухли, Ватушка бы только радовалась нашей беде. Ну, решай сама!

Кунаватнэ подняла свекровь, довела до дома, уложила спать. Путь для нее неблизкий – устала так, что ноги не держат.

– Мением! Послушай меня, что я пришла-то! – Кеваватими потянула невестку за рукав. – Одной жить несладко… Вдруг кто свататься будет? Хорошо подумай: чужой человек – он и есть чужой! Это мои слова, а ты сама думай, на меня не обращай внимания. Посплю я, завтра домой идти.

Утром – еще глаза не открыла – слышит, внучка поет:

– Айэви! Что ты такое поешь? Кто тебя научил такой плохой песне? Какой Ленин тебе дорогу показал, как жить? Это кто нас рыбу научил ловить? Разве не твой папа добывал красных лис, белых песцов, белок, соболей, пас оленей? – возмутилась старая женщина. – Невестка, это ты научила ее петь такие худые песни? Касутарска все забрала у меня: и детей, и оленей, и внуков с невесткой – одна теперь живу!

– Что ты, бабушка моих детей? В школе дети учат такие песни. Сама знаешь: советская власть запретила петь наши песни, особенно нельзя проводить священные поклонения братику. Молиться нашим богам тоже нельзя… Сама знаешь, как прячемся ото всех, когда надо обряд провести, – успокаивала свекровь Кунаватнэ. – Внучка твоя маленькая. Чему учат, то и делает, а иначе накажут. Петь надо такие песни, которые пишут советские поэты. В Кушеватской школе создали группу из детей, которые и исполняют советские песни. Пусть поет!

Кеваватими промолчала, а сама все думала о вчерашнем дне, когда у лухаснэ слушала из черного ящика красивые русские песни.

После полудня внуки увезли бабушку в Халащгорт на калданке. Невестка с внучкой обещались прибежать в родной дом на выходные. Кеваватими будет их ждать.

Учительница Мария Ивановна целый месяц разучивала с детьми новую советскую песню. Девочки с удовольствием пели, а вот Аймишке она никак не запоминалась, он постоянно забывал новые слова. И тут он услышал, что всех, кто хорошо поет, повезут в большой город Тобольск. Никогда не видел Аймишка большие города, а так хотелось! Потому предложил учительнице свою песню – о божестве в образе глухаря Лукие[109]. Мария Ивановна хорошо говорила на ханты языке, села за учительский стол и попросила мальчишку спеть. И он буквально преобразился.

Мама всегда брала с собой Аймишку, с самого его рождения, и его братьев на поклонения младшему сыну Турама. Ее муж, Аран ики, был восхитительным певцом Медвежьих игрищ. Жена всегда сопровождала его, чтобы в нужное время быстро подать костюм божества, маску, иногда ягушку. Чтобы Аймишка не плакал во время долгих семидневных поклонений, она садилась ближе к певцам. От длинных песнопений малыш вскоре засыпал, а когда открывал глаза, мать тут же давала ему грудь. В перерывах она шла в чум, где мужчины готовили еду, меняла в колыбельке мокрый мох с трухой на заранее заготовленную сухую подстилку, пока малыш ползал возле жаркого очага. Вскоре мать вновь зашнуровывала Аймишку в колыбели и возвращалась наблюдать священнодействие в главном чуме.

После грудного молока малыш, полный сил и энергии, с удовольствием рассматривал людей в деревянных масках. Охотники азартно разыгрывали свои пантомимы, он же махал маленькими пухлыми ручками и заливисто смеялся громче всех. Актеры, вдохновленные его счастливым смехом, с еще большим азартом преклонялись перед божеством, пели множество веселых песен – лоналтап ар. В чуме все пели в масках, но отца Аймишка узнавал по голосу и громко звал: «Атя! Атя!»

Аймишке с малых лет разрешали участвовать в сценках со взрослыми. Он буквально родился актером. Старики прочили ему великое будущее. Когда мальчику исполнилось пять лет, он выскакивал к охотникам и начинал им вторить. Пятилетний ребенок, надев маску и взяв посох, играл и пел как взрослый, только еще азартнее. Позже узнал и миф о спуске младшего брата на землю, и множество сказок-пантомим. Священное поклонение было смыслом его жизни, как и для его отца Аран ики.

Песня Аймишки поразила Марию Ивановну. На ее взгляд, ничего запретного в ней не было – веселая, затейливая песня о глухаре.

– Какой ты молодец! Где выучил такую красивую песню?

– Так мы, когда хозяину леса поклонялись… там и выучил – у папы.

– Тихо, тихо! Только никому не говори об этом. Я возьму тебя в группу ребят. С этого дня будешь репетировать свои песни, хорошо?

– Хорошо, – обрадовался мальчишка.

Мария Ивановна в своем плане так и написала: «Песня о природе, о животном мире». Директор утвердил план выступления, а о том, что песня исполнялась на Медвежьих игрищах, так и не узнал.

В клубе, где они репетировали, не было ни берестяных, ни деревянных масок. Да и кто бы позволил ему надеть священную маску? Аймишка, извинившись про себя перед братиком, прошел на середину клуба, встал перед учительницей и начал так ловко исполнять лоналтап, показывая веселую пантомиму, что Мария Ивановна вначале онемела: такой равнодушный и слабый в учебе ребенок буквально преобразился от хантыйской народной шуточной песни. Аймишка был счастлив!

В группу певцов попали голосистые дети, когда проходил районный смотр, предложили отправить их на конкурсный фестиваль в областной центр – сначала в Тюмень, затем в Тобольск.

Детей уже отправили в Салехард, когда Кеваватими узнала, что ее внучку Айэвие увезли в неизвестно какой большой город. Что тут было! На этот раз попало Кунаватнэ:

– Ты что это вздумала? Голова без мозгов! Ребенка неизвестно кому подарить? Что молчишь? Что голову опустила?

Старушка бегала перед домом, как молодая, хваталась то за палку, то за веревку и никак не могла хлестнуть молчащую Кунаватнэ. Сноха, перепуганная реакцией свекрови, стояла не шелохнувшись. Даже если бы Кеваватими начала убивать ее тут же, на месте, она бы приняла это наказание. Только слезы стремительно бежали по щекам, но куда теперь бежать, она не знала.

Пароход увез детей прошедшей ночью. Она сама готовила дочь в путешествие. Сунула в кармашек платья Айэвие большой кусок комкового сахара: любит девочка сладкое. В руки подала налимий мешочек с хлебом, сушеным мясом, шумах положила, даже приличный кусок топленого оленьего жира: дочка плохо ест русскую пищу.

– Похием! Сына моего навечно увезли на войну, не возвращают назад. А теперь и внучку на войну собственными руками бросила! Убийцы, внучку мою решили убить!

При этих словах Кеваватими заплакала. Вскоре, уставшая от своих причитаний, старушка побежала в сторону родовых богов. Не доходя до священного лабаза, покопалась в продуктовом ларе: для подношения даже конфеты, припрятанные для сыночка-солдата, вытащила. Пара карамелек и пряничек лежали поверх куска оленьего жира, хлеба и шумаха. Кунаватнэ несла за ней кружку с горячим чаем.

Поставив блюдо с едой у тропинки, ведущей к священному лабазу, Кеваватими обратилась ко всем богам сразу – взмолилась о спасении внучки. Обращалась к Богине матерей, и к Тураму, и к родовому богу:

– За что вы лишаете меня единственной радости? Зачем забрали мою черноглазую внучку? Какой грех я сотворила, зачем сердце мое разорвали на части? Сколько я еще буду жить на этой земле? И мужа, и сыновей похоронила, а про меня забыл Хинь ики… Забери меня! Почему подземный бог забыл про меня? Верните внучку, заберите меня, старуху!

Что случилось в дороге – неизвестно, но через несколько дней пароход привез артистов назад.

Вскоре после такой встряски Кеваватими тихо ушла в иной мир. Утром Кунаватнэ хотела разбудить ее к чаю, но обнаружила свекровь заснувшей навечно.

Похоронили неравнодушную к жизни, прямолинейную бабушку внуки и невестка. Много людей пришли проводить ее в последний путь, много хороших слов было сказано о ней.

– Шумной свекровь у моей подружки была, но справедливой, – сказала Ларакурнэ, кладя у изголовья покойницы тучан – мешочек для рукоделия.

Проверила игольницу: есть ли наперсток, иголки для шитья. На дне тучана нашли кукол – аканят: почти сто лет берегла их! А может, и больше: никто не считал ее годы. Если в следующей жизни возродится маленькой девочкой, будут нужны. Аккуратно уложили кукол обратно. Кунаватнэ положила в тучан сукно, оленьи жилы-нити, деньги: там они ей нужны будут. Про украшения свекрови не забыла, заготовки узоров свернула рулончиком и тоже в рукодельный мешочек сунула. В том мире все пригодится!

Тучан для рукоделия у Кеваватими украшен тяжелыми старинными подвесками времен купцов. Бусы, похоже, сделаны из глины. С лицевой стороны мешочек украшен узором кедрового ореха – этот орнамент сшила когда-то для маленькой дочки ее мама. Видимо, благословляла свою Кевавтые иметь столько детей, сколько в шишке родится орешков. Шишка действительно оказалась не пустой: дочерей Кеваватими благополучно выдала замуж, только сердце ее разрывалось по двум своим сыночкам. Были молодыми – гордилась своими красавцами, а потом вмешалась война, и потеряла она покой. Ей, матери, пришлось хоронить своего старшего сына, а о младшеньком и вовсе неизвестно, в каком краю лежит Василий Айсоръёхан похие.

– Сегодня, наверное, наконец-то встретилась с обоими сыночками, – тихо промолвила Кунаватнэ. – Обнимает от радости отца моих детей.

Не было теперь рядом с ней ни любимого мужа, ни свекрови, без которой Кунаватнэ пока не представляла себе жизни. Для нее Кеваватими была всем. Уж она-то точно ее уважала, любила всем сердцем.

Ларакурнэ скрупулезно соблюла все похоронные обряды, провожая свекровь Кунаватнэ в мир, откуда уже не возвращаются.

Говорят: «Дорога у людей как река – без конца». Жизнь Кеваватими не остановилась, течет в ее внуках. Значит, и жизнь ее продолжается.

Память о доброй семейной жизни Кунаватнэ прикрыла небольшим березовым черенком. Для двери, когда-то оскверненной Якур ики, порубленной его топором, а потом аккуратно отремонтированной мужем, Кунаватнэ не стала искать замка. Зачем? Если кто захочет зайти, пусть заходит погреться. Зато чувал протопит – стены не скоро отсыреют. Поклонились они с детьми своему дому и переехали уже навсегда в Кушеват.

Жизнь – загадка: за каждым поворотом новая тайна. Прожить ее достойно – непросто: редко кому боги благоволят. А благословленный человек не замечает, какая боль иногда скручивает рядом людей, но за что? Оглянуться бы назад, да некогда!

Жизнь в Кушевате бежала – умирали старики, рождались новые люди.

Выросли сыновья Кунаватнэ быстрее кедра. Растет крепкий кедр, радуются в осеннюю пору люди его дарам, щелкая его сытными орешками. Только и кедр не вечен: когда людям лень аккуратно снять шишки с дерева, рубят его на корню.

Старшие сыновья давно уже женились. Теперь к ней в селе обращались почтительно: Ункунаватнэими – старшая и уважаемая. Все шло хорошо в жизни Кунаватнэими. Но однажды с дочкой случилась беда. Тяжко заболела. Не зная, как спасти единственную дочь, побежала за известным шаманом Лыланлухпи шепан ики. Когда дочка была маленькой и случилась такая же беда, они с Щеман ики приглашали его, именно он спас девочку. Знает его шаманскую силу Кунаватнэими!

Сегодня шаман сидел у изголовья девушки и призывал всех духов земли и неба в небольшой темный чум, который покрыли священными нюками несколько часов назад, перед самым прибытием Лыланлухпи шепан ики.

Священные духи небес всегда помогали шаману. Он с удовольствием приезжал на помощь больным и всегда выходил победителем. Но на этот раз в его душе была тишина.

Чум освещался только небольшим костром. Дрова были подобраны так, что не дымили, лишь отдавали тепло. Тоненькие струйки дыма равнодушно поднимались вверх к дымоходу, откуда хорошо видны звезды на небе. Луна с любопытством заглядывала в черноту чума.

Жизнь медленно уходила из ее дочери Айэвие, она таяла на глазах. Собравшиеся люди молчали, только мать девушки с надеждой смотрела на чуть вздрагивающую саблю в руках шамана, ждала хоть какого-нибудь чуда.

Шаман всем своим горячим милосердным сердцем призывал богов, но они не хотели появляться. Почему отвернулись, он не понимал. Еще совсем недавно он раскрывал сердце каждому нуждающемуся: духи Великого неба давали ему силы, энергию, азарт. Он гордился собой. Гордился тем, что его, человека-шамана, называют живым духом. Ему казалось, в этом мире он способен на все: и мертвого на ноги поднять, и это всегда получалось.

Девушка стала затихать. Все приглушеннее становилось ее дыхание…

И тогда совершенно измученный шаман поднялся с колен и попросил вынести огонь на улицу, закрыть верхнее отверстие в чуме – дымоход. Вскоре в доме наступила кромешная тьма, было слышно, как шаман громко призывал молчавших духов.

В кромешной тьме вдруг зашевелились покрышки нюков, будто легкий ветерок промчался по чуму. Люди напряглись. Им, простым смертным, не понятно и не слышно, о чем говорят великие духи с шаманом, но, кажется, они посетили жилище людей.

Шаман стер струйки пота с лица, обратился к духам. Духи сидели вокруг девушки, молчали: они не хотели говорить с шаманом. Вскоре один из них, подземный, вынес приговор:

– Я верну душу девушки в обмен на твою жизнь. Нет, ты не умрешь, но уже никогда не будешь помогать людям. Будешь ходить по земле тенью за свою гордыню. Вот тебе наказание! Ты забыл, что спасаешь людей не один, не только твое сердце этого желает. А теперь выбирай. Хочешь, чтобы девушка жила? Отдай ей свою душу. У тебя есть выбор: ты можешь оставить свою душу себе, а девушка умрет. Но помни: если она останется жить, именно она будет продолжателем твоего рода. Если ее душа сейчас улетит, прервется на середине и твой род.

От услышанного шаман покачнулся. В темноте он увидел, как открылись и вновь закрылись полные боли глаза девушки. Духи сидели вокруг нее и ждали решения великого шамана.

– Я согласен: пусть девушка живет!

На этих словах шаман глубоко вздохнул и бездыханно упал на земляной пол возле Айэвие.

В чуме стояла кромешная тьма, и в полной тишине люди услышали, как невидимые существа поднимались в воздух, размахивая крыльями. Они вылетали в небеса сквозь покрышки чума. Прошло, наверное, время вскипеть над огнем чайнику, но никаких звуков ни камлающего шамана, ни Айэвие не было слышно. Тогда, встав на колени, Кунаватнэими подползла к дочери. Наклонив ухо к лицу Айэвие, услышала тихое, здоровое дыхание.

– Люди, откиньте покрышки от входа в чум!

Вместе со свежим воздухом в помещение весело заглянули звезды: их любопытству не было предела. Они заглядывали в ведра, наполненные водой, в глаза людей, самые смелые – в темные зрачки великого шамана. Он бездыханно лежал возле девушки с открытыми глазами. Люди не могли понять, что случилось. От свежего воздуха, оттого, что его лица коснулась рука Кунаватнэими, шаман очнулся, непонимающе оглядывая чум. Его потухшие глаза ничего не выражали и никого не узнавали.

– Сошел с ума! – решили люди.

Сыновья Кунаватнэими увели великого шамана в дом его сына Таньлы ики.

В конце лета в Кушеват приехали родственники жены среднего сына Кунаватнэими – Ильи. Погостевали вдосталь, съев не один котел с жирным осетром, полакомившись нежным нярхулом из нельмы. Кунаватнэими угощала гостей варкой из осетровой икры и муксуновых желудочков; попробовали гости и русскую картошку с соленым сырком из запора да щекуром зырянского посола. Кунаватнэими опустошила большое ведро тушеной в жиру утки, что заготовила с весны. Не один пирог Кунаватнэими за неделю смастерила – и рыбный, и с ягодой!

Поглядеть на гостей один за другим приходили соседи. Тут же роднились, знакомились с дальними родственниками. К празднику середины лета сын Кунаватнэими Юхур специально для гостей забил оленя. Оставшиеся олени теперь принадлежали младшему.

Котел за котлом бурлил на уличном очаге с утра до вечера. На седьмой день хозяева наконец-то узнали истинную причину приезда гостей. Айэвие, что не разгибалась семь дней над очагом, услышала страшные для нее слова. Она подавала большой продолговатый хуван, полный отборных кусков оленины, когда мужчина с седой бородкой заговорил.

– Перезвон кос вашей сестры доносится и до Сыни, – обращаясь к братьям девушки, сказал гость, что приехал с братьями жены Ильи. – Чернокосую сестру вашу приехали сватать. Звенят ее девичьи косы так, что не одно мужское сердце смутили!

Братья онемели надолго: они не ожидали такого предложения, считали сестренку еще маленькой. Первой очнулась от шока их мать. Из-за печки вышла Кунаватнэими:

– Рановато еще нашей Айэвие гнездышко вить. Не сиротой растет, чтобы так рано из родного очага выпроваживать. Четыре брата с любовью обихаживают, да мать еще не надышалась своей доченькой. Младшенькая она у нас, единственная девочка. Вот года через два и приезжайте, примем сватов! Жениха не видели, но думаем, достоин своего отца.

Братья против слова матери не произнесли ничего. Айэвие тут же убежала подальше от сватов к своей подружке. Перепуганное ее сердечко долго не могло успокоиться.

– Через два года ехать неизвестно куда от мамы, от братьев, от подруг! – горько плакала семнадцатилетняя Айэви.

Гости уехали, пообещав приехать на следующий год.

– Витур, люди судачат, ты ухаживаешь за Тусей. Смотри, она же вертихвостка! – возмущалась Шишаннэ – жена бригадира Таньла ики.

Поженились они недавно. Девушка была сиротой – росла у дяди в Казым-Мысе, всегда была самостоятельной, работящей. Окончила трехлетнюю школу. Вскоре ее приняли в комсомол. Немного поработала в Казым-Мысе, а потом направили ее в Горковский совхоз, где назначили бригадиром кирпичного цеха. Бригадира агропромышленного хозяйства, скромного Таньлу, выбрала в мужья сама.

– Даже если ты женишься на ней, Витур, дядя не обрадуется этому, – выговаривала Шишаннэ. – Я тоже такую девушку не приму в свой дом. Видела осенью, как она возле мужчин крутилась… Смотреть стыдно! Тьфу… Не позорь нас, Витур! – умоляюще глядя в глаза племяннику мужа, просила Шишаннэ. – Вон Айэвие какая красавица! И семья работящая, состоятельная. Сама она скромная. Оленей у них, говорят, в прежние времена было, что комаров летом в тундре. Да не про оленей я! Сейчас горстка животных у них в Эрапте летом пасется. Вот думаю все: разве братья из такой крепкой, зажиточной семьи отдадут сестру сироте? – вслух размышляла Шишаннэ. – Не было еще на моей памяти такого случая… Богачи на богатых женятся, с сиротами да бедными не связываются. Потому я вышла замуж за твоего дядю Таньлу: он сирота, и я сирота, как-нибудь да проживем! Живем сами по себе, что заработаем, то и едим, – рассуждала словоохотливая Шишаннэ. – Вот если бы твой дед Лыланлухпи шепан ики не сошел с ума, а твой отец не погиб на проклятой войне, да и мама жила бы еще, тогда ты был бы завидным женихом. А что у тебя есть где-то далеко родственники, люди их не видели. Сейчас у тебя никого и ничего нет, кроме сумасшедшего деда да дяди Таньлы. Разве что из уважения к дяде какую-нибудь сиротку могут к нам в семью отдать… Только нам такие не нужны! Из жалости семью не построить, – все говорила и говорила Шишаннэ, возможно, самой себе. Она долго и громко рассуждала: – Ты хоть сирота, не в пустом доме живешь. Скажут, у тети с дядей все как у людей – и достаток, и уважение!

Действительно, в селе очень уважали спокойного, рассудительного Таньла ики. Шишаннэ оказалась хозяйственной – заработанные деньги зря не тратила, все шло в дело. За короткий промежуток – с тех пор как они с Таньлой поженились – дом был обставлен, одевались они лучше, чем многие в селе.

Принарядиться Шишаннэ умела! Глядя, как Айэвие шла на работу в шелковом платье, а разница в возрасте всего-то шесть лет, она тут же шила себе новый наряд. Все же Шишаннэ – бригадир, а Айэви – простой полевод.

Приходится ей, бригадиру, иногда кирпичи таскать, только для этого рабочий халат есть. Выйдет Шишаннэ на улицу – на одном плече висит колыбелька новорожденной дочери, во второй руке обед – просто загляденье! Только никто особо не завидует. Работает наравне со всеми, успевает и за малышкой присмотреть, и рабочих организовать.

– Вон Айэвие какая работящая – все горит в ее руках! Люди говорят, уже сваты приезжали из стойбища оленеводов. Мать и старшие братья дали согласие. Значит, совсем скоро свадьбу будут играть. Хэйя-а-а, что за жизнь! Ты молодой, в таком возрасте не женятся еще. Дядя говорит, восемнадцатая зима только минула, как ты на свет появился. А голова еще не работает! Увезут такую невесту, будешь всю жизнь нищенствовать с вертихвосткой. Смотри у меня! Чтобы больше не слышала от людей, что возле нее крутишься!

