Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Арт-директор: Юрий Буга

Руководитель проекта: Елена Холодова

Дизайнер: Денис Изотов

Корректоры: Евгений Яблоков, Татьяна Редькина

Верстка: Максим Поташкин

Фотография на обложке: Portrait of a woman by Italian photographer Arturo Ghergo, 1930s – Alamy/Legion-Media

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout^®

© 2024 Garzanti S.r.l., Milano Gruppo editoriale Mauri Spagnol

Published by arrangement with ELKOST International literary agency

© Издание на русском языке, перевод, оформление.

ООО «Альпина Паблишер», 2026

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Многие персонажи этого романа – плод фантазии автора. Среди них Ида Клементи, адвокат Клементи, Альберто Гварнери, Раффаэле Браски, Джулия Берни, Мара, Фабрицио, Флора, Дора, дон Паоло, Лючия и прочие эпизодические фигуры вроде баронессы Мазини, гувернантки в доме Майорана, библиотекаря с виа Панисперна и Альфио, работника в доме Клементи.

Создание этих фигур было необходимо, чтобы прояснить историю и слова персонажей, существовавших в действительности, – например, физиков с виа Панисперна: Орсо Марио Корбино, Энрико Ферми, Этторе Майораны, Эдоардо Амальди, Эмилио Сегре, Бруно Понтекорво, химика Оскара Д’Агостино и всех прочих ученых, упомянутых в книге.

Помимо, само собой, Леонардо Шаши, потому что именно он явился первопроходцем в реконструкции истории Майораны, ставшего героем его прекрасного «Исчезновения Майораны» (1975).

Последние вещи сложены в большой фибровый чемодан. Она продела в застежки кожаные ремни и туго затянула. Потом с трудом принялась толкать багаж к двери. В прихожей проверила, не забыла ли чего-нибудь. Серый плащ, шляпка-котелок, перчатки, газета и, самое главное, билет на поезд.

Ида тяжело выдохнула.

Обернулась и окинула взглядом пустую комнату, в которой стоял запах паркетной полироли. Раффаэле был в Турине уже несколько недель, и Ида освободила квартиру раньше, чем предполагала. Подумать только, ей всего двадцать восемь, а она уже четвертый раз переезжает. Ей было жаль оставлять библиотеку, но она чувствовала, что смена обстановки поможет забыть.

Ида посмотрела на часы на кожаном ремешке с маленьким золотым циферблатом. Еще рано. Водитель приедет только через час.

Она пошла на кухню, где из всей обстановки остались лишь навесные шкафы с фасадами из светло-зеленого пластика. Открыла дверцу и взяла стакан, избежавший участи оказаться в коробках, потому что у него был отколот краешек. Из крана полилась вода, и, когда пошла холодная, Ида наполнила стакан до краев и выпила залпом. Потом вернулась за газетой и села на ступеньку под окнами.

И тут она увидела его.

Заголовок на всю полосу.

Ее длинные ресницы дрогнули, черные как смоль глаза широко распахнулись.

«Быть не может», – подумала она.

И снова посмотрела на заголовок.

По спине пробежала дрожь, однако она жадно принялась читать статью: профессор отплыл из Палермо, но в Неаполь не прибыл, родные в полном смятении, один из коллег получил письмо, в котором Майорана сообщал, что хочет проститься с жизнью.

Сердце Иды тревожно забилось. «Этторе, что ты творишь?» – пробормотала она, пока перед ее мысленным взором, словно на киноэкране, проносились воспоминания: библиотека и проводящий в ней часы, склонившись над тетрадями, физик – молодой человек в самом расцвете сил, одетый в серые брюки и белую рубашку с закатанными рукавами; волосы напомажены и уложены на правую сторону.

Она глубоко вздохнула и вновь принялась за чтение. Еще более жадно, чем прежде. Ида хотела найти хоть что-то, что поможет ей понять.

«Почему ты покончил с собой?»

Этот вопрос вертелся в голове, не давая покоя, боль проступала все сильнее. Воспоминания поднимались из колодца памяти и снова возвращали ее в то время, когда она училась в Институте физики, когда преподаватели приходили в аудиторию, чтобы посоветоваться с Этторе и показать ему свои расчеты, а он быстро, словно играючи, поправлял формулы и снова уходил в свой мир, где царила тишина.

«Ты же гений. Ты мог все – и вот что ты делаешь?» Ида задумалась о последних исследованиях Этторе. О теории новых частиц, являющихся собственными античастицами. Вспомнила, как она пришла в замешательство, когда впервые об этом услышала, и как сильно он был разочарован тем, что она не смогла с лету ухватить ход его мысли.

Что же ей делать?

Пойти к Энрико Ферми и расспросить его о подробностях, которых нет в газете? Ида застыла в нерешительности.

Внизу позвонили в дверь.

Она посмотрела на часы.

Должно быть, это водитель.

Уже не раздумывая, Ида надела зауженный в талии плащ, схватила сумку, выскочила из квартиры и кинулась вниз по лестнице, гулко стуча каблуками по мраморным ступеням.

Внизу ждал человек в ливрее.

– Ваш багаж? – поинтересовался он, открывая скругленную полированную дверь черного «Фиата Балилла».

– Пока без багажа. Вокзал отменяется.

На лице водителя мелькнула тень удивления. Ничего не объясняя, Ида уселась в машину.

– Езжайте на виа Фламиния.

Ей нужно было увидеть Альберто. Увидеть его в последний раз, чтобы понять, что произошло. Кто может знать, если не он?

«Фиат» помчался вперед, подскакивая и скрипя на брусчатке узеньких улиц, по бокам которых возвышались здания цвета пудры. Машина выехала на пьяцца Венеция, и Ида немного растерялась, заметив вдали очертания Колизея, который теперь, с появлением новой улицы виа Имперо, стал отлично виден отсюда.

Когда водитель остановился напротив здания девятнадцатого века, Ида быстро выскочила из машины, подбежала к высокой двери и, ухватив дверной молоток, принялась яростно стучать.

Тишина.

Она постучала еще.

Дверь отворилась. На пороге стояла бледная женщина. Ее черты напоминали того, кого искала Ида.

– Вы мать Альберто Гварнери? – спросила она без предисловий.

Женщина кивнула.

– Мне нужно поговорить с вашим сыном. Это срочно. Я Ида Клементи, из библиотеки.

Глядя на молодую темноволосую незнакомку, женщина неуверенно поджала губы, но через пару мгновений ее глубоко посаженные глаза наполнились слезами.

– Альберто… Альберто уехал. Вчера. Очень неожиданно.

– Уехал? Куда?

Женщина пожала плечами:

– Он ничего мне не сказал. Знаю только, что уехал навсегда.

Вопрос так и замер у нее на губах: «А Джулия с ним?» Но Ида удержалась. Теперь, когда она стала женой Раффаэле, ей нужно отпустить Альберто, несмотря на то что она до сих пор его любит. Ей нужно найти в себе силы и похоронить тайну, которая всегда будет их связывать.

Ида перешагнула порог Центра социальной помощи, где в такой час обычно никого не бывало, и поставила тяжелые сумки на деревянную скамью. Дон Паоло поспешил ей помочь.

– Она снова здесь, – сообщил священник.

Ида тут же поняла, о ком шла речь. Это продолжалось уже несколько недель. Всякий раз, когда ночь выдавалась особенно промозглой, Лючия прибегала в Центр посреди ночи и просилась переночевать.

– Где она?

– До сих пор в спальне. Зашивает рубашку. Говорит, что порвала рукав, когда спускалась по лестнице. – Дон Паоло вздохнул. – Никак не соображу, что ей сказать. Ты же знаешь, я не силен в таких вещах.

Ида кивнула. Она понимала, скольких трудов стоит священнику поддерживать этих женщин, приезжающих со всего Пьемонта и умоляющих о помощи. Часто им нужна просто горячая еда, постель или врач, но дон Паоло прекрасно знал, что правду они расскажут только женщине, и то не всегда. Поэтому Ида сняла пальто и пошла по длинному коридору в направлении спальни. Светлые голые стены украшала лишь небольшая деревянная доска, куда Ида иногда прикалывала цветными кнопками оптимистичные цитаты, нередко из книг, чтобы подбодрить посетителей и подарить им, да и самой себе, немного надежды.

Она прошла мимо библиотеки и, как всегда, заглянула внутрь. Ида гордилась тем, что сама обустроила эту комнату и заполнила исключительно собственными книгами. Внутри она увидела женщину с ребенком. Они сидели за столом и листали книжку сказок. Ида издалека поздоровалась и двинулась дальше, в более темный конец коридора. Ей не терпелось увидеть Лючию. Ее история глубоко трогала Иду.

Когда Ида вошла в спальню, девушка сидела на кровати. Ее каштановые волосы были собраны в простой хвост, на пухлых щеках пестрели веснушки, грустные глаза смотрели на Иду. На Лючии была красная футболка, которую она взяла из корзины, куда складывали вещи для нуждающихся.

Девушка положила голубую блузку на колени и пожала плечами.

– Опять? – спросила Ида.

– Да. Не знаю, правильно ли я сделала, что пришла, мне пришлось ждать несколько часов, пока он открыл дверь. Время тянулось так медленно, а за дверью было так тихо. Было холодно, темно. Потом неподалеку прошла пьяная компания, и один из них взглянул на меня, я испугалась.

– Конечно, ты все сделала правильно. Мы работаем как раз для этого. Чтобы тебя поддержать.

– Каждый раз, когда я возвращаюсь домой, становится только хуже. Может быть, он прав и я ставлю его в неловкое положение тем, что хожу сюда. Мне нужно быть терпимей. Переждать.

Ида взяла Лючию за руку, и та продолжала:

– Он говорит, что я сама виновата.

– Что же такого ты сделала на этот раз? – спокойно спросила Ида.

– Он говорит, что я неблагодарная. Он целый день работает, а я даже дом убрать как следует не могу. Он нашел в кухне крошки. Но я подметала! Честное слово! Целый день убиралась. Но когда он вернулся, то съел печенье, и несколько крошек упало на пол. Я бы подмела, да только не успела.

Ида лишь молча кивнула. Она прекрасно знала, что насильно никому не поможешь. Иногда единственный путь – просто выслушать. Это единственная помощь, которую она может оказать тем, кто в ней нуждается.

– Он постоянно меня ругает, говорит, что я не умею вести хозяйство, – продолжала Лючия после долгого молчания. – Обвиняет меня, что я вгоняю его в могилу. Да еще жалуется на меня своей матери. Каждый раз, когда они видятся. А я…

– А ты?

– А я чувствую себя виноватой, – объяснила Лючия, подняв глаза на Иду. – Мне кажется, что я ничего такого не делаю. Я потакаю ему во всем, но он всегда находит, к чему придраться, снова и снова. Я понимаю, что все, что он говорит, – неправда, и все равно в конце концов ему верю. Он как будто контролирует мои мысли. Я совсем запуталась.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду.

– Вы? – лицо девушки вдруг вспыхнуло. – Ваш муж тоже?

– О нет. Мой муж обходителен и заботлив. Он всегда меня поддерживает во всем. Когда я захотела работать здесь волонтером, он был только за.

– Какая вы счастливая! – Девушка немного смутилась. – Зачем вы это делаете?

– Что именно?

– Приходите сюда слушать о наших бедах, – Лючия закусила губу. – Проводите здесь столько времени, вместо того чтобы заботиться о своей семье.

– Потому что я не выношу жестокости, – улыбнулась Ида.

– Мой муж никогда меня не бил, даже ни одного волоска не дернул, – сказала Лючия, точно защищаясь, и, сама того не заметив, вцепилась в голубую рубашку.

– Это вовсе не обязательно. Есть много способов сделать человеку больно.

– Кажется, что вы меня понимаете. Для меня это очень важно. Я уже не чувствую себя такой одинокой. – Лючия потупилась. Затем снова взялась за штопку и добавила: – Думаю, если у нас будет сын, мой муж утихомирится.

Ида вдруг почувствовала какое-то беспокойство. На дне колодца памяти всколыхнулись воспоминания. Ида постаралась их отогнать, но образы вставали перед глазами против ее воли. Взволнованная, она вернулась в зал, который постепенно заполнялся людьми, и подошла к дону Паоло.

– Ну, как Лючия? – спросил тот.

– Она еще не готова. – Ида порылась в пакетах. – Я забыла сахар.

Она надела пальто и двинулась к двери.

– Скоро вернусь.

Она и сама прекрасно понимала, что сахар – это только предлог. На самом деле впервые с тех пор, как она работала в Центре, ей захотелось оказаться подальше от него. Отстраниться от тяжелых историй, которые приходится постоянно выслушивать.

Оказавшись на улице, она посмотрела в небо, затянутое облаками, и глубоко вдохнула.

С каждым шагом она чувствовала себя все сильнее.

Ида снова подумала о Раффаэле. В этой юдоли слез она понимала, как ей повезло.

На виа Чернайя она остановилась перед витриной модного магазина. Шифоновое кружевное платье в витрине напомнило ей, что в субботу они с мужем приглашены на ужин к чилийскому послу. Не мешкая, она вошла в магазин. Ей хотелось, чтобы в этот вечер все было идеально. Чтобы начать сначала.

Ида поглядела на себя в зеркало. Длинное черное кружевное платье без рукавов село прекрасно, подчеркнуло хрупкую фигуру и тонкую шею. Довольная, она слегка надушилась ароматом амбры, в последний раз провела щеткой по длинным черным локонам, мягко спадающим на плечи, и положила шелковые перчатки в сумочку.

Затем посмотрела на часы. Почему Раффаэле до сих пор нет?

В последнее время такое случалось нередко, и это ее беспокоило.

После недолгих колебаний она прошла в гостиную. Повернула ручку выключателя, и поток света залил пространство комнаты, окруженное высокими шкафами, полными книг. Ида направилась к столу красного дерева, подняла увесистую темную трубку и набрала номер. В такое время в конторе уже никого не бывает, но попробовать стоило.

К ее удивлению, муж поднял трубку.

– Ида? – удивился он.

– Дорогой, ты что, не помнишь, что мы приглашены на ужин к чилийскому послу?

– Точно, извини. Тяжелый день. Боюсь, что я никак не смогу.

– Но я не могу идти одна. – Голос ее стал глух, стих почти до шепота. В нем сквозило разочарование.

– Это еще почему? Конечно, иди. Тебе полезно отвлечься.

– Отвлечься? Ты на что-то намекаешь?

– Нет, совсем нет.

Раздосадованная, Ида повесила трубку. В душе закопошилось сомнение, назойливое и тягостное.

Она вернулась к туалетному столику и, глядя на себя в зеркало, задумалась о прошлом. Вспомнила о довоенном времени и о той блондинке, которой тогда увлекся Раффаэле. И о том, как она все узнала. Как стала подозревать, как подолгу ждала мужа, как он вечно опаздывал, недоговаривал и как, наконец, она увидела их у двери в контору, заговорщически улыбающихся друг другу. После того как удивление и чувство унижения сменились злостью, Ида потребовала у него объяснений. Несколько дней она думала, что нужно разойтись, она собирала и вновь разбирала чемодан, но каждый раз все менее уверенно. Наконец постепенно, сделав над собой немалые усилия, охваченная сожалением, она помирилась с Раффаэле, поскольку он сказал, что раскаивается, и на его лице читалось чувство вины. Однако через несколько месяцев после окончания войны все повторилось снова. Это новое открытие ранило ее уже не так больно, как первое. А третье – и подавно, так что она даже ничего не сказала. С тех пор Ида уверяла себя, что для мужа это всего лишь развлечение. Она даже убедила себя в том, что эти чужие сменяющие друг друга женщины укрепляют их брак. Она дошла до того, что даже пыталась находить в этом положительную сторону: измены избавляли ее от необходимости удовлетворять физические потребности мужчины, в постели с которым она никогда не чувствовала себя свободно. Но было и кое-что другое. Наконец-то ей тоже было за что укорить мужа, и теперь она могла смотреть ему прямо в лицо и чувствовать, что ей не в чем себя винить.

Так постепенно ее обида сошла на нет, и, к собственному удивлению, она приняла такое положение вещей и даже оправдывала его.

Затем понимание сменилось привычкой.

Однако в последние два года Раффаэле вел себя так, что казалось, будто он решительно намерен спасти их брак. Они снова сблизились, и, хотя по привычке спали в разных комнатах, в их отношениях появилось теплое чувство близости.

Но что же такое произошло? Несмотря на то что жизнь все время подкидывала разные неожиданности и Иде не раз приходилось сидеть и ждать, все же не в обычаях Раффаэле было бросить ее вот так, в последнюю минуту, даже не предупредив. Или отправить на прием одну. За много лет такое случилось впервые.

Ида вздохнула.

Напрасно она сомневается. Должно быть, муж и в самом деле сильно загружен работой.

Ида уже собиралась снять туфли на каблуках, но передумала. В одном Раффаэле прав. Сегодня ей нужно развеяться, а водитель, должно быть, уже ждет внизу. Поэтому она поспешила добавить помады на губы, подхватила плащ с воротом из темного бархата, поправила шляпку со светлой вуалью и закрыла за собой дверь.

Она прошла по длинному коридору, выложенному белым мрамором и устланному толстыми коврами, разглядывая лепнину, украшавшие стены большие полотна, вазы, полные белых гортензий.

Темноволосая женщина в бордовом платье чуть ниже колен и с большим страусиным пером в волосах устремилась ей навстречу. Ида смутилась. Ее ведь пригласили как спутницу Раффаэле, известного хирурга.

– Дорогая госпожа Браски, – приветствовала Иду хозяйка дома, – как мы вам рады! – Она огляделась по сторонам. – А где же ваш муж?

– Он задержался в клинике, – соврала Ида, уверенно глядя на хозяйку и широко улыбаясь.

– Очень жаль, – женщина была заметно разочарована. – Как я вас понимаю! Работа супруга для нас, женщин, – наказание похуже измены.

Ида сглотнула. Сомнения вновь охватили ее, и, хотя она никогда не пила, все же машинально протянула руку к подносу с шампанским, который предложил официант. Она почувствовала, как сердце забилось быстрее, и отпила из бокала, раздумывая об отступлении. Затем повернулась к даме, стоявшей справа от нее. Блондинка была выше Иды и говорила так, как говорят люди из окрестностей Болоньи. Ее голос был знаком Иде. Она посмотрела женщине в лицо, и ей показалось, что она очнулась от долгого сна.

Женщина смотрела на нее, словно не веря собственным глазам. Смущение продлилось не дольше вздоха.

– Джулия! Джулия Берни! – прошептала Ида.

Ее как будто отбросило на много лет назад. Она старалась выглядеть равнодушной, меж тем еще раз невольно пригубила шампанского. Несмотря на то что прошло шестнадцать лет, ей потребовалось всего несколько секунд, чтобы узнать ее. Соперницу, по вине которой Ида провела не одну бессонную ночь; женщину, изменившую всю ее жизнь, присвоившую себе любовь всей ее жизни. Ее улыбка сияла как прежде, и лишь несколько мелких морщинок вокруг глаз напоминали о необратимом беге времени.

Ида увидела, как вспыхнули голубые глаза Джулии, и машинально разгладила ладонью платье, подчеркивающее ее хрупкую фигуру. Похоже, смутилась только Ида. Джулия и виду не подала, словно та старая история, что отдалила их, ее нисколько не касалась, и непринужденно направилась навстречу Иде.

– Ида! Ида Клементи! Глазам не верю! Скорей рассказывай, как ты здесь оказалась?

– Я давно живу в Турине. Приехала вместе с Раффаэле.

– Доктор Браски! Как же, я отлично помню, как он заезжал за тобой на виа Панисперна на прекрасном черном автомобиле. А где же он? – Джулия оглянулась по сторонам.

– К сожалению, он не смог прийти. У него много работы, – вновь солгала Ида.

– Как жаль! Было бы приятно снова его увидеть, – заметила Джулия. – Ну, расскажи мне, ты была с тех пор в библиотеке?

– По правде говоря, нет. Я давно оставила ту работу. После войны пыталась устроиться в общественную библиотеку здесь, в Турине. Но проработала всего несколько месяцев. Книги и запах старых бумаг там были, но мне очень не хватало всего остального. Нашей компании, жажды знаний, духа открытий… В общем, не было людей, которые создавали атмосферу на виа Панисперна.

– Да, тех лет никогда не забыть!

Повисла пауза.

– Помню, что ты вечно таскала в сумке какой-нибудь роман и позолоченный ножик для бумаги.

– Привычка читать никуда не делась. Не проходит и дня, чтобы я не купила новую книгу. Дома их уже некуда ставить, приходится раздаривать. – Ида вздохнула. Ей не хотелось, чтобы о ней думали как о богатой женщине, не знающей, чем себя занять, и потому добавила: – Во время войны я пошла волонтером в Красный Крест, водила машину скорой помощи, а сейчас работаю в Центре женской взаимопомощи. Рада, что занимаюсь этим. – И, сама не желая того, зачем-то добавила: – Но в сердце я так и осталась той девочкой, что работала в библиотеке на виа Панисперна. Я как будто зависла между прошлым и настоящим.

Разум подсказывал ей, что лучше замолчать, и ей захотелось уйти. Иде стало страшно. Она боялась узнать новости об Альберто, боялась его увидеть. Увидеть его рядом с Джулией. Но любопытство взяло свое. Она глубоко вдохнула и быстро спросила:

– А как ты?

– Я живу в Афинах. Здесь проездом, только что вернулась из поездки по Южной Америке. Перу, Аргентина… Езжу повсюду за мужем.

За мужем? Почему бы не назвать его просто Альберто?

– Так вы живете в Афинах? – не скрывая удивления, спросила Ида. – И ты больше не занимаешься ядерной физикой?

– Как можно чем-то заниматься, когда у тебя семья? Это исключено. – Смягчив тон, она осторожно добавила: – Ведь на мне двое детей.

– Жаль. Ведь ты так долго училась.

Ида потупила взгляд, но Джулия будто бы ничего не заметила.

– Я стараюсь об этом не думать. Все мы прекрасно понимаем, что после свадьбы жизнь радикально меняется. Появляются обязанности. Послы ведь постоянно в разъездах по миру.

На этот раз Ида задержала дыхание.

Послы?

Сердце ее бешено забилось, меж тем собеседница продолжала:

– Артуро – невероятный мужчина. – В глазах Джулии мелькнула гордость.

– Ар-ту-ро? – медленно произнесла Ида по слогам.

Казалось, Джулия смутилась.

– Да, Артуро Легати. – Она замолчала и слегка прищурилась. – Что-то не так? Ты же не думала, что…

Тут Джулия широко распахнула глаза. Ида кивнула. Ее сердце ушло в пятки.

– Ты что, думала, я вышла за Альберто? Да нет, что ты! – Она понизила голос: – Ида, спустя столько лет я хочу быть честной. Поначалу я была безумно влюблена в Альберто, мне казалось, что у нас все прекрасно, но, когда я вернулась из Парижа, он будто стал другим человеком. Вечно витал где-то далеко. И знаешь почему? Да потому, что он думал только о тебе и о том, что между вами было, хотя ты тогда уже была замужем. Мне постоянно казалось, что я борюсь с призраком.

У Иды закружилась голова. Она не могла понять смысла сказанного. Она прекрасно знала, что Альберто забыл ее. Даже хуже того. Он бросил ее тогда, когда она нуждалась в нем больше всего. Эти ненужные слова грозили вновь всколыхнуть боль, которую она с таким трудом похоронила в себе. Она уже пожалела, что вообще пришла на этот ужин, но даже не успела что-то сказать или предпринять, а Джулия тем временем продолжила:

– Не то чтобы он сам это сказал. Он не желал говорить о тебе вовсе, но кое-что иногда просто видно. Меня раздирало от ревности. И тогда, через несколько дней после исчезновения Майораны, Альберто вдруг решил уехать и попросил меня не ехать с ним. Одним словом, он меня бросил. Я ужасно страдала… Но Артуро лучше не знать о том, что мы здесь обсуждали. – Она подмигнула Иде, но затем вдруг снова посерьезнела: – Так даже лучше. Для всех. У нас не было будущего. Мы были бы несчастливы вместе.

Помолчав несколько секунд, Джулия снова заговорила:

– Тридцать восьмой вообще лучше и не вспоминать. Какое счастье, что Сегре и Понтекорво смогли выехать за границу до введения расовых законов. Профессор Ферми с женой тоже успели вовремя.

Ида глубоко вздохнула:

– Да, лишь Этторе не удалось спастись.

Грусть читалась на ее лице.

– Ты о Майоране? Да почему вы тут, в Италии, так уверены, что он мертв?

– Что ты хочешь сказать?

Джулия взяла ее под руку и, отведя от других гостей, зашептала:

– В Буэнос-Айресе я познакомилась с одной женщиной, женой известного писателя из Гватемалы[2]. Фамилию никак не припомню… – Она потерла пальцем висок. – Но когда она услышала, что я посещала занятия по физике на виа Панисперна, что я училась в Париже у Жолио-Кюри, она рассказала мне, что много раз видела Майорану в доме сестер Кометта-Мандзони.

– Что еще за сестры?

– Две сестры, вроде бы потомки известного писателя, устраивают культурные вечера и держат салон в Буэнос-Айресе.

– Но при чем тут Этторе?

– Одна из них занимается математикой. Кажется, они дружны.

– Ты его видела? Ты с ними знакома?

– Я? Этторе? Нет. Что до сестер… Признаюсь, у меня не было времени расспросить об этом. Я должна была отплывать в Европу уже на следующий день.

– Джулия, Этторе не может быть жив!

– Отчего же? Ты же прекрасно знаешь, что его тело так и не нашли.

– Конечно, знаю. Я долгое время верила, что он просто уехал. Я была почти что уверена, но потом…

Его разыскивала вся Италия, и Ида не осталась в стороне. У нее была целая папка с вырезками из газет, она писала всем, кто его знал: Амальди, Ферми, Лучано, брату Этторе. Никаких следов. С тех пор как Майорана отплыл из Палермо в Неаполь на пароходе «Тиррения», его следы испарились.

– Никто ни разу не получил от него весточки, – печально подытожила она.

– Понимаю твою печаль. Вы так дружили. Альберто мне рассказывал.

На губах Иды мелькнула улыбка.

– Если с таким закрытым человеком вообще можно было дружить.

Ида замерла, раздираемая противоречивыми чувствами. В ней боролись надежда и сомнения. Она пыталась уложить в голове все услышанное. В какой-то момент даже закралась мысль – уж не собирается ли Джулия расквитаться с ней за прошлое, не затеяла ли она какую-то игру? Но, посмотрев ей в глаза, Ида поняла, что Джулия вполне откровенна.

– Отчего же тогда он так и не дал о себе знать? Его мать ждет его до сих пор!

– Я лишь передаю то, что мне удалось узнать. Женщина, с которой я говорила, была в этом совершенно уверена. Ты же знаешь Этторе. Он всегда был такой странный. Как все гении.

Ида кивнула. Она уже собиралась попрощаться, но что-то ее удерживало. Спросить или нет?

Наконец она сдалась:

– А что с Альберто? Ты что-то о нем знаешь?

Джулия понизила голос и пристально посмотрела на Иду.

– Ты тоже подумала, что его отъезд в такой момент был совсем не случайным, правда? Когда он мне об этом заявил, я ничего не поняла. Я еще не знала о Майоране. Но потом… Такое совпадение показалось мне не случайным, поэтому, когда та женщина рассказала, что видела Этторе, я спросила, не слышала ли она имени Альберто Гварнери. Одна знакомая услышала наш разговор и сказала, что знает одного инженера, которого зовут именно так. Он тоже посещал этот салон.

– Так они были вместе? – спросила Ида, затаив дыхание.

– По крайней мере, их видели в одном месте. Ты уверена, что с тобой все хорошо? – поинтересовалась Джулия. – Ты так побледнела. Я сболтнула лишнего?

Она снова посмотрела на Иду. Потом запустила руку в сумочку и вытащила визитку.

– Вот мой номер. Через неделю я возвращаюсь в Афины.

Ида неуверенно кивнула и отошла, поклявшись себе, что никогда не наберет этот номер.

Никогда.

Только не этот.

Домой она вернулась около полуночи. Голова раскалывалась от мыслей, а сердце разрывалось от чувств. Этторе. Альберто. Она постоянно о них думала. И о себе, молодой и счастливой.

Она положила шляпку и перчатки в прихожей. Как можно тише. Ей не хотелось будить Раффаэле.

Сначала эта встреча с Лючией в Центре, потом встреча с Джулией. Внутреннее равновесие, которого она так долго пыталась достичь, оказалось нарушено, фундамент просел, и шрам, оставленный прошлым и так и не заживший до конца, вновь зарделся.

Тихими шагами, держа туфли в руках, Ида прошла в кухню выпить глоток воды. Потом направилась в свою комнату. Она хорошо знала привычки мужа и была уверена, что утром он встанет гораздо раньше нее. Если бы муж тоже пошел на прием, оба они уже давно бы лежали в кроватях.

Ида резко замерла.

Дверь в комнату Раффаэле была открыта, точно так, как она оставила ее перед уходом, и, к огромному удивлению Иды, кровать была пуста и нетронута. Муж так и не вернулся.

Она обхватила руками лицо.

Что, если с ним что-нибудь случилось?

Она включила свет, прошла в ванную, затем в гостиную, в кабинет, в поисках хоть каких-то следов его присутствия.

Наконец, смирившись, Ида отправилась в свою спальню, облачилась в ночную рубашку кремового цвета и шелковый халат и отправилась в кабинет – ждать.

Шаги.

Туда-сюда.

Ей казалось, что время тянется еле-еле.

Что же такое происходит? Неужели он снова ей изменяет?

Неведение порождало в ней смятение, и, чтобы немного успокоиться, она села за стол. Ида включила настольную лампу и скользнула пальцами по кожаной обложке книги Флобера «Мадам Бовари». Не так давно она купила ее у антиквара. Этот роман всегда нравился Иде и в разные моменты жизни помогал ей осознать, что умение расстаться с собственными иллюзиями и взглянуть в лицо реальности иногда может быть единственной дорогой к спасению. Она открыла книгу и прочла несколько страниц. Но тут же захлопнула том, словно ее ударило током.

Странно: чтение, которое обычно расслабляет и дарит радость, иной раз совершенно невыносимо. Теперь знакомая история казалась каким-то печальным предзнаменованием, или же Иду просто так раздражал Шарль, слепой и беспомощный перед самой жизнью, безвольный и недалекий.

Минуты тянулись. Ида облокотилась на стол и, положив голову на руки, провалилась в неглубокий беспокойный сон.

Ее разбудил шум.

Кто-то ковырялся в замке. Она встала и прошла к двери. Босиком.

Увидев ее, Раффаэле приоткрыл рот, словно ее появление сильно его удивило:

– Я думал, ты давно спишь.

– Ты думал? Я боялась, что с тобой что-нибудь случилось. Ты считаешь нормальным приходить в такой час?

Она пыталась выглядеть спокойной, а сама судорожно затягивала пояс халата все туже. Она прекрасно знала, что обвинения ни к чему не приведут.

– Нет.

– И это все?

Ида говорила все тише, словно не веря в то, что слышит.

– Я думал, ты спишь, поэтому и не позвонил. Прости, если можешь.

Ида посмотрела на мужа. Ей было отвратительно это признавать, но она чувствовала, что от него пахнет другой женщиной.

Его отношение глубоко ее ранило. Казалось, ему было все равно и он даже не чувствовал себя виноватым. Напротив, в его взгляде горела искорка нового счастья.

– Завтра мне нужно очень рано быть в клинике. Дай мне пройти, будь любезна.

Ида помедлила. Она чувствовала, как на нее накатывает усталость. С одной стороны, ей надоело притворяться, что все хорошо, с другой – было страшно что-то сделать. Поэтому на этот раз она уступила.

Шаг назад.

Другой.

Лучше ничего не знать, обманывать себя, питать надежду.

Ей уже сорок четыре. Она не могла себе представить, как будет жить без поддержки мужа. В мире, где все считают, что женщина – существо второго сорта, она не понимала, с чего начать.

В юности она пыталась вести себя иначе, старалась идти вперед и быть не такой, как все. Но лишь запятнала себя грехом.

Ей было страшно снова оказаться в той же ловушке. Снова почувствовать себя парией, вынужденной сражаться безоружной.

Она развернулась и прошла по длинному коридору, оклеенному зелеными обоями и с лепниной на потолке, в свою комнату, где ей снова предстояло провести ночь одной. Но в то мгновение, когда она закрывала дверь, перед ней снова возник образ Шарля Бовари.

Ида так и не сомкнула глаз и, только когда услышала, как хлопнула входная дверь, бесшумно вышла из комнаты.

Она направилась в кухню и приготовила кофе в надежде избавиться от головной боли, обручем сковавшей виски с прошлого вечера. Однако когда увидела темно-коричневую струйку, бегущую из кофейника, и вдохнула аромат жареного кофе, заполнивший комнату, то почувствовала лишь удивление и грусть. Глубокую, точно черный колодец.

Она осмотрелась вокруг. За окном виднелись чистое голубое небо и фасады красивых домов на виа Гарибальди. Привычный вид, но что-то изменилось в ней самой. Надломилось, как после землетрясения.

Она попыталась отвлечься, и мысли ее вернулись к Джулии. Вот и Джулия, такая целеустремленная девушка, многообещающий физик-ядерщик, оказалась вынуждена подчиниться всемогущему правилу, согласно которому любая женщина обязана следовать за мужем, подчиняться ему и заботиться о детях. А что бы сделала сама Ида, встань перед ней такой выбор? Ответ не заставил себя ждать.

Я бы сделала то же самое, да, впрочем, отчасти так и вышло.

– Да уж. Джулия, – пробормотала Ида. Вчерашний разговор с ней напомнил Иде, какой она сама была когда-то: веселой девушкой, раздираемой страстями. Ида выключила газ и, так и не выпив кофе, вернулась в свою комнату.

Она взяла стул, стоявший у письменного стола, и подставила его к книжному шкафу. Затем влезла на него и вытащила с полки коробку, обтянутую бежевой тканью. Открыла ее. Внутри лежала фотография с изображением всей компании ученых с виа Панисперна. Справа круглолицый Энрико Ферми – с залысиной, руки скрещены на груди. Рядом высокий и худощавый Разетти. По центру курчавый Сегре в очках в темной и толстой оправе. Слева, прижавшись друг к другу, молодежь: Майорана, Амальди и Понтекорво. Чуть в стороне – Д’Агостино. И рядом с этими людьми, изменившими ход истории, – Джулия, в широкой юбке до колен, с самым довольным выражением лица.

Тогда они еще не ведали, что История с большой буквы И бесцеремонно ворвется в их жизнь и раскидает их по свету, и, кажется, не могли представить, что благодаря их исследованиям в ядерной физике произойдет настоящая революция, которая определит будущий мировой порядок; что спустя несколько лет все они займут важные посты, в Италии или за рубежом. Все, кроме Джулии, которая предпочтет стать женой и матерью, и Этторе, который навсегда исчезнет.

То было лучшее время ее жизни. Все началось случайно, в 1927 году, когда вопреки воле отца, сомнениям матери и скептическим утверждениям брата Ида окончила обучение на филолога-классика и получила место библиотекаря в Институте физики на виа Панисперна в Риме. Пока подруга Дора, подобно другим сверстницам Иды, мечтала о семейном очаге, Ида оказалась в окружении гениев и будущих нобелевских лауреатов и, сама того не зная, стала свидетелем первого расщепления атомного ядра. Даже спустя многие годы от одной этой мысли ее переполняла гордость.

Держа фотографию в руке, Ида уселась на кровать, пристроила коробку на коленях и сгорбилась над ней.

Она вернулась в настоящее.

В коробке лежало еще первое издание романа Пиранделло «Покойный Маттиа Паскаль». Ида вытащила книгу и принялась листать, пока ее взгляд не упал на черно-белую фотографию. На ней Майорана с большими блестящими глазами стоит, поджав губы, рядом с угрюмо улыбающимся Альберто Гварнери.

Тонкие и ухоженные пальцы Иды коснулись обложки книги, она снова открыла роман и прочитала слова, подчеркнутые несколько раз. После исчезновения Этторе она снова и снова перечитывала эти строки: «Может быть, людей, находящихся в том же положении, моих, так сказать, собратьев, много. Ведь это же так просто – оставить шляпу и пиджак с письмом в кармане на парапете моста через реку, а потом не броситься в нее, а спокойненько уехать себе в Америку или еще куда-нибудь»[3]. Она подчеркнула их, когда еще надеялась на возвращение Этторе.

По спине пробежал холодок.

Возможно, Джулия права.

И вдруг, словно очнувшись от долгого сна, Ида вновь принялась рыться в своих старых вещах в поисках красной шкатулки. Обнаружив ее, она вскрыла замок и вытащила кольцо, сплетенное из трех. Медленно надела его на безымянный палец, рядом с обручальным. Этот крохотный жест придал ей уверенности.

Она давно забыла об этом кольце. Забыла, сколь важным оно было для нее когда-то. И теперь, разглядывая его, почувствовала, что внутри что-то зашевелилось, и на губах вспыхнула улыбка, навеянная воспоминанием.

Приободрившись, Ида надела белое платье с коротким рукавом, перехватила поясом на талии, собрала волосы зеленой лентой и, не заботясь о неубранной постели, вышла на улицу.

Ей было нужно пройтись.

Ей было нужно вспомнить.

Звонок прозвонил решительно и долго. Мать поправила темные волосы, собранные в строгий пучок, в котором проглядывала одинокая белая прядь, и, догнав мужа у двери, покорно встала позади него.

Уже неделю в семье Клементи говорили только об одном. А именно – о рождественском визите Орсо Марио Корбино, профессора физики, бывшего министра и нынешнего сенатора Королевства Италия.

Отец, обычно не встававший с кресла, в последнее время был лихорадочно деятельным, в постоянном движении. Он раздавал указания жене и детям, увещевая их не позорить отца в присутствии столь важного и уважаемого гостя. Больше всего досталось жене Маре, которой пришлось драить дом сверху донизу и начищать столовое серебро до идеального блеска. Ида и ее брат Фабрицио осторожно ступили на путь компромисса и старательно изображали, что им очень интересно слушать рассказы отца о школьных годах, о подростковой дружбе в Катании во времена учебы в лицее, о скромных юношах, которые, выйдя из простых семей (один – крестьянской, другой – рабочих макаронной фабрики), собственными талантами пробили себе дорогу, чтобы оказаться в столице, где им суждено было встретиться снова.

В тот день Иде было поручено принять пальто и шляпу гостя и отнести их в спальню, а затем принести кофе и сладкое. С трудом скрывая досаду и скуку, поздоровавшись с гостем, она перешла к выполнению своей миссии, в то время как в голове вертелся вопрос, почему это ее брат, поздоровавшись с гостем, преспокойно вернулся в свою комнату и принялся читать, избегнув выпавших на ее долю страданий.

Когда она зашла в гостиную, неся серебряный понос с чашками и тортом, беседа уже текла своим чередом.

До Иды, разливающей горячий напиток, никому не было дела. Сначала она подала чашку сенатору, затем матери и, наконец, отцу. Как ей и сказали. На каждое блюдечко положила кусочек грушевого пирога и несколько кубиков мармелада из айвы.

– А это я сделала сама, синьор Корбино, – сказала Мара, нервно ерзая на стуле.

До сих пор Иде не приходилось видеть подобную почтительность и любезность со стороны родителей.

– Так о чем это мы? – перебил ее отец, отведав немного мармелада.

– Для меня стало настоящей честью принять на себя обязанности министра образования под руководством Бономи[4]. Хорошие были времена…

Корбино скривился, и Иде показалось, что нынешние времена нравятся ему куда меньше и что он, еще недавно бывший министром экономики при Муссолини, теперь относится к правительству весьма скептично. Скука ее мгновенно улетучилась. Этот низенький человечек с залысинами у висков, не замолкавший ни на минуту, вдруг вызвал в ней необъяснимую симпатию.

– Уже долгие годы я чувствую, что нашей науке нужен глоток свежего воздуха. Как оно происходит за рубежом. Нам нужно вкладывать деньги в ядерную энергетику, в квантовую физику. Теперь, когда мы открыли кафедру теоретической физики и привлекли молодого Энрико Ферми, я чувствую, что мы на правильном пути.

Он попробовал пирог и заметил:

– Рим хорош, но как же мне не хватает сицилийских десертов, синьора Мара.

Меж тем адвокат Клементи раскурил трубку и глубоко затянулся, а Корбино продолжал:

– И не только Ферми; нам удалось привлечь несколько молодых талантов, например его друга и однокурсника Франко Разетти. Он прекрасный физик-экспериментатор. И еще двух отличных студентов, Эдоардо Амальди и Эмилио Сегре.

– Сегре? – поинтересовался отец.

– Да. Вы знакомы?

– Нет, извини, я просто не расслышал.

Ида улыбнулась. Перед этим бывшим одноклассником отец превратился в покорного ягненка.

– Сегре и Амальди – многообещающие ученые, они оставили инженерный факультет по моему совету, чтобы посвятить себя физике. Одному двадцать два, второму всего девятнадцать. В общем, у нас в команде увлеченная и активная молодежь. Они самостоятельно освободили комнаты, сдвинули шкафы и витрины, чтобы расчистить место для экспериментов. Даже устроили лабораторию и разыскали нужные книги.

Сенатор повернулся к другу:

– Кстати, а твой сын? На вид сообразительный парень. Он не хотел бы?..

– Фабрицио будет адвокатом, как и его отец.

– Правильно, – поспешил поддержать Корбино. – В общем, завершая тему, я чувствую, что создал место, за которым будущее. В кружке царит отличная атмосфера и все горят жаждой дела. Подумать только, ребята работают с утра до вечера! Не хватает только хорошего библиотекаря. Один у нас уже есть, но он работает в две смены. Вот найдем, и я буду совершенно доволен.

– А вы не думали взять женщину? – вдруг выпалила Ида.

Корбино прищурился и с интересом посмотрел на девушку, словно только что заметил ее присутствие.

– Твоя дочь просто красавица! – обратился он к другу. – Глаза как огромные каштаны! И жених есть?

Ида смущенно покачала головой, а отец с готовностью подхватил тему:

– Пока что я не нашел достойного претендента. Но это только вопрос времени.

– Не сомневаюсь, – ответил профессор и снова обратился к Иде: – А почему ты спрашиваешь меня, рассматриваем ли мы женщин на это место?

– Меня очень заинтересовало все, что вы рассказали. К сожалению, я теперь не смогу стать учителем итальянского и латыни, как мечтала. Понимаете, я обожаю литературу, но с этой реформой…

Корбино фыркнул. По его лицу скользнула тень досады. Ида прониклась еще большим уважением к этому человеку. Она глубоко вдохнула и сразу перешла к делу.

– В общем, могу ли я предложить вам свою кандидатуру?

Адвокат Клементи резко закашлялся. Казалось, его что-то душило. Он поперхнулся табачным дымом и с трудом отдышался. Меж тем мать яростно сверлила Иду взглядом.

Но поскольку Корбино первым взял слово, никто не осмелился его перебить.

– Это было бы прекрасно. Иметь в наших рядах человека с Сицилии, откуда родом и я… Еще одна прекрасная находка. Однако…

– Однако?..

– Согласен ли ваш отец?

Корбино ждал, когда Клементи придет в себя.

Ида сидела, сложив руки на коленях. Она прекрасно знала, что отец не хотел, чтобы она работала. Адвокат Клементи, как и большинство мужчин, был уверен, что восемнадцатилетняя девушка должна думать о семье, а не о том, как бы стать самостоятельной. Она не забыла его лицо, когда год назад он вернулся домой с торжествующим видом и с довольной улыбкой подал ей свежую газету, сложенную пополам. Ида прочла новость: по представлению министра образования Феделе король запретил женщинам преподавать гуманитарные науки в лицеях. Она почувствовала жестокое разочарование. Жгучее разочарование. Но еще неприятнее было видеть, как ее любимый младший брат поддакивал отцу, словно разделял его мнение.

Появление Корбино открывало перед ней новые возможности. И все же Иду не оставляло мучительное предчувствие, что, как только политик выйдет за порог их дома, для нее начнется настоящий ад. Сначала повиснет долгая тишина и родители перестанут ей отвечать, словно не замечая ее, затем станут бросать на нее осуждающие взгляды, наконец, обвинят ее в том, что она не умеет себя вести, то ли дело ее подруга Дора! Потом заговорят о том, что их собственная дочь осмелилась намекнуть человеку такого уровня, как Корбино, что адвокат Клементи не в состоянии содержать семью!

– Разумеется, только в том случае, если отец будет не против, – с готовностью добавила Ида и нежно улыбнулась.

– Честно говоря… Принимая во внимание, сколько там молодых людей, мне не кажется, что это хорошая идея.

Корбино с удивлением посмотрел на него. Замечание задело его за живое.

– За кого ты принимаешь моих учеников? Они замечательные ребята! Я бы никогда не отправил твою дочь в волчье логово. Эти юноши думают только о физике, спорте, велопрогулках да партиях в шахматы! А Ферми вот-вот женится.

Ида задумалась: понимает ли этот человек, как сильно ей хочется уехать из дома и пожить самостоятельно, пусть даже всего несколько часов. И как все внутри нее горит при одной мысли о том, что женщин считают лишь жалким придатком мужчин.

– Ты сделал бы мне большое одолжение. Избавил бы от лишних хлопот, – заключил Корбино.

Ида опустила глаза и тихонько поглядывала на отца, поглаживающего пальцем подбородок. Сможет ли он отказать бывшему министру? Непонятно.

– Орсо, я сделаю исключение только для тебя, – наконец проговорил отец.

Сердце Иды чуть не разорвалось от счастья. Едва Корбино ушел, она полетела в комнату брата, чтобы сообщить ему радостную новость. И, лишь положив руку на дверную ручку, задалась вопросом «А что такое квантовая физика?».

Ида сидела в желтом бархатном кресле и ждала, перебирая длинные жемчужные нити, спадающие на шелковую блузку.

После вечера у посла минуло несколько дней. Дней, в которые Ида только и думала об Этторе, Альберто и о собственном браке, о своей жизни – внешне благополучной, но на самом деле такой уединенной и однообразной.

Если слова, брошенные Джулией, Ида могла разве что просто принять к сведению и не более того, то в случае собственной жизни ее долгом было спасать то, что еще можно было спасти.

Она внимательно понаблюдала за мужем, и сомнения сменились уверенностью. Опоздания, ложь, отсутствующий взгляд, рубашка, пахнущая ландышами, когда он возвращается из клиники.

Раньше, когда он изменял, лучшим лекарством для нее было молчание. Она делала вид, что ничего не происходит. Темная туча проносилась над головой, и оставалось надеяться, что она не обрушится ливнем. И до сего дня, надо признать, непогода всегда сменялась лучами бледного солнца.

Хотя это было непросто, ей нужно было найти в себе силы играть этот спектакль. Ида уже знала, что будет тяжело, больно и утомительно, но другого пути не видела.

Все утро они с доном Паоло напрасно прождали Лючию, перебирая пожертвованные неравнодушными вещи и слушая печальные истории женщин, которым было не на кого опереться. Все это наводило Иду на мысль, что ей повезло, раз у нее есть семья: мать, брат, невестка. И хотя все они жили на Сицилии, а отец умер уже много лет назад, сама мысль о том, что где-то есть надежная гавань, приглушала боль. По крайней мере, если все будет совсем плохо, у нее всегда есть место, где укрыться, как в надежной раковине.

Укрыться?

Ида быстро отогнала эту мысль. Ее семья – Раффаэле. Ничего такого страшного не случилось. Ей просто нужно обрядиться в заботливую супругу и дать понять мужу, как ему повезло, что с ним рядом такая женщина.

Ида решила не идти на открытый конфликт, поскольку, несмотря ни на что, чувствовала: муж все-таки любит ее. В минувшие дни ей много раз приходила на ум пословица, которую постоянно повторяла мать: «В стране слепых одноглазый – уже король».

Воплощением этого и был для нее Раффаэле.

Их брак был не идеален, но все же он был особенным.

Однако стоило расставить все точки над i. Нужно сделать так, чтобы ситуации вроде вечера у посла больше не повторялись. Он не имеет права подвергать ее публичному унижению. Раффаэле обязан ее уважать.

