За два с половиной века, прошедших с тех пор, как Вольтер помог проложить путь эпохе Просвещения, западные общества постепенно и неравномерно пришли к признанию рационализма и скептицизма. Мы отделили церковь от государства, возвели науку на пьедестал, подвергли сомнению бытие Бога, поставили материализм выше благочестия, отринули божественное право королей и в остальном согласились с доводами скептиков о том, что наш мир формируется деятельностью человека во всем ее жестоком несовершенстве, а не неким великим планом, спущенным свыше. Сама Америка, основанная деистами-рационалистами, долгое время считалась главным сокровищем Просвещения.

Однако самому проекту рационализма присущи определенные риски, что порой признавали и сами философы. «Полузнание — опасная вещь», — писал Александр Поуп, напоминая тем, кто уверовал в идеал всеобщего просвещения, что человеческий разум остается несовершенным инструментом, а скептицизм может оказаться обоюдоострым мечом. Даже сейчас интеллектуальное здание, возведенное нами на этом фундаменте, время от времени содрогается под воздействием тектонических социальных сил, вызванных депрессией, войнами и терроризмом. Совет «возделывать свой сад» может звучать убедительно в мирные времена. Но когда рушатся небоскребы, а великие державы повергаются ниц, мы требуем более масштабного объяснения, чем просто хаос, и более зловещих злодеев, чем обычные преступники и сумасшедшие. Во Франции после Великой французской революции, на Великих равнинах Америки после депрессии конца XIX века, в Германии после Первой мировой войны и во всем западном мире под сенью истерии холодной войны, убийства Кеннеди, войны во Вьетнаме, Уотергейта и расцвета контркультуры 1960-х годов — именно в такие моменты неистовые пророки и сторонники теорий заговора находили своих последователей. Американцы и сегодня переживают еще один подобный момент, который начался с обрушения башен-близнецов и продолжился афтершоками, докатившимися из Афганистана и Ирака, финансовым кризисом 2008 года и последовавшей за ним сокрушительной рецессией.

В авторских колонках New York Times и в эфире радиостанции NPR респектабельные американские интеллектуалы успокаивают друг друга тем, что мы лишь переживаем преходящий этап — вспышку популистского волнения, которое приливает и отливает вместе с политическими приливами. Нужно лишь переждать. Однако факты указывают на то, что интеллектуальное брожение в Америке после 11 сентября — явление не временное. Подобно Лиссабонскому землетрясению, оно повлекло за собой далеко идущие социальные, политические и психологические последствия, которые нам еще только предстоит полностью осознать и осмыслить.

Причина этого частично кроется в самой природе терроризма, который — вызвав поначалу кратковременный всплеск патриотизма и национальной солидарности — неизбежно сужает общий политический центр общества. После 11 сентября Америка оказалась неявно разделена на тех, кто считает, что страна сама спровоцировала своих врагов, и тех, кто так не думает; на тех, кто убежден, что Америке пора уйти с мировой арены, и тех, кто хочет продвигать свободу и демократию еще более агрессивно, чем когда-либо; а на чисто внутренней арене — на тех, кто поддерживает романтический проект возвращения Америки к ее первоначальному «чистому» либертарианскому общественному договору, и тех, кто видит ее будущее по образу современного европейского государства всеобщего благосостояния, связанного множеством международных обязательств. Подобно землетрясению, теракт 11 сентября проложил глубокую трещину через самое сердце политического центра Америки, разделив его на два все более поляризующихся идеологических лагеря, которые ведут непрекращающуюся перепалку друг с другом на радио, кабельном телевидении и в блогах по обе стороны раскола.

Эти два лагеря разделяет не просто политика, а сам подход к поиску ответов на фундаментальные вопросы об окружающем мире. Нагревается ли Земля, или глобальное потепление — это мистификация, придуманная для того, чтобы подчинить Америку контролируемому ООН Мировому правительству? Стоит ли во главе Америки гениальный провидец — или представитель «пятой колонны», стремящийся разрушить страну во имя зловещих афроцентристских, исламистских или коммунистических планов? Необходима ли государственная медицина, чтобы сделать Америку гуманным обществом, или же это мальтузианский заговор с целью отправить бабушку на суд «комиссии смерти»? Иными словами: из этих вопросов складываются сами основы нашей политической реальности.

О геополитических последствиях событий 11 сентября написано немало книг. Эта же книга посвящена их сейсмическому воздействию на коллективный разум страны — когнитивным последствиям 11 сентября.

В прошлом подобные расколы преодолевались силами американского интеллектуального и политического истеблишмента, который в критические исторические моменты не раз наводил мосты между полярными сторонами политического спектра. Век назад крайности популизма уступили место прогрессивизму, а затем и «Новому курсу». Великая депрессия завершилась переходом к военной экономике Франклина Рузвельта, за которой последовали благополучные и относительно аполитичные «Плезантвили» 1950–1960-х годов. Еще в конце 1990-х годов американский ученый Фрэнсис Фукуяма предсказывал, что сам идеологический конфликт уходит в прошлое благодаря всеобщему принятию базовых западных ценностей. Спустя десять лет после 11 сентября даже сама Америка (не говоря уже обо всем мире) ничуть не приблизилась к фукуямовскому «концу истории» — во многом потому, что институты, на которые мы когда-то полагались в борьбе с радикализмом и в поиске общественного согласия (организованная религия, активное академическое сообщество, влиятельные ведущие СМИ и уважаемая центральная власть), больше не пользуются доверием общества.

Вольтера почитают за бунт против удушающей религиозности Панглосса, требовавшей полного фаталистического подчинения божественным прихотям. Однако христианская интеллектуальная монополия, которую низвергло Просвещение, по крайней мере, давала обществу единую систему координат. Кроме того, она предлагала космическое объяснение природы зла — главного предмета беспокойства светских конспирологов, расплодившихся в нашу эпоху. Сам Вольтер прекрасно это понимал, поэтому презирал атеизм, даже когда бросал вызов могуществу Церкви. «Человек, верующий в Бога, оправится от своего исступления, — писал Вольтер. — Его ярость может длиться лишь мгновение, тогда как атеист остается чудовищем всю свою жизнь».

На постмодернистском рынке идей народное «исступление» почти ничем не сдерживается. Экологизм культа Геи, исцеляющие кристаллы и дилетантские интерпретации азиатской духовности претендуют на равный статус с традиционными западными вероучениями, а волна агрессивных атеистов — от Кристофера Хитченса до Ричарда Докинза — относится к религии как к разновидности психического расстройства. Разумеется, Америка по-прежнему остается домом для легионов глубоко верующих христиан. Однако они все чаще видят себя осажденными воинами в бесконечной культурной войне против всех остальных, не имея общего морального языка для заключения перемирия. Что же касается редеющего племени не менее осажденных рационалистов, находящих утешение в атеистических трактатах, то следует отметить: нападки на религию — это вовсе не то же самое, что просвещенная защита разума, которую в свое время предлагали такие фигуры, как Бэкон и Декарт.

Вместо того чтобы залечить этот углубляющийся когнитивный раскол, светские академические круги превратили его в фетиш: многие из самых почитаемых ученых-гуманитариев послевоенной эпохи подвергли сомнению саму идею о том, что язык может служить мостом между людьми с разными взглядами. С расцветом политики идентичности возобладало мнение, что слова — и даже факты — не имеют смысла в отрыве от эмоционального эффекта, который они производят на аудиторию: каждый считает себя вправе иметь собственную, личную реальность. В результате идея рационального согласования консенсусной истины о том, как устроен наш мир, стала восприниматься не просто как невозможная, но и как нежелательная — как ловушка, созданная привилегированной кастой общества для оправдания своего положения. «В одном профессор может быть абсолютно уверен: почти каждый студент, поступающий в университет, убежден или говорит, что убежден, будто истина относительна, — писал Аллан Блум в своей книге 1987 года «Закрытие американского разума». — Изучение истории и культуры учит нас, что в прошлом весь мир был безумен; люди всегда считали себя правыми, и это приводило к войнам, преследованиям, рабству, ксенофобии и шовинизму. Суть не в том, чтобы исправить ошибки и стать действительно правым, а скорее в том, чтобы вообще не считать себя правым».

И все же даже Блум был бы поражен интеллектуальной балканизацией, которую породила Всемирная паутина. Впервые в истории обычные люди могут распространять свои мнения, какими бы полными ненависти или эксцентричными они ни были, без предварительного одобрения со стороны редакторов, издателей, вещателей или платящих потребителей. На заре существования Сети в середине 1990-х годов предполагалось, что эти новые информационные технологии откроют дорогу в идеальный мир Просвещения, полный взаимопонимания и рационализма. Вместо этого произошло прямо противоположное: новые технологии не вовлекли разные группы в общую дискуссию, а, напротив, вытолкнули радикалов в их собственные параноидальные эхо-камеры. Они также предоставили сцену для самых одержимых манией величия радикалов, чтобы те могли разыгрывать свои конспирологические сценарии — ярким примером служит основатель WikiLeaks Джулиан Ассанж, чья публикация сотен тысяч секретных документов, по всей видимости, была мотивирована стремлением подорвать непрекращающийся «авторитарный заговор» Вашингтона против «более справедливого общества».

Пожалуй, больше всего тревожит полная утрата доверия к авторитетным фигурам всех мастей — в особенности к нашему правительству и выборным должностным лицам. Доля американцев, утверждающих, что они «в основном доверяют своему правительству», упала с рекордных 73 процентов в 1958 году, когда социологи впервые задали этот вопрос, до всего лишь 22 процентов в 2010 году. И от этой статистики тянется прямая линия к мужчинам и женщинам, чьи портреты представлены в этой книге. «Я достаточно стар, чтобы помнить, как мне пришлось встать на воинский учет во время войны во Вьетнаме, а также отчетливо помню отвергавшуюся тогда „теорию заговора“ о том, что Джонсон и военные сфальсифицировали события в Тонкинском заливе или солгали о них, — рассказал мне конспиролог из Бостона (штат Массачусетс) по имени Марк Маккертич. — Сорок лет спустя мы знаем, что эта теория основывалась на фактах. У многих из нас нет терпения ждать сорок лет, пока откроется правда об 11 сентября».