Тетка недовольно гремела посудой у печки и все ворчала. Сирота Витур, наслушавшись очередных выговоров, вышел из дома. На траве возле дома сидел дед. Где витали его мысли, никто не знал. Его осмысленный взгляд остановился на худеньком внуке, который в этом году вытянулся и оттого казался еще тоньше. Молодой человек протянул деду весла:

– Рыба поднимается. Поедем плавать! Гребельщика мне надо. Будешь грести? Я сеть брошу! А то тетка ругается, дома нет свежей рыбы. Нож возьми. Нярхул на реке поедим. Поехали!

Старик молча выслушал, о чем говорит внук, затем взял весла и побрел к берегу. Витур осторожно собрал сети с вешал у дома, завернув в брезент, взвалил на плечи и шагнул за дедом.

Дедушка уже отвязал лодку и сидел на месте гребельщика. Достав кисет, старик осторожно закладывал за губу подаренный кем-то черный табак. Сердобольные бабы не забывали заготовить для него ядреный табачок, щедро ссыпая в него березовый нарост-шарсан. Сероватый грибной нарост он и сам иногда приносил из березняка и клал возле дверей добрых хозяек. Они хорошо знали, чьи это подарки, поэтому не скупились на табачок.

Витур оттолкнул бударку, взяв рулевое весло, быстро направил лодку в нужном направлении, к знакомому мысочку на другом берегу Оби. Дед упорно подгребал веслами совершенно в другую сторону. Недовольный внук напрягал все силы, стараясь повернуть нос лодки. Только дед был недюжинной силы, так что приплыли совершенно в другое место плава. Огорченному юноше так и хотелось крикнуть на вышедшего из ума деда. Но он молчал.

«Зря взял с собой дедушку! Лучше бы один поплыл… Ветерок небольшой – справился бы. По ветру бы забросил спокойно сеть. Что взять с сумасшедшего? Разве он что понимает?»

Дедушка наконец перестал грести и показал на воду:

– Бросай сети!

Витур, медленно черпая ковшом воду Оби, залил водой плавную сеть.

– Не надо, чтобы сеть над водой плыла. Тяжелая мокрая сеть под воду уходит, – учил его дядя Таньла. – Сеть под водой проплывет – больше рыбы попадет!

Молчаливый дядя хоть и не рассказывал обо всех премудростях рыбалки, но взгляд-то у юноши цепкий! Все видит, все замечает.

Забросив сеть, Витур привязал конец веревки к корме лодки. Все равно дед будет потихоньку грести, он знает, на какой скорости плывет сеть по течению реки.

Задумавшись о будущем, юноша смотрел на чуть колыхающиеся волны Оби, размышляя: «Зачем мне жениться? Вот уехал бы далеко-далеко отсюда, в большие города. Туда, где на заводах строят машины, трактора. Сам бы придумал такую машину или настоящий катер, чтобы не грести, завел двигатель – и езжай», – мечтал парень. Только кому он нужен с семиклассным образованием? Да куда поедешь без копейки денег? Все, что они с дядей зарабатывают, до копейки отдают тете. У нее ничего не выпросить. Шишаннэ и слышать не захочет, чтобы отпустить его. Помощник в семье нужен! «Даже если женюсь, в отдельный дом не отпустит. Придется всю жизнь жить под одной крышей с тетей и дядей…»

От мрачных раздумий отвлек дедушка:

– Собирай сеть, глупый мальчишка, осетр уплывет!

– Какой еще осетр? Будто под воду глядишь! Я вот не вижу, что там попалось. Тебе откуда знать, что там, под водой?

– Не вижу, знаю! Быстрее собирай сеть! Нярхул поедим.

Юноша начал наскоро вытаскивать сеть на лоскут брезента. Его удивлению не было предела: ни разу в этом месте не бросали сеть! Буквально посередине Оби. Рыбы попалось чуть ли не на каждую ячею! Муксун крупный, жирный. Рыбины извивались, шлепали по лодке хвостами, пытаясь вновь выпрыгнуть в спасительные воды. Дед хватал их обеими руками, бросал в ящик, сделанный сыном Таньлой.

– Ух ты, какой осетр!

Рыба действительно была чуть ли не ростом с юношу. Поднапрягшись, он вытянул осетра в лодку, уже не оглядываясь на богатый улов, вновь посмотрел в темную глубину обских вод. Прямо на него таращились круглые глаза еще одного осетра. Рыба явно не желала быть съеденной, вытащить из воды ее было не так просто: осетр мощно бил хвостом о борт лодки, извиваясь всем корпусом, тянул легкую сеть под воду.

– Дедушка, гляди, какой осетр! – крикнул Витур. – Он унесет нашу сеть и нас вместе с лодкой под воду!

– Чего так испугался, мальчишка? Рыба она и есть рыба! Не додумаешься взять в руки колотушку?

И правда, сообразительный дядя Таньла всегда держит в лодке хорошую колотушку.

– Хватай палку да бей между глаз! – советовал дед. – Оглохнет, мигом вытянем ее в лодку.

Юноша моментально нащупал рукой забытую колотушку, изо всех сил стукнул осетра по голове. Оглохшая рыба перестала шлепать хвостом по борту лодки, затихла. Юноша с трудом вытащил замотавшегося в сеть тяжелого осетра. Такой огромной рыбы Витур еще ни разу не видел! Она была в полтора раза длиннее его самого, а по толщине можно сравнить разве что с хорошо упитанной женщиной из их села.

Подобрав остатки сетей, в которых запутались еще несколько муксунов, юноша достал небольшую доску для разделки рыбы, передал ее деду. Сам потихоньку отгреб в заводь, где течение не сносило лодку дальше по реке.

«Вот тетя обрадуется! Сегодня в нашем доме будет много гостей, и хвалить будут меня!» – мечтал парень. Эта мысль ему очень понравилась. А пока они уютно сидели в лодке. Дед тонким лезвием ножа разделал муксуна для нярхула. Пошарив на носу лодки, нащупал кусок хлеба и соль в узелке. Этот запас всегда делал его сын Таньла: хозяйственный и заботливый, он специально оставлял хлеб в кормовой части лодки. Знал, что об этом тайнике хорошо помнит его отец. Его хоть и считали сумасшедшим, таковым он не был: добрый, все понимает, разговаривает, как обычно, никогда не обижает сына, внука. Вот только шаманской силы в нем больше нет…

Витур вытащил свой нож. Взяв самый лакомый кусочек свежевыловленной рыбы, с удовольствием стал отрезать у самых губ кусок за куском. После рыбацких волнений ему очень хотелось есть. Грести до дома еще далеко! Если верить математическим расчетам, что проходили в школе, будет километров семь навстречу течению. Но теперь, после богатой добычи, это расстояние казалось ничтожным.

Причалив к берегу селения, юноша легким бегом направился к дому – звать подмогу. Тетка, увидев улов сироты, призадумалась. Хоть Шишаннэ и жалко было отдавать рыбу людям, но сегодня она покажет, какая она щедрая хозяйка.

– Витур, иди разрежь осетров на куски. Да смотри: посчитай на каждую семью в Кушевате! Чтобы всем хватило!

Витур резал, Шишаннэ раскладывала куски рыбы на сочной зеленой траве. Голову от меньшего осетра отложила для семьи Кунаватнэими, туда же добавила приличный кусок рыбной мякоти. Подумав, положила и спинной мозг – лакомство для детей, значит, Айэви. Свернув его в веревочку, подала Витуру:

– Иди, эти подарки отнеси тетушке Кунаватнэими. Уж она-то никогда не обносила меня лакомым кусочком: ни весной, ни летом. Иди! Пригласят чаю попить – не отказывайся. Да внимательнее приглядись к младшей дочери Кунаватнэими – Айэви. Она у нее красавица! Сейчас все уже с работы пришли. Дома они – ужинают, поди.

Сама, прикрыв рыбу от собак большим тазом, тоже пошла к соседке с приличным куском. Сегодня ей не жалко ничего. Она была богиней! Щедрой, самой доброй! Уже придумала, как заполучить невестку в дом. Не отдадут братья Айэвие – она возьмет девушку силой, украдет, заманит в свои сети. Уж она-то этого добьется! А чтобы украсть богатую красавицу, та сама должна влюбиться в Витура, лишь бы их оболтус увидел в ней свою невесту.

Шишаннэ издали заметила соседку на улице: та на своем крылечке готовила табак для мужа. Айкармаснэими сосредоточенно колотила по кожаному мешочку, похожему на маленький желудочек олененка, в который уже насыпала подсушенный табак. Она с утра готовила порошок из серого березового гриба. Воздушным движением помешивала в чугунке угли горящей грибной чаги. Работа приносила ей удовольствие: для своего мужа она все делала с огромной любовью. Угли уже прогорали, в чугунке остался серый рассыпчатый ароматный порошок. Аккуратно придвинув друг к другу оставшиеся угли, она вновь принялась стучать по сухому табаку. Подняв глаза, увидела Шишаннэ.

– Ее-ей, кажись, на рыбалке была? – тяжело опираясь о порог дома, Айкармаснэими поднялась навстречу гостье.

Обменялись поцелуями: давненько не виделись. В одном поселке живут, а ходить в гости некогда.

– Да когда мне на рыбалку ездить? Отец моей доченьки уже и не берет меня с собой. Некогда ему: он государственный план выполняет! А меня на кирпичах начальство держит. Уж я-то с удовольствием бы на рыбалку… Так хорошо на реке, прохладно! Да и комаров меньше. Это вот племянничек его балуется. Гляди, улов какой знатный!

Айкармаснэими, глянув на куски осетра, всплеснула руками и мигом бросилась к своим тазам.

– У моих-то еще не было такого богатого улова! Видимо, осетр только ход свой начал – первая удача досталась вашему старику!

Она умышленно не назвала имя Витура. Кто не знает? Мальчишка хоть и трудолюбив, только рыбные места ему показывает сумасшедший на вид старик. Ходит по деревне, глаза пустые, но нет: все он знает, все видит! Да и люди относятся к нему не как к сумасшедшему – уважительно, почтительно. То табачку подадут, то домой позовут: покормят, чаем напоят, а то и рубашку подарят. А вот у красивой работящей Шишаннэ доброты маловато… Да и откуда эта доброта? Выросла сиротой, всю жизнь ее родственники только и делали, что куском попрекали.

– Да куда там старику. Витур у нас такой расторопный, удача все время в его руках, – расхваливала парня Шишаннэ, стараясь превознести Витура в глазах соседей.

– Садись, садись! – подала низенький стульчик Айкармаснэими. – Сейчас свеженьким табачком угощу бригадира Таньла ики. Уже все готово, осталось только табак с саном смешать. Вот рыбу только в тень уберу!

Только убрала кусочек осетра в тенек – приехали с рыбалки муж с сыном. Хоть улов их был не таким богатым, как у Витура, главное – не пустые. Айкармаснэими с какой-то особой, незримой на первый взгляд любовью принимала у единственного сыночка рыбу. Тут же успела снять с ног мужа намокшие сапоги. Пригласила Шишаннэ на нярхул.

Довольная хозяйка улыбкой освещала свое жилище: ее мужчины, обласканные взглядом, уже садились за стол. Давно уже нет ее свекрови Ункунаватими. Только то давнее запретное добро ее помнит, бережет Айкармаснэими в лице своего сына. Помнит стыд зачатия своего ребеночка от чужого мужчины, а вспоминая, крепко прикусывает край своего платка, прикрыв лицо. Только сын оказался дороже того стыдного момента. Никто никогда и слова худого не проронил в сторону Айкармаснэими. Может, и знает кто, но молчит, ни слова не передали ее мужу. Вероятно, об этом позаботилась ее свекровь. Если бы кто заглянул в ее глаза в этот момент, увидел бы лучи жаркого солнца. Ее женское счастье вот оно – сидят двое ее мужчин рядышком: коренастый муж и точь-в-точь похожий на свою маму сыночек. Она же порхает над ними, ловит каждое слово дорогих ей людей.

Пока они готовили нярхул, она уже стол накрыла и чайник у нее вскипел. Шишаннэ любила своего мужа Таньлу, потому, видя счастливые глаза Айкармаснэими, сразу поняла, от кого зависит душевная атмосфера в этом доме.

Напоив всех чаем, уже потом хозяйка дома продолжила мудрить над своим порошком. Переложила табак в глубокую глиняную миску, помешивая его одной рукой, другой брала щепотку светлого порошка, медленно всыпала его в миску. Постоянно перемешивая, все сыпала и сыпала. Шишаннэ внимательно следила за приготовлением табака: хотя говорила не умолкая, глаза зорко наблюдали.

– Многовато насыпала сана? Уже поровну на глазок получается! Вкус березового гриба перебьет силу табака.

– Я побольше кладу порошка, от этого табак мягче, – ответила Айкармаснэими и отодвинула сан.

Миску со смесью табака придвинула ближе и рукой, которой только что сыпала порошок, взяла кружку с водой. Аккуратно, тоненькой-тоненькой струйкой наливала воду в полученное месиво, правой же непрерывно мешала кашицу табака. Пальцы растирали каждую крупинку, что не разбилась под тяжелым молотком. Тут же проверяла, достаточно ли налила воды. Табак не должен быть ни мокрым, ни сухим, лишь слегка подмоченным. Священнодействие Айкармаснэими закончилось, женщина вытащила из нагрудного карманчика костяную табакерку мужа, аккуратно всыпала туда готовый табак.

– Шишаннэ, подай сюда табакерку мужа – угощу свежим шар.

Гостья, довольная, что ей не придется готовить табак, достала из кармашка вместе с утлапом табакерку мужа. Табакерка новая, из лосиного рога – видимо, недавно муж смастерил. Потому-то Шишаннэ с такой гордостью повертела ее в руках, чтобы соседка могла оценить труд Таньлы, только потом подала Айкармаснэими.

Довольная Шишаннэ, продумывая план женитьбы племянника, уже шла в следующий дом. Ей нужно было только одно: чтобы все знали, какой Витур хороший добытчик. Через неделю народ в селе уже шептался.

– Куда только братья твои смотрят? – приехав домой с рыбалки, услышал возмущенный голос жены Илья. – От нее ни на шаг не отстает этот жалкий сирота Витур. Думает, дядя ему, что ли, землю для охоты выделит? Ни угодий, ни отца, ни матери, а туда же – на приличных девушек смотрит! Раньше все на беспутную Тусю заглядывался, теперь вокруг нашей Айэви крутится, – не повышая тона, ворчала Ямкурнэ.

– Что ты все время ворчишь, милая моя? – хотел шуткой остановить жену Илья, но та буквально начала шипеть:

– Понаедут тут всякие! Живут не на своей земле, а командуют! Говорят, Таньла ики ему угодья, как большой начальник, выделил. Теперь Витур охотится на твоих родовых землях, будто хозяин тут.

– Таньла ики – справедливый бригадир, наши земли не трогал. Если часть и отдал кому, так они теперь все совхозные! – Вернувшись к началу разговора, переспросил жену: – Кто тебе сказал, что Витур вокруг моей сестры крутится?

– Так все говорят! Только братья с матерью ни о чем не знают.

– Сегодня сам все узнаю. Ты бы чай вскипятила!

Илья, женившись, стал еще расторопнее – с рыбалки привозил столько рыбы, что в лодке негде было сидеть. Но жена оказалась ленивой и ворчливой, всегда всем была недовольна. Жили братья вместе с матерью. Отделился только Леонид: совхоз выделил ему дом, как передовому оленеводу. Жена Вопка похие, Айхашкурнэ, отмалчивалась: она словно не видела, что происходит в семье. Кунаватнэими невесток ни к чему не принуждала: успевала и по дому все сделать, и на работе. Жена Ильи, даже если знала, что заканчиваются дрова, в лес не шла. Привыкшая все делать молча, Кунаватнэими вставала до рассвета, уходила в лес, прихватив свой топорик. Как только свекровь уходила за дровами, невестка тут же начинала ворчать на мужа:

– Строит из себя богачку! Все молчком, молчком… Нет чтобы сказать: «Вставай, невестка, за дровами пойдем».

– Так вставай же, – ничего не понимающий Илья вскакивал, сонно протирая глаза. Поглядев на половину мамы, где была аккуратно заправлена постель, обращался к жене: – Ты тоже иди в лес за дровами!

Сам же, иногда не дождавшись от жены утреннего чаю, собирался на работу голодным.

– Так рано же! Куда собираешься? Солнце еще не проснулось, – вновь начинала ворчать жена. – Куда торопятся? Все в доме уже разбежались.

Правильно народ говорит: «Самое большое несчастье – когда жена ленива». Постепенно Ямкурнэ стала до того доставать мужа своим ворчанием, что он готов был взорваться, как порох, что заправлял в свои охотничьи патроны.

Однажды он пришел домой пьяным. Кунаватнэими испугалась, обняла сыночка, усадила на нары, принялась быстренько накрывать к столу.

– Поешь жирного мяса! Сегодня братик с хорошей добычей вернулся. Котел уже готов. Ешь, ешь, – ухаживала она за сыном.

Жена же молча, угрюмо смотрела из-под платка на мужа и свекровь. Она так и не встала с места, не помогла Илье снять кисы. Он сам стянул их возле нар, от злости пнул обувь на середину дома. Ямкурнэ не поднялась. Айэви видела все из своего закуточка, но тоже не встала: так устала за день на работе, что спину не могла разогнуть.

Усадив сына за стол, Кунаватнэими прибрала обувь, повесила сушиться у его семейного угла. А тут еще Аймишка зашел к ним – видимо, вместе с Ильей выпили. Аймишка достал бутылку водки, с грохотом поставил на стол:

– Выпьем, брат! Имае, подай нам посуду!

Аймишка запил давно, с тех пор как окончил семь классов, его редко когда видели трезвым. Он шумно глотал водку и жаловался Кунаватнэими:

– Тетя, душа моя пустая… Чего-то она просит, но что – не пойму! Черно там внутри, плохо! О-ох, как плохо мне! Сколько водки не пью, не становится светлей…

– Так перестань пить, мальчик мой! Сколько же можно заливать в себя горькой воды? Люди на тебя уже рукой махнули: пьяница, говорят!

– Что мне до людей? Они сами по себе, я сам по себе. Я у них кушать не прошу. Может, рюмочку из чьих-нибудь рук приму, так сами мне подают. Вот знаешь, тетя, дети мои родные у братьев моих хлеба просят, это точно! Мне уже не стыдно… Правда, не стыдно! Давай, Илья, выпей со мной, выпей! Что там жена? Она успокоится! Завтра ты уже на рыбалку поедешь: семью надо кормить, план государственный выполнять. Душу отведешь. Я на рыбалку езжу только потому, что рыбу надо продать за водку. Не лежит у меня душа ни к чему. Воли мне надо, во-о-оли-и-и! А помнишь, как мы пели, Вопка похие? Когда исполняли священные песни? – повернулся он к брату Ильи.

Вопка похие кивнул, но промолчал. Айхашкурнэ сунула ему иглу для рыболовных ниток:

– Сеть завтра надо починить. Нитки намотай!

Аймишка сел на середине нар и вдруг громко, на весь дом начал тянуть священную песню.

– Что ты делаешь, брат? Нельзя святые песни петь без надобности, к тому же в доме, – начал успокаивать его Илья. – Никто сегодня дом не окуривал. Остановись, беду накличешь!

– Так окури! – крикнул Аймишка. – Почему мне ничего нельзя? Только водку и можно! – И продолжил, медленно раскачиваясь, тянуть песню.

Остановила его Кунаватнэими:

– Мальчик мой! Нельзя священную песню петь в доме без повода, слышишь меня? Боги рассердятся, накажут нас. Я старше твоей жены, послушайся меня: иди спокойно домой.

Аймишка совершенно осознанно посмотрел на тетю, встал и молча вышел.

Пристыженный Илья лег на свою постель, вскоре домочадцы услышали его звучный храп.

Шишаннэ детально продумала, как украсть Айэвие у братьев. С мужем не делилась. Таньла ики, человек рассудительный, никогда не шел на поводу у жены, он не одобрил бы ее желание поступить по старинке – выкрасть девушку. За такие дела партия его не пожалеет! Был он совестливым, справедливым, небольшая должность бригадира для него была очень значимой.

Все решали Шишаннэ с Витуром вдвоем.

– Сынок! Уговори Айэвие сбежать к нам домой. Я вчера поговорила с ней, кажется, она согласна: не отказалась, но и не согласилась – промолчала.

– Так ей всего семнадцать лет исполнилось! По советскому закону Айэвие нельзя выходить замуж, – останавливал тетю Витур. – И дядю Таньлу за это могут наказать!

– Дядю не накажут: он ничего не знает о наших делах. А мне показалось, что ты ей нравишься: щеки румянцем горели, глаза опустила! Красавица! – хитренько так, как бы мимоходом сообщила Шишаннэ. – Ты подумай, чем зря за нищетой-то по селу бегать! Я никого к себе не приму, кроме Айэвие! Сегодня, когда все с работы будут домой идти, там и перехвати ее. Скажи, чтобы утром не на работу шла, а прямо ко мне домой. А я уж ее встречу!

Витур думал недолго. Он побаивался скромницы Айэви. Скорее, даже не саму девушку, а ее братьев.

С работы она шла с подружкой Дарьей – такой же работящей, как она сама. Витур махнул Дарье рукой, чтобы отошла. И быстро-быстро, боясь, что Айэви сбежит, а подружка помешает, передал ей слова тети Шишаннэ.