Нервным жестом Ида протянула руку к книгам, лежавшим на столике у кресла, и вытащила «Дом на холме» Чезаре Павезе. Она открыла книгу в том месте, где закончила читать, вытащила позолоченный ножик, которым пользовалась как закладкой, разрезала страницы и погрузилась в мир слов и образов. Прервавшись, она подчеркнула несколько строк: «По сути, я просил о летаргическом сне, о забвении, я хотел быть уверен, что хорошо спрятался. Я просил покоя не для всего мира, а для себя»[5].

– Нравится?

Раффаэле вошел в гостиную, так что Ида подскочила от неожиданности.

– Ты уже здесь? – Ида посмотрела на него. Как всегда, он был элегантно одет: выглаженная и накрахмаленная рубашка, золотые запонки, идеально уложенная борода. Теперь, когда его волосы немного подернулись сединой, в Раффаэле появилось особое очарование, еще недавно ему несвойственное. Любой, увидев его, сказал бы, что он красив или привлекателен, как говорят о каждом, в чьих жестах сквозит уверенность и кто вежлив в обхождении. В последние недели Раффаэле прямо светился счастьем, и теперь причина была ей ясна и глубоко ранила.

Играть. Играть свою роль.

Ида снова взялась за чтение и прибавила:

– Спасибо за подарок. Этот роман такой сильный, он словно отбрасывает меня в прошлое. Кажется, что с войны прошло уже столько времени, что Сопротивление было так давно, – и вот…

– И правда…

В комнате воцарилась долгая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часиков на руке Иды.

– В последнее время мы так мало говорили, я был в своих мыслях. Я даже забыл спросить тебя, как прошел ужин у посла.

Раффаэле всегда подходил издалека.

– Как всегда. Все очень мило. Жена посла весьма огорчилась, что тебя не было.

Ида прикусила язык. Ей нужно быть внимательнее. Не придавать слишком большого значения происходящему. Поэтому она перешла к рассказу о встрече с Джулией Берни.

– Представь, она оставила работу! Как жаль! Она была блестящим ученым! Это была единственная женщина, занимавшаяся атомной физикой, которую я знала лично.

Раффаэле улыбнулся:

– Если не ошибаюсь, прежде она не была тебе симпатична.

Ида отмахнулась, точно прогоняя назойливую муху.

– Это было в прошлой жизни.

– То есть до войны. Мы и не думали, что нам придется пережить такую войну, – Раффаэле закусил губу. – Кстати, о докторе Берни и ее исследованиях: помнишь, как мы боялись, что немцы создадут атомную бомбу?

Война!

Джулия прищурилась. При чем здесь война? Почему Раффаэле не говорит о том, что между ними происходит? Наверное, ей следует настоять, чтобы он объяснился, но вместо этого она ограничилась тем, что сказала:

– Как сейчас помню, ты вошел в эту самую гостиную с газетой в руках, хмурый до невозможности. Первого сентября тридцать девятого. Некоторые даты никогда не забудешь.

– Я тогда только-только прочитал заявление Черчилля. Великобритания вела Европу к войне.

– Говоришь, Черчилль? Мне казалось, что тень войны витала задолго до этого. Сначала гитлеровский аншлюс, потом Судеты, наконец, вступление в Польшу.

Ида положила книгу на столик, стараясь не выдать охватившее ее волнение. Ей не верилось, что они разговаривают о прошлом, вместо того чтобы разобраться с тем, что происходит здесь и сейчас. Но она решила поддержать эту игру. Быть может, если вспомнить о времени, когда они были близки, это чем-то да поможет.

– Знаю, – продолжал Раффаэле. – Но прежде я бы ни за что не поверил, что до этого дойдет. До этого дня я защищался надеждой, что все обойдется.

– Иллюзии дарят надежду.

Казалось, эта фраза прозвучала случайно. Однако двойной ее смысл был слишком очевиден. Оба они понимали, на что намекала Ида. Однако Раффаэле продолжал разговор издалека, стараясь не наступать на опасные участки.

– И потом я рассказал тебе обо всем. Честно говоря, мне не стоило этого делать. Это ведь была профессиональная тайна.

Раффаэле улыбнулся жене.

– Ты просто мне доверял.

Лицо Раффаэле осветилось, он подошел ближе.

– Я всегда тебе доверял, – сказал он мягко. Затем налил в хрустальный фужер бренди и сел в кресло напротив. – Ты единственная, кому я могу доверить все, в ком я совершенно уверен, с кем мои тайны останутся тайнами.

– Я настоящая сицилийка.

Еще не все потеряно.

– Думаю, тогда-то мне и пришла в голову мысль заниматься хирургией.

Оба молча предались воспоминаниям. Раффаэле рассказал ей о том, как его друг-хирург провел тяжелейшую операцию: эмболэктомию легкого. По тем временам это была действительно выдающаяся операция. Пациент был очень близок к президенту США Рузвельту. Через несколько дней после операции врач разговаривал с пациентом. Говорили долго: врач объяснил суть операции и обозначил план дальнейшего восстановления. Затем разговор зашел о прогрессе науки, о том, что всего несколько лет назад о подобной операции и подумать не могли. Потом говорили о бесконечных возможностях применения научных открытий, во зло и во благо. И тогда пациент сообщил ему, что за несколько дней до его операции Рузвельт получил письмо от Эйнштейна. Эйнштейн утверждал, что благодаря энергии, которая высвобождается после распада урана, можно создать невероятно мощные бомбы, способные обратить в пыль не только саму цель, но и всю окружающую территорию.

– Меня тогда поразило, что человек выдал такую важнейшую государственную информацию собственному врачу.

Раффаэле улыбнулся:

– Ты просто еще не знала, какую признательность испытывают люди к хирургу, спасшему их от верной гибели.

– О да, живя с тобой, я это поняла. Кстати, сегодня какой-то пациент прислал тебе шесть ящиков черешни. Я подарила немного нашей консьержке и женщинам из Центра помощи. А из остального попрошу домработницу завтра сварить мармелад.

– Что бы я без тебя делал.

Ида сглотнула. Слова мужа ее приободрили. Они подтверждали, что не все еще потеряно. Война преподала ей этот урок: нужно держаться за то немногое, что имеешь, пока оно есть, и ждать, когда темная полоса останется позади.

– О чем ты думаешь? – спросил Раффаэле, заметив ее задумчивость, и вдруг выпрямился, словно его ударило током.

Ида покачала головой. Этот вопрос мог стать опасной искрой, она это знала, как и он. Ей не хотелось создавать напряжение.

– О Риме. Этторе говорил мне тогда о своих сомнениях насчет пути, на который ступила ядерная физика.

– Думаешь, он понял это раньше Эйнштейна?

– Теперь уже не важно.

– Если он не погиб, бросившись с парохода, как мы думали, – может, он отправился в Германию работать на немцев и поэтому сейчас он в Аргентине.

– Да ладно! Этого не может быть, он не такой.

Раффаэле глотнул бренди, снял галстук и повесил его на подлокотник кресла.

– Что это за кольцо? Кажется, я прежде его не видел.

– Я хранила его долгие годы. Это воспоминание о юности, – ответила Ида и провела пальцем по кольцу.

– Красивое.

Раффаэле снова замолчал, рассматривая стакан, на гранях которого играл свет. Минуты текли, и тишину нарушало лишь дыхание. Казалось, время стало вязким, перегруженным недоговоренностями и тайнами. Наконец Раффаэле посмотрел на часы.

– К сожалению, мне пора идти.

– Уже? Но ты же только что пришел.

Голос выдал ее непритворное удивление.

– Ты же прекрасно знаешь, я работаю не по расписанию.

– Но ты не ночевал в больнице уже много лет. С тех пор, как стал главврачом, – поморщилась она.

– Именно поэтому я и должен идти.

– Я понимаю, – солгала Ида, потому что на самом деле она совсем не понимала, какое может быть срочное дело, если он только что спокойно сидел в кресле и попивал бренди, вспоминая далекое прошлое.

– К ужину не жди. Я буду поздно.

Он поднялся, поцеловал ее в лоб и погладил по голове, перебирая пальцами длинные темные волосы.

Увидев, что он уходит, Ида почувствовала, как сжалось сердце. Конечно, в глубине души она давно понимала, что ее брак не идеален, но ей казалось, что после войны между ними родился особый уговор. Быть вместе и уважать друг друга. И вот всего за неделю он уже дважды нарушил его.

Через какое-то время она встала и выглянула в окно. Раффаэле все еще стоял на тротуаре у машины. Неподвижно.

На мгновение Ида понадеялась, что муж передумает и вернется.

Ей даже захотелось броситься за ним и умолять его остаться.

Но она застыла.

Почему она не может ничего сделать? Почему продолжает ловить крупицы внимания от мужчины, который раз за разом ей изменяет?

Впервые она осознала, что, постоянно давая ей понять, что она для него важнее всех, Раффаэле умудрялся годами навязывать ей свои представления и желания вопреки всякому здравому смыслу. Он с улыбкой говорил о прошлом и напомнил, как сильно ей доверяет. Возрождал в ней надежду, чтобы потом уйти как ни в чем не бывало.

Когда Ида увидела, как Раффаэле заводит машину и уезжает, она, чтобы немного успокоиться, отправилась в свою комнату и снова вытащила фотографию молодых физиков с виа Панисперна.

Прошлое снова предстало перед ней. То были времена, когда она мечтала о блестящем будущем, тогда ей удалось, пусть и единственный раз в жизни, противостоять отцу.

На короткий миг ей даже показалось, что этих лет никогда не было, что она все та же веселая девчонка, какой была в свой первый рабочий день. Стояла зима, и брусчатка покрылась пожухлыми листьями. На Иде было серое пальто, выбранное отцом, чтобы не бросалось в глаза; короткие волнистые волосы кофейного цвета собраны под невзрачным беретом, совсем не похожим на головные уборы, которые она носила теперь. И все же под невзрачное пальто Ида, втайне от отца, надела свое любимое платье ванильного цвета с заниженной талией.

А теперь?

Теперь ей казалось, что она лишь бледная тень самой себя.

Легкий дождь, ладони вспотели от волнения и страха не оправдать ожидания. Ида боялась, что отец окажется прав. В том, что касалось устройства библиотеки, системы ведения каталогов и квантовой физики, она не чувствовала себя достаточно подготовленной.

Она сжала кулаки и глубоко вздохнула.

У входа она увидела двух молодых людей, остановившихся покурить и поговорить с той непринужденностью, которая обычно выдает близких друзей. Один, высокий, в серой рубашке, показался ей незаурядным и элегантным. Быть может, такое впечатление создавали его круглые очки в металлической оправе, овальное лицо с выступающим подбородком или его манера жестикулировать. Смутившись, Ида ограничилась кивком головы, и, к ее удивлению, оба в ответ улыбнулись. Точно послушная ученица в первый день учебы, она прокрутила в голове рассказ Орсо Марио Корбино и поняла, что это, должно быть, экспериментатор Франко Разетти, друг и коллега Ферми, с которым учился в Пизе. Насчет того, кем был второй, предположений не было.

Ида поднялась по ступенькам, дрожа на каждом шагу, но, войдя в институт, почувствовала, что к ней вернулась уверенность, а заодно и желание победить, ведь вызов она бросала самой себе.

Ее уже ждал пожилой библиотекарь: ей предстояло помогать ему и изредка замещать. Его измятый костюм придавал ему неряшливый вид. Он вел себя довольно любезно, объяснил ей, что нужно делать, и все же у Иды сложилось впечатление, что он воспринимает ее как чужую. Старый библиотекарь всеми силами давал ей понять, что это не женская работа.

– Но мы все-таки живем в двадцать восьмом году, – не сдержалась Ида.

Он опустил глаза и, потерев нос указательным пальцем, ответил:

– Что вы хотите сказать?

После долгой неловкой паузы они наконец вошли в библиотеку.

Иду поразили высоченные, уходящие под потолок шкафы, полные книг по математике и физике. Сначала она почувствовала разочарование. Большинство книг было в мягких обложках бежевого или коричневого цвета – тонкие, полные математических формул, тогда как Ида представляла себе толстенные тома с подробными объяснениями, в разноцветных кожаных переплетах. Но когда она бросила взгляд на отдаленную полку, то заметила немало произведений художественной литературы. Благодаря им сразу почувствовала себя как дома. Она провела по ним пальцем, затем посмотрела на большой овальный стол полированного дерева, вокруг которого стояло восемь таких же стульев, и, подняв глаза, приметила две настольные лампы с плафонами из светлого стекла. Они показались ей прекрасными и современными.

Когда Ида закончила осмотр института, страх и неуверенность немного утихли, сменившись любопытством, а когда библиотекарь наконец повел ее в комнату, полную журналов и книг, которые предстояло занести в каталог, она почувствовала, что готова приступить к работе.

Ида устроилась за черной печатной машинкой с белыми клавишами, той самой, которая долгие годы будет сопровождать ее во всех переездах, как добрая подруга. Нерешительно вставила каталожную карточку и старательно напечатала на ней имя автора и название книги.

Через несколько часов она встала передохнуть и с досадой заметила, что перепачкалась чернилами.

В поисках уборной она вышла из читального зала и принялась бродить по пустынным коридорам. На глаза попалась медная табличка «Энрико Ферми. Профессор теоретической физики», которую она уже было собралась прочитать, как вдруг до нее донесся какой-то шум. Она отошла от двери и сделала вид, что разглядывает книжные полки. В ее сторону направлялись двое мужчин. Один из них – тот самый, которого она видела у входа рядом с Разетти, второй – худой молодой человек примерно ее возраста, черноволосый, ростом приблизительно метр семьдесят. В его походке чувствовалась некоторая застенчивость.

Мужчины оживленно беседовали.

– Вот увидишь, оно того стоит. Физика – совсем не то, что инженерия. По крайней мере, та, которой мы занимаемся здесь, – сказал первый.

Юноша молча шел вперед, сжимая в руках шляпу. Их взгляды встретились. Шляпа упала на пол, и Ида инстинктивно наклонилась за ней. Так она оказалась лицом к лицу с молодым человеком. У него были темные умные глаза. Сердце ее бешено забилось, по телу пробежала дрожь. Она сразу поняла, кто перед ней: Этторе Майорана. Не веря своим глазам, Ида улыбнулась, и он робко улыбнулся в ответ.

– Ида Клементи, – чуть слышно пробормотала она. – Мы как-то встречались в Катании, на пикнике у подножия Этны.

Ида прекрасно помнила, что новость о той самой прогулке, на которую было приглашено и семейство Майорана, поразила ее, словно удар молнии. Майорана были из тех семей Катании, что всегда на виду. Они были известны не только и не столько благодаря своей зажиточности, сколько благодаря неординарному мышлению. Вновь вспыхнули воспоминания о переживаниях того дня, о том, как она разговаривала с Этторе, как он был вежлив с ней и внимателен к своей младшей сестре, малышке Марии.

– Конечно, я не забыл.

Легкая улыбка.

– Вот только не ожидал встретить вас здесь.

Этторе взял шляпу из ее рук. Оба не сводили друг с друга глаз. Затем он кивнул и, не добавив ни слова, вошел в кабинет Ферми, оставив дверь открытой.

Иде представилась заманчивая возможность удовлетворить свое желание познакомиться с этим новым миром. Она приподнялась на цыпочки и заглянула внутрь. В кабинете стояли письменный стол, вешалка, на стене висела доска, исписанная формулами и расчетами, у стены – теннисная ракетка.

– Амальди сообщил мне, что вы уже знакомы, – сказал профессор, и внимание Иды обратилось на группу мужчин.

Ферми указал на юношу, который быстро прошел мимо нее в кабинет. У него был самоуверенный вид, пухлые губы.

– Франко Разетти, наш экспериментатор и лаборант, – представил профессор, указывая на высокого стройного мужчину. После небольшой паузы добавил: – Сегре рассказал мне, что вы сильный математик, любите точные расчеты и интересуетесь теоретическими исследованиями. Как вам уже известно, наши исследования идут в разных направлениях. Мы не только занимаемся спектроскопией, но и работаем над статистической моделью атома. Если угодно, я могу показать вам труды на эту тему.

С этими словами профессор указал на стопку бумаг на столе.

Майорана что-то спросил. Что именно, Ида не расслышала, но увидела, что Ферми взял какой-то чертеж или то, что ей показалось таковым.

– Изучение атомов требует организованности, упорства и определенной доли интуиции. – Он передал листок Майоране.

На этом, испугавшись, что ее заметят, Ида ретировалась в библиотеку.

На следующее утро она уже была в читальном зале, когда увидела Этторе, уверенно шагавшего прямо в кабинет Ферми. Ида направилась за ним. Она слышала, как он попросил вновь взглянуть на чертеж и через несколько секунд вынул сложенный вдвое лист с какими-то расчетами.

– Здесь все верно, – только и сказал он и вышел.

Ида замерла от изумления. Этот двадцатилетний юноша решил бросить вызов самому Ферми? Этот зеленый юнец думал найти ошибку в его расчетах?

Девушка молча направилась в библиотеку, но, прежде чем уйти, Майорана остановился, обернулся и улыбнулся Иде.

Эта улыбка стала ее первой маленькой победой.

Ида вздохнула. Она и не подозревала, что благодаря этой работе ей удастся не только узнать о квантовой физике, но и научиться мечтать, не бояться бросать вызов устоям. Понять, что для тех, кто умеет преодолевать себя, нет ничего невозможного. Тогда она и не представляла, что именно там встретит Альберто и узнает, что такое настоящая любовь.

Как же я изменилась с тех пор.

Склонилась, точно увядший цветок, даже не осознавая, что закрылась в самой себе. В юности она бы ни за что не потерпела унылого бездействия ради заурядной стабильности. Лишь изредка какое-то экстраординарное событие пробуждало в ней ту смелую девушку из тридцатых, как, например, случилось в годы войны, когда она за рулем грузовика мчалась по улицам Турина в поисках раненых.

Ида вернулась на кухню и посмотрела на готовый ужин. Поковыряла вилкой тушеные овощи. Даже холодное, блюдо было вкусным. Она тушила их несколько часов, уверенная, что хороший ужин, бокал доброго вина и терпение сделают свое дело и хоть немного сблизят их с мужем. Но она ошибалась.

Не было никаких сомнений в том, куда он направился. Раффаэле Браски никогда бы не переступил порог больницы без галстука, который, позабытый, так и остался висеть на бархатном подлокотнике.

Ида выключила свет и вернулась в свою комнату.

Она попробовала уснуть, но лишь вертелась под одеялом. На правый бок, на левый.

В голове мелькнуло: не позвонить ли матери, на Сицилию? Отвлечься. Но она отбросила эту мысль. На нее обрушится лавина вопросов, вплоть до того, что придется отчитываться, что она ела.

Обратиться к брату? Да, он сильно привязан к ней, но он все-таки мужчина и всегда пытается оправдать поступки Раффаэле.

Смирившись, Ида принялась разглядывать белый потолок и размышлять о противоречиях собственной натуры: с одной стороны, она способна биться за то, во что верит, готова к переменам и упорна в желании выйти за рамки, принятые в ее семье; с другой – потерпев разочарование в любви, она даже не может отстоять свои границы и внушить уважение к себе. Иногда ей даже удается кому-то помочь, вот только не себе.

Мысли о волонтерской работе в Центре немного утешали. Центр был единственным местом, где она не чувствовала себя такой одинокой. Но облегчение пришло ненадолго. Беспокойство только усилилось и нарастало, точно пламя, раздуваемое ветром. Вопрос, вертевшийся в голове в последнее время, снова вытеснил все прочие мысли: что она представляет собой без Раффаэле?

Ответа у нее не было, но впервые Ида ощутила, как в ней постепенно растет новое, прежде незнакомое чувство. Более сильное, чем страх одиночества, такое, перед которым меркнут ревность и злость. Чувство негодования.

Время тянулось медленно, выводя Иду из себя, пока наконец не послышался звук открываемой двери.

Ида подскочила с постели и побежала в прихожую, завернувшись в шелковый халат.

Раффаэле стоял перед ней, держа пиджак в руке.

– Мне нужно с тобой поговорить, – выпалила Ида, сама не зная зачем.

Размышления о работе в Центре помощи и о прежней себе подтолкнули ее на эту зыбкую дорогу, отнюдь не ту, по которой она собиралась идти. В ней заговорил инстинкт, а не разум.

– Ида, я устал. Давай отложим до завтра.

Ида не отводила взгляд, но и черные пытливые глаза мужа решительно смотрели на нее.

В восемнадцать лет она смогла пойти против воли отца, теперь сможет противостоять и мужу. По крайней мере, так ей казалось.

Раффаэле вздохнул и аккуратно повесил пиджак. Словно лишняя складка на одежде беспокоила его сейчас сильнее всего.

– А я хочу поговорить сейчас, – перешла в наступление Ида.

– Наверно, ты права. Время пришло. Откладывать больше нет смысла.

Впервые он говорил с ней таким равнодушным, холодным тоном. Словно готовясь полоснуть острым скальпелем по ее плоти.

Ида отвернулась. Она больше не могла на него смотреть. Сказанного было вполне достаточно. Нескольких слов хватило, чтобы она поняла: приговор окончательный. Ида уже раскаивалась в своем смелом порыве, но сказанного не вернешь. И все же она не думала, что эта стрела поразит ее в самое сердце.

Муж рассказал ей об Аделе. Ему не хотелось, чтобы так вышло, но случилось так, как случилось, и самое главное, что ей нужно знать, – что Аделе ждет ребенка. Его ребенка.

– Она беременна? – спросила Ида, невольно прижав руку к животу. Может, она не так поняла? Ей хотелось верить, что она просто не расслышала. Но Раффаэле утверждающе кивнул. Однако самым жестоким ударом стала робкая, невольно промелькнувшая на его губах улыбка, которую он старался сдержать.

– Ты рад?

– Не стану отрицать.

Все это казалось страшным сном. Муж не пытался лгать, оправдываться.

– Ты рад, что у тебя будет ребенок от другой женщины? – в ужасе повторяла Ида в безумной надежде услышать какой-то другой ответ.

Меж тем Раффаэле взял себя в руки, и на его лицо вновь легла непроницаемая маска.

– И давно это случилось?

– Довольно давно. Ребенок родится в начале сентября.

Ида прикрыла глаза и почувствовала, как подступили слезы, но сумела сдержаться и только молча сглотнула.

– А какая роль во всем этом отводится мне? – наконец проговорила она и, не дожидаясь ответа, побежала укрыться в своей комнате.

Ей еще предстояло осознать, что происходит. Разум не хотел принимать сказанное мужем. Ида отрицала саму мысль об этом. Потому что это было несправедливо.

Оказавшись у себя, она закрылась на ключ и упала на пол. Закрыла лицо ладонями.

Она чувствовала, как негодование переполняет ее еще сильнее, чем прежде. Казалось, оно подоспело, чтобы спасти ее.

Немного придя в себя, Ида почувствовала, что слишком крепко, до боли, стиснула кулаки и что ей хочется кричать во весь голос.

Ей хотелось разодрать себя в кровь, лишь бы хоть как-то забыть о боли, охватившей ее в эту минуту.

Шаги. Тишина. Муж вошел в уборную. Она на носочках подошла к двери. Из коридора было слышно, как струя мочи ударила в унитаз.

Иду передернуло.

Долгие годы ей приходилось слышать этот звук ежедневно. Так откуда же взялось неприятное чувство, разраставшееся в ней, делавшее это легкое журчание невыносимым?

Она прижала руки к ушам, чтобы отвратительный звук перестал отдаваться в голове, напоминая об их притворной близости. Меж тем Ида почувствовала, как внутри ожила давно позабытая боль, которая долгие годы таилась в душе, и поняла, что за это время просто привыкла ощущать ее тяжесть.

О да, она просто привыкла. Но теперь этот звук пробудил ее.

По правде говоря, Иду даже поразило, что совершенно простое и обыденное действие может приобрести столь символичный смысл; ей на миг показалось, что она превратилась в персонажа из текстов Пиранделло. Вроде Беллуки из новеллы «Свисток поезда», когда этот скромный, последовательный человек вдруг ни с того ни с сего взрывается и заявляет начальнику, что слышал «свисток поезда». Его объявляют сумасшедшим, так что бедный Беллука даже оказывается в сумасшедшем доме. И лишь один-единственный сосед понимает, что этот самый свисток поезда вырвал Белукку из комы, из жизни, которую нельзя было назвать таковой. Из ловушки.

И это самое журчание, раздавшееся из уборной, стало таким же свистком.

Ида задержала дыхание.

Грусть в одно мгновение улетучилась, сменившись злостью. Если до сих пор она только и думала о том, как бы спасти свой брак, цеплялась за малейшее проявление внимания со стороны Раффаэле, то теперь поражалась самой себе и, не в силах сдерживать негодования, думала о том, что ей стоит уйти. Пусть даже придется вернуться к матери. На Сицилию, где растут прекрасные желтые лимоны, к подножию заснеженной Этны. И все же это могло быть только временным решением проблемы. Недаром Ида работала волонтером – она прекрасно понимала, что в Италии женщина не может вот так просто уйти от мужа. Во Франции или в Германии супруги могут просто развестись, там она могла бы снова стать Идой Клементи, начать все заново. Но не в Италии. Здесь положено молчать и вечно оставаться Браски.

Она помедлила в нерешительности.

Но затем перед ней вновь возник образ прежней себя, о которой напомнила ей Джулия. Ида почувствовала, что нужно действовать. Она больше не может оставаться в этом доме.

Не может и не хочет.

И все же ей следует быть осторожной.

Нужно проявить терпение.

Еще раз.

Последний.

Ида отправилась в свою комнату и стала ждать, когда Раффаэле уйдет из дома.

Только тогда она принялась за дело.

Вытащила из шкафа огромный чемодан. Открыла ящики и аккуратно вынула лишь самое необходимое. Когда все было готово, достала коробку, которую держала наверху, вытащила фотографии, хранившиеся там много лет, и сунула их в сумочку.

Прежде чем уйти, Ида поглядела по сторонам. Она знала, что ей будет не хватать дома, но другого выбора у нее не было.

Она положила обручальное кольцо на столик в прихожей и закрыла за собой дверь.

Через несколько часов Ида сидела в купе первого класса и смотрела в окно вагона на быстро проносящуюся мимо освещенную солнцем равнину, меняющую цвета и формы. Затем равнина сменилась высокими зелеными холмами.

Она куталась в легкий сатиновый палантин синего цвета, от которого пахло амброй, и представляла себе, как удивится Раффаэле, вернувшись домой. Зная его педантизм и любовь к порядку, Ида была уверена, что муж рассчитывает найти ее дома за накрытым столом, застеленным расшитой льняной скатертью, ожидающей его с готовым ужином. Как оно и было каждый вечер все эти годы. Но теперь он найдет дома только черешню. Много черешни.

Она хорошо его знала и почти не сомневалась, что он станет ее искать. Сначала у соседки, потом у брата. Но Ида никому ничего не сказала. Лишь дону Паоло и одной знакомой из Центра. Этим двоим она доверяла как себе. Они понимали, что если женщина просит о чем-то молчать, на это есть серьезные причины.

Мысль о том, что муж станет волноваться, была приятна. В ней ощущались сладкий вкус мести и некоторое удовлетворение.

Убаюканная качкой, уставшая, Ида предалась своим мыслям и утешалась тем, что скоро окажется рядом с матерью и братом. Они были ее единственным убежищем, пусть хрупким, но у Лючии и многих других женщин не было и такого.

Как нет и сейчас.

Стоял воскресный день, они совсем недавно вернулись из церкви.

Ида была расстроена. Она только что сняла верхнее платье и теперь смотрела в окно на голубое небо, которое точно звало ее выйти на улицу, но Ида знала, что ей нужно помочь матери накрыть на стол, и к тому же понимала, что ей не позволят выйти одной.

– Мы с Фабрицио выйдем прогуляться.

Слова отца всколыхнули в ней надежду.

– В воздухе уже веет весной, – добавил он, – нам будет полезно пройтись.

С этими словами он положил руку на плечо сына.

– Вы скоро вернетесь? – удивленно спросила Мара. – Не хотелось бы, чтобы ужин…

Адвокат поднял руку, перебивая жену. Мать моментально замолчала.

– Можно с вами? – не смогла удержаться Ида.

– Вы с матерью должны оставаться дома, чтобы все было готово к нашему возвращению.

– Но все и так готово! Мама уже наготовила всего со вчерашнего вечера. А на стол я накрою, когда вернусь. Честное слово.

– Я сказал «нет».

– Но почему?

– Потому что я так сказал, – нахмурился адвокат.

– Но я вам не помешаю. Я просто пройдусь с вами, куплю конфет и сразу вернусь, – продолжала Ида, не дождавшись никаких объяснений.

Отец с трубкой в зубах угрожающе направился к ней. Он вытащил трубку изо рта двумя пальцами и, тыча ею чуть ли не в лицо Иде, бросил:

– А тебе… Тебе нужно преподать урок послушания.

Он ухватил ее за рукав левой рукой и грубо дернул. Ида потеряла равновесие, но устояла на ногах. Раздался треск рвущейся ткани. Ее голубая блузка разошлась на рукаве.

Ида попятилась назад, меж тем как лицо отца исказилось от гнева.

– Тебе мало того, что ты нанялась на работу? Ты выставила меня на посмешище перед добрым другом! Ты вытянула у меня согласие против воли. Разве я мог отказать самому Корбино? Неблагодарная! Вот кто ты. А теперь ты еще смеешь мне перечить?!

Фабрицио застыл на месте. Он не шевелился, лишь открывал и снова закрывал рот. Ида почувствовала, что он хочет вмешаться, хочет защитить ее, но с сожалением отметила, что брат так и не осмелился вымолвить ни слова. Тогда Ида решила не сдаваться и отстаивать себя сама:

– Разве я не твоя дочь? Что я такого спросила? Просто хотела пройтись по улице до киоска.

Ида прекрасно понимала, что ей лучше молчать и подождать, когда буря пройдет, но чувство несправедливости пересилило. Ей хотелось доказать свою правоту, поэтому она с вызовом добавила:

– Ну и ладно, я пройдусь с мамой!

Мать отрицательно покачала головой, давая понять, что Иде лучше замолчать.

– Ида, дорогая…

– А ты замолчи, твоего мнения я не спрашивал! – набросился он на жену. – Я разговариваю с твоей дочерью.

Мара покорно потупила взгляд, но Ида смотрела отцу прямо в глаза, несмотря на то что его рука уже зависла в воздухе, готовая влепить ей пощечину.

Щека запылала, но от унижения было гораздо больнее.

– Чтобы к моему возвращению все было накрыто, – отчеканил отец. И с заметным раздражением добавил: – Идем, Фабрицио!

Едва они вышли, Мара подбежала к дочери и тихо сказала:

– Ида, не надо так. Он твой отец. Ты должна его слушать. Он ведь может заболеть. Ему нельзя так нервничать.

– Я? – не веря своим ушам, выпалила Ида. – Я? Слушать? Я просто попросила пройтись до киоска.

– Я знаю. Но то, что ты поступила на работу, выбило его из колеи. Такой уж он человек. Тут ничего не поделаешь.

Через несколько часов дверь отворилась. Ида посмотрела на часы. Было уже два. Они с матерью сидели за обеденным столом и ждали.

Мара разогревала обед несколько раз, боясь, что муж вернется, а еда будет холодной.

Адвокат снял пиджак, глубоко затянулся трубкой и внимательно осмотрелся вокруг. Иде показалось, что он ищет, к чему бы придраться. Но, так ничего и не приметив, отец лишь бросил на дочь сердитый, раздосадованный взгляд.

За столом никто не проронил ни слова.

Никто не хотел проронить хоть слово.

Было ясно, что любое слово станет причиной новой вспышки. Мара лишь подавала блюда, а Ида убирала со стола.

Обе старались двигаться как можно тише, буквально на цыпочках.

Окончив обед и съев несколько фруктов, отец бросил: «Пойду отдохну» – и вышел из комнаты.

Все с облегчением выдохнули.

Фабрицио подошел к сестре и улыбнулся.

– Я не мог ничего поделать, – извинился он, – однако кое-что все же сделал.

Осторожно, убедившись, что отец уже не вернется, он вытащил из кармана пиджака пакетик с клубничными карамельками.

– Твои любимые.

Ида улыбнулась.

Слава Богу, что у нее есть брат. Никто не понимал ее так, как он.

С мыслями о брате, которые не раз служили Иде поддержкой, она провалилась в глубокий сон.

Когда она открыла глаза, купе все еще пустовало. Ида вытянула руки вперед, чтобы размяться; затем встала. Спина ныла. Прошло еще немного времени, прежде чем большая белая табличка с черными буквами возвестила о прибытии поезда на вокзал Термини.

Первая веха ее маршрута.

Колеса заскрежетали, и поезд замедлился, погрузившись в облако дыма. Через несколько минут он остановился, и двери открылись. Ида спрыгнула вниз, быстрым шагом прошла по платформе и сдала чемодан в пункт хранения багажа. Не теряя времени, она вызвала такси, и, пока машина неслась по Риму, верхушки пушистых пиний напомнили Иде о юности и о несчастной любви. Ида не была в столице уже много лет. Слишком много лет. Это было сознательное решение. Каждый раз, когда представлялся случай поехать в столицу, она находила причину, чтобы отказаться, или предлагала другое место. Рим был для нее волшебным, но в то же время пугающим местом.

Одним из призраков, которого предстояло победить.

Первым делом она отправилась на виа Фламиния, чтобы проверить, нет ли там каких-то ниточек, ведущих к Альберто.

Время оставило на фасаде здания заметные следы. Стены выглядели обветшавшими и выцветшими. С колотящимся сердцем Ида вошла в открытую дверь и поднялась по мраморной лестнице, окаймленной коваными перилами в стиле модерн. Добравшись до площадки, задержала дыхание и постучала в дверь старым медным молотком. Дверь открыли, но она ожидала увидеть совсем другое лицо. Ида с разочарованием обнаружила, что в доме живут незнакомцы, которым ничего не известно о прежних владельцах.

Тогда она направилась на виа Панисперна. У лестницы на виа Маньянаполи отпустила такси и пошла пешком. Ей предстояло долго идти по улице вверх, до самого Института.

Взгляд ее обратился к домам с ровными фасадами и высокой стене красного кирпича, увитой плющом.

Казалось, время остановилось.

Она дошла до места, где дорога расширялась; вокруг было тихо. Ида осмотрела серую калитку слева. Шагнув внутрь, пошла по тропинке, шаг за шагом невольно ускоряясь. Потом ей открылось внушительное двухэтажное здание. Распахнутые окна и снующие взад-вперед люди. Она и сама толком не знала, почему пришла сюда. Быть может, потому, что, когда нас постигает разочарование, нам хочется вспомнить о том, какими мы были когда-то, и прикоснуться к золотым облакам прошлого.

Ида открыла внушительную дверь темного дерева и поднялась на второй этаж.

Ее охватило чувство неловкости.

Теперь она никого тут не знала. Лишь табличка выдавала, что Амальди все еще здесь. Поэтому она спросила у молодого человека – по всей видимости, аспиранта, – где найти профессора, но в ответ услышала, что он уехал на конференцию в другой город.

Ида продолжила свой путь.

Перед ней, точно шестнадцать лет назад, возник круглый фонтан светлого камня, в котором стояла зеленоватая вода и плавали золотые рыбки.

От одного вида этого места ей стало теплее.

Этторе, где же ты?

Ида улыбнулась. В памяти ясно вырисовалось точеное лицо Майораны.

Майорана стоял на верхней ступеньке мраморной лестницы клариссинского монастыря, облокотившись на колонну. Его серый пиджак был слегка помят. У ног – кожаный портфель. Поначалу Иде показалось, что он разглядывает дворик со статуей святой Бриджиды, но очень скоро она поняла, что ошибается. Этторе курил, а взгляд его распахнутых глаз был устремлен в пустоту. Затем он очнулся, засунул руку в карман пиджака и вытащил ручку. Зажав сигарету губами, принялся быстро выводить формулы прямо на пачке. Наконец его губы тронула легкая улыбка.

Что, если я его потревожу?

Она отогнала пришедшую в голову мысль. Уже несколько месяцев Ида наблюдала за этим юношей с красивым овалом лица и напомаженными волосами и успела понять, что ему не нравилось, когда его отвлекали.

Меж тем Этторе обернулся и помахал ей рукой, а затем поднял портфель.

Почему бы не попытаться?

Пока Этторе спускался по лестнице, Ида двинулась к нему навстречу.

– Синьор Майорана, мне кажется, с тех пор как я здесь работаю, я впервые вижу вас на улице.

Но уже на этой фразе Ида поняла, что перед этим человеком чувствует какую-то неловкость. Должно быть, виной тому была его замкнутость, резко контрастирующая с его пытливыми и живыми глазами.

– Вы мало меня знаете, синьорина Клементи. Я люблю природу. Я часто бываю во дворике, курю и размышляю. Самые лучшие минуты – те, в которые ты ничего не делал, не так ли? Я имею в виду, не делал ничего существенного, а просто размышлял, пытался понять, проводил расчеты. Вот посмотрите, что я сегодня набросал, пока вроде бы ничего не делал.

С этими словами он вытащил из кармана пачку «Македонии», плотно исписанную формулами.

Ида закусила губы.

– Можно посмотреть?

Она взяла пачку и неуверенно повертела в руке. Этторе подхватил ее и перевернул. Затем, заметно развеселившись, добавил:

– Если читать вверх ногами, то понять еще сложнее.

Ида покраснела как помидор, но только пожала плечами. Все еще не выпуская пачку из рук, Этторе спросил:

– Вы тоже идете на пьяцца Венеция?

– Да, как всегда.

– Тогда нам по пути.

Они пошли рядом, не говоря ни слова. Ида сжалась, смутившись, и стиснула сумочку в руке. Этторе забрал у нее сигареты и продолжил разглядывать свои формулы. Мотоцикл прогремел по булыжной мостовой, ревя глушителем. Он с усилием карабкался вверх по улице, с трудом выдерживая вес водителя и девушки, устроившейся позади него и свесившей ноги на левую сторону. При каждом содрогании мотоцикла она отчаянно верещала. Этторе недовольно покачал головой, вытащил сигарету, а пачку убрал в карман.

Ида давно уже ждала случая, чтобы поближе с ним познакомиться.

– Вам нравится в институте?

– Пожалуй. Уж точно больше, чем заниматься инженерным делом.

Он закурил и глубоко затянулся, из его пухлых губ медленно скользила тонкая дымка.

– Больше, чем быть инженером? – повторила она. – Отчего же?

– В последнее время лекции на факультете стали невыносимо скучны. Основное время уделялось практике, мы просто впустую тратили силы, зубря бесполезные понятия. Мне представляется, что наука должна идти по другому пути. Я бесконечно далек от эмпирики. Возможно, именно поэтому не умею сходиться с людьми. Говоря «с людьми», я подразумеваю всех без исключения.

– Должно быть, на это есть причина?

– Весь подлунный мир меня невыносимо раздражает или наводит скуку. А все люди существуют в подлунном мире. Пока не доказано обратное.

– Вы меня разыгрываете?

– Нисколько.

– Стало быть, вас можно назвать мизантропом.

– Все немного сложнее. Но пока остановимся на этом определении.

– И у вас нет друзей?

– Отчего же, есть. Мой бывший коллега по институту Альберто Гварнери. Он, несмотря на любовь к практическим занятиями, достаточно умен и ни разу не предложил ничего такого, что меня раздражает. Порой он пытается вытащить меня на прогулку, но это вполне сносно. Как я уже говорил, я люблю природу. Кроме того, я дружу с Гастоном Пике и Джованнино Джентиле. Но они не такие, как все. Нас роднит любовь к физике. А вам она близка?

– Физика? Или мизантропия? – пошутила Ида, но тут же осеклась, когда услышала, как собеседник неожиданно резко ответил:

– Разумеется, мизантропия. Я уже вижу, что с физикой у вас так себе.

Но, произнося последние слова, Этторе уже улыбался.

– На самом деле физика мне интересна, – обиженно заметила Ида, – но я куда больше предпочитаю литературу.

– И как же вы оказались в библиотеке Института физики? Не лучше ли было устроиться на филфак?

Ида сжала губы. Ей вовсе не хотелось откровенничать ни о Корбино, ни об отце.

– С чего-то же нужно начинать.

– Понимаю, – он снова выпустил дым. – Я тоже люблю читать. И особенно люблю философию.

– Правда?

В беседе о Ницше и Шопенгауэре время пролетело незаметно.

– Мой брат Сальваторе обожает Федора Достоевского и Льва Толстого, – продолжал Этторе. Ида заглянула ему в глаза, завороженная. Она обожала русскую литературу, и особенно Раскольникова, его история поразила ее до глубины души. Он думал, что достаточно силен, что может все что угодно, даже совершить преступление и выйти сухим из воды, а меж тем захлебнулся в чувстве вины.

Этторе улыбнулся.

– Синьорина Клементи, знаете, а мне нравится беседовать с вами о литературе. Пожалуй, даже больше, чем с братом. Раз уж мы так сошлись, предлагаю перейти на «ты», если вы не находите это зазорным.

Ида кивнула, охваченная внезапным порывом радости. Оказавшись на самом верху, они вышли к площади Маньянаполи, и девушка резко остановилась перед молочным магазином.

– Понимаю, что вас… то есть тебя… не особенно интересует практическая сторона бытия, но мне… нужно купить молока. – Она прикусила губу. – Не хочешь выпить молочный коктейль?

Вот так за бокалом взбитых сахарных сливок завязалась весьма непредвиденная дружба.

Ида остановилась прямо перед вывеской. Позолоченные буквы на голубом фоне сильно потускнели, и когда она перешагнула порог, сразу обнаружила, что старый длинный прилавок сменился более современным. Большая медная касса с замысловатым узором тоже исчезла, а на ее месте стояла другая, серая, поменьше. Но столик, тот самый, за которым они сидели каждый раз, был все еще здесь. Ида провела пальцем по деревянной поверхности и улыбнулась.

Быть может, ты все еще жив.

Может быть, Альберто с тобой.

Сердце ее бешено забилось, чего не случалось долгие годы.

Пока Ида разглядывала стол, она почувствовала, как же ей не хватает той, прежней жизни.

Но в Риме ей больше нечего делать. Пора ехать дальше, на Сицилию, к семье. Других вариантов у нее пока не было.

Забрав свои чемоданы из камеры хранения, она прошла на седьмую платформу. В поезде, по длинному коридору, обитому темным деревом, дошла до своего купе. Устроила чемодан на верхней полке и, когда поезд тронулся, выглянула в окно. Длинный дымовой след летел за паровозом, и мысли ее текли свободно и печально.

Наконец, резко потянув раму вверх, Ида закрыла окно, вернулась на место и погрузилась в чтение. Когда опомнилась, они уже были на вокзале Таормина. В купе вошла укутанная в черный платок женщина неопределенного возраста с многочисленными тюками. За ней шла девочка. Черты лица матери все еще казались юными, однако волосы уже были подернуты сединой.

Ида заметила, как женщина улыбнулась девчонке с кривыми хвостиками и недостающими зубами, и ее кольнула зависть. Какой была бы ее жизнь, если бы рядом с ней было существо, о котором нужно заботиться? Долгие годы она надеялась забеременеть, но, поняв, что этого не случится, научилась не принимать близко к сердцу сочувственные взгляды, которые бросали на нее знакомые, когда узнавали, что детей у нее по-прежнему нет. И даже не обижалась на неизбежно повторяющиеся вопросы: «Как, до сих пор?» Словно это был ее собственный выбор, а не злополучная судьба. Словно женщина ничего собой не представляет, раз у нее нет детей. И все же с тех пор, как она узнала, что у Раффаэле будет ребенок, в ней что-то изменилось.

Женщина улыбнулась Иде, погрузившейся в свои мысли. Ида ответила такой же улыбкой, стараясь не выдать горечи.

Чтобы немного отвлечься, она снова поглядела в окно и долго смотрела, как перед ней проносились устремленные к небу вершины серых скал Ачи Трецца, окрашенные в это время в розоватые оттенки, и поняла, что ее короткое бегство подходит к концу.

Она понимала, что вернуться домой будет непросто. Когда живешь на острове, кажется, что время там почти остановилось. Ида уже давно чувствовала, что знакомые матери смотрели на нее как на «уехавшую», «северянку». Она уже слышала, как будут перешептываться кумушки, едва ее завидев и надеясь, что она не расслышит: «Жена доктора снова осталась одна».

Но, как это часто бывало и в Турине, Иде придется делать вид, что она ничего не заметила и не расслышала.

Это будет нелегко, ведь Катания не Турин.

Когда поезд остановился на вокзале, она вышла и почувствовала влажный жаркий воздух, от которого одежда сразу же прилипла к телу. Она уже и забыла, что на Сицилии лето наступает гораздо раньше.

Ида глубоко вдохнула солоноватый запах моря, но ее внимание тут же обратилось к толпе людей, собравшихся на вокзале, чтобы встретить родных. Мужчины в пиджаках и галстуках, со шляпами в руках, рабочие в залатанных рубашках, с загоревшими на солнце лицами, галдящие дети, раздраженные, усталые матери, девушка с большим красным бантом в волосах, юноша, со скучающим видом жующий яблоко… Взгляд Иды скользил с одного на другого, не зная, за кого зацепиться. Она чувствовала себя потерянной. Когда к ней подошел носильщик, довольный, что высмотрел-таки кого-то, кому он точно пригодится, Ида не колеблясь обратилась к нему. Она достала из кошелька большую, сложенную вдвое банкноту и протянула мужчине.

– Не будете ли вы так любезны отнести мой багаж к троллейбусной остановке?

Мужчина взял деньги и молча стал пробираться сквозь толпу к большой круглой площади, на краю которой располагался серый фонтан с изображением сцены похищения Прозерпины.

Очутившись в троллейбусе, Ида уселась на деревянную скамью, зажав сумку в руках, и стала рассматривать высокие дымоходы из красного камня, меж тем как в воздухе чувствовался резкий и неприятный запах серы, которая после добычи доставлялась сюда для очистки от примесей.

Ида была потрясена тем, какой поворот произошел в ее судьбе, но в то же время была довольна, что первая часть путешествия прошла благополучно. Теперь оставалось только пережить разговор с матерью и братом и выдержать прием родной земли.

Троллейбус шел в сторону пьяцца дель Дуомо, и, когда они оказались на виа Витторио Эмануэле, перед Идой промелькнул дом брата.

– Я сойду здесь, – кивнула она водителю.

Вытащить из троллейбуса огромный чемодан оказалось не так просто, но тут ей на помощь пришел элегантный мужчина в красивом жилете. Ида улыбнулась. Именно этого, среди прочего, ей так не хватало на севере – приятного чувства, что всегда найдется кто-то готовый помочь.

Вскоре она оказалась перед дверью темного дерева.

Позвонила.

Со второго этажа выглянула невестка.

Она помахала ей рукой.

– Ида! – закричала Флора. – Что ты здесь делаешь? Ты не представляешь, как мы о тебе волновались!

Когда они оказались лицом к лицу, невестка крепко обняла Иду и с готовностью расцеловала. Похоже, выгонять ее никто не собирался.

– Что случилось? Ты так внезапно исчезла! Раффаэле обзвонился. Даже не знаю, сколько раз звонил. А твой брат… Как мы волновались! Давай проходи, поешь. Главное, что с тобой все в порядке. – Меж тем в ее голосе все же чувствовался легкий упрек. – У нас гости. Они ничего не знают. Имей в виду, – и она поднесла палец к губам. – Помалкивай.

Флора не могла скрыть своих переживаний. И Ида прекрасно понимала, в чем дело. Даже если невестка была рада, что с ней все хорошо, она боялась, что из-за ее неожиданного приезда в такой час, да еще с чемоданом, поползут слухи.

– Я не люблю, когда много людей. Ты же знаешь…

Лицо невестки приняло серьезное выражение.

– Понимаю. Но теперь ты здесь, и, кроме того…

– Что?

– Если ты ушла в связи с тем, о чем я думаю, ничего не поделаешь. Тебе придется смириться, – заключила она и, указав на чемодан, добавила: – Оставь у входа. Фабрицио им займется.

Ее решительный тон звучал почти как приказ.

Вот именно, Флора. Что подумают люди?