И действительно, череда ударов по доверию к официальным властям, включая неубедительный отчет Комиссии Уоррена об убийстве Кеннеди, тайные бомбардировки Камбоджи и сокрытие военными массового убийства в Сонгми, программу зарубежных переворотов и политических убийств, осуществлявшуюся ЦРУ, и другие сомнительные действия, которые официально отрицались и были преданы огласке лишь постфактум, — практически уничтожила веру американцев в заявления своего правительства.

Дела у СМИ обстоят не лучше: многие американцы сейчас относятся к журналистам с тем же утомленным скептицизмом, что и к всплывающей интернет-рекламе или телемагазинам. Отчасти это объясняется тем, что в крупнейших новостных организациях — олицетворением которых прежде было внушающее доверие лицо Уолтера Кронкайта, человека, пользовавшегося наибольшим доверием в Америке, — теперь доминируют элитарные выпускники Лиги плюща и калифорнийские гугл-жокеи. Отчасти дело в том, что финансовое давление привело к примитивизации вещательных СМИ, сжав их до такого лаконичного формата, что в бегущей строке некоторых информационных агентств не остается места даже для глаголов. А отчасти — потому, что американцы теперь просто стали более искушенными потребителями новостей по той очевидной причине, что у них появилось больше источников для сравнения, чем когда-либо прежде.

Но главная проблема для СМИ заключается в том, что начиная с 1960-х годов их авторитет подрывался двойной критикой, которая (по иронии судьбы) исходила как слева, так и справа. Консерваторы все чаще видят в прессе либерально-элитарный истеблишмент, замешанный во множестве партийных грехов — включая некритическое, благоговейное отношение к Бараку Обаме во время президентской кампании 2008 года. (Как выразился Бернард Голдберг в своей книге 2009 года «Слюнявый роман»: «Я не припомню случая, чтобы столь многие якобы объективные репортеры так открыто выступали в роли полноценных активистов одной из сторон — и без малейшего намека на смущение».) Многие либералы, со своей стороны, смотрят на СМИ сквозь призму левой критики, ключевым текстом которой является книга Ноама Хомского «Производство согласия» — обязательный пункт в списках литературы по гуманитарным наукам, представляющий корпоративные СМИ как лакеев богатых слоев общества. Даже если два этих яростных полюса политического спектра не сходятся больше ни в чем, их отношение к прессе слилось в единую позицию агрессивного скептицизма. Более того, тот факт, что СМИ не смогли отнестись к этому двустороннему натиску достаточно серьезно, чтобы ответить на его главные обвинения, и — что, возможно, еще важнее — отказались признать долю правды в этой критике, еще сильнее подорвал их авторитет как арбитра в вопросах того, что является «истинным» или «реальным» в американской жизни.

В итоге СМИ перестали быть источником общепринятого взгляда на события и стали восприниматься как ангажированные сторонники, манипулирующие общественным восприятием в скрытых коммерческих или идеологических целях. Даже если большинство американцев на самом деле не разделяют этих подозрений, всеобщее недоверие к «официальной версии» событий заставило многих из них менее критично относиться к объяснениям, которые прежде казались дикими, а теперь воспринимаются как вполне правдоподобные «альтернативные версии».

Результат всего этого — не что иное, как контркультурный разрыв в ткани общепринятой американской реальности, зияющей когнитивной дырой, в которую ринулось великое множество политических параноиков, ранее вытесненных на маргинальную периферию — ларушисты, уфологи-фанатики, либертарианские выживальщики, отрицатели Холокоста и тысячи других подобных групп. Даже теории заговора, дискредитированные несколько поколений назад, вдруг вернулись к жизни, словно оживленные электрошоком. Объясняя свое решение опубликовать в 1999 году статью на обложке журнала, ставящую под сомнение, «кто же на самом деле был великим бардом — привычный подозреваемый из Стратфорда или Эдуард де Вер, 17-й граф Оксфорд?», тогдашний редактор Harper’s Льюис Х. Лэпем — настоящая карикатура на утонченного интеллектуала с побережья, завсегдатая светских салонов, то есть человека, которому следовало бы быть умнее, — вспоминал, что интерес к этому спору у него впервые пробудился в 1972 году, который «никак не располагал к вере в шедевры официальной доктрины». Подобные рассуждения пугающе напоминают размышления Оруэлла о природе тоталитарной пропаганды.

Теории заговора, предмет этой книги, — одновременно и главная причина, и симптом этого интеллектуального и гражданского кризиса. Когда критическая масса образованных людей в обществе теряет связь с реальным миром — когда они заявляют, что Джордж Буш — младший является последователем нацистской идеологии, что Барак Обама — мусульманин, тайно замышляющий навязать Америке законы шариата, что правительство Соединенных Штатов контролируется Израилем или что FEMA готовится бросить в тюрьмы политических диссидентов в рамках подготовки к тоталитарному Новому мировому порядку, — это сигнал о том, что обычные правила рационального интеллектуального поиска теперь воспринимаются как необязательные. В том, что интеллектуалы и политики отвергают аргументы своих оппонентов, нет ничего необычного. Но признаком интеллектуально больного общества является то, что интеллектуалы и политики отвергают саму картину реальности своих оппонентов.

Как я утверждаю в главе 5 — моем полевом определителе различных типов конспирологов, — люди приходят к своим паранойям по самым разным и сложным причинам. Некоторые из персонажей, чьи портреты представлены в этой книге, — марксисты. Другие — антисемиты, радикальные либертарианцы или религиозные фантазеры. Кое-кто и вовсе не поддается идеологической классификации. Но всех их связывает одна все более распространенная черта: они вырвались за пределы слабеющего гравитационного притяжения рациональности и погрузились во взаимно непроницаемые манихейские вселенные фантазий собственного сочинения. Большая часть этой книги посвящена исследованию этих вымышленных вселенных и проникновению в сознание их создателей — исследованию, которое является важнейшим первым шагом на пути к защите рационалистической традиции.

Важно признать, что некоторые заговоры вполне реальны. Уотергейт не был мифом. Как не были им ни дело «Иран-контрас», ни скандал вокруг «Типот-Доум». В основе популярных теорий заговора — даже самых надуманных — всегда лежит крошечное зерно истины. Или хотя бы какой-то каверзный вопрос. Как Адольф Гитлер смог истребить европейское еврейство так, что союзники не узнали об этом раньше? Как Ли Харви Освальд сумел дважды выстрелить в Джона Кеннеди за столь короткий промежуток времени? Почему на кадрах высадки на Луну американский флаг будто бы колышется? В большинстве случаев эксперты могут дать убедительные ответы. Но порой правда заключается в том, что мы просто этого не знаем. Мир устроен сложно, и некоторые аспекты даже самых детально изученных исторических событий навсегда останутся трещинами в интеллектуальном фундаменте общества. В обычные времена эти трещины остаются незаметными и несущественными — пищей разве что для университетских чудаков да ночных интерактивных радиошоу, но не более того. Но в обществе, чей коллективный интеллектуальный фундамент подтачивался десятилетиями, эти трещины будут разрастаться до тех пор, пока под угрозой не окажется все здание целиком.

Именно это и произошло с Соединенными Штатами — страной, где миллионы американских бертеров обвиняют своего президента в том, что он нелегальный мигрант, родившийся за границей. Другие правые конспирологи, среди которых оказалась и такая политическая знаменитость, как кандидат в вице-президенты от Республиканской партии на выборах 2008 года, обвиняли Барака Обаму в создании «комитетов смерти», которые будут отправлять стариков и инвалидов в могилу раньше срока. На полках книжных магазинов и киноэкранах Дэн Браун превратился в неодолимую стихийную силу массовой культуры, распространяя развенчанные фантазии о христианских заговорах, масонстве и тайных обществах.

Наиболее печально известным примером является «Движение за истину об 11 сентября», члены которого пришли к выводу, что теракты 11 сентября на самом деле были «делом рук своих» — заговором, состряпанным воинственными «ястребами» в самом правительстве США с целью получить предлог для ведения войн за рубежом и введения драконовских мер внутри страны. В картине мира трусеров наше избранное правительство — не более чем дымовая завеса для сил «глубинного государства»: торговцев оружием, нефтяных компаний, неоконсервативных идеологов и безумных поджигателей войны из Пентагона в духе доктора Стрейнджлава. Именно они дергают за ниточки избранных политиков, манипулируя ими, и контролируют наше общество на всех уровнях с помощью подкупа, убийств и вымогательства.

Несмотря на столь дикую посылку, «Движение за истину об 11 сентября» за последние десять лет превратилось в массовое явление, породив книги-бестселлеры, конференции, псевдонаучный журнал и десятки сайтов с огромной посещаемостью. Опрос, проведенный в 2006 году службой Scripps Howard среди более чем тысячи граждан США, показал, что 36 процентов американцев считают «вполне вероятным» или «очень вероятным», что «федеральные чиновники либо сами участвовали в нападениях на Всемирный торговый центр и Пентагон, либо не предприняли никаких действий, чтобы их остановить». Примерно одна шестая часть опрошенных также согласилась с тем, что как минимум «вполне вероятно», что «обрушению башен-близнецов в Нью-Йорке способствовала взрывчатка, тайно заложенная в обоих зданиях».