Выслушав парня, пунцовая девушка развернулась и бегом помчалась к родному дому. За ней убежала и Дарья.

Айэвие всю ночь пролежала без сна, думала: «На следующий год приедут сваты и увезут меня далеко от мамы. Как я буду жить без мамы, без братьев?» Не могла она себе представить! «Витура знают все девушки, многие в него влюблены, мне он нравится», – самой себе призналась она. Краска залила ее смуглые щечки, словно кто-то уличил ее в чем-то запретном. Уткнувшись в подушку, чтобы мама даже не заподозрила, что она не спит, Айэвие успокоилась и вскоре решилась: «Взрослые женщины не очень любят Витура, особенно если он заглядывается в сторону их дочерей. Но моя-то мама всегда говорит о нем по-доброму, жалеет его!»

Утром Айэви достала новое розовое платье, что недавно сшила сама, взяла в руки тяпку, словно шла на работу, и уверенно двинулась в сторону совхозных полей. Люди еще только пили чай, не торопились на работу. Она шла быстро, боялась себя, что передумает. Вскоре замедлила шаг: здесь переулок в сторону дома дяди Таньлы. «А вдруг дядя Таньла еще не ушел? Как я ему объясню, почему с утра пришла в их дом?» – девушка, опустив голову, хотела уже двинутся дальше к огородам, как кто-то решительно дернул ее за руку.

– Пойдем за мной! Быстро, быстро, пока никто не видит! – Шишаннэ уверенно тянула Айэви в сторону своего дома. – Я так долго ждала тебя! Думала, не решишься. Зачем тебе неизвестный муж на чужой земле? А Витур у нас добрый, работящий, как и ты. Идем, идем!

Шишаннэ привела Айэви к себе домой:

– Сейчас чаю попьем. Витура отправила на работу, чтобы никто не заподозрил его. А мы поговорим по душам. С работы я сегодня отпросилась, доченька моя приболела, – быстро-быстро от волнения говорила Шишаннэ. Она переживала, но держалась стойко, не давая и намека на свою неуверенность.

Первым отсутствие девушки на работе заметил бригадир Таньла ики. Сходил к тетке Кунаватнэими – спросить, не заболела ли Айэви.

– Как ее нет на работе? – удивилась мама девушки. – Сегодня она раньше всех вышла из дома! Может, у девушек спросить? – начала волноваться Кунаватнэими.

Вместе с бригадиром подошли к стайке шумных девушек, громко обсуждавших между собой утренние новости.

– Девушки! Не видели, куда запропастилась Айэви? Бригадир потерял ее. Утром-то она ушла на работу!

Девушки замялись, но тут вперед выступила Туся.

– Они вчера о чем-то договаривались с Витуром. Все об этом знают, – показала рукой на подруг. – Может, он украл Айэви?

Таньла ики сконфуженно переспросил:

– О чем они договаривались, когда это было?

Девушки молчали. Бригадир развернулся и быстро зашагал к землянкам, где Витур ошкуривал стволы деревьев для оград картофельных полей. Кунаватнэими как могла спешила за бригадиром Таньла ики. Сердце ее – на удивление ей самой – было спокойно.

Еще издали Таньла увидел работающего Витура, успокоился. Дойдя до землянок, где хранили семена картофеля, спросил племянника:

– Вчера, люди говорят, видели вас с Айэви. Не знаешь, где она?

Парень опустил топор на землю, не глядя в глаза своему дяде, тихо промолвил:

– Дома она у нас.

– Где дома, у кого дома? Объясни толком! – уже раздражаясь, кажется, начиная что-то понимать, переспросил бригадир.

– Похие! – вмешалась Кунаватнэими. – Что случилось? Расскажи нам!

– Я ее украл! Теперь Айэви будет жить в нашем доме, – сказал Витур и опять замолчал.

– Что ты наделал? Разве нельзя было посоветоваться со мной? – пробормотал Таньла ики, рассеянно усевшись на отпиленный чурбачок дерева, бессильно опустил руки.

Кунаватнэими стояла молча. Она не сердилась, кажется, даже улыбнулась.

– Ханмем ики, – по-родственному прикоснулась она к плечу бригадира, – на работу тебе пора. Мне на поле пора: люди будут злословить. Пойду. Вечером разговоры будем вести, – ровным, неторопливым шагом двинулась к полеводам.

К вечеру, не успела она прийти домой, все село гудело: «Дочку Кунаватнэими украл Витур!» Издали увидела сыновей: первым шел Илья, за ним – Вопка похие, следом за братьями – Юхур. Юхур, передовик производства, уже представлен к приему в партию. Всегда спокойный, рассудительный, он раздумывал, стоит ли ссориться с Витуром. Парень – сирота, разговорчивый, неленивый, многие его уважают, как и дядю Таньла ики. А еще все жители Кушевата с огромным трепетом и уважением относятся к его лишенному ума деду – великому шаману.

Мать бежала изо всех сил за сыновьями, просила подождать ее:

– Сыночки, остановитесь!

Ее сыновья уже почти дошли до дома бригадира и не слышали криков матери.

– Деточки, сыночки мои, остановитесь!

Услышал Юхур, позвал братьев:

– Слышите, мама зовет нас! Слышишь, средний брат?

Илья недовольно оглянулся.

– Сыночки мои, мы уже лишились старшей сестры. Почему женщина не может сама выбрать спутника жизни? Пусть ваша младшенькая выходит замуж за того, кого полюбила. Если сердце ее легло в его мысли, зачем препятствовать? Сыночки мои, не разбивайте жизнь малышки. Что ж с того, что он сирота? Вы тоже сироты, птенчики мои! – наконец добежала до своих детей запыхавшаяся Кунаватнэими. – Дядя его – хороший человек, большой начальник в совхозе. Тетя Шишаннэ знает себе цену, никогда не обидит сестру вашу. Пусть счастье ей улыбнется, не губите ее!

Илья промолчал в ответ, а затем развернулся и вновь хотел идти дальше.

– Средний мой сын, ты сегодня за старшего. Послушай меня еще немного, а после этого делай, что хочешь! – Кунаватнэими села по-хантыйски на одно колено посреди дороги. – Нельзя мне об этом говорить стоя. Вы можете стоять, не буду просить, потому что очень рассержены, сами не знаете почему. Это плохо. Нельзя решать проблемы, не обдумав последствия. Ваш отец однажды тоже забыл подумать, несправедливо обошелся со своей старшей дочерью. Послушайте меня, если желаете… – Помолчала, вздохнула и уже спокойно заговорила: – Однажды ваш отец – вы помните, он был полностью изрешечен пулями на войне, но никогда не говорил о боли своего тела, – рассказал мне о своей душевной боли. Мы ничего не знаем о той страшной войне… – начала свой трудный рассказ об их отце Кунаватнэими. – Он сказал мне тогда: «Война есть война, ничего необычного. Только грех на мне большой, очень страшный!»

Юхур присел возле матери, сел и Вопка похие на траву. Кунаватнэими рассказывала, глядя куда-то, словно в пустоту. Взгляд ее был устремлен в добрые глаза давно ушедшего в нижний мир мужа.

– «Понимаешь, – сказал он мне, – однажды три дня не привозили еду. Кушать было совсем нечего, а тут собачка к ним приблудилась…» – Так же, как когда-то муж, замолчала и Кунаватнэими, вспоминая тот разговор. – Война оказалась для нашего папы страшнее. Я тогда поняла, хотя столько раз лечила его гнойные раны на теле. Он их не чувствовал! После его рассказа мое сердце перестало кровоточить при виде его ран. «Солдаты, – говорит, – взяли и освежевали собачку…»

Юхур вздрогнул, предчувствуя что-то непоправимое.

– Сами знаете, сыночки, что собак мы не можем трогать. Детей Великого Турама ханты человеку как можно убить? Нет! Нет! Ваш отец не участвовал в этом грехе! Только кушать-то всем хотелось на войне, и нашему папе тоже… Он не ел плоть божества нашего народа Элян оры, Ханшан оры. До последнего он держался, пока все ели. Я знаю: он никогда не обманет! А тут, говорит, фашисты полезли, как черви, надо было уже бежать биться с ними. Голодный человек не только в бою, но и у нас в мирное время не работник. «Выпил, – сказал ваш папа, – оставшийся бульон…»

Надолго замолчала, сидя посреди дороги, Кунаватнэими.

– Просил он меня об одном. Сказал: «Сколько бы ты ни жила, каких бы молитв не посылала в небеса, детям, сыновьям, внукам передай, чтобы молились они, просили прощения у божества. А главное, особое почтение оказывайте роду, которого оберегает Элян оры, Ханшан оры». Слышите, сыночки мои? Отец Витура погиб на той же страшной войне и был он из рода Элян оры, Ханшан оры. А теперь делайте что хотите!

Кунаватнэими встала, поправила платок на голове, отряхнула платье от пыли и двинулась к своему дому. Она на ходу смахнула слезу: нет рядом ее любимого человека. Кто ей сегодня поможет?

Илья, так и не присевший рядом с мамой, вновь двинулся к дому бригадира Таньлы. Братья бросились за ним, уговаривая остановиться, он упрямо шагал вперед.

Илья зашел в дом первым. Витур сидел за кухонным столом без единого движения, словно деревянный идол. С ходу средний брат Айэвие, размахнувшись, врезал ему ладонью – не кулаком – куда-то по плечу. Витур упал на пол, поднялся и вновь сел, ожидая следующего удара, но его не последовало. Илья, придвинув табурет к столу, сам сел рядом с парнем. Таньла ики с Шишаннэ вскочили и встали у колыбельки дочери.

– Чего думаешь, зачем я ударил тебя, зять? Не догадываешься? А потому что ты побоялся, не пришел открыто к нам в дом. Спросить нашу маму, поговорить с братьями нашей сестренки! Боялся, что ты сирота? А ты знаешь, мы сами сироты! Где наша сестра? – грозно спросил Илья.

– Средний брат нашей невестки, – быстро сообразив, что скандала не будет, затараторила Шишаннэ, – Айэвие у нас! Вы простите меня, это я во всем виновата, не Витур, не дядя Таньла. Я же знаю: по хантыйским законам вы хозяева этой земли, хоть и сироты, мы же государством сюда заброшенные. Нет у нас здесь никаких прав, вот и подумала: не отдадите вы сестренку! Сейчас же пойдем к вашей маме, поговорим вместе. Свадьбу Витура с Айэвие мы на себя берем, – говорила и говорила без умолку Шишаннэ.

Затем быстро выскочила в сени, привела девушку. Айэвие закрыла лицо платком при виде дяди Таньлы. «Даже если он не будет моим тестем, традиции надо соблюдать», – решила девушка. Увидев братьев, втянула голову в плечи, страшась реакции Ильи. Тот по старшинству встал навстречу сестренке, постоял в раздумье. Братья напряглись, он протянул руку, погладил Айэвие по голове:

– Не думал, что сестричка моя такая своевольная. Да что говорить, разбаловали мы тебя!

Он не видел глаз сестры под ее платком, она по обычаю замужней женщины быстро прикрыла лицо. Услышав его слова, она готова была броситься обнимать его, как в детстве, но только глаза сверкнули счастьем, чего не видел ее брат.

– Ну, братишки, пойдем домой! Маму надо успокоить!

Один за другим Илья, Вопка похие и Юхур скрылись за дверями.

Кунаватнэими надеялась на благоразумие среднего сына, ожидая всего. Когда сыновья вошли в дом без Айэвие, тихонечко вздохнула, набрав воздух в легкие: услышали ее боги! Поговорив с сыновьями, Кунаватнэими попросила лишь об одном: не смущать народ в селе – сыграть скромную свадьбу.

Шишаннэ с Айэви подружились. Витур старался выполнять все совхозные планы, какие ему только давали. Он теперь семейный, семью надо обеспечивать! Несмотря на трескучие морозы, зимний план по добыче меха он перевыполнил, а для ловли ондатр столько домиков-ловушек поставил, что совхоз отчитался о полном завершении двухлетнего плана, за что Витур получил премию.

В начале декабря с Урала с совхозными оленями прикаслал к зимним пастбищам старший брат Леонид. Узнав о случившемся, он одобрил брак сестренки с Витуром. Больше всех была счастлива Кунаватнэими: сыновья сумели понять Айэвие и приняли зятя.

Каждый день молится Кунаватнэими своим богам, только дома разлад между братьями почему-то усиливается. Невестка, жена Ильи, нынче весной родившая второго ребенка, ворчала с утра до вечера. Новорожденный сын плачет, а она даже внимания не обращает на него: ей бы только соседей обсуждать, а тут переключилась на Айэви.

Кунаватнэими все слышала, в пререкания с Ямкурнэ не вступала – пусть говорит что хочет.

– Сестрица твоя беспутная! – с утра начинала брюзжать Ямкурнэ. – Нашла себе мужа – сироту безродную, а теперь сидит на шее у братьев да матери.

– Ну что ты говоришь, моя хозяйка? Она живет в состоятельном доме, ничего не просит у нас.

– Зачем тогда рыбу вчера им унес? Видела, как ты завернул к их дому, на каждый палец за жабры по рыбине прихватил.

– У нас что, рыбы дома нет? Неужели мне жалко пару муксунов для своей сестренки?

Жена Вопка похие хоть и отмалчивается, но домой после работы не приходит. Возвращается вместе с мужем. Неуютно чувствует себя и Юхур: он не женат, и Ямкурнэ это тоже не нравится. Опять она жалуется Илье:

– Твой младший брат решил на твоей шее сидеть? Сколько ни заработает, деньги матери отдает.

– Имием! А кому он должен деньги отдать? Младший может отдать деньги только матери, мама вон из магазина не выходит. С обеда идет – покупки домой приносит, вечером уставшая с работы – опять продукты несет. Как же он на моей шее сидит? Я сколько ни отдаю тебе зарплату, в магазин ни разу не зашла. Куда деньги прячешь?

– Так сколько рыбы домой приносишь – все на стол! На плашкоут, поди, сдать нечего?

– Жена моя! Все братья в общий котел рыбу домой несут. Никто мою рыбу не ест. Да ты не отдашь никому и хвоста!

И так каждый день… Потому никто не удивился, когда однажды Вопка похие решил отделиться. Совхоз выделил семье дом у самой речки – саймы, рядом с домом Зерновых.

Радость захлестывала Кунаватнэими: не будут сын с женой мучиться от упреков старшей невестки, тем более Айхашкурнэ беременна. В совхозе ее перевели весельщицей к мужу – теперь они работают вместе. Ни на шаг она не отстает от Вопка похие! Когда родилась дочка, брала малышку с собой на рыбалку. Уложит дочку в колыбельку и покачивает время от времени, если захныкает, пока гребет веслами. Вопка похие доволен: все вместе работают – мама за веслами, дочка спит или улыбается родителям, папа тянет сеть.

А тут еще одна радость: в месяце подъема первой рыбы Айэвие должна была родить первенца. Больше всех беспокоилась Ларакурнэими, давняя подруга Кунаватнэими. Она частенько заходила в дом Таньла ики, справлялась о состоянии Айэви.

– Шишаннэ, не забудь: как начнутся схватки, зови меня. Сама беги! Отправишь кого – еще и забудут! Разве что Таньла ики точно не забудет.

Поговорив с молодыми, по пути заходила к подруге, уведомляла о состоянии Айэви.

Схватки все же начались неожиданно под вечер. Мужчины только разъехались на ночную рыбалку: по Оби шла большая рыба. Перед глазами в доме маячил лишь Лыланлухпи шепан ики.

– Почтенный, ты не мешай тут женщинам, – попросила Ларакурнэими. – Наши дела начинаются, женские. Чего тут среди старух засиделся, под ногами путаешься? Ун ики, иди погуляй где-нибудь!

В доме бегали и суетились старушки. Дед как-то осознанно поднял голову с постели и замельтешил, схватил старый, видавший виды суконный гусь и скорым шагом поспешил в русский поселок. На полдороге встретил сына: Таньла нес на плече увесистый холщовый мешок, до половины наполненный продуктами и подарками. Сегодня он получил премию за выполненную пятилетку по меху и набрал детям конфет и сладостей. Запоздал: долго шло собрание, а потом еще и чаем поили всех бригадиров – передовиков производства.

– Сын! Ты что под ноги себе смотришь? Разве не видел, как навстречу рядом с тобой прошла твоя старшая сестра-красавица? Еще моложе да красивее стала. Смотрю, волосы даже толком не прикрыла, так и горят огнем!

– Отец! Ты опять стал заговариваться… Сестра моя, твоя дочь, уже несколько лет как покинула нас и ушла в мир мертвых.

– Все-то я вижу, сынок! Иди быстрее в деревню – сам узнаешь: вернулась твоя сестра – здоровая, красивая. Разве можно ханты человеку надолго в небесах задерживаться, если в роду есть мужчины?

Старик побежал дальше по дороге в поселок – про радость свою людям рассказывать. В это время в деревне громко и звонко напомнила о своем появлении на свет девочка, беленькая и пухленькая. Она плакала так громко, что Ларакурнэими, отрезавшая ей пуповину, все беспокоилась, как бы пупок не развязался:

– Что так возмущаешься, малышка наша? Что мы не так сделали?

Ларакурнэими передала новорожденную девочку подруге. Бабушка приняла крохотную внучку со светлыми глазками, счастливо улыбнулась, три раза чмокнула в щечки новую гостью на этой земле. Потом, прижав к груди, вышла на улицу.

– Смотри, какой хороший день! – сказала, глядя на поднимающееся солнце, старая женщина. – Солнышко разбудила громким плачем, надо быть чуть потише! Маме дай отдохнуть хотя бы полчаса. Смотри, смотри, проснулось солнышко и слушает, как ты плачешь! Наверное, есть хочешь, внученька моя. Сейчас тебя мама покормит. Пусть мама немного оклемается: тяжко ей пришлось с тобой, устала! Появилась ты на свет – она тут же и уснула, отдыхает. Сейчас я тебя в колыбельку уложу, будет тепло!

Девочка, будто услышав увещевания бабушки, притихла.

– И вправду, чего так раскричалась? Колыбелька теплая: бабушка обложила внутри оленьим ворсом. Он чуть щиплет твою мягкую кожицу, но теперь можно и привыкнуть. Привыкать в мире солнца надо ко всему. Будут дожди и ливни, ветры и снега, бури, непогода, и не раз вновь потом обогреет ослепительное солнышко. А пока надо спать! – качает колыбельку Кунаватнэими, убаюкивает мягко, ласково.

К берегу подъехал в рыбацкой лодке Вопка похие. Он подхватил за жабры полутораметровую нельму. Жена его встречала с дочерью в колыбели, и они направились в сторону дома. Пробегавшие мимо девушки со смехом остановили их:

– У вас сегодня столы накрывают, а дядюшка решил рыбу дома упрятать? Не хотите делиться ни с кем первым уловом? У вашей младшенькой первенькая – девочка! – смеясь, радуясь хорошей новости, девушки убежали по своим делам.

– Как девочка, уже? – растерялся мужчина, и они развернулись в сторону дома сватов.

Только черноволосый мужчина пригладил шевелюру, увидел еще одну пристающую к берегу лодку: подъехал средний брат.

– Иди к сватам, я сейчас! – возбужденно сказал он Айхашкурнэ.

Вместе с большущей рыбиной Вопка похие вновь побежал к берегу.

– Яйе! Говорят, люди празднуют рождение нового человека!

Илья поднял голову, воскликнул:

– Уже? Я как чувствовал: первый улов у меня богатый оказался – сразу четыре нельмы! Сейчас и свеженький нярхул сделаем. Ну кто там перед нашими глазами предстанет, мальчик или девочка?

– Девочка!

– Девочка? У нашей сестрички дочка родилась! Она сама-то еще совсем девчонка!

– Пойдем быстрее, узнаем новости!

Братья двинулись в сторону дома сватов. В каждой руке у них по огромной рыбине, хвосты каждой тянутся по траве. В селе уже просыпались люди, дымили возле домов уличные печки, кое-где закипали чайники. Соседи смотрели вслед коренастым мужчинам и тоже торопились. Кажется, вправду у Айэви новый человек родился! К дому ханмат[110] подходили старушки, женщины, каждая целовала братьев тройным поцелуем.

– Какой хороший у вас сегодня улов! И не только у мужчин, у женщин тоже, – хитро улыбались они.

– Женщины, чистите рыбу, мужчин за столы приглашайте! Первую рыбу в этом году будем есть в честь новорожденной. Небесная мать порадовала не только Айэви, но и нас свежей рыбой! Эх и знатный улов у братьев! – были слышны счастливые восклицания старух.

Издали увидели бегущего к дому сватов самого младшего брата – Юхура. Он тоже был с уловом, словно договорились сегодня все боги, посылая в дом роженицы подарки.

Молодые женщины крутились у уличного очага, рядом с печкой сооружали кострище, готовили котлы и чайники: одним котлом сегодня не обойтись! Девочки расставляли столы. Илья положил на стол нельму наискосок, чтобы как-нибудь уместить ее по длине, но хвост рыбины все равно доставал до самой травы. Он ловко нареза́л тонкие полоски нярхула, девушки клали кусочки рыбы в длинную деревянную чашу. Рядом точно так же управлялся с нельмой Вопка похие. Наполнили две чаши. Тетя Шишаннэ сама брала хуваны, ставила угощение богам, в первую очередь богине Калтащь анки в благодарность за внучку. Братья радовались малышке, благодарили молодых родителей.

Когда столы были накрыты, поставлены перед богами, показался на кушеватской дороге Таньла ики. Увидев народ возле дома, он, чуть смутившись, подошел к жене.