Ида хотела съязвить, но передумала и раскаялась в своем намерении. Флора всегда была с ней любезна. Просто у нее другой образ мыслей, другая жизнь. Иде подумалось, что ей никогда бы даже не пришло в голову пересечь Мессинский пролив. Она это понимала, потому что с рождения знала – остров есть остров. На этом клочке земли, расстеленном платком посреди моря, время едва ползло и все сохранялось неизменным. Никаких перемен здесь не любили. Кроме того, жизнь научила Иду еще кое-чему. Каждая беда переживается исключительно в одиночку, и те, кого она не касается, конечно, могут себе представить твое горе, но оно все равно не тронет их до глубины души.

Флора схватилась за перила, чтобы отдышаться, и добавила:

– Как-никак Раффаэле твой муж, и ты можешь позволить себе все, что пожелаешь. О прочем и думать не стоит. – Из-за одышки ей пришлось остановиться, и она прижала руку к полной груди. – Ты синьора Браски и ею останешься. Смотри на это с другой стороны. У той никогда не будет никакого статуса, ей придется лишь подбирать крошки с твоего стола.

– Крошки? Ты что, серьезно? – заметила Ида, крутя на пальце тройное переплетенное кольцо.

– Воспринимай это как очередное развлечение, как оно было всегда. Даже если это нечто большее, раз уж ты одна отправилась на Сицилию, ей все равно никогда не стать его женой. – Невестка остановилась и, задрав вверх подбородок, щелкнула языком. – Или ты собиралась всю жизнь прожить старой девой и расставлять книжки?

– Мне нравилась моя работа.

Флора покачала головой, взяла Иду за руку и потянула ее вверх по лестнице на второй этаж.

– Когда-нибудь ты мне расскажешь, почему ты думаешь, что женщина вечно должна вести себя как мужик.

Ида опустила глаза и остановилась перед дверью. Из комнаты доносился чей-то смех, Флора кивнула в сторону двери, и Ида молча двинулась за ней.

Сердце ее бешено стучало. Грусть и злость отчаянно боролись в ней, сменяя друг друга. Если бы только Флора знала всю правду, то поняла бы, какое чувство потерянности охватило Иду. Поняла бы, что такое эта постоянная боль, от которой некуда деться, сопровождающая тебя с утра до вечера, высасывающая из тебя все силы. Но ни ей, ни матери, ни брату пока не нужно знать, что Раффаэле станет отцом. Иде хотелось, чтобы они смотрели на нее как прежде, видели в ней независимую женщину, какой она и была долгие годы. Или какой долгие годы хотела выглядеть в глазах других.

Невестка все еще стояла перед ней. У нее были широкие бедра, вздутый живот и маленькие ножки, которые, казалось, вот-вот лопнут в узких туфлях на каблуках. «Да, время бежит неумолимо», – подумала Ида и невольно оценила свой вид, повернувшись к высокому зеркалу, висевшему в гостиной, откуда доносились голоса. Она ненадолго задержала дыхание, затем выдохнула. Она все еще была стройной и изящной, большой рот выделялся на худом лице, а благодаря высоким скулам она сильно выигрывала по сравнению с внешним видом невестки. И все же было видно, что Иде уже за сорок.

Она прошла по большой комнате со сводчатыми потолками, стараясь не терять Флору из виду, но ее тут же остановили.

– Госпожа Браски, как приятно вновь видеть вас на Сицилии!

– Недаром я сицилийка, – улыбнулась она сквозь зубы, заправляя за ухо темную прядь. – Где еще мне быть, как не на родной любимой земле? К тому же моя матушка уже в возрасте.

– К счастью, рядом с вашей матерью ваш брат, Флора, дети…

– Вы правы, все так, – уклончиво заметила Ида.

– Как поживает ваш муж? – подхватила другая женщина, приподняв подбородок. – Что вы говорите? Он не с вами?

Дама с выдающимся подбородком и маленьким носиком сверлила ее взглядом. То была баронесса Мазини, известная сплетница здешних мест. Она сложила руки, выставив напоказ огромный бриллиант, и притворная улыбка озарила ее лицо.

– Он в клинике. Знаете ли, у хирургов не бывает выходных.

«Похоже, некоторые люди живут исключительно ради того, чтобы сплетничать о других и радоваться их несчастьям», – думала Ида. Но в тот вечер баронесса не отличалась особой деликатностью. Она жаждала свежей крови.

– Вы хотите сказать, что он много работает? – не унималась баронесса.

– Много ли, мало ли… Столько, сколько нужно, – ответила Ида и, не дожидаясь ответа, подошла к брату. На его лице читалось удивление.

– Фабрицио, прошу, ни о чем не расспрашивай. Дай мне машину. Мне нужно к маме. В дороге я совершенно измучилась.

Ида была очень рада видеть брата. Ей хотелось обнять его, но она знала, что он не любит телячьих нежностей. Брат с обеспокоенным видом кивнул ей следовать за ним и пошел в сторону двери. Там он протянул ей ключи.

– Это от «Фиата». Можешь пользоваться сколько нужно. Мы почти им не пользуемся. – И внушительно добавил: – Тебе не стоит выходить одной. У людей все-таки есть глаза.

– Я не доставлю тебе неудобств, обещаю, – с облегчением ответила Ида. Она была уверена, что брат ей поможет.

Он с нежностью посмотрел на нее.

– Как представится время, ты все расскажешь?

– Конечно.

– Пойду позвоню маме. А то ее хватит удар. Она понятия не имеет…

– Она поймет. Она многое повидала, чему ей удивляться, – пожала плечами Ида.

– Я бы не был так уверен. Отнести чемодан в машину?

– Нет, спасибо, я справлюсь. Но сделай мне одно одолжение. Не звони Раффаэле и не говори ему, что я в Катании.

– Просить о таком – это слишком. Он женатый человек и имеет право знать.

– Не в этом случае.

– Ида, не забывай, ты тоже не идеальна. Ты тоже допускала ошибки. Поэтому ты должна простить его, а если не можешь простить, должна смириться. Я твой брат, но я еще и адвокат и отмечу, что ты нарушаешь закон. Ты оставила дом мужа.

Повисла холодная пауза.

Стало быть, я еще и виновата.

От одной этой мысли у Иды сжались кулаки. Но она ничего не сказала. Она понимала, что в этом споре проиграет. Поэтому, успокоившись немного, продолжила:

– Фабрицио, мне важно, чтобы ты прикрыл меня, как тогда, в детстве.

Она говорила уверенным тоном, но в душе чувствовала, как начинает злиться.

– Почему я должен это делать? – спросил Фабрицио.

– Потому что тебя просит об этом твоя сестра, – ответила Ида и быстро поцеловала брата в худую щеку. – Попрощайся от моего имени с Флорой и детьми, – добавила она и осторожно, чтобы баронесса Мазини ее не заметила, вышла из дома и направилась к машине.

Она открыла дверцу, с трудом засунула внутрь чемоданы, уселась за руль и завела мотор. Ее огорчало, что даже брат обвиняет ее в том, что она пытается быть независимой и свободной в то самое время, когда все вокруг мечтают сделать из нее ангела домашнего очага.

Добравшись до района Оньина, она повернула в сторону дома, куда переехала мать после смерти отца и где жила сама Ида, когда бывала на Сицилии.

Поддав газу, она проехала по длинной и темной аллее, в конце которой проступал силуэт вулкана, подсвеченный жемчужно-белым светом луны. Пропетляв по бесконечным поворотам сельской грунтовой дороги, Ида оказалась перед большими серыми воротами, кое-где покрытыми ржавчиной. Она вышла из машины, не выключая фар, поскольку кругом была кромешная темнота, и вдохнула запах цветущего жасмина и бодрящий воздух полей.

Раздался долгий скрип.

Приближаясь к видавшему виды дому, Ида услышала, как залаяла собака, палевый длинношерстный кобель по кличке Аморе. Пес кинулся к ней. Как всегда, она погладила пса, усевшись на каменной ступеньке, ведущей ко входу в дом, и, не осознавая этого, принялась вновь крутить на пальце кольцо.

Позади раздался шум.

– Меня чуть удар не хватил. Ваша мать только что сказала о вашем приезде, – возмущенно выдал Альфио, мужчина, что присматривал за домом.

– Я с Аморе здоровалась. Где мама?

– Синьора на веранде, ждет вас. Она только недавно поужинала.

Ида посмотрела на позолоченные часики, было почти десять. Она улыбнулась, подумав о том, как поздно на Сицилии принято ужинать. Только сейчас она вспомнила, что у нее во рту с утра не было ни крошки.

– Сейчас поднимусь, – сказала она Альфио и бросила грустный взгляд на свои испачканные землей туфли. Туринская мода здесь будет совсем не к месту. Ида расправила плечи, выпрямилась и разгладила длинную бежевую юбку, суженную в талии и прямо спускающуюся вдоль тела до самых щиколоток.

Наконец она поднялась по лестнице и оказалась на веранде.

Мать сидела в кресле, одетая в черное; так она ходила с тех пор, как похоронили отца. Казалось, она спала, но, услышав шаги, приоткрыла глаза. Ее бледное, изборожденное морщинами лицо выдавало, сколько всего она пережила.

– А где же Фабрицио? Он не отвез тебя?

– Я приехала на его машине.

Мать поднесла руки к вискам.

– Что же ты натворила! И даже не предупредила, что приедешь из Турина! Одна! До самой Сицилии! Зачем? – мать прищурила глаза.

– Мне хотелось побыть с тобой, – улыбнулась Ида.

– Иди сюда, обними мать. И все же то, что ты разъезжаешь одна-одинешенька, меня тревожит.

– Мама, прошу тебя, у меня и так полно забот.

– Раффаэле снова за свое, да? – спросила мать, когда Ида подошла к ней.

– И муж, и баронесса Мазини, и кое-какие давние счеты с самой собой, – расплывчато ответила Ида.

– И где же ты видела баронессу?

– На ужине у Фабрицио и Флоры.

– При этой даме нельзя говорить ни слова. – Мара поднесла палец к губам. – Ты знаешь, она чуть не лопнула, когда отец сказал, что ты выходишь за Браски, такого талантливого врача, да из такой семьи. Уверена, она снова начнет интересоваться твоими делами. Держи язык за зубами.

– Мама, я знаю, какие здесь порядки, – улыбнулась Ида.

– Тогда почему ты сняла обручальное кольцо? Думала, я не замечу?

– Сама догадайся, – ответила Ида.

– У него другая? Скажи, у него другая? Ну что поделаешь с этим человеком! – И Мара, покачав головой, схватилась рукой за серебряный крестик, висевший у нее на шее.

Ида фыркнула, встала, подошла к столу, взяла тарелку с грушами и вернулась к матери.

– Что такое? Они тебя не покормили? Ты совсем исхудала! Как былинка!

– Я даже не видела, что приготовила Флора, – заметила Ида, и, понюхав грушу, откусила кусочек и принялась медленно жевать.

Повисла долгая тишина.

– О чем ты думаешь? – полюбопытствовала мать.

– О разном. О прошлом, настоящем, о моем будущем.

Ида выпрямилась. Ей хотелось рассказать хотя бы матери.

– Знаешь, по дороге сюда я была в Риме.

– И зачем же? – насупилась Мара.

– Хотелось зайти в Институт.

– Ида, не смейся надо мной, что за мысли такие!

– Вот именно что мысли. Сколько раз я хотела повернуть время вспять! Почему-то теперь я как никогда остро чувствую, что сделала неправильный выбор.

– Ты ошиблась только однажды. В юности. И вся твоя строптивость… – Мара поцеловала крестик. – Но теперь все так, как оно есть, и ничего не поделаешь.

Ида покраснела, руки ее задрожали. В памяти на мгновение всплыло лицо отца, черные усы и трубка, зажатая в зубах. Грозный взгляд, как бы напоминающий о том, как сильно она виновата. Виновата так, что даже спустя столько лет никто не смог этого позабыть.

Но Ида тут же взяла себя в руки.

– Помнишь, как я была счастлива, когда работала в библиотеке? – выпалила она, намереваясь продолжать разговор.

– Матерь Божья! Ты что это, опять решила этим заняться? Как бы то ни было, теперь ты уже не в том возрасте, – отрезала мать.

– Да нет, дело в том, что в Турине я кое-кого встретила. – И Ида рассказала матери о встрече с Джулией и, хотя ей хотелось поговорить об Альберто, заговорила о Майоране.

– Ты о ком? О том, гениальном? Такого не забудешь. Смуглый такой, похож на араба, глаза глубокие. Как колодец. Гордость Сицилии!

– Как мне льстило, когда он говорил, что родом из Катании, как и я.

– Разумеется, дочка. Но почему ты о нем вспомнила?

– А что, если он жив?

– Да он давно исчез. И никогда не вернется.

– Откуда ты знаешь?

– От этой истории голова у всех пошла кругом. Если бы он хотел, то давно бы вернулся.

– Мне он так нравился. Я приложила немало усилий, разыскивая его тем летом.

– Как такое забудешь! Твой муж был тогда в Цюрихе. Вы были женаты всего несколько лет. Хорошо же нам удружил твой отец. У него тоже были свои грехи, я знаю.

И Мара закусила верхнюю губу. Ее рука снова зажала крестик.

Ида вздохнула, и очередное воспоминание вновь всколыхнулось в ее памяти.

Ида, в лучшем платье из белой органзы, с голубым веером в цветочек, сидела в первом ряду. Перед ней стояли Этторе Майорана и Эдоардо Амальди, оба в костюмах и галстуках, готовые представить свои работы комиссии.

Ида была уверена, что присутствует при эпохальном событии. На самом деле ничто из того, что происходило в Институте, не оставляло ее равнодушной. Работать в центре, который привлекал внимание всего международного сообщества своими исследованиями в области ядерной физики, и вращаться в окружении молодых людей, которые понимали, из чего состоит материя Вселенной, – от этого голова шла кругом. Она и сама стала смотреть на мир и на то, что ее окружало, другими глазами. Не зацикливаясь на очевидном, поверхностном. Теперь Ида понимала, что мельчайшие частички гораздо важнее вещей, которые можно увидеть собственными глазами. Но к этому пониманию ее подтолкнула и завязавшаяся дружба с Этторе, которая с той самой прогулки до молочного кафе лишь крепла. Теперь каждый раз, когда он заканчивал занятия и затягивался сигаретой, чтобы немного отдохнуть, Ида усаживалась рядом. Они долго разговаривали о Сицилии, о море в районе Оньина, о вулкане, об апельсиновых рощах, о родных и о литературе. Этторе был единственным человеком, с которым она могла поговорить о «Братьях Карамазовых» и «Смерти Ивана Ильича».

Когда доклад подошел к концу, Энрико Ферми разгладил тогу[6], и юношам объявили, что они получают самый высший балл.

Тут-то все и случилось.

Присутствующие пришли в движение, чтобы уступить место родне и друзьям Амальди, когда Ида заметила, что высокий и широкоплечий молодой человек с темными растрепанными волосами не сводит с нее глаз.

Ида не могла отвести взгляд, как ни старалась. Ей показалось, что ее как магнитом безнадежно притягивает к нему, словно она превратилась в кусок железа. Руки тут же вспотели, а щеки покраснели. Поэтому, вместо того чтобы поздравлять друга, она потянулась за копией работы, оставленной экзаменаторами на столе и предназначенной для поступления в библиотеку, и едва не споткнулась о черную треногу фотографа, нанятого запечатлеть событие. Увесистый аппарат зашатался, но, к счастью, остался стоять. Ида, еще более смущенная, чем прежде, поспешила в институт, чтобы занести работу в каталог. Она была уверена, что в этой работе содержатся революционные открытия, – в ее понимании об этом говорило даже само название: «Квантовая теория атомного ядра». Но она бросилась прочь совсем по другой причине. Ей было неловко перед молодым человеком, который на вид казался немного старше ее.

Оказавшись в своей комнате, она попробовала отогнать прочь образ юноши с нежными чертами лица и приятной улыбкой. Чтобы отвлечься, принялась копаться в карточках и разбирать газеты. Пока она складывала Corriere della Sera, взгляд ее упал на статью о пребывании семьи Муссолини в отеле «Лидо» городка Риччоне. Новость, на первый взгляд не представляющая интереса, стала для Иды своего рода прозрением: она поняла, какую силу набрал новый режим, вдруг осознав, что дуче уже воспринимается людьми почти как полубог, что итальянские издания и их читатели интересуются любой подробностью его жизни, даже самой незначительной.

Она закрыла газеты и, сама не зная почему, вдруг вновь вернулась мыслями к молодому человеку, которого заметила на защите Этторе.

Она быстро вышла из дома и направилась в библиотеку, но по дороге ее внимание привлекла компания женщин, идущих по виа Рипетта с кружевными зонтиками в руках. Заинтригованная модными нарядами дам и их внешним видом в целом, Ида последовала за компанией до кафе «Розати», находившегося неподалеку. Она уселась за соседний столик на улице и, заказав кофе, сделала вид, что любуется фасадами церквей Санта-Мария-ин-Монтесанто и Санта-Мария-деи-Мираколи, похожих друг на друга как две капли воды. Ида пыталась расслышать, о чем говорят дамы, понять, как можно проводить день за днем, прогуливаясь с подругами, попивая чай и все такое, и почему ее отец желал для нее подобной жизни. Очень скоро она уловила, что подруги обсуждали портних, мужские рубашки и цветы, и Иде быстро наскучил их разговор. Разочарованная, она оставила на мраморном столике деньги за кофе и поспешила в свое убежище.

Я никогда не буду такой.

Придя в Институт, она с радостью отметила, что Этторе был уже там. На нем белая рубашка с подвернутыми рукавами, в губах зажата сигарета.

Ида положила соломенную шляпку на стол и принялась проворно разбирать книги, как вдруг новоиспеченный обладатель диплома закрыл учебник по термодинамике и подошел к ней, чтобы поздороваться.

– Я рад, что ты пришла на защиту. Там было слишком много людей, и я немного разволновался.

Этторе стряхнул пепел в медную пепельницу на столе. Ида улыбнулась и протянула ему пакет, обернутый мягкой упаковочной бумагой синего цвета, который она уже какое-то время прятала за спиной.

– Небольшой подарок в честь твоей защиты.

– Это мне? – удивился Этторе.

– Мне подумалось, нужно выбрать что-то, приятное нам обоим. Это книга.

– Ибсен, – тихо произнес Этторе, развернув подарок и глубоко затянувшись. Он повертел в руках книгу в плотном кожаном переплете и робко улыбнулся. – Прочту с большим удовольствием.

Ида думала, не спросить ли его, кто был тот юноша, что пришел на защиту, но удержалась. Ей не хотелось показаться легкомысленной в глазах гения. Поэтому она просто молчала, пока Этторе не спросил:

– А ты поедешь на Сицилию в отпуск?

– Да, но осенью с удовольствием вернусь в Рим. Мне нравится моя работа. Кажется, что здесь все смотрят за горизонты возможного.

Этторе приподнял бровь и серьезно заметил:

– Такое случается, когда люди принимают некие утверждения и определения, не задумываясь об их истинном смысле. А ведь только так можно двигать вперед науку, особенно в том, что касается изучения ядра. Не стоит думать, что утверждение верно лишь потому, что его поддерживают другие.

Ида повертела в руке пачку сигарет, оставленную на столе.

– Ты что, решила начать курить? – засмеялся Этторе.

– Вовсе нет. Ты что, если отец узнает… Он ищет любой предлог, только бы забрать меня отсюда. Цепляется за любую мелочь. Его уравнение просто: женщине место у плиты. То, что я работаю, сильно его оскорбляет, но поскольку он слишком уважает Корбино, то вынужден с этим мириться.

Повисло неловкое молчание.

– Что с тобой? – спросил Этторе.

– Увы, отец смог настроить против меня всю семью. То, что мать во всем его поддерживает, меня не удивляет, она вечно живет в его тени, но меня огорчает брат. Мы с Фабрицио очень близки, я знаю, что он меня любит, но теперь и он стал твердить, что мне не стоит работать. Что я просто женщина и должна знать свое место.

– Большинство женщин предпочитают другую жизнь. Может быть, у тебя просто пока что нет… – Этторе замолчал, не желая показаться невежливым.

– Нет жениха? – покачала головой Ида. – Я работаю вовсе не поэтому. Все совсем не так. Мне нравится эта работа, я придерживаюсь мысли, что не стоит думать, что утверждение верно лишь потому, что его поддерживают другие. Мне хочется думать, что женщины могут приносить пользу и за стенами собственного дома. Так уже было в военное время.

– В химии и физике уже немало женщин, – отметил Этторе.

Ида промолчала. Она вспоминала. Она не раз слышала о Мари Кюри, профессоре из Сорбонны, которая разделила с мужем Нобелевскую премию в области физики в 1903 году, а в 1911-м и вовсе получила ее одна как химик. Она слышала, что и ее дочь Ирен Жолио-Кюри пошла по стопам матери и отца, к тому же среди физиков было на слуху имя Лизы Мейтнер. И все же женщин в науке до сих пор было очень мало, и все они пробивали себе дорогу с большим трудом, особенно Мейтнер, хотя она была невероятно одаренным физиком. Краем уха Ида слышала, что для того, чтобы получить образование в университете, Лизе пришлось учиться под вымышленным именем, поскольку в Австрии девятнадцатого века девушкам было запрещено получать высшее образование, и что уже потом, учась в Берлинском университете, она все равно была вынуждена ходить через заднюю дверь, поскольку женщинам не позволялось пользоваться парадным входом.

Но Иде не хотелось рассказывать Этторе слишком много. Она боялась показаться чересчур вольнодумной.

– Я, конечно, не претендую на то, что нужно непременно быть гением. Взять хотя бы меня. Я просто библиотекарь. И все же мне нравится мысль, что я могу занимать в обществе какое-то место, а не просто быть женой и матерью. – Ида положила руки на колени, обтянутые серой хлопковой юбкой. – Я, наверное, кажусь тебе странной взбалмошной сицилийкой? Любые мои слова приводят отца в отчаяние, так что я привыкла держать мысли при себе. Думаю, во всем виноват Платон.

С этими словами Ида посмотрела на огромную лампу, от которой расходился свет.

– Платон?

– Точнее, его пятая книга о государстве. Меня просто поразила мысль, что и мы, получив образование, можем вносить свою лепту в жизнь общества. Впрочем, это никак не сходится с мыслями Аристотеля и моего отца… Я много читаю, и чтение зародило во мне желание что-то изменить, хотя мать уверена, что все дело в моем скверном характере.

– Не волнуйся, что ты не такая, как все. Это делает тебя особенной, – тихо сказал Этторе.

Но прежде чем он успел договорить, дверь приоткрылась, и на пороге появился тот самый юноша с глубоким пронзительным взглядом, мысль о котором уже несколько дней не покидала Иду.

– Приветствую, Этторе.

Под белой рубашкой угадывались мускулы. Сердце Иды тревожно забилось.

Она резко поднялась, собрала всю волю в кулак и невольно поправила подстриженные каскадом волосы, заправив прядь за ухо. Затем направилась к посетителю.

– Извините, – вежливо заметила она, – в библиотеке нельзя разговаривать, доктор Майорана занимается.

Этторе поднял глаза и рассмеялся.

– Да что такого? Ида, позволь представить: Альберто Гварнери. Мой коллега со времен Инженерного института. Возможно, я уже рассказывал тебе о нем.

Ида протянула незнакомцу руку.

Ей стало дурно.

Их глаза встретились. Они смотрели друг на друга чуть дольше, чем следовало бы, и стояли, замерев в рукопожатии.

Точно притянутые магнитом.

– Приятно познакомиться, – кивнул Альберто и обратился к Этторе: – Я думал, не захочешь ли ты, как в старые времена, прогуляться до Виллы Боргезе? Отличная погода, темнеет нынче поздно.

Вытащив из сумки книгу в кожаном переплете, он неожиданно повернулся к Иде:

– Вы это читали?

– Еще нет, – покачала головой Ида. Она с любопытством взглянула на обложку прочла название: «Кто-то, никто и сто тысяч».

– Горячо советую прочесть, – заметил Этторе. – Пиранделло. Настоящий шедевр. Вышел не так давно. Кое-какие строчки запали мне в сердце: «Я жив, я еще не кончился. Жизнь не кончается. И она не знает имен, жизнь»[7]. Герой этого романа Витанджело Москарда заходит куда дальше, чем Маттиа Паскаль. Мне даже кажется, что там, где заканчивается Маттиа, начинается Витанджело.

– Не рассказывай, ты все испортишь! – засмеялся Альберто и пригладил непослушные волосы у лба. – Ну, что ты решил, идем?

– А как же мои расчеты? – кивнул тот в сторону стола.

– Я с вами прощаюсь, – вмешалась Ида, – пойду заносить в каталог новые журналы.

Другой фразы ей в голову не пришло, она просто почувствовала, что лучше уйти. Слишком сильную неловкость и желание она испытывала.

– Приходите, когда закончите. Если хотите, я вас подожду, – тут же сказал Альберто. – Я прочту вам первые страницы романа.

Ида снова заглянула в зеленые глаза юноши и почувствовала, как у нее перехватило дыхание.

– Благодарю вас, не сегодня, – пробормотала она.

– Ну хорошо, в другой раз. Я оставлю вам книгу, зайду за ней через несколько дней, – ответил юноша и, не дожидаясь ответа, вложил книгу в ее руки.

Ида не нашлась что ответить, и не потому, что не хотела, а не могла. Слова попросту застряли в горле.

Утром, пока в доме все спали, Ида, еще не переодевшись, прикрыла дверь в свою комнату и крадущимся шагом спустилась в подвал. Там ее встретил привычный затхлый и влажный запах.

Она чихнула.

Ида спала плохо: все мысли ее постоянно возвращались к одному. Это не давало ей покоя и рвало душу на части. Ее муж вот-вот станет отцом.

Не обращая внимания на дрожь, она зажгла лампу, подвешенную на веревке. Потом принялась искать коробку, где хранилось ее прошлое.

Она передвинула несколько стульев, сняла корзину.

И наконец увидела то, что искала.

Подойдя ближе, провела пальцем по грубому дереву крышки.

Раз.

Другой.

Вспотевшими руками она открыла металлические защелки и сразу же почувствовала запах нафталина. Внутри, перевязанные белой атласной лентой, лежали письма Раффаэле, которые он писал ей в 1933 году, в период ухаживаний. Где говорил, как сильно хочет быть с ней и уверял ее в своей любви. Вечной любви.

Если бы отец знал, как все сложится, он бы так же настаивал на их свадьбе?

Ида развязала ленту и открыла конверт. Ровный почерк, нежные слова. И все же, получая их, она чувствовала лишь раздражение и горечь. Вот о чем стоило подумать.

Ида вновь обвязала письма и задумалась о том, какая странная штука жизнь.

Уже закрывая коробку, она увидела толстую папку, помеченную 1938 годом.

В голове вновь прозвучали слова Джулии. Чувства, вспыхнувшие в Риме, вынудили ее остановиться. Кончики пальцев зачесались, и любопытство взяло верх.

Почему бы не проверить?

Вдруг там есть какая-то зацепка, что-то, что она пропустила тогда.

Ида вытащила папку, сложила все остальное в коробку и пошла наверх. Она потушила свет и прошла по длинному коридору, оклеенному обоями в цветочек.

Оказавшись на втором этаже, укрылась в своей комнате.

Положила папку на стол и открыла окно.

Небо уже прояснилось, свежий воздух ворвался в комнату, неся с собой запах жасмина и влажной утренней земли, даря надежду, и впервые злость к Раффаэле начала понемногу утихать.

Ида вздохнула и направилась к письменному столу темного дерева, столешница была покрыта стеклом. Она отодвинула бумаги и положила папку на середину стола. Развязала тесемки и потихоньку стала доставать листок за листком. Все бумаги лежали в идеальном порядке, так, как она оставила их много лет назад. Лишь в некоторых местах выцвели буквы и потрепалась бумага. Там были интервью с теми, кто знал Этторе, вырезки из журналов и газет.

Но бумаг оказалось слишком много, чтобы разложить их на столе. Ида взяла скотч, сняла несколько картин и принялась крепить листки на светло-розовую стену.

Оставалось надеяться, что мать не войдет без предупреждения.

Наконец перед Идой оказалась настоящая головоломка воспоминаний. История исчезновения Майораны.

Физик отплыл из Неаполя в Палермо, перед этим отправив письмо коллеге из Неаполитанского университета. В письме он намекал на нечто страшное: самоубийство.

Ида закрыла глаза, а когда открыла, то почти почувствовала, что она там, с Этторе, на корабле компании «Тиррения», отплывшего из Неаполя в Палермо.

Вот его кожаные лакированные туфли скрипят по деревянному настилу мостика, затвердевшему от соли. В руке он сжимает билет. Юноша вертит его снова и снова, чувствуя, как легкий холодок пробегает по спине под дорогим его сердцу серым шерстяным плащом.

В другой руке – сигарета. Он затягивается в последний раз и бросает ее в море, затем надвигает на глаза коричневую шляпу и устремляется по палубе к корме корабля. Оказавшись внутри, медленно идет по длинному деревянному коридору, ведущему к каютам.

Останавливается у своей двери. Она открыта, в каюте уже сидят другие пассажиры и оживленно беседуют.

Внутри просторно, он заходит, приветствует их легким кивком головы, потом, как всегда стесняясь, опускает взгляд, избегая смотреть им в глаза. В каюте две двухъярусные кровати. На каждом матраце аккуратно сложены одеяла. На столе – стопка белой фарфоровой посуды.

Ему совершенно не хочется говорить о погоде, о качке или о самом путешествии. Говорить о пустяках в путешествии, которое станет самым долгим и трудным в его жизни.

Да и вообще, он никогда не любил пустяковые разговоры.

Он ставит чемодан у изголовья своей койки, сбрасывает плащ и кладет шляпу в сетку над стенкой. Наконец он ложится. Оттягивает рукав свитера и смотрит на циферблат часов. Стрелки показывают двадцать два тридцать.

Ида воображает, как он мысленно перечитывает письмо, отправленное профессору Карелли, сообщая о своем неизбежном решении – исчезнуть.

Он надеется, что его поступок не воспримут как эгоизм. Он хочет, чтобы его поняли, а если понять – это слишком много, то хотя бы простили. Его единственное желание – причинить как можно меньше боли близким людям. Он не хочет доставить неудобство Неаполитанскому университету, где его столь тепло приняли.

Тем временем в ночи раздается длинный глухой гудок, а следом за ним оживают двигатели.

Пароход отправляется. Настал решающий миг.

Чтобы двое других пассажиров его не беспокоили, он, должно быть, вынимает из кармана потрепанную книгу, допустим «Покойный Маттиа Паскаль» Пиранделло.

Сколько раз он читал этот роман, сколько раз размышлял над судьбой Маттиа, а затем и Адриано Меиса?

Стрелки часов продолжают свой бесконечный бег, и вскоре исчезнет и он сам – Этторе Майорана. Исчезнет навсегда.

Ида открывает глаза.

Она прекрасно знала, что вопреки тому, что писали в газетах, Майорана все же прибыл в Палермо и именно оттуда на следующий день, двадцать шестого марта, написал Карелли второе письмо, сообщая о своем возвращении в Неаполь и намерении оставить преподавательскую должность в университете. В ту же ночь он снова сел на паром, но теперь уже из Палермо в Неаполь.

С тех пор судьба его оставалась неизвестной.

– Ида, Ида! – внезапно раздавшийся голос Мары точно окатил ее холодным душем. – Раффаэле звонил!

Ида тут же оторвалась от разглядывания стены. Она быстро захлопнула дверь и спустилась в кухню к матери, позабыв обо всем на свете, позабыв о прошлом.

– Раффаэле?

Мара хлопотала у чугунной дровяной плиты. В фартуке, повязанном вокруг талии, с закатанными до локтей рукавами, она готовилась приступить к нарезке апельсиновых корок, чтобы сделать цукаты. При виде Иды она нахмурилась:

– Ты до сих пор в халате? Что за замашки у этих северян! У нас тут служанок нет!

– Мама, говори скорее, что ты ему сказала? – спросила Ида, проводя пальцем по глазурной плитке с красивым узором: небольшие зеленые веточки на белом фоне.

– Пока ничего. Что ничего не знаю.

С этими словами Мара открыла кухонный шкафчик и достала сахар. Она осторожно потрогала его руками. Из-за катаракты она уже почти ничего не видела, однако осязание заменяло ей острое зрение.

– Правда? – удивилась Ида.

– Ида, а ты что думала? Ты все-таки моя дочь. Ты намучилась, да и исхудала сильно. Если твой доктор немного поволнуется, ему это только на пользу пойдет.

Ида широко улыбнулась. Если бы мать защитила ее тогда, в юности, может, ее жизнь сложилась бы иначе. А быть может, ей самой стоило защитить себя.

– Теперь поешь, – приказала мать. – И без капризов.

Ида кивнула и налила в стакан миндального молока. Потом добавила туда же немного кофе.

Меж тем мать поставила перед ней тарелку сушеного инжира.

– Сладкие, как конфетки.

Ида взяла один и немного откусила. Сладкий вкус раскрылся во рту, и, хотя ее желудок словно завязало узлом, она с удовольствием ощутила на языке мякоть плода.

– Макни-ка в свою мешанину вот это. – Мать протянула ей кусочек пан ди спанья, бисквита с корицей. – Только понюхай! Вчера сделала, – сказала Мара, сунув сладость ей под нос. Потом она села напротив дочери, и выражение ее лица изменилось. – Ну, кто на этот раз? Не хочешь мне рассказать?

– Я не могу.

Ида сидела, облокотившись о край стола, прижав руку ко лбу, так что пальцы утопали в волосах.

– И все же, мне кажется, он любит тебя.

– Любовь – это другое. Любя, заботишься о человеке, который рядом с тобой. Бережешь его от страданий.

– Не кривляйся, Ида. Брак – это святое.

– Это касается только меня?

– Мужчина есть мужчина. А ты должна быть крепкой, как гранит. Твердой, надежной. Потом все пройдет. В определенном возрасте все проходит.

Мать замолчала, словно сболтнула лишнее.

– Ну, тогда подождем, пока все пройдет. Он перегнул палку, я не могу выносить такое отношение.

– Его ведь не бывает дома? Он же уходит с утра и возвращается поздно. Да и в выходные работает.

– При чем здесь это? Я не могу даже слышать, как он мочится в туалете. Я не выношу этот звук.

– Да что ты! Все так плохо?

– Но что самое странное, – призналась Ида, – так это то, что, когда я злилась на него, мне было легче – словно могу еще что-то сделать. А теперь мне кажется, что я больше не в силах выдержать такую ношу.

Мара погладила ее по руке.

– Так всегда бывает, когда страдаешь. Чтобы это понять, приходится дойти до самого дна. И ты это знаешь. Жизнь тебя уже научила. Помнишь, ты тогда была еще совсем юной? Но ты возродилась к жизни. Советую тебе хорошо все обдумать. Решение найдется.

Ида задумалась над последними словами матери. В глубине души она знала, что так и есть. Лишь достав до дна, можно оттолкнуться и выплыть. И все же решение не находилось. Придется опуститься еще ниже.

– Сейчас я не хочу об этом говорить.

Мать покачала головой, взяла миску и направилась в сад.

– Пойду покормлю кур. Если я тебе понадоблюсь, я здесь.

Оставшись одна, Ида опустошила стакан и, убрав грязную посуду, принялась бродить по дому в надежде отвлечься от своих мыслей. Она миновала первую комнатку, которую держали закрытой на случай приезда гостей, но которую в итоге никогда не использовали и открывали лишь для того, чтобы вымести пыль, а затем направилась в гостиную. На тумбах и мебели были выставлены «по росту» статуэтки из керамики, под каждой красивая кругленькая салфетка, связанная крючком.

Ида вздохнула.

Все вокруг наводило на нее скуку, скуку мещанской жизни. Она вернулась в свою комнату и снова упала на кровать, уставившись в потолок.

Старые письма Раффаэле и воспоминание о том, с каким безразличием она читала их когда-то, произвели на нее странное впечатление. Уже давно она раскаивалась в том, что ей оказалось не под силу вовремя остановить удар. Она перебирала в памяти все случаи, когда могла бы поступить иначе. Она засомневалась, что отвращение, нахлынувшее на нее перед тем, как она решила бежать из Турина, пройдет. Что же теперь делать?

Внезапно до нее донесся звук шагов. Ида подскочила на кровати.

Дверь осторожно приоткрылась.

– Привет.

– Привет, Ида.

Брат, в пиджаке и галстуке, стоял перед ней, круглое лицо его хранило серьезное выражение, указательный палец скреб подбородок.

– Ты все еще в халате?

– Не хочется одеваться.

Фабрицио пожал плечами.

– Я думал всю ночь, обсудил все с Флорой и понял, что нам нужно поговорить, – сказал он.

– Похоже, речь о чем-то важном. Входи, – с этими словами Ида распахнула дверь.

– А это еще что? – спросил Фабрицио, оглядевшись.

– Мой архив.

– О Майоране?

– Да.

– Но зачем он тебе?

– Попозже расскажу. Думается, ты пришел не за этим.

– Разумеется, я хотел поговорить о твоем муже. Он снова звонил. И скоро позвонит нашей матери.

– Он уже звонил ей. Совсем недавно.

– И что она?

– Она ничего не сказала.

Фабрицио приподнял бровь и помрачнел.

– Ида, тебе не кажется, что пора заканчивать? Избавь меня от этого, будь добра.

– Ты так страдаешь, что в твоей семье завелась белая ворона?

– Не говори так. Но попробуй поставить себя на наше место. Если кто-то узнает, что ты сбежала от мужа, а мы тебя прячем, – что о нас подумают? Он-то дома.

Последовало долгое молчание, Фабрицио умоляюще сложил руки:

– Пожалуйста, образумься! Подумай, что́ стоит на кону! Семья, моя работа… Я не хочу и не могу влиять на твои чувства и на твой выбор, но… – Он закончил уже другим тоном: – Но мой долг как брата и как юриста – напомнить тебе о твоих супружеских обязанностях. Разрывать брак – это преступление!

– Преступление? Так, значит, я приму и наказание, – огрызнулась Ида. – Достоевский бы мной гордился.

– Ида, не стоит выметать сор из избы! У нас на Сицилии принято все решать за закрытыми дверями. Вернись домой. Не обращай внимания на его выходки!

Ида сжала губы.

– Как бы я ни закрывала глаза, этого будет мало. Но дело не в этом! Дело в том, что это моя судьба, и другой не дано. Да, я давно привыкла к тому, что в нашем браке нет ни тепла, ни понимания, но на этот раз Раффаэле перегнул палку. Думаешь, я рада тому, что происходит? Мне кажется, что я оказалась под самыми бомбами, что меня накрыло плотным черным облаком, и я не понимаю, как мне выбраться!

– Ида, вот именно! – Фабрицио собирался было что-то добавить, но Ида его перебила:

– Я дошла до того, что совсем забыла: ведь этот брак навязал мне отец. Ты прекрасно знаешь, как ему это удалось. Но все же я уважала Раффаэле. Я ценила его как врача, я гордилась его успехами, я даже любила его как друга.

– Так в чем же дело? Прости его! Ты уже не раз прощала.

– На этот раз, поверь, никак не могу. Он нарушил наш договор, и я узнала такое… Он отнюдь не невинная жертва. Он всегда поступает так, как хочет. А на этот раз…

Ида махнула рукой. Она была не готова рассказывать брату о беременности Аделе.

– Послушай, я говорю тебе то, что думаю, потому что ты мне дорога. Я прошу тебя взвесить все возможные последствия.

– Ты это о чем?

– Ты же знаешь, что закон будет на стороне твоего мужа.

– Да, но мой муж мне изменяет. Изменяет из раза в раз. И меня не волнует, что для нашего государства измена не преступление. Для меня это так.

– И все же по закону ты имеешь право уйти только в том случае, если Раффаэле приведет любовницу в дом или в какое-то другое место, где это можно будет доказать. – Фабрицио подошел к сестре. – Если Раффаэле найдет тебя и потребует, чтобы ты вернулась в Турин, у тебя не будет иного выхода.

– Поэтому будет лучше, если он меня не найдет, – подтвердила Ида и прижала руки к побледневшему лицу.

Потом она повернулась к стене и принялась молча разглядывать ее, точно желая укрыться.

– Мне нужно все обдумать.

– И прошлое тебе как-то поможет? – спросил Фабрицио, указывая на стену.

– Сама не знаю. Законно, незаконно… Мне нужно понять, когда я потеряла себя.

– Но с чего ты решила разбираться именно с пропажей Майораны? Какой в этом смысл?

– Мне стало кое-что известно.

И она рассказала о встрече с Джулией в Турине.

– В любом случае я все же думаю, что эти старые бумаги мне ничем не помогут.

Она медленно сняла листы со стены и сложила их в папку.

Она не решилась рассказать брату, что в Буэнос-Айресе видели Альберто Гварнери. Ида повертела переплетенное кольцо и невольно вспомнила об их первой встрече, о том, как уютно и свободно она себя чувствовала тогда, в компании этого молодого студента-инженера.

Она вышла с работы раньше обычного и теперь стояла у Колонны делла Паче, перед папской базиликой Санта-Мария-Маджоре. Вспотевшими ладонями прижимала книгу к груди. Сегодня днем она снова виделась с Альберто Гварнери. Он зашел в библиотеку через несколько дней после первого визита, чтобы увидеться с ней. Они много шутили, и наконец он вытянул из нее обещание увидеться снова, под предлогом, что он придет забрать свою книгу Пиранделло. Но было совершенно очевидно, что это лишь пустячный предлог.

Долго ждать не пришлось, она сразу его узнала. На нем была белая рубашка с подвернутыми рукавами, и он играл с каким-то парнишкой в мяч, но, увидев Иду, тут же вернул мяч мальчику и бросился ей навстречу.

– Кто это? – спросила она.

– Просто парнишка, которому охота поиграть, – улыбнулся Альберто, и его улыбка полоснула Иду, словно ножом. Она не могла оторвать взгляда от его пухлого рта.

Ее притягивало точно магнитом.

– Со вчерашнего дня я только и думал, что о тебе, – с ходу сообщил Альберто.

Ида почувствовала, как щеки ее покраснели, и, не говоря ни слова, протянула ему книгу.

– Я закончила ее вчера вечером, как раз чтобы сегодня отдать.

Ида лгала. На самом деле она закончила книгу уже давно. Она прочитала ее сразу же и не спала всю ночь. Но признаться в этом она не могла, не хотела выдать свое нетерпение. Она никогда не раскроет свой секрет: она влюбилась в эту книгу, потому что могла вдыхать ее запах, касаться страниц, представляя, как он разрезал их ножом.

– Почему бы тебе не вернуть ее в следующий раз? – подмигнул Альберто. – Та́к у меня будет предлог, чтобы снова увидеть тебя. – И изменившимся тоном добавил: – Этторе рассказал мне, что ты любишь романы. Знаешь, на меня произвело впечатление, что он заговорил со мной об этом.

– Почему?

– Я бы не сказал, что Этторе много говорит. Стало быть, ты – среди тех немногих избранных, кто ему симпатичен.

– А ты? Ты давно его знаешь? – улыбнулась Ида.

– Со второго курса. Никогда не забуду нашу первую встречу. Мы вместе ходили на лекции профессора Севери. Пока тот выводил на доске теорему, Этторе покачивал головой и что-то бормотал. Было ясно, что ему что-то не нравится, и, когда профессор закончил, я сказал, что Майорана, кажется, не согласен с объяснением. «Кто такой этот Майорана? Пусть выйдет к доске!» – потребовал профессор. Этторе встал, стер все, что написал Севери, взял мел и в одно мгновение переделал формулу. Само собой, теперь все было на своих местах. С того дня мы больше не теряли друг друга из вида. Хотя мы с ним очень разные.

– И какой же ты? – спросила Ида, которой не терпелось узнать об Альберто побольше.

– Конечно, я не так хорош, как Этторе. Я не такой шустрый. Инженерное дело для меня – сущее мучение. Я до сих пор не начал писать диплом. Правда в том, что мои родные не настолько обеспечены, как семья Этторе, поэтому мне приходится работать и учиться. Я работаю на мыловарне. Не могу сказать, что работа веселая, но хотя бы не грязная и пахнет приятно. – Помолчав, он достал из кармана серого пальто кусок мыла в форме цветка. – Вот, сделал для тебя.

Ида взяла мыло и поднесла к лицу. Она вдохнула аромат жасмина и на мгновение прикрыла глаза. Когда она снова их открыла, лицо Альберто было прямо напротив, он посмотрел на нее и тихонько провел пальцем по ее лицу, по непослушной пряди темных волос, распушившейся от его прикосновения.

– Я мог бы смотреть на тебя часами. Ты такая…

– Какая?

– Элегантная, – пробормотал он и убрал руку. – Но лучше расскажи о себе.

– О себе? – ответила Ида, убирая мыло в сумочку вслед за книгой.

– Да.

– Что тебе рассказать? – Казалось, все ее мысли улетели прочь, точно бабочки, подхваченные теплым летним ветерком.

Альберто пожал плечами.

– Что хочешь. Например, какая твоя заветная мечта?

С тех самых пор, как я впервые увидела тебя, моя мечта – это ты.

Но сказать этого она не смогла.

– Я рада, что работаю в библиотеке. Раньше, когда я еще училась в лицее, мне хотелось преподавать литературу, но теперь фашистский режим сделал это невозможным, женщинам запретили преподавать в лицеях. Мой отец уверен, что скоро это коснется всех школ без исключения. Поначалу я ему верила, но теперь даже не знаю…

Альберто помрачнел.

– «Профессор Клементи» звучало бы неплохо.

– Школьная доска, мел, парты, запах бумаги, чернил… Так я представляла себе свой мир. Думаю, я могла бы стать хорошим профессором, потому что мне самой нравится учиться, читать книги, кроме того, я уверена, что в каждом человеке можно развить любовь к чтению. Стоит только направить в нужную сторону.

Ида умолкла. Она поймала себя на том, что говорит очень быстро, не задумываясь и не беспокоясь о том, что подумает собеседник. Ведь Альберто был чужим человеком, несмотря на то, что ей казалось, будто она знала его всегда. Ему первому она открыла потаенные глубины своей души. И потому спокойно продолжила:

– Если уж быть до конца откровенной, мне хотелось бы преподавать в женском педагогическом училище.

– Почему?

– Потому что я хочу говорить с молодыми женщинами. Я верю в будущее женщин, и мне бы хотелось познакомить их с многочисленными писательницами, которые годами писали под мужскими псевдонимами, а больше всего хочется рассказать им о Гаспаре Стампа. Чтобы они понимали, что женщины существуют не только для того, чтобы украшать жизнь мужчин.

– Гаспара Стампа?

– Это венецианская поэтесса шестнадцатого века.

Альберто указал ей на скамью.

– Давай присядем, расскажи мне о ней, мне нравится твоя увлеченность.

Они сели рядом, и он тихонько прикоснулся к ее руке. По спине Иды пробежала дрожь, она не могла отдернуть руку. Ей хотелось, чтобы это мгновение длилось и длилось. Вечно. И лишь когда после долгого молчания он отстранился, она продолжила рассказ:

– Я узнала о ней на последнем курсе лицея, прочла ее стихи в одном журнале, когда в очередной раз сидела в школьной библиотеке. Я бежала туда, как только выдавалась минутка. Как радостно было узнать, что в те времена, когда в литературе царствовали мужчины, женщине удалось оказаться в числе поэтов. Я даже написала о ней сочинение. И это был единственный раз, когда я получила плохую оценку. Именно потому, что написала о Гаспаре Стампа.

Альберто рассмеялся.

– Да-да, вот именно. Профессор заявил, что писать о женщине-поэтессе непозволительно. И единственным утешением для меня стала мысль о том, что рано или поздно о ней будут рассказывать в учебниках и что, когда я стану учительницей, я прочту своим ученицам ее страстные стихи.

– Страстные… – эхом откликнулся Альберто. – Так в тебе живет романтика?

Душа Иды рванулась к нему. Ей показалось, что в этих словах звучало желание стать ближе.

Время остановилось. Минуты тянулись, словно часы, взгляды прикованы друг другу, пальцы сплелись.

Порыв свежего ветра вернул их к реальности.

Ида отстранилась.

Она вспомнила, как должна вести себя девушка в компании молодого человека, и наконец спросила, кивая в сторону базилики:

– Ты уже видел знаменитую лестницу Бернини?