Для некоторых трусеров, в том числе для многих из тех, у кого я брал интервью для этой книги, идея о том, что определенные круги в администрации Буша использовали устроенное ими самими массовое убийство в качестве стартовой площадки для геополитического авантюризма, стала постоянной, всепоглощающей манией. В их число входят такие «белые воротнички», как Ричард Гейдж, мягкий в общении калифорнийский архитектор, который двадцать лет проектировал офисные здания и торговые центры, прежде чем бросить все — жену, дом, работу, — ради того, чтобы ездить по миру и проповедовать веру в то, что башни-близнецы были обрушены путем контролируемого сноса; и Стивен Джонс, известный физик из Университета Бригама Янга, прославившийся в 1980-х годах своими работами в области холодного термоядерного синтеза, который впоследствии возглавил группу под названием «Ученые за истину и справедливость в отношении 11 сентября». Актер Дэниел Сунджата — тоже трусер (ему даже позволили произнести монолог Трусера от лица своего персонажа в одном из эпизодов драматического сериала «Спаси меня» телеканала FX в 2009 году). Как и бывший профессиональный рестлер и губернатор Миннесоты Джесси Вентура, который впоследствии стал ведущим телесериала, посвященного теориям заговора; Чарли Шин, опубликовавший в сентябре 2009 года пространное псевдоинтервью с Бараком Обамой на тему трусерских теорий; Ван Джонс, советник президента, который был вынужден уйти в отставку после того, как вскрылось, что он подписал петицию с требованием нового расследования событий 11 сентября; Джаред Лофнер, устроивший стрельбу и ранивший члена Конгресса Габриэль Гиффордс; а также Фидель Кастро и Уго Чавес. В ноябре 2010 года, когда я готовил финальную редакцию этой книги, аналитик телеканала FOX News (и бывший судья Верховного суда Нью-Джерси) Эндрю Наполитано заявил своей аудитории: «Через двадцать лет люди будут смотреть на 11 сентября так же, как мы сегодня смотрим на убийство Кеннеди. Это просто не могло произойти так, как нам рассказывает правительство».

Президент Ирана Махмуд Ахмадинежад, разумеется, тоже Трусер. В сентябре 2010 года он заявил на Генеральной Ассамблее ООН, что теракты 11 сентября были инсценированы определенными силами внутри правительства США, чтобы «повернуть вспять упадок американской экономики и... спасти сионистский режим». Всего несколько дней спустя он посетил Йельский университет, где прочитал лекцию на семинаре для аспирантов по теме «Американо-иранская дипломатия». Хиллари Манн Леверетт, старший научный сотрудник, организовавшая это мероприятие, утверждала, что уверенное выступление Ахмадинежада в Йеле продемонстрировало, что он «не сумасшедший, иррациональный лидер». На современном американском университетском кампусе признание общепринятых фактов об 11 сентября (не говоря уже о Холокосте, в котором Ахмадинежад также сомневается), судя по всему, больше не считается обязательным условием для того, чтобы прослыть здравомыслящим человеком.

Несмотря на все это, ведущие СМИ по большей части игнорировали «Движение за истину об 11 сентября». В редких, единичных случаях Трусеры появлялись на телевидении (как правило, на местных общественных каналах), а некоторые популярные левые колумнисты (такие как Роберт Фиск из британской газеты Independent) выражали скептицизм по поводу общепринятой версии терактов 11 сентября. Но в целом авторитетные авторы и издательства сторонились трусеров. Предоставление им какой-либо медийной трибуны, согласно этой логике, означало бы «легитимизировать» их позицию, представив ее как респектабельную — как «другую сторону» в дискуссии, которой вообще не должно существовать.

Однако, проведя последние три года в беседах с Трусерами, за чтением их литературы, посещением их мероприятий и изучением их дискуссионных форумов, я пришел к иному выводу. Феномен Трусеров — как и более широкий интеллектуальный тренд, олицетворением которого он является, — попросту слишком важен, чтобы его игнорировать. Теории трусеров могут быть абсурдом, но лежащие в их основе тревожные привычки ума — нигилистическое недоверие к правительству, полное отчуждение от традиционной политики, потребность сводить сложность мира к басням о борьбе добра со злом, слияние светской политики с апокалиптической религиозностью в духе «Конец близок» и отрицание базовых инструментов логики и рационального дискурса — превратились в угрозу для всего нашего интеллектуального пространства. Более того, отказ журналистов от интеллектуального диалога с конспирологами лишь подкрепляет их заявления (звучащие с обоих концов политического спектра) о том, что ведущие СМИ — не более чем лавочка для пропагандистов от истеблишмента.

Невозможно победить врагов Просвещения, не поняв их. И именно в это исследование я предлагаю моим читателям отправиться вместе со мной на страницах этой книги. Те из нас, кто продолжает придерживаться рационалистической традиции, должны посвятить себя ее защите — так, словно на дворе стоит 1755 год, а не 2011-й. Ведь если о Великом лиссабонском землетрясении можно сказать, что оно ознаменовало начало Эпохи Разума, то события 11 сентября и их последствия еще могут оказаться предвестниками ее конца.

Не называйте их «чокнутыми»

Мое знакомство с Движением за истину об 11 сентября произошло при весьма неожиданных обстоятельствах: в степенном мире канадской политики.

В преддверии федеральных выборов в Канаде 2008 года левоцентристская Либеральная партия (канадский аналог американских демократов или британских лейбористов) испытывала нехватку денег и кадров. Сбор средств шел из рук вон плохо. В результате многие кандидаты получили партийное благословение еще до того, как прошли тщательную проверку биографии.

Одним из таких рядовых членов партии, ускользнувших от бдительного ока партийного руководства, оказалась Лесли Хьюз — неравнодушная мать среднего возраста и общественная активистка, баллотировавшаяся от либералов в Виннипеге, городе на Среднем Западе. Как и большинство либералов, Хьюз занимала решительно левоцентристские позиции в вопросах внешней политики. Однако, как обнаружил один местный блогер с помощью обычного поиска в Google, ее взгляды выходили далеко за рамки стандартных партийных клише: в своей колонке 2002 года, написанной для малоизвестного издания, она утверждала, что известные ей источники «указывают на то, что ЦРУ заранее знало о готовящихся терактах и высокопоставленные чиновники в правительстве США были причастны к атакам на Всемирный торговый центр».

Она также писала, что «израильские компании, арендовавшие офисы в башнях, покинули помещения за неделю до терактов, пойдя ради этого на расторжение договора аренды», предполагала, что война в Афганистане была частью американского заговора с целью захвата природного газа и наркотиков, и ссылалась на сообщения о том, что Усама бен Ладен проходил лечение в американском госпитале в Дубае.

После этих разоблачений Хьюз выставили из партии. В результате она превратилась в своего рода громоотвод и мученицу для североамериканского Движения за истину об 11 сентября. В этом я убедился лично, когда опубликовал короткую заметку в блоге на сайте своей газеты, мимоходом раскритиковав «чокнутые» взгляды Хьюз. Буквально за несколько часов мой почтовый ящик завалили письмами разгневанных Трусеров, которые распекали меня за наивность.

Вот что писал один типичный корреспондент из США:

Давайте отбросим взаимные оскорбления и осмелимся последовать за фактами и доказательствами. Мне было бы проще принять версию, что за теракты в моей стране ответственны мусульманские экстремисты. Так мне было бы легче. Однако я, как американец, позволил «военно-промышленному комплексу», о котором предупреждал президент Эйзенхауэр, объединить усилия с неоконами... Любое непредвзятое исследование неизбежно приводит к осознанию того, что подобное событие никак не могло быть организовано, срежиссировано и осуществлено исключительно силами Аль-ЦРУиды... Проведите собственное расследование, и вы не сможете избежать вывода: события 11 сентября 2001 года и всё, что последовало за ними, были и остаются действиями в рамках глобального государственного переворота. Иметь мужество следовать за уликами, куда бы они ни вели, нелегко. Это требует признания горькой реальности и готовности разделить ответственность за исправление ситуации. Я салютую Лесли Хьюз за то, что она откликнулась на зов долга.

Как и большинство журналистов, чей рабочий электронный адрес находится в открытом доступе, я каждый день нахожу в своем почтовом ящике кучу конспирологической писанины — в основном от одиноких параноиков, изливающих злобу на арендодателей, бывших супругов и муниципальных политиков. Иногда они присылают мне пухлые пачки юридических документов, якобы доказывающих, что то или иное государственное ведомство десятилетиями плело против них заговоры, или напечатанные на машинке и набранные капслоком гневные тирады о той или иной группе меньшинств. По бисерным каракулям, разбросанным по полям этих документов, а зачастую и на самом конверте, еще до прочтения первого слова становится ясно, что имеешь дело с человеком с поврежденным рассудком.

К тому же на дворе стоял 2008 год — время, когда значительная часть Запада находилась во власти того, что Чарльз Краутхаммер назвал «синдромом помешательства на Буше» (Bush Derangement Syndrome) — «острого приступа паранойи у в остальном психически здоровых людей, вызванного политикой, президентством — да что там, самим фактом существования Джорджа Буша-младшего». Будучи членом редакционной коллегии проамериканской канадской газеты (которая к тому же поддержала вторжение в Ирак), у меня уже выработался иммунитет к нападкам многочисленных читателей, обвинявших меня в том, что я выступаю апологетом военного преступника.

Но Трусеры, которые со мной связывались, были другими. Они не были ни уличными параноиками, ни типичными партийными активистами. Большинство из них казались внешне вполне «нормальными», умеющими ясно выражать свои мысли людьми, которые следили за новостями и работали в офисах, — но при этом умудрились одержимо зациклиться на весьма специфических и крайне радикальных теориях касательно тех, кто стоит у руля американского правительства. Среди моих первых корреспондентов были: инженер-механик, работающий на ядерном реакторе, финский ИТ-специалист, врач, взрывотехник, президент финансовой корпорации и несколько университетских профессоров. Одна из моих корреспонденток, Элизабет Вудворт, в прошлом возглавляла библиотеку Министерства здравоохранения Британской Колумбии, а впоследствии посвятила себя работе в качестве «добровольного помощника» Дэвида Рэя Гриффина — суперзвезды среди Трусеров, занявшего 41-е место в списке самых влиятельных людей мира по версии журнала New Statesman за 2009 год (о нем мы еще поговорим позже).