– Девочка у нас, девочка родилась! – сообщила счастливая Шишаннэ.

– Внучка здоровенькая! – прикрыв лицо платком – особое уважение к дяде своего зятя, – проговорила Кунаватнэими.

– Только что уснула. Интересно, чья же душа возродилась в ней? Старик наш ушел, он бы уж точно нам сообщил…

– Подождите, так он только недавно навстречу мне попался, в Ялап вош бежал! Сказал, что видел сестру мою старшую, а теперь – уже бабушку нашей девочки. Моя сестра вернулась к нам! – наконец-то сообразил от радости Таньла. – Получается, у отца не пропали шаманские способности, он все видит: моя сестра вернулась! Где она? Покажите!

Кунаватнэими передала Таньла ики первеницу Витура и Айэви:

– Вот же твоя сестра, только что уснула.

Счастливый Таньла аккуратно поцеловал малышку – «сестру», только что возродившуюся в его доме, его золотоволосая сестра, мама Витура реинкарнировалась в малышке.

Лето пролетело для Айэви быстро. Крошка оказалась беспокойной: плакала, когда хотела. В августе молодую маму вместе с дочкой взяли на сенокос. Решили, что обязанности эти несложные: готовить сенокосцам обед. В первую же ночь девочка подняла на ноги уставших за день работников: не прекращая, заливисто плакала. Уставшая за день мама баюкала дочь как могла, но ничего не помогало. Под утро Айэви с дочкой увезли в село. Витур остался на покосе.

Чуть заснула, и к утру малышка вновь принялась за свое. В это время зашел домой Лыланлухпи шепан ики. Он грозно шикнул на Айэви:

– Не можешь ребенка успокоить?

Айэви, испугавшись шамана, бросилась на улицу, забыв о ребенке. Страх прошел быстро, но войти в дом она не решалась. Прислушивалась, что творится внутри, приложив ухо к двери. Внутри было тихо. За этим занятием и застала ее Шишаннэ: женщина не выдержала и отпросилась домой на полдня пораньше – проведать невестку с малышкой.

– Что случилось, почему ухо прижала к дверям? А дочка где?

– Питлорэвие дома. И дедушка тоже дома… Я испугалась!

Молодые женщины вошли в дом. Посреди комнаты на стульчике сидел Лыланлухпи шепан ики, на коленях чуть покачивал колыбельку с малышкой. Двухмесячная девочка заливисто смеялась, хватая в кулачки жиденькую бороду прадеда. Никогда Шишаннэ не видела, чтобы двухмесячные дети смеялись! Потому вначале даже онемела, а потом выхватила из рук шамана колыбельку. Дедушка встал, поглядев на рассерженную сноху, сказал:

– Пусть плачет моя внучка в свое удовольствие, не мешайте ей! У нее судьба другая, не похожая на нашу жизнь. На роду ей написано красивые узоры рисовать. А ты не злись, – сказал он Шишаннэ, – зло перейдет дорогу не тебе, твоим детям! – И вышел из дому.

А осенью Витура призвали в армию. Почему-то в семье забыли, что ему всего девятнадцать лет. Призвали на долгих три года. Айэви с дочкой остались одни в семье Таньлы и Шишаннэ.

Первое время молодая мама нормально переносила одиночество. Шишаннэ старалась помочь, чем могла. Вот только быть вместе с малышкой на работе для Айэви оказалось нелегко. Шишаннэ, родив уже второго, справлялась с двумя детьми, а у Айэви дочка плакала постоянно.

Уборка картофеля отнимала много сил, молодая мама буквально валилась с ног. Однажды после работы она прошла мимо дома свекра, дошла до родительского и тихонечко вошла внутрь. Поставила колыбель рядом с мамой и горько заплакала:

– Не могу, я не могу больше, мамочка! Не осталось никаких сил: малышка плачет днем и ночью, а мне надо зарабатывать на жизнь. Мамочка, попроси тетю Шишаннэ, пусть она отпустит меня до приезда отца моей доченьки к вам!

Кунаватнэими, увидев изможденную дочь, испугалась:

– На тебе лица нет! Что с тобой случилось? Тебя обижают?

– Нет, мама, никто меня не обижает. Я не высыпаюсь. Дочка плачет все время… Я даже картошку копаю, привязав ее к себе. Мама, я устала!

– Ложись, доченька, поспи. С внучкой я сама справлюсь, а ты спи, – обнимала Кунаватнэими свою младшенькую дочь.

Айэви где сидела, там и провалилась в глубокий сон. Уснула в колыбельке и малышка. Возле спокойной бабушки Кунаватнэими мама с дочкой проспали всю ночь. Утром девочка только захныкала, тут же вскочила Айэви.

– Доченька, не пугайся! Она всего лишь проголодалась. Покорми дочку, я схожу до тети Шишаннэ.

Не успела она выйти из дома, запыхавшись, прибежала сама Шишаннэ:

– Слава богу, они у мамы! Ждала, ждала вечером, а потом уснула… Соседка говорит, они сюда пошли. Утром гляжу: нет их дома.

– Ханам нэ[111], садись, посиди с нами, сейчас чаю попьем, – быстро придвинула Кунаватнэими обеденный столик к ногам Шишаннэ.

Накрывала молча, обдумывая слова, которыми бы могла убедить молодую свекровь Айэви отпустить невестку на время службы Витура.

– Ханам нэ, разговор у меня есть к тебе. Я скажу тебе, а ты сама решай, как нам быть, – спокойно предложила пожилая женщина.

Айэви сжалась при этих словах, но продолжила кормить ребенка.

– Дочка домой попросилась на время, пока отец нашей малышки служит. Меня с работы отпустят: я уже старая, толку от меня на полях особого нет. Ларакурнэими, подружку мою, уже отпустили с работы, дома с внуками сидит. Вот и подумала: с внучкой я сама посижу, пока ее мама работает. Малышка и вам мешает по ночам. У Таньлы ответственная работа, ему надо высыпаться, и тебе с двумя детьми надо отдыхать ночью. Ну а теперь сама решай, как нам быть. Если позовешь невестку домой, отпущу.

И тут всесильная, быстроногая Шишаннэ вдруг зарыдала. Уронив голову на плечо ханам нэ, плакала навзрыд. Она плакала точно так же, как вчера ревела ее дочка.

– Я думаю, тетя, вы все правильно решили. Мы все так сильно устали от плача наших малышей, сил соображать нет никаких. Не знаем, то ли болеют, то ли еще что с ними. Фельдшера вызывали – говорит, здоровые. А рядом с бабушкой Питлорэвие вон как спокойно ест! Пусть остаются, и Айэви отдохнет. Как бы она не заболела…

На том и порешили две женщины – теперь Кунаватнэими сидела дома с внучкой, Айэви вновь запорхала, улыбалась, прибегая домой с работы. В совхозе ее перевели на ответственную работу – доить коров.

С возвращением дочери домой проблем у Кунаватнэими стало больше. Невестка открыто ворчала на мужа. Илья все дольше задерживался на рыбалке, а потом уходил к Аймишке, все чаще возвращался домой пьяным. Ямкурнэ не успокаивалась: Айэви стала ей поперек горла.

– Говорили: не выходи замуж за нищего сироту! Сидит теперь на нашей шее, еще и ребенка притащила. Теперь с ребенком мать твоя сидит! – лилась всякая грязь из нее.

– Ну что с того? Мама моя сама согласилась. Племянница спокойная. С ней и забот-то никаких! Сестра к обеду прибежит, покормит ее – она и сидит себе, в колыбельке качается, – уговаривал успокоиться жену Илья.

– А мы должны их кормить? – уже с надрывом, стараясь ответить мужу как можно тише, чуть не плакала Ямкурнэ.

– Так сестра у нас больше всех работает, – раздраженно отвечал Илья. – Ты со старшей дочерью не справляешься! Сына Борьку кто нянчит? Тоже моя мама. Она с двумя малышами управляется: с твоим сыном и дочерью Айэви, а еще за дровами успевает сбегать. Еду тоже она готовит, и уборку она делает – все село об этом знает!

Развернувшись, Илья уходил из дома. А вечером все начиналось заново.

В тот день Айэви лежала возле дочки и развлекала ее, держа в руке погремушку, что недавно смастерил из глухариного зоба Юхур. Ямкурнэ кормила сына грудью, а желчь все лилась и лилась из ее нутра:

– Строят из себя богачей, все им мало! Сколько можно кормить столько народу? Я только и знаю, что котлы на печь ставлю. Когда же с ребенком управиться?

Илья, попив чаю, что подала мама, весело обнял свою супругу:

– Так ты у нас единственная дома сидишь, потому котлы все в твоих руках. Корми моего сына, пусть будет здоровым да работящим, как весь его род!

Зашел Юхур, потоптался у порога, затем, обращаясь к маме, сообщил:

– Я дом купил на той стороне Кушевата, через речку, возле церкви. Мама, сестренка, завтра переезжаем!

В доме наступила тишина, даже дети замолчали. Слышен был лишь треск огня в печке. Первым очнулся Илья:

– Младший брат, тебе что, тесно в родительском доме?

– Средний брат, сейчас каждая семья, как у русских, свой дом строит. У меня строить пока не получается, купить вот смог. Захар, друг мой, в Ялапвош переехал, дешево продал дом. Совхоз премию хорошую выдал, зарплата – сам знаешь. Не отдыхаю, план перевыполняю ежемесячно. Плохо работать не умею, как и мои братья, да и коммунистам не положено отлынивать.

Не обмолвился Юхур лишь об одном: недостающую сумму дала мама. Кунаватнэими старалась не тратить заработанные деньги детей, брала только на еду и оплату кредита за дом, в котором жили. Просить деньги на оплату кредита у среднего сына ни разу не решилась, неизвестно, как бы среагировала Ямкурнэ. У Айэви и Юхура зарплаты большие: работали так, что их хвалили. В сельском клубе висела фотография Юхура – передовика, коммуниста, выполняющего план за планом по меху и рыбе. А недавно появилась и фотография Айэви.

– Ладно, держать не буду. Только мать с сестрой останутся в своем доме. Это дом мамы! Почему она должна по чужим углам скитаться?

– Сынок, – вмешалась в разговор Кунаватнэими, – мы с Айэви и внучкой перейдем в дом младшего. Сам знаешь: мне, матери, не со старшим сыном жизнь свою доживать – с самым младшим. Так исстари повелось. Люди смеяться будут: «Чего это Кунаватнэими у старшего прижилась? Младшенький, наверное, бросил свою мать?» Потому не держи меня, средний сын!

– Мама, если ты уходишь с младшим сыном, почему Айэви идет с вами? Пусть живет до возвращения нашего зятя.

– Средний сын мой! А кто будет нянчиться с малышкой? Сестра твоя работает. Когда ей с ребенком сидеть? Внучку возьму с собой. А мать… Сам знаешь: где дитя, там и мама, – тихо вразумляла своего сына Кунаватнэими. – Я тут подумала, сыночек: невестка наша тяжелая ходит, на сносях. Возьму-ка с собой и внучонка, твоего сыночка! Невестке моей легче будет. С дочкой справится до родов, а к сыну в гости будет прибегать. Внуки-то мои уже привыкли друг к другу, скучать будут один без другого.

– Мама, зачем тебе внук? – возмутился Илья.

– Сыночек, сам знаешь, по нашим традициям. Когда-нибудь совсем состарюсь, за мной будут ухаживать невестки да дети моих сыновей. Дочь есть дочь: приедет муж – домой к себе вернется. Не ее детям за мной смотреть, такого закона нет у нашего народа.

Илья промолчал. Юхур молча сел ужинать. Ямкурнэ, кажется, радовалась: не ворчала, не брюзжала на мужа. Айэви тихонечко складывала свои вещи в еранхир. Лишь Кунаватнэими крутилась возле сыновей, готовила постель младшему: устал после работы. Убрала обувь старшего сына – надо просушить: жена так и не заметила, что кисы лежат рядом с ней.

«Я-то уйду, а ноги сыночка моего в сырой обуви, кажется, не раз будут мерзнуть… Что за век? Отвыкли люди жить вместе, большими семьями!»

У Кунаватнэими началась новая жизнь. Прямо за спиной их дома высилась полуразрушенная церковь. Выйдет она утром, подойдет к оградке и перекрестится, как учили ее давно в молодости. Помолится русскому богу:

– Рущь Турам! Хоть и разрушили твое пристанище, чувствую, ты где-то есть! Сила твоя великая помогает моей семье. Сегодня ты оберегаешь мой дом. Ничего не прошу у тебя, лишь бы на небесах все было хорошо у тебя да дети мои были здоровы!

По праздникам готовила вкусности, особенно пироги, окуривала место у оградки и ставила угощение:

– Знаю, все вместе сидите на небесах: и хантыйский Турам, и русский Бог, и зырянский. Все видите, обо всем знаете. Котел у меня сегодня полный, угощаю и вас.

В доме подвесили на крючки сразу две колыбельки. Бабушка справлялась с малышами – они уже и забыли, что надо плакать время от времени. Разве что кушать захотят, тут же напомнят. Если рядом нет Айэви, бабушка давала им в руки кусок сухого мяса: они с удовольствием елозили по нему деснами. Общение с внуками доставляло Кунаватнэими радость, душевный покой.

Успевала и по дому: дрова, вода, еда, меховая одежда… Когда она шила, когда успевала? Никто даже не спрашивал, да и не задумывался. Сын и дочь работали так, что в колхозе им цены не было, начальники в каждый праздник хвалили сыновей Кунаватнэими.

Ямкурнэ редко навещала сына: все времени не было. Кунаватнэими не обижалась. Вечерами помогала дочь. Чтобы дети не скучали, бабушка развлекала их сказками. Сидит у колыбелек, шьет одежду – и льется сказка под треск огня в печи. Маленькие успокаивались, прислушивались к родному голосу. Все чувства, все эмоции и волнения она вкладывала в незатейливые детские сказки.

– Мама, – иногда удивлялась Айэви, – они же маленькие, ничего не понимают!

– Как же не понимают, доченька? Малыши все понимают! Да и большие они уже: каждый из них целый год оставил после себя.

Бабушка рассказывала им волшебные поучительные сказки: «Почему нельзя детям трогать огонь» или «Почему у одной девочки опухли ручки» – оказывается, она прикасалась к священным вещам! Или «Почему у мышонка порвался животик»: слишком жадным оказался. Много было волшебных сказок, где у мужа с женой почему-то не было детей, но Турам послал им сына-помощника, который потом совершал подвиги, а главное, был опорой своим родителям. Росли внуки, подрастали, сказка становилась частью их жизни.

А сын с дочерью расширяли свое хозяйство. Айэви купила корову: двое детей – молоко необходимо. Юхур приобрел лошадь: зимой далеко на рыбалку пешком ходить, домой поздно приходится возвращаться. И дрова нужно возить… Сколько можно маме их заготавливать? И сразу стало легче и Кунаватнэими, и детям. Юхур построил и коровник, и стайку для лошади.

Летом распахали огороды возле дома, животных подкармливали картошкой. В июле, августе Юхур с Айэви после работы в Эрапте косили сено. Маму с детьми брали с собой: готовить ужин и смотреть за детьми и оленями. Последних в семье оленей пас Юхур. Приучил их к колодкам, чтобы весной животные не рвались на Урал. Построил ограждение на лето в Эрапте, и олени свободно паслись внутри.

Днем, пока дети спали в пологе, Кунаватнэими переправлялась через протоку – собирала ягель. Привезет ягель, из колыбелек расшнуровывает проснувшихся внуков – и на землю: надо учиться ползать да ходить. А к ночи едут домой: дочь бежит кормить да доить коров, а потом падают без сил ее работящие дети – и так каждый день.

Через три года отец Питлорэвие не вернулся со службы домой. Пришло лишь письмо. Витур сообщил, что сразу поступил в Тюмени учиться, потому что в Кушевате без работы ему будет сложно устроиться в жизни. Айэви плакала несколько дней, Кунаватнэими не знала, как успокоить дочь, а потом сказала:

– В бумаге отец Питлорэвие написал, что не бросил тебя, а всего лишь учится, чтобы приехать к тебе большим человеком, не просто сиротой. Потерпи, милая!

– Я буду ждать отца Питлорэвие. Но только дочка совсем не знает своего папу!

– Главное, она не скучает: гляди, какая веселая и счастливая! Ей только сказки подавай! Об отце не спрашивает, рядом мама, бабушка, брат двоюродный, дядя Юхур – она не одна. Душа ее спокойна.

Новость, что Витур остался учиться, узнали все, а плакала Айэви одна.

Прошло всего несколько дней, она после работы забежала в ларек за сладостями для детей. В тот же день утром купила в совхозной конторе оленье мясо: соскучились в семье без оленины. В очереди стоял и Якур ики с мамой Щарэнсоймими. Тетушка Щарэнсоймими осведомилась у Айэви:

– Доченька, когда прибудет домой наш зять? Все одна да одна ты.

Айэви рассказала про письмо, о том, что отец Питлорэвие задержится еще на три года. Якур ики, видимо, в тот момент вспомнил о покупке племянницы в совхозе.

– Айэви, ты за оленину-то расплатись!

– Дядя! Я утром сразу в конторе расплатилась за тушу.

– Я не видел накладную на оплату за мясо. Может, ты обманываешь меня? Зарплату самую большую берешь, работаешь, не разгибая спины. Все деньги хочешь в совхозе заработать одна да еще платить не хочешь!

– Да, работаю, мне ребенка надо кормить. Вот и тружусь за двоих.

– Не надо было за первого встречного замуж идти, не сбежал бы он от тебя! А теперь одна работаешь. Если бы не брат с матерью, сейчас бы уже спину поломала!

Мать Якур ики с укоризной посмотрела на сына и промолвила:

– Зачем при всем народе племянницу оскорбляешь? Ей и так тяжело.

– А ты чего защищаешь блудницу? Вся деревня знает, как она сбежала к этому сироте-прохвосту. Этого безродного бригадир наш на ноги поднял, а он из приличных семей девушек выбирает. Ему как человеку землю охотничью выделили, от моей родовой земли участок отхватили, а он сбежал. Ну ладно три года отслужил, а теперь учиться навострился! Чему учиться сиротам? Испокон веков сироты миром кормились да на мир и работали, а тут учится! Как русские, работу хорошую хочет искать? Ишь чего захотел!

Айэви, не дожидаясь своей очереди, подошла к продавщице и протянула ей деньги:

– Возьми оплату за тушу оленя. Моей зарплаты хватит два раза заплатить за одно и то же.

Расплатившись, вновь встала в свою очередь.

– Стыдно, сыночек! Не трогай племянницу, – вступилась мама Якур ики. – Теперь каждый может ее словом обидеть. Не забывай: братья ее в обиду не дадут. Мы ведь тоже были бедны, а ее муж – всего лишь сирота. Отец Айэви не раз нам оленя выделял из своего стада, вот отрабатывал наш отец недобросовестно. Помнишь, вместо того чтобы на забойке работать, неделями святую воду пил? А свою родовую землю он продал за несколько бутылок водки Каневсаран икия.

Якур ики, что-то купив, багровый от злости, выскочил из магазина, дернул за собой мать. На улице он с кулаками набросился на старушку:

– Ты почему меня оскорбляешь принародно? Я теперь большой начальник, я председатель совхоза! А ты рассказываешь о нашей бедности.

Взбешенный хозяин Кушевата ударом сбил мать на землю и, уже лежащую, продолжал пинать ее ногами.

– Я начальник здесь, самый главный! Я самый богатый! Мне не нужны олени: у меня денег столько, что жена пачками складывает в сундук. Сколько захочу, столько и куплю оленей. Но они мне не нужны. Пусть дураки пасут свои стада! Мерзнут, каслают. А у меня все есть, я теперь все сам могу купить. Вся нищета теперь на меня работает, и оленей у них теперь нет, нет, слышишь? Все они в моем совхозе «Советский Север» на меня работают. Слышишь? Каждому оленю я хозяин, я начальник здесь каждому человеку!

Последний раз со злостью изо всех сил пнул он затихшую мать, когда-то вскормившую его своей грудью, и пошел к своему дому.

Старушка осталась лежать на земле. Она не двигалась, а может, и не хотела двигаться. Такое сотворить с матерью мог лишь зверь, но зверь помнит свою мать.

Вскоре из магазина вышла Айэви, увидела лежащую на земле Щарэнсоймими.

– Имае! Ты упала? Что с тобой случилось? – И тут она увидела кровоподтеки на лице старушки. – Имае! Кто тебя так? Кто может бить стареньких? Давай я тебя подниму и доведу до дома.

– Не надо, доченька. Полежу немного и сама пойду. А ты беги домой. Скажи маме, пусть завтра придет обмыть меня. Подземный бог решил меня прибрать к себе.

– Имае! Не на улице же тебе лежать! Я доведу тебя, потом побегу домой.

Айэви подняла совсем обмякшую старушку, довела до дома. Из сеней выскочил Якур ики, старушку приняла его жена, уложила на постель. Айэви побежала рассказать маме, что тетушка Щарэнсоймими назавтра пригласила ее к себе.

Наутро в Кушевате было шумно: умерла избитая накануне сыном Щарэнсоймими, а еще выстрелом из охотничьего ружья был убит председатель совхоза Якур ики. Убийца не скрывался, сам пришел в совхозную контору, доложил о содеянном.

– Я убил председателя совхоза, – сообщил его брат начальству. – А он убил мою маму!

После признания брат его замолчал, молчал до самого суда. Похоронили Щарэнсоймими с сыном Якур ики в один день. Брату разрешили проводить маму в последний путь. После похорон его увезли на долгих десять лет.