– Я с большим удовольствием взгляну на нее еще раз, с тобой.

Губы их соприкоснулись.

Всего на мгновение. Но именно в этот миг они и поняли, что любовь все-таки их нашла.

Ида проснулась под пение птиц. Она спала глубоким сном, и ей снилось, что они с Альберто гуляют по берегу моря на пляже Плайя, а ноги их утопают в белоснежном песке. Справа виднелся маяк Бискари, а вдали вырисовывался грозный профиль Этны, укутанный голубоватой дымкой. Затем какой-то шум прервал их разговор. В воздухе показался самолет, и в изумрудное море полетели бомбы, подняв огромную волну, которая закрутила их, и они потеряли друг друга из виду.

Ида металась под покрывалом. Ее саму удивляло, что после стольких лет она все еще думает о нем. Ей показалось, что поведение Раффаэле растревожило ее старую рану, которая, похоже, так и не затянулась. Лишь теперь Ида почувствовала, что имеет полное право окунуться в глубины памяти и вернуться к самым лучшим и счастливым дням своей жизни.

День за днем Ида изводила себя, вспоминая свои решения и выискивая в них ошибки, словно одного понимания того, что она поступила неправильно, было мало, к тому же ее вывели из равновесия слова брата, которые до сих пор стучали у нее в голове. Она понимала, как обстоят дела, но предупреждения Фабрицио лишь усилили ее страхи. Если Раффаэле пожелает и официально потребует, чтобы она вернулась в Турин, ее заставят и вернуться, и дальше молча терпеть его измены, таков закон. Ида понимала, что Фабрицио беспокоило не только это. Раффаэле знал тайну семьи Клементи. Тайну, которая могла бы поставить крест не только на репутации самой Иды, но и на добром имени ее брата и его семьи. И тогда все, что он создал, рухнуло бы, словно песочный замок, смытый волнами.

Ида вздохнула, поднялась, сняла нижнюю юбку из сиреневого шелка и пошла в уборную. Потрогала воду в кувшине. Вода была холодной. Ида налила воду в керамический тазик и тут же умылась. Касание воды было приятным. Она вспомнила, как в юности отец запрещал ей мыться и душиться перед тем, как отправиться на работу, поскольку это считалось признаком кокетства. В семье Клементи женщинам разрешалось мыться лишь раз в неделю, по воскресеньям. Перед тем, как отправиться в церковь и исповедаться.

Она вытерла лицо льняным полотенцем и вдохнула запах лаванды. Затем взяла щетку, лежавшую на мраморной полке, и медленно провела по черным волосам. Рассматривая себя в зеркале, Ида думала о том, что теперь она полностью осознаёт, что это конечная точка, что чувство пустоты стало еще глубже, чем прежде.

В подавленном состоянии, окончив туалет, она подошла к платяному шкафу.

Придирчиво рассмотрев свои платья, выбрала синее с коротким рукавом, единственное, которое показалось ей подходящим для нового периода жизни. Одевшись, Ида спустилась на первый этаж.

В кухне никого не было. На накрытом столе ждали миндальные печенья, песочный пирог и корзина с фруктами. Ида взяла яблоко и прошла на террасу, вдыхая аромат котовника, пышно раскинувшегося в саду. Среди яркой зелени она приметила черное пятно, выделявшееся на фоне желто-красных цветов.

– Кажется, сегодня Морфей не хотел тебя отпускать, – заметила Мара, подходя к дочери.

– Мне было необходимо отдохнуть.

– Это все воздух. Ты позавтракала?

– Съела яблоко. Прямо как Белоснежка, – пошутила Ида.

– Смотри, если твой принц – муж, ты уже не проснешься.

Ида улыбнулась и присела на лежак. Из радио доносилась реклама ликера, а затем диктор объявил о внеочередном заседании парламента, посвященном трагедии в Муссомели семнадцатого февраля. Во время народного протеста в связи с перебоями подачи питьевой воды и высокими ценами за водопровод полиция открыла огонь по толпе прямо перед зданием администрации, в результате чего погибли Онофрия Пелличчери, Джузеппина Валенца, Винченца Мессина и шестнадцатилетний Джузеппе Каппалонга. Девять человек были тяжело ранены, среди них семилетний ребенок.

Ида закрыла глаза и подставила лицо солнцу. Затем поднялась и повернула большую белую ручку, чтобы сменить волну. Странно, что, когда тебя переполняют собственные переживания, происходящее вокруг становится безразлично. Все вращается вокруг одной-единственной навязчивой мысли, все теряет цвет и кажется таким далеким. Лишь услышав голос Дорис Дэй, Ида перестала крутить ручку.

– Что с тобой? Тебе не интересно, что происходит в мире? – Мара, одернув черную юбку, присела рядом с ней.

– Уж лучше послушать музыку, – отрезала Ида. Молчание стало для нее надежной завесой, за которой она могла укрыться.

– Что это за иностранка? Лучше послушай Акилле Тольяни. – Мать принялась напевать: – О, завтра ты уедешь, что за грусть…

– Ладно, выключаю, – отозвалась Ида и повернула ручку.

– Какая ты обидчивая, – Мара поправила пучок уже совсем седых волос.

Иде показалось, что мать ищет предлог, чтобы пообщаться, и, действительно, она заговорила об Этторе.

– Знаешь, когда ты вспомнила о Майоране, мне тоже пришли в голову кое-какие мысли. Моя мать часто говорила о его семье. Что его дед, родом из Валь-ди-Катания, вышел из бедняков. Своим умом. – Она постучала пальцем по виску. – И только с этим он стал профессором, а затем и министром во времена Депретиса. Говорил, точно Цицерон. У него было семеро детей. В том числе и Фабио, отец Этторе. У него тоже голова хорошо работала, и были вот такущие усы. – Мать сделала жест руками, испачканными землей. – Он создал в Катании телефонную компанию: до того здесь ни у кого телефонов не было. Думаешь, жить было так же просто, как теперь? Тяжелые были времена.

– Я помню, что Этторе был очень близок с отцом. Тот умер, когда Этторе был в Риме.

– В те времена умирали рано. Но уж кто действительно далеко пошел, так это его дядя. Молодой ректор. Все эти Майорана были мозговитые.

– Думаешь, это передалось по наследству?

– А то! Тебе нужно было искать такого мужчину, а не этого Раффаэле!

– Но ведь вы сами мне его нашли, – заметила Ида.

– Это было решение отца. Я вообще молчала.

– Но что касается ума, Раффаэле можно назвать кем угодно, только не дураком.

– Как раз о нем я и хотела поговорить. Он опять звонил. Ему ударило в голову, угрожает подать заявление о твоем исчезновении.

– Что?

Сердце Иды пропустило несколько ударов, при одной мысли о возвращении в Турин от страха закружилась голова. Она вспомнила юную Лючию, сидящую в комнатушке Центра в порванной рубашке. Как же наивно было думать, что она могла чем-то помочь этой девушке, когда она не в состоянии помочь даже самой себе. При мысли о том, как все вокруг относятся к женщинам, в Иде поднималось горячее негодование. Она постаралась взять себя в руки и обратилась к матери:

– И что ты ответила?

– Ответила, чтобы кончал эти шутки. Что ты моя дочь. Но вряд ли я его убедила. Послушай! Позвони ему, давай заканчивать этот фарс.

– Я не могу. Пожалуйста, поговори с ним сама.

Лицо ее было мрачным и грустным.

– Я? Опять? Я вам что, переводчик? Впрочем, как хочешь, – серьезно добавила она через некоторое время. – Лучше решить все сейчас, прежде чем в мой дом нагрянет полиция.

Пока мать набирала номер, Ида отправилась в свою комнату. Одна лишь мысль о разговоре с Раффаэле ее безумно тревожила.

После обеда Мара нашла дочь в гостиной.

– Ида, ты не желаешь знать, о чем мы говорили?

Ида не шевелилась, в ней боролись любопытство и страх услышать дурные новости. Иногда неизвестность внушает надежду.

– Он хочет приехать на Сицилию, хочет поговорить с тобой. Не похоже, что он сильно зол. Вежлив, как и всегда. По правде говоря, его поведение мне кажется странным.

– Он никогда не злится. Он уверен, что силой воли можно держать под контролем все что угодно.

– Разве это плохо? Чего еще тебе нужно? Все равно беспокойство ни к чему не ведет. Женщина не имеет права оставить мужа – и точка. Твой брат уже все тебе объяснил. Бессмысленно ходить вокруг да около. Ты только сама себя изводишь. Нужно думать головой. Всегда. Вас соединил сам Господь. Ты дурно сделала, что уехала. Это большой грех!

– Стало быть, у тебя тут живет грешница.

На лице матери отобразилась растерянность. Она поднесла к губам распятие, висевшее у нее на груди, и поцеловала его.

Стучал маятник часов, это раздражало.

– Мама, я уже поняла, что теперь действительно все кончено. Даже если во мне все еще теплится глупая надежда, что по мановению волшебной палочки все встанет на свои места и будет даже лучше, чем прежде, умом я понимаю, что обратного пути нет. Ящик Пандоры открыт. Все, что мне остается, – жить одной, и это меня пугает.

– Не опережай события. Может быть, вы поговорите, и все разрешится.

Мать погладила ее по лицу.

– Нет, мы никогда не говорим об этом, – улыбнувшись, посмотрела на мать Ида. – Разве ты говорила с отцом о чем-то таком?

– Твой отец был другим. Раффаэле более современный.

– Но все же он мужчина, – эхом отозвалась Ида.

– Не думай, что ты одинока. У тебя есть я, – кивнула мать и взяла ее за руку.

На глаза Иды навернулись слезы. Она чувствовала, что на этот раз мать готова поддержать ее как никогда прежде.

– Послушай, если честно посмотреть назад, Раффаэле никогда не был тебе симпатичен. Ты не хотела за него замуж. Это было требование твоего отца. Помнишь, как вы первый раз встретились?

– Он выглядел ужасно неуклюже, и на нем был чудовищный желтый галстук-бабочка.

– Милая, все было как надо. Просто он тебе не нравился. Он всегда был красивым мужчиной. Элегантным. И в этом его беда, – мягко прибавила мать и погладила ее по руке.

Ида припомнила, что, когда она была ребенком, мать никогда не обнимала ее. У адвоката Клементи в доме были строгие порядки.

Как же мне этого не хватало.

Эта мысль побудила ее открыться матери.

– Поначалу Раффаэле казался мне таким холодным, безучастным. Едва он представился, как сразу заговорил о работе, больнице, больных, сердечных приступах. А потом помнишь, как папа принялся рассказывать, какая я прекрасная хозяйка.

– А ведь ты даже не умела тряпку взять в руки!

Обе женщины рассмеялись, потом повернулись к зеленому креслу – тому самому, в котором адвокат Клементи часами курил свою трубку, – и внезапно умолкли. Через некоторое время Мара, все еще крепко держа дочь за руку, продолжила:

– Помню, я тогда целый день готовилась! Когда отец понял, что ты не приедешь вовремя, он такое устроил… Слава Богу, что рядом был твой брат. И все же ты совершила большую ошибку с этим Альберто. Ты знаешь, что я об этом думаю.

Мара перекрестилась.

– Мама, я и подумать не могла… Мне нужно было сразу догадаться, как только я вошла и Фабрицио сказал, что отец пригласил гостя ради меня… Мне нужно было догадаться и бежать прочь. В тот же вечер. Наверное, моя единственная ошибка – что я этого не сделала.

– Бежать, чтобы тайно обвенчаться? Только простолюдины так поступают. Хотя мне тоже приходила в голову эта мысль. Уже потом. Но я не смогла тебе сказать. Мне не хватило смелости. – Губы матери задрожали, глаза заблестели от слез. – Я боялась твоего отца, и, когда все случилось, Альберто уже пропал.

Ида крепко обняла мать. Стена, стоявшая между ними все эти годы, рухнула.

– Альберто, – прошептала она. – Мама, ты понятия не имеешь, как сильно я его любила…

Меж тем воспоминания о прошлом снова охватили ее.

Был обычный, ничем не примечательный день, и все физики, как это часто бывало, собрались в кабинете Ферми на разговор. Ида как раз собиралась раскрыть купленный поутру в газетном киоске номер Illustrazione Italiana и почитать новости о свадьбе Эдды Муссолини с графом Галеаццо Чиано. Она не заметила, как подошел Альберто.

– Что это ты смотришь?

Ида резко подскочила.

– Что ты здесь делаешь?

Ей показалось, что время остановилось, а сердце от радости бешено забилось.

– Зашел тебя навестить. Знаешь, библиотека – самое место для студентов, – прошептал он ей в самое ухо и погладил лицо тыльной стороной руки. С нежностью.

– Но это библиотека для физиков.

– Физики… Инженеры… А что, если я тоже хочу сменить факультет?

– Ладно, хватит шутить! Ни атомное ядро, ни электроны с протонами тебя нисколько не интересуют. Ты меня разыгрываешь!

– Ты относишься к ситуации с предубеждением, – Альберто вытянул шею и заглянул в журнал. – Что это там такое?

Как только он понял, о какой публикации речь, то тут же потерял к ней интерес и принялся листать номера Corriere della Sera, разложенные на столах.

– Мне кажется, что происходящее в Индии куда важнее свадьбы дочери дуче с известным фашистом, который сейчас пойдет в гору.

– А мне интересно. Представь, сколько там было гостей! На нее ведь смотрела вся Италия. Даже представить боюсь, какое у нее было кольцо!

– Ты неизлечимая мечтательница, и это мне нравится в тебе! Ты хоть немного разбавляешь этот холодный мир расчетов и уравнений. Ты понимаешь, какие мы разные? Там, где ты видишь волшебную сказку, я сожалею о несчастном парке. Все розы до последнего лепесточка вырвали, чтобы украсить Виллу Торлония.

И Альберто украдкой поцеловал ее. Это был сладкий поцелуй.

– Что ты делаешь! А если нас кто-то увидит? – отскочила Ида.

– Но ведь все заперлись в кабинете Ферми, разве нет? Они сидят там часами. До шести никто из них не выйдет. Послушай, какой оживленный у них разговор. Дираковские частицы, потенциальная энергия, матрицы, функции. Им еще есть о чем побеседовать, это надолго.

– Но сегодня занятия с новыми студентами. Ты знаешь, как много внимания Ферми уделяет преподаванию, – рассерженно выпалила Ида и кивнула в сторону стенда. – А это значит, что кто-то может выйти в любую минуту!

– Так предоставим же им возможность изучить притяжение двух тел на практике. На нашем примере. Выступим подопытными свинками для составления формулы любви?

Альберто рассмеялся и расплылся в восхитительной улыбке.

Их разговор прервало появление двух студентов в пиджаках и галстуках. В руках у них были кожаные портфели. Они топтались у двери. Ида направилась к ним. Она знала, что для новых учеников очень важна встреча с преподавателями Института. Одна только фамилия известного ученого могла отпугнуть неуверенных и смутить остальных, поэтому она, насколько это было в ее возможностях, старалась облегчить им первую встречу, чтобы они чувствовали себя как дома.

– Мы оставили велосипеды внизу, просто так. Как думаете, их никто не умыкнет? – спросил тот, что пониже.

– Они далеко отсюда? На виа Панисперно? – поинтересовалась Ида, высовываясь из окна.

– Нет, они там. У фонтана, – махнул рукой другой.

– Стало быть, они на территории института. Здесь ничего не случится.

Студенты с облегчением переглянулись, и Ида не успела ничего добавить, потому что из кабинета Ферми показался Сегре. Он огляделся, словно кого-то искал, и, едва заметив студентов, с упреком обратился к ним:

– А, вот вы где. Увидимся через пять минут в последнем кабинете налево, будем делать расчеты. Самые заинтересованные смогут остаться в лаборатории. Заодно посмотрим, на что вы способны.

Студенты растерянно переглянулись и направились в аудиторию, указанную Сегре.

Тогда-то Ида и увидела ее.

Она уже заканчивала свою смену, как вдруг вошла высокая белокурая девушка в юбке по колено. Она выглядела запыхавшейся и сжимала в руке туфельку со сломанным каблуком.

Она посмотрела на Альберто, а потом на Иду.

– Куда мне идти? Я пришла на занятие. Увы, моим туфлям пришел конец.

– До конца и налево, – ответила Ида, не в силах оторвать глаз от ее прекрасного раскрасневшегося лица. Неужели эта девушка действительно думает идти на собеседование с Сегре, размахивая туфлей?

Однако девушка, ни капли не смущаясь, поблагодарила Иду и убежала. До Иды донеслось, как она представилась:

– Джулия Берни. Можно войти?

Когда дверь аудитории закрылась, Ида сложила вещи в ящик стола. Она знала, что ей нужно идти домой. Что ее ждут и что если она не вернется вовремя, то начнут изводить брата, словно он виноват в том, что его сестра – бунтарка. Но Ида не хотела уходить. Ей хотелось жить, открывать мир. Она улыбнулась Альберто и предложила ему прогуляться. А потом ей в голову пришла еще одна идея.

– А что, если мы прокатимся на велосипедах?

– Каких еще велосипедах?

Ида кивнула в сторону аудитории.

– Раньше двух они точно не управятся, а мы уже вернемся.

– Но ведь это грабеж!

– Мы просто одолжим велосипеды на время. Давай, это так волнительно! Как только представлю, что мне устроят дома…

Альберто помедлил, но стоило Иде приблизиться и с вызовом прикусить нижнюю губу, как он тут же сдался.

Они быстро сбежали вниз по лестнице. Стараясь, чтобы их никто не заметил, сели на велосипеды и быстро выехали из калитки, а через несколько минут уже мчались по дорожкам сада Квиринале. Ида спрыгнула и плюхнулась на траву, не заботясь о том, что ее юбка задралась выше колен, а затем уставилась в небо. Вот какую жизнь ей хочется прожить! Со следующей зарплаты, вместо того чтобы положить деньги на сберегательную книжку, как велел ей отец, она купит себе велосипед. Или даже два. Себе и Альберто. Прелесть работы заключается и в этом тоже: ты можешь купить себе то, что хочешь, и тебе не приходится никого об этом просить.

Перед ней последние страницы романа Хемингуэя «Старик и море». Книжку она купила несколько дней назад, из любопытства: недавно та получила Пулитцеровскую премию. Ида прочитала роман за несколько часов. Просто невероятно, что ее так затянуло: она буквально рыбачила вместе с невезучим Сантьяго. Пока она читала, ей думалось, что жизнь и правда имеет смысл, только если ты продолжаешь бороться и не сдаешься. И не важно, если в конце концов окажешься проигравшим. Важно попытаться.

Но когда Ида закрыла книгу, ее снова охватила апатия. Она положила роман на кровать и выглянула в окно, пытаясь порадоваться тому часу, когда солнце уже не палит изо всех сил и появляются первые тени.

Раздался гудок машины.

Вдали показалась приближающаяся белая «Альфа-Ромео Джульетта», за которой неслась собака, Аморе.

– Ида, это Флора, – раздался голос матери откуда-то сверху.

Ида вздохнула. Не хватало только визита оптимистично настроенной невестки, которая без остановки болтает обо всем, что доставляет ей неудобства, – о том, как сложно отстирать кофейные пятна, о вышитых скатертях, о чистке столового серебра, о последних рецептах – и разносит местные новости. Но, несмотря на то что Иде не слишком хотелось с ней общаться, она натянула туфли и спустилась вниз. Медленным шагом.

Машина остановилась. Сначала из нее показался мужчина в форме, он открыл заднюю дверь, и оттуда выпорхнула Флора, пестревшая всеми возможными цветами. В руке у нее был поднос с угощениями из кафе «Савия». Увидев собаку, женщина в нерешительности помедлила.

– Умница, Флора, – сказала Мара, придерживая собаку за ошейник, – моей дочери не помешает немного поднабрать вес. За обедом она съела только немного пасты. А мяса даже не попробовала. – Она огляделась по сторонам. – А где же мои внуки?

– Они пошли на пляж. Должно быть, скоро будут дома.

– Это им на пользу. Юным созданиям нужен свежий воздух.

Ида, стоявшая позади, оставаясь незамеченной, невольно услышала, как женщины заговорили о ней. Она остановилась у стены, прислушиваясь к разговору, прикрытая обильной листвой.

– Фабрицио сказал, что она стала еще бледнее, чем когда приехала, – говорила Флора.

– И меня это беспокоит.

– Нет, я не понимаю, чего еще нужно этому Раффаэле? Все считают, что Ида выглядит замечательно! Ты не представляешь, что говорили, когда она приехала. Сколько зависти вылили, а все же пришлось им признать, что она совсем не изменилась. Не говоря уже о том, как на нее глазели мужчины. Она притягивает их с первого взгляда. А что Раффаэле? Ходит по юбкам!

– Точно для этого нет специальных мест.

Флора залилась краской.

– Боже мой! – вспыхнула она.

– Флора, это самая древняя профессия в мире. По крайней мере, она бы не страдала так сильно. С глаз долой – и сердцу покойней. А так… Как мне больно видеть доченьку такой печальной. Из-за этого доктора мне уже самой худо!

– Да, и все же… Убежать из дома? Так не делается! Развод для женщины хуже позора! И для нее, и для ее семьи, – сокрушалась Флора и уже тише добавила: – Нужно убедить ее вернуться. Фабрицио уже говорил с ней, но она не желает слушать!

Иде это надоело. Она скрипнула стулом и сделала вид, что только что подошла.

– Простите, я одевалась, – солгала она, скрывая раздражение.

Лицо Мары тут же изменилось, и она с веселым видом заметила:

– Лучше поздно, чем никогда. А теперь пойдем наверх. Устраивайтесь на террасе. Пойду приготовлю лимонад.

Ида и Флора обнялись в знак приветствия, из вежливости. Затем молча пошли вперед.

– Твоя мать сильно изменилась с тех пор, как мы познакомились, – заметила Флора, когда они укрылись под портиком.

Ида никак не отреагировала, и Флора продолжила обсуждать свекровь:

– Поначалу она была такая молчаливая, никогда не улыбалась. Ты не поверишь, о чем мы говорили пару минут назад. Она сама заговорила о публичных домах, точно это обычное дело.

– А с чего это? Что-то не так с Фабрицио? – не удержалась Ида.

– О нет, что ты! – Флора прижала руки к шее, точно не могла вздохнуть. – Мы обсуждали в общих чертах. Ты должна признать, что твоя мать стала другой.

– Да, с тех пор, как умер отец, она наконец начала жить.

– Что ты такое говоришь? – распахнула глаза Флора.

– Правду, – ответила Ида, крутя на пальце переплетенное кольцо. – Ты никогда не знала его, как знали мы. Ты видела лишь маску добропорядочного отца семейства, которую он предпочитал показывать.

– Зачем ты говоришь такие гадости?

– Потому что мой отец был невыносим. Тебе стоит больше разговаривать со своим мужем. Ты и представить не можешь, что выяснится.

– Фабрицио рассказывает мне все, – злобно ответила Флора. – Он говорил мне, что ваш отец был строг и требовал от всех уважения и повиновения.

– Беспрекословного повиновения, – поправила Ида, принимая из рук невестки поднос. Она поставила его на стол и принялась разворачивать оберточную бумагу. – Погоди, я принесу лимонад.

Ида скрылась на кухне.

Вернувшись, она застала Флору усевшейся под деревянным навесом и разглядывающей свои недавно покрашенные ногти.

Обе молчали. Невестка протянула руку, подхватила пирожное с персиковыми дольками и жареным миндалем и надкусила. Затем, вытирая с подбородка сахарную пудру, спросила:

– Так что же у вас там произошло?

В глазах ее горел огонек любопытства и желания посплетничать.

– Я не хочу об этом говорить.

Заметно разочарованная, Флора все же не хотела отступать. Она смахнула пудру с юбки и с подозрительным видом поерзала на стуле.

– Фабрицио рассказал мне, что ты видела Джулию Берни, старую подругу, и что ты снова заинтересовалась Майораной.

Имя мужа она произнесла очень медленно. Ида кивнула в ответ.

– Ты обклеила комнату вырезками, разве нет?

Почему бы тебе не заняться своими делами?..

– Я просто нашла бумаги в старой коробке, – смирившись, выдавила Ида. Ей совсем не хотелось признаваться, что заглянуть в старые вырезки ее подтолкнули мысли об Альберто, которые не покидали ее уже несколько месяцев.

– Зря ты это затеяла. Попробуй отвлечься, – заметила Флора, взмахнув ресницами. – И тем не менее я поговорила кое о чем с баронессой Мазини.

– Что? Что ты сделала? Ты говорила с баронессой? – Ида выпрямила спину, не на шутку испугавшись нежданного вмешательства Флоры.

– Но я ей не сказала, что речь о тебе. Я не насколько глупа. Я сделала вид, что мне самой любопытно, и, пока шла игра в карты, заговорила с ней о Майоране. Он гордость Катании, так что в этом вопросе не было ничего личного.

– И что она?

– Она, как всегда, в курсе дела. Пока она перемешивала карты – сказала, что некий учитель из Ракальмуто знает о нем довольно много.

– Ракальмуто? В окрестностях Агридженто?

– Ну конечно. Ида, ты словно не с Сицилии родом! Что за вопросы? Если ты уехала в Турин, это же не значит… – Она глотнула лимонада и продолжала: – В том году ему дали премию за очерк о Пиранделло. Один знакомый баронессы, профессор университета, ездил в Агридженто и был на церемонии. С супругой. Этот учитель… Мне его описали как молодого человека лет тридцати. Незаурядный тип. Прекрасно пишет. Мне стало так любопытно, что я даже купила сборник его стихов. И читала их всю ночь. Ты не представляешь, как чутко он описал суровые красоты Сицилии в этих стихах!

Флора прижала руку к груди. Ида махнула рукой, выказывая нетерпение, и невестка продолжила:

– Вы, северяне, вечно куда-то спешите. Я никуда не убегу. Так вот, я говорила о друзьях баронессы. Как только этот учитель узнал, что они прибыли из Катании, речь зашла о Виталиано Бранкати. – Она хихикнула. – Представь себе, если бы вместо Раффаэле тебе попался муж, который оказался бы не у дел в брачную ночь, как этот красавчик Антонио[8], вот была бы жуть. И все бы об этом знали. Стыд и позор.

– Позор? Флора, вообще-то смысл романа как раз в том, чтобы мы задумались о капитуляции человека перед общественным мнением, увидели, сколь агрессивны порою люди, когда они лезут в чужую жизнь.

Флора, явно смущенная, распрямила спину, неуверенно повела бровью и махнула рукой, словно желая отогнать муху. Наконец она вернулась к разговору:

– Даже если и так – что до Бранкати, то баронесса сообщила мне, что он ездил в Турин на операцию.

– И что? – нетерпеливо перебила Ида, качнув головой.

– Они говорили о великих уроженцах нашего города, о Беллини, Верге… как вдруг кто-то упомянул Майорану. И тогда заговорил тот учитель.

– И как зовут этого учителя, что получил премию?

– Как, я не сказала? Леонардо Шаша. – Флора вновь протянула руку к подносу со сладостями.

Ида изумленно посмотрела на нее. Флора замерла в замешательстве и не стала брать второе пирожное.

Последовало молчание.

– Почему бы нам не поехать в Ракальмуто и не поговорить с ним? – предложила невестка.

– И не подумаю.

– Почему нет? Тебе это пойдет на пользу. У тебя такое лицо… Его будет несложно отыскать.

– А разве занятия не закончились?

– Еще нет, к тому же скоро выпускные экзамены из начальной школы.

Ида недоверчиво посмотрела на невестку и поднесла руку к лицу.

– При других обстоятельствах я бы, может, и поехала. А вот теперь не знаю…

Иде вспомнился старик из романа Хемингуэя и упрямство, с каким он стремился к цели. Почему же она потеряла желание сражаться?

– В любом случае, если я решу заняться поисками Майораны, мне следует прежде всего позвонить Джулии Берни и узнать у нее адрес этих сестер Кометта-Мандзони. Наверняка она уже давно вернулась в Афины. Но, знаешь, мне совсем не хочется обращаться к ней за помощью.

– Почему?

– Из-за одной старой истории.

Флора приподняла бровь, надеясь что-то вызнать, но поняла, что это неподходящий момент для расспросов, и потому продолжила:

– Но у тебя ведь есть ее номер?

Ида утвердительно кивнула.

– Давай позвоним. Если она дала тебе номер, о прошлом больше речи нет. – Флора решительно взяла ее за руку и потащила в гостиную.

Позвонить Джулии? Не хочется признаваться, но я думаю об этом уже несколько дней.

Так что Ида кивнула, взяла свою сумочку и достала оттуда визитку. Подошла к большому телефонному аппарату черного цвета и, зажав карточку в руке, принялась крутить диск, набирая номер коммутатора.

– Подождем, когда нас соединят, это ведь международный звонок.

После долгого ожидания выражение ее лица резко изменилось, и, когда по ту сторону раздался чей-то голос, Ида попросила к телефону Джулию.

Она стояла и слушала.

Разочарование отразилось на ее лице, она повернулась к Флоре и знаком показала, что Джулии нет дома.

– Оставь ей свой телефон, – настаивала та.

Ида продиктовала свой номер и положила трубку.

Шаг вперед.

Другой.

Звонок.

Ида вернулась и схватила трубку. Через несколько долгих секунд раздался голос:

– Джулия! Сейчас? У меня все в порядке, спасибо, я на Сицилии. Странный голос? Да нет, я просто немного устала. Ничего такого. Я только хотела узнать, как у тебя дела, и еще – как мне разыскать этих сестер, Кометта-Мандзони, о которых ты говорила… Конечно, ясно. – На лбу у Иды образовалась морщинка. – Ты и правда постараешься узнать? – Морщинка разгладилась. Последовала короткая пауза. – Виа Мадонна-делле-Грацие. Без номера. Но если ты напишешь «Иде Клементи», его точно доставят. Спасибо. Огромное спасибо, – попрощалась она.

Ида положила трубку и посмотрела на Флору. Она была благодарна, что невестка сподвигла ее на то, что она столько времени откладывала.

Меж тем Ида продолжала думать о тех временах, когда Джулия только начала посещать Институт. Поначалу Ида очень обрадовалась, что своими глазами видит женщину-ученого, но потом у нее сложилось впечатление, что юная студентка положила глаз на Альберто, и она стала мучительно ревновать.

Прежде ей никогда не приходилось испытывать такое сильное чувство, тем более ненавидеть, желать, чтобы другого человека не замечали: Ида страшилась одной мысли, что Альберто понравится другая, и в то же время она завидовала точеной фигурке и светлым кудрям Джулии. Она и представить себе не могла, что подобное чувство когда-нибудь будет столь сильно тревожить ее, станет навязчивой идеей.

Но в те времена Ида была молода и наивна. И потому попросила Альберто не ходить к ней в библиотеку – под тем предлогом, что, если Корбино что-то узнает, он сообщит отцу. И Альберто, такой же наивный, поверил.

Или же наивна была только Ида?

Родители долго предлагали Иде выйти куда-нибудь с Дорой, ее бывшей одноклассницей. Поначалу Ида упрямилась и не хотела. Дора была милой девушкой, но боялась всего на свете и всегда и всем потакала. Но потом Ида передумала. На работе она была окружена студентами, дома общалась только с братом, и ей захотелось побыть немного в компании такой же юной девушки.

Они уже ходили в зоопарк и посетили Колизей, но в это воскресенье Дора предложила немного погулять, и потому Иде представилась возможность увидеться с Альберто, не опасаясь необходимости объясняться с родителями. С их первого поцелуя прошло уже два года, но желание встречаться не стало меньше, напротив, оно разгоралось, точно пламя на ветру. Поэтому Ида попросила зайти за ней. Виа Лудовизи, где они жили, находилась в центре города. Оттуда они могли спокойно пойти в кафе-мороженое, а потом в церковь, так что ни у кого из домашних не возникло бы подозрений.

Ида стояла в своей комнате в новом розовом трикотажном платье с бежевым кружевом и крутилась перед зеркалом. По случаю, не сказав отцу, она купила на собственные деньги к нему туфельки с закругленным носом, на среднем каблуке. Красивые, но и довольно удобные.

Когда она услышала звук звонка, она накинула шерстяное красное пальто и надела берет, бросилась в гостиную и выглянула с балкона. Затем, повернувшись к отцу, который сидел в своем зеленом бархатном кресле и, как всегда, курил и читал газету, указала на подругу, стоящую внизу на тротуаре.

– Дора уже пришла, – радостно сказала Ида.

Отец кивнул, продолжая листать Corriere della Sera, аккуратно зажав трубку зубами, и хриплым голосом заметил:

– Не задерживайся. Вечером у нас гости.

Гости?

Ида поморщилась, но, взволнованная предстоящей встречей, не обратила особого внимания на эти слова и быстро побежала к двери, предвкушая день, в который она сможет вдохнуть свободы.

Дора ждала внизу. У нее были круглое личико, усыпанное веснушками, и медные волосы, собранные в простенький хвостик. Ее можно было бы назвать изящной, если бы не слегка косящий взгляд, от которого Ида то и дело впадала в замешательство.

– Как ты элегантно оделась! – приветствовала ее подруга.

– Спасибо, – покраснела Ида.

Знай Дора истинную тому причину, она наверняка бы пришла в ужас.

Они смешались с толпой, часто останавливаясь, чтобы поглазеть на витрины. Дора застыла перед манекеном в костюме от Коко Шанель, тогда как Ида прошла немного вперед, чтобы посмотреть новинки ближайшего книжного магазина.

– Вот бы мне такой! – мечтательно воскликнула Дора.

– А я бы предпочла вот это издание «Анны Карениной», смотри, какое красивое золотое тиснение! – ответила Ида, прижавшись носом к стеклу. Когда же она подняла глаза и встретилась с удивленным взглядом Доры, стоявшей всего в нескольких метрах от нее, она подошла к ней, потянула ее за рукав, и они вернулись к прогулке. Ида почувствовала, как ускользает время.

– Как проходит твое обучение на машинистку? – спросила Ида, когда вход в парк Виллы Боргезе остался позади.

– Не знаю, зачем оно мне вообще нужно, раз уж решено, что я выйду замуж.

– Откуда такая уверенность?

– Мой отец день и ночь водит к нам в дом сыновей своих знакомых или коллег, которые работают с ним на почте, очевидно, чтобы они познакомились со мной, – засмеялась Дора и откинула назад рыжие волосы.

– И тебя это не раздражает?

В это самое время двое молодых людей остановились у церкви Тринита-дей-Монти и смотрели сверху на впечатляющую лестницу, спускавшуюся на площадь Испании. Это было одно из самых любимых мест Иды в Риме.

Дора пожала плечами.

– Все зависит от того, кого он приводит. По правде говоря, один мне даже понравился. Немного полноват, но в нем было что-то такое… – Щеки Доры тут же залились краской. – Но мне показалось, он пришел только потому, что не мог отказаться. Ведь мой отец – его начальник, – безутешно закончила она.

– И что потом?

– Я больше его не видела. А как ты сама?

– А я потеряла голову из-за студента. Мы познакомились на работе, уже давно, – ответила Ида с блестящими глазами.

– И какой он?

– Чудесный. Я не в силах думать ни о чем другом. Мне хочется кричать во все горло. Но я не могу. Кстати, пожалуйста, никому не рассказывай. Если об этом узнает адвокат Клементи, это будет кошмар. – Ида изобразила чопорного отца, курящего трубку.

– Вы встречаетесь тайком? А если кто-то узнает? Ты не боишься?

– Других вариантов нет. Когда отец случайно столкнулся с ним в Институте, он сразу покосился на меня и потребовал, чтобы я обещала не иметь с ним дела. И даже угрожал, что запретит мне работать. Он говорит, что сам найдет мне мужа.

Ида помрачнела.

– Он поступает так, потому что желает тебе добра.

– Альберто и есть мое добро, – отвечала Ида, обгоняя двух медленно идущих пожилых синьор.

Обе немного помолчали, затем Дора вкрадчивым голосом вновь продолжила прерванную беседу:

– Я давно хочу спросить тебя кое о чем. С тех самых пор, как услышала, как об этом говорили родители.

– О чем же?

– Зачем тебе работать? У твоего отца проблемы с деньгами?

– Что ты! Мне просто нравится работать. Запах бумаги, чернил, компания уникальных людей.

И Ида рассказала подруге, как работа изменила ее жизнь.

– К тому же кому, как не тебе, знать, что я совсем не гожусь для ведения хозяйства.

Дора залилась смехом.

– Так и есть – помню, как учительница труда попросила нас связать шарф.

– Мой был весь перекошен. И заканчивался острым углом, – рассмеялась Ида. – Я всегда была погружена в книги, прятала их под партой и читала, вот и потеряла счет петлям.

Девушки принялись спускаться по лестнице. Ида шла впереди, почти вприпрыжку, Дора медленно спускалась следом.

Когда они очутились на площади, Ида запустила руки в струи фонтана Баркачча и глотнула воды. Она всегда так делала, проходя здесь.

– Попробуй, – предложила она Доре. Но та покачала головой.

– Нет, я вся промокну.

Ида брызнула на нее водой, и Дора отскочила. Потом они, смеясь, пошли в кафе-мороженое «Джолитти» и с рожками в руках повернули к базилике Святых Амвросия и Карло на виа дель Корсо. Когда они вошли в церковь, то обнаружили, что священник уже начал раздавать причастие. Они сильно опоздали, но не слишком огорчились. По крайней мере, не Ида.

После окончания причастия они распрощались.

– Славно было увидеться.

Ида говорила правду, но ее просто распирало от желания поскорее бежать на следующую встречу. Так что она направилась в сторону дома, но, как только Дора свернула на боковую улочку, вернулась обратно.

Альберто уже ждал в условленном месте, сидя на ступеньках церкви.

Они бросились в объятия друг друга. Ида жадно вдыхала запах его сандалового лосьона после бритья и, когда почувствовала, как его руки скользнули по ее бедрам, ощутила странное, но приятное возбуждение во всем теле.

Вместе они направились на Виллу Боргезе. Ида, обрадованная, что ей больше не придется говорить об уроках труда и претендентах на руку Доры, обсуждала с Альберто президентские выборы, только что прошедшие в США.

Он был единственным, с кем она могла поговорить об этом.

Для адвоката Клементи чтение газет и разговоры о политике были прерогативой мужчин, и потому для Иды такие темы были запрещены. Вот почему на работе она жадно читала все газеты, какие могла, и по возможности вступала в разговоры со студентами и юными физиками.

Иду мучило желание понять.

Оба были довольны, что Рузвельт, представитель демократов, получил пятьдесят семь процентов голосов, и их это не слишком удивило. Его предшественник Гувер стал виновником биржевого краха Уолл-стрит. Такое бремя свалило бы любого. Но что их действительно обеспокоило, так это результаты выборов в парламент Германии, поскольку национал-социалисты получили более трети голосов.

– И все же с июля Гитлер потерял почти четыре процента, – заметила Ида.

– Вот видишь, тебе нравятся числа! А ты хотела быть учительницей литературы! – посмеялся Альберто, показав идеально ровный ряд белых зубов.

Иде показалось, что ее сердце сейчас взорвется от радости, а желудок скрутило.

– Нужда, возведенная в добродетель, – отшутилась Ида, немного придя в себя.

Альберто вновь принял серьезный вид.

– Германия – это настоящая пороховая бочка. Экономическая депрессия тянет Штаты на дно, политическая ситуация нестабильна. И много, слишком много людей верят, что Гитлер – это единственная альтернатива коммунистической заразе и что только он способен поднять Германию с колен. Кстати, ты знаешь, что Этторе собирается в Германию совсем скоро?

– Да, он мне говорил что-то такое. Представляешь, что я вчера узнала? Что именно он первым заявил о межнуклонных силах. Вот только не захотел опубликовать результаты. Как и в случае с нейтральным протоном. Этторе добирается до решения раньше других, но останавливается на пороге, чтобы пропустить кого-то вперед. Не понимаю, почему он ни капли об этом не жалеет.

– Жалеет? Этторе? Мне кажется, он специально так делает. Он смотрит на мир не так, как все, и иронизирует над всем в своей типичной манере.

Они остановились.

Дальнейший путь был перекрыт ограждениями и военным грузовиком.

– В чем дело? – спросила Ида у прохожего.

– На площади Венеции проходит парад. Скоро подъедет дуче.

Казалось, толпа совсем взбесилась в попытке прорваться в узкий проход и оказаться как можно ближе к месту проведения парада.

– Нам не пробраться, – огорчилась Ида.

– Важно не куда-то идти, а просто побыть вместе.

Ида невольно ухватила Альберто за руку, и он воспользовался ситуацией, чтобы обвить ее талию и прижать к себе у первых подвернувшихся ворот. Он нежно провел пальцем по ее щеке и крепко поцеловал.

– Раз уж мы не попадем на Виллу Боргезе, предлагаю пойти ко мне, это рядом.

В его глазах горел огонь желания, а Ида вновь почувствовала, как по ее телу пробежала непривычная волна. У нее закружилась голова. Ида боялась рухнуть в пустоту и в то же самое время испытывала неостановимое желание прыгнуть в пропасть, которая пугала и притягивала ее.

Она ушла от Альберто, когда уже стало темнеть. Толпа разошлась. На улицах почти никого не было. На площади валялись цветы и галстук Балиллы[9]. Ида старалась не наступать на них. Она быстро вскочила в трамвай и, пока он катил по улицам города, чувствовала, как ее охватывает приятное оцепенение. Она не могла отогнать мысль о том, что произошло. Но не жалела об этом.

Как раз наоборот. Она чувствовала, что их ждет радостное будущее.

И неважно, что скажет отец по поводу ее позднего возвращения.

Неважно, что происходит в мире.

Она счастлива.

Выйдя из трамвая, она побежала к дому. Открыв входную дверь, зашла в деревянный лифт и поднялась на свой этаж, вставила ключ в замочную скважину. Щеки ее все еще горели. За этот ключ ей пришлось бороться несколько недель.

Дверь открылась, и до Иды сразу же долетел сильный запах тушеной цветной капусты, смешанный с ароматом горящего камина.

Она услышала звон бокалов. Дом был украшен, точно к празднику, царило странное оживление.

Через минуту к ней подошла домработница в парадной форме, черной с белым фартуком, и помогла снять пальто.

– Вы еще здесь? – удивилась Ида, увидев прислугу в такой час.

Домработница была любезна, но озабоченна. Чуть дальше, облокотившись на дверной косяк, стоял Фабрицио в сером костюме. Он молча посмотрел на сестру, точно желая ее о чем-то предупредить.

– Похоже, ты опоздала, – сказал он и приподнял бровь.

– Опоздала? К чему?

– Отец привел на ужин гостя.

Ида взглянула на брата. Он уже стал мужчиной. Но она не понимала, почему у него такой мрачный вид.

– Гостя? Да, теперь я вспомнила, но кто же он?

– Если я правильно понял, он врач.

– Врач? И он пришел один? Разве кому-нибудь плохо? – Ида застыла в недоумении, но грубый голос отца вернул ее к реальности.

– Негоже возвращаться в такой час!

– Отец, весь город перекрыт из-за парада! – выпалила она. – Когда я вышла из церкви…

Но закончить не успела.

– Да, я слышал о давке в городе, – казалось, отец немного успокоился. – Тебе повезло, что у нас гости. А теперь поторопись, не то мы опозоримся. Причешись и приведи себя в порядок. Это важно. У нас в гостях доктор Браски.

– Но кто он? – нетерпеливо поинтересовалась Ида.

– Прекрасная партия, – отрезал адвокат.

Иде показалось, что ее окатили ведром ледяной воды. Несмотря на волнение, она молча подчинилась – отправилась в свою комнату и, надев безликое темно-синее платье до колен, а затем расчесавшись, вышла в гостиную.

Отец с неодобрением взглянул на ее платье и, пожав плечами, указал на человека, сидящего рядом с ним. Тот был немного постарше Иды, высокий и худой, на шее галстук-бабочка. Не слишком красив, пожалуй. Никто не может быть красивее Альберто.

– А вот и моя дорогая и рассудительная дочь, – представил ее отец.

– Весьма польщен, синьорина Клементи, – ответил юноша официальным тоном. – Раффаэле Браски. Ваш отец очень много рассказывал о вас, и я, признаться, уже имел удовольствие встречать вас несколько раз у кабинета вашего отца. Вот только вы меня не замечали.

– Доктор Браски – кардиолог. Он выбрал весьма непростую специализацию, – вмешался отец.

Ида кивнула. Ей бы хотелось игнорировать истинный смысл этого визита. Если бы не сегодняшний разговор с Дорой, она бы, может, ничего и не поняла. Зачем же отец устраивает все это представление, когда его никто об этом не просил?

– Я лишь пытаюсь нащупать нужную нить, – скромно заметил доктор, не отрывая взгляда от Иды.

– Судя по тому, что я слышал, у вас прекрасно получается. Вы уже в столь юном возрасте можете поставить точный диагноз почти безошибочно.

– Мне нравится моя работа, скажем так.

– Ида тоже у нас умница. И не только в работе, но и по дому хлопотать мастерица. Мать ежедневно ее так и хвалит. Одним словом, хоть завтра замуж, – заключил отец.

Иде показалось, что она сейчас упадет в обморок. К счастью, Фабрицио стоял совсем рядом и, увидев, как она побледнела, заботливо удержал ее.

Флора сидела рядом с ней, не говоря ни слова, сгорая от любопытства, почему золовка так долго молчит. Затем она взяла ее за руку и вернула к реальности.

Ида вздохнула. Ей никогда не понять образ мыслей невестки, но в целом сегодняшний с ней разговор пошел ей на пользу.

Она уже собиралась было что-то сказать, как вдруг заметила, что Флора чем-то взволнована. Она делала ей знак глазами, показывая, что сзади кто-то есть.

За спиной раздался голос:

– Ида.

Ида закрыла глаза, и ей показалось, что сердце сейчас выскочит из груди. Она обернулась. Он стоял в глубине дома, за верандой, в элегантном костюме, накрахмаленной рубашке, в руках его была шляпа. Видно было, что он немного похудел.

– Раффаэле. Ну, здравствуй.

Ида старалась взять себя в руки, пока он проходил в гостиную. Она очень боялась, что он заставит ее вернуться в Турин.

Меж тем Флора, поздоровавшись с гостем, вышла и быстро направилась к Маре, в кухню.

– Я не слышала звонка, – заметила Ида, заговорив, чтобы сгладить неловкость.

– Калитка была открыта.

– Прошу, садись. – Она указала на кресло, но он остановился прямо перед ней и остался стоять.

– Объясни, зачем ты уехала вот так? Мы столько лет прожили вместе, и ты даже не захотела поговорить со мной. Не отвечала на телефон больше месяца, скрывалась!

– И ты еще спрашиваешь? После того, как ты поступил?

– Если и есть человек, из-за которого случилось то, что случилось, так это ты!

Ида нервно крутила на пальце тройное кольцо. Он на что-то намекал. Ей показалось, что муж читает ее мысли и всегда знает, что сказать. Теперь она поняла, почему всеми силами избегала разговора с ним. Ей хотелось дать себе время, чтобы возненавидеть его прежде, чем он убедит ее этого не делать. Прежде, чем он снова завладеет ее волей.

– Не знал, что ты вышла за меня, испытывая ко мне лишь презрение, – признался Раффаэле. – Я понятия не имел, что ты любила другого и что ты позволила ему больше, чем нужно. Я думал, ты была погружена в работу, и принял тебя такой, как есть.

Ида вздохнула. Все было так. Раффаэле не запрещал ей работать. И в этом он отличался от всех мужчин, которых она знала. Поначалу, когда они еще жили в Риме, он разрешил ей и дальше работать в библиотеке. Он даже защищал ее от отца. Он поддержал ее и даже способствовал тому, чтобы во время войны она могла работать в Красном Кресте. И не возражал, когда после она устроилась в библиотеку в Турине и когда стала волонтером в Центре помощи женщинам.

– Представь, как я удивился, когда понял, что не был твоим… первым мужчиной, – сменил тему муж, избегая слова «девственница», словно боялся согрешить сам. – И что я почувствовал, когда понял, что твои мысли и твое сердце принадлежат другому. Я думал, это пройдет. Что время все расставит по местам.