Как я выяснил, эти люди вовсе не похожи на одиночек из стереотипных «Секретных материалов». Как раз наоборот: подобно другим конспирологам эпохи доткомов, Трусеры кооперировались в интернете, чтобы создать детально проработанную мифологию с налетом профессионализма и даже научности. И они отлично умеют держать единую линию: просматривая входящую почту, я поразился тому, насколько строго Трусеры следовали главным тезисам своего движения:

Теракты 11 сентября были тайным заговором под руководством Дика Чейни, Дональда Рамсфелда и Пола Вулфовица с целью получить предлог для развязывания имперских завоевательных войн и захвата тающих мировых запасов нефти и природного газа;

Усама бен Ладен — лишь козел отпущения для американского правительства, а «Аль-Каида» — полностью контролируемый филиал ЦРУ;

Плохо подготовленные пилоты «Аль-Каиды» ни за что не смогли бы выполнить маневры, необходимые для того, чтобы направить пассажирские лайнеры в здания Всемирного торгового центра и Пентагона;

Командованию воздушно-космической обороны Северной Америки (НОРАД) 11 сентября намеренно приказали «бездействовать», чтобы угнанные самолеты могли достичь своих целей;

Здания Всемирного торгового центра обрушились в результате взрыва заранее заложенных бомб уже после того, как в них врезались самолеты;

Жидкий металл, который, как утверждается, вытекал из Всемирного торгового центра, был расплавленной сталью — результатом применения термита, экзотического высокотемпературного пиротехнического состава, произведенного правительством;

Клубы воздуха и пыли, вырывавшиеся из нижних этажей башен-близнецов при их обрушении, а также аккуратное обрушение зданий со скоростью свободного падения строго в пределах собственного фундамента указывают на применение спланированной схемы контролируемого сноса;

Арендатор Всемирного торгоческого центра Ларри Сильверстайн публично признался, что одно из зданий ВТЦ было «снесено» изнутри;

Данные биржевых торгов показывают, что накануне 11 сентября 2001 года были сделаны многомиллионные ставки на акции авиакомпаний, что указывает на то, что инвесторы заранее знали о готовящихся терактах.

Я долгое время полагал, что ненормальные теории рождаются в ненормальных головах. Но этих людей нельзя было просто списать со счетов как фриков. На самом деле внешне они выглядели и рассуждали точь-в-точь как я. И оглядываясь назад, на историю создания этой книги, я думаю, что именно этот ключевой факт привлек меня к ним и вызвал любопытство к тому, что же ими движет. Как и у многих написавших мне Трусеров, у меня тоже есть слабость к узким гиковским увлечениям — настольным варгеймам, шахматным задачам, спортивной статистике, интернет-баталиям. На одном из прошлых этапов моей жизни, когда я писал магистерскую диссертацию по металлургии, я часто проводил по шестнадцать часов в сутки перед компьютером, создавая математическую симуляцию, которая была бы полезна от силы двум десяткам человек во всем мире.

Иными словами, я знаю, каково это — погрузиться с головой во всепоглощающие интеллектуальные упражнения, которых окружающие просто не понимают, а возможно, даже презирают. Но для меня это всегда оставалось хобби или научным поиском — и никогда не перерастало в мировоззрение или политическую философию. Именно эту черту переступили эти люди. И мне хотелось понять, почему.

Популизм и паранойя: как политика сформировала американскую конспирологию

От популистского движения конца XIX века до Ку-клукс-клана, от противодействия «Новому курсу» Рузвельта до маккартизма, движения ополчения, Росса Перо, фильмов Майкла Мура и риторики «красных штатов» Сары Пэйлин, Гленна Бека и Лу Доббса — американская конспирология неизменно отражала одну и ту же политическую тему: некая клика политических элит Восточного и Западного побережий, интеллектуалов из Лиги плюща, «банкиров» (что иногда, хотя и не всегда, служит кодовым обозначением евреев) и корпоративных олигополистов плетет заговор с целью предать простых, тяжело трудящихся рабочих страны. Как напомнил мне шестнадцатилетний «трусер» из Миннесоты, которого я слышал яростно обличающим в Нью-Йорке «тираническое правительство и их репрессивный режим банкиров, подставных лиц и марионеток» и «воров, которые забирают наши с трудом заработанные деньги и отправляют их иностранцам», большая часть современного конспирологического мышления и даже его терминология остаются неизменными со времен джексоновского движения начала XIX века.

Если рассматривать конспирологию как коллективный недуг, то Соединенные Штаты заразились им при рождении: британское колониальное правление при короле Георге III действительно было устроено так, чтобы держать американцев в состоянии вечного подчинения и грабить плоды их труда. Со временем возмущение этим фактом переросло в глубокое недоверие к государственной власти в целом. «Общество в любом своем состоянии есть благо, — писал Томас Пейн в «Здравом смысле». — Правительство же даже в лучшем своем состоянии есть лишь неизбежное зло, а в худшем — зло невыносимое... Правительство, как и одежда, есть свидетельство утраченной невинности; королевские дворцы построены на развалинах райских беседок».

Резкие циклы подъемов и спадов молодой, стремительно индустриализирующейся, гиперкапиталистической экономики Америки открывали перед конспирологами массу возможностей для роста — но со специфическим колоритом Нового Света. Авторы «Протоколов» и конспирологических трактатов, появившихся после Французской революции, были реакционерами, призывавшими к возвращению к доиндустриальной, докапиталистической христианской утопии под властью милостивых наследственных королей. В Соединенных Штатах все было наоборот: американские теоретики заговора позиционировали себя как защитников революции, стоящих на страже своих благородных ценностей от отката к монархической тирании.

«Значительная часть как силы, так и слабости нашего национального существования заключается в том, что американцы не слишком покорно сносят жизненные невзгоды, — писал историк Ричард Хофштадтер в 1955 году. — Мы вечно и неустанно боремся с ними... будь то сила, представленная „золотыми жуками“, католической церковью, крупным бизнесом, коррумпированными политиками, алкогольным лобби и салунами или же Коммунистической партией; и это зло нужно не просто ограничить, сдерживать и контролировать, а вырвать с корнем как можно скорее».

В своей ставшей классикой и получившей Пулитцеровскую премию книге «Эпоха реформ», а также в знаменитом эссе «Параноидальный стиль в американской политике» Хофштадтер проследил корни маккартистской конспирологии, свидетелем которой он был в свою эпоху, до джефферсонианцев и федералистов XVIII века, которые обвиняли друг друга в стремлении восстановить монархию или подорвать христианский характер Америки. Последняя тема сохранялась на протяжении всего XIX века — особенно в отношении католиков, чья вымышленная роль «пятой колонны», управляемой из Ватикана, способствовала созданию Ордена Звездно-полосатого знамени (партии «Ничего не знаю»), а также нескольких недолго просуществовавших антииммигрантских политических партий. Ку-клукс-клан, хотя и остался в памяти историков прежде всего благодаря своим насильственным кампаниям против чернокожих, также распространял антикатолическую пропаганду, включая теорию о том, что католические церкви Вашингтона (округ Колумбия) были секретными военными базами, откуда хлынут полчища папистов, чтобы провозгласить папу римского президентом Америки. Даже в середине XX века нередко можно было услышать утверждения вроде тех, что высказал один протестантский пропагандист: «Иезуиты бродят по всем уголкам Соединенных Штатов под любым возможным прикрытием исключительно для того, чтобы... распространять папизм».

Теории заговора, основанные на тайных обществах, также нашли сторонников в Америке XIX века. После таинственного исчезновения в 1826 году недовольного масона из Батавии, штат Нью-Йорк, противники масонства создали партию одной темы, которая сумела завоевать два губернаторских поста в штатах, прежде чем прекратить свое существование. Благодаря проникновению в Штаты идей двух влиятельных (и ядовито антисемитских) английских параноиков, Несты Вебстер и Эдит Старр Миллер, конспирология против иллюминатов также пользовалась эпизодической популярностью. Некоторые федералисты даже обвиняли демократов-республиканцев в том, что те находятся под властью иллюминатов — довольно поразительное заявление, учитывая, что ни один из лидеров иллюминатов, насколько известно, никогда не пересекал Атлантику.

Наиболее глубокое проявление конспирологии в Америке XIX века произошло благодаря популистскому движению, которое достигло своего апогея после обвала цен на продовольствие, сырье и землю в 1890-х годах. По мере снижения доходов фермеров многие сельские жители (не без некоторых оснований) винили в своих бедах индустриализацию, иммиграцию, финансовые спекуляции, корпоративные конгломераты и рост городских партийных машин. Их видение Америки было наглядно отражено на знаменитом рисунке осьминога, щупальца которого обвивают всех рабочих и все отрасли промышленности страны — этот образ впоследствии стал неизменной основой антисемитской паранойи (правда, с зоологическими вариациями: если во многих изданиях «Протоколов» сохранялось изображение осьминога, то в британском издании еврей представал в виде змеи, а во французском — паука).

Подобные представления в итоге привели к широкому убеждению, что американские фермеры-йомены ведут экзистенциальную войну с банкирами, владельцами железных дорог, горнорудными магнатами и прочими коварными искушенными горожанами. Как говорилось в одном из манифестов, распространявшихся Популистской партией: «В конфликте, который ведется сегодня в нашей стране, есть лишь две стороны. На одной стороне — союзные полчища монополий, финансовая власть, великие тресты и железнодорожные корпорации, стремящиеся к принятию законов, которые принесут пользу им и разорят народ. На другой стороне — фермеры, рабочие, торговцы и все остальные, кто создает богатство и несет бремя налогообложения. Первая сторона представляет богатые и влиятельные классы, которые хотят контролировать правительство, чтобы грабить народ. Вторая представляет сам народ, борющийся за равенство перед законом и права человека. Между ними нет среднего пути».