Семья Якур ики постепенно угасала, ушли из жизни и его сыновья.

Внуки Кунаватнэими росли: уже самостоятельно бегали возле бабушки. У брата с сестрой – Юхура и Айэви – прирастало хозяйство. К вечеру к ограде дома подходили две дойные коровы, теленочек и бычок. Юхур каждый день усаживал детей на лошадей, втроем они ехали на водопой; рядом бежали жеребята.

Подросшие внуки Кунаватнэими каждое утро в бидончиках носили соседям молоко. Молока было в изобилии – хватало всем! Кунаватнэими помнила главную заповедь своей свекрови, с соседями надо делиться: «Сегодня у тебя есть все – придет беда, опустеют лабазы».

К приходу детей соседская бабушка Сараними пекла блины да оладушки, если ребятишки приходили раньше, она клала на дно бидончика сухари для коров. По древнему обычаю нельзя возвращать посуду пустой, иначе она будет «плакать». Так или иначе на дне бидона дети обязательно что-нибудь находили: или пару конфет, или печенье. Бегали с белым бидончиком и до русского кладбища, там тоже жили старики. Не забывала Кунаватнэими и одинокую Ватушку, ей дети с удовольствием относили простоквашу и рыбу, которую бабушка каждое утро вешала за жабры на их пальчики.

Жизнь мчалась вперед, не останавливаясь, казалось, безоблачные хлопоты по хозяйству, спокойные дни будут вечно. Гром грянул неожиданно. В Кушевате, на стороне церкви, сгорел магазин. Люди с криком бежали в главную часть поселка, где под красной крышей стояло самое красивое здание – магазин. В небо валил густой черный дым. Сквозь дым прорывались яркие всполохи пламени. Плакали дети, взрослые носились с ведрами воды, в предчувствии беды выли собаки. На месте магазина остались лишь черные обгоревшие головешки. Не стало магазина.

Вскоре снесли и фельдшерско-акушерский пункт, куда водили детей на прививки. Позже закрыли пекарню. Даже огромный купеческий амбар Булатникова разобрали по бревнышкам.

Не успели переселенцы из Халащкурта и Вулыкурта обжиться в Кушевате, людей вновь тронули с места. Укрупнение продолжалось. Небольшие населенные пункты теперь переселяли в Ялап вош. В первую очередь из Кушевата переселяли русских. Причина оказалась серьезной: кушеватская протока чересчур узкая и мелкая для речных судов, которые поставляли различный груз в небольшое село. Люди семьями переезжали в Ялап вош вместе с избами.

Вскоре на горе, где еще стояла полуразрушенная церковь, остались жить всего несколько семей: две русские, одна зырянская, бабушка Ватушка и семья Кунаватнэими. Через речку, куда заселили семьи хантов, переселились три семьи, остальные пока оставались на месте.

Тихо, неприметно жил потомок Зерновых Афанасий, сын сторожа церкви Григория, мужик молчаливый. В последние годы никто и не помнил о русском происхождении этой семьи. Знали только: он из рода Оштар ёх. В послевоенные годы взял кредит на покупку личного дома. Как у всех односельчан, был у него типичный дом сталинской постройки: большая комната и кухня, отделенная кирпичной печкой. Он стоял у самого леса, на берегу саймы-речки. Дом неприметный, люди в нем жили тихо, особо не общаясь с односельчанами. Многие старики помнили, как Зернов с сыном увезли большой колокол в болота. Шушукались и о том, что церковные иконы тоже поручили спрятать именно Григорию Зернову-старшему. Подробностей никто не знал.

Церковь была окончательно разрушена – стояла посередине села, зияя пустыми окнами. Постепенно люди привыкли ходить мимо оскверненной святыни и даже вглядывались в провалы окон, но через них видна была только краска небесного цвета.

Семья Кунаватнэими хранила в священном сундуке православные иконы: они лежат на чердаке, рядом с хантыйскими богами. Проходя мимо пустой церкви, Кунаватнэими незаметно для других крестилась. Она помнила, когда-то колокола пели здесь о чем-то великом и недосягаемом. Помнила, как поп окрестил ее старшего сына Леонида, и с того дня ее дети ходят по земле, радуя ее. Перекрестившись, просила прощения у Великого Турама, шла и шептала про себя:

– Ешак Турам! Прости меня! Я давно запуталась, кому молиться. Утром тебе помолюсь, а пройду возле Священного дома – обязательно помолюсь русскому богу. Для меня каждый из вас всемогущ, вы мои спасители!

Однажды Кунаватнэими заметила у Священного дома чужих людей. Сначала они зашли в разрушенную церковь, потом пришли в ее дом, попросили лопаты. Целый день незнакомые люди что-то искали внутри, продолжая осквернять Святой дом. Вечером вновь зашли к ней, отчего она очень испугалась.

– Бабушка, у вас в доме есть иконы? Продайте нам!

– Антом, антом[112]! – прогоняла гостей Кунаватнэими. – Тощка пиртет, сын пиртет! – пугала гостей, размахивая руками в сторону реки.

В сайму и вправду свернула лодка: подъехал сын. О чем он говорил с гостями, она не знала, но больше иконы никто не просил.

А вскоре в один из жарких солнечных дней вспыхнул огнем у самого леса дом Зерновых. В небо повалил густой черный дым. Кунаватнэими побежала туда: рядом стоял дом Вопка похие. Дети выехали в Ланкивош – выполнять государственный план по рыбодобыче, жилье стояло пустым. Кунаватнэими бежала, словно сама собралась потушить пожар.

Сквозь дым пожарища прорывались яркие всполохи пламени. Хоть и была рядом с домом Зерновых речка, погасить огонь не сумели. Пока люди добежали, дом уже занялся нестерпимо жарким пламенем. Старую бабушку старались вытащить из огня, она же хваталась за порожек, так и погибла.

К моменту, когда Кунаватнэими добралась, дом Зерновых уже догорал. На его месте остались лишь черные обгоревшие головешки. Другие жилища не пострадали. Дом соседи успели облить водой.

Хранились ли иконы где-то в селе, никто не ведал. Люди любят шушукаться между собой, давно бы обо всем все знали! Вера в бога велика. Хранителей истины божьей немного, но тоже есть. В тиши, в одиночестве, в молчании жил Зернов-младший. После великого переселения он, видимо, и перевез иконы из тайника обратно в Кушеват. Повесил их на чердаке своего дома, чтобы не сырели в ямах Ощтаркурта. Одну к одной аккуратно развесил их, чтобы каждой святыне хватало воздуха. Чердак у него всегда был под замком, да никто и не рвался на чердаки хантыйских домов: там могли храниться разве что духи – хранители семьи. Не знали, где он прятал церковное достояние, да никто и не спрашивал…

Григорий Зернов, далекий потомок русского мужика, настолько давно жил в хантыйском горте Ощтаркурте, женившись на женщине из рода Остеровых, что все уже забыли, к какому роду-племени он относился. Афанасий – младший его сын – тоже был женат на хантыйской женщине Айехантайнэ. Потомок русских просто растворился в хантыйском народе. Впоследствии, уже в советские годы, все считали, что Зерновы, живущие в Кушевате, – потомственные ханты.

Кланялись они больше хантыйским духам, чем православному богу. Хотя в прошлом веке, как и всех ханты, их окрестили.

В семидесятые годы иконы православной церкви в Кушевате случайно обнаружила маленькая девочка Ощтарэвие. К тому времени бывшего сторожа Григория Зернова – ее дедушки – уже не было: умер после войны, оставив тайну чердака своей супруге. На чердак не было доступа ее детям и внукам, но подвижной, непоседливой девочке удалось заметить тайник. Как-то она залезла на крышу, чтобы испытать свою спортивную ловкость – спрыгнуть с крыши в бурьян. Заглянула в щель таинственного чердака, а когда глаза привыкли к полутьме, онемела от страха: на нее с позолоченных и серебренных окладов глядели сотни глаз. Вначале она испугалась, от невообразимой жути тут же спрыгнула в крапиву. Но девочка была не робкого десятка, и вскоре вновь таинственный чердак поманил ее на крышу. Теперь она осторожно вглядывалась в красивые картины: о существовании икон Ощтарэвие не знала.

Свою тайну маленькая девочка решила никому не раскрывать. Она постепенно расшатала двери чердака, не трогая замка, расширила свой лаз и однажды проникла внутрь. Это была сказка: через рассохшиеся доски старого чердака проникали слабые лучики солнца, кое-где большие глаза с икон смотрели на нее так, словно приглашали девочку быть их другом. Они, кажется, соскучились по человеческому общению. Ощтарэвие внимательно изучала темные картины своей тайны. Как только мама или бабушка уходили в магазин или по делам, в первую очередь она бежала здороваться со своими друзьями. Открывала огромные сундуки с облигациями, шуршала большими денежными бумагами, но ничего не брала. Однажды даже шевельнула язычок небольшого колокольца, но раздался такой пронзительный звон, что девочка схватила его обеими ладошками. Никто из соседей не обратил на этот звук внимания: мало ли что звенит в селе. Детей много, всюду играют, звенят чем попало! О колоколах дети поколения шестидесятых и семидесятых разве что читали в учебниках, да некоторые видели небольшие колокольчики на ошейнике оленей.

Через год девочка все же пригласила свою двоюродную сестру Катю полюбоваться ее богатством. Сестра, увидев темные лики, тоже от ужаса спрыгнула в бурьян. Страх заполонил все ее существо, хоть она и была старше Ощтарэвие. Через несколько дней Катя, глянув на икону в своем доме, что была скрыта в священном углу за тоненькой занавеской, поняла: это иконы. Но откуда они появились на чердаке Зерновых, ей было невдомек. Девочки обе молчали.

А потом детей забрали в школу-интернат в Ялапвош. И однажды, вернувшись на летние каникулы, Ощтарэвие не обнаружила своих друзей. На двери чердака все так же висел ржавый замок, но внутри было пусто и тихо. Куда подевались иконы, так и не узнала. Примерно в это же время, как, впрочем, и к Кунаватнэими, в дом Кати вошел мужчина, который поинтересовался:

– Девочка, в вашем доме есть иконы?

Катя за один рубль отдала икону из священного угла. Мужчина прошел по всему селу, скупая иконы… А много позже Катя ослепла…

Не успели люди отойти от одной беды, пришла другая.

Стали беспокоить жителей двух поселений, Кушеват и Ялапвош, хулиганы. В один из весенних дней, как только речки освободились ото льда, многие выехали помянуть родных.

Приехали на кладбище и родные Айкармаснэ, помянуть ее свекровь. Еще не дойдя по узкой тропинке до могилки, она услышала негодующий вскрик мужа:

– Хей-й-я! Омием, там па муй[113]? Кто сотворил такое с моей мамой, что меня вскормила?

Крыша домика могилы была отброшена в сторону, берестяное покрытие, укрывавшее домовище, разворочено. Порваны тучан, еранхир для обуви покойной, везде разбросана посуда, сама хозяйка могилки лежала без обуви и ягушки. Рядом с домовищем валялась ложная коса без единого украшения.

– Хейя! – громко возмущался, собирая пожитки покойницы, муж Айкармаснэ. – Такое не может сотворить хозяин леса. Ему незачем украшения моей мамы, рука человека коснулась покойницы. Я проклинаю разбойников, что осквернили могилу моей мамы, кто бы они ни были! – крикнул в небеса мужчина.

Рыдая, родственники вновь захоронили родного человека. Не успели приехать в Кушеват, услышали страшные рассказы людей, посетивших кладбища.

Оказалось, четверо парней разных по национальности, узнав обычаи местных жителей класть вместе с покойным их имущество, начали раскапывать могилы. Забирали вещи покойников: кольца, серьги, старинные монеты. Давненько люди в Ялапвоше стали замечать странные вещи. Пройдут мимо местных молодые парни, а на пальцах у них знакомые перстни, до боли похожие на украшения отошедших в иной мир родственников. Жителям нового поселка парни предлагали купить золотые кольца, сережки. Недавно и вовсе люди узнали: парни в районный музей продали много старинных монет и драгоценности, которым цены сегодня нет, а они отдали их за пару сотен рублей. Откуда появились такие драгоценности, работников музея не волновало.

К празднику середины лета, второго августа, мужчины рода Соръёхан ёх решили посетить родовое святилище. Привезли для обряда оленя, Лун кутап хатл – старинный праздник, без оленя нельзя. По прибытии к священным лабазам мужчин затрясло от сотворенного злодейства: святилище было разграблено, хранители рода валялись на земле, подарки, меха украдены: золотые монеты царских времен исчезли, ни колец у богини Калтащь, ни украшений, даже шелковые платки исчезли, не нашли и старинное блюдо, купленное женой старшины Ивана. Даже обычные медные котлы и чайники пропали.

Мужчины разделились на две группы – одна часть уехала в село за посудой, разной утварью, новыми подарками и оленями. Одного оленя теперь было мало. Срочно нужно принести богам кровавую жертву за то, что не уследили, вовремя не заметили грабителей. Юхур привез двух оленей. Вторая группа мужчин как могла прибрала место родовых хранителей, их жилище.

– Эхе-хе-хей! Эхе-хе-хей! Эхе-хе-хей! Ешак Турам! – долго разносилась мужская молитва среди болот по родной земле.

Вернулись домой главы семей уже затемно.

После совершения обрядов прошло совсем немного времени. Мужчины рода Соръёхан ёх не стали ни с кем разбираться, раздувать скандал. В конце августа в Кушеват пришла страшная весть: на Оби утонули сразу четверо парней. Когда узнали, что погибли грабители святилищ и кладбищ, тоже соболезновали родным. Боги сами разбираются на небесах, не людское это дело, указывать, кому как жить. А самое страшное у народа – посылать кому-либо проклятья: говорят, оно достигает своих целей, а потом возвращается туда, откуда было послано.

В середине лета в гости к Кунаватнэими приехали гости. Ее сестры теперь жили совсем недалеко. Деревушку Санхамгорт, где жили когда-то четыре сестры – Парску, Татья, Еля и маленькая Кунаватэвие, – как и Халащкурт с Вулыкуртом, ликвидировали. Многих из Санхамгорта поселили в тридцати километрах от Кушевата. Летом семьи сестер Кунаватнэими рыбачили на Обских песках.

Старшая сестра Парску давно вышла замуж. Каждое лето всей семьей выезжали на Обь: они добывали рыбу на песке Хишпан. С ней приехала Татья: она осталась одинокой. Приехала и Еля, ей родители нашли спутника жизни.

На лодочной стоянке Юхура остановились две бударки: из них выпрыгивали дети, вскоре они уже бежали к дому Кунаватнэими, за ними шли взрослые. Кунаватнэими стояла у уличной печки с внуками. Ждала, внимательно вглядываясь в лица чужих рыбаков. И только когда три женщины почти дошли до ограды, она узнала среди них сестру: «Парску! Парску! Да откуда она приехала?»

Не успела Кунаватнэими двинуться навстречу гостям, как все три старушки бросились к ней:

– Айотыев[114]! – Они целовали, обнимали давно постаревшую сестренку, называя ее маленькой, и плакали от счастья. Четыре сестры встретились через долгие годы разлуки. – Наконец-то встретились! Малышка наша! – рыдали они. – Как живешь, милая?

Кунаватнэими в этот момент и вправду почувствовала себя маленькой и слабенькой! Слезы катились по морщинистым щекам, а ее все целовали и обнимали.

Мужчины несли двух осетров. Не дожидаясь, пока сестры наплачутся, попросили Питлорэвие и Борьку показать им место, где можно разделать рыбу. Растерявшиеся внуки при виде стольких детей почти их же возраста, стесняясь незнакомых мужчин, все же показали их уютный уголок возле уличной печи.

К вечеру дом Юхура наполнился людьми всех возрастов: приехали сыновья с семьями, родственники, бригадир Таньла с Шишаннэ. Гуляли шумно, весело!

Кунаватнэими даже не разрешали подниматься. Руководили столами Айэви с Ларакурнэими, помогала Айхашкурнэ. Приехала и Ямкурнэ, на правах гостьи не стала помогать, сидела возле мужа. Борька не обращал на маму никакого внимания: он развлекался с сестрами и братьями. В его семье подрастали уже две сестры и два брата! Самый младший лежал в колыбели.

Сыновья Кунаватнэими – Леонид, Илья, Вопка похие – все с женами и Егор Семенович. Младшего звали уважительно, по имени-отчеству, даже гости. Егор Семенович – коммунист, ежегодный передовик производства – был молчалив, торжественен и горд, что именно у него живет его мама.

Сыновья Кунаватнэими были счастливы: с любовью смотрели, как маму время от времени целуют и обнимают ее сестры. Она тоже любовалась и сестрами, и своими сыновьями. Вот сидит старший сын Леонид, рядом с ним – трое взрослых сыновей, три дочери, жена снова тяжелая, ожидает следующего малыша. Четверо красивых, коренастых мужчин и дочка-красавица. Как было тепло на душе у Кунаватнэими! Встреча с сестрами так взволновала Кунаватнэими, что сердце заходилось от радости. Время от времени она плакала, уткнувшись в плечо Парску.

У Парску муж оказался сказителем-певцом – за столом не смолкали его песни. Ему вторил Вопка похие, чем очень гордилась Кунаватнэими. И маленький сыночек Вопка похие, Эдик, не отставал, картавил песню наравне с отцом. Иногда выступали в роли сказителей старшие сыновья Леонида, он же сам, глядя на них, гордо улыбался. Рассказала сказку и Кунаватнэими. Речь бабушки журчала, как весенний ручеек, плавно переливаясь и радуя всех победами героев, заставляя то плакать, то смеяться. Каждый сказитель исполнял сказку на свой лад. Одни пели, другие рассказывали, как бабушка Питлорэвие и Борьки. Дети гордились своей бабушкой, а после сказки все вновь целовали ее. «Значит, она лучшая!» – решили внуки.

Сидели вокруг низеньких столиков, на которые Ларакурнэими и Айэви ставили большие, на весь стол, хуваны с крупными кусками хорошо отваренной осетрины, дымящийся ароматный чай и вкусности из большого ларя, стоящего в сенях Кунаватнэими.

Грудные малыши уже давно угомонились в колыбельках, а словоохотливые веселые сказители исполняли сказку за сказкой. Какие это были сказки! Каких только эмоций они не вызывали у ребятишек, сидевших тут же, среди взрослых! Дети волновались, переживали, слушая эти бесконечные волшебные истории.

Какой это был день! День, полный добра, любви и неожиданностей, как и встреча четырех сестер.

К ночи для детей приготовили два полога в чуме. Разместились, но скоро все оказались в одном пологе: слушали очередную сказку. Теперь волшебные истории рассказывали сами дети, и лидером стала малышка Ирочка, младшая дочь Парску. Словно ручеек, текла песня-сказка у дочери Парску! Ее сказка длилась почти до утра. Кто-то выполз из полога, где пела девочка, и перелез в свой спать, кто-то слушал, а некоторые свалились тут же, возле ног сказительницы.

Днем, пока взрослые занимались своими делами, выполняя традиционные обряды, ребята уже пересказывали сказки тем, кто вчера уснул раньше других слушателей. К вечеру гости прощались. Три сестры вновь целовали перед отъездом свою малышку Кунавтые. Она стояла возле бударок и улыбалась. Возле младшенькой стояли сыновья с невестками и многочисленные внуки.

Укутанный в белые пышные одеяния, стоит дом Кунаватнэими. Вокруг него метели намели огромные сугробы. Вдали от широко раскинувшегося холма, приметного отовсюду, одиноко стоит дом, за ним – разрушенная церковь и высокий кедрач. И большие, и маленькие кедры натянули на себя лохматые белоснежные шапки. Согнувшись под тяжелыми одеяниями, деревья дремлют всю зиму, ожидая теплых дней.

К лесу, к речке, к протоке идут несколько слегка протоптанных тропинок. Одна ведет в поселок, на другую сторону речки, где еще живут оставшиеся жители Кушевата. Дети частенько ходят туда с бабушкой Кунаватнэими: в магазин и в гости к дядьям – ее старшим сыновьям. В доме бывшего хозяина Кушевата теперь открыли магазин, где жители могли купить все самое необходимое. Еще одна тропинка, усеянная пометом коров и лошадей, тянется к двум стайкам. Самая короткая дорожка убегает к лабазу для продуктов и продолжается до чумика для дров. Эти строения находятся возле самого дома.

А еще вокруг дома видно много, очень много маленьких легких следочков. За этими неглубокими следами на чистом снегу обязательно тянутся тоненькие полозья маленьких нарт. Если быть хорошим следопытом и внимательно присмотреться к письменам на снегу, можно определить, что следы оставили детские деревянные саночки-нарты. Только полозья тянутся не за маленькими, нечетко очерченными человеческими, а за следами круглых подушечек собачьих лап. Временами рядом с собачьими появляются круглые, как ладошки: видимо, дети подгоняли своих уставших четвероногих друзей. Заметно, когда дети сами передвигались по глубокому снегу и когда садились на нарточки, а дальше их везли запряженные лайки.

Однажды Питлорэвие с двоюродным братом Борей разозлили спокойных охотничьих собак. Часто просто забывали распрягать их из самодельной упряжки и спокойно шли домой обедать с бабушкой. В этот раз черная с белыми подпалинами Чернушка-Питы, видимо, совершенно устав к вечеру, схватила Борю за палец и слегка укусила его, чтобы он в очередной раз не гнал упряжку к горке.

Двоюродный брат Питлорэвие стоял с вытянутым пальцем и, подняв голову к небу, выл:

– У-у-у! У-у-у!