– Я надеялась, что, если у нас родится сын, все встанет на свои места, – призналась Ида, потупившись, – вот только, увы…

Раффаэле подошел к ней, поднял ее подбородок указательным пальцем и посмотрел ей в глаза:

– Я тоже надеялся. Когда ты спросила, счастлив ли я знать, что у меня будет ребенок от другой, ты не дала мне времени объясниться. Я всегда хотел ребенка и всегда надеялся, что ты станешь его матерью. Я и женился на тебе в расчете на это. Я ничего большего не хотел.

Оба они прекрасно помнили тот холодный январский день тридцать шестого года. Они уже два года пытались зачать ребенка, и Раффаэле записал ее на прием к известному римскому гинекологу. Он сопровождал жену на осмотр. Как врачу, ему было это важно. И тем более важно, как мужу и как будущему отцу.

Но ответ оказался для Раффаэле большой неожиданностью. Ида не сможет иметь детей. Ни теперь, ни когда-либо.

Ида привыкла к грубому поведению отца, и реакция Раффаэле удивила ее и одновременно больно и глубоко ранила. Он не злился, он вообще ничего не сказал. Он просто замкнулся и молчал несколько недель. Грустил.

С того дня оба они стали вести себя иначе, они отдалились, каждый заглушал свою боль в случайных разговорах, и наконец они разъехались по разным комнатам.

Супруги долго смотрели друг на друга. Его глаза отражались в ее. Причина, по которой Ида не могла иметь ребенка, стала для каждого скрытой болью.

– Ты намекаешь, что это я во всем виновата?

– Я приехал не для того, чтобы обсуждать, кто в чем виноват, а для того, чтобы ты поняла, что для меня это было неприятно и тяжело. Но и это еще не все. Женщина, на которой я женился, была совсем другой. Сильной, упрямой. Она ничего не боялась. Она хотела работать. Она общалась с Энрико Ферми и Этторе Майораной. Но потом ты изменилась. С тех пор как ты узнала, что не сможешь родить, ты закрылась в себе. Я каждый день борюсь со смертью и думаю, что, пока мы живы, мы имеем право желать лучшего и не довольствоваться малым. И ты тоже. Ты должна понять, почему ты потеряла себя, и понять, что же тебе нужно на самом деле.

Неделями Ида переживала, обдумывая, что брак устроен исключительно в интересах мужчин, а теперь слушала такие искренние и свободные признания…

– В сорок четыре года? – робко спросила она.

– Да, в любом возрасте, насколько это возможно. – Раффаэле сел рядом с ней и переплел пальцы. – Я долго обо всем думал и полагаю, что наш брак изначально был ошибкой: ты хотела замуж не за меня, а за другого. То, что у нас не могло быть детей, решило остальное.

Он надолго замолчал. А потом спросил:

– Или скорее то, что стало причиной твоего бесплодия. Когда я узнал правду, во мне что-то оборвалось.

Ида механически отшатнулась, но он удержал ее, подхватив за руку:

– Ида, это совсем не значит, что в нашей жизни не было мгновений счастья и радости. Они были, особенно, как это ни странно, во время войны. Когда угроза висела над нами каждую минуту и мы в страхе задавались вопросом, что будет завтра, мы забывали о наших привычных горестях и не страдали оттого, что у нас нет детей. Мы думали о том, как нам выжить. На другое не было времени.

Ида глубоко вздохнула и почувствовала, как внутри все сжалось. Она закрыла глаза. Ей показалось, что у нее закружилась голова. И хотя от слов Раффаэле ей было больно, они открыли ей правду, о которой до этих пор сама она лишь смутно догадывалась, но которую никак не могла облечь в ясную форму. Она невольно повернулась в сторону зеленого кресла, где часто сидел и курил ее отец. Да, она никогда бы не вышла за Раффаэле, если бы не отец, она оказалась недостаточно взрослой и стойкой, чтобы сказать ему правду, прежде чем пойти к алтарю. Брак стал для Иды лишь возможностью бежать от жесткого и невыносимого контроля отца в самый сложный момент ее жизни.

Ида закрыла дверь и долго сидела в тишине. Мать и Флора кинулись к ней, чтобы узнать подробности разговора. Но ей не хотелось ни о чем рассказывать. Да и что она могла рассказать? Приезд Раффаэле растревожил самые потаенные уголки ее души. Измученная, она укрылась в своей комнате и провела всю ночь, не смыкая глаз и глядя в полоток.

Когда же рассвело, она почувствовала, что ей нужно как-то упорядочить те противоречивые чувства, что роились в ее душе.

Она встала и вышла из дома. Долго вела машину, пока не оказалась у моря.

Ида припарковалась под соснами и босыми ногами шагнула на нетронутый и белый, все еще влажный песок. Перед ней расстилалось изумрудное море, вдали виднелся внушительный силуэт Этны, четко вырисовывающийся на фоне розового неба. Ида подняла лежащую на берегу ветку и пошла вперед. Шаг за шагом, без всякой цели.

В глубине души я и так это знала.

Кончиком палки она нарисовала на песке букву «Р».

Раффаэле.

То, что он сказал накануне, полоснуло больно, точно лезвие скальпеля. А ведь за долгие годы жизни с хирургом она уже поняла: чтобы излечиться, нужно сначала претерпеть страдания.

Правда бывает горькой. И правда в том, что она не любит Раффаэле так, как стоило бы. Хуже того. Она никогда его не любила. Для нее он был лишь маяком, на который она смотрела, когда чувствовала себя потерянной в бушующем море. Он был ее убежищем, ее надежным пристанищем. С тех пор как они с Альберто расстались, она уцепилась за него и перестала бороться. Это уже было немало и все же оказалось недостаточно.

Но было и еще кое-что похуже.

В их отношениях было много недоговоренностей. Не считая вчерашнего разговора, они никогда не были честны друг с другом.

Однако вчера он освободил ее. Она смогла посмотреть вдаль, туда, куда не осмеливалась заглянуть, потому что ей мешала злость, она не понимала, что их брак – точно замок из песка. Крошечных песчинок, вроде тех, по которым она ступает сейчас. Так что совсем не удивительно, что, подбитый волнами, замок все-таки рухнул.

Пожалуй, мне нужно признать, что теперь все кончено.

Потому что, хоть она бы и не осмелилась выбрать развод, она все же вышла из отношений, которые строились на притворстве. А Ида никогда не хотела притворяться.

Она нагнулась, подбирая маленькие коричнево-белые полосатые ракушки, и подставила лицо теплым солнечным лучам. Прежде чем идти вперед, она вновь нарисовала на песке букву.

«А».

Альберто.

Вот где она потеряла себя. В этой юношеской любви, в которую поверила всем сердцем и душой и которая разбила ее сердце вдребезги.

И Ида почувствовала, как в ней растет невероятное желание воспрянуть. Обрести себя.

Но она не знала, как это сделать.

И снова принялась рисовать. «И».

Ида.

Она почувствовала, что для того чтобы вновь обрести себя и чувство собственного достоинства, ей нужно вернуться в прошлое. К той самой Иде, которую полюбил сначала Альберто, а затем и Раффаэле. К той, какой она была, когда работала на виа Панисперна. Вернуться к тому, чему ее научили коллеги, день за днем в тишине погруженные в свои исследования, преодолевающие невидимое глазу: они были последовательны в том, во что верили, уважали свое дело и самих себя.

Оцепенелость, охватившая Иду в последнее время, медленно отступала, словно тая под лучами солнца.

Ида вспомнила слова Джулии и воодушевление Флоры и написала на песке еще одну букву.

«Э».

Этторе.

При чем здесь Этторе?

Может быть, именно он и есть то зеркало, в котором она смогла бы разглядеть себя. Так или иначе, именно он пример человека, который вырвался из своей клетки. Что было тому причиной – его гениальность или безумие, – было не так важно. Ведь и сама Ида с двадцати лет оказалась заперта в клетке и с тех самых пор даже ни разу не пыталась найти щелочку, которая помогла бы ей обрести свободу и улететь.

Поезд шел меж раскаленных холмов, и Ида молча смотрела в окно, убаюканная покачиванием вагона, видом пожелтелых дюн, скрученных рулонов сена, лежащих на полях, хижин с каменными крышами.

Поезд вынужденно останавливался несколько раз: порода обрушилась на дорогу.

Ида поймала себя на мысли, что не хотела предупреждать Флору, что едет в Ракальмуто, поскольку ее прошлое принадлежало ей одной и вмешательство посторонних было неуместно.

Невестку я обидела, это точно.

Погруженная в свои мысли, она почти не заметила, как добралась до небольшой арабской деревушки, пристроившейся на возвышенности, и, когда поезд остановился, обнаружила, что вышла там только она. Она оказалась на пустынной и безлюдной площади.

Ида растерянно взглянула на часы.

Было довольно поздно.

Школы вот-вот закроются.

Чтобы как-то защититься от летнего зноя, Ида вытащила из сумки платок и повязала его на голову. Затем направилась по дороге из гладкого булыжника наверх, где виднелся силуэт средневекового замка Кьярамонте.

Углубляясь в переулки, Ида заметила, что город состоял из невысоких домишек светлого камня с черепичными крышами. Асфальт закончился, пошла грунтовка. Когда Ида свернула направо, она заметила нескольких одетых в черное женщин, сидящих у входа в дом. Они чистили овощи. Старуха с длинными седыми волосами, скрученными в пучок, раскладывала на деревянной решетке помидоры для сушки. Она с интересом посмотрела на Иду.

Должно быть, им любопытно, что делает эта элегантная синьора в туфлях на каблуках и в голубом платке в такой забытой Богом деревушке.

Не обращая внимания на пытливые взгляды, Ида раскрыла дорожный справочник, который прихватила с собой, чтобы свериться, куда идти. Виале-делла-Виттория осталась позади, и Ида наконец свернула на виа Генерала Макалузо, стуча каблуками по булыжной дороге.

Примерно через десять минут она оказалась перед невысоким белым зданием школы. Несколько женщин стояли у входа и разговаривали в ожидании чего-то.

Ида с облегчением вздохнула.

Она укрылась от солнца под деревом, как вдруг до нее долетел долгий протяжный звук, которому вторили гомон голосов и крики сбегающихся со всех сторон детей в черной форме с белыми воротничками, с портфелями за плечами. Когда все вроде бы вышли, Ида шагнула в ворота и подошла к лестнице.

У входа в школу сторож орудовал старой метлой.

– Здравствуйте, я ищу учителя по фамилии Шаша, – сказала Ида.

Сторож изумленно осмотрел ее с головы до ног и наконец кивнул:

– Вторая дверь налево.

Войдя, Ида прошла по коридору несколько метров и остановилась. Дверь слева была открыта. В классе какой-то мужчина в светлой рубашке с подвернутыми рукавами, с круглым и добродушным лицом, собирал листы бумаги, оставленные учениками на длинных партах из темного дерева, и поправлял чернильницы.

– Здравствуйте, что вам угодно? – спросил он, заметив Иду.

– Я ищу господина Шашу.

– И вы его нашли. Я Леонардо Шаша. Чем могу быть полезен?

Ида окинула взглядом серо-белые стены класса. На одной висела большая карта Сицилии.

– Видите, как хорош наш остров. Нам нужно беречь его, – заметил Шаша.

– Ида Клементи, очень приятно, – улыбнулась Ида.

– Вы, должно быть, хотите поговорить о зачислении в школу?

– Нет, у меня нет детей, – ответила Ида. – Я приехала из Катании, чтобы расспросить вас об одном важном деле.

– Из Катании? – прищурился Шаша. – И о чем же таком важном вы хотели поговорить?

– Об Этторе Майоране.

– Об Этторе Майоране? – удивленным эхом отозвался мужчина. – И вы решили искать его здесь, в Ракальмуто? Садитесь, прошу вас.

Он поставил друг напротив друга два стула.

– Спасибо.

– Как обстоят дела в Катании, что нового? Я слышал, что порт принимает суда, работает вовсю…

– Да, но, по правде говоря, я не очень слежу за этим. Я недавно вернулась на Сицилию. До недавних пор я жила в Турине.

– Вам не понравилось на севере?

– Там неплохо. Не считая облачности и дождей. Я прожила вдали от Сицилии дольше, чем на ней, и все эти годы мне не хватало ярких цветов, живых, насыщенных, кричащих.

– Наверное, и запахов тоже?

– Да, конечно.

– Но расскажите мне о Майоране, хотя я очень сомневаюсь, что могу быть полезен в этом деле.

– Мне очень дороги воспоминания об Этторе.

Ида рассказала ему о том, как работала в библиотеке на виа Панисперна.

– Тогда это скорее вы можете мне помочь, – улыбнулся Шаша. – Если, конечно, не возражаете.

– Конечно, нет, спрашивайте что хотите.

– У меня есть одна мысль. – Он прикоснулся пальцем к виску. – Я задавался вопросом, в каких отношениях находился Этторе с другими членами группы.

– Он был исключительно вежлив, любезен. Больше всего он общался с Амальди, они были почти одного возраста. Самым же далеким от него был, пожалуй, Разетти. Должно быть, – добавила она, поднося руку к подбородку, – между ним и Ферми что-то произошло. Открыто никто об этом не говорил, но, когда Гейзенберг получил Нобелевскую премию, меня попросили послать ему поздравительную телеграмму от всех членов группы. Меня удивило, что Этторе там не было. Его не включили. Он отправил поздравление отдельно.

– Очень интересно. Что еще?

– Еще? Ну… коллеги называли его Великим Инквизитором, потому что ему было свойственно все критиковать. Но прозвище было не только у него – у всех.

При воспоминании об этом Ида улыбнулась. Ферми прозвали Папой Римским, потому что он имел большое влияние, Разетти звали Кардиналом-викарием, поскольку он был тесно связан с Ферми, Сегре прозвали Василиском за то, что он любил всех поддевать, а Корбино – Отче Наш, потому что Институт был создан его усилиями. Даже у Иды было прозвище, о котором с годами она почти забыла: Джейн. В честь Джейн Остин. За то, что она любила читать и высказывалась за права женщин.

Почему же я потеряла себя?

– Должно быть, между Папой и Инквизитором что-то произошло. Полагаю, Этторе был не слишком рад, что Ферми отправил его в Неаполитанский университет. Когда он проходил конкурс на должность профессора кафедры, Неаполь не фигурировал в списке университетов. Это все устроил Ферми. Но имейте в виду, что все это лишь мои предположения. Ощущения, так сказать.

Шаша приподнял бровь и записал что-то в блокноте, а потом спросил:

– Простите, а вам не казалось, что накануне отъезда Майорана был смущен или недоволен последними открытиями группы? Может, его что-то тревожило?

– Почему вы спрашиваете?

– Мне представляется, что в этом и есть истинная причина его исчезновения.

Ида поерзала на стуле.

– Как-то раз он высказал мысль, что физика пошла по ложному пути. Он действительно в последнее время был сам не свой. Не скажу, чтобы выглядел обеспокоенным, но…

– А можно поподробнее?

– Это было в январе тридцать четвертого, я вернулась в Рим после года, проведенного на Сицилии. А Этторе провел его в Германии. Я видела, как он молча возник в дверях библиотеки. Он смотрел на меня, словно призрак, глубоким, загадочным взглядом. Не знаю, сколько он так простоял. Как всегда, вежливо поздоровался. Сказать по правде, я смутилась. Меня удивил его вид. Он был растрепан, волосы отросли, он сильно похудел…

Ида умолкла и посмотрела в живые и лукавые глаза Шаши.

– А вы? Вы ничего мне не расскажете?

Шаша провел рукой по гладкой круглой щеке.

– Милая девушка, у меня нет четких ответов. И, думаю, их нет ни у кого. Меня интригует исчезновение Майораны, поскольку это был – или есть – гениальный человек. Жаль, что теперь я занят другим. У меня есть кое-какие проекты, в том числе касающиеся нашего острова. Его нужно спасти. И что может это сделать, как не культура? Однако я могу поделиться с вами мнением, которое сложилось у меня по поводу этой истории. Я закурю, если не возражаете?

Ида улыбнулась.

Он поднялся, открыл ящик, вытащил пачку «Национали» и достал сигарету. Затем зажег спичку и затянулся. После второй долгой затяжки он снова сел.

– Как вам наверняка известно, двадцать пятого марта тридцать восьмого года Майорана написал своему коллеге Каррелли, преподавателю физики Неаполитанского университета, что принял решение, которое стало неизбежным. В письме он говорит, что понимает, что его исчезновение не вызовет на факультете ничего, кроме скуки, и просит, чтобы его не забывали хотя бы до одиннадцати часов того же дня. Из этого сделали выводы, что он хотел покончить с собой. Вам, конечно, известно, что пароход отчалил вовремя, в двадцать два тридцать. Не думаю, что такой умный человек, как Майорана, планировал броситься в море через каких-то полчаса после отплытия. В Неаполитанском заливе его легко могли бы спасти. Да и письмо к родным, где он просит их не надевать траур. А если и носить черное, то не дольше трех дней.

– Теперь уже никто не думает, что он покончил с собой по дороге из Неаполя в Палермо.

– Да, я знаю. Он, без сомнения, добрался до Сицилии. Он останавливался в отеле «Гранд Отель Соле» и оттуда двадцать шестого марта отправил второе письмо коллеге, где заявлял о своем скорейшем возвращении в Неаполь. Но многие думают, что он реализовал свой план следующей ночью, когда и исчез. Во время пути из Палермо в Неаполь.

– Вы другого мнения?

Шаша кивнул.

– Видите ли, конечно, он мог это сделать как в ту ночь, так и впоследствии, когда уже вернулся в Кампанию. Но не думаю. И знаете почему? Он говорит об исчезновении. Все воспринимали это метафорически, в том смысле, что он намекает на уход из жизни. Мне же кажется, что он имел в виду исчезновение из общего поля зрения, невозможность контакта. А не что-то еще. Например, он даже мог передать свой билет в Неаполь кому-то другому. И в таком случае он никогда не ступал на пароход, и это бы объясняло, почему никто не видел, как он прибыл.

– Думаете, он остался на Сицилии?

– Я так не думаю, я просто размышляю. С тех пор как Майорана исчез, произошло многое. Человечество устремилось в пропасть, не представляя, что его ждет. Вспомните хотя бы чудовищные последствия сброса атомных бомб на Хиросиму и Нагасаки. Иной раз достижения науки становятся причиной катастрофы. Майорана – гений, опередивший свое время, он понял, на какой путь ступила ядерная физика, и, когда многие, слишком многие, были слепы, он прозрел будущее. Поэтому я думаю, что он, подобно персонажу Пиранделло, решил бежать из этой «ловушки». Он решил оставить прежнюю жизнь, которую уже не ощущал своей, чтобы найти свое истинное предназначение. Полагаю, в религии.

– Почему вы думаете в этом направлении? Вы полагаете, он постригся в монахи или что-то в таком духе?

– Я кое-что слышал. Но прежде чем высказывать такие предположения, мне нужно хорошо все обдумать. Эта мысль не покидает меня. – Шаша потер лоб. – Как только в моей голове что-то прояснится и у меня будут какие-то документы, мне бы хотелось что-то написать на эту тему. Может, эссе[10].

Прошло уже несколько дней, как уехал Раффаэле, а Мара все ждала, что дочь объяснит ей, что все-таки происходит и зачем он приезжал. Теперь, когда она увидела, что Ида немного успокоилась, она надеялась, что все утрясется. Вот почему Ида понимала, что ей нужно как можно скорее подобрать слова, чтобы объяснить матери, что это не так. Но ей хотелось сказать что-то определенное. Ей не хотелось выслушивать обвинения, как и взваливать вину на Раффаэле. А главное, она понимала, что не готова рассказать о том, что Раффаэле станет отцом.

Флора обиделась, что ее не взяли в Ракальмуто, и не скрывала своего горячего желания, чтобы Ида поскорее вернулась в Турин. Не то чтобы Раффаэле был ей так уж дорог, но она сильно переживала, что скажут люди. Ей не терпелось, чтобы неловкая ситуация в семье Клементи поскорее разрешилась, ведь если бы новость раскатилась по городу, это грозило бы бесчестием.

Ида задумчиво бродила среди деревьев, увешанных маленькими зелеными плодами, трогала листья, скручивала и заламывала их, чтобы почувствовать на пальцах терпкий цитрусовый запах. Она обдумывала то, что сказал ей Леонардо Шаша. Надо признать, что этот необычный рассудительный человек произвел на нее впечатление. После возвращения из Ракальмуто она постоянно спрашивала себя, почему не рассказала ему о сестрах Кометта-Мандзони. Должно быть, потому, что на фоне его глубоких размышлений ей показалось, что она придает слишком много значения простым сплетням. Она не знала ответа, но чувствовала, что хочет узнать обо всем этом как можно больше.

Мысль о том, что Этторе удалился в монастырь, осознав, куда катится мир, и не желая принести еще больших бед, была привлекательна. Она позволяла увидеть Этторе в новом свете. Как героя.

Но если Этторе ушел в монастырь, это значит, что ее поиски Альберто на этом окончены. Он не оставил ни малейших зацепок, где его искать. В Риме никто не знал, где он. А мать Альберто? Ида не знала, где искать и ее, если она вообще еще жива.

С Этторе все было иначе. Его исчезновение притягивало к себе всеобщее внимание.

Иде так хотелось найти хоть одну новую зацепку, что недолго думая она прошла мимо усыпанного розовыми цветами куста и вернулась в дом, где, написав записку для матери, которая в сопровождении Альфио отправилась на рынок, взяла лежавшие на столе ключи от машины брата и вышла.

Машина нагрелась, как печь, но Ида смирилась: она ведь решила, что сделает все возможное.

Она завела небольшую круглую машинку, опустила стекла и направилась в сторону города.

Набережная осталась позади. На площади Галатеи она поднялась наверх и оказалась на длинной виа Умберто, застроенной изящными домами девятнадцатого столетия. Тут припарковала машину и пошла вперед по безлюдному тротуару. С каждым шагом легкое хлопковое платье прилипало к телу. Но ни влажная жара, ни жгущее кожу солнце не могли остановить ее.

Наконец она добралась до виа Этнеа, где дорога была отделана вулканическим камнем. Перед Идой возвышалась статуя Гарибальди, слева был вход на виллу Беллини, а чуть выше – дом семейства Майорана. Темно-желтое трехэтажное здание с отделанными белым камнем углами.

Ида подняла голову, придерживая пальцем солнцезащитные очки. Каково же было ее разочарование, когда она обнаружила, что все ставни закрыты.

Не надеясь на чудо, она позвонила в звонок у большой деревянной двери.

Ничего.

Ида снова позвонила.

Смирившись, разочарованно огляделась вокруг.

Ида пошла назад до ближайшей булочной. Сладкий запах сахарной пудры, стоявший на улице, долетел до нее, приглашая войти. Ида отворила дверь. Стены были отделаны белым мрамором, на арочных сводах – искусная лепнина. С потолка свисала огромная хрустальная люстра. Ида замерла перед витринами. Сначала шли крошечные пиццы, аранчини, затем сладости всех видов и мастей, которые так и притягивали к себе. Она взглянула на большие канолли с фисташковой посыпкой, припорошенные сахарной пудрой, и покачала головой. Нет, для канолли сейчас не время, поэтому она взяла клубничное мороженое с шоколадом.

Расплатившись, Ида с рожком в руке двинулась по дороге. Пройдя через большие ворота Виллы Комунале, свернула на тропинку в надежде укрыться от солнца. Приметив среди статуй скамейку в теньке, она присела.

Продолжая есть, снова посмотрела на свое переплетенное втрое кольцо.

Прошлое будто вернулось, и Ида вновь увидела себя в Риме сидящей на бортике фонтана.

Небо в тот день было серым, и ей совсем скоро предстояло вернуться на Сицилию. Сердце сжималось от грусти. Ей предстояло самое сложное – горький разговор с Альберто.

Они шли, держась за руки, по садам Квиринале. У большого фонтана, где царила тишина, нарушаемая лишь журчанием падающей воды, Ида остановилась. Она присела на скругленный бортик чаши и, увидев плавающий внутри листок, погрузила палец в прохладную зеленоватую воду. Подняв глаза, несколько раз потянула носом и, высморкавшись, положила вышитый платок со своими инициалами в сумочку. Затем уложила за ухо непослушную прядку волос.

Медленно.

Ей нужно было время, чтобы подобрать слова. Альберто удрученно посмотрел на нее и сел рядом.

– Ты знаешь, что я решила учить языки? Мне кажется, я здесь одна на весь Институт, кто говорит только на итальянском.

Она много раз повторяла про себя то, что хотела сказать, но теперь все слова точно вылетели из головы.

Еще один лист упал в фонтан.

– Думаешь, Гитлер станет канцлером? – спросила она, от волнения меняя тему.

– Конечно. У Гиндербурга нет другого выбора. Боюсь, что многие немцы все еще не поняли, что такое нацизм на самом деле.

Ида заметила, что Альберто удивили ее скачки с темы на тему, и все же она продолжила:

– А Муссолини?

– Не думаю, что нам, итальянцам, есть о чем беспокоиться.

Альберто медленно погладил ее по щеке. Затем убрал руку в карман пальто и вытащил сверток.

– Это мой подарок на Рождество. Другого случая уже не представится. Я же не стану стучать к вам в дом, если твой отец не должен меня видеть.

Ида от неожиданности распахнула глаза и взяла белый сверток, завязанный красивой темно-красной лентой.

– Не стоило…

Она разволновалась.

– Я уже несколько месяцев об этом думаю, с тех самых пор, как мы должны были пойти в Казина-делле-Розе.

И он слегка коснулся ее губ. Ида быстро развернула сверток и приподняла крышку коробочки. Внутри было кольцо. Точнее, три переплетенных кольца. Из белого, желтого и розового золота. Она попробовала их расцепить.

– Они нераздельные. Картье специально так задумал. Любовь, дружба и верность всегда вместе. Называется «Тринити», – пояснил Альберто.

Ида надела кольцо и отвела руку, чтобы получше его рассмотреть.

– Идеально подошло. Как ты подобрал?

– Я долго рассматривал твои прекрасные руки, – ответил Альберто, целуя ее.

Иду охватило ощущение, что она стала бабочкой. Все ее страхи улетучились. Она никогда не думала, что может быть так счастлива, радостна, любима.

– Но как ты купил такое дорогое кольцо? – испугалась она. – Это же целое состояние! Не стоило…

– Ты же знаешь, я откладывал на машину. Но машина может и подождать, в то время как это – нет.

И они снова поцеловались. Долго, страстно и нежно.

Придя в себя, Ида вернулась в горькую реальность. Она чувствовала, что откладывать больше нельзя. Задержав дыхание, она выпалила:

– Мне нужно кое-что тебе сказать.

Она долго скрывала от Альберто эту новость. Она уже собрала все свои вещи и сообщила Орсо Марио Корбино и Ферми, что в ближайшее время уезжает. Но так и не смогла сказать это Альберто. Каждый раз, когда она раскрывала рот, чтобы заговорить, слова застревали в горле.

Альберто озабоченно смотрел на нее.

– К сожалению, мне придется вернуться на Сицилию, – разом выпалила она. – Отец принял решение вернуться в Катанию.

– Но… если хочешь, я с ним поговорю. Прямо сегодня.

На лице Альберто читалось отчаяние.

– Сейчас неподходящее время для разговора.

– Почему? Мы вместе уже три года. Сколько можно ждать?

Как Ида могла сказать Альберто, что отец выдает ее замуж за Раффаэле Браски?

– Потому что сейчас не лучший момент. И этого достаточно, – ответила Ида с невольной жесткостью, и в этом тоне отразилось напряжение, в котором она пребывала вот уже несколько недель.

– Прошу тебя, позволь мне поговорить с ним!

– Я же сказала – нет!

– Ты передумала? Все дело в этом?

– Я вовсе не передумала. Иначе я бы его не взяла, – ответила она тихо и кивнула на кольцо. – Ты должен мне доверять.

Альберто пристально посмотрел ей в глаза. Ида сглотнула.

– Я буду писать тебе каждый день. Как только пойму, что настал подходящий момент, ты тут же приедешь на Сицилию. Поговоришь с отцом. Обещаю. Но сначала мне нужно кое с чем разобраться.

Альберто мрачно кивнул, слегка сгорбив плечи.

– Ты чего-то недоговариваешь? Это все врач, что вертится вокруг тебя и заезжает за тобой на черной машине, так ведь?

Затем, точно очнувшись от кошмарного сна, Альберто вздохнул и полез в карман за пачкой сигарет. Вытащив одну, он размял ее и закурил.

– Ничего, все в порядке.

Ида смотрела, как он медленно выдыхает дым, как делал всегда, когда хотел успокоиться. Чтобы немного подбодрить его, она погладила его по щеке и затем поцеловала, понятия не имея, что это их последний поцелуй и что очень скоро она и вправду станет госпожой Браски.

«Что же теперь делать? – думала она, оглядывая длинную аллею, украшенную бюстами знаменитых уроженцев Катании. – Если вернуться домой так рано – попадешь прямо на передовую, мать примется за расспросы».

Чтобы скоротать время, Ида вышла из главного входа на виллу и пошла по виа Санта Маддалена до самого конца, потом повернула направо и прошла до церкви Сан-Николо л’Арена, что на площади Данте.

Ей всегда нравился этот уголок Катании, старый акрополь древнего города, над которым высились стены бенедиктинского монастыря, светлые рустованные камни, выделяющиеся на фасаде серого цвета, странные барочные маски из белого камня, украшающие балконы. Она сделала большой круг и стала спускаться к машине по крутой виа Санджулиано. В районе рынка на площади Карла Альберто ее ноги, закованные в туфли на каблуке, уже заныли, но ей ничего не оставалось, как только идти вперед, так что через четверть часа она снова оказалась у памятника Гарибальди и у дома семьи Майорана.

На этом отрезке пути она не увидела ни одной живой души. Не считая роющейся в мусоре бродячей собаки.

Ида уже собиралась было поехать домой, как вдруг ее взгляд уловил движение в окне. Она подошла ближе.

Сердце ее бешено забилось. В доме кто-то был. Ида позвонила. И стала ждать.

Через какое-то время из двери выглянула невысокая седая женщина с круглым лицом. Она уставилась на Иду.

Ида назвала себя. Но женщина, скрестив на груди руки, ждала, что незнакомка объяснит цель визита.

– Я хотела поговорить с синьорой Майорана.

Служанка вздернула подбородок.

– Их нет. В Риме они. То в Риме, то на море. Может, в сентябре и заедут на несколько недель.

Тогда Ида рассказала, зачем пришла.

– Ах, Этторе? – злобно посмотрела на нее женщина. – Что еще вам нужно? Все ходят, спрашивают!

– Я работала в библиотеке на виа Панисперна и…

Она не успела договорить, как лицо женщины резко изменилось и расплылось в вежливой улыбке.

– Ах, синьорина Клементи! Как приятно с вами познакомиться! Хозяин рассказывал о вас.

– Обо мне?

– Да-да, о вас и о вашем друге, как его звали?

– Альберто? Альберто Гварнери?

– Да, кажется.

– И что же Этторе вам рассказал?

– Что вы родом из Катании, что ему нравится беседовать с вами о литературе. Сколько красивых слов! Для него это было необычно. Однажды я слышала, как он говорил о вас с братом. Господин был ужасно раздосадован, говорил, что вы прекрасная барышня, но ему не нравилось, что вы выходите замуж за этого римского доктора. Он очень переживал за своего друга, синьора Альберто.

– В каком смысле?

– Я уже почти ничего не помню. Прошло много лет, я уже стара, – ответила женщина, однако задумалась. – Кажется, это было, когда он вернулся из Германии.

– В тридцать третьем?

– Да, он приехал мрачным и молчаливым. Если бы мы только догадались тогда…

– Стало быть, вы думаете, что он все же покончил с собой? – Ида закусила губу.

Женщина приподняла подбородок и щелкнула языком.

– Что вы хотите сказать?

Женщина посмотрела направо, потом налево, затем подхватила Иду за руку и втащила внутрь.

– Я ничего не говорила, – прибавила она, сверля Иду глазами.

– Что бы вы мне ни сказали, считайте, что я уже об этом забыла.

– Я слышала, – продолжала женщина, – однажды я слышала, что Этторе видели в монастыре Сан-Пасквале-ди-Портичи. Якобы он хотел постричься в монахи. Но его не приняли. По мне, это попахивает враньем. Почему бы Этторе, истинного христианина, не приняли в монастырь? Так что, я думаю, это был совсем не он. Но не забывайте, я говорю лишь то, что слышала.

– Вы полагаете, его с кем-то спутали? Но почему же вы так уверены, что он жив?

Иду удивляло поведение женщины. С одной стороны, ей очень хотелось поговорить, с другой – она боялась сболтнуть лишнее. Так что Ида решила терпеливо ждать, чтобы та почувствовала себя раскованнее, и просто улыбалась.

– Из-за медсестры. Ей-то уж я верю, – промолвила через какое-то время служанка.

– Какой еще медсестры?

– В Неаполе Этторе смог поселиться в гостинице «Болонья» благодаря одной медсестре. Вы знаете, что он мучился гастритом? Когда он приезжал в Катанию, подавай ему голую пасту, без ничего. В общем, эта самая медсестра рассказала, что видела его в городе через несколько недель после того, как появилась новость о его исчезновении.

Обе женщины задумались и посмотрели друг другу в глаза.

– Я где-то читала, что у него была с собой солидная сумма, – осторожно продолжала Ида.

– А вы любопытная! Так и есть, да. У него была приличная сумма, да еще ему выслали деньги брат или мать, уж не знаю точно, но я отлично помню, что перед этим самым исчезновением он взял с собой все, что только можно. Мы даже думали, что он хочет купить дом.

Ида обрадовалась. Женщина больше не осторожничала, и Ида получила новую ниточку, позволявшую надеяться на то, что Этторе жив: зачем человеку, который хочет покончить с собой, такие деньги?

– До Неаполя он добрался живехоньким, – закончила служанка. – И запомните: мы с вами сроду не видались.

– У меня еще один вопрос. Он хоть раз давал о себе знать за все это время?

Женщина покачала головой:

– Никогда!

Дверь захлопнулась, и Ида направилась к машине.

Почему Этторе сочувствовал Альберто, а не мне? Быть может, он думал, что я выхожу замуж по собственной воле и счастлива?

Они действительно никогда об этом не говорили. Этторе был в Германии, Ида – на Сицилии. А когда он вернулся в Рим, то был уже совсем другим человеком.

Быть может, ему было все же неловко из-за того, как с ней поступил Альберто?

Но почему же тогда он был против моей свадьбы?

Что-то не сходилось. Или через столько лет старая женщина уже плохо помнила тот разговор.

Пребывая в своих мыслях, Ида подняла глаза и резко остановилась, увидев прямо перед собой ту самую дверь. И память тут же возвратила ее к развернувшейся на этом самом месте драме. В тридцать третий год.

На склонах Этны лежал снег. Но, несмотря на всю красоту вулкана, Ида впервые в жизни тосковала, глядя на него. Вот уже месяц, как она приехала на Сицилию, и она уже чувствовала себя потерянной. Возвращение в Катанию означало не только безрадостное времяпрепровождение, скуку без любимой работы, без интересных собеседников, без верной подруги. Самое главное – она не могла больше видеться с Альберто.

Фабрицио оказался не слишком хорошей компанией: он день и ночь корпел над учебниками права. Поначалу Ида, чтобы немного развлечься и помочь любимому брату, помогала ему повторять материал, но недавно брат познакомился с восемнадцатилетней блондинкой с осиной талией и усыпанным веснушками лицом, Флорой Ло Яконо. Похоже, он совсем потерял голову и предпочитал сидеть в одиночестве, так что Ида утратила свое единственное, хотя и довольно монотонное, развлечение.

Мать тоже не могла утешить ее. Она по большей части молча разбирала коробки после переезда, а в перерывах вязала или готовила так много, словно ей предстояло кормить целую армию. Лишь изредка она отвлекалась от своих дел, чтобы посмотреть на Иду или приободрить ее.

Ида с готовностью помогла матери навести порядок. Ей нравилось, чтобы все было на своих местах, особенно книги.

В тот день она хотела поговорить с матерью, рассказать ей, что в последнее время чувствует себя измученной, слабой и ее все время клонит в сон. Но что-то ее остановило. Ей стало страшно, что она проболтается матери о том, что ее очень беспокоит молчание Альберто. Она никогда не говорила о нем открыто, боялась отца.

Альберто.

С тех пор как они попрощались, Ида верила, что их расставание будет не таким тяжелым, что это лишь на время, но, не получив от него за месяц ни весточки, Ида сходила с ума. Она писала ему каждый день, иногда по нескольку раз, прятала его кольцо в кармане юбки и касалась его всякий раз, как только на нее накатывали мысли, что он ее забыл. Но ответа не было.

Ида боялась, что сильно обидела его в последнюю встречу. Она вспоминала, каким он выглядел разочарованным. И, точно этого было мало, ее волнение возрастало еще больше при мысли о том, какой у него был взгляд, когда он увидел огромную черную машину Раффаэле, припаркованную перед воротами Института. С тех пор как он вручил ей кольцо, прошло всего несколько минут, – всего за несколько минут до этого она заверяла его в своих чувствах.

Что, если из-за этого он передумал?

Одна лишь мысль об этом била по сердцу, точно ножом. Они отдалялись. Нет, она не должна сомневаться в нем, в том, что их связывало. Он ведь сам говорил, что готов пойти к ее отцу и просить ее руки. Ида уже проклинала себя за свою осторожность.

Тем временем отец продолжал толкать ее в объятия Браски. Доктор, в отличие от Альберто, надо отдать ему должное, писал ей каждый божий день все более и более трогательные письма.

Ида обнаружила, что у него прекрасное образование. Раффаэле много работал в больнице, любил современную литературу и был весьма учтив.

Но дело было не в этом.

Он был не Альберто.

И Ида не могла вынести мысль, что ее коснется кто-то другой.

В ее сердце жил один-единственный человек: Альберто. Ее любовь.

Но почему же он пропал?

Или же с ним что-то случилось? Она гнала от себя эту мысль. Единственный человек, который хорошо знал Альберто и обязательно сообщил бы ей об этом, Этторе Майорана, был в Лейпциге.

Задумавшись, Ида взяла последнюю оставшуюся коробку и направилась в свою комнату, чтобы разобрать сложенную одежду.

Она поставила коробку на стул, открыла и достала белье. Тут она увидела аккуратно сложенные марлевые прокладки, которые подготовила для критических дней, и вдруг от испуга широко раскрыла глаза. Переезд и боль разлуки так занимали ее мысли, что она совсем потеряла счет дням.

У Иды перехватило дыхание, она кинулась к письменному столу, открыла дневник и попыталась вспомнить, сколько же дней прошло. Но все перемешалось, недели слились в одно целое, и ее растерянность только усилилась. Наконец Ида присела на кровать с дневником в руках. Одно было ясно точно. С момента последнего цикла прошло слишком много времени.

Она прикрыла глаза, не зная, что делать. Может быть, все еще не так плохо. Должно быть, она просто очень устала.

А потому Ида решила успокоиться и довериться судьбе. Ей оставалось только одно: надеяться и ждать.

Прошло несколько дней. В городе праздновали день святой Агаты. Народ ждал, когда из церкви покажется пьедестал со статуей святой.

Колокол пробил два долгих удара, и Ида с Фабрицио вышли на балкон, чтобы посмотреть на шествие со свечами по улицам города. В воздухе чувствовался сладкий запах сахарной ваты и свежей нуги, снизу доносились громкие голоса участников процессии, одетых в белые рубашки и черные береты. На плечах они уже несли пьедестал с огромными свечами, которые зажгут вечером у статуи святой.

– Как продвигается учеба? – спросила она брата.

– Учеба не слишком продвигается. Но в целом я счастлив. – Брат на секунду замолчал и продолжил: – Не говори родителям, что я рассказал тебе о Флоре. Лучше быть осторожным. Когда придет время, я сделаю так, что никто не посмеет вмешаться. Мне уже двадцать один, и скоро я окончу университет. А после, если наши чувства не угаснут, я просто скажу родителям, что буду просить ее руки.

– Мне кажется, это отличный план. Но тебе не стоит беспокоиться, я уверена, что Флора придется по душе всей семье. А в остальном можешь рассчитывать на меня. Я никому не скажу.

– А как ты сама? В последнее время ты в какой-то задумчивости.

– Да, я беспокоюсь, потому что плохо себя чувствую. Думаю, что-то не так…

Ида не договорила. Фабрицио был мужчиной, и потому она не могла доверить ему свои опасения. Так что она лишь улыбнулась и печально добавила:

– Как бы и мне хотелось иметь возможность решать свою судьбу.

– Тебя беспокоит ситуация с Браски? Как я понял, он тебе не по душе.

– Так и есть. Но дело вовсе не в нем.

– Если все дело в работе, не переживай. Найдешь что-то другое. Ты справишься, как всегда.

– Нет, библиотека тоже ни при чем.

– В чем же тогда дело? Я могу тебе чем-то помочь?

– Будь рядом. Я чувствую, что мне это скоро потребуется.

Ида взяла брата за руку и впервые поведала ему о том, что оставила в Риме любимого человека.

– И почему ты говоришь мне об этом только теперь?

Ида не ответила, и, когда последняя группа верующих скрылась, брат и сестра отправились домой.

Некоторое время спустя все уже сидели вокруг обеденного стола, застеленного цветочной скатертью.

Ида на своем месте, напротив нее Фабрицио, мать справа, слева отец.

– Я не голодна.

– Ида, не начинай, – сказал отец, – ты уже несколько дней почти ничего не ешь. Ты такая бледная. Никто не захочет жениться на дурнушке.

– Папа, – вмешался Фабрицио, – Ида – одна из самых красивых девушек Катании. Ее черные глаза и улыбка неподражаемы. – Он с любовью посмотрел на сестру. – Ты же знаешь, у тебя самая прекрасная улыбка, надо лишь ее показать.

Ида ответила брату благодарным взглядом, однако ее рука дрожала, и, хотя она действительно уже несколько дней почти не ела, ей казалось, что юбки с трудом сходятся на талии, а грудь становится все больше. Она чувствовала себя потерянной и одинокой.

– Фабрицио, я не это имел в виду, – заметил отец. – Я просто хотел сказать, что ей следовало бы выглядеть чуть более…

Он запнулся, но никто не осмелился завершить фразу за него, и через несколько секунд отец подыскал нужное слово.

– …цветущей. Да, ей нужно выглядеть цветущей.

Мать покачала головой и молча подложила Иде в тарелку спагетти с мидиями.

Ида ковырнула их вилкой.

У блюда был странный сильный металлический привкус. Мидии? Или это все петрушка? Или чеснок?

Ида снова попробовала поесть.

На нее накатила волна тошноты. Безудержной и сильной.

Последние сомнения сменились уверенностью и пониманием.

Она прикоснулась к болезненным соскам. Затем вспомнила все, о чем читала в энциклопедии после первого поцелуя с Альберто, свои доверительные разговоры с Дорой, короткие замечания и недоговорки матери…

И ее сковало чувство стыда.

Фабрицио приподнял голову и выжидательно, с обеспокоенным видом, посмотрел на нее.

– Ида, что с тобой?

Ида спрятала лицо в ладонях и залилась слезами.

– Кажется… Думаю, я беременна, – пробормотала она.

Раздался звон разбитого стакана.

– Распутница! – громкий крик эхом разлетелся по комнате.

Щека Иды вспыхнула от хлесткой пощечины. За ней вот-вот могла последовать вторая.

Ида закрыла лицо руками.

Но второго удара не последовало. Фабрицио успел перехватить руку отца.

«Фиат–500» несся на полной скорости по высокой горной дороге вдоль моря.

И все же почему Этторе было жаль Альберто?

Ида не могла найти ответа на этот вопрос, хотя он не шел у нее из головы.

Меж тем она уже проехала небольшой залив Оньина и испанскую сторожевую будку из лавового камня. В море, вдалеке, виднелось несколько моторных лодок. С площади Манчини Батталья Иде открылось побережье Порто Улисс с деревянными бело-голубыми дорожками. Под полосатыми зонтиками сидели женщины в цветных шапочках и черных слитных купальниках, которые лишь немного прикрывали бедра, оставляя большую часть ног открытыми.

Ида улыбнулась.

Когда я была молода, такое невозможно было даже представить.

Ида чувствовала, что мир меняется, и надеялась, что скоро женщина тоже сможет свободно выбирать свою судьбу. Ведь со времен ее юности – когда она даже не могла стать учительницей литературы – мир шагнул далеко вперед. Она прекрасно помнила, как ее переполняло чувство гордости, когда второго июня сорок шестого года она впервые перешагнула порог избирательного участка. Своим голосом она внесла лепту в основы Республики. Как счастлива она была, читая слова: «Все граждане обладают одинаковым социальным достоинством и равны перед законом, независимо от пола». Эти несколько слов закрепляли в новой Конституции равноправие между мужчинами и женщинами. Или, по крайней мере, должны были закрепить, поскольку, исходя из того, что Ида видела каждый день, ей было ясно: сама идея равенства еще не устоялась в обществе.

Но и это со временем изменится. Да, рано или поздно все изменится к лучшему.

Придет тот день, когда мы сможем сами решать, что нам делать, когда и с кем.

Быстро проехав по сельским дорогам, Ида наконец добралась до дома. Заметив, что пес закрыт в вольере, она поняла, что приехала Флора. Но, к ее удивлению, на террасе, в тени деревянного навеса, сидел и Фабрицио.

– Уже почти два часа, – с вызовом заметила Мара. – Только тебя и ждали. Паста уже готова. С жареными баклажанами и соленой рикоттой, как любит Фабрицио. Помидоры для подливы специально заказывала из Пакино. Их привезли много, так что я еще сделала тефтели в соусе. А на гарнир овощное рагу и омлет с тропейским луком. И Флора привезла кремовые пирожные.

– Мама, это чересчур много! К тому же я уже ела мороженое.

– Ну и что? – Мать махнула рукой. – Еды для детей много не бывает. Выпей воды, освежись.

Ида покорно села и налила себе лимонада. После обеда Мара с нетерпением обратилась к невестке:

– Ну, дай же уже ей его.

– Что?

Флора вышла и, вернувшись, положила что-то на стол. Это был конверт.

– Пришло сегодня утром. От Джулии Берни.

– Открой, мы сгораем от любопытства, – поторопила ее мать.

– Вот почему вы все так быстро поели! – усмехнулась Ида.

Она взяла письмо и повертела в руке.

– Если повезет, там будет адрес сестер Кометта-Мандзони. Надеюсь, Джулии удалось его разыскать.

Ида взяла нож, разрезала конверт и достала листок.

Мара вытянула шею, на лице ее выразилось разочарование, потому что из-за катаракты она не могла ничего разглядеть. Ида принялась за чтение. С непроницаемым выражением лица. Наконец она положила письмо на стол.

– Ну, что там? Она нашла его?

– Да, адрес сестер есть. Но Джулия сделала куда больше.

– Не понимаю, – смутилась Флора.

– Она позвонила нескольким физикам, с которыми познакомилась в Сорбонне и которые теперь работают в Южной Америке. Некий чилийский профессор, Карлос Ривера, утверждает, что видел Этторе в Буэнос-Айресе четыре года назад[11]. К сожалению, ей не удалось найти его адреса.

– Стало быть, его несколько раз видели в Аргентине? – Фабрицио казался погруженным в свои мысли и посмотрел на сестру темными глазами, в которых даже в самые радостные моменты читалась извечно присущая им грусть.

– Да.

Мара с облегчением вздохнула.

– Ну, теперь, когда ты знаешь, что он живет на другом конце света, ты должна быть довольна. На этом можно остановиться. Как я и говорила, нужно оставить мальчика в покое. Он сделал свой выбор.

И она благодарно поцеловала распятие, висевшее у нее на груди.

– Мама, – усмехнулась Ида. – Мальчику уже столько же лет, сколько и мне. Я уважаю его выбор, но дело в том, что я искала не совсем его.

– А кого же? – нахмурилась мать.

– Мама, ты так и не поняла, – вмешался Фабрицио. – Она ищет Альберто. Как и тогда.

– Альберто? – спросила мать, но никто не ответил.

Мара села. На ее лице проступили морщины.

– Ида, так ты поэтому ушла от Раффаэле? Снова этот мужчина? Не спорю, у отца был жесткий характер, но и с тобой было всегда непросто. Вечно в облаках, работа, эти разговоры о гениях, о Европе, о женщинах-ученых, всякие Ирен Кюри и Лиза Мейтнер… Вечно в нарядных платьях, никакой домашней работы, пока твои ровесницы хлопотали по дому. А теперь и мужа бросила. – Мару прорвало, точно плотину.