Не менее мрачное видение общественного раскола предстало в бестселлере 1890 года «Колонна Цезаря» — романе Игнатиуса Доннелли, неисправимого чудака и теоретика заговора, который впоследствии составил преамбулу к программе Популистской партии. Предвосхищая более влиятельную классику научно-фантастического жанра, такую как роман «Мы» Евгения Замятина (более подробно обсуждаемый далее в этой главе), «О дивный новый мир» и «1984», мрачное и пугающее произведение Доннелли изображает антиутопическую Америку, находящуюся во власти деспотического синдиката, известного просто как Олигархия.

Это произведение поражает при чтении в эпоху после 11 сентября: будучи написанным 120 лет назад, оно в точности воспроизводит сегодняшнюю одержимость «правдоискателей» секретными заговорами и оружием, апокалиптическим государственным терроризмом, массовым истреблением мирного населения, чистейшим злом и смертью, несущейся с воздуха:

«Олигархия располагает огромным флотом в несколько тысяч [дирижаблей], обшитых алюминием — этим легким, но прочным металлом; в простонародье их называют «Демонами». Пролетая над вражескими силами, они сбрасывают в самую их гущу огромные бомбы, начиненные смертоноснейшей взрывчаткой вперемешку с пулями; и там, где одна из них падает на землю, образуется нечто похожее на кратер потухшего вулкана, а вокруг во всех направлениях лежат скошенные ряды мертвецов. Но это еще не все. Несколько лет назад французский химик открыл ужасное вещество, тончайший яд, который, попадая на землю, будучи тяжелее воздуха и в то же время способным расширяться, катится, „подобно медленно расползающемуся чернильному пятну“, неуклонно по земле во всех направлениях, неся мгновенную смерть тем, кто его вдыхает. Француз продал секрет его приготовления Олигархии за огромную сумму, но недолго радовался своему неправедно нажитому богатству. На следующий день его нашли мертвым в постели — он отравился воздухом от нескольких капель собственного изобретения; как предполагают, его убило правительство, дабы навсегда сохранить за собой исключительную монополию на это ужасное орудие истребления».

В атмосфере, накаленной подобными параноидальными грезами, было неизбежно, что антисемитизм — европейская патология, которая прежде в Америке проявлялась сравнительно мягко, — укоренится в популистском вероучении. (Русские евреи, которых обвиняли в том, что они являются агентами большевизма, считались подозрительными вдвойне.) Полномасштабная юдофобия оставалась неотъемлемой частью американской политической жизни вплоть до 1940-х годов, находя особенно яркое выражение в фашистских марширующих группировках вроде Германо-американского союза и Серебряного легиона Америки, а также в общенациональных радиопередачах отца Чарльза Кофлина — сторонника нацистов, который винил евреев как в Великой депрессии, так и в Русской революции. Подобно отдельным антисемитам, которые до сих пор всплывают в современных конспирологических движениях, Кофлин порой облекал свою ненависть в форму точечных нападок на Ротшильдов, обвиняя их в том, что они «вновь внедрили в современную капиталистическую жизнь языческий принцип взимания процентов... Ужасное, ненавистное слово, пишущееся по буквам как „В-О-Й-Н-А“, было секретом их успеха». В 1941 году не кто иной, как национальный герой Америки Чарльз Линдберг публично возложил вину за военную лихорадку в США на «британцев, евреев и администрацию Рузвельта» и выразил тревогу по поводу «значительного владения со стороны евреев и их влияния на наш кинематограф, нашу прессу, наше радио и наше правительство». (Когда Соединенные Штаты все-таки вступили в войну, многие конспирологи переключили свое внимание на самого ФДР, который, как считалось, намеренно спланировал или способствовал нападению японцев на Пёрл-Харбор. Как будет описано далее в этой книге, это убеждение прочно закрепилось в мифологии «правдоискателей» как предтеча терактов 11 сентября, осуществленная под «чужим флагом».)

К великой чести американцев, военная антисемитская пропаганда так и не привела их страну к тому варварству, которое поразило европейцев после публикации ^{«Протоколов»}. На протяжении конца XIX и начала XX веков американские популисты шумно ворчали на евреев и их мнимые махинации, но по большому счету ворчанием все и ограничилось: в Соединенных Штатах никогда не было ни одного антисемитского погрома.1

После Второй мировой войны антисемитизм был окончательно дискредитирован как массовое убеждение среднего класса в Соединенных Штатах. И главной мишенью американских конспирологов стал коммунист, а не еврей. «Как мы можем объяснить наше нынешнее положение, если не поверим, что высокопоставленные лица в этом правительстве сговариваются обречь нас на катастрофу?» — громил сенатор Джозеф Маккарти в Сенате США в своей знаменитой речи от 14 июня 1951 года. «Это должно быть результатом великого заговора, заговора такого масштаба, который затмевает любое подобное предприятие в истории человечества. Заговора столь черного бесчестия, что, когда он наконец будет разоблачен, его участники навеки заслужат проклятия всех честных людей».

Карьера Маккарти была недолгой: всего за несколько лет его ждал крах — политический позор, алкоголизм и ранняя смерть. Но его влияние на американскую политику было колоссальным. Своей театральностью и обвинениями он превратил популистскую конспирологию в мощную силу внутри консервативной политики — то, чего ни одному политику не удавалось сделать на протяжении нескольких поколений. «Он был первым бунтарем консерваторов», — писал Сэм Таненхаус в своей книге 2009 года «Смерть консерватизма». «Его лозунг о „20 годах измены“ опирался на сдерживаемые страсти правых, изоляционистов из движения „Америка прежде всего“, мелких предпринимателей, католических организаций». (Хотя не стоит упускать из виду и рациональное зерно в его утверждениях: несмотря на лживость сфабрикованных им обвинений, в правительстве США действительно были коммунистические агенты, что подтвердилось последующими разоблачениями.) Это бунтарское пламя приутихнет в конце двадцатого века. Но, подобно дежурному огоньку в газовой духовке американской политики, оно никогда не гасло полностью. Спустя пятьдесят лет, подпитываемые горючим в виде Барака Обамы, дебатов о реформе здравоохранения, глубокой рецессии и войны с террором, консервативные бунтари с ревом вернулись к жизни в лице Бертеров, Движения чаепития и одержимой гневом блогосферы.

Однако у Маккарти были помощники. Если сам он был для бунтарей Иисусом-мучеником, то отставной производитель сладостей по имени Роберт Уэлч стал их апостолом Павлом.

В декабре 1958 года, через год после смерти Маккарти, Уэлч пригласил одиннадцать своих единомышленников на двухдневную встречу в Индианаполисе, где изложил свое видение новой организации, которая должна была остановить сползание мира во «тьму, рабство и террор». В течение двух лет численность группы приблизилась к ста тысячам американцев, большинство из которых были типичными жителями пригородов, которые в противном случае проводили бы вечера в бридж-клубах и боулинг-лигах. Уэлч назвал свою группу в честь Джона Бёрча, баптистского миссионера, убитого китайскими коммунистами в августе 1945 года, — человека, которого многие считали первой американской жертвой холодной войны.

Справедливости ради по отношению к Уэлчу и его Обществу Джона Бёрча (которое существует и сегодня, пусть и в усеченном виде), коммунистическая угроза в конце 1950-х годов была вполне реальной, и Советский Союз действительно стремился завоевать мир своей тоталитарной идеологией. Но, как и в случае с Маккарти, страх перерос в параноидальные галлюцинации. «Этот спрут настолько велик, что его щупальца простираются теперь во все законодательные залы, на все собрания профсоюзов, на большинство религиозных собраний и почти во все школы всего мира», — писал Уэлч в «Голубой книге Общества Джона Бёрча» — издании, которое вручалось каждому новому члену Общества. «У него есть центральная нервная система, которая способна заставить его щупальца в профсоюзах Боливии, фермерских кооперативах Саскачевана, на съездах социал-демократов Западной Германии и в аудиториях Йельской школы права одновременно втягиваться или вытягиваться вперед. Она может заставить все эти ползучие щупальца поворачивать либо вправо, либо влево, либо заставлять определенный их процент поворачивать вправо, в то время как другие одновременно поворачивают влево — в соответствии с замыслами центрального мозга в Москве или Усть-Каменогорске».

Спустя более двух десятилетий после распада Советского Союза большая часть материалов в «Голубой книге» Уэлча читается как устаревшая пропаганда времен холодной войны — как ностальгическое путешествие в эпоху, когда такие группы, как «Комитет по расследованию коммунистического влияния в Вассар-колледже» и «Женщины против профсоюзного бандитизма», еще вели активную деятельность. Тем не менее целые фрагменты из нее можно было бы легко скопировать и вставить в современные конспирологические трактаты или использовать слово в слово в качестве тезисов Гленна Бека, и они ни в коей мере не показались бы неуместными. Мультилатерализм, например, обличается в книге Уэлча как заговор с целью «вызвать постепенную сдачу американского суверенитета, пядь за пядью, шаг за шагом, различным международным организациям, среди которых Организация Объединенных Наций является выдающимся, но далеко не единственным примером... пока в один прекрасный день мы постепенно не осознаем, что уже стали просто частью всемирного правительства».

Со временем взгляды Уэлча становились все более причудливыми. Например, он обвинил Милтона, брата Дуайта Эйзенхауэра, в том, что тот был тайным коммунистическим куратором президента, и пришел к убеждению, что сам коммунизм — всего лишь ширма для еще более зловещего Главного Заговора с участием Ротшильдов, Рокфеллеров, Бильдербергского клуба и (разумеется) иллюминатов. Но к тому времени правая конспирология уже заняла прочное место в респектабельном гражданском обществе среднего класса — значительное достижение для бунтарей в эпоху, когда кабельное телевидение и дерегулированное разговорное радио еще не открыли эфир для политических радикалов.