Нет, он не плакал как обычно, ожидая, что сейчас выйдет бабушка и успокоит его: ему действительно было больно. Капли его крови при свете полной, чуть смутившейся от жалости к Боре луны капали на снег и тут же замерзали, не просачиваясь, скапливались, наслаиваясь друг на друга, образуя алую горку, похожую на маленький чумик. Его вой мгновенно сковал холодом сердце Питлорэвие – какое-то время она не могла шевельнуться и только глядела на поднятые к небу глаза, полные боли. Одинокая луна одним светлым глазом с беспокойством смотрела на детей с далекого темного неба, обрамленного множеством ярких таинственных звезд. Она ничем не могла помочь маленьким детям: виноват был сам Борька! Разве можно поднимать руку на безобидную собаку, которая и так целый день добросовестно возила его по всем немыслимым сугробам без троп, без дорог?

В какой-то момент, очнувшись, девочка бросилась домой к бабушке:

– Братика собака покусала! Он воет на луну, совсем как собака!

Кунаватнэими уже услышала вой внука. Схватила какую-то тряпочку и выбежала на улицу.

Боря уже не выл, а плакал:

– Проклятая собака, зачем меня укусила?

Слезы медленно стекали по круглым розовым от мороза щечкам, застревая по пути на губах, а потом скатывались по подбородку и пропадали в ворсистой подбородочной части капюшона. Алая кровь уже медленнее капала все на то же место в снегу. Бабушка перевязала ему палец, что-то тихонечко шепча, распутала собачью упряжку и сердито пожурила Питы, прогнав ее:

– Пир ел, хонна па няврэм хося куншемал[115]!

Собака с удовольствием умчалась к чумику для дров, где была ее подстилка из мягкой травы. По-хорошему, не попало от бабушки ни детям, ни собаке.

Набегавшись за день, промерзшие до костей, а сегодня еще и покусанные, слегка сметя тоненькой деревянной лопаткой снег с обуви, дети ввалились домой… Борька тут же, у порога, скинул верхнюю одежду. Подол его малицы, сшитой из тонкой оленьей шкуры, был густо облеплен снегом, отчистить который он уже был не в состоянии. С одеждой девочки еще сложнее: ягушка распашная, не такая цельная, как у мальчиков, колоколом, и смерзшиеся завязки было непросто развязать окоченевшими пальчиками. По примеру Борьки она придумала очень простой способ снимать свою шубку: дернув за самую верхнюю завязку, которая затем сама развязывалась до конца, она стянула ягушку через голову. Бросив ее у порога, они наперегонки с братом бросились к теплой печке. Ах, какая она была горячая, ласковая, как бабушка! Взобравшись на скамеечку, просили печку:

– Грей наши ручки, спины тоже!

Бабушка тихонечко ворчала:

– Что же так долго бегаете на улице, если замерзли? Дома и тепло, и игрушки вас дожидаются!

Сама вышла на улицу – отряхнуть заледеневшую одежду внучат. Хорошо очистив от снега малицу и ягушку, повесила их на вешала для просушки одежды недалеко от печи. Она о чем-то говорила, дети же, слегка прислушиваясь к ее голосу, грели бока и даже животы, повернувшись лицом к печке и прикладывая то одну, то другую румяную щеку к кирпичам. Прижимая к печке пухлые щечки, пылающие от мороза ярким румянцем, они весело смеялись. Им было смешно оттого, что теперь они становились белыми от извести.

На плите уже стоял и вкусно булькал большой котел с мясом. Скоро придет из леса или, может, с реки дядя Юхур, а мама Питлорэвие – с фермы.

Пока дети грелись, бабушка основательно перевязала внуку палец, присыпав укушенное место свежей золой из печи. Поставила низенький чайный столик, накрывая его на троих:

– Набегались, намерзлись, а теперь чаю попьем!

Кунаватнэими подала уже поджаренные беличьи желудки, полные кедровых семян и грибов.

– Тэпал-желудки пожарила ваши любимые на оленьем жиру. Ешьте, ешьте!

Дети за обе щеки уплетали пахнущие лесом и сладкими масляными орехами маленькие желудочки в форме сердечка. Затем, умиротворенные горячим чаем и жаром печи, перебрались на оленьи шкуры к Кунаватнэими, севшую за рукоделие.

– Бабушка, расскажи коротенькую, ну самую коротенькую сказку!

– Садитесь поудобнее да слушайте, внучата, я вам уже приготовила коротенькую сказку.

Одна сказка за другой, они становились бесконечными – до самого прихода мамы и дяди Юхура.

Бабушка рассказывала сказку, а сама плела украшение из бисера для внучки. Одну половинку она уже сплела несколько дней назад, помогала ей дочь. Придет Айэви с работы – коров накормит, напоит, стайку приберет, а чтобы отдохнуть, садится за мамино рукоделие. Бусинка за бусинкой – и за несколько дней ожил орнамент наварнэ-лягушки. Бабушка в знак извинения перед Богиней матерей за то, что летом ее внуки обидели Сидящую на кочке, решила ее орнамент воспроизвести на нагрудном украшении внучки. Сколько раз тогда Кунаватнэими говорила детям:

– Сидящую на кочке нужно обходить стороной: беда может приключиться!

В начале прошлого лета дети камешками закидали лягушку, а потом Айэви слегла. Молодая женщина тяжело дышала: что-то мешало в груди. Кунаватнэими переполошилась. Не зная, чем помочь дочери, она приступила с расспросами к внукам, не видели ли они Сидящую на кочке. Только обиженная богиня может войти в грудь человека и не давать ему дышать. Но чем обидела ее дочь, чем разгневала богиню? И тогда в страхе за маму Питлорэвие во всем призналась: в тот день они нашли в траве лягушку, она прыгала, привлекая их внимание.

– Мы забросали Сидящую на кочке палками и камнями. Бабушка, мы больше так не будем, мы же не знали! – вспомнили неприятный момент дети.

Балуясь, может, убили ее, а может, она убежала. Этого они не знают, но лягушку обидели…

Тогда в семье сделали все, чтобы предотвратить беду, но орнамент женского божества надо было воспроизвести. Потому Кунаватнэими решила сплести орнамент Сидящей на кочке именно на нагрудном украшении Питлорэвие. Девочка будет знать этот узор, он будет ее оберегом, а еще напоминанием о святости маленькой наварнэ.

– Бабушка, это лапки наварнэ? – опять, как и вчера, начала расспрашивать Питлорэвие. Ей так нравилось, когда бабушка собирала мелкий бисер!

– Да, это она. Пусть наварнэ оберегает плечи моей Питлорэвие! Сама Небесная мать будет приглядывать за моей внучкой. Давно уже хотела тебе украшение сплести, да времени все не было.

– Это мне? – запрыгала Питлорэвие. – А богиня не обижается на меня?

– Нет, внученька, потому я и сплела ее священный знак для тебя. Этот орнамент может иногда подавать тебе тайные знаки, помни об этом!

– У меня будет красивое украшение, как у мамы! – прыгала девочка.

– Если хочешь, внучка, можешь помочь мне собрать орнамент прыгающей: тогда он точно будет самым красивым! А я сделаю ужин. Вот-вот мама с дядей домой придут.

Питлорэвие тут же села нанизывать бусинки на оленьи жилы…

Вскоре пришли дядя Юхур и Айэви. Поужинав, мама Питлорэвие заметила нанизанные дочкой бусинки: орнамент пошел немного криво. Айэви быстренько распустила рукоделие дочери, пока болтушка Питлорэвие что-то рассказывала дяде Юхуру, поправила наварнэ. К моменту отхода ко сну украшение было готово. Айэви соединила его ушки, на кончики пришила два бубенчика. Девочка давно уже уснула, так и не увидев сегодня оберег для своих плеч.

Проснулись утром дети, а бабушки нет дома. Недолго думая, выскочили на улицу. Оказывается, она с раннего утра возилась в сенях: вытаскивала из еранхиров кисы – меховую обувь для себя, для дочери, для Питлорэвие, потом – для сына и Борьки. Увидев детей, выскочивших на улицу раздетыми, загнала домой. Напоила утренним чаем, и уже все вместе вышли в сени.

Кунаватнэими достала с вешал черную ягушку с ярким, из контрастных черно-белых шкурок орнаментом, вынесла из сеней. Заинтригованные сборами бабушки – не каждый день Кунаватнэими выходит в люди, – дети тоже выскочили вслед за ней.

– Зачем тебе, бабушка, ягушка?

– Ну как же, внучата? Мне сегодня, как и вам, надо быть красивой! – И пошла за следующей ягушкой. – Помогите мне!

Дети вынесли из сеней ягушку из белого неблюя с черным, как труба от их печки, подолом. Разложили ее на снегу и давай барахтаться на теплых шубах: прыгают, скачут! А потом опять бегут на зов бабушки:

– Идите ко мне, помогите, хватит вам прыгать!

– Бабушка, это же подарок дяди Юхура! Это он добыл в прошлом году столько много белок.

Питлорэвие с Борькой вынесли из сеней дымчатую ягушку, сшитую из беличьих шкурок. Бросили на снег и повалились на нее, чтобы прочувствовать теплый мех. В прошлую зиму дядя Юхур, приходя с охоты, каждый день приносил связку беличьих шкурок. За лето бабушка потихоньку все шкурки смягчила, выделала, а недавно дошила шубу. И теперь новая ягушка тоже лежит в общей куче. А бабушка опять достает одну за другой шубы: черно-белые, пятнистые, просто белые – а внуки барахтаются на них, прыгают.

Наконец бабушка вышла из сеней. В руках несла маленькую ягушку, новую малицу для сына и поменьше – для внука:

– А вот и ваши обновки! – Но, увидев всю одежду, вывалянную в снегу, охнула: – Это когда же мы теперь все отряхнем? Скоро стемнеет, а там уже на праздник идти!

А детям и дела нет! Они, не отрываясь, глядели на новые ягушку и малицу. Когда только бабушка успела сшить? Старая одежда – вот она, на них, ежедневно обвалянная в снегах Кушевата, а то и порванная кое-где собаками, а потом починенная бабушкой. Дети с радостным визгом бросились к Кунаватнэими.

– Мы сейчас все отряхнем, все занесем домой! – а сами не отводили взгляд от обновок.

– А я надену новую ягушку, бабушка? – разглядывала Питлорэвие орнаменты на своей новой шубке.

– Обязательно наденешь! Потому и достала: мы сегодня должны показать ее тете Шишаннэ.

– Бабушка, это твой родовой орнамент? Орнамент черного соболя, – показала на подол ягушки девочка. – Ты подарила этот узор мне?

– Подарила, внученька! Пусть бережет казымская богиня и тебя, мою внучку. Пусть знает, что ты тоже из рода моего отца. А ты не заметила на рукавах орнамент твоей тети Шишаннэ? Она сама смастерила орнамент зайца, отдала мне, чтобы я вшила его на твои рукава.

– Зайчик!

– Не просто зайчик, внученька! Это самый священный узор казымской богини. Не зря деревня твоей тети, Шишанкурт, – самая святая на земле, где мы живем. Туда ездят молиться многие ханты, просят здоровья своим детям. Твоя тетя Шишаннэ жалеет тебя, потому на рукавах твоей и ее старшей дочери ягушек смастерила самый главный оберег. Этим узором все пути к вам разным плохим культ[116] мы перекрыли, чтобы они вас не беспокоили.

Борька стоял рядом, внимательно слушал все, о чем говорила бабушка.

– Внученька, я не забыла и о твоем родовом божестве. Пусть твой папа сейчас далеко, но Элян оры, Ханшан оры будет оберегать тебя. По лицевой и по боковым линиям ягушки найдешь орнамент твоего бога – цветную собаку.

Питлорэвие тут же сняла старую шубку, накинула новую. Бабушка завязала шнурочки на ягушке, и девочка закружилась, теперь ей ничего не страшно, столько богов ее оберегает.

– А у меня никаких узоров! – вдруг услышали они плаксивый голосок Борьки.

– Как нет? Есть у тебя оберег, внучек! Как я забуду про тебя? – Бабушка приподняла черную сорочку малицы на подоле, и перед ним предстал его родовой орнамент – маленькие рожки олененка. – Вырастешь, и жена смастерит большие орнаменты твоего божества. А пока ты маленький, эти рожки будут тебя оберегать.

Кунаватнэими поцеловала внуков, поздравляя с обновками.

– А теперь будем собираться на праздник. Скоро дядя Юхур придет и твоя мама. Ей тоже надо выбрать ягушку! Какую надеть, она уже сама решит.

Дети вместе с бабушкой побежали отряхивать ягушки от снега. Снег похрустывал под ногами, с шелестом сыпался с шуб. Питлорэвие обнаружила под мышками новой ягушки колокольчики: они шумно позванивали в такт ее движениям, оттого она еще азартнее отряхивала бабушкины шубы. На малице Борьки тоже нашли колокольчики: они бренчали звонче, чем на старой одежде. Рядом с завязками шубки у девочки висели разноцветные, всех цветов радуги, ленточки. На их концах брякали маленькие монетки и малюсенькие колокольчики – они тоже пели. Изнутри бабушка утеплила ягушку заячьими шкурами. Пока дети любовались обновками, Кунаватнэими выбрала для себя ягушку из цветного неблюя, стряхнула с нее рассыпчатый снег.

Нарядные бабушка с внуками, убрав в сени одежду для дяди Юхура и Айэви, чинно, боясь сделать лишнее движение, гуськом вошли в дом. Кунаватнэими выдвинула на середину маленький столик, начала на скорую руку собирать стол. Подала отварное мясо, рыбный пирог, в чайник сунула, расколов на две части, куски мороженного молока, поставила вскипятить на печь: такой чай для детей будет сытнее. Неизвестно, сколько времени сегодня продлится праздник.

– В гостях ведите себя прилично, не хватайте со стола куски. Дома ешьте плотнее! – напутствовала бабушка.

Покормив детей, бабушка вплела в волосы внучки тяжелые накосники. Они бренчали при каждом шаге девочки, оттягивая ее голову назад. Брат тоже получил еще одну обновку – ярко-красные подколенные подвязки для кисов.

– Внученька, про украшения-то забыла! Сбегай к туеску, они там лежат.

Питлорэвие достала нагрудное украшение, что мама с бабушкой вчера доплели до конца. Кунаватнэими помогла надеть его на шею внучки.

– Теперь Богиня Калтащь анки весь вечер будет приглядывать за тобой, моя внученька, – радовалась Кунаватнэими.

Когда уже совсем стемнело, дядя Юхур запряг лошадь в кошевку, отвез всех через сайму. Путь недалекий, но ведь праздник. Айэви задержалась в коровнике.

Сначала заехали в гости к дяде Вопка похие. Его дети с шумом бросились к Питлорэвие с Борькой. Дядя Вопка похие взял на руки Питлорэвие, прижал к груди. Внутри ухало большое доброе сердце, оно источало любовь и ласку. Его четверо детей тоже бросились к нему на руки. Он обнял сразу всех малышей. Дядя Вопка похие обожал своих детей, они готовы были целыми днями висеть у него на шее.

Увидев на волосах Питлорэвие нарядные накосники, дети заиграли с ее колокольчиками. Айхашкурнэ тем временем накрыла стол. Бабушка, о чем-то вспомнив, придвинула свой мешок. Достала оттуда еще одни накосники – старшенькой дочке Вопка похие – Еле, она на год младше Питлорэвие. Звонкие накосники тут же вплели Еле в косы.

Вскоре все собрались в клуб. Нарядная, веселая, шумная толпа двинулась на праздничное мероприятие. По пути к ним присоединилась семья дяди Ильи. Пришли и Леонид с супругой и детьми.

Когда зашли в клуб, первое, что заинтересовало детей, – елка. В лесу почти никогда не обращали внимание на ель, а тут она блестела, украшенная стеклянными шарами и гирляндами.

– Волшебная! – взвизгнули дети.

Елка притягивала малышей к себе, но они жались к своим мамам. Питлорэвие с Борькой ухватились за бабушку. Кунаватнэими, хоть и успевала здороваться с людьми, крепко держала внуков за руки, не отпуская ни на миг: не потерялись бы в толпе.

– Вуща ула, пилнэнием[117]! – целовалась с Ларакурнэ.

Подошла жена Аймишки. Кунаватнэими по старшинству поцеловала ее первой, и так одна за другой подходили к ней женщины и старушки.

Сложив ягушки и малицы в небольшой комнатке, оробевшие и смущенные большим количеством людей Питлорэвие и Борька наконец-то узнали маму по знакомому платью. Красивая, молодая, она улыбалась людям за прикрывающим лицо платком. Ее тоже чмокали разные женщины.

«И как они только узнают друг друга? – думала Питлорэвие. – Ни у кого не видно лица!»

Наконец все сели: старики на почетные места, старушки с внуками на пол, молодежь и мужчины – на скамейки. Питлорэвие с Борькой освоились и, оглядываясь по сторонам, выискивали дядюшек, народу было много…

И тут все стали звать какого-то Деда Мороза.

– Дедушка Мороз! Дедушка Мороз! Мы пришли к вам в гости!

Все громко кричали, вразнобой звали Дедушку Мороза, а потом Снегурочку.

– Снегурочка! Снегурочка!

И тут на пороге клуба показался старик с длинной белой бородой. Рядом с ним шла красивая белая девочка. За спиной Дедушка Мороз держал большой красный мешок. Дети постарше шептали, что у старика борода из снега, а сам он – ледяной. От такого сообщения Питлорэвие и Борьке стало страшно: наверное, он пришел из сказки и сейчас всех заморозит?

Старик с белой бородой не стал никого морозить. Он вызывал взрослых и давал им красивые бумаги. Первым пригласили Юхура: на его нарядную новую рубашку прицепили красную монетку, вручили бумагу. Юхур прошел к женской половине, нашел маму, отдал ей бумагу. Она приподнялась, поцеловала сыночка. Вызвал старик с бородой и Леонида, Вопка похие, и Айэви, и Шишаннэ – всем дал бумаги. Мама Питлорэвие, смущенная, держась за платок, подбежала к Кунаватнэими, села рядышком и вложила свою бумагу ей в руки. Бабушка прижала дочь к себе, поцеловала ее, прикрываясь платком.

А Питлорэвие с Борькой уже звали к старику с белой бородой. Дети ухватились за бабушку: как можно подходить к ледяному старику? И тут Питлорэвие увидела: старик со своей внучкой идут прямехонько к ним. Сердце девочки тоскливо сжалось. Борька спрятался за спину бабушки. Дедушка с бородой легко подхватил девочку на руки и пошел к волшебному дереву. Снегурочка вела за собой Борьку. Щеки Питлорэвие коснулись белой бороды – она оказалась вовсе не ледяной, а теплой и пушистой.

– Ну, моя хорошая, моя малышка, спой-ка нам песню! Голосистая наша, умеешь плакать – наверное, и петь умеешь! – заговорил старик знакомым голосом.

Его голос был добрым, ласковым. И очень похожим на голос доброго дяди Таньлы. Чмокнув девочку в щечку, он поставил ее на табуретку. Кое-как успокоившись и почему-то держась за теплую ладонь старика с белой бородой, Питлорэвие запела бабушкину песню, в которой Кунаватнэими пела о своих детях. А потом дедушка достал мешочек с конфетами и вручил девочке.

Они с Борькой, которому тоже дали мешочек, побежали к бабушке, но от волнения потеряли ее в толпе. Встав в толпе женщин, собрались было громко зареветь, но Айэви, смеясь, быстро притянула их к себе и передала в руки Кунаватнэими. Малыши дружно отдали свои подарки бабушке.

– Бабушка, и совсем не страшный дедушка с мешком, он очень даже добрый! – поделились они. – Похож на нашего дядю Таньлу.

Женщины, сидевшие рядом, дружно засмеялись.

Потом дети водили хоровод, взрослые пели на русском языке, а Питлорэвие с Борькой разглядывали цветные шары и звездочку на самой макушке ели.

Осталась позади морозная зима. В дом Кунаватнэими все чаще заглядывало солнышко, приглашая детей поиграть и развлечься на улице.

В месяце крепкого наста у охотников закончилась заготовка мехов, у рыбаков начинался загар на реках и озерах, потому домой Юхур приходил поздно вечером. В коровнике же начинался отел, Айэви тоже задерживалась на работе. Целыми днями дети игрались с телочкой, которую перенесли домой, специально огородив для нее загончик. На улице стояли морозы, и в коровнике даже рядом с мамой Октябриной она может простудиться. С утра поят молоком из бутылочки. Бабушка помогает подогреть его, чтобы малышка не заболела. Три малыша тянутся друг к другу, беленькая телочка вытягивает шею, требуя молока, дети гладят, обнимают ее.

Теперь Кунаватнэими с рассветом будила внуков, поила чаем, дети кормили малышку Зореньку, сама она собирала узелок с едой. Дети успевали запрячь своих собак: пешком идти для них далековато. На легкие нарточки, смастеренные сыном, Кунаватнэими привязывала узелок с продуктами, чайник и три пары лыж. Дети со скоростью собачьего бега трогались в путь. За ночь морозец крепко сковал рыхлый снег. Кунаватнэими шла по утреннему насту за внуками: дети где-нибудь обязательно остановятся, ожидая бабушку.

В дневное время солнце растапливало снежный покров, и даже тропинки становились рыхлыми, потому все заботы по хозяйству Кунаватнэими старалась выполнить до обеда. Ребятишек дома одних никак не оставить, когда они рядом, душа спокойна. Дети где-то вдалеке уже свалились с нарточки и с визгом неслись вслед за собачьей упряжкой. Сейчас время заготовки утлапа и дров – работы у них с детьми много, у совхозников тоже.