– Я бросила его вовсе не из-за Альберто! – намеренно жестко сообщила Ида.

– Не говори со мной таким тоном. Я твоя мать!

– Что за Альберто? – удивленно спросила Флора.

– Альберто Гварнери, отец моего ребенка.

После такого ответа воцарилась тишина.

Флора, вытаращив глаза, воззрилась на мужа, ожидая от него какого-нибудь объяснения. Его не последовало.

Ида закусила нижнюю губу. После стольких лет она наконец смогла это сказать без тени стыда. Но почему именно теперь, почему при невестке? Затем уже более спокойно добавила:

– Я просто хочу знать, почему это случилось.

Мне нужно выяснить, почему Этторе было его жаль.

– Но отчего именно теперь? – разволновалась Мара. – Прошло столько лет, какой в этом смысл?

Ида не ответила. И не потому, что боялась, что после бури разразится ураган, а потому, что у нее не было слов, чтобы выразить всю боль, толкавшую ее на эти безумные поиски. Каждый раз, когда она об этом думала, в горле вставал огромный ком. И даже спустя столько лет он не давал ей дышать.

– Но когда это случилось? – Флора нервно заерзала на стуле. – Что за ребенок? У тебя есть ребенок? Где же он?

В замешательстве она прижала руки к лицу.

Ида по-новому взглянула на невестку. Ей тоже ничего не сказали. Она села рядом с ней и взяла ее за руку. Выпрямив спину.

Фабрицио с укором посмотрел на сестру. Но Ида смутилась всего на секунду.

– В нашей семье есть тайна. Боюсь, я ее выдала. Когда я была молода, я была влюблена, это была огромная любовь, любовь всей моей жизни. Я ждала ребенка… но я его потеряла. Я потеряла их обоих… Его отцом был тот самый Альберто, с которым ты не была знакома и о котором ни разу не слышала. Это случилось до того, как вы с Фабрицио познакомились. Мы общались, когда я жила в Риме, но, вернувшись на Сицилию, я поняла, что… – Ида умолкла, глубоко вдохнула и, повернувшись к матери, продолжила: – Что я беременна.

Флора открыла было рот, но тут же закрыла, не найдя слов.

– Никто до сих пор не понимал, как он был мне дорог, – смело продолжала Ида. – Годами родители думали, что он просто случайный знакомый, друг Этторе Майораны. Юноша, от которого я должна была держаться подальше, поскольку мой отец препятствовал нашему общению. После той беременности я узнала, что другой у меня уже никогда не будет. Кто-то сказал бы, что это божественная кара. – И чуть тише добавила: – Раффаэле ведь врач, он понял, что я перенесла тяжелую внутриматочную инфекцию. Думаю, мне повезло, что после потери малыша я сама не умерла от заражения крови.

– Какой кошмар! Фабрицио, что она такое говорит? – Флора смотрела то на мужа, то на Иду, искренне недоумевая. – Как ты могла забеременеть? Ты ведь не была замужем!

– И правда, с порядочной девушкой такого не случится. «К алтарю идут девственницей» – ты даже не представляешь, сколько раз я слышала это от отца. Он называл меня не иначе как распутницей. Месяцами обращался ко мне только так. И это слово долго еще читалось в глазах самых близких мне людей. Наш отец воспитывал нас, не разговаривая с нами, а испепеляя нас укоряющим взглядом, отпуская жестокие шутки. Особенно это касалось меня.

– Твой отец был неправ. Но он заботился о семье. Ты знаешь, как его беспокоила репутация Клементи. Его родителям тяжко жилось, и он все вкладывал в семью, – горько сказала Мара.

– А то я не знаю.

Иде было прекрасно известно, что родители отца были крестьянами, работали на полях, собирали апельсины под раскаленным солнцем, не берегли себя и продавали урожай на площади Карло Альберто. Они с утра до ночи гнули спины, чтобы единственный сын, которого послал им Господь, мог иметь лучшее будущее.

– Как забыть, как он кричал мне, что все, что он построил с таким трудом, вот-вот развеется по ветру, как осенние листья. И все из-за глупой влюбленности его неблагодарной дочери. Влюбленности в студента-неудачника, у которого нет ни обеспеченного отца, ни нормального дома, только вдовая мать.

– Ида, ты, может, и права, но ты никогда не знала, что такое голод и бедность.

– Кажется, тебе это тоже неизвестно.

Мать кивнула:

– Но он-то знал.

Ида не стала раскрывать свои соображения насчет того, что отец, как ей всегда казалось, женился на матери только ради денег ее семьи. Она не могла высказать этого вслух.

– Он места себе не находил, – продолжала мать. – Перед его глазами так и стояла баронесса Мазини, обсуждающая во всех салонах Катании непотребное поведение дочери адвоката Клементи.

Ида, не веря своим ушам, зажмурилась. Вновь это имя преследовало ее. Она невольно сжала руки Флоры, которая ответила ей тем же.

– Его беспокоило, что к нему перестанут обращаться клиенты, что на карьере Фабрицио в таком случае тоже можно будет поставить крест. И это после всего, что он сделал, чтобы вернуться в город уважаемым человеком.

– Но при чем здесь баронесса Мазини? – удивилась Флора и бросила на мужа вопросительный взгляд. – И ты ничего мне не говорил! Мне! Своей жене!

Повисло молчание. Никто не осмеливался продолжить разговор, высказать всю правду. Поскольку молчание затянулось, Флора сама продолжила расспросы:

– А как же Раффаэле? Когда он узнал, что ты… что у тебя…

– Что у меня был мужчина? Он не устроил никакого скандала. Он от природы не такой. Или все дело в его профессии.

– Но как ты потеряла этого мужчину? Отца…

Казалось, Флора никак не могла остановиться, но, когда Фабрицио подошел и положил руку ей на плечо, она наконец-то умолкла.

Как я его потеряла?

Слова невестки отозвались болью в сердце Иды. Но она не могла рассказать о том, что произошло тогда. Ведь слова могут оживить слишком болезненные воспоминания. Поэтому она промолчала. Она не сказала Флоре о том, что на самом деле ее заставили сделать аборт. Что ребенка вырвали из ее чрева.

Занавес пал.

Если до сих пор у нее были лишь смутные, прерывистые воспоминания о том дне, наполненном ужасом, отчаянием и тревожным ожиданием, внезапно все встало у нее перед глазами ясно и больно, как прежде.

По щеке Иды побежала слеза, за ней другая. Как ни старалась, она не могла остановить рыдания. Она плакала, как тогда, она была той самой запуганной девочкой, которую отец тащил за руку, пока они не оказались перед распахнутой деревянной дверью незнакомого страшного дома.

Там ее ждала старуха с грустными глазами, в длинной коричневой юбке. У нее не хватало нескольких зубов, неразборчивые слова на диалекте срывались с тонких сухих губ. Ида ничего не понимала, поэтому старуха, раздосадованная ее промедлением, вырвала ее из рук отца и потянула вперед по длинному полупустому коридору во внутренний двор, а затем куда-то наверх по длинной и узкой лестнице.

Они оказались в мрачной комнатушке. На потрескавшихся стенах виднелись влажные пятна, в воздухе стоял запах хлорки. Вторая женщина, помоложе, глядела в пол и готовилась порвать на тряпки белую простыню и в то же время послеживала за очагом, где на окне кипела вода в старой кастрюле, полной длинных железных спиц.

– Ложись! – старуха показала Иде на длинный стол в центре комнаты. Когда Ида подошла ближе, она с ужасом обнаружила, что это просто старая дверь, накрытая тканью. С одной стороны лежала подушка, с другой, что внизу, – две длинные деревяшки. По одной с каждой стороны.

Иде хотелось бежать прочь, но она не знала, куда идти, как растить малыша, которого она носила. Она обдумывала это снова и снова, но так и не нашла решения и чувствовала себя несчастной и растерянной.

Поэтому, сама не зная как, она уже лежала на столе животом вверх.

Ида погладила живот, словно это могло чем-то помочь. Ей было страшно. Страшно, что будет больно, но не это мучило ее больше всего. Лишь теперь она понимала, что не хочет. Не хочет этого делать. Но было уже слишком поздно.

Старуха торопилась, и, прежде чем Ида успела открыть рот, ведьма приложила к ее лицу какую-то тряпку. Сознание поплыло. Но Ида была все еще здесь. Она слышала голоса, слышала, как ей говорили, чтобы она никогда не рассказывала, что и где делала.

Молодая женщина подошла ближе. Ида уловила в ее взгляде отблеск разочарования. Но тут у Иды закружилась голова, чувства ее притупились. Женщина приложила руку ко лбу Иды, а затем задрала ее юбку и резко сдернула трусы.

Раздался крик.

Ее собственный крик.

Женщина привязала ее ноги веревками к деревяшкам и с силой вставила ей во влагалище горячую тряпку.

Ида попробовала приподняться на локтях. Ей хотелось бежать прочь. Но силы оставили ее. Она не могла поверить, что Альберто соблазнил ее и бросил после всех заверений и обещаний. Она была противна самой себе за то, что послушала отца и зашла так далеко.

В последнее время она словно потеряла собственную волю, оказалась совершенно раздавлена осуждением своей семьи.

И тут она почувствовала.

Почувствовала страшную боль внизу живота. От нее перехватило дыхание. Перед глазами мелькнула улыбка Альберто, преображающаяся в злую гримасу. Иде показалось, что рядом стоят довольный отец, молчаливая мать и смущенный Фабрицио.

Их образы улетучились, едва она почувствовала, что тряпку вытащили и горячая жидкость потекла у нее между ног. Что-то тяжелое скользнуло вниз, и вслед за тем она ощутила запах крови и первые схватки. Сильные. Они становились все сильнее и сильнее. Они не прекращались.

Поначалу Ида испугалась, что кровь не удастся остановить, но тут же подумала о другом. В ней проснулась надежда, что кровь будет лить и лить и подхватит за собой и ее, унесет далеко-далеко от чудовищной боли, для которой не было слов.

Прошло несколько дней. Постепенно к ней возвращались силы. Но не страдания тела причиняли ей страшную боль, а чудовищная рана, нанесенная ее душе. Отпечатанная раскаленным железом.

В полумраке Ида разглядывала занавески, окно было прикрыто. Из щели до нее долетал шум улицы. Звуки шагов, смех и громкий и резкий голос точильщика, предлагающего острые ножи и ножницы. В ответ кто-то крикнул, чтобы тот подождал. Тут до Иды донесся аромат свежесваренного кофе из магазинчика на виа Пачини. Мысль о том, что жизнь продолжается так, словно ничего и не случилось, больно ранила Иду. Все показалось ей бессмысленным и бесполезным.

Как она дошла до такой жизни? Сначала она не могла поверить, ее точно оглушило. Потом пришел страх. Без Альберто, без возможности работать и обрести хоть какую-то независимость она не знала, как быть. И, помимо этого, в родном доме все обходили ее стороной, точно зачумленную. Даже Фабрицио сторонился ее, словно боялся общаться, а мать и вовсе перестала с ней разговаривать. Отец смотрел на нее с презрением, всем своим видом напоминая, что для нее существует одно-единственное слово: распутница. Ида действительно чувствовала себя таковой. Ей хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть. Та радость, которой Ида была охвачена в Риме и которая подтолкнула ее переступить границы, прекрасно ей известные, совершенно испарилась. Ида чувствовала, что повела себя глупо. Она невольно поверила в то, что девушка может позволить себе полюбить без всяких последствий, но ошиблась. Жестоко ошиблась. Долгое время Ида сама не могла понять, чего хочет на самом деле, и позволила течению увлечь себя. Она отказалась от сопротивления отцу. Но теперь чувствовала, что никогда не сможет простить его. Потому что это оставит в ее жизни неизгладимый след, навсегда разделив ее на до и после.

Он превратил жизнь в смерть.

От одной мысли об этом у Иды внутри все падало.

Она много читала Достоевского и поняла.

Поняла, что совершила ужасное преступление и оно станет ее вечным наказанием.

Звук открывающейся двери прервал ее раздумья.

Послышались шаги.

Знакомые шаги. Шаги ее матери.

Через минуту показалась Мара. Одетая в черное, как всегда с тех самых пор, как случилось то, чего не должно было случиться.

– Я ходила молиться, – сказала она, протянув дочери четки и раздвигая занавески, чтобы впустить в комнату свет. – И тебе бы нужно.

– Какой смысл молиться и ходить каждое утро в церковь? В этом и есть весь смысл вашей веры? – резко ответила Ида.

Мара глубоко вздохнула и присела на край кровати рядом с дочерью.

– Я ничего не могла сделать. – Она взяла руку дочери в свои, стараясь согреть.

Ида заметила на ее запястьях синяки.

– Что это?

– Не обращай внимания, – Мара погладила ее по лицу и встала. – Пойду приготовлю тебе лекарство и чашку горячего молока, а потом займусь готовкой обеда. Ты до сих пор такая бледная.

Она застыла и обернулась к Иде.

– Это сделал твой отец, – сказала она, и морщина проступила у нее на лбу. – Он не может отказаться от мысли, что ты должна выйти замуж за Браски. По мне, нам лучше держаться в тени.

Она помедлила, покачала головой и поцеловала распятие, которое с недавних пор носила на груди.

– Мама, – застонала Ида.

– Отец уже пригласил его. Боится, что ты останешься старой девой. Но я сказала ему, что ты еще слишком слаба. Мы поссорились. Вчера вечером.

– Он пригласил его? Когда?

– Ты не вставай с постели, не одевайся. Оставайся в комнате. Весь день. Как только удастся, я принесу тебе молоко или пришлю Фабрицио. Обещай, что выпьешь, – обеспокоенно сказала мать.

Оставшись в одиночестве, Ида протянула руку к тумбочке и взяла маленькое овальное зеркальце с красивой серебряной ручкой. Она посмотрела на свое отражение. И увидела незнакомое лицо. Отросшие грязные непричесанные волосы, черные круги под глазами. Кожа серого цвета и потрескавшиеся губы.

От Иды, живущей в Риме, той девушки, что мечтала о будущем с Альберто, ничего не осталось. Она снова задалась вопросом: почему он предал ее, почему она должна преодолевать все это в одиночестве?

Ида закрыла глаза и вновь почувствовала волнение и страх перед отцом. Вспомнила его молчание, его укоряющий взгляд, его едкие замечания насчет ее поведения. В ушах вновь звучали его крики и угрозы, которые ей пришлось сносить неделями, и прежний слепой страх перед ним вновь ожил внутри.

Страх, который заглушил все прочие чувства.

Что же теперь делать?

Сейчас она понимала, что оказаться в аду можно и при жизни.

По щеке покатилась слеза, за ней другая и третья. Как она ни старалась их остановить, она не могла.

Всхлипывая, Ида вдруг услышала, как щелкнул ключ. До нее донеслись голоса Фабрицио и отца.

– К сожалению, ей нездоровится.

– Но я ведь врач, я мог бы…

– Не нужно, – сухо сказала Мара не терпящим возражений тоном.

Ида застыла и прижала руки к заплаканному лицу. Невозможно поверить, что все это происходило с ней. Только не теперь. Ведь прошло всего чуть больше недели.

В дверь постучали. Ида натянула одеяло повыше. Словно этот жест мог защитить ее от прихода Браски. Но когда она увидела, что в дверь заглянул Фабрицио, у нее вырвался длинный вздох облегчения, сменивший тревогу.

– Что происходит? Доктор и правда здесь?

Фабрицио кивнул. В руке у него была чашка, от которой шел пар, а на локте висело ведро. Он поставил чашку и достал из ведра длинный ящичек, в котором лежал стеклянный шприц. Разбив ампулу, он набрал лекарство.

– Я не хочу. К тому же мне стыдно.

– Спокойно – ты же знаешь, врач не придет. Мне нужно это сделать. Я тоже не особо этому рад, – утешающим тоном сказал брат.

Ида приподняла рубашку и приоткрыла бедро.

Когда все было сделано, брат снова положил все в ведро и спрятал его под кроватью.

– Браски приехал утром на поезде. Отец посылал меня за ним на вокзал.

– И ты поехал?

– А у меня был выбор? – потупился Фабрицио. – Но мама, как только об этом узнала, запретила тебя беспокоить. Она сказала, что тебе еще нездоровится, что у тебя ужасный вид. Так что сегодня можешь быть спокойна. Выпей, тебе станет лучше.

Он указал на молоко, стоявшее на тумбочке. Ида пропустила то, что он сказал о горячем молоке, и встрепенулась:

– Сегодня? Ты сказал, сегодня? А что будет завтра, послезавтра? Фабрицио, умоляю…

– Прости, но мне его даже жаль! Он приехал с такой улыбкой. Наивный! В общем, думаю, для него тоже не все так радужно. Если бы он только знал…

Ида схватила брата за руку. Она чувствовала, что нуждается в помощи. Ей хотелось, чтобы кто-то ее утешил, был рядом посреди всего этого ужаса.

– Не покидай меня, – прошептала она.

– Я тебя не покину. Но сейчас мне нужно вернуться к ним, – сказал он и вышел.

Ида почувствовала себя потерянной. Она оглядела обстановку комнаты: столик в стиле модерн со столешницей, покрытой коричневой кожей с отпечатанными по краям золотыми листьями, высокий книжный шкаф с ее любимыми книгами, льняные белоснежные занавески, умывальник с белым фарфоровым тазиком и большим кувшином, всегда наполненным водой. Ее комната стала теперь ее тюрьмой. Ида посмотрела на простыни, вышитые розовыми розочками. Как же они ей нравились всего несколько недель назад! Теперь же эти мелкие цветочки ее невозможно раздражали. Она дернула простыню рукой, и в то же самое время в ее сердце созрело решение.

Очевидное.

Окончательное.

Бесповоротное.

Она больше не будет жить под одной крышей с отцом. Ей нужно бежать от него. От его принуждения. Бежать из кошмарного сна, в который ее затягивало все глубже.

Ида медленно приподнялась. Она села на кровати, затем, босая, дошла до двери и повернула ручку. Открылась щель, в которую она могла подсматривать и подслушивать. Дверь в гостиную была далеко, и Ида не могла ничего видеть, зато прекрасно все слышала. Браски говорил о Риме, о своем доме, о долгих прогулках на Вилле Боргезе.

Ида прикрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

У нее закружилась голова, ей нужно было успокоиться. Она подошла к книжному шкафу, провела пальцем по обложкам, пока не наткнулась на роман Верги «История певчей птички».

По спине побежали мурашки. Она вытащила книгу и пролистала несколько страниц. С книгой в одной руке, опершись на спинку стула другой, Ида шагнула к кровати.

Ведь и она, подобно Марии, чувствует себя птицей в клетке: ешь сколько хочешь, но свободы не получишь.

Как же ей вырваться?

Увидев, что Ида надолго замолчала, Флора взяла ее руки в свои.

– Прости. Я не хотела лезть не в свое дело.

– Альберто так и не узнал об этом, – произнесла Ида, глядя на мать и брата. Оба молчали. Кажется, одна только Флора сочувствовала ее трагедии. – Я даже писала Майоране и просила подругу Дору разыскать его, но не объяснила, насколько это срочно.

– И они тебе не ответили?

– Этторе не ответил, он тогда был в Лейпциге. У меня возникло предположение, что я неверно указала адрес. Дора ответила, но ничем не смогла мне помочь. Ее родители были против того, чтобы она вмешивалась в сердечные дела «дочки адвоката», которую уже считали невестой доктора Браски. Так что меня это не удивило. Дора всегда боялась даже собственной тени, к тому же она не понимала, насколько это для меня важно. Но твой муж, Флора, все же помог мне. Однажды, когда отец ушел на работу, мы пошли на почту с намерением позвонить Альберто или хотя бы отправить ему телеграмму.

– А я их прикрывала, – заметила Мара.

– Мы позвонили Альберто. Но никто не ответил. Тогда я позвонила в библиотеку, и работавший там библиотекарь сказал мне, что много раз видел его в Институте. Поняв, в каком я отчаянии, и, видимо, желая меня защитить, он рассказал мне, что Альберто теперь встречается с Джулией Берни. После этого я передумала отправлять телеграмму. Все стало ясно. После того как я уехала на Сицилию, он изменил мне и потому так внезапно исчез.

– С Джулией? Той самой, что ты видела в Турине? Той, что прислала тебе письмо? Между ними что-то было? Бесчестный человек! – Флора, не веря своим ушам, прижала руку к лицу.

– Да.

Ида умолчала, что Альберто и Джулия долго встречались и что до недавнего времени она была уверена, что они поженились. Она не стала говорить о том, что почувствовала, когда узнала обо всем. Сколько боли, злости и какую беспомощность ощутила, когда, после стольких обещаний, он ее предал.

– Может, он испугался, что ты ждешь ребенка? – предположила Флора и посмотрела на мужа.

– Но ведь я тебе говорила – он ничего не знал. Я и сама не догадывалась об этом, когда мы виделись в последний раз. Правда в том, что он даже не пытался со мной связаться. Он сразу же нашел себе другую, прежде чем я успела ему рассказать.

Воцарилось долгое молчание. Слышно было лишь дыхание Мары и Фабрицио.

Ида дотронулась до своего кольца и, подводя итоги, сказала:

– И тогда я воспользовалась единственной возможностью сбежать от отца: вышла за Раффаэле.

Прошел месяц – казалось, лето подходило к концу. Поиски Майораны ни к чему не привели, но не это было причиной печали Иды. Ее огорчали воскресшие воспоминания и страх, что Ида, которую она искала в себе, погибла вместе со своим ребенком в ужасной лачуге.

Она невольно погладила себя по животу и подумала, что именно Раффаэле, по иронии судьбы, оказался единственным, кто пытался ее поддержать. Он звонил ей каждый день, в один и тот же час. Уверял, что всегда будет рядом. Что его отношения с Аделе совсем не то, что мать его ребенка должна будет смириться с тем, что он все равно любит жену. Ида была уверена, что его обходительность и настойчивость убедили ту, другую женщину принять ситуацию как вполне нормальную. Таков уж был Раффаэле: он всегда умудрялся повернуть все так, чтобы ненормальное казалось вполне нормальным, и у другого человека возникали сомнения в собственной правоте.

Но Иду на этом больше не поймать. Да и Раффаэле особо не настаивал. В одном она была точно уверена: при мысли о том, что он станет отцом, ее сердце обливалось кровью. Ей как никогда было больно из-за того, что она не стала матерью. После многих лет старая рана вновь принялась кровоточить. И лишь теперь Ида осознала, насколько чудовищный шрам оставил тот день не только в ее теле, но и в ее душе.

Единственным утешением была мысль о том, что тогда, когда все произошло, для нее это было единственным выходом. Имея такого отца, без гроша в кармане, без какой-либо помощи, когда ее сердце было разбито исчезновением Альберто, она не видела другого выхода. Отчаяние было столь велико, что ее совершенно не заботило, что с ней будет дальше.

Она понимала, что нельзя предвидеть будущее. Если бы люди знали, к каким последствиям приведут их действия, если бы имели жизненный опыт, который помогал бы им избежать ошибок юности, жизнь была бы слишком простой. Но люди ошибаются и расплачиваются за это. Можно договориться с собственной душой, но чувство вины всегда может проявиться и лишить покоя. Единственный способ не терзаться – признать свою хрупкость, свои пределы. И попросить у себя прощения.

Пока Ида работала в Центре помощи женщинам, она узнала, что насилие бывает разным, не обязательно физическим. Мысли ее вернулись к Лючии. Как знать, сколько раз та приходила к дону Паоло с тех пор, как Ида уехала. Кто знает, сколько лет ей понадобится, чтобы спастись от мужа, который имеет на нее столь сильное влияние, что может убедить в чем угодно.

Облокотившись на подоконник, Ида смотрела на серое небо, а затем вышла на террасу и долго вдыхала аромат влажной земли. Ветер донес до нее запах дождя, смешанный с запахом мелиссы, ветер раздул юбку, и ноги обдало холодом.

Альфио, слуга, кивнул ей издалека, показывая, что для нее кое-что есть. Подойдя ближе, он в знак приветствия снял поношенную клетчатую кепку и протянул ей письмо.

– Пришло с другого конца света.

Ида взяла письмо, придерживая руками юбку. Поблагодарив старика, она посмотрела на красно-белую марку. Из Аргентины.

Она вскрыла конверт.

Это был ответ Элеоноры Кометта-Мандзони на ее запрос о Майоране. Она пробежала глазами письмо, затем с огорченным видом уселась на кованый стул.

Подошла Мара с корзиной винограда.

– Что это ты такая мрачная?

– Я получила ответ от той самой женщины из Аргентины[12].

– И что она пишет? – спросила Мара.

– Что они ничего не знают о Майоране.

– Ты смотри. Стало быть, женщина, с которой общалась Джулия Берни, ошиблась?

– Мне кажется, Этторе мог попросить их не говорить, где он. Разве ты не выполнила бы просьбу друга?

– Или же в Аргентине его нет и не было, – отрезала Мара, положив в рот виноградину. – Должно быть, Берни сказала неправду. Хитрая лиса всегда остается верна себе, дочка.

– Не думаю, ведь и физик из Чили тоже считает, что Майорана в Аргентине. Вот только я не знаю, как с ним связаться.

– Брось это дело, успокойся. Ты просто теряешь время. – Мара поставила корзину с виноградом на белый мраморный стол.

– В письме я спрашивала ее и об Альберто Гварнери, – призналась Ида.

Мать обеспокоенно смотрела на нее.

Женщины молча наблюдали друг за другом. В воздухе стоял мерный стрекот кузнечиков.

– Она пишет, что, возможно, видела его несколько лет назад. Но больше ничего не помнит.

Ида положила письмо на колени и принялась нервно крутить на пальце тройное кольцо.

Ида сидела в гостиной на темно-желтом бархатном диване, погруженная в чтение, положив согнутые босые ноги на подушку. Краем глаза она поглядывала в окно. Внизу, под портиком, оживленно беседовали мать и Флора. В последнее время невестка уже не казалась такой веселой. Сейчас у нее было озабоченное выражение лица. Ида открыла окно в надежде уловить нить их разговора. Хотя она была довольно далеко и слышала только отрывочные фразы, Ида догадалась, о чем говорила Флора. Она возмущалась, нисколько не заботясь о том, каким тоном говорит со свекровью, что муж годами скрывал от нее историю семьи, и требовала ответов на свои вопросы.

Ида видела, что Флора настаивала на своем.

Затем отступила.

И снова накинулась на свекровь.

Наконец мать еле слышно что-то ответила. Ответа Ида не расслышала, но увидела, что выражение лица Флоры резко изменилось, она распахнула глаза и прижала руку к губам. Затем покачала головой и принялась ходить туда-сюда.

Что же такого могла сказать ей мама?

Ида собиралась было спуститься вниз и выяснить это, но, увидев, что Флора вновь уселась под навесом и насупленно молчала, – передумала.

Она ждала, что произойдет что-то еще, но больше ничего не случилось. Флора вытащила из сумки клубок и крючок и начала вязать.

Ида вновь принялась за чтение Камю.

Иногда ей нравилось читать на французском. В оригинале слова автора казались ей более живыми.

В этом смысле на нее повлияло общение с Разетти. Он прекрасно знал шесть языков. Он стал для Иды примером, и в свободное время она начала учить сначала немецкий, как все в тридцатые годы, а затем и французский.

Впрочем, на этот раз у нее даже не было выбора, поскольку сборник эссе Камю вышел совсем недавно и еще не был переведен на другие языки.

Ида погрузилась в повествование о возвращении в Типасу, текст, который оказался ей очень близок. Сама идея о возвращении в те места, где ты был счастлив двадцать лет назад, тронула ее.

Она даже подчеркнула фразу, глубоко отозвавшуюся в ее душе: «J’écoutais en moi un bruit presque oublié, comme si mon cœur, arrêté depuis longtemps, se remettait doucement à battre»[13].

Вот так же и у нее. Сердце Иды тоже забилось с новой силой, прислушавшись к позабытому звуку.

Она закрыла книгу и встала. Пройдя по густому персидскому ковру, Ида подошла к бархатному креслу и, проведя пальцем по спинке, тихо произнесла:

– Au milieu de l’hiver, j’apprenais enfin qu’il y avait en moi un été invincible[14].

Слова Камю приободрили ее, придали новых сил. Не стоит просто ждать, что зима сменится летом, чтобы найти причины для радости. Нужно жить здесь и сейчас, пусть даже вокруг зимняя стужа и темнота.

Ида ходила взад-вперед, обдумывая то, что узнала за это время. Исчезновение Этторе оказалось действительно сложной загадкой.

Как же распутать этот клубок?

Она поднесла руку к лицу. Осталась последняя зацепка: Карлос Ривера, чилийский физик. Вот только Ида не знала, как его найти.

Что, если написать кому-то с виа Панисперна и попросить разыскать его адрес?

Первым делом Ида подумала об Амальди.

Затем ухватилась за новую мысль: она сразу напишет Ферми, Папе. Он-то уж точно знает всех, кто связан с физикой. И не важно, что в прошлом у него были недопонимания с Майораной. Ей все равно нужно все выяснить.

Ида встала и подошла к подставке для газет.

Где же номер Oggi?

Она читала газету совсем недавно, там опубликовали статью о возвращении Ферми в Италию, в Варенну. Была даже фотография виллы Монастеро на озере Комо. В статье говорилось о встрече самых известных ученых из разных стран.

Но куда же подевалась газета?

Ида перерыла все.

Напрасно.

Она вышла из гостиной, прошла прямо по траве, щекочущей ноги, не заботясь о том, что мать и Флора бросали на нее недоуменные взгляды, и вошла в кладовую. Внутри лежали стопки газет, приготовленные на выброс.

Ида принялась перебирать старые газеты, пока не нашла то, что искала.

Она вернулась в гостиную вся в пыли, держа в руках раскрытую газету. Да, она помнила верно. Ферми был в Варенне и сделал доклад о поляризации протонов. В газете приводилось интервью с ученым, где он рассуждал об электронных калькуляторах и их несомненной пользе. В правом нижнем углу была его фотография.

Ида посмотрела на нее внимательно, не так, как раньше. С тех пор как она видела Папу последний раз, он сильно изменился. На нем была неизменная белая рубашка, но волосы сильно поредели, а лицо похудело. Вот то, что искала Ида: после небольшой заметки о биографии ученого был снимок Института физики при Чикагском университете, где теперь преподавал Ферми.

Ида кинулась к черному телефону и после долгих переговоров со справочной наконец получила нужный адрес.

Затем она села за письменный стол и открыла верхний ящик. Взяла почтовую бумагу со своими инициалами и быстро написала ровным красивым почерком:

Ида подписала письмо, положила ручку и снова посмотрела в сад. Мать и Флора возобновили свой разговор. Ида запечатала конверт и написала: «Энрико Ферми». Сейчас казалось невероятным, что она несколько лет работала рядом с великим человеком, само воспоминание об этом вызвало у нее улыбку.

Странное ощущение, когда тебе все безразлично, когда почти не хочется жить. Когда думаешь, что потеряла все, во что верила, и все, что любила. Вот так и свадьба, которой она так страшилась еще год назад, когда у нее еще был запасной план, казалась теперь куда меньшим злом, чем мысль о том, что придется и дальше жить дома с отцом. Та́к она хотя бы могла вернуться в Рим, пусть и качестве синьоры Браски.

Ида посмотрела на часы и вновь застучала по клавишам печатной машинки, чтобы вбить в карточку новую статью Ферми о бета-распаде, вызвавшую столько шума в физическом научном сообществе. Взгляд ее упал на кольцо с сапфиром, которое так понравилось Доре, но которое было совсем не таким же прекрасным для самой Иды. Она замерла и подумала, что в жизни все идет не так, как должно было. Затем снова принялась печатать. Сейчас она хотя бы снова в Риме, в любимой библиотеке на виа Панисперна. И то, что ей удалось сюда вернуться, – полностью заслуга ее мужа.

Раффаэле оказался вполне здравомыслящим человеком и совсем непохожим на ее отца. Он сразу понял, как важно для нее вернуться на работу. И потому адвокат, не в силах отказать зятю в том, в чем, несомненно, отказал бы дочери, был вынужден позвонить Корбино, который был счастлив принять Иду обратно.

Ида вернулась и была этому очень рада, от Этторе она узнала, что Альберто окончил обучение и теперь проживает в Витербо.

Когда она закончила оформлять карточку, она выпрямила спину и вытащила из крокодиловой сумки мешочек из розовой органзы – бонбоньерку от Доры, полученную в честь рождения ее дочери.

После того как Ида вернулась, они виделись несколько раз, но уже не встречались так часто, как прежде, потому что подруга вышла замуж за полного юношу, с которым ее познакомил отец, и уже успела родить. Но дело было даже не в том, что встречаться больше не было времени. В их дружбе что-то изменилось. Ида чувствовала, что между ними возникла какая-то неловкость, точно невидимая стена, и ее очень огорчало, что у нее не было больше подруги, с которой она могла поделиться мыслями.

Расстроенная, Ида встала из-за стола, распахнула окно, чтобы проветрить, потому что в библиотеке стоял запах сигарет. Затем подошла к шкафу с книгами. Открыла решетчатые створки, провела пальцем по корешкам и вытащила статью Лизы Мейтнер двадцать седьмого года. Ида вновь вспомнила свой разговор с Этторе на тему женщин-физиков и принялась листать работу.

Затем с досадой вздохнула. До нее дошли слухи, что Лизе Мейтнер пришлось отказаться от преподавания, потому что она была еврейкой, хоть и протестанткой, так что она не могла больше работать в государственном учреждении. Гитлер приказал уволить всех преподавателей-евреев, а студентов отчислить, и это коснулось многих физиков.

По спине пробежал холодок. Мысль об этом тревожила Иду, и она окинула взглядом библиотеку. Если нечто подобное случится и в Италии, что будет с этими людьми? Сегре был евреем, как и жена Ферми, Лаура Капон. Вне всякого сомнения, деятельность Института окажется под угрозой. Однако утешала одна мысль. С недавнего времени к группе присоединились двое: химик Оскар Д’Агостино и молодой еврейский физик Бруно Понтекорво. Стало быть, Корбино сообщил Ферми какую-то информацию, и он может быть спокоен, что в его оазисе на виа Панисперна ничего ужасного не случится.

Прежде чем вернуться к работе, Ида, опершись на решетку и все еще не выпуская из рук журнал, прислушалась к разговору. Ученые обсуждали открытие супругов Ирен Кюри и Фредерика Жолио: они выяснили, что некоторые элементы становятся радиоактивными, если подвергнуть их воздействию так называемых альфа-частиц.

Хотя ядерная физика не самая простая область, Ида пыталась сосредоточиться на словах Ферми, пока наконец не поняла, о чем он говорил: если альфа-частица, обладающая положительным зарядом, может сделать элементы радиоактивными, то нейтроны, не имеющие положительного заряда, могут дать еще больше возможностей.

Время тянулось медленно и тоскливо, или, быть может, просто ее душа остыла и замерла. Ида боялась конца рабочего дня. Ей не хотелось уходить и возвращаться в пустой дом, где придется ждать мужа, который был для нее чужим. Но и это не все. С тех пор как она снова встретилась с Дорой, она не могла избавиться от мысли, что, случись все иначе, она и сама была бы сейчас матерью.

Если бы только вернуться назад!..

Ладони вспотели, она чувствовала ужасную боль, а при мысли о том, что ей не хватило сил противостоять воле отца, перехватывало дыхание. Чтобы немного отвлечься, она взяла с полки «Отверженных» Виктора Гюго и разрезала несколько страниц золотистым ножом. Затем прочитала несколько строк, но, не в силах усидеть на месте, поднялась и молча принялась бродить по институту.

Ей хотелось посмотреть, чем занимаются остальные, как она делала когда-то, когда была беззаботной и счастливой юной девушкой. Она подошла к лаборатории и заглянула в проем. Амальди, Разетти, Сегре, Ферми и Д’Агостино проводили опыты, наблюдая, как нейтроны воздействуют на химические элементы, которые они отбирали в порядке возрастания атомного веса. Спустя какое-то время, после манипуляций с длинной стеклянной пробиркой и счетчиком Гейгера, произошло нечто невероятное, то, чего все так ждали. При облучении урана нейтронами возникли два новых трансурановых элемента.

После этого открытия пресса начала буквально штурмовать институт. Многие хотели узнать подробности нового научного открытия и этих ранее неизвестных элементов, которые назвали «аузоний» и «гесперий».

Ида постоянно общалась с журналистами, объясняя, что Ферми пока не готов давать какие-либо комментарии.

Тем утром, между звонками, явился почтальон и достал из большой кожаной сумки желтый конверт, адресованный Ферми. Ему писала студентка из Германии. Оставшись одна, Ида ощупала конверт. Кажется, в нем была газета. Ида решила вскрыть конверт, привлеченная необычным именем: Ида Ноддак. Ей очень хотелось прочесть работу девушки с таким же именем, как у нее.

Внутри была статья. Ида хотела прочесть напечатанные на машинке страницы, но текст был на немецком. Она попыталась что-то перевести, однако ее познания в немецком были еще невелики, и она смогла понять лишь то, что, по мнению студентки, аузония и гесперия не существует и что Ферми открыл совсем не их, а деление ядра урана. Но как осмелилась эта девушка спорить с ученым международного уровня, каким был Ферми? Что же делать? Ида решила показать статью профессору.

Она запечатала конверт, осторожно отнесла в комнату Папы, протянула ему и вышла.

За дверью она прислушалась.

Как он отреагирует? Позовет ли других ученых из группы?

Но ничего не случилось. За дверью было тихо.

Похоже, статья никак не заинтересовала Ферми, и Ида вернулась к своей работе, довольная, что верно истолковала несущественность письма.

Однако ее радость тут же улетучилась, как только она увидела его.

Только не сейчас.

Альберто стоял, опершись на дверной косяк. На нем была белая рубашка с подвернутыми рукавами, а в руке – книга.

Значит, он не в Витербо?

Иде показалось, что все, за что она цеплялась до сих пор, внезапно рухнуло, оставив от ее сердца лишь обломки.

В горле пересохло, внутри все дрожало от злости при мысли о внезапном исчезновении Альберто. Ей нужно успокоиться. Не стоит забывать о том, что он тут же нашел ей замену. Таков был его выбор, его никто к этому не вынуждал, в отличие от нее. Но больше всего ей причиняла боль мысль о том, что, несмотря ни на что, пусть даже он выбрал Джулию, она все еще его любила. И, может быть, даже больше, чем раньше.

Альберто повернулся и взглянул на нее.

Он долго смотрел на нее вопросительным взглядом, в котором было что-то неестественное. Внезапно юноша отошел от стены и обратился к ней:

– Я слышал о твоем возвращении. Надеюсь, у тебя все в порядке.

Слова его звучали пусто и фальшиво. В них не было прежнего тепла.

Ида сжала кулаки. Ей хотелось спросить у него: «Почему?» Почему он исчез из ее жизни, а главное – раз уж он знал, что она вернулась, – зачем пришел сюда? Но она не могла раскрыть рта. Как она могла признаться тому, кто столь жестоко ее бросил, что проплакала несколько недель и что если бы он только дал о себе знать, то теперь был бы отцом ее ребенка?

Не в силах справиться с собой и ничего не ответив, она отвернулась и пошла прочь.

Ей нужно было побыть наедине со своей болью.

С тех пор как Ида написала Ферми, каждый день был похож на другой. На Сицилии время еле тянется, Иде не хватало работы в Центре помощи и активной жизни северян. И хотя она уже начала привыкать к новому ритму, она поняла, что ей нужно найти что-то такое, что позволит ей ощутить себя живой, особенно теперь, когда она узнала от Раффаэле, что у него уже родился сын, милый мальчик, которого назвали Томмазо.

Хотя она ждала этой новости, принять ее все равно было сложно. Она мысленно готовилась к этому, знала, что рано или поздно это случится, и все же до этого самого дня ей казалось, что все происходит не на самом деле. Что это просто кошмарный сон. При мысли о том, что ее муж склоняется над кроваткой и радостно улыбается ребенку другой, у Иды перехватывало дыхание.

Она вновь вспомнила сцену из прошлого. Вспомнила, как много лет назад, когда они вышли из кабинета врача в Риме, Раффаэле посмотрел на нее, и во взгляде его читались замешательство и боль. Он остановился на тротуаре, прислонился плечами к стене, засунув руки в карманы, и смотрел на нее, не говоря ни слова. В его взгляде не было ни тени осуждения, лишь сожаление и печаль. Бесконечная печаль. Вот тогда что-то в нем и оборвалось. Оборвалось навсегда. Но она этого не поняла или, по крайней мере, не поняла, насколько все серьезно.

Воспоминание рассеялось. Ида начала нервно ходить с места на место, двигаясь, точно призрак. Поначалу она прогуливалась в саду, бродя от апельсинов до большого, усыпанного зеленой листвой рожкового дерева, а затем пошла в кухню, где принялась чистить дровяную печь. Закончив, отворила дверь в зал, который был всегда закрыт и потому пропах нафталином, и впустила в комнату воздух, потом отправилась в гостиную, проверяя вязаные салфетки и убирая слишком запылившиеся.

Лишь после этого она подошла к телевизору, совсем недавно заказанному матерью. Она еще ни разу не видела его так близко. Он был похож на огромную деревянную коробку с немного выступающими краями белого цвета, посредине которой блестело слегка выпуклое матовое серое стекло.

Ида была погружена в свои мысли и не заметила, как сзади подошел брат.

– Ида!

Ида едва не подскочила и обернулась. Фабрицио держал в руке кожаную папку и письмо.

– Я искал тебя. Проводил Флору к маме, потому что, по правде говоря, хотел поговорить с тобой наедине. С тобой все хорошо? Что ты здесь делаешь? – добавил он, видя, что Ида смотрит на него с отсутствующим видом.

– Ты в курсе нового приобретения? – ответила Ида, кладя руку на аппарат.

Фабрицио кивнул.

– Конечно, я даже помог ей оплатить абонемент. Честно говоря, я сам настоял на его покупке. Ей уже семьдесят лет. Та́к она не будет скучать по вечерам, когда ты вернешься в Турин.

– Сейчас я собираюсь в Турин еще меньше, чем…

Ида умолкла. Фабрицио долго смотрел на нее, пока к ней не вернулся голос. Теперь, когда ребенок уже родился, она могла все рассказать. И брату она могла сказать об этом первому.

– Ты многого не знаешь… – Она опустила взгляд и покрутила на пальце кольцо. – У Раффаэле родился сын. Его любовница…

Как бы ей хотелось рассказать ему, какая пустота царила в ее душе уже долгие месяцы, каким потрясением стало для нее сообщение о беременности Аделе, но она не могла зайти так далеко.

Фабрицио ничего не ответил, но подошел и молча обнял ее. Ида молчала, склонив голову на плечо брата. Ей только это и нужно. Чувствовать, что ее любят и понимают. Но каждый раз, когда в ней просыпалась любовь к кому-то, ее предавали: сначала предал отец, который в детские годы был для нее настоящим героем, затем Альберто, теперь вот – Раффаэле. Единственным человеком, который пытался ее защитить, был ее брат Фабрицио. И она была ему благодарна – ведь, несмотря на то что он далеко не всегда ее понимал и даже иногда осуждал, она могла рассчитывать на его помощь.

– Теперь я понимаю, почему ты здесь, – мягко сказал Фабрицио после долгого молчания, – но почему же ты не сказала раньше?

– Иногда кажется, что если не говорить, то этого не случится, – ответила Ида, нехотя высвобождаясь из его объятий.

– И что ты думаешь делать? – взволнованно поинтересовался Фабрицио.

– Что тут сделаешь, я могу только сидеть здесь.

– Мы с тобой. Ты не одна и одна не останешься. А муж твой – просто…

– Я не хочу, чтобы о нем говорили плохо, – перебила его Ида. Она старалась прийти в себя и вновь посмотрела на телевизор.

– Объясни-ка мне, как это работает? Кажется, нужно покрутить эту черную ручку?

– Да, пока не услышишь щелчок. Потом нужно подождать, когда он нагреется. Хочешь попробовать?

– Да.

Фабрицио повернул ручку. Послышался какой-то шум.

– Ида, я кое-что нашел, – заметил Фабрицио, – но, возможно, сейчас не лучшее время…

– Если это отвлечет меня от мрачных мыслей, то как раз самое время, – улыбнулась она.

– Я давно думал об этом, но все никак не мог его найти. Я перерыл весь чердак, но все-таки нашел.

– Но что же? – с любопытством поинтересовалась Ида.

– Это старый номер журнала, который попался мне, когда я еще учился в университете и готовился к экзамену по праву.

Он открыл кожаную папку и вытащил несколько пожелтевших переплетенных страниц.

Ида подхватила их. На рисунке, изображенном на верхней странице, три монашки, стоящие полукругом, разговаривали с неким мужчиной с корзиной на плече, из-за спины которого выглядывали двое ребятишек. «Миссия общества Иисуса», – гласило название статьи.

Меж тем на экране телевизора появились сначала какие-то точки, а затем сероватое изображение неба, над которым виднелись буквы TV, а снизу подпись RAI – Итальянская телерадиовещательная компания.

– Работает!

Через минуту на экране появилась обрезанная по пояс девушка с приятной улыбкой, которая пожелала зрителям хорошего просмотра и объявила программу новостей.

Ида посмотрела на экран несколько минут, затем повернула ручку и выключила аппарат.

– Займусь этим позже. Сначала расскажи, в чем дело. Чем это может меня заинтересовать?

Они сели на диван, и Фабрицио раскрыл журнал.

– Смотри, этот номер вышел третьего ноября тридцать девятого года.

Он пролистал несколько страниц, пока не нашел, что искал.

– «В тысяча девятьсот тридцать девятом году была основана стипендия имени Этторе Майораны». Взгляни-ка: «Семья ученого пожертвовала значительную сумму».

– Ну да, Этторе ведь был ученым. К тому же верующим. Что тут такого удивительного?

– А то, что если человек жив, в честь него не называют стипендии. Иезуиты приняли пожертвование семьи Этторе и просьбу дать стипендии его имя, потому что семья была уверена, что Этторе погиб. Уж кто-то из членов семьи наверняка имел больше сведений, стало быть, знал, что он не вернется. – Фабрицио перелистнул на последнюю страницу и добавил: – В сентябре того же года его уволили из университета[15].

– Ты намекаешь, что кто-то точно знал, что он погиб в тридцать девятом? Но почему об этом не сообщили?

– Чтобы избавить его семью от лишних проблем.

– Проблем?

– От чего-то, что общество не могло принять. Ведь на дворе стояли тридцатые. Быть может, в Германии…

– Только не говори, что веришь, будто его похитили нацисты, чтобы сделать атомную бомбу.

– Нет, я думаю, здесь что-то гораздо более личное. Что-то, что потрясло его до глубины души, что сделало для него невозможным жить прежней жизнью… Послушай, Ида. Ты ведь на своем опыте знаешь, что значит пожертвовать собой, чтобы спасти честь семьи…

Ида кивнула и невольно погладила живот. Фабрицио сделал вид, что ничего не заметил, и продолжал:

– Ну, не знаю, мне пришел на ум случай Алана Тьюринга.

– Тьюринга? Математика?

– Не так давно он покончил с собой, поскольку его обвинили в недостойных пристрастиях. Кажется, это было в июне.

– Если бы просто обвинили. Его задержали по обвинению в непотребных действиях. Но это не имеет никакого отношения к делу. Твои предположения абсурдны.

– Может быть, ты и права. Пусть так. Если его что-то сильно огорчило, причины нам не узнать, да это и не важно. Но очевидно, что из-за этого он изменился, ты сама говорила.

– Да, после возвращения из Лейпцига он стал другим. Но на то могло быть множество причин. Несчастная любовь, кризис веры, страх перед наукой…

Ида вспомнила учителя из Рамальмуто и его предположения на тему исчезновения Этторе.

– Конечно, и это тоже. Я уже сказал, что причина не так важна. Вспомни о письмах, которые он отправил перед своим исчезновением. Они противоречат друг другу. Может, он действительно хотел покончить с собой, как Тьюринг или Эренфест, о котором ты рассказывала когда-то.