Мрачная сказка

В августе 1897 года Теодор Герцль и две сотни его соратников собрались в концертном зале в Базеле, Швейцария, на Первый сионистский конгресс. Венцом их дискуссий стала Базельская программа — исторический манифест, нацеленный на «создание для еврейского народа публично и законно обеспеченного убежища в Палестине». Делегаты также официально приняли «Атикву» — песню, которая шесть десятилетий спустя станет государственным гимном страны, которую мы называем Израилем.

Но, согласно легенде, всё это было лишь тщательно разыгранным спектаклем — респектабельной инсценировкой, призванной отвлечь нееврейских журналистов и шпионов от настоящего собрания, проходившего в тайном месте неподалеку. Там Герцль прочитал секретный цикл из двадцати четырех лекций, предназначенный исключительно для еврейских ушей. В этих речах — «протоколах», как называл их Герцль, — почти не шло речи о создании крошечной страны посреди ближневосточной пустыни. То, что он предлагал, было не чем иным, как планом тотального мирового господства.

Европейские неевреи — или гои, как их называли на идише, — в массе своей были счастливыми и добропорядочными людьми, говорил Герцль своей аудитории. Они прилежно трудились на своих фермах и в мелких предприятиях, молились милосердному христианскому Богу и благоденствовали под началом добрых и законопослушных аристократов, выдвинувшихся из их собственных рядов.

Но в то же время они были доверчивыми, похотливыми, жадными и непостоянными в своих взглядах — эти человеческие слабости расчетливый, аскетичный еврей мог использовать, чтобы лишить их законного достояния.

Еврейская стратегия, как объяснял Герцль, должна была охватить все слои гоев. Чтобы развратить пролетариат, еврейские торговцы непотребством должны были поставлять порнографию и «алкогольные напитки». Чтобы заманить в сети фермеров и купцов из среднего класса, еврейские заимодавцы занялись бы ростовщичеством. Честолюбивых политиков-неевреев подчиняли бы с помощью шантажа и прямого подкупа либо внедряли в качестве марионеток в европейские масонские ложи, которые евреи тайно контролировали.

Тем временем интеллектуалы-неевреи — если их вообще можно так назвать — оказались бы одурманены демократией, либерализмом, марксизмом, социализмом, коммунизмом, дарвинизмом, анархизмом, «ницшеанством» и прочими новомодными учениями, которые создал еврей.

Как ни парадоксально, самым мощным оружием евреев в кампании по порабощению гоев должен был стать сам соблазн сладкой свободы: «Абстракция свободы дала нам возможность убедить толпу во всех странах, что... управляющего можно сменить, как изношенную перчатку, — объяснял Герцль собравшимся Мудрецам. — Именно эта возможность сменяемости народных представителей предоставила их в наше распоряжение и... дала нам право назначения».

Конечно, богобоязненные люди никогда добровольно не покорились бы еврейской тирании. Но у Герцля был ответ и на это: евреи уничтожат не только земных правителей Европы, но и «самый принцип Божества и духа», чье присутствие в человеческих душах защищало их от «арифметических расчетов и материальных потребностей», на которых паразитировал еврей. Народы мира больше не будут «смиренно и кротко ходить под водительством своего духовного пастыря, подчиняясь божественному предопределению на земле». Вместо этого «все нации будут поглощены погоней за выгодой и в этой гонке не заметят своего общего врага [еврея]».

В ходе осуществления этого плана, объяснял Герцль, евреи ввергнут мир в бесконечную вереницу кровопролитных войн и экономических депрессий, которые послужат как обогащению еврейских спекулянтов и наживающихся на войне дельцов, так и обрекут остальной земной шар на нищету. Травмированные до полного отчаяния народы мира окажутся перед неизбежностью покориться.

Когда Герцль закончил свои двадцать четыре протокола, конференция разошлась, и еврейские Мудрецы вернулись по домам, чтобы готовить свои заговоры. Мир мог бы никогда и не узнать о существовании протоколов, если бы не один русский полицейский агент, который неведомыми путями перехватил одного из последователей Герцля в немецкой масонской ложе.

В обмен на сумму, которую, надо полагать, можно назвать баснословной, еврей согласился передать свою рукописную копию протоколов Герцля — но только до следующего утра. Всю ночь группа русских писцов лихорадочно переписывала текст на иврите. На рассвете плоды их трудов были отправлены переводчикам в Москву, которым предстояло предупредить мир о еврейской угрозе.

Так заканчивается сказка, вошедшая в историю под названием Протоколы сионских мудрецов — документ, которому суждено было стать самым влиятельным конспирологическим трактатом со времен Французской революции. Миллионы читателей попались на удочку этой ядовитой фальшивки после ее широкого опубликования в 1919 году. Адольф Гитлер и другие военные преступники вдохновлялись ею в своих действиях, запустив волну антисемитской ненависти такой силы, что к концу Второй мировой войны Центральная и Восточная Европа остались практически «юденрайн».

Все это произошло вопреки тому факту, что «Протоколы» были разоблачены уже через несколько месяцев после их распространения. Как выяснили исследователи, этот документ был состряпан царскими антисемитами, которые даже не удосужились сами выдумать эту ложь. Вместо этого они сплагиатили «Протоколы» на основе двух источников: «Биаррица», бульварного антисемитского романа, опубликованного в Германии за пятьдесят лет до этого, и французского пропагандистского памфлета той же эпохи — «Разговоров в аду между Макиавелли и Монтескьё», написанного французским адвокатом Морисом Жоли. (Влияние книги Жоли особенно очевидно: согласно анализу одного ученого, целых 40 процентов содержания «Протоколов» дословно скопировано из «Разговоров».)

«Протоколы» были ложью. Но, как и все успешные теории заговора, это была ложь, которую люди хотели услышать. Это был момент, когда Европа только что пережила не одно, а два грандиозных потрясения, ни одно из которых не имело простой и понятной причины. Русская революция была спровоцирована искусственной, неопробованной, раскольнической идеологией, созданной жившим в Англии обнищавшим эксцентриком. Первая мировая война стала случайным порождением паранойи великих держав, просчетов и ура-патриотизма — и все это привело к смертоносной цепной реакции из-за убийства в одном из самых глухих уголков Европы (событие, которое само по себе является предметом бесчисленных теорий заговора). Когда все закончилось, цвет европейской молодежи погиб, а две некогда великие империи были разрушены. Несложно понять, почему миллионы травмированных войной выживших могли уверовать, будто лидеров, отправивших этих людей на смерть, каким-то образом обманула тайная демоническая сила.

Для европейцев, читавших «Протоколы» в 1920–1930-х годах, этот документ предлагал нечто драгоценное: мысль о том, что лишь один-единственный барьер — еврейская раса — преграждает путь к возвращению в мирный, благочестивый и социально упорядоченный мир, разрушенный войной, революцией, механизацией, урбанизацией, радикальными политическими идеологиями, секуляризацией и катастрофической инфляцией. Зловещая гениальность «Протоколов» заключалась в том, что они склеили воедино теорию еврейского заговора, охватывающую каждое из этих потрясений, и одновременно завораживали читателя ностальгическими картинами благородной, богобоязненной среды, которую еврей якобы подточил.

«Протоколы» не возникли из ниоткуда. Как показал Норман Кон в своем классическом труде 1967 года ^{«Благословение на геноцид»}, период между 1850 годом и Первой мировой войной был золотым веком апокалиптической иудео-масонской4 пропаганды. От Франции до России всевозможные частично совпадающие, откровенно списывавшие друг у друга фальшивые манифесты становились бестселлерами. Многие из них даже были структурированы так же, как «Протоколы»: злорадствующий раввин наставлял своих еврейских собратьев относительно планов их веры по завоеванию мирового господства. Но благодаря череде исторических случайностей именно «Протоколы» стали тем документом, который окончательно популяризировал конспирологический дух, охвативший западную цивилизацию в первые десятилетия двадцатого века и доживший в том же базовом виде — пусть и с постоянно меняющимся составом злодеев — до наших дней.

Как отмечалось в предыдущей главе, древние формы конспирологии обычно демонизировали одного из двух врагов: евреев или тайные общества. «Протоколы» сплели эти две почтенные нити в один смертоносный клубок: евреи, согласно этой исполненной ненависти версии, представали одновременно и грязной религиозной сектой, стремящейся истребить христианский мир, и тайным обществом, нацеленным на то, чтобы подчинить мировую торговлю, политику, прессу и все прочие светские столпы цивилизации своим зловещим замыслам.

Даже когда Третий рейх лежал в руинах, а антисемитизм в его неприкрытой нацистской форме стал вызывать всеобщее отвращение, «Протоколы» остались своего рода универсальным шаблоном для всех последующих конспирологических идеологий, которые будут заражать западные общества на протяжении следующих девяти десятилетий — вплоть до современных фантазий Трусеров и Биртеров двадцать первого века. В этих теориях заговора воображаемая злокозненная клика фигурирует под самыми разными именами — коммунисты, глобалисты, неоконы. Но в большинстве случаев она обладает теми же пятью неизменными чертами, которыми «Протоколы» наделили еврейских мудрецов на исходе Первой мировой войны: единственность, порочность, принадлежность к действующей власти, алчность и сверхкомпетентность.

^{Операция «Нортвудс» и ее наследие}

В марте 1962 года операция «Мангуст» — план по свержению Фиделя Кастро — зашла в глухой тупик. Годом ранее, сразу после катастрофической авантюры ЦРУ в заливе Кочинос, Джон Ф. Кеннеди санкционировал кампанию агрессивных тайных операций по дестабилизации коммунистического правительства Кубы. Но ни одна из них не принесла плодов, а время уходило: операция «Мангуст» оставалась жизнеспособной «лишь до тех пор, пока существует разумная уверенность в том, что военное вмешательство США на Кубе напрямую не втянет в конфликт Советский Союз», — писал Объединенный комитет начальников штабов в печально известном меморандуме под грифом «Совершенно секретно» от 13 марта 1962 года, адресованном министру обороны Роберту Макнамаре. — «Все проекты предлагаются к реализации в рамках ближайших нескольких месяцев».