Наст поскрипывал под ногами, идти было легко и удобно. Дети играли, катались на пригорках, где снег был обледеневшим. Они садились на подолы меховой одежды и с визгом скатывались вниз. Своими криками будили окрестности: лес, деревья и даже весеннее раннее солнце. С шумом оставили за собой хмурый, темный кедровник, вскоре добрались в светлую березовую рощу.

Бабушка, поговорив о чем-то с березками, начала работать. Кунаватнэими острым топором валила наземь сгорбленные от долгой жизни, почерневшие от времени старушки-березки, осину, лиственницу.

– Не от безделья мой топор касается ваших ног! Турам так повелел людям: обогреваться, предавая вас Богине огня. Молодые побеги не трогаю, здесь полно больных да старых, – тихонько разговаривала Кунаватнэими с деревьями.

Ребятишки в это время искали чаговые наросты. Отковырнув их топориком, клали в мешочек. Когда надоедало это занятие, Питлорэвие с Борькой начинали помогать бабушке: счищали со сваленных деревьев ветки да сучки. Легкие топорики им смастерил дядя Юхур. Закончив, звали бабушку:

– Бабушка, посмотри, мы отчистили дерево от всех веток!

Бабушка оставляла свой топор, спешила к детям. Полюбовавшись внуками, хвалила:

– Как чисто, аккуратно вы сумели все веточки снять, не видать никаких сучков! Я за это время кое-как дерево успела свалить!

Потом бабушка поднимала очищенную древесину, прислоняла ствол к добротной лиственнице. Теперь эта лиственница должна держать тяжелый груз на себе до самой осени. С первым снегом Юхур приедет в лес, увезет домой уже сухие дрова.

Наработавшись, набегавшись, дети грелись возле костерка, где уже закипал чайник. Бабушка доставала всякие вкусности: конфеты, печенье, лепешки. Выкладывала мясо, варку, кусочки вытопленного оленьего жира, и все дружно садились к пеньку пить ароматный чаговый чай.

Ближе к полудню солнце начинало припекать: видимо, умывшись пригоршней хрустящего снега, дневное светило так натирало свое лицо, что щеки его начинали гореть. Солнце пристально всматривалось в белые снега, а детям было больно глядеть на него вверх. От жарких лучей светила снега начинали плакать, подтаявшие снежные шапки падали с деревьев, оголяя набухающие почки.

Заготовив дрова, дети подняли собак: те отдохнули, подъели все, что осталось после людей. Бабушка отвязала от нарточек лыжи. Питлорэвие с Борькой, быстро нацепив их на ноги, убежали за упряжкой. Кунаватнэими, не торопясь, прибрав топоры за пояс, тоже встала на свои лыжи. Обратно шли по рыхлому снегу. Уж если проваливались в сугроб, выбраться было очень сложно!

– Деточки мои, об одном прошу: не спешите! Провалитесь – не смогу я вас из сугробов достать. Уж очень сейчас глубоко. Я сниму лыжи – и провалюсь, ни сама не выберусь, ни вам не смогу помочь.

И как бы детям ни хотелось бежать, они не могли ослушаться бабушку и шли осторожно. А собаки уже умчались домой.

Целую неделю ночной мороз и весеннее солнце боролись друг с другом: кто кого осилит. Бабушка с внуками за это время успели заготовить столько дров, что хватит на месяц страшных морозов. Остальные заготовят Юхур и Айэви. Они не разрешали Кунаватнэими заниматься этим, только вот привыкла она жалеть своих детей. Заодно приносила домой тальниковые черенки – до апреля надо еще утлап заготовить.

Вслед за весенними хлопотами уже и летние, теплые дни тут как тут. Питлорэвие с Борей частенько уютно устраивались на мостике саймы. С ковшиком и стеклянной баночкой в руках они ловили мальков: в речке косяками плавали крохотные рыбки! Чуть-чуть накрошив хлебца, чтобы приманить их к себе, они черпали их ковшом, а потом вместе с водой переливали в баночку. Мелких рыбок было так много, что за короткое время они наполняли банку до края. Потом дети наблюдали, как они мельтешат в тесной посуде, и выпускали обратно в речку, а иногда просто забывали об этом. Мальки к следующему дню под жарким солнышком, конечно, всплывали кверху брюшками.

Бабушка, придя однажды за водой, заметила детей за столь жестоким занятием и сказала:

– Ем! Плохим делом вы занимаетесь! Нельзя играть с водой, нельзя трогать мальков, ведь это будущая рыба, которую мы едим.

Кунаватнэими никогда не ругала внуков. Слово «ем» – «святость» – действовало на детей магически. Но речка была рядом и притягивала их своей зеркальной гладью. Освободиться от ее мощного притяжения детвора была просто не в силах!

Однажды, возвращаясь от соседской бабушки, живущей через речку, которой они отнесли бидончик молока, дети опять решили посмотреть, как плавают мальки. Две части деревни соединял большой добротный мост, сложенный из круглых бревен. По нему ходили даже запряженные в телеги лошади! Дети легли поперек высокого сооружения, наблюдая за рыбками.

Низко свесив головы с моста, крошили остатки конфет, которыми угостила бабушка-зырянка, а затем и вовсе начали плеваться в воду. Наблюдая, как от плевка рыбки разбегаются в разные стороны, а потом вновь собираются в стайки в ожидании следующей порции конфетных крошек, они громко смеялись. Увлеченные забавой, совершенно забыли о времени. В какой-то момент дети почувствовали на своих затылках чьи-то сильные руки. За неприглядным занятием их застал дядя Юхур. Он поднял племянников на ноги, неодобрительно качая головой, повел домой.

– Разве можно свешиваться с моста, к тому же плевать в воду? – возмущался дядя Юхур.

Дома он подтолкнул племянников к бабушке и рассказал ей, чем они занимались. Бабушка готовилась к обеду и сновала от печки к столу. Бросив на детей строгий взгляд, отвернулась:

– Подумайте пока, что вы неправильно сделали, почему дядя Юхур вас поругал.

Уже сидя за низким обеденным столиком, дядя Юхур весело, как бы в шутку предложил детям:

– Так красиво чай пьете из блюдечка, аппетитно! Вы в речку так красиво плевали, так, может, плюнете себе в блюдечко, да и выпьете содержимое?

Племянники, на миг оторопев, удивленно посмотрели на своего любимого дядю. Бабушка же спокойно сказала:

– Видите, как неприятно вам даже думать о том, что из оплеванной посуды можно выпить чаю? А речке было приятно, когда вы ей в лицо плевали, ее ясные глаза оплевывали?

– Как в лицо? – недоумевали дети. – Просто в воду плевали…

Теперь Питлорэвие с Борькой часто заглядывала в воду, желая увидеть лицо речки, но в ней отражались только их любопытные мордашки.

Что только они ни придумывали, чтобы обмануть хозяйку саймы и увидеть ее глаза. Делали вид, что совершенно не интересуются речкой, старались смотреть в сторону – в небеса, разглядывали цветы, а потом резко кидали взгляд в воду. Но в ее зеркальном отражении видели то облака, то свои искусанные комарами лица.

Однажды пристали к бабушке, когда она наполняла ведра прозрачной, как воздух, водой:

– Унанки! А какое лицо у речки, как выглядит? Почему мы никак не можем увидеть ее глаза? Она, наверное, обиделась на нас и не хочет показываться?

Бабушка не удивилась, задумчиво сказала:

– Речка наша очень добрая, ее глаза – это и ваши глаза. Посмотрите ей в лицо – и увидите свое. А какое ваше отражение, река сама разберется! Ее воды всегда кормили, поили нас. В ней рождается столько рыбы, сколько может съесть каждый человек. И для меня, и для вас она дает рыбу, и для мамы твоей Айэви, и для дяди Юхура, и многим-многим другим. Только ее нельзя обижать: плевать в нее, бросать мусор или прыгать и шуметь в лодке, если куда-то едешь, говорить ей обидные слова нельзя, делать ей плохо. Она может рассердиться, и в следующий раз улова у рыбака не будет. А еще река может, сильно разгневавшись, забрать человека к себе.

Со стороны нижнего поселения, через речку, показалась лодка Вопка похие. В ней почему-то было много людей. Нос лодки не направили дальше по протоке, а завернули в сайму. Мотобударка остановилась, шум двигателя затих, с речки послышался плач женщин. Нет, это был не плач, а какой-то ужасающий вой, от которого сжималось сердце. Кунаватнэими, внимательно наблюдавшая за лодкой, покачнулась. Почувствовав что-то неладное, опустилась на траву. Одной рукой касалась земли, другой держалась за сердце, как будто боялась, что оно выскочит наружу.

Детям стало страшно. Они застыли на том же месте, где стояли, чего никогда не бывало. Обычно любопытство гнало их навстречу происходящему. Тут они замерли, как и бабушка, в предчувствии беды.

– Подкиньте, дети, дров в огонь, – попросила бабушка, по привычке собираясь напоить гостей чаем. – Большой чайник поставьте на огонь.

Сама же Кунаватнэими, кажется, была не в силах подняться на ноги. Чуяла она беду: еще со вчерашнего дня ее сердце сжималось и билось в груди, как у раненой птицы. «Что же случилось, что?» – спрашивала кого-то мысленно.

Прибывшие поднимались по старшинству, подходили все ближе к дому. Их вой становился все страшнее и надрывнее. Уже когда они приблизились к ограде, Кунаватнэими нашла в себе силы и по обычаю поднялась навстречу женщинам и Вопка похие. Она ничего не знает, и нечего думать о страшном. Ох эти обычаи!

По древнему обычаю женщины предупреждали о случившемся несчастье. Плакали, выли еще издали, а потом подходили к пожилой женщине и дважды целовали ее. Не она их по старшинству, а молодые женщины плачем и поцелуями сообщали ей о какой-то беде, что да, она не ошиблась: горе пришло в ее дом. Из жизни ушел ее ребенок? Но кто?

Ноги притягивали тело к земле, не было сил стоять. Вот подошла старшая сноха, следом за ней – подружка Ларакурнэими. Опустив глаза, она прижала к себе подругу, и плечи ее затряслись. Младшая сноха стыдливо притронулась к ее щекам. Никогда она не подходила к старшим с таким горестным сообщением!

– А-а-а! – почти подогнулись ноги Кунаватнэими.

Мама ее внука Бори, рыдая, стояла в стороне. Вот кто! Средний сыночек!

И она шагнула к средней снохе. Не было уже сил соболезновать ей, не хватило ее сердца: зашлось оно в горе. Успев только дотронуться до снохи, Кунаватнэими без сил свалилась на землю.

– Сыночек! Да откуда же у меня найдутся силы жить без тебя? – прошептала почти про себя Кунаватнэими.

Вой стал еще громче и страшнее. Он, как лезвие пилы, резал по нервам, не давая распрямиться и поднять голову, а тело сжималось от горя. Будто женщины не умели плакать, а только надрывный вой выходил из их душ. Они бросились поднимать Кунаватнэими, аккуратно посадили ее на траву. Кто-то принес воды, плеснули в лицо.

Увидев Борьку, женщины по очереди начали обнимать его, целовать.

– Сирота ты, сирота! Сколько же горя придется изведать тебе в жизни…

Ничего не понимающий мальчик, сжавшись в комочек, молчал. Он даже не смел плакать. Почему плачут все эти тетеньки и его мама, как всегда, такая чужая и непонятная?

– Сыночек, сиротинушка моя, иди ко мне! Дай я тебя пожалею. Нет теперь у тебя отца! – выплакала наконец-то Ямкурнэ.

При этих словах Кунаватнэими словно очнулась, подняла суровый взгляд на сноху.

– Не трогай ребенка, не сирота он! У дяди он воспитывается, у мужчины, – и заплакала так горько, что завывавшие гости враз смолкли. – Детеночек мой, птенчик мой! Зачем так рано покинул этот мир? Детей своих неоперившихся оставил. Кто же им поможет, перышки неокрепшие выправит? – надрывно плакала Кунаватнэими.

Ларакурнэими обнимала подругу:

– Поплачь, моя хорошая! Пусть выйдут слезы, легче будет!

И Кунаватнэими плакала, потом рыдала, а когда совсем заходилось сердце, выла как волчица.

Четырех крепких, коренастых сыновей оставил после себя Щеман ики. И вот только три сына сидят у изголовья легкой калданки с телом их среднего брата. А на другом берегу речки люди провожают в такой же путь еще двоих рыбаков. Они ушли в иной мир втроем. Потому плач женщин между двух берегов сливался в единый страшный вой.

Ларакурнэими подходила к каждому из сыновей Кунаватнэими, по старшинству отрезая пучок волос. Волосы аккуратно прятала в миниатюрный мешочек, по окружности их голов повязывала кожаную ленточку.

– Думала ли я, что детям моей подруги придется головы траурной лентой обвязывать… – вздохнула Ларакурнэими.

Повязала траурную ленточку Кунаватнэими, детям ее сыновей. Очередь дошла до Борьки и двух его младших братьев и сестер.

– Сиротинушка ты мой! – Ларакурнэими привязала к ноге Борьки траурную ленту из оленьей замши. – Пятьдесят дней будет напоминать эта лента об отце. Хороший он был, добрый, только вот на середине жизни нас покинул. Видимо, не ко всякой женщине со временем приходит мудрость, если довела своего мужа до нескончаемой пьянки да оставила детей без отца, – открыто и без жалости произнесла Ларакурнэими.

Ямкурнэ зло посмотрела в сторону пожилой женщины, но промолчала.

В замшевую ленту Ларакурнэими вдела яркую синюю бусинку. Теперь на лодыжке у Борьки появилась обновка, он с гордостью показывал ее сестренке:

– Видишь, какая красивая у меня веревочка на ноге? У тебя такой нет!

С того момента как не стало сына Ильи, Кеваватими перестала отпускать детей к речке одних. Даже весла перестали им доверять! Когда они переправлялись через речку, бабушка управлялась с рулевым веслом калданки сама.

После смерти Ильи в семье перестали звучать и сказки. По обычаю в семьях во время траура на целый год налагается табу на такие развлечения. И хотя вечерами Питлорэвие с Борькой очень хотелось услышать сказку, взрослые молчали и никак их было не уговорить.

А вскоре в их дом прибыл незнакомый мужчина. Одет как русские, в руке чемоданчик. Навстречу ему выбежала доченька Айэви, Кунаватнэими от удивления выпрямилась у печки. Айэви обнимала мужчину и громко, не стесняясь, плакала. Покатились слезы и у Кунаватнэими.

В этот момент Питлорэвие доила корову: мама оставляла ей не до конца выдоенную спокойную Октябрину, и девочка ежедневно училась сама выжимать оставшееся в вымени молоко. Приподнявшись со скамейки, она глядела на маму и чужого дядю. Ей было неприятно поведение мамы. Мужчина подошел к Питлорэвие, подхватив ее, поднял высоко над головой:

– Моя дочка! Какая большая! – говорил он на русском языке.

Ничего не понимая, девочка вырвалась из рук незнакомого человека. Чужих людей она не любила. В ее окружении всегда были четыре человека: Борька, бабушка, мама, дядя Юхур, и дороже их – никого.

– Бабушка! Зачем этот русский поднял меня так высоко? Мама, забери меня! – плакала девочка. Кунаватнэими хотела отвести внучку подальше от отца с матерью, чтобы успокоить ее, но Айэви сама подхватила дочку на руки и закружилась с ней от счастья.

– Доченька, это твой отец, слышишь, он приехал к нам! – она целовала, успокаивая, обнимала дочку, хотела вновь передать на руки отцу, но Питлорэвие вырвалась.

– Не хочу, чтобы мой папа был русским! – крикнула Питлорэвие и спряталась за спиной бабушки.

– Доченька, – удивилась Айэви, – да какой же он русский, он твой папа. – Потом пристально взглянула на отца своей дочери и наконец-то поняла. Отец Питлорэвие стоял в темном пальто, на голове шляпа, на ногах туфли – все как у русских.

«Бедненький, – мелькнула мысль. – Наверное, на сапоги не было денег. Как по кушеватской дороге-то прошел? Две саймы прошел в туфлях, ноги-то поди промокли».

Айэви потянула отца Питлорэвие в дом – переодеться, и уже бегала от печки к столу. Дочка не откликалась на просьбы мамы подойти к отцу. Прижавшись к бабушке, сидела тихо-тихо.

Осенью детей увезли в Ялапвош, поселили в интернате, чтобы учиться в нулевом классе. Наряжали перед отъездом так, словно те отправлялись в дальнюю дорогу, хотя школа-интернат была в семи километрах по Оби от деревни. Одежда новенькая, бабушка сшила новенькие суконные чижи для резиновых сапог. В интернате, говорят, нельзя в нюкиваях ходить. На Питлорэвие надели сразу три красивых платья. Недавно дяди подарили отрезы для племянницы, а мама с бабушкой успели смастерить новые. Бабушка вплела в волосы внучки наложенные звонкие накосники. Нарядных, словно из магазина, детей повезли на моторной лодке до соседнего поселка. По приезде в интернат их повели в баню с большой группой ровесников. Баня была большая, светлая, скамеек много-много.

– У нас в кушеватской бане стоят всего две скамейки и одна лампочка, – вспомнила девочка. Здесь, в большой бане, всех детей рассадили на скамеечки. Воспитатели начали стричь им волосы. Кто-то плакал, вырывался из рук женщин. А Питлорэвие молчала: ей надоели волосы, бабушка каждый день вплетала наложенные косы – тяжело голове от них и неудобно бегать. Одно плохо – теперь голова словно пустая и мерзнет.

В тот же день, видимо, в бане, воспитательница заметила привязанную к щиколотке Бори замшевую ниточку с бусинкой.

Вечером у комнаты мальчиков Питлорэвие услышала шум. Кричал Борька. Как будто у него что-то отнимают, но он не дается. Она заметалась по коридору то к входным дверям, то назад. Борька кричал и визжал. «Как помочь брату? Что же делать? Может, его уже убивают?» Развернувшись, Питлорэвие добежала до комнаты мальчиков, заглянула в приоткрытую дверь. Увидела ровные ряды кроватей. В центре стояли две воспитательницы: одна держала Борю, другая пробовала ножницами отрезать с ноги уже потемневшую замшевую ниточку с бусинкой, но Питлорэвие показалось, что брату отрезают ногу. Девочка так громко завизжала, что сбежались дети.

Борьку отпустили, он стремглав бросился из комнаты, столкнулся с сестрой. Схватив ее за руку, счастливый оттого, что остался в живых, побежал по длинному коридору на улицу. Его траур по отцу прервали. У детей теперь была трудная работа: освоить все, что написано в учебниках.

А вскоре дядя Юхур привез их домой на осенние каникулы. Кунаватнэими целовала, обнимала внуков, подавала к чаю всякие вкусности, особенно конфеты, сладости. Мама тоже крутилась вокруг детей. Вместо конфет ручки детей тянулись к бабушкиным вкусностям – уплетали свежую строганину, потом лакомились летней варкой. А потом дядя Юхур предложил:

– Идем ставить капканы на песцов, а то бегают нынче по селу, коров пугают.

– Ура, ура! – кричали на русском языке Борька с Питлорэвие.

– О чем вы кричите, внуки мои?

– Бабушка, так все дети кричат, когда побеждают или им хорошо, – объяснили на русском дети. Так ничего и не поняв, Кунаватнэими расстроилась.

Потом дети с дядей Юхуром ставили капканы на песцов. Делали ловушки сами за стайкой коров, далеко не ходили. Дядя Юхур учил их правильно прятать ловушку, привязывать ее.

Утром дядя Юхур разбудил детей раньше обычного, бабушка уже занималась по хозяйству. На месте вчерашних капканов лежали два песца. Невнимательные ребятишки даже не заметили, что один зацеплен хвостом, второй лапкой. Что творилось в тот день, было неописуемо. Столько счастья одним словом «ура» не описать. К вечеру пришел из клуба отец Питлорэвие, сфотографировал детей с песцами.

– Этот момент надо зафиксировать на века! Чок!

Уже назавтра дети любовались собой на фотографиях: Питлорэвие без волос обнимает белого-белого песца, на второй Борька точно так же – свою добычу. Незабываемо пролетели первые каникулы, и снова школа.

А летом продолжилась прежняя жизнь, когда вновь приехали за ними, забрать их на каникулы, но теперь уже на все лето. С этого года дети точно знали, где у них самое лучшее, теплое гнездышко.

– Птенчики мои! Няврэмиет[118], идите домой! – бабушка, как обычно, звала зашалившихся внуков то обедать, то ужинать.