– Но это совсем другой случай. В том случае у него была серьезная причина – сын-инвалид, которого не принимало общество гитлеровской Германии.

Они замолчали, погрузившись в мысли о печальной судьбе известного профессора. Жена оставила его, и он, застрелив младшего сына с синдромом Дауна, покончил с собой. И хотя многие утверждали, что профессор страдал душевным расстройством, Ида всегда думала, что самоубийство Эренфеста тесно связано с введенным незадолго до того законом, ограничивавшим права людей с генетическими заболеваниями и означавшим внедрение евгенической теории на практике.

– Согласен. Но давай предположим, что в марте тридцать восьмого он хотел покончить с собой и не смог. Он мог предпринять новую попытку позднее. Вот посмотри, – Фабрицио протянул ей листок, – здесь копия письма Главного управления общественной безопасности от семнадцатого июня тридцать восьмого года, адресованное главной префектуре Королевства Италии. Они пишут, что, возможно, Майорана находится в больнице из-за нервного заболевания, спровоцированного, как тут сказано, чрезмерными умственными нагрузками.

– Откуда это у тебя? – удивилась Ида.

Фабрицио взял ее за руку.

– Я беспокоился о тебе. И когда вошел в твою комнату и увидел, чем ты занимаешься и как это для тебя важно, я тоже навел кое-какие справки. И даже смог связаться с одним из родственников Этторе. Когда я узнал об этом документе, то подумал, что в твоей коллекции такого нет, и сделал для тебя копию. Мне показалось, что это важно. Как видишь, не только Флора может ходить и расспрашивать, если нужно.

Ида улыбнулась. Она посмотрела на журнал и другие бумаги.

– Так, говоришь, он умер в тридцать девятом? Это объясняет, почему Кометта-Мандзони пишет, что не знает его. Это был не он. – Ида задумчиво потерла щеку. – Но ведь мать и сестра до сих пор ждут его, – сказала она. – К тому же остается свидетельство чилийского физика Карлоса Риверы.

– Должно быть, он видел не Этторе, а кого-то похожего на него.

– Думаешь, мне нужно оставить это? И дело Майораны останется неразрешимой загадкой? Что до Альберто… Прошло уже столько лет…

– Я давно считаю, что тебе нужно проститься с прошлым. Не думаю, что стоит цепляться за него. Но сейчас мы здесь, и это письмо заслуживает прочтения.

Фабрицио улыбнулся и протянул ей запечатанное письмо:

– Почтальон передал его мне, когда я приехал.

Ида вытянула шею и почувствовала, как по спине пробежал холодок. Сам Ферми, нобелевский лауреат, ответил на ее письмо.

Сгорая от любопытства, она открыла белый конверт и прочитала:

«Чем же он болен?» – подумала Ида и закусила губу. Но она была рада, что получила адрес Риверы, и помахала письмом перед носом Фабрицио, который вырвал его из ее рук, чтобы скорее прочесть.

Ида же застыла в задумчивости и подумала, что теперь и она сама, пусть даже на несколько минут, стала частью Истории.

День выдался погожим, и Ида в зеленом шерстяном пальто и теплом норковом шарфе сидела за столиком у входа в кафе «Три ступеньки». Раффаэле, как всегда, ушел рано и, очевидно, собирался вернуться поздно. Он любил порядок во всем: галстук идеально завязан, все книги на своих местах, и теперь, когда он взял помощницу по хозяйству, Иде казалось, что ее присутствие в этой квартире вовсе потеряло всякий смысл.

Стояло раннее утро, и в кафе никого не было. Ида спокойно потягивала лимонад и поджидала Дору. Она сама предложила ей встретиться в надежде на возобновление старой дружбы. Ида с жадностью погрузилась в чтение «Джачинты». Ей казалось, что судьба героини романа Капуаны в чем-то схожа с ее собственной, и ей не терпелось узнать, чем же закончится эта история неразделенной любви и грустных откровений.

Пока Ида следила за судьбой женщины, пережившей тяжелое детство и бросившей вызов устоям своей эпохи, кто-то дотронулся до ее плеча.

Она едва не упала со стула.

– Прости, не хотела тебя напугать.

Ида поднялась, чтобы поцеловать Дору, затем склонилась к светло-серой коляске на больших колесах и, отогнув розовый пледик, поздоровалась с малышкой.

– Как она подросла!

– Ей уже пять месяцев и три дня, – гордо объявила Дора, поправив синюю шляпку и удостоверившись, что Ида закрыла малышку одеяльцем.

Ида смущенно посмотрела на нее. Кто знает, почему новоиспеченные матери придают столько значения каждому дню.

Женщины расположились за деревянным столиком. Они заказали второй лимонад, и, пока малышка сосала соску, Дора рассказывала подруге о своих материнских радостях, даже не подозревая, сколько боли причиняют той все эти подробности.

Прошу, прекрати.

– А ты-то что же? Ты не хочешь детей? – спросила она под конец.

Ида глотнула лимонада и почувствовала, как вспотели ладони.

Я-то?

Она не могла признаться, что десять месяцев со дня свадьбы она как могла избегала интимных встреч с мужем и что ей нужно время, чтобы пережить трагедию, случившуюся год назад. Но ей не хотелось лгать, поэтому она сказала лишь часть правды:

– Раффаэле прекрасный муж. Он уважаемый врач, но я все еще думаю… об Альберто. И прежде чем завести ребенка от мужа, я должна, я хочу забыть его.

– Что ты такое говоришь? – покраснела Дора и схватила ее за руку. Она отвела глаза.

– Нас притягивало друг к другу как магнитом. – Ида почувствовала, какая пустота царит у нее внутри, и при мысли о том, что он теперь рядом с Джулией, она сходила с ума.

– Ида, ради Бога, ты не должна так говорить даже наедине с собой, перед зеркалом! Ты замужняя женщина! Не думай об этом, – резким голосом увещевала ее Дора, но вдруг, спохватившись, опустила взгляд. – Прости…

– За что? Ты говоришь то, что думаешь. Для этого и нужны подруги. Чтобы помочь понять нам то, чего мы видеть не хотим.

– Нет, я не об этом. Прости меня за то, что я послушалась родителей, когда они запретили мне помочь тебе найти Альберто. Я не думала о том, как это для тебя важно.

Ида кивнула и глубоко вздохнула. Дора не могла себе представить, что от этого зависела жизнь ее ребенка. Впрочем, что бы это изменило? Альберто уже тогда, как и сейчас, пал в объятия Джулии Берни. Дора была права. Нужно перевернуть эту страницу и идти вперед. Ей нужно полюбить своего мужа.

– Теперь это уже не важно, – улыбнулась она подруге. – Я рада, что теперь мы все прояснили.

Малышка выронила соску и нервно завозилась в коляске.

– Кажется, мне пора. – Дора встала, крепко поцеловала подругу и кивнула официанту подойти, но Ида остановила ее.

– Я угощаю. Иди.

Когда Ида вернулась на виа Панисперна, в институте было совсем безлюдно. Но ее это не удивило. В тот день все были заняты на экзаменах. Ида направилась в уборную, чтобы поправить макияж, но вдруг остановилась у двери в лабораторию.

Дверь была приоткрыта, Ида разглядела Ферми в сером лабораторном халате, он сидел, склонившись над столом. В руке его была стеклянная пробирка. Между стеклянной пипеткой и элементом, подвергаемым облучению, – все тот же свинцовый клин, который она уже видела раньше.

Ученый обернулся и заметил ее.

– Желаете войти?

Ида не могла отказаться – ей, конечно же, очень хотелось.

– Закройте, пожалуйста, дверь и присядьте.

Ида молча подчинилась и стала смотреть. Эксперимент требовал времени.

– А теперь посмотрим, что будет, если заменить свинец парафином.

– Зачем? – робко поинтересовалась Ида.

Сосредоточенный Ферми тем временем возился с пробиркой.

– У вас когда-нибудь случались озарения? Хотелось ли вам просто посмотреть, что случится? – Он приблизил пробирку к счетчику Гейгера. – Странно, – нахмурился он.

Затем по очереди подставлял вместо парафина другие вещества. Пробовал раз, другой, снова и снова.

– Ничего, – заявил он наконец. На его лице появилась улыбка. Ученый напомнил Иде ребенка, который, не веря своим глазам, вдруг увидел живого Баббо Натале[17], прячущего подарки под елку.

– Синьора Браски, интересно, что именно с парафином радиоактивность увеличивается, хотя должна бы уменьшаться. Как вы думаете, почему? – спросил Ферми, выпрямившись и разводя руками, и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Потому что в парафине много водорода. А ядра водорода замедляют нейтроны. – Он зашагал взад-вперед по комнате, сосредоточенно размышляя. – Я мог бы проверить это, используя воду из фонтана, – заметил он. – Вы понимаете, что я только что выяснил?

Ида покачала головой. Она понятия не имела, что только что присутствовала при открытии медленных нейтронов. А главное, не имела ни малейшего представления о цепной реакции, возникавшей при обстреле атомного ядра нейтронами. Когда нейтрон раскалывает атомное ядро, помимо энергии высвобождаются еще два нейтрона, которые, в свою очередь, могут ударить по другим атомным ядрам. И это означает, что высвобождаются новая энергия и новые нейтроны, которые теперь могут ударить уже по четырем атомные ядрам, и так далее.

Появление матери и Флоры прервало ее воспоминания о Ферми.

– Альфио только что привез мне сусло для вина, – сообщила Мара. – Вот увидите, баронесса Мазини перестанет задирать нос, когда почувствует, как оно пахнет.

Ида еще не совсем пришла в себя, но никто этого не заметил.

– Мы возьмем немного, – вмешалась Флора и, увидев, что муж держит в руке письмо, удивленно добавила: – А это еще что?

– Адрес профессора из Сантьяго.

Мара мрачно взглянула на Иду.

– В чем дело, мама?

– Почему бы тебе не оставить все это? – обеспокоенно заметила Мара.

– Значит, Фабрицио все тебе рассказал? – парировала Ида, поворачиваясь к брату. – Но я хочу найти Альберто. Хочу понять, почему тогда, в тридцать третьем, он так резко пропал. В общем… Я так верила ему. Ты ведь знаешь, что мне пришлось вынести.

С тех пор как Иду охватили воспоминания о том ужасном сером мартовском дне, она не могла найти покоя. Она гнала от себя эти мысли, но после некоторых колебаний поведала матери и Флоре о появлении на свет Томмазо Браски. Флора и Мара смотрели на нее раскрыв рты, не в силах найтись, что сказать.

Мара присела и спрятала бледное лицо в ладонях.

– Так что теперь пришло время выяснить, почему Альберто, подарив мне обручальное кольцо, так мне и не написал.

– Но почему именно теперь? – терзалась Мара.

– Вот уже несколько дней слова служанки семейства Майорана не выходят у меня из головы. Почему же он исчез, если Джулия утверждает, что он так меня любил?

Вопрос повис в воздухе, точно огромный мыльный пузырь, готовый вот-вот лопнуть.

Флора смотрела в пол.

– В чем дело, Флора?

– В чем, в чем… – Она зло посмотрела на мужа.

– Опять эта Джулия. Скоро ты объявишь ее святой! – вмешалась Мара.

Флора разнервничалась и постукивала ногой по полу, как бы намекая на что-то Фабрицио.

– Я чего-то не знаю? – спросила Ида у брата.

Он кивнул и посмотрел на мать.

– Думаю, время пришло, мама. Ты прекрасно знаешь, что я об этом думаю. Ида имеет право знать.

– Что я имею право знать?

– Это все твой отец, – сказала Мара. – Такой уж у него был характер. Он был уверен, что Раффаэле Браски для тебя лучшая партия. Мы догадывались, что между тобой и этим Альберто что-то есть, хотя ты и скрывала это от нас. Отец считал, что он слишком молод, и когда узнал, что ты беременна… что ты потеряла стыд… Он заговорил о нем как о бесчестном человеке, который даже не набрался храбрости попросить твоей руки после того, как… – Она не смогла договорить. И закончила: – Вот как он думал. Поэтому он подговорил отца Доры, который работал начальником почты…

Ида уставилась на мать во все глаза.

Отца Доры?

– Письма Альберто не доходили до Катании. А твои перехватывали в центральном почтовом отделении Рима, – сдалась Мара и села. Казалось, годы разом навалились на ее плечи. – Сначала я ничего об этом не знала, да и что я могла сделать, дочка? Когда я случайно об этом узнала, он ударил меня. Помнишь, летом ты приехала в отпуск и я сказала тебе, что сама ударилась. Весь глаз распух. Как же я была не права. Теперь я это знаю.

– И вы заставили меня…

Ида замолчала, слова жгли ее раскаленным железом. Ей было страшно произнести их. Но она чувствовала, что должна. Должна сказать все как есть, без всяких уверток. Придать конкретную форму произошедшему и назвать его своими словами. И тогда она набралась сил и продолжила:

– Вы заставили меня сделать… аборт. В той ужасной лачуге.

Повисла гробовая тишина.

– Ида, прекрати. Порядочной христианке не стоит такое говорить, – опомнилась Мара.

– Сделать аборт? Я верно расслышала? – вспыхнула Флора и несколько раз перекрестилась. Казалось, что пол обжигал ее ступни и ей не терпелось поскорее уйти из этого дома, но Фабрицио пробормотал что-то ей на ухо, и она застыла. Глаза ее пылали.

– Когда я сама узнала об этом, было уже поздно. Слишком поздно. Все уже случилось. Ты уже вышла замуж. И больше я не поднимала эту тему. Но с тех пор я стала носить траур. Чтобы каждый раз, видя меня в черном, он вспоминал то ужасное зло, которое совершил.

– Но как же вы посмели! Если кто-нибудь узнает об этом в городе, мы будем уничтожены. Уничтожены… – голос Флоры звенел натянутой струной.

Ида не слушала, она даже не обратила внимания на истерику, охватившую невестку. Она думала об Альберто.

Альберто.

Думала, как он был разочарован, когда не получил от нее ни одного письма и узнал, что она выходит замуж за Браски. Того самого, к которому он так ревновал. Теперь ей было ясно, почему Этторе было жаль друга.

Что-то внутри нее словно оборвалось. Она набросилась на брата, не обращая внимания на шквал вопросов его жены, которая, испугавшись ее порыва, попятилась назад, предоставив ей простор для маневра.

– А ты? Я всегда так тебе верила! Почему ты ничего не сказал?

– Ида, было уже слишком поздно, – ответил он хрипло.

– Он вообще ничего не знал, – вмешалась мать. – Он узнал гораздо, гораздо позже. Когда умер отец и твой брат разбирал его бумаги, он обнаружил среди них письмо Альберто.

– Письмо Альберто! Так они здесь? Где они? – У Иды закружилась голова.

– Отцу передали их в мешке. Все вместе. Он уничтожил их. Но одно случайно упало, и я нашла его за шкафчиком. Много времени спустя, когда убирала пыль. – Голос Мары дрожал. – Я положила его в его бумаги. Специально.

Ида подошла к Флоре, но та отступила назад.

– Ты тоже знала!

– Узнала совсем недавно. Мне рассказала твоя мать не так давно, когда мы сидели в беседке. Я не представляла, как тебе рассказать. Ведь тем самым я бы предала мужа! К тому же не знала, как сказать теперь, когда тебе стало лучше. Мне нужны были время и подходящий предлог.

Ида посмотрела вокруг. Казалось, мир вокруг рушился. Люди, которые были ей ближе всего, мать и Фабрицио, в которых она так верила, предали ее, каждый по-своему. И теперь оказалось, что Альберто стал лишь жертвой гнусного заговора, как и она сама.

Не выпуская письмо Ферми из рук, Ида схватила ключи от машины и сумочку и выбежала из дома.

– Фабрицио, останови ее! – крикнула мать сыну, который стоял нахмурившись и не двинулся с места.

Меж тем Ида повернула назад, кинулась в свою комнату, взяла из ящичка все свои сбережения и чековую книжку. Затем вернулась к машине и направилась к почте. Ее покрасневшие глаза блестели от слез. Нужно было срочно отправить телеграмму Ривере, а затем ехать на пьяцца Борго, где находилось туристическое бюро.

Ида вцепилась в кожаные зеленые подлокотники. Ее охватил ужас.

Как ей только могло прийти в голову взять билеты на этот ужасный летающий автомобиль? Но по морю она бы добиралась слишком долго, а из Чили меж тем уже пришел ответ: Ривера будет ждать ее в аэропорту Буэнос-Айреса, прежде чем вернуться к Гейзенбергу в Германию.

Последние дни оказались для нее непростыми. Она уехала из родного дома, не в силах вынести ни единой ночи под одной крышей с собственной матерью. Она добралась до Рима, где, ожидая перелета в Аргентину, сняла номер в гостинице на виа Панисперна, неподалеку от кафе-мороженого, где они бывали с Этторе.

Она глубоко вздохнула.

Раз.

Два, три.

Ида пыталась подавить страх, но инструкции безопасности на случай аварии или экстренной посадки самолета лишь усиливали его.

Затем загудели моторы.

Самолет стал разгоняться по полосе, пока шасси не оторвалось от земли. Ида почувствовала, как у нее перехватило дыхание и скрутило желудок.

Она вспотела. Принялась крутить на пальце кольцо.

Через какое-то время, когда самолет выровнялся, страх исчез. Чтобы немного отвлечься, Ида принялась разгадывать кроссворды.

Высокая стройная стюардесса в голубом костюме с укороченным рукавом, улыбаясь, подошла к Иде и протянула ей бокал шампанского.

– Добро пожаловать на борт компании «Алиталия» по маршруту Рим – Буэнос-Айрес. Вы путешествуете одна? Так далеко? – с наивным видом поинтересовалась она, все еще улыбаясь.

Ида кивнула, и на лице женщины промелькнуло беспокойство.

– Если вам что-нибудь понадобится, пожалуйста, обращайтесь.

Ида поблагодарила девушку, выпила золотистый напиток и закрыла глаза.

Проснулась она от ужаса. Ей приснилось, что она находится в кабинете Ферми и тот протягивает ей пробирку. Пробирка взрывается, и на месте Института физики образуется гигантская воронка. Вокруг одни обломки и рядом две женщины в белых одеждах. Первая, с растрепанными светлыми волосами и красными щеками, представляется: «Ида Ноддак». Вторая повторяет вслед за ней: «Лиза Мейтнер». Обе молча смотрят на огромную бездонную воронку. Ида обращается к ним, но женщины точно не слышат. И вдруг появляется Этторе. У него длинные волосы, и он ужасно бледен.

«Она зашла в тупик, – шепчет он Иде. – Все это было слишком опасно. Можно ли было такое представить? Физика зашла в тупик, и мир тоже. Я сразу это понял, как только прочел письмо Иды Ноддак. Ты оставила его на столе. Собиралась занести в каталог, а я его взял. Я быстро перевел текст. Мне хватило нескольких минут, чтобы понять то, чего не понял никто. Она была права. Это был ядерный распад. – Этторе проводит ладонью по волосам. – Немецкие физики оказались умнее американцев. Смотри».

Тут откуда-то возникает Леонардо Шаша с сигаретой в руке. Он задумчиво затягивается и указывает на воронку. «Вот что бывает, когда теория отдается на волю практике, наука – на волю смерти!»

«Да, – эхом откликается Майорана, – мы выпустили атомную энергию…» И прыгает в бездонную воронку, которая кажется Иде преддверием дантовского ада.

Ида потерла глаза, не в силах поверить в то, что увидела.

Перед ней возникла стюардесса с белым подносом в руке. На нем был обед: рис с шафраном, тефтели в соусе и кусочек торта.

– Что будете пить? – спросила девушка, указав на тележку, где стояли бутылки.

– Просто воду, спасибо, – ответила Ида, все еще во власти кошмара.

Придя в себя, она принялась разглядывать пассажиров.

«Кто знает, куда они направляются», – думала она. И как ей найти Этторе и Альберто?

Затем она с горечью подумала о матери и брате. Ей не верилось, что они могли нанести ей удар в спину и равнодушно смотреть, как она истекает кровью. Ведь у нее было именно такое ощущение. Впервые она поняла, что, если бы они поддержали ее, у нее бы сейчас был сын. Но вместо этого они решили молчать, что было трусливо, но гораздо проще. Они не смогли противостоять деспотизму отца и толкнули ее в объятия Браски.

И хотя Ида понимала, почему они так поступили и, подобно ей, стали жертвами отца, который лишил покоя всех, но все равно то, что они молчали, узнав о письмах, было непростительно. Даже узнав правду, они продолжали идти по пути лжи.

Что бы это изменило?

Возможно, ничего, потому что ничего уже нельзя было вернуть. И все же не поздно было идти вперед.

Но, не заботясь о ее чувствах, родные предпочли замести пыль под коврик, даже не понимая последствий. А мать сделала еще хуже. Она пыталась оказать ей поддержку, но, даже узнав, как сильно Ида любила Альберто, продолжала молчать.

Ида задавалась вопросом: жалеют ли они о сделанном? Но что толку? Даже если бы они хотели поступить иначе, содеянное зло уже никак не зачеркнуть. Это прекрасно показал Достоевский, но, кажется, люди забыли об этом.

Время тянулось медленно, и Ида завороженно смотрела из иллюминатора на голубое небо и быстрые облака, мелькающие внизу. Как далеко ушла наука и куда это приведет человечество?

Ида уже не боялась, она размышляла. Ей хотелось поскорее оказаться на месте. Она знала, что ее решение граничит с безумием. Но чувствовала, что нужно идти вперед. Ей вспомнилось, как Ферми разместил парафин между источником нейтронов и ураном. И когда она спросила его – зачем, ответил, что действует интуитивно. Точно так же действовала и она, когда решила предпринять это путешествие. Только так, как показывает жизнь, можно сделать настоящее открытие. Неожиданное открытие.

Стюардесса предложила Иде кофе. Ида взяла чашку и посмотрела на девушку. Что-то в ней напомнило Иде молодую Джулию Берни. Быть может, прическа, светлые волосы, подчеркивающие нежные линии лица.

Ида прекрасно помнила свою последнюю встречу с Джулией в институте – как, глядя на нее, подумала о том, что перед ней девушка, у которой большое будущее в атомной физике.

Не забыла она и о том, как долгие годы несправедливо винила Джулию в своих несчастьях.

Когда самолет сел, Ида вздохнула с облегчением. Ей совсем не хотелось думать о том, что придется вновь лететь на стальной птице в обратную сторону, домой.

Она посмотрела на часы.

Ривера уже должен ждать ее у здания аэропорта, если, конечно, ничего не случилось.

Перед выходом Ида зашла в уборную. Она выглядела бледной и немного накрасилась. Поправила светло-зеленый платок, расчесала волосы.

С чемоданом в руке Ида шагнула в незнакомый и пугающий мир. Но страх рассеивался при мысли о том, что здесь она обретет лучшую часть себя, ту самую, что погибла двадцать лет назад в трущобах Катании.

Когда она вышла из аэропорта, ее сразу обдало жаром. Она сняла легкую кофточку и надела очки. Она знала, что ноябрь в Аргентине совсем не такой, как в Италии, и все же не ожидала столь жаркого лета. Огромный красно-серебристый автобус промчался перед ней, точно водитель в упор не видел пешеходный переход.

В остальном под этим прекрасным ослепительным солнцем все было более-менее привычно, если не считать того, что она довольно плохо знала испанский.

Навстречу ей шел молодой человек лет тридцати, с гладко выбритым овальным лицом.

– Синьорина Клементи?

Он говорил по-итальянски с несколько странным акцентом. Мужчина огляделся.

– Вы прибыли из Италии одна? – удивился он.

Ида кивнула и протянула ему руку.

– Очень приятно познакомиться, профессор Ривера, и приятно слышать родную речь.

– Я говорю по-итальянски и по-немецки. Я много бываю в командировках. Когда я получил вашу телеграмму о профессоре Майоране, я не мог не ответить вам и не приехать сюда. Как я уже говорил, возможно, я смогу вам помочь. Прошу вас, идите за мной, я на машине.

Он взял чемодан и пошел к парковке. Издалека указал на большую синюю машину с черно-белыми колесами и серой крышей.

– Вот она.

– Какая роскошная! – не удержалась Ида.

– «Студебеккер».

– И она ваша?

– Если бы! Это машина знакомого, – рассмеялся Ривера. – Где вы остановились?

– В отеле «Байя дель Соль» на улице дель Соль.

– Похоже, хозяин заведения не отличается оригинальностью, – посмеялся Ривера.

– Я заказала номер через туристическое агентство из Сицилии. Так что не знаю, что меня ждет, – улыбнулась Ида.

– Если позволите, я бы посоветовал вам отменить эту бронь и поселиться в «Континентале», – заметил Ривера.

– Отчего же?

Ида повнимательнее посмотрела на Риверу. У него были отличные манеры, одет он был в бежевый льняной костюм.

– По двум причинам. Во-первых, ради собственной безопасности. Я сам ночевал там этой ночью, и у меня сложилось прекрасное впечатление. Кажется, это хороший, надежный отель. К тому же вы путешествуете одна. Вы ведь знаете историю этой страны, верно?

– Я читала, что сейчас здесь непростое время.

– Это мягко сказано. Я бы сказал, катастрофически сложное. Из-за экономического кризиса и бешеной инфляции в стране разгулялась преступность. И с тех пор как умерла Эва Перон, ситуация крайне нестабильна. Последние два года популярность Хуана Перона сильно пошла на спад, и меры, ограничивающие личную свободу, никак не помогают делу. Похоже, правительство не может найти приемлемое экономическое решение и примирить разные интересы. Разногласия с церковью тоже не на пользу. И если противники президента видят в этой ситуации возможность для воскрешения страны, то полиция поддерживает Перона и сдаваться не собирается. Бывает, что человек просто исчезает неизвестно куда. Так что не советую вам разгуливать одной, и лучше жить в проверенном месте.

– Какая же вторая причина? Вы ведь упоминали две, а пока говорили только о безопасности.

– Вторую я назову вам позже. Посмотрим, куда нас приведут поиски. Садитесь в машину, – предложил профессор, уложив чемодан в багажник.

Он открыл дверцу и взял большую карту, лежавшую на переднем сиденье. Ида села, словно послушная первоклассница.

Физик протянул ей карту.

– Карта нам нужна, если мы не хотим петлять по городу. Я отметил маршрут красным, – пояснил он.

Когда он завел машину, Ида посчитала нужным поблагодарить Риверу:

– Очень любезно с вашей стороны приехать за мной из Сантьяго.

– Это я должен вас благодарить. Четыре года назад мы с женой вылетали из этого аэропорта в Геттинген. – И, улыбнувшись, пояснил: – Мы тогда только поженились… Словом, рейс был очень ранний, поэтому отец дал мне адрес одной женщины, у которой мы могли бы остановиться, некой Фрэнсис Толберт. Эта женщина была встревожена политической ситуацией – она была из противников Перона и уже несколько дней не получала вестей от сына. Со мной она обошлась весьма любезно. Как только мы вошли, она проводила нас в комнату, и я, не желая терять ни минуты, сразу же сел заниматься. Увидев это, она спросила, что я намерен делать в Германии. Я рассказал ей, что недавно окончил университет и собирался продолжить обучение. А потом показал ей книгу и признался, что сейчас читаю работу Майораны о статистических законах. Едва она услышала это имя, она изменилась в лице и воскликнула: «Как? Этторе Майорана?» Я был весьма удивлен, что в далекой Аргентине какая-то женщина знает Майорану, и она призналась, что знакома с ним и что он был среди друзей ее сына. Кроме того, сказала, что теперь он стал инженером, а физику бросил.

– О!

– Добавлю, что в книге, которая была при мне, имелась фотография Майораны, и я показал ей ее. Женщина подтвердила, что узнаёт этого человека, хотя на фотографии он выглядел моложе, чем в то время, когда она с ним общалась в последний раз.

– А какого года была фотография?

– Примерно тридцатого. Я специально уточнил этот момент.

– А кто же сын этой женщины?

– Я знаю, что его зовут Туллио Мальотти. И что он инженер. Но когда я общался с синьорой Толберт, произошло нечто удивительное. Именно в этот момент зазвонил телефон, и звонил как раз ее сын. Она рассказала о знакомстве со мной и о том, что я знаю Майорану, однако сын ей что-то сказал, и больше мы с ней не виделись. На следующее утро перед отъездом хотел поговорить с ней, но ее не было дома. Так что я сел в самолет, так и не узнав подробностей. Когда же вернулся в Буэнос-Айрес месяц назад, я пообещал себе, что навещу ее и что-нибудь выясню. Так что, получив вашу телеграмму, понял, что это знак судьбы.

Он сделал паузу и восхищенно добавил:

– А вы… Вы работали в библиотеке на виа Панисперна! Знаете, для нас, физиков, само это название… В общем, потому-то мы здесь. Ищем профессора Майорану.

«Студебеккер» быстро ехал по узкой петляющей улочке среди высоких домов, преодолел роскошный парк и продолжил путь по безжизненной местности, усеянной красными, точно пламя, скалами.

– Синьора Толберт поведала мне, что Майорана покинул Италию из-за Ферми. Ему было не по душе, что тот был вовлечен в создание атомной бомбы.

– Быть не может, чтобы он уехал из-за этого! – воскликнула Ида. – Когда исчез Этторе, Ферми еще работал в Италии, тогда никто и подумать не мог, что он примет участие в Манхэттенском проекте.

– Но четыре года назад, когда я ней общался, последствия атомной программы уже были печально известны. Так что в этом вполне может быть доля правды.

Ида поморщилась.

– Между ними были трения, но это лишь мои догадки. Не знаю, можно ли говорить о простом соперничестве двух гениев. Поймите, Ферми очень огорчило исчезновение Этторе. Он даже писал Муссолини, и он был первым, к кому мне пришло в голову обратиться, чтобы узнать ваш адрес. И все же…

Ида рассказала Ривере о разговоре с Леонардо Шашей: о телеграмме, которую отправили Гейзенбергу всем институтом и где не было подписи Майораны, о том, что Этторе, кажется, остался недоволен результатами конкурса на профессорское место, который привел его в университет Неаполя.

– О каком конкурсе вы говорите?

– Это было в октябре тридцать седьмого; помню, туда съехались ученые из других городов, и среди прочих – Каррелли. Как мне показалось, Этторе, подав документы на конкурс, пошел против Ферми. Его не видели в институте уже несколько лет. Никто не ожидал, что он представит свою кандидатуру. Таким образом, если не ошибаюсь, всего было шесть кандидатов. Кроме Майораны среди них было трое довольно известных ученых: Джулио Рака, Джан Карло Вик, а также сын нашего министра Джованнино Джентиле. На конкурсе было три места. Поэтому очевидно, что участие Этторе все усложнило. Однако избрание не состоялось.

– Я не совсем понимаю.

– Собралась комиссия, и они отложили процедуру избрания, а затем отправили прошение министру образования назначить Майорану профессором теоретической физики в какой-нибудь итальянский университет. Вне конкурса.

– Но чем они это мотивировали?

– Насколько я помню, в прошении говорилось, что он ученый с мировым именем, пользующийся заслуженной славой. Таким образом, они сохранили все три места для своих кандидатов.

– И его отправили в Неаполь, – подытожил Ривера.

– Вот именно. Не думаю, чтобы он мечтал оказаться на этом факультете.

– И вам кажется, что этого мало, чтобы поссориться с Ферми?

– Не будем гадать. Мы знаем, что он принял это предложение.

Ида не стала рассказывать о том, что, прежде чем Этторе отправился в Неаполь, она спросила его, примет ли он это предложение, и он с обычной иронией ответил, что согласился бы стать даже папой римским, учитывая, что тот уже достаточно стар, а у самого Этторе в этом смысле весьма подходящее христианское воспитание.

При мысли об этом Ида улыбнулась.

Постепенно волнение, накопившееся за время полета, исчезло, и груз, столько лет лежавший у нее на сердце, вдруг куда-то исчез. Ида закрыла глаза и подставила лицо ветру и солнцу. Она почувствовала, что в этом путешествии наконец-то ощутила вкус свободы. Собственной свободы.

«Студебеккер» свернул на длинную грунтовую дорогу, по краям которой тянулись цветущие луга, и устремился к веренице белых домов.

– Приехали, – сказал Ривера через минуту.

Дом, представший перед ними, был частично скрыт от взгляда деревом и множеством лиловых цветов, но его заброшенность сразу бросалась в глаза.

– Похоже, это уже не гостиница, – заметила Ида.

– Да, я помнил дом несколько иным. Сад был в куда лучшем состоянии, – нахмурился Ривера.

Ида вышла из машины, и до нее донесся сладкий запах жасмина. Она подошла к калитке. На почтовом ящике была табличка: «Фрэнсис Толберт». Ида закрыла глаза и потрогала тройное кольцо. Очень скоро она выяснит, что сталось с Майораной, а может быть, узнает что-то и об Альберто.

Ученый закрыл машину и подошел к ней.

– Попробуем войти? – предложила Ида.

Ривера кивнул и отворил белую калитку. Они прошли по каменной дорожке, ведущей к дому. Но чем ближе подходили, тем больше волновались. Окна первого этажа были закрыты, а дверь заколочена деревянными досками.

– Здесь никто не живет! – воскликнула Ида. – Такой путь – и все напрасно…

– Давайте поговорим с соседями, – предложил Ривера и указал на дом за забором. Во дворе лаяла собака и какая-то женщина хлопотливо развешивала белье. – Ждите меня здесь.

Ида молча разглядывала здание. Возможно ли, что Этторе тут был? Что именно он и есть тот самый друг Мальотти?

Издалека она видела, как Ривера разговаривает с женщиной. Та кивнула. Похоже, она не горела желанием общаться. Явно осторожничала.

Когда Ривера вернулся, Ида уже места себе не находила.

– Соседка сказала, что они уехали ни с того ни с сего, никого не предупредив.

– Просто исчезли?

– Да.

– Интересно почему.

– Мне приходит в голову единственная причина. Я уже говорил вам, что семья была против Перона, а в стране сейчас сложные времена.

– Думаете, их убили?

– Или же они бежали, опасаясь за свою жизнь.

– Что означает, что нам их не найти и мы потеряли след Этторе, как потерялся он и с сестрами Кометта-Мандзони.

– На самом деле есть одна мысль, – улыбнулся Ривера.

– Какая?

– Помните, я говорил вам про отель «Континенталь», где ночевал вчера?

– Разумеется, помню.

– Садитесь в машину – как только мы выберемся из этой дыры и окажемся на нормальной дороге, я все вам расскажу.

Когда они выехали на трассу, Ривера заговорил:

– Вчера вечером я прибыл в «Континенталь» и попросил комнату, как и посоветовал знакомый, одолживший мне машину. Я пошел поужинать в ресторан отеля, где меня обслуживал не слишком молодой официант. Представьте себе, итальянец. А теперь признаюсь, что я уже несколько дней пытался решить одно уравнение. Это было как мания. И потому, пока ждал свое жаркое, я погрузился в размышления и принялся делать расчеты прямо на салфетке. Вернувшись с блюдом, официант заметил мои записи и сказал, что я не первый клиент, который пишет какие-то формулы на бумажных салфетках. И что тот, другой, – известный физик, бежавший из Италии[18].

– Этторе?

– Майорана. Он так и сказал.

– Вам не кажется, что это слишком невероятное совпадение? – воскликнула Ида, распахнув глаза.

– Может быть, и так, но посмотрите, вот карта. Присмотритесь и увидите синие круги.

Ривера ткнул пальцем.

Не теряя времени, Ида принялась изучать карту.

– Послушайте: Мальотти, скорее всего, был знаком с Этторе, насчет сестер мы не уверены, но имейте в виду, что в этой ситуации немудрено, что люди предпочитают осторожничать и молчать. А теперь мы встречаем официанта, который видел Майорану несколько раз в гостинице «Континенталь», так что меня это не удивляет. И знаете почему? Потому что этот отель совсем рядом с проспектом Санта Фе, где проживают сестры, и недалеко от факультета физики и естественных наук. А ведь именно там учатся на инженеров, и Мальотти был инженером. И там же преподают физику. Так что, на мой взгляд, он вполне мог посещать эти места.

Ида внимательно посмотрела на Риверу.

– Вы хотите сказать, что если я сниму номер в «Континентале», то смогу увидеть Этторе?

– Кто лучше вас сможет его узнать?

– Тогда мне ничего не остается, как забронировать «Континенталь».

– Наверняка там будут номера. Вчера мне сказали, что у них много свободных комнат. Я рад, что вы хотите продолжить поиски, но…

Ривера вздохнул.

– Но я, к сожалению, вынужден вернуться в Сантьяго. Мне нужно подготовиться к переезду в Геттинген. Я с трудом смог выделить два дня на встречу с вами, но это было действительно важно.

«Студебеккер» въехал в центр города.

Вокруг быстро проносились машины.

Они промчались мимо музея Кабильдо и выехали на проспект Роке Саэнс Пенья.

Ида издалека различила «Континенталь» – внушительное высокое здание белого цвета с большими колоннами по центру фасада.

У гостиницы профессор остановил машину, вышел, открыл багажник и протянул ей чемодан.

– Прошу вас, будьте внимательны. Следите за теми, кто подходит слишком близко или пытается вам что-то предложить. И осторожнее с сумкой. – Он посмотрел на часы. – Мне жаль, что я не могу проводить вас внутрь, мне уже пора.

– Не беспокойтесь. Но прежде чем мы попрощаемся, скажите: тот официант ничего вам больше не рассказал?

– Ничего полезного. Лишь то, что Майорана или тот человек, которого он принял за Майорану, иногда здесь бывает. По правде говоря, не удивлюсь, если какой-нибудь мошенник выдал себя за ученого. Какой-нибудь итальянский мигрант, пожелавший сохранить анонимность. Или вроде того. Да, кстати, этого официанта зовут Бельмонте.

– Вы показывали ему фотографию? – уточнила Ида.

– У меня не было с собой книги, ведь я занимался по ней четыре года назад. Мне кажется, она у меня в Геттингене.

Ида поблагодарила молодого человека и попрощалась, а сама направилась ко входу в гостиницу и достала из сумки черно-белый снимок, сделанный в день защиты Майораны. Слева стоял Этторе, справа – Альберто.

Она шагнула в крутящуюся стеклянную дверь и толкнула позолоченную ручку, чтобы пройти вперед. Оказалась в большом лобби с белым мраморным полом. Слева была длинная деревянная стойка. К Иде тут же направился швейцар в ливрее и подхватил чемодан. Она подошла к стойке и в ответ на приветствие протянула паспорт. Затем открыла маленький словарик и указала на слово «комната».

Мужчина кивнул и написал на листке цифру и знак местной валюты. Ида быстро прикинула в уме, сколько это в лирах, и кивнула. Она зашла слишком далеко и была намерена довести дело до конца.

Мужчина взял паспорт, записал ее фамилию и номер в большой тетради и вернул документ, после чего выдал Иде длинный ключ с латунным набалдашником и кивнул носильщику, чтобы тот проводил гостью.

Оставшись одна в номере, Ида села на кровать и сняла туфли – она очень устала. Затем снова взяла фотографию Этторе и Альберто. Ей никогда не забыть, как она ей досталась.

Прошло всего несколько дней после похорон отца.

Ида медленно шла вслед за матерью, глядя вниз из-под темных очков, на шее был повязан черный платочек, подчеркивавший бледность лица, равно как и черный костюм с золотыми пуговицами. Раффаэле держал ее за руку. Муж, как всегда спокойный и аккуратный, шел рядом с ней уверенным шагом человека, у которого все под контролем. Он посчитал своим долгом сопровождать ее. Пока они добирались до Катании, он ни разу не спросил, как она себя чувствует, и ни капли не удивился, что она ни разу не упомянула отца и не проронила ни слезинки. Но Иду это не смущало. Она прекрасно знала, как Раффаэле относится к смерти. Если обычные люди боялись ее и бежали самой мысли о ней, то для ее мужа это было естественным ходом вещей, с которым рано или поздно придется столкнуться каждому. Ни больше ни меньше. Вот почему Раффаэле мог в нужный момент отстраниться от эмоций и смотреть на ситуацию с холодным сердцем.

Но для Иды все было иначе. Получив новость накануне вечером, она оказалась к ней не готова. Абсцесс зуба и последующее заражение крови оказались фатальными для Клементи-старшего. Даже теперь, перед длинным гробом из темного дерева, в присутствии родных и друзей, собравшихся в церкви Сан Франческо Борджа на виа Крочифери – по иронии судьбы, той самой, где проходило ее венчание, – Ида не могла поверить, что все это происходит в действительности и очень скоро она увидит отца в последний раз. Отца, которого она так любила в детстве, с которым обсуждала свои любимые книги и который так сильно разочаровал ее в юности, что вызвал в ней лютую ненависть, перечеркнувшую все хорошее, что связывало их прежде. Что больше всего огорчало Иду, когда она входила в церковь, так это то, что у нее не было времени простить отца. Она боялась, что это ощущение останется с ней навсегда, потому что у нее больше не было шанса что-то изменить, а смерти оказалось недостаточно, чтобы все забыть. Не то чтобы она сознательно растила в себе эту неприязнь, просто ее сердце, ожесточенное от пережитого, не могло простить. Долгие годы отец был для нее просто «адвокатом Клементи». И единственное, что ее утешало, – надежда на то, что со временем что-то изменится.

Мать шла впереди, облокотившись на руку Фабрицио. Рядом с ними шла Флора, несущая впереди себя огромный живот. Глаза ее опухли от слез. Прежде чем войти в храм, Мара всхлипнула и обернулась в поисках дочери. Когда она убедилась, что та в двух шагах от нее, она дернула Иду за юбку и пробормотала ей на ухо: «Ида, ради Бога, поплачь хоть для виду, люди смотрят!» Затем поднесла носовой платок к глазам и потерла, пока те не покраснели.

Лишь когда служба подошла к концу, Ида почувствовала, как к глазам подступили слезы. Но не потому, что она потеряла отца, а от горького чувства, охватившего ее при мысли о том, что всему на свете приходит конец и рано или поздно ее саму, мать, брата и мужа постигнет та же участь и никогда не знаешь, когда это произойдет. Осознание скоротечности жизни и хрупкости всего сущего и неизбежности конца усиливало эту грусть.

До сих пор она плакала на похоронах лишь однажды, когда за год до этого провожала в последний путь Орсо Марио Корбино. Он тоже умер внезапно, от воспаления легких. И теперь, думала Ида, старые друзья, как во времена детства, снова вместе. То была единственная добрая мысль, которую она адресовала отцу.

После заупокойной молитвы люди выстроились друг за другом, чтобы выразить соболезнования семье. Во главе процессии стояли баронесса Мазини и ее дочери.

Когда все было кончено, Ида, изнемогая от запаха ладана и цветов, почувствовала, что ей нужно глотнуть свежего воздуха, и, оставив остальных членов семьи позади, быстро прошла по центральному проходу к выходу. Остановившись на вершине крутой лестницы, Ида посмотрела на небо, которое в тот день было ярко-бирюзового цвета. Она окинула взглядом крыши и купола, затем посмотрела на виа Крочери, где красивые, но потрепанные фасады домов сменялись барочными церквями, где округлые формы колонн чередовались с углублениями резьбы, создавая причудливую игру света. И лишь тогда с удивлением заметила на лестнице Дору, чьи непослушные медные волосы были собраны под черной шляпкой; Дора была в длинном приталенном пальто.

– Что ты здесь делаешь?

– Мой отец решил пойти на похороны, и я уговорила его взять и меня, – тихо сказала Дора, косясь в сторону высокого и худого господина в черном, который напомнил Иде гробовщика.

– Мы прибыли сегодня утром на поезде. Мне хотелось подойти к тебе поближе, но было слишком много людей. Я не смогла протиснуться.

Ида улыбнулась. Иногда все же жизнь преподносит приятные сюрпризы. Она обняла подругу, понятия не имея, что они видятся в последний раз и что очень скоро Европа будет подхвачена ветром большой истории, которая перевернет их маленькие жизни.

Ида вошла в институт в последний раз. Она не могла носить траур, как того требовала от нее мать, но некоторое время надевала темно-синие платья. Ей казалось, что этого достаточно. К счастью, Раффаэле не видел в этом ничего дурного.

В руке у нее была большая пустая коробка, в которую она собиралась сложить свои вещи. Ей предстояло поехать в Турин вслед за мужем. Никто не поинтересовался, хочет ли она уезжать, ведь никому не приходило в голову, что жена может не последовать за мужем. Она обязана – и точка.

В библиотеке было тихо. На столе лежало письмо из Франции от Джулии Берни, адресованное профессору Ферми. Ида повертела конверт в руке, борясь с желанием выбросить его в корзину. Но из уважения к ученому и из чувства долга удержалась.

Ей показалось, что за ней кто-то наблюдает, и она обернулась.

Позади стоял Альберто в бежевом свитере, черная прядь спадала ему на лоб, он улыбался. Сердце Иды бешено забилось, и она опустила глаза. Прошло уже пять лет, пять долгих лет, и все же это чувство, точно ее притягивает к нему магнитом, никуда не делось.

– Я приехал из Витербо, чтобы выразить тебе соболезнования. Я узнал, что твой отец скончался. Мне очень жаль. Ужасно потерять близкого человека, – мягко сказал он.

Ида нервно заламывала пальцы, робко улыбаясь ему в ответ. Ее терзали противоречивые и сложные чувства: радость встречи, чувство вины по отношению к мужу и дикая, безумная ревность к Джулии. Ей так хотелось все ему высказать. Они до сих пор не говорили об этом. В те несколько раз, когда им случилось встретиться, гордость не позволяла Иде сказать то, что так хотелось.

Она воздвигала стену между ними. Вот и теперь промолчала. Так лучше, ведь она уже госпожа Браски, и этого не изменить. Лишние слова лишь растревожат старые раны.

– Будешь кофе? – спросила она, чтобы сгладить неловкость, и указала на машинку, которая стояла на столешнице на походной плитке.

– С удовольствием.

Ида зажгла газ. Когда неповторимый запах вареного кофе заполнил комнату, она спросила:

– Ты ведь пьешь без сахара?

– Все верно, ты не забыла.

Она протянула ему чашку. Их руки соприкоснулись, и они посмотрели друг другу в глаза, как много лет назад, а между ними повисла тишина невысказанных слов и несбывшихся надежд.

Ида не могла не смотреть на его длинные тонкие пальцы, которые когда-то ласкали ее тело, когда они тихонько обнимались за деревом или у входа в подъезд. Она никогда не испытывала ничего подобного с мужем.

Ей казалось, что она теряет разум, точно она залпом глотнула обжигающего кофе.

Альберто улыбнулся, и при виде ямочек на его щеках она почувствовала, что ей всадили нож в спину. Она схватила лист бумаги, лежавший на столе, и принялась обмахиваться им.

– Тебе жарко? – удивился он.

– Нет, – резко ответила она и, положив листок, выпалила: – Скоро я уеду из Рима.

– Почему? – спросил он с потерянным видом.

– Раффаэле… получил место в больнице Турина.

Услышав это имя, Альберто отстранился и собрался уходить, но Ида удержала его. Ее рука сама потянулась к нему. Она прикрыла глаза и вдохнула аромат сандала.

Он также невольно погладил ее по щеке.

Ида продолжала тонуть в его темно-зеленых глазах. Ее притягивало к нему, точно пчелу притягивает цветок. Пусть на секунду, но вновь почувствовать былую близость было прекрасно. Губы коснулись губ. Но оба отпрянули, зная, что это положит конец всему. Их репутация как уважаемых людей будет непоправимо испорчена.

Альберто опомнился первым, он открыл темный кожаный кошелек и достал фотографию.

– Пусть она будет у тебя.

Ида посмотрела на картинку в овальной рамке.

– Это снимок был сделан на защите Этторе; если присмотреться, то можно разглядеть и тебя. Такая маленькая точка. Ты как раз забирала диплом со стола комиссии.

– Я не знала, что у тебя есть такая фотография.

– Я нашел ее у Этторе. Это наша единственная совместная фотография.

– У меня нет фотографии для тебя, – пробормотала она.

Мысль о том, что они больше не увидятся, причиняла ей сильную боль, но Ида надеялась, что расстояние залечит раны.

– Подаришь мне, когда будет возможность. А если не будет – ничего. Ты всегда здесь. – Он приложил руку к сердцу.

Они молча смотрели друг на друга.