Но хотя администрация Кеннеди и жаждала любой ценой избавиться от Кастро, она не могла позволить себе выглядеть неприкрытым агрессором. Объединенный комитет пришел к выводу, что необходим повод для войны, который поставил бы «Соединенные Штаты в положение пострадавшей стороны, имеющей вполне обоснованные претензии. На мировое общественное мнение и трибуну ООН должно благоприятно повлиять создание международного имиджа кубинского правительства как безрассудного и безответственного, представляющего собой тревожную и непредсказуемую угрозу миру в Западном полушарии».

Иными словами, Объединенный комитет начальников штабов призывал к атаке «под чужим флагом» — шокирующему инциденту, инсценированному самими США, в котором ложно обвинили бы Фиделя Кастро, предоставив тем самым Вашингтону повод для «оборонительных» действий. (Сам термин уходит корнями в ушедшую эпоху военной истории, когда боевые корабли в открытом море распознавали друг друга по флагам на мачтах).

План, содержащийся в меморандуме от 13 марта 1962 года — получивший кодовое название «Нортвудс» и изложенный на шести машинописных страницах, — предлагал Макнамаре обширное меню вариантов проведения операций «под чужим флагом». Некоторые из них были сформулированы туманно, в виде коротких тезисов: «Запустить слухи (много). Использовать подпольное радио. Высадить лояльных кубинцев в форме через ограждение для инсценировки нападения на [военно-морскую базу в заливе Гуантанамо]. Захватить кубинских (лояльных) диверсантов на территории базы. Устроить беспорядки у главных ворот базы (с участием дружественных кубинцев). Взорвать боеприпасы на территории базы; устроить пожары. Сжечь самолеты на авиабазе (диверсия). Обстрелять базу из минометов снаружи. Нанести некоторый ущерб объектам». Другие же походили на синопсисы голливудских боевиков — например, план «затопить корабль у входа в гавань; провести похороны мнимых жертв». Еще более странный план, содержавшийся в отдельном меморандуме, предлагал операцию под названием «Грязный трюк»: «Цель состоит в том, чтобы предоставить неопровержимые доказательства того, что в случае неудачи пилотируемого орбитального полета корабля „Меркурий“ вина за это ложится на коммунистов и прочих».

Операция «Нортвудс» так и не была претворена в жизнь: спустя несколько дней после того, как проект меморандума «Нортвудс» был подготовлен, Кеннеди отверг этот план, дав Пентагону понять, что у него нет ни малейшего желания ввязываться в новые военные авантюры на Кубе. Хотя ЦРУ продолжало проводить секретные операции против режима Кастро и после Карибского кризиса 1962 года, меморандум «Нортвудс» остался лишь малозначительной сноской на полях великой истории холодной войны — хотя она и позволяет заглянуть в воинственный образ мыслей военачальников в самый ее разгар.

Но для сторонников теорий заговора «Нортвудс» — это всё что угодно, только не сноска. Вьетнамскую войну часто называют ключевым событием, которое, наряду с Уотергейтом, заставило американцев утратить веру в свое правительство. Однако в конспирологическом фольклоре эпоха Кеннеди, как оказалось, играет не менее важную роль. С точки зрения Трусеров, меморандум «Нортвудс» 1962 года — ссылки на который небрежно разбросаны по речам и статьям Трусеров, подобно цитатам из Библии на молитвенном собрании, — по сути, представляет собой ранний прообраз⁵ еще более дьявольского заговора, который развернется через тридцать девять лет после написания этого документа.

Что делает «Нортвудс» особенно притягательным для современных конспирологов, так это то, что несколько наиболее амбициозных схем, содержавшихся в меморандуме 1962 года, разделяют ключевые элементы версии Трусеров: (1) преднамеренное уничтожение самолетов; (2) инсценированный терроризм, срежиссированный Вашингтоном; и (3) бессмысленное убийство ни в чем не повинных мирных граждан; (4) и все это с целью продвижения геостратегических интересов Америки. В то время как большинство стратегий упоминались в меморандуме «Нортвудс» лишь вскользь, эти более детально проработанные сценарии были расписаны до мельчайших подробностей:

Мы могли бы потопить судно с кубинцами, направляющимися во Флориду (реальное или подставное) . . .

Преследование гражданских самолетов, атаки на надводные суда и уничтожение беспилотных летательных аппаратов вооруженных сил США самолетами типа «МиГ» были бы полезны в качестве дополнительных мер. Истребитель F-86, должным образом покрашенный, убедил бы пассажиров самолета в том, что они видели кубинский «МиГ», особенно если пилот транспортного самолета объявит об этом факте . . .

Возможно создать инцидент, который убедительно докажет, что кубинский самолет атаковал и сбил зафрахтованный гражданский авиалайнер, летевший из США на Ямайку, в Гватемалу, Панаму или Венесуэлу. Пункт назначения будет выбран исключительно для того, чтобы маршрут полета пересекал Кубу. Пассажирами могла бы стать группа студентов колледжа, отправляющихся на каникулы, или любая группа лиц с общими интересами, чтобы обосновать фрахтование нерегулярного рейса. Самолет на [авиабазе] Эглин будет покрашен и получит бортовой номер, являющийся точной копией зарегистрированного гражданского самолета, принадлежащего подставной организации ЦРУ в районе Майами. В назначенное время дубликат заменит реальный гражданский самолет и будет заполнен отобранными пассажирами, поднявшимися на борт под тщательно подготовленными вымышленными именами. Настоящий зарегистрированный самолет будет переоборудован в беспилотник.6

В ходе моих бесед с Дженкинсом и другими «Нортвудс» неизменно служил главным доказательством в аргументации Трусеров, утверждавших, что американские лидеры готовы лгать собственным гражданам и даже убивать невинных людей, дабы развязать военный конфликт. Многие описывали меморандум 1962 года как решающую улику, которая изначально подтолкнула их в лагерь Трусеров.

В их числе и Роберт Бальзамо, коммерческий пилот средних лет, который сейчас помогает руководить группой под названием «Пилоты за правду об 11 сентября».

По словам Бальзамо, он был преданным, даже ура-патриотически настроенным американцем, пока не узнал о планах Объединенного комитета начальников штабов в отношении Кастро. «Поскольку я ньюйоркец и пилот, 11 сентября стало для меня двойным ударом, — рассказал он мне во время телефонного интервью из своего нового домашнего кабинета в Теннесси. — И я хотел пойти и поквитаться с этими ужасными террористами. Я обзвонил все рода войск, чтобы предложить свои услуги, но мне сказали, что в армии пилотов хватает и я принесу больше пользы своей стране как гражданский летчик, помогая вернуть американцев в небо».

Его отношение изменилось в 2006 году, когда он включил CNN и увидел, как Гленн Бек берет интервью у Дэвида фон Клейста, Трусера из Миссури, который оспаривал версию о том, что рейс 77 авиакомпании American Airlines вообще врезался в Пентагон.

«Министерство обороны только что опубликовало видеозапись удара по Пентагону, и Бек показал ее в своей программе, — рассказывает мне Бальзамо. — Затем Бек сказал, что это должно положить конец всем этим "теориям заговора". И я подумал: "О, отлично. Это все прояснит". Но вот видео запускается, я сижу, смотрю на кадры и думаю: "Погодите-ка, я не вижу там никакого "Боинга-757"".

«А я как профессиональный пилот знаю, на что смотреть, — добавляет он. — Для пилотов "Боинг-757" — очень сексуальный самолет. Извините за выражение, но пилоты называют его "большая грудь, длинные ноги и упругая попка", потому что он именно так и выглядит. У него два огромных двигателя, длинные стойки шасси и подтянутый хвост. Его ни с чем не перепутаешь».

Поэтому Бальзамо начал рыться в интернете в поисках более четкой версии видеозаписи. Вместо этого он наткнулся на сайты Трусеров — и на копию знаменитого меморандума «Нортвудс». С этого момента пути назад уже не было.

«[Комиссия по расследованию событий 11 сентября] выступила с заявлением, что нашим главным провалом в отношении 11 сентября стал недостаток воображения — неспособность представить, что кто-то может захватить самолеты и направить их на здания, что террористы станут угонять авиалайнеры и все в таком духе, — сказал мне Бальзамо. — Но всего за сорок лет до этого именно это предлагали люди из нашего собственного правительства, те самые люди, которые пытались вторгнуться на Кубу. Когда я это прочитал, я был просто потрясен. Меня поразило, что подобные элементы могли подняться так высоко в нашей власти, достичь такого уровня влияния».

Но исторические уроки не заканчиваются на «Нортвудсе». В картине мира Трусеров заговоры с операциями под ложным флагом можно усмотреть в большинстве современных войн — вплоть до Первой мировой. Или даже дальше: Уэбстер Тарпли — известный вашингтонский конспиролог, специализирующийся на теме 11 сентября, — возводит корни «ложного флага» 11 сентября к Пороховому заговору 1605 года, когда группа английских католиков пыталась взорвать здание парламента с помощью огромного количества пороха и тем самым уничтожить короля Англии Якова I (он же Яков VI Шотландский), а заодно и бóльшую часть протестантского правящего класса. (Тарпли убежден, что это событие было инсценировкой, послужившей предлогом для преследования папистов.) В своих докладах на конференциях за правду об 11 сентября канадские конспирологи Иэн Вудс и Терри Берроуз заходят еще дальше: к использованию греками Троянского коня три тысячи лет назад и к решению Нерона свалить вину за Великий пожар в Риме на христиан.