Голос Кунаватнэими, звонкий и беспокойный, звучал эхом в уютном пустом селении. Лишь полуразрушенная церковь да их домик стояли на высоком пригорке Кушевата. Кунаватнэими, беспокоясь за маленьких внуков, звала их ближе к себе, чтобы были у нее на виду. А детям все их забавы казались безобидными. Они делали плоты из широких досок, незаметно от бабушки переплывали на другую сторону речки, хотя через первую сайму до сих пор лежал добротный деревянный мост. Этот мост они просто игнорировали! С горы бабушке не видно берега, дети тем временем находили всякие способы переправляться туда и обратно, забавляясь на речке. Из ладошек пили прохладную, сладкую, вкусную воду саймы. Плескались в теплой, серебристой от солнца воде. Она запрещала им купаться с того времени, как два сына утонули на Оби…

Вопка похие ушел в глубину обских вод вместе со всеми детьми на плавном песке Лангивожи. Огромный белый пароход с пятью бочками топлива наехал на маленькую, неприметную лодку рыбака, когда тот вытягивал рыболовную снасть. Плавная сеть зацепилась за пароход. Отрезать бы сеть, да, видимо, не успел… Вопка похие, вынырнув из воды, увидел барахтающегося в сетях старшего сына Эдика. Отец рвал сети руками, зубами, но, когда уже распутал ее, сын был мертв, захлебнулся великими водами Оби, которая кормила их семью. Отец лишь аккуратно положил сынишку в лодку. Пока искал дочку Лиду, взгляд его упал на перевернувшуюся колыбельку с его трехмесячным ребенком… Махонького сыночка подняли на пароход. Краем глаза видел, что жену уже выловили и вытащили на борт. Сверху ему бросили спасательный круг. А он все нырял и нырял, искал дочь Лидочку и двухлетнего сына. Не найдя, погрузился в последний раз в глубокие воды Оби – навсегда: слишком тяжела была утрата.

С парохода кричала, выла Айхашкурнэ, держа в руках захлебнувшегося в колыбельке малыша.

А потом… потом несли на родовое кладбище сразу четверых ее детей и мужа. Люди и оплакивали, и рыдали, и выли всю дорогу до кладбища и во время похорон. Молчали две женщины – Кунаватнэими и Айхашкурнэ. Они словно оглохли в те дни, или сердца их остановились, или умерли они вместе с покойниками. Лишь рука Кунаватнэими время от времени поднималась, чтобы пройтись по голове невестки, и вновь бессильно падала вдоль тела. Они не слышали, как, пристроившись к веренице провожающих в последний путь людей, Пукшамими исторгала из себя ужасные слова в день неимоверной скорби двух женщин:

– Смотрите, сколько душ прибрал Хинь ики за один день! Наши мужчины согнулись от горя и тяжести, пока донесли до кладбища такое число ушедших в мир мертвых людей. Видано ли такое? Им даже места не нашлось в небесах, разве что в подземном мире. Кто не помнит, как проклинала людей Кеваватими за оленей? Олени всего лишь животные, а внук и четверо его детей расплатились сегодня за грех своей бабушки! Великое горе настигло безмолвную Кунаватнэими, отняв у нее сына и внуков, ей-то за что? Время пришло, видимо, проклятья старухи возвращаются! – не стесняясь людей, жалила осиным ядом Пукшамими. Она бы и дальше несла ересь, но муж ее, низкорослый Шорхуики, так пихнул жену, что она свалилась на обочину кладбищенской тропинки.

– Еще неизвестно, на ком больше грехов! – Шорхуики двинулся сквозь толпу людей, поднимавшихся уже по горке к родовому кладбищу, подставил свое плечо к гробику самого младшего сынишки Вопка похие.

– Из одного мы гнезда! Только жена моя так и не поняла, что после нас и проклятья некому посылать. Пустые мы – может, и похоронить нас будет некому, – вздохнул Шорхуики.

Сразу после похорон Айхашкурнэ отпросилась у свекрови в родительский дом. Не могла, да и не хотела жить в пустом доме одна. Старшую дочку Елю, которая чудом осталась на берегу во время рыбалки вместе с Питлорэвие и Борькой, оставила по закону предков у свекрови.

Кунаватнэими в те ужасные дни лишь гладила невестку по траурным расплетенным волосам, говорить не могла. Да и девочку предложила Айхашкурнэ взять с собой. Невестка лишь покачала головой: у нее не было сил ни на дочку, ни жить дальше. Провожая, Кунаватнэими трижды поцеловала ее, медленно, словно во сне, сказала:

– Все забудется, невестка моя! Не скоро, но забудется, а пока надо жить! Если захочешь когда-нибудь забрать дочку, забирай. А еще… – Чуть помолчала: правильны ли ее напутствия в столь тяжелый момент, но все же решилась: – Вдруг встретишь спутника жизни, молодая совсем, приезжай – благословлю!

Уехала Айхашкурнэ в дом родителей одна – сгорбленная, состарившаяся.

Кунаватнэими не гневила богов. Кто виноват? Почему Хинь ики забирает ее детей? Никого не проклинала. Лишь меньше стала ростом, тише стал ее голос, да сердце сжалось.

С той поры она страшно боялась воды, унесшей не один десяток жизней жителей Кушевата и ее детей, и строго запрещала детям купаться в речке. Но разве неусидчивых семилетних детей можно удержать на одном месте какими-то запретами?

Ни водный Куль не мог их испугать, ни смерть отца Борьки. Бабушка не видела шалостей детей, поэтому они успевали за день подкормить комарами и мошками несметные тучи мальков, обитавших в сайме. Вычерпывали их ведрами, чтобы наблюдать, ловили их ладошками и определяли, к какой породе рыбы малек относится. А потом какая-нибудь бабочка отвлекала внимание малышей, и они по цветочному полю мчались ловить яркое насекомое.

У Питлорэвие родился братик – кругленький, мягонький, тепленький, он так нравился девочке. Пока мама не уложит его в колыбельку, она играла с ним бесконечно. Мама Айэви уходила на работу, когда они еще спали вместе с малышом. Прибегала днем покормить грудного ребенка. Дети видели ее только рано утром, если, конечно, просыпались, и поздно вечером, когда она доила Октябрину и Зорьку, накопивших вдоволь ароматного молока в своем вымени за долгий летний день.

Витур работал в клубе, приходил за полночь вместе с Айэви. Иногда после дойки коров она убегала к нему в клуб.

Юхур с утра уезжал проверять рыболовные сети в ближайшие сора, где все лето откармливалась самая разная рыба. Приезжал он тоже во второй половине дня, после того как увозил рыбу на плашкоут, чтобы пообедать и вновь уехать на рыбалку. Питлорэвие с Борькой, издали завидев лодку дяди Юхура, ждали его на берегу. С лодки несли бабушке рыбу, привезенную дядей. Хорошую, живую рыбу он сдавал на плашкоут, а вот из изъеденной и подпорченной белыми обскими халеями мелочи Кунаватнэими вытапливала рыбий жир.

В тот памятный вечер Кунаватнэими за ужином сообщила детям очень хорошую для них весть:

– После еды поедем проверять сеть на другой стороне протоки.

– Ура! Ура! – опять вспомнили нулевишки, перешедшие уже в первый класс, русские восклицания радости.

На летних разливах Оби у бабушки постоянно стояли две сети. Кунаватнэими редко брала внуков в лодку – только в том случае, если взрослые задерживались на работе. Без лишних слов дети быстренько съели и творог, и шумах. Не дожидаясь заваренного на березовой чаге чая, выскочили в сенки. В прохладном помещении, где вдоль всей стены стояли банки с молоком и простоквашей, схватили по одной. Торопясь, как бы бабушка не раздумала взять их с собой, дети опустошили их и во всю прыть, наперегонки, по пути схватив весла, бросились бежать под горку. Кунаватнэими осталась смаковать чай.

На берегу саймы, промчавшись по мягкой полянке ромашек, весело кивавших малышам своими круглыми мордашками, дети остановились почти у самой воды. Ромашки в белых платочках уютно расположились вокруг небольшой легкой калданочки, лежащей вверх дном. Она пахла свежим деревом, душистым смоляным духом. Нынче весной ее искусно смастерил дядя Юхур и на русский лад засмолил днище. И теперь эту калданочку внуки Кунаватнэими сообща, дружно перевернули, протащив метра три по суше, столкнули ее в воду. Виртуозно вставили в уключины весла. Торопя события, оттолкнулись от песчаного берега. Чтобы попасть на протоку – широкий рукав многоводной Оби, – надо было обогнуть небольшой мысок. Вскоре выгребли из саймы. За это время бабушка должна была напиться чаю.

Юркое суденышко будет стоять почти на этом же месте, но с другой стороны – не со стороны саймы, а со стороны протоки. И не беда, что там сплошной ил и мелко: Кунаватнэими обязательно наденет сапожки.

Когда дети уже огибали мыс и выплыли на протоку, на пригорке показалась бабушка. Ее платок, легким движением накинутый на голову, прикрывал белые, как береста, волосы. Шла она не торопясь, зажав под мышкой рулевое, с широкими лопастями весло.

Перестав играться на воде, малыши прибавили скорость и к приходу бабушки уже причалили к берегу, дожидаясь ее у кромки воды. Бабушка аккуратно вымыла от липкой няши резиновые сапожки, села на корму калданки, дети наперебой застучали по воде веслами. Но как бы они ни старались грести, Кунаватнэими твердо направляла суденышко своим ярко-красным, сверкающим на солнце рулевым веслом. Казалось, она и не гребла вовсе – так, время от времени приподнимала из воды свое длинное весло, с которого непрерывной струей стекали сверкающие капли, и вновь погружала его в воду. И больше ни единого движения: сидит, словно идол из священного амбара. А уж как старались дети!

– Кто быстрее?

– Я быстрее! – шлепал по воде Борька.

– Нет, я лучше гребу!

Видимо, бабушка тяжелая была: калданка даже не вихляла кормой, идет себе прямо – и интерес пропадает соперничать. То ли дело, когда они в лодке одни! Бывало, от усердия калданка ходуном ходит, кружась на одном месте. Совершенно устав от весел, дети потеряли всякий интерес к гребле.

Они переплыли на другую сторону протоки. Там, в заливных летних сорах, их ждали переполненные рыбой бабушкины сети. Вдали, на высоком бугре зеленого красочного ковра, откуда недавно выехали, был хорошо виден их дом и голубая церковь с провалами окон.

Вечер был тихий, спокойный. Высоко-высоко в небе неподвижно стояли белесые облака, прохладной березовой рощицей толпились они на небе. Ничто не предвещало непогоду, но Кунаватнэими начала волноваться, просила детей подгребать ближе к сети, чтобы ей было удобно выпутывать рыбу. Капроновая сеть – старенькая, ненужная Юхуру – запутала в себя видимо-невидимо всякой рыбы. Кунаватнэими только успевала вынимать огромных рыбин: с узким носом и горбатой спиной жирных муксунов, нежных щекуров, которые вдоволь нагулялись в богатом кормом заливе. В лодочке уместились и сырок, и небольшая щука. Всего наловили столько, что калданка осела чуть ли не до самых бортов. Питлорэвие с Борькой старались аккуратно укладывать мокрых рыбин в мешок, чтобы не мешались под ногами. Калданка рассчитана на одного-двух человек, а здесь трое, двое из которых до того беспокойные, что лодка в любой момент могла накрениться и зачерпнуть воды.

Увлеченные своим делом, они не заметили, как небо над ними потемнело. Белую рощицу облаков заволокли свинцовые тучи. Заволновалась, быстро чернея, широкая река.

Видимо, за что-то рассердился на них древний дух Лэвкутап ики, покровитель рода Соръёхан ёх. Он грозно стукнул своей железной колотушкой, глухие пугающие звуки грома прокатились над ними и по крышам домов селения через речку. Где-то рядом с неожиданным всплеском поднялись в воздух с десяток диких уток. Птицы взяли направление на ближайшее озеро за тальниковым островком, где можно было спрятаться в зарослях диких трав.

Еще и еще раз, словно грозный медведь в тайге, рявкнул раскатистый гром. Волшебная повозка Лэвкутап ики прогромыхала по небу. Молнии, как следы от лезвий огненных сабель небесных всадников, полосовали небо. Налетел сильный ветер. Кунаватнэими бросила сеть и крикнула, чтобы внуки отгребали. Но лодка уже не слушалась. Ветер почему-то забрасывал ее обратно на сеть, хотя дети глубоко погружали весла в воду, старались изо всех сил грести дружнее. Но тронулись с места только тогда, когда бабушка взяла в руки рулевое весло, и калданка легко покатилась между волн. Кунаватнэими мощно загребала рулевым веслом, нос лодки встал точно в направлении к дому.

Главное – надо было уйти от внезапно налетевшей грозы, от ярко сверкающей молнии, от ветра, который норовил опрокинуть их в темную клокочущую пасть воды. У детей не хватало силенок, чтобы грести в непогоду. Они лишь крепко и дружно держались за весла, резко погружая их в черную бурлящую воду.

В какой-то момент пошел холодный проливной дождь. Вода потоком лилась на рыбаков. Одежда моментально намокла и прилипла к телу. Ветер продувал хрупкие тельца насквозь, и Питлорэвие с Борькой быстро озябли. Уже не было у них желания ни грести, ни разговаривать. Им хотелось только плакать и быстрее очутиться в теплом доме, где во время грозы всегда топилась печь.

Бешеный ветер бросал лодчонку, как кедровую скорлупку, из стороны в сторону. Волны захлестывали ее и обдавали холодными брызгами. Кунаватнэими сильно загребала рулевым веслом, а еще находила время выкидывать рыбу в воду, чтобы облегчить движение по разбушевавшейся протоке. А шквал усиливался и неистовствовал. Не стало видно домика на пригорке, а затем и берегов. Вокруг зубастыми щуками ворочались волны, готовые проглотить их, яростно сопротивлявшихся стихии.

И тут дети услышали шепот. Это бабушка, изо всех сил погружая весло в воду, выговаривала какие-то таинственные слова, обращенные к великим духам родной земли и воды. Ее шепот почти переходил в крик:

– Ешак Турам! Всемогущий! Не пугай моих детей, не трогай моих птенчиков… Я отжила свое, а они только начали жить! Я виновата в том, что они оказались в лодке! Меня и накажи… О Всесильный Турам! Повернись к нам лицом! Не трогай моих птенчиков, отпусти!..

Ветер проглатывал ее слова. По лицу Кунаватнэими непрерывной струей бежала вода. То ли это был дождь, то ли соленые горючие слезы – внуки не знали.

– Ешак Турам! За что наказываете меня, боги?.. Спрашиваю вас! Мое сердце, кажется, давно уже окоченело – ничего не прошу у жизни, с тех пор как Подземный дух забрал моих сыновей, моего мужа. Я устала жить в этом жестоком мире, где дети уходят в мир Хинь ики раньше, чем родители. За всю свою жизнь я не сказала никому плохого слова. Но если хоть одно плохое мое слово дошло до богов, простите меня, только отпустите моих птенчиков!.. Слышите меня?!

Глядя на ее круглое доброе морщинистое лицо и слушая мольбу к Великому Тураму, дети успокоились. Уже не так сильно чувствовали на себе мокрую неудобную одежду, не так стучали от холода и страха зубы. Верили, что Всемогущий Турам поможет им, отпустит их…

Ветер, казалось, услышал мольбы Кунаватнэими: и вправду чуть-чуть утих. Присмирели волны. И тут дети увидели со стороны берега маленький огонек. Наверное, Айэви пришла с работы и зажгла лампу. Она, конечно, ждет маму с детьми. Она не знала, как им страшно в этой темени посреди бушующей протоки, в маленькой, наполовину заполненной холодной водой калданке. Видимо, беда подкарауливала их все лето, и могло случиться самое непредвиденное.

Казалось, прошла вечность, пока нос маленькой двухметровой лодки коснулся спасительной и долгожданной тверди родного берега. Лодка Кунаватнэими пристала далеко от дома, где на лугу днем бродили коровы, а вдалеке темной стеной высился кедрач, но дети были счастливы. Вода не забрала Кунаватнэими с внуками в свой желудок. Ветер не опрокинул лодку в бездонную пасть водному Кулю – чудовищу реки. Всемогущий Турам сжалился над ними, услышал горячие молитвы Кунаватнэими.

С трудом вытянули мокрую, ставшую тяжелой калданку на берег. Слили воду, опрокинули ее вверх дном. Под лодку спрятали греби и рулевое весло. Кунаватнэими собрала жалкие остатки рыбы, и озябшие дети с бабушкой побрели к своему дому…

Караван.

Самцы оленя.

Оленеводов.

Март.

Ла́баз – домик на высоких ножках, бывает священный, там хранятся божества, и хозяйственный – для продуктов или вещей. Но ханты говорят «лопас».

Мужская верхняя одежда из оленьих шкур.

«Здравствуйте!»

Женская распашная одежда из неблюя (шкурки четырехмесячного олененка).

Постельное место на всю ширину избы, изготовленное из досок и обычно застеленное шкурами оленей, делится на две, иногда на три части по количеству человек в избе.

Медведь.

Ружье.

Обувь у северных народов (ненцы, ханты, манси), сшитая из лап оленя, иногда с орнаментами, с плотной подошвой, мехом наружу.

Орнаментированный мешочек для рукоделия.

Возглас разочарования, иногда удивления.

Дань коренных народов Севера, Сибири в XV–XIX вв. Московской Руси и Российской империи.

Леса, где водится дичь.

Покрышки из шкур оленя для чума-жилья.

Белая обская хищная чайка.

Мама.

Сшитая из ткани палатка, защита от комаров (в древности ее изготавливали из рыбьей кожи).

Орнаментированный мешок для вещей.

Ужин из невестиных продуктов.

Национальное блюдо из вяленой на солнце рыбной мякоти.

Блюдо из обжаренного рыбного филе.

Человек в платке. (Девушкам после свадьбы закрывали лицо платком.)

Богиня солнца.

Здравствуйте.

Кунаватэвие – «эвие» – «девочка», «нэние» – «жена» (ие – окончание уменьшительно-ласкательное). Кунаватнэ – имя женщины меняется с возрастом или, например, когда она выходит замуж: была Кунаватэвие – девочка, Кунавтые (ласкательно Кунаватэвие) – девочка, Кунаватнэние – девушка, Кунаватнэ – женщина, Кунаватнэими – женщина пожилого возраста – окончание добавляется по возрасту.

«Какая красивая Кунаватнэние! Невестушка!»

Боже Великий.

Аркан из оленьей кожи для ловли оленей.

Боже золотой!

Небольшая речка.

Деревня.

Октябрь.

Орнамент сына Турама священен для народа, его обычно изображают сидящим на олене или на лошади.

Орнаменты в честь медведя шаманки изготавливают семь раз – священная цифра.

Национальная посуда для рыбы или мяса в виде плоского прямоугольника с закругленными краями, сделанная из дерева.

Древесная стружка для хозяйственных нужд.

Шуба.

Ноябрь.

Пойменный луг, заливаемый водой в половодье.

Свежевыловленная рыба.

Здесь: шкурки оленьих ног, из которых шьют обувь.

Мужская обувь из оленьих лап.

Деревянная поварешка.

Мешок из рыбьей кожи, в данном случае из налимьей.

С рыбы-налима снимают кожу и мнут специальным методом до мягкости и шьют из нее плащи от дождя, мешочки, даже штаны, в прошлые века шили пологи от комаров.

Разновидность соболя (здесь: рыжеватый мех).

Водка или спирт.

Родовое клеймо собственности, в данном случае подпись принадлежности к конкретному роду.

«Передай нашему Богу Тураму».

Святое поклонение, основной обряд культа медведя.

«Свято это!»

Вязкая, илистая часть берега, открытая в период малой воды под осень (август, сентябрь).

Кочевала.

Подарки родственникам мужа или жены через год после свадьбы молодых.

Обувь из замши, ее носят летом.

Контроль за оленями.

Доченька, доченька!

Мох, растущий на еловых ветвях, в болотистых местах.

Длинный шест для управления оленьей упряжкой.

Новорожденных оленят.

Туесок для сбора ягод.

Мешок для различных вещей.

Баба-яга.

Прессованный черный грузинский чай.

Лесные чудовища.

Ружье.

Для оленеводов весеннее время кочевья с оленями.

Священный дым (складывают вместе березовый трутовик, небольшой лоскуток шкуры выдры и жгут так, чтобы повалил ароматный дым).

Люлька.

Традиционное национальное блюдо, тушенное в котле в собственном жиру мясо.

Тетя!

Отец моих детей!

Туесок в виде рюкзака, который надевают за спину.

Родственник, брат.

Распутная женщина.

Иди сюда!

У моей помощницы руки расторопные, помогла!

Ребеночек мой.

Судно для приемки и замораживания рыбы.

Старательная, быстро работает.

Каша из ржаной муки, здесь: с использованием утиного мяса (мясо может быть любое).

Чумик для дров.

«Иди! Иди, ложись спать! Что ищешь среди людей?»

Судно для приемки и замораживания рыбы.

«Щеночка моего в лесу живущий под мышкой спрятал!»

«Чернушка, Чернушка! Пестрый, Пестрый!»

Сакральные (религиозные) узоры, используемые лишь во время Медвежьих игрищ.

В период моления на Медвежьих игрищах людей называют иносказательно – птицами или зверями.

Шкура медведя.

Священную песню знаю, звериную песню знаю и сказки-лоналтап знаю.

Куда тебя увезли?

Где твои дороги, тропы?

Сыночек, птенчик мой!

Глаза мои состарились,

Руки, ноги без сил…

Великий Турам! Верни моего сына!

Великий Турам! Защити моего сына!

Солнце.

Любимый мой человек!

Плеть.

Загон для оленей.

Бабушка!

Имеется в виду река Обь, но девочка понимала ее как море.

Медвежий жир.

Гроб.

Подруге.

Хантыйский музыкальный инструмент.

Русский.

Лениным показанной дорогой,

Сталиным указанной дорогой

Хорошо мы стали жить.

Много рыбы ловим,

Пушнины добываем,

Государству их сдаем.

Песня о глухаре, одном из божеств народа ханты.

Родственники по замужней сестре.

Родственница по замужней дочери.

Нет, нет!

«Мама, что случилось?»

Малышка наша!

Брысь отсюда, не хватало еще детей кусать!

Черти, темные, негативные существа.

Здравствуй, подружка!

Деточки мои.