Время точно остановилось, а минуты растянулись в часы. Наконец Альберто обнял ее за талию, и в этом объятии была заключена вся жизнь, которую им не суждено было прожить вместе.

– Ида, зачем ты вышла за Браски? – прошептал он.

Ида отстранилась, точно ее ужалила оса, не веря, что он может задавать ей подобные вопросы. Волшебство рассеялось, уступив место горечи и осознанию того, что ждет впереди. Теперь она замужняя женщина, и Раффаэле не заслужил такого отношения.

– И ты спрашиваешь об этом только теперь? Теперь, когда ничего не изменить и не вернуть? Почему ты исчез из моей жизни? Почему ты сразу променял меня на Джулию?

Услышав эти слова, Альберто с удивлением посмотрел на нее, словно подбирая слова, но она подхватила сумочку и выбежала из библиотеки. По ее лицу катились слезы. Слезы разочарования.

Неподвижный взгляд, устремленный в потолок. Теперь, зная всю правду, она поняла, что произошло в тот день. Возможно, вот настоящая ошибка, которую она совершила. Смолчала, не сказала все как есть. В юности она не рассказала отцу, как важны для нее отношения с Альберто, и не смогла найти слов, чтобы объяснить ему, что она не распутница, а влюбленная женщина. А в тот день в библиотеке? Она не стала слушать объяснений любимого человека, а накануне свадьбы не рассказала всю правду Раффаэле. Она продолжала молчать, зная о его изменах, пока не стало слишком поздно.

Сколько боли в молчании.

Ида задумалась о поведении матери и брата. На Флору она не злилась. В конце концов, она же и заговорила об этом. Хотя узнала обо всем последняя. Но вот мать и брат – на них Ида все еще злилась. Оба предпочли делать вид, что ничего не знают, и Ида вновь спросила себя, сможет ли она когда-нибудь простить.

Она посмотрела на часы и убрала фотографию в сумочку. Прежде чем встать, помедлила, вспомнив о Доре. На похоронах отца они поздоровались мельком, ведь Ида была уверена, что они вскоре увидятся, но этого не произошло. Она уехала в Турин, а потом началась война. Они созванивались, но очень редко, когда линия была свободна для гражданских. И больше они не виделись. Дора погибла во время налета на Рим в июле сорок третьего, и у Иды даже не осталось ее фотографии.

Придя в себя, Ида зашла в уборную и набрала ванну. Ей нужно было расслабиться и прийти в себя, а что могло лучше в этом помочь, чем приятные пузырьки мыльной пены.

Немного успокоившись, она вышла из ароматной ванны, вытерлась и надела светлую льняную рубашку и мягкую юбку чуть ниже колена.

Прежде чем выйти из номера, она взяла словарь, затем спустилась по широкой лестнице по стрелкам, ведущим к ресторану. Ресторан был уже открыт, но совершенно пуст.

К ней тут же подошел метрдотель, и Ида представилась.

– Я ищу одного друга, – добавила она на ломаном испанском и показала ему фотографию Майораны, – я знаю, что он иногда здесь бывал.

Мужчина обратился к двум официантам, сервировавшим столики. Те подошли, посмотрели на фотографию и оба сказали, что никогда не видели этого человека. Тогда Ида спросила, здесь ли работает итальянец по имени Бельмонте. На этот раз все трое кивнули.

– Sí, pero no está aquí ahora[19], – заметил метрдотель.

Что же делать?

Ида вспомнила, что с самого прилета ничего не ела. Она спросила, можно ли поесть, и мужчина кивнул в сторону столиков. Ида направилась за один из немногих уже накрытых столов, и ей тут же принесли меню.

Не зная, что выбрать из этих незнакомых названий, она открыла словарь, чтобы выяснить, что ей может понравиться. Выбрав, кивнула официанту и показала пальцем: «Chicarrones»[20].

И добавила:

– Botella de agua[21].

Мужчина улыбнулся, записал заказ и направился в кухню.

Постепенно ресторан наполнялся посетителями, но никто из гостей не привлек внимания Иды. Она осмотрелась по сторонам. Она была одна в совершенно чужом и незнакомом месте, однако чувствовала себя собой, как никогда прежде за многие годы.

Ида спокойно поела и сообщила, какой у нее номер, чтобы прислали счет, а затем спросила, когда можно будет встретиться с официантом-итальянцем.

– Вы про Бельмонте? – уточнил официант. Ида кивнула, и мужчина вновь скрылся в кухне, откуда вскоре вернулся с расписанием смен официантов. Затем указал на одну строчку:

– A las siete de la mañana[22].

Ида вздохнула. Придется ждать до завтра, так ничего и не выяснив. Она вернулась в номер, распаковала чемодан, достала книгу про Пиранделло авторства Шаши, которую ей прежде, еще до ссоры, советовала прочесть Флора. Невестка была права. Очерк был написан хорошо и читался легко и приятно, но Ида увидела в нем большее. Невероятное прочтение современного общества, ценность культуры и даже величие сицилийского автора.

Однако вскоре Ида закрыла книгу. Она нервничала. Она знала, что пришла пора сделать то, что она откладывала так долго. Ида снова надела туфли и отправилась на поиски телефона.

Ей нужно позвонить Раффаэле и сообщить, где она. Теперь она точно знала: ее муж вовсе не чудовище, каким она его воображала последнее время. Их брак вовсе не был так ужасен, как она хотела себя уверить после бегства из Турина. Они пережили много хорошего. И все же в попытке спасти самое себя она не нашла другого способа, как разрушить все то, что их еще связывало. Ей пришлось признаться себе, что были времена, когда они были отличными товарищами. Во время Второй мировой – как раз об этом говорил Раффаэле, когда они виделись в последний раз. Когда Европа полыхала в огне, затянутая в воронку войны, когда никто не знал, что будет завтра, когда она потеряла дорогую подругу, Раффаэле был рядом и поддерживал ее, помогал ей, обучал ее ремеслу медсестры, когда она пошла помогать в Красный Крест. В то время их союз был действительно союзом, и, возможно, он только тогда был таковым, потому что они шли в одном направлении к единственно важной цели: спасти из-под завалов, от смерти, от голода как можно больше людей, не думая о себе.

Прежде чем закрыть за собой дверь, Ида подумала, что Раффаэле, хоть и разочаровался в ней, все же не выдал ее тайны. Он мог не только опозорить ее в глазах людей, как говорила Флора, но и обратиться в суд. Ведь он, как врач, сразу понял, что с ней произошло, как она потеряла ребенка. И все же никому об этом не рассказал. Даже после того, как она сбежала из дома, не сказав ему ни слова.

Ида провалилась в глубокий сон как была, в легком шелковом розовом халате и с книжкой на груди.

Послышался какой-то громкий, настойчивый звук.

Ида с трудом открыла глаза и посмотрела на тумбочку. Будильник разрывался, показывая, что пора вставать. Сердце ее тревожно забилось. Ида не думала, что так долго спала. Должно быть, смена часовых поясов сыграла свою роль. Она поднялась, потерла глаза, понимая, что нельзя терять ни минуты.

Она кинулась в уборную и приготовилась к выходу. Затем вновь посмотрела в зеркало. На светлом лице виднелись круги под глазами. Она нанесла немного румян, подчеркнула карандашом темные глаза и провела по губам помадой. Затем надела светлое хлопковое платье и вышла из комнаты.

Зайдя в ресторан, она тут же увидела господина лет сорока в бордовой форме отеля.

– Ида Клементи, – представилась она.

– Марио Бельмонте. Я слышал, вы меня разыскивали.

У Иды вырвался вздох облегчения. Наконец-то здесь был хоть кто-то, кто говорил на ее родном языке.

– Благодарю вас за то, что вы уже здесь. У вас найдется несколько минут?

– Да, моя смена начинается только через полчаса. Я всегда прихожу раньше. Видите ли, Буэнос-Айрес большой город, и автобус может опоздать, тогда мне беда. Как только я пришел, мне тут же сообщили, что меня искали. Расскажите, в чем дело.

Он кивнул в сторону зоны отдыха, где находился белый стол, вокруг которого стояли бархатные стулья.

– Мне говорили, что вы знаете итальянского физика по имени Этторе Майорана.

Мужчина выпрямился и нервно потер пальцы. Не похоже, что он хотел говорить на эту тему. Ида решила выиграть время.

– Когда ваши коллеги сказали мне, что здесь работает итальянец, я почувствовала большое облегчение, и вместе с тем мне стало любопытно, что привело вас в Аргентину.

– К чему этот вопрос? – резко, точно его ужалили, вскинулся Бельмонте.

– Из любопытства. Вы первый итальянец, которого я здесь встретила.

– Их здесь довольно много. Я приехал сюда как и все остальные.

– Я что-то не то сказала?

– Не в этом дело. Просто сейчас в этой стране лучше не задавать подобных вопросов. Когда-то я работал учителем математики. В Пьемонте. Но предпочел уехать, опасаясь того, что происходило в Европе. Скажите, зачем вы ищете этого человека?

– Я с ним работала.

– Вы тоже физик?

– Нет, я работала библиотекарем на виа Панисперна.

– Раз вы работали в этом месте, должно быть, вы знаете великого Энрико Ферми?

– Конечно, и довольно близко. – Ида улыбнулась, вспомнив открытие медленных нейтронов.

– Мне очень жаль.

– Чего же?

– Ферми. Должно быть, эта новость уже напечатана во всех итальянских газетах, пусть даже он давно проживал за границей.

Ничего не понимая, Ида смотрела на официанта.

– Так вы не знаете? – Он огляделся. – Подождите, я сейчас.

Марио направился к стойке с прессой. Через несколько минут вернулся с газетой в руках. Раскрыл ее прямо на ходу и пролистал несколько страниц. Остановившись, сложил газету на нужной странице и протянул Иде.

Перед ее глазами предстала большая фотография, над которой крупными буквами был напечатан заголовок. Несмотря на то что ее знание испанского оставляло желать лучшего, все было предельно ясно: великий Ферми, один из физиков, работавших над проектом «Манхэттен», скончался.

Ида спрятала лицо в ладонях, и в ней ожило позабытое воспоминание. Это было в тот самый день, когда она узнала, что Ферми с семьей бежал из Италии.

Ида зашла в здание рынка Порта Палаццо, прикрываясь от пронизывающего холода полями глубокой шляпы. Стоял хмурый серый день, предвещающий дождливую погоду.

Именно это время дня нравилось Иде больше всего: раннее утро, когда на тротуарах еще виднелась ночная изморозь. В воздухе стоял запах специй, и Ида спокойно разглядывала пестреющие разными цветами столы фруктовых и овощных лавок.

Она не спеша пошла вдоль прилавков, рассматривая их один за другим. Теперь времени у нее было предостаточно. Совсем недавно она оставила место библиотекаря в публичной библиотеке Турина. Она попыталась, но ей там быстро наскучило. За каждой полкой, за каждой книгой она невольно хотела увидеть дружеское лицо, благодаря которому могла бы почувствовать себя частью команды, мечты, истории. Но там вечно стояла тишина, лишь изредка кто-нибудь из посетителей нехотя делился с ней своими размышлениями. Для южанки жизнь на севере означала и это тоже. Изгнание. Или, по крайней мере, так чувствовала себя она. В Институте физики никто никогда не давал ей понять, что она чужая.

У здания Теттойя-дель-Оролоджо юноша с утренними газетами выкрикивал последние новости. Услышав их, прохожие как-то странно заторопились. То, что Муссолини все больше сближался с Гитлером, было давно известно, но с недавнего времени ходили слухи, что после того, как Франция и Англия заключили военный союз и стали сближаться с Соединенными Штатами, дуче решил подписать подобное соглашение с Германией. И гонка вооружений лишь усиливала страхи простых людей.

Неужто война и правда так близко?

В душе Иды всколыхнулся страх. Она уже несколько месяцев жила в надежде, что ничего не случится, но каждый день происходило что-то вдребезги разбивавшее ее иллюзии. Меж тем она остановилась перед прилавком с тыквами, выбрала одну небольшую, темно-зеленую, с грубой шкуркой, расплатилась и положила ее в хозяйственную сумку.

В эту минуту она подумала о Раффаэле. К тому времени он уже стал уважаемым и известным хирургом. Его можно было назвать весьма заботливым мужем, и она позволила, чтобы время залечило ее раны. Она оставила в прошлом любовь к Альберто и воспоминания о нем, и теперь, когда былая боль притупилась, осталось лишь осознание, что у нее все же была настоящая любовь. Любовь, от которой перехватывает дыхание, которая не позволяет думать ни о чем другом и занимает всю твою жизнь, даря невероятную радость и веру в то, что для тебя нет невозможного. Она осмотрелась по сторонам. Наверное, такое довелось пережить далеко не каждому, и потому она должна считать себя счастливой. Многие, слишком многие женщины, которых родные принуждали к браку, довольствовались тем, что пытались обрести внутренний покой и путали его с любовью. О другой, куда более страшной боли – потере ребенка – она предпочитала не думать. Иногда попытаться забыть – единственный способ выжить и смириться с произошедшим.

С тех пор как они поселились в Турине, Ида пыталась сблизиться с Раффаэле, найти что-то хорошее, что еще может предложить ей жизнь. Но когда почувствовала, что готова сделать этот шаг, то, к своему удивлению, обнаружила, что он уже не мог быть с ней искренним. Он приходил к ней ночью, но потом быстро отстранялся, словно ее присутствие было ему неприятно. Они не обнимались, не целовались украдкой в гостиной, не обменивались понимающими взглядами.

Частично Ида списывала такое поведение на характер мужа: Раффаэле был человеком, который шел от цели к цели, уверенно и обдуманно шагал по жизни и будто бы никогда не поддавался эмоциям. Он всегда владел собой и стремился держать под контролем все вокруг. Быть может, то была особенность его характера, или, возможно, повлияла врачебная выучка. Но Ида заметила, что в том, что касалось их отношений, было еще и другое.

С тех пор как муж понял, как она потеряла ребенка и что ему теперь не быть отцом, он стал вести себя словно животное, наступившее в капкан. Затем с присущей ему вежливостью сообщил ей, что предпочитает спать один. Не потому, что между ними что-то не так, просто это будет удобнее, чтобы не тревожить ее, ведь он может прийти с работы в поздний час. И не хотел бы будить ее, если ему придется подниматься с утра пораньше. Ида все поняла. И это ей не понравилось. Ей бы хотелось, чтобы муж крепко обнимал ее всю ночь, гладил ее волосы, целовался с ней на улице, а не только в самые интимные моменты. Но она не знала, как сказать об этом. А может, понимала, что он не изменится. Всякий раз, когда она старалась показать ему, что он ей дорог, сделать какой-нибудь теплый жест, Раффаэле словно бы даже смущался. С недавнего времени он стал другим, неразговорчивым, невнимательным и всегда задерживался.

Мысли Иды вновь обратились к Альберто. Их отношения были совершенно другими. Он одним взглядом мог успокоить ее, уверить в понимании и любви.

Закончив с покупками, Ида с полными пакетами вернулась домой, в роскошную квартиру на виа Гарибальди. Ей нравилось гулять по Турину, она находила его самым великолепным городом из всех, что ей довелось видеть. Широкие улицы, шикарные дома, светлые портики – все это превращало его в изящный салон культуры и красоты.

– Синьора, позвольте вам помочь, – кинулась к ней служанка, как только Ида вошла в дверь.

– Спасибо. Эти пакеты ужасно тяжелые.

– Мне нужно было пойти с вами.

– Не стоило, – отмахнулась Ида, снимая шляпку, пальто и перчатки. – Вы уже накрыли к обеду?

– Разумеется. Постелила льняную скатерть и поставила хрустальные бокалы, как вы просили.

И женщина принялась разбирать сумки.

– Пойду переоденусь, а затем вернусь и помогу вам.

Направляясь в комнату, она остановилась и посмотрела в зеркало: ее пышные черные волосы стали длиннее, и она была уже совсем не похожа на девушку, работавшую когда-то в библиотеке Института физики. В одном отец был прав: жизнь с Раффаэле Браски подарила ей роскошь, дорогие магазины и важные знакомства.

И она уже перестала спрашивать себя, чего хочет от жизни. К чему было задавать себе неуместные и бессмысленные вопросы? Случившегося уже не изменить. Как писала Джейн Остин в «Гордости и предубеждении», из прошлого стоит брать лишь то, что подарило нам радость. Так что Иде оставалось лишь смотреть вперед, чтобы хоть как-то принимать свое будущее.

Оказавшись в своей комнате, она включила радио.

К ее удивлению, там говорили о Нобелевской премии, присужденной месяц назад Энрико Ферми за открытие новых радиоактивных элементов, полученных при облучении нейтронами, и связанное с этим открытие ядерных реакций под действием медленных нейтронов.

В декабре Иду сильно удивило, что в печати не придали должного значения этому событию и говорили о нем лишь для того, чтобы подчеркнуть, что Ферми был итальянцем, и в очередной раз воспеть режим. Ида отметила, что в новостях нередко, пусть мельком, упоминали, что семья ученого вызывает сомнения, поскольку его жена не отличается чистотой расы. Постоянные намеки на расу очень взволновали Иду. Как могли в Италии подхватить нацистскую идеологию и ее заблуждения? Поэтому, когда Ида узнала, что семья Ферми, вместо того чтобы вернуться в Италию, отбыла из Стокгольма за океан, она очень обрадовалась. Искренне обрадовалась.

Знать, что близкие ученого в безопасности, было важно для нее. Она долго примеряла на себя трагедию семьи, вынужденной оборвать все связи с родной страной и оставить за плечами то, что было построено за долгие годы. Впрочем, многие члены группы оказались в подобной ситуации.

Ида покрутила ручку и сделала громче. И поморщилась. На этот раз речь шла не о побеге ради спасения, но кое о чем другом. Ида Ноддак была права. Группа с виа Панисперна в тридцать четвертом году не открыла новые элементы, а расщепила урановое ядро.

Ида села еще ближе к радио. Ей было невероятно интересно. Возможно ли, что четыре года подряд весь мир допускал существование гесперия и аузония, потому что не хотел верить женщине?

Диктор принялся восхвалять ученых Германии. Это совсем не удивило Иду: Муссолини и Гитлер были теперь близки как никогда. Но, услышав следующую фразу, Ида широко распахнула глаза. «Новые результаты исследований Фрица Штрассмана и Отто Хана, интерпретированные Лизой Мейтнер и Отто Фришем, подтвердили открытие расщепления атомного ядра».

Ида рассмеялась. Быть не может! Она представила себе лицо профессора, недавно прибывшего в США, когда он услышит эту новость. Но тут ее охватили сомнения. Знает ли диктор, что Лиза Мейтнер еврейка и именно поэтому уехала из Германии в Швецию?

Вряд ли.

Когда кто-нибудь сообщит ему об этом, он сразу же перестанет упоминать ее имя в новостях.

– Синьора, с вами все хорошо? – спросил Бельмонте, возвращая Иду к реальности и к печальной новости.

Ида кивнула. Несмотря на то что у нее было ощущение, что все очень плохо.

– Вы побледнели, хотите, я принесу вам воды? – продолжал официант.

– Нет, спасибо. Должно быть, это от долгой дороги. Я не привыкла находиться далеко от дома. И, конечно, новость, которую вы мне сообщили, не очень приятная.

– Вы так и не сказали мне, зачем разыскиваете Майорану, – заговорил наконец Бельмонте, не дождавшись продолжения.

– У меня незакрытые счеты с прошлым, – ответила Ида, разглаживая юбку, и спросила: – Вы и правда видели его здесь, в «Континентале»?

– Видел, но больше мне нечего добавить.

– Но как вы поняли, что это именно он?

– Он сам так сказал. Он бывает здесь иногда. Заходит в ресторан. Как правило, когда клиентов еще немного. Ближе к открытию. Просит кофе, реже заказывает какое-то блюдо. Всегда вежлив. Сидит, размышляет, курит и пишет формулы на салфетках. Как я вам уже говорил, я сам преподавал математику, поэтому сразу понял, что это не простые вычисления. – Марио прищурился. – Вам рассказал обо всем чилийский профессор, не так ли? Вот почему вы приехали и расспрашивали обо мне? Кроме него, я никому не говорил об этом.

– Да, – чистосердечно призналась Ида. Ей показалось, что Бельмонте хочет поговорить, но, возможно, боится сказать все, что знает. Ривера уже достаточно рассказал ей о местной полиции.

Ида открыла сумочку, достала пожелтевшую фотографию, которую когда-то дал ей Альберто, и показала Бельмонте. Ему оставалось лишь подтвердить, что в ресторан приходил именно этот человек.

– Вы совершенно уверены, что это он?

Официант взял фотографию, спокойно посмотрел на нее и кивнул.

– Похоже, с тех пор, как был сделан этот снимок, прошло много лет.

– Больше двадцати, – ответила Ида и задумалась. Задумалась о том, что время останавливается лишь для мертвых и для тех, кто исчез из твоей жизни. Для нее Этторе и Альберто оставались молодыми, такими, какими она видела их в последний раз. Узнала бы она их теперь?

– Человек, которого я видел, несомненно, он, Этторе Майорана, – сказал Бельмонте.

– А второго вы когда-нибудь видели?

Официант колебался.

– Не думаю. Может быть… Точно не могу сказать. – Он возвратил ей фотографию. – Если позволите, дам вам совет: возвращайтесь в Италию. Вы очень красивая женщина, а в Аргентине сейчас слишком трудные времена.

– Я хочу с ним встретиться. Я летела через океан ради этого.

– Полагаю, если бы профессор Майорана хотел, он бы сам дал о себе знать. Простите, если я лезу не в свое дело, но вам не кажется нескромным вмешиваться в чужую жизнь?

– А вы бы на моем месте отказались найти его? Весь мир задается вопросом, что с ним стало. Он был гением. Гением, который мог сделать еще очень многое. Вы не представляете, сколько боли и страдания принесло его исчезновение тем, кто его знал.

Бельмонте покачал головой.

– Очень даже представляю, но вообразите себе, что вы спокойно живете на другом конце света и тут появляется некто из прошлого и принимается вас разыскивать.

– Я не представляю для него никакой угрозы, и если он скажет мне, что желает, чтобы все осталось как есть, то так оно и будет, уверяю вас. Я не собираюсь разрушать ничью жизнь. Но я хотя бы уеду, простившись с другом.

Ида не стала говорить незнакомцу об истинных причинах своих поисков.

Бельмонте улыбнулся:

– Что ж, хорошо, я помогу вам, чем смогу. Сколько вы здесь пробудете?

– Мой обратный рейс через четыре дня.

– Подождем, когда появится Майорана. Я буду начеку и, если увижу его, тут же вам сообщу. Но не ходите с этой фотографией и не показывайте ее кому ни попадя. У нас в стране не та ситуация. Постарайтесь не выходить из гостиницы. Буэнос-Айрес сейчас не самый безопасный город.

Ида кивнула и с облегчением выдохнула. Ей ничего не оставалось, как ждать, доверившись фортуне. Если Этторе так и не появится, она примет все так, как оно есть. Это значит, что он действительно не желает, чтобы его нашли. Это значит, что ей нужно оставить мысли об Альберто и постараться забыть о своем нерожденном ребенке. Она, как и старик Сантьяго из книги Хемингуэя, вернется на берег, волоча за собой лишь скелет марлина. Но, по крайней мере, будет знать, что попыталась.

За то время, что Ида провела в «Континентале», никто похожий на Этторе не объявлялся.

Ида начала собирать свои вещи и укладывать их в большой коричневый чемодан. Завтра она вернется в Италию. Всегда приходит момент, когда остается лишь сдаться и прекратить борьбу с ветряными мельницами.

Она посмотрела в зеркало и улыбнулась.

Хотя ей было уже за сорок и вокруг глаз поселились мелкие морщинки, за последние месяцы она вернулась к прежней себе, к той, что шла вперед уверенным шагом.

Пережитое оказалось не напрасным, все это помогло ей понять, чего она действительно хочет от жизни, найти в себе силы, чтобы начать с нуля.

Ида отправилась в уборную, собрала косметику и вновь посмотрела в зеркало. Она застыла, вспоминая сцену, произошедшую в их гостиной в сентябре тридцать девятого года, когда разразилась Вторая мировая война. Как же они тогда ошибались. Немцы оказались не у дел. Именно Соединенные Штаты благодаря Ферми и другим знаменитым физикам создали и сбросили атомную бомбу, разрушив два японских города, тогда как Гейзенберг и другие оставались в тени, и, может быть, даже намеренно, а вовсе не потому, что были неспособны создать подобное устройство.

Были те, кто остановился, и те, кто продолжил идти вперед.

Ради науки?

Из безрассудства?

Потому что это было необходимо?

Ида не хотела искать ответа. Она хотела помнить членов группы с виа Панисперна такими, какими их видела тогда. Судить о том, что было потом, она не имела права. Потому что, сама пережив войну, понимала, что в таких обстоятельствах грань между тем, что правильно и что нет, часто очень размыта.

Она глубоко вздохнула и закрыла чемодан. Прежде чем выйти из номера, села за стол. Раскрыла ручку и ровным красивым почерком написала письмо дону Паоло, где рассказывала, почему не вернулась в Турин, и благодарила за все, что он для нее сделал. Прежде чем запечатать конверт, она положила внутрь открытку для Лючии с изображением Рио-де-ла-Плата. Она не знала, прочтет ли Лючия это послание, но надеялась, что ее слова смогут хоть чем-то помочь женщине.

Вдруг раздался какой-то шум.

За дверью кто-то назвал ее имя.

Подумав, что это может быть Бельмонте, Ида открыла.

Но на пороге стоял запыхавшийся юнец.

– Está aquí[23].

– Кто? Кто – здесь? – Ида сглотнула и невольно прикоснулась к тройному кольцу.

– Синьор Майорана! Бельмонте попросил меня сообщить вам.

Ида подхватила сумочку и быстро вышла. Пока она шла за юным аргентинцем, внутри ее терзали сомнения. Что, если его послал вовсе не Бельмонте? Разве ей не говорили, что нужно быть предельно осторожной?

И что я делаю? Иду за каким-то незнакомцем!

Когда они спустились в ресторан, парень указал на столик. На нем стояли две пустые кофейные чашки, а в пепельнице дымились окурки. Ида подошла ближе. На пустой пачке «Македонии» были мелко выведены какие-то формулы. Сердце ее бешено забилось.

Куда он делся?

Юнец тронул ее за плечо и указал на выход. Двое мужчин выходили из гостиницы. Один был одет в темно-серый, с отливом, костюм, на другом были простая белая рубашка и бежевые брюки.

Предположим, человек в костюме – это Майорана. Но кто другой? Иде показалось, что она узнала его, но очень может быть, что память сыграла с ней шутку.

Недолго думая, Ида выбежала на улицу.

Через какое-то время двое разделились. Она уже почти догнала мужчину в сером, как чья-то крепкая рука ухватила ее за плечо. Другой человек сорвал с нее сумочку и толкнул.

Ида упала на асфальт и ударилась локтем о тротуар. Она закричала.

От страха.

От волнения.

От злости.

Она невероятно злилась на себя. Как она могла быть такой наивной? Ривера и Бельмонте сто раз ее предупреждали, а она кинулась преследовать призраков из прошлого?

И вдруг случилось то, чего она никак не могла предугадать. Мужчина в белой рубашке возвращался. С ним – полицейский, который подозрительно разглядывал Иду.

Вдалеке виднелись два удирающих преступника, которых преследовали другие полицейские, готовые вот-вот их нагнать.

Раздался голос. Голос из прошлого. Ида подняла глаза и посмотрела в лицо мужчине, который только что покинул «Континенталь».

Ида улыбнулась.

Улыбнулась самой прекрасной улыбкой на свете.

Она не верила своим глазам.

Наконец-то нашла.

Он молча держал ее руки в своих и рассматривал то самое кольцо, которое когда-то подарил ей.

Они сидели в лобби гостиницы, в разноцветных бархатных креслах.

– Как ты здесь очутилась? – спросил Альберто, сияя от радости и точно не веря своим глазам.

– Мне нужно было разобраться с прошлым.

С тревожно бьющимся сердцем, разрываясь от переполнявших ее чувств, Ида рассказала ему о том, как отец перехватывал их письма.

Альберто покачал головой, затем нежно, тыльной стороной руки, погладил ее по лицу.

– А я-то думал, что ты предпочла Браски.

Иде казалось, что долгих лет, пролетевших с их последнего поцелуя, будто не было, ее понесло, точно полноводную реку: она принялась рассказывать ему о том, как встретила Джулию, как та рассказала ей о сестрах Кометта-Мандзони, как затем она узнала о профессоре Ривере.

– Я точно шла по крошкам, собирая одну за другой те, что приведут меня к нужному месту.

– И добралась до берлоги и нашла в ней медведя.

Ида посмотрела на него. Похоже, время нисколько его не изменило. Он все такой же остроумный и красивый. Даже стал еще лучше: его темные волосы слегка припылились сединой, а в темно-зеленом взгляде читался опыт.

– Когда мы виделись в Риме в последний раз, ты должен был сказать мне, что писал. Мы бы все выяснили уже тогда.

Ида прикрыла глаза и вдохнула запах сандала, который никак не могла забыть.

– Я хотел поговорить с тобой, пытался понять. Как ты думаешь, зачем я столько раз приходил в библиотеку? Но когда я встретил тебя в последний раз, то понял, что уже слишком поздно. Ты вышла замуж. – Он улыбнулся.

– Но почему ты так внезапно исчез в тридцать восьмом?

– Я давно об этом думал. Мне больше не нравилось в Италии. Режим слишком давил. Я чувствовал, что вот-вот разразится буря и это затронет всех нас. Кроме того, моя работа мне не нравилась, а в любви я тоже потерпел неудачу. Я потерял тебя. И уже нельзя было ничего вернуть. Тебе не кажется, что причин было более чем достаточно?

– А как же Этторе? Разве он не был к этому причастен?

– Не совсем. Скажем так: наши долгие разговоры о Пиранделло внесли определенный вклад в принятие этого решения. И тогда родилась идея, что можно попробовать вырваться из клетки, в которую иной раз запирает нас жизнь. Если ты чувствуешь себя в ловушке, решение все же есть. Так он тоже здесь?

– Ничего не понимаю. Разве ты был не с Этторе? Я видела пачку «Македонии».

– Я сам их курю, хоть и редко. Их нелегко здесь найти.

– Но ведь с тобой кто-то был. Я его видела.

– Да, этот кое-кто, как и я, собирается уехать из Аргентины. Здесь слишком переменчивая политическая ситуация. Я хочу до Рождества перебраться в Венесуэлу.

– В Венесуэлу?

– А почему бы и нет?

Воцарилось недолгое молчание. Альберто закусил губу. Ида улыбнулась. Затем встала и с понимающим взглядом взяла его за руку.

– Пойдем. Я так долго тебя ждала, – сказала она и направилась к лестнице.

У двери номера она остановилась, он обнял ее за талию и, прижав к груди, одарил глубоким поцелуем.

Солнечный свет пробивался сквозь белые хлопковые занавески, так что вся комната была залита золотом. И хотя из открытых окон доносился шум города, Ида слышала лишь стук их сердец.

Их губы слились и оторвались друг от друга лишь для того, чтобы с нежной страстью познать все прочее. В этот момент во всем мире существовали лишь они двое, и каждый раз, когда он к ней прикасался, она чувствовала, как ее накрывает сильной, живой, горячей волной.

Утолив голод страсти, они отстранились друг от друга.

Они лежали, завернувшись в белоснежные простыни. Положив голову ему на грудь, она рассказала Альберто об их потерянном сыне, о Доре, о том, как жила во время войны, и о своей жизни в Турине.

Затем воцарилась тишина, долгая тишина, чтобы чувства немного остыли.

– У тебя всегда были короткие волосы, – вдруг сказал он, гладя ее по голове.

– А так тебе не нравится?

– Я люблю в тебе все. – Он поднял ее подбородок. – Ты всегда мне нравилась. С того самого лета двадцать девятого я никогда не думал о другой женщине, – прошептал он, но его светящиеся глаза говорили куда больше слов. Они молча свидетельствовали о том, что их связь, несмотря ни на что, никогда не прерывалась.

– Мы как два магнита, – проговорила она. И подумала, что впервые сказала это вслух.

Альберто кивнул, а Ида спросила:

– Но Джулия… Как она вошла в твою жизнь и почему вы расстались?

– Когда ты уехала в Катанию, я был совершенно потерян. Джулия была прекрасна, но не была тобой. Ей не хватало самой мелочи – то есть всего, чтобы быть тобой. Я старался как мог. Но внутри меня словно выросла стена.

Альберто вновь посмотрел на кольцо, которое подарил ей много лет назад, и снова поцеловал ее.

– Но как ты сюда добралась? Ведь твой муж…

Поначалу Ида опустила глаза, но затем подняла голову и с вызовом ответила:

– Я все тебе расскажу, при условии, что ты расскажешь, где Этторе. В Италии чего только не думают по поводу его исчезновения. Что он покончил с собой, что он никогда не садился на пароход до Неаполя, что он укрылся в монастыре, что он уехал сюда… Мне даже приходилось слышать, что некто узнал его в каком-то бездомном. Мой брат уверен, что он погиб, но уже в тридцать девятом, после исчезновения.

– Я расскажу тебе все, что ты пожелаешь узнать, обещаю, – ответил Альберто, погладив ее руку.

После такого обещания Ида принялась рассказывать о себе и о своих отношениях с Раффаэле Браски.

– Я-то надеялся, что ты счастлива, – опечалился Альберто, слушая ее рассказ. – Как мог этот доктор пренебрегать такой женщиной и изменять тебе с другими?

Их руки сплелись.

– Я думаю, поначалу он был искренне влюблен в меня, но, когда он понял, почему я не могу иметь детей, он отдалился и с каждым днем отдалялся все больше. Мы были близки лишь на короткое время, но то была вовсе не страсть, скорее доброе партнерство.

Ида улыбнулась и продолжила рассказывать о том, как узнала о ребенке Раффаэле.

– Поначалу я была совершенно раздавлена и сильно страдала. Я завидовала ему и его любовнице. От этой новости во мне как будто бомба взорвалась. Она разбудила всю боль, которую я так долго прятала в сердце. Но с тех пор как я приехала сюда, на другой конец земли, я увидела все другими глазами и подумала, что так даже лучше. Раффаэле никогда не хотел, чтобы так случилось. Он такая же жертва моего отца, который убедил его в том, что я буду счастлива выйти замуж и что я все еще девственница.

Ида покачала головой.

– Как просто взять и лишить будущего ребенка, – заметил Альберто.

Ида кивнула, а затем с сомнением добавила:

– А ты? Ты женат?

– Я закоренелый холостяк, – покачал головой Альберто и ласково добавил: – До сих пор надеялся на случайную встречу вроде этой.

Альберто взял ее лицо в ладони и медленно прижался губами к ее губам. Второй поцелуй был еще настойчивее, чем первый. Казалось, его охватила нескончаемая жажда, и его язык касался ее языка, пока их тела вновь не слились, охваченные наслаждением.

Они сидели на террасе и смотрели на небо, окрашенное в розовый цвет, вокруг них лиловели яркие гроздья жакаранды.

Ида снова подстригла волосы, как прежде, и сидела, откинувшись на высокую спинку кресла.

Она была спокойна и расслаблена. Вот чего ей не хватало все эти годы. Чувствовать, что тебя любят, и оставаться собой с человеком, который понимает тебя с первого взгляда. Сколько дней и ночей она мечтала, чтобы ее обняли вот так? Она потеряла счет этим дням. Теперь она была благодарна Раффаэле за то, что его действия вынудили ее найти в себе силы оставить прежнюю жизнь, в которой она была лишь жалким подобием себя.

Она повернулась к Альберто, который нежно гладил ее по руке, и взяла газету с журнального столика. Пролистав несколько страниц, она с трудом перевела несколько заголовков. Вдруг Ида замерла и разразилась смехом.

– Что там? – удивился Альберто.

– Вчера Хемингуэю присудили Нобелевскую премию за «Старика и море».

– И что в этом такого?

– Да нет, ничего. Просто уже несколько месяцев я думаю о старике Сантьяго, – заметила Ида, закрывая газету и глядя в небо.

Повисло напряженное молчание.

– Что думаешь делать? Почему бы… Почему бы тебе не поехать со мной в Венесуэлу? – задумчиво предложил Альберто, и в его глазах блеснул огонек надежды.

Ида распахнула глаза. На лбу проступила морщинка.

– В Венесуэлу? – смутилась она, чувствуя, что слишком резко вернулась к реальности. – Но у меня нет паспорта. Как думаешь, скоро ли мне отдадут документы, раз уж они нашли мою сумку? Ведь без документов я не могу выехать ровным счетом никуда.

– Ты совсем как Маттиа Паскаль. Думаю, ее скоро вернут. Попозже позвоню в посольство, не беспокойся, я с этим разберусь, – успокоил ее Альберто.

Оба улыбнулись.

– Пора бы тебе рассказать об Этторе, – сказала Ида и, оперевшись на подлокотник, приложила пальцы к виску. – Он тоже отправляется в Венесуэлу? Или же он здесь никогда не бывал и тебя принимали за него? – Тут Ида резко вскинулась. – Может быть, ты и есть друг Туллио Мальотти, сына госпожи Толберт? Ты и бывал на этих встречах в Буэнос-Айресе, где якобы видели Этторе?

Альберто поднял руки, как бы сдаваясь.

– Не забегай вперед. Если хочешь, я все расскажу, как и обещал. Но сначала задам тебе один вопрос и хочу, чтобы ты хорошо подумала, прежде чем дать ответ.

– Хорошо.

– Ты уверена, что миру так уж важно знать, что стало с Этторе и где он? Не кажется ли тебе, что, думая о его исчезновении, люди совсем забыли о его талантах? Он сделал выбор. Разумно это было или нет – не важно. Он решил сжечь мосты и порвать с миром, который он знал. Вот почему он не вернулся на факультет, где работал Каррелли. Он решил отказаться от своего имени, как герой повести «Кто-то, никто и сто тысяч». Помнишь Витанджело Москарду? – Он процитировал наизусть: – Имя – это не что иное, как надгробная надпись, эпиграф. Оно годится лишь мертвым. Тем, кто кончился. Я жив, я еще не кончился. Жизнь не кончается. И она не знает имен, жизнь.

– Так, стало быть, он все-таки не покончил с собой в ту ночь? Он лишь отказался от своего имени, чтобы жить свободно, ты это хочешь сказать? Так же считает и тот человек из Ракальмуто, Шаша.

Ида рассказала ему о встрече с учителем.

Мир и покой воцарились в ее душе при этой мысли. Об этом же говорила ей мать, потом Бельмонте, но лишь теперь, услышав это снова из уст Альберто, Ида поняла. Не важно, где теперь Этторе. Важно лишь, что он был и чтобы мир запомнил его как великого и непревзойденного физика и помнил его открытия и достижения.

Ида довольно кивнула.

– Ты прав, не стоит вмешиваться в чужую жизнь, чья бы она ни была. Поступим наоборот. Если ты знаешь, где он, скажи ему, что я с удовольствием бы с ним увиделась, – засмеялась она.

Альберто кивнул, встал со стула и подошел к ней.

– А что насчет Венесуэлы? – добавил он после продолжительного молчания. – Если ты поедешь со мной, на что я очень надеюсь, мне нужно срочно заняться кое-какими делами.

Глубокие темные глаза Иды устремились на него. Она понимала, что сама мысль о расставании омрачает их сиюминутное счастье.

– Мне бы хотелось поехать, – решительно выдохнула она. – Я всегда мечтала быть рядом с тобой, все эти годы, и все же я не хочу исчезнуть вот так. Не хочу бежать. Не хочу отказываться от себя. За то время, что я была наедине с собой, я поняла, что мне нужно вернуться в Турин, поговорить с мужем, может быть, увидеть его ребенка. Потом мне нужно поехать к своей семье, на Сицилию. Я должна примириться с матерью и братом. В самом прямом смысле этого слова. А главное, я не хочу, чтобы то, что случилось со мной, повторилось с другими. Чтобы мужчины, будь то отцы, мужья или братья, принимали решения за них.

И она рассказала ему о Лючии, молодой женщине, с которой общалась в Турине и которая в некотором роде напомнила ей саму себя, словно оживив образы ее собственного прошлого.

– Вот почему я хочу вернуться в Италию и посвятить себя тому, чтобы день за днем, шаг за шагом бороться за то, чтобы женщины чувствовали себя лучше. Нет ничего невозможного, если кто-то стремится к поставленной цели.

– Ты решила податься в политику? – изумился Альберто.

– Я лишь хочу приносить пользу. Я еще многое могу. И хочу что-то делать. Во мне горит желание действовать, и это желание родилось из чувства противоречия, из негодования. – Ида положила руку на грудь.

– Но я думал…

На лице Альберто читалось разочарование.

Ида взяла его руки в свои.

– Не думай, что я хочу разлучиться с тобой. Как раз наоборот. Я бы хотела, чтобы ты вернулся со мной. Что тебя здесь держит? Италия уже не та, что была при фашистах, когда ты уезжал. Давай начнем все сначала, вернемся в Рим. На виа Панисперна. Вместе.

Альберто долго молчал, размышляя, пока наконец его лицо не осветилось улыбкой.

– Вместе, – прошептал он, крепко обнимая любимую. – Вместе. Куда бы ты ни пожелала.

Хотя эта книга не о Майоране, в ней чувствуется желание вспомнить этого великого сицилийца и группу ученых с виа Парисперна. Введение фигуры Иды Клементи, полностью вымышленной, подарило мне возможность заглянуть в историю, не приписывая чужих слов и мыслей реально существовавшим людям, жившим в то время. Это позволило истории остаться историей, сделало так, чтобы эмоции, которые дарит книга, возникали благодаря правдоподобию и фантазии, на которых строился персонаж. То же самое касается и других персонажей, упомянутых в начале романа.

Разумеется, мне пришлось изучить самые разные теории об исчезновении Майораны. Некоторые из версий, обнаруженные за месяцы долгой работы, я сразу отмела, поскольку они казались слишком слабыми, неправдоподобными и бессмысленными для сюжета романа; кроме того, в мои задачи не входило создать документальное произведение или предпринять попытку исторической реконструкции.

Переписка Иды и Ферми полностью вымышлена.

Упоминание в романе Леонардо Шаши, одного из моих любимых авторов, под влиянием которого развивалось мое собственное творчество, позволило мне придать известности его предположения, высказанные в книге «Исчезновение Майораны», опубликованной в 1975 году и изученной мной в публикации издательства «Адельфи» 2012 года. У меня нет доказательств того, что в 1954 году Шаша уже интересовался этой историей.

Лишь когда это требовалось для сюжета, я позволяла себе перенести в 1954 год некоторые события и сведения, обнаруженные мной во время работы над книгой. Примером может служить новость относительно присутствия Майораны в доме сестер Кометта-Мандзони в Буэнос-Айресе, появившаяся на самом деле лишь в 1978 году.

Чтобы приблизиться к фигуре Майораны, теме ядерной физики – исключительно в историческом контексте – и понять жизнь, которой жили ученые-физики с виа Панисперна, пришлось помимо книги Шаши обратиться к книге Эразмо Реками «Случай Майораны: Переписка, документы, свидетельства» (Roma: Di Renzo Editore, 2000).

В обоих изданиях авторы отмечали связь между исчезновением Майораны и произведениями Луиджи Пиранделло «Бывший Маттиа Паскаль» и «Кто-то, никто и сто тысяч».

Помимо этих текстов я, разумеется, ознакомилась и с другими – например, с книгой Габриэлы Грейсон «Шесть женщин, изменивших мир» (Тorino: Bollati Boringhieri, 2017).

Среди того, что я прочитала о Майоране, хочется отметить следующие издания, представляющие собой лишь малую часть библиографии о великом ученом:

E. Amaldi, Ricordo di Ettore Majorana. Giornale di Fisica, vol. 9, 1968.

E. Klein, Cercando Majorana. Carocci, 2014.

G. Borello, L. Giroffi, A. Sceresini, La seconda vita di Majorana. Chiarelettere, 2016.

G. Bruzzaniti, Giuseppe Bruzzaniti racconta Enrico Fermi. L’atomo e la bomba atomica. La biblioteca di Repubblica, 2012.

G. Colangelo, M. Temporelli, La banda di via Panisperna. Fermi, Majorana e i fisici che hanno cambiato la storia. Hoepli, 2013.

G. Congiu Marchese, L’arte della variazione: il moralista imperfetto. Algra editore, 2023.

G. Forte, Ettore Majorana, malato non immaginario. Indagini di un medico. La Rondine Edizioni, 2017.

S. Roncoroni, Ettore Majorana, lo scomparso. Editori Internazionali Riuniti, 2013.

Всю ответственность за написанное в этом романе я беру на себя. И все же, когда заканчиваешь писать книгу, думаешь о тех, кто помогал тебе на этапе работы и поддерживал во всем.

За эту книгу я благодарна многим.

Сильвии Донцелли, литературному агенту, о каком может мечтать каждый писатель, которую я теперь считаю настоящей подругой – так сильно она мне помогала, поддерживала и подгоняла.

Розе Марии Ди Натале, писательнице и журналистке, которая помогла мне правильно выстроить ритм повествования и к чьим ценным советам я постоянно прибегала.

Ирене Джардина, моей дорогой подруге со школьных времен, ныне работающей на физическом факультете Университета Сапиенца (Рим), члена ISC-CNR. Именно ей я доверила первой прочесть эту книгу, поскольку хоть в ней и не говорится о физике напрямую, все же так или иначе возникают отсылки к этой науке, еще недавно бывшей для меня совершенно непонятной и загадочной.

Моей невестке Роберте Ло Менцо, другу и коллеге Адриано Ди Грегорио, подруге юности Терезе Спину, которая была среди моих первых читателей.

Нунцио Платанию, который так сильно верит в меня, что прочитал все версии этой книги, несмотря на то что это приходилось делать по вечерам, после долгих смен в больнице.

Луиджи Спаньоле, где бы он ни был, – за то, что научил меня писать.

От всего сердца благодарю всю команду издательства «Гардзанти». Стефано Маури – за доверие, Элизабетту Мильявада – за приглашение в число авторов, Адриану Сальватори – за скрупулезную редактуру, Алессандро Молу – за внимательную вычитку текста.

И когда я думаю о том, какую работу мы проделали вместе, на ум приходит лишь слово «гармония».

Пер. М. Злобиной.

Эта новость относится к июлю 1974 года. – Здесь и далее примечания автора, если не указано иное.

Пер. Г. Рубцова, Н. Рыкова.

Иваноэ Бономи (1873–1951) – политик-социалист, премьер-министр Италии в начале 1920-х годов, ушел в отставку после прихода к власти Муссолини. – Прим. пер.

Пер. Н. Сухановой.

В Италии во время защиты дипломов экзаменаторы надевают специальную одежду наподобие тоги или мантии. – Прим. пер.

Пер. С. Бушуевой.

Красавчик Антонио – герой одноименного романа итальянского писателя и сценариста Виталиано Бранкати (1907–1954). – Прим. пер.

Балилла (ит. Opera Nazionale Balilla, ONB) – фашистская молодежная организация 1930-х годов. – Прим. пер.

Книга Л. Шаши «Исчезновение Майораны» была опубликована в 1975 году.

Новость о том, что Майорану видели в Аргентине, опубликовал журналист Джино Джуллаче в журнале Oggi 14 октября 1978 года.

Профессор Мариастелла Фракассоро получила ответ от Лило Кометта-Мандзони в 1985 году.

Я прислушался к позабытому звуку внутри себя, словно мое давно остановившееся сердце медленно забилось снова (фр.).

Посреди зимы я наконец узнал, что во мне живет непобедимое лето (фр.).

Фабрицио высказывает версию, предложенную в публикациях Стефано Ронкорони.

Слова Ферми о Майоране – цитата из книги Дж. Борелло, Л. Джироффи и А. Счерезини «La seconda vita di Majorana» (ит. «Вторая жизнь Майораны»), изданной в 2016 году.

Баббо Натале (ит. Babbo Natale) – букв. «Отец Рождества», итальянский Дед Мороз. – Прим. пер.

Данный случай относится к 1960 году.

Да, но сейчас его нет (исп.).

Чичаррон (исп.) – блюдо из жареной свинины. – Прим. пер.

Бутылку воды (исп.).

В семь утра (исп.).

Он здесь (исп.).