В некоторых исторических случаях Трусеры в чем-то правы — или, по крайней мере, имеют вполне весомые аргументы для дискуссии. Например, почти так же часто, как «Нортвудс», в литературе Трусеров упоминается поджог Рейхстага в 1933 году, который дал нацистам предлог для устранения немецких коммунистов из общественной жизни — несмотря на подозрения, что психически неуравновешенный коммунист, осужденный за это преступление, был лишь пешкой в руках нацистов. Через два года после поджога Рейхстага Сталин воспользовался смертью популярного умеренного члена Политбюро Сергея Кирова и махинациями вымышленного «Троцкистско-зиновьевского террористического центра», чтобы развязать Большой террор. Еще через пять лет Сталин провел настоящую операцию под ложным флагом: как отметил в интервью со мной финский Трусер Веса Райскила, вторжение Советского Союза в Финляндию в 1939 году было оправдано якобы имевшим место обстрелом Финляндией российской деревни Майнила — несмотря на то, что ни одно финское артиллерийское орудие не находилось на расстоянии выстрела.

Тонкинская резолюция 1964 года, давшая Линдону Джонсону полномочия использовать военную силу в Юго-Восточной Азии без официального объявления войны Конгрессом, была принята после двух морских столкновений, которые, как полагают многие серьезные историки, стали результатом американских провокаций и ошибок. А затем последовало вторжение в Ирак в 2003 году, оправданием для которого во многом послужило наличие у Саддама Хусейна (несуществующего) оружия массового уничтожения. Многие Трусеры, с которыми я общался, говорили мне, что их скрытые подозрения по поводу 11 сентября окончательно переросли в полноценное «трусерство» лишь весной и летом 2003 года, когда поиски иракского ОМУ не принесли никаких значимых результатов.

Другие примеры исторических заговоров с операциями под ложным флагом, приводимые Трусерами, вызывают больше сомнений. Например, бывшая сотрудница MI5 Энни Машон, ныне живущая в Германии, в рамках исторического анализа, который она включает в свои выступления на мероприятиях Трусеров, заявляет о сговоре под ложным флагом между британским правительством и боевиками ИРА. Она также предполагает, что взрыв израильского посольства в Лондоне 26 июля 1994 года был операцией «Моссада» под ложным флагом; и, что гораздо более правдоподобно, связывает убийство Александра Литвиненко в Лондоне с помощью полония в 2006 году с тем, что он предал огласке информацию о взрывах жилых домов в России в 1999 году, которые, по утверждению Машон, были организованы Кремлем в качестве предлога для полномасштабной войны в Чечне.

Подобно Кену Дженкинсу, многие американские конспирологи с восторгом зачитывались скандальным бестселлером 1999 года Роберта Стиннетта «День обмана»: ^{«Правда о ФДР и Перл-Харборе» —} который сам по себе основан на документе 1940 года в духе «Нортвудса», известном как «меморандум Макколлума». В этой книге утверждается, что ФДР вел целенаправленную кампанию с целью спровоцировать Японию на нападение на Перл-Харбор, чтобы получить предлог для втягивания не желавшей воевать Америки в войну против стран Оси.7 Другие заявляют, что НАТО было замешано в целом ряде террористических заговоров под ложным флагом на европейской земле во времена холодной войны (эти обвинения неизменно берут начало из одной-единственной эксцентричной книги 2004 года, написанной Даниэлем Ганзером, — «Секретные армии НАТО»: «Операция "Гладио" и терроризм в Западной Европе»).

Радиоведущий Алекс Джонс аналогичным образом утверждает, что гибель лайнера «Лузитания» в 1915 году была операцией под ложным флагом, призванной вовлечь США в Первую мировую войну. (Джонс признает, что корабль был потоплен немецкой торпедой, но добавляет, что «[командир «Лузитании»] водил судно взад-вперед перед подводными лодками, чтобы спровоцировать атаку под ложным флагом».) Среди других якобы имевших место атак под ложным флагом, ставших излюбленными темами для обсуждения у Трусеров, — взрыв федерального здания имени Альфреда Марра в Оклахома-Сити в 1995 году и нападение Израиля на американское разведывательное судно «Либерти» во время Шестидневной войны 1967 года. (План, по словам одного типичного теоретика, «состоял в том, чтобы Израиль атаковал и потопил американский корабль, перебил экипаж, а США обвинили бы в этом Египет, вторглись туда, вытеснили Советский Союз с Ближнего Востока и взяли под контроль мировые запасы нефти».) Согласно такому взгляду на историю, подлинных ^{casus belli} просто не существует: практически любой конфликт в истории человеческой цивилизации был вызван тем, что жаждущий войны заговорщик убивал своих же и сваливал вину на ни в чем не повинного врага.

Многие конспирологи, разделяющие это радикальное понимание истории, охотно апеллируют к собственному происхождению и личной биографии, чтобы обосновать свои утверждения. Некоторые, как бывший футболист Любо Зизакович, — славяне, убежденные, что НАТО в 1990-х годах устроило заговор с целью унизить Сербию.8 Склонный к конспирологии канадский адвокат по гражданским правам Рокко Галати, с которым мне доводилось пересекаться, смотрит на текущие события сквозь призму опыта своих итальянских предков, которых, как он считает, в послевоенные десятилетия несправедливо клеймили как мафиози. Даниэль Эстулин, чьи замысловатые теории заговора вокруг Бильдербергской группы уже обсуждались выше, вырос в СССР и утверждает, что его отец подвергался тюремному заключению и пыткам со стороны КГБ. Люк Рудковски, двадцатилетний смутьян, ставший в последние годы самым шумным и агрессивным Трусером в Нью-Йорке, — сын польских иммигрантов, которые привили ему очевидную ненависть к тоталитаризму и страх перед ним. Оба этих человека верно следуют традиции Айн Рэнд, чей радикальный страх перед государством, похоже, укоренился тогда, когда советская власть отобрала аптеку ее отца в Санкт-Петербурге.

Вышеупомянутый Вебстер Тарпли — добродушный на вид, тараторящий без умолку обаятельный мужчина, который плетет теории заговора последние три десятилетия, — представляет собой еще один интересный пример. После окончания Принстона в 1966 году этот стипендиат программы Фулбрайта переехал в Рим, где устроился работать журналистом. Когда в 1978 году был похищен и убит бывший премьер-министр Италии Альдо Моро — его тело нашли в машине всего в двух кварталах от офиса Тарпли в центре Рима, — Тарпли обрел дело всей своей жизни. Это убийство, как он заключил, было операцией под ложным флагом, проведенной офицерами разведки НАТО под видом «Красных бригад». («Сегодня уже многие признают "Красные бригады" агентами ЦРУ, — заявил он мне в интервью. — Вопрос лишь в том, были ли они изначально агентами ЦРУ или же их [перевербовали] позже. Я склоняюсь к первому варианту».)

С течением лет Тарпли превратился в профессионального конспиролога, получив международную известность благодаря кабельным телепередачам и книжным издательствам Линдона Ларуша. В 2005 году он изложил свои трусерские взгляды в книге под названием «Синтетический террор 11 сентября»: «Сделано в США», за которой последовало еженедельное онлайн-радиошоу.

Интервьюировать Тарпли — то еще приключение: как и Алекс Джонс, он представляет собой настоящий словесный пулемет, а его теории заговора распространяются практически на любое мало-мальски значимое событие в мировой истории. (Как уже отмечалось, у него даже есть детальная теория о роли Джорджа Буша-старшего в покушении на Рональда Рейгана в 1981 году — событии, которое привлекло сравнительно мало внимания со стороны других конспирологов.) Но, в отличие от Джонса, у него за плечами образование в Лиге плюща и поистине впечатляющие познания во всемирной истории. Кроме того, он более методичен: Тарпли потратил годы на разработку своего рода универсальной типологии терроризма под ложным флагом, которую впоследствии взяли на вооружение бесчисленные адепты-трусеры.

Для любого предприятия под ложным флагом, утверждает он, необходимы три отдельные группы людей — «козлы отпущения», «кроты» и «техники».

«Козлы отпущения», — объясняет он мне, — «это убийцы-одиночки, всякие [Ли Харви] Освальды, [Мухаммеды] Атты и им подобные. Это те, кого ловят. Их характеристики затем используются как критерий отбора, чтобы обрушиться на ту группу, которую вы хотите [очернить]. Если вы хотите нацелиться на русских, наймите гражданина России для совершения акта "терроризма". Их выдает то, что эти люди физически неспособны совершить подобное деяние. Освальд не мог выпустить столько пуль с необходимой точностью. "Красные бригады" — люди, которые якобы убили Моро, — были буйными студентами-леворадикалами и анархистами, которые сами не понимали, что творят. И все же то, что они совершили [похищение Моро на римской виа Фани после убийства пяти агентов его сопровождения], сделало бы честь любым спецслужбам. Банда Баадера — Майнхоф была сборищем психопатов. А угонщики 11 сентября — если вообще хоть кто-то из них действительно ступал на борт тех самолетов — никогда бы не смогли продемонстрировать такие чудеса пилотирования. Это понятно любому дураку. Эти ребята — просто клоунада на переднем плане, и только».

Следующая группа, по мнению Тарпли, — это «кроты», «частная разведывательная сеть, внедренная в правительство и пронизывающая различные ведомства по горизонтали... Они выглядят как представители власти, но ими не являются. Типичный пример — те сотрудники ФБР, которые позаботились о том, чтобы угонщиков 11 сентября не арестовали, но затем, когда дело сделано, тут же слетаются и выдают публике все готовые ответы».

Наконец, по словам Тарпли, идут «техники» — профессиональные суперзлодеи в голливудском стиле, которые и выполняют всю грязную работу. К ним относятся, по его мнению, «два-три профессиональных стрелка», застреливших Кеннеди в Далласе, и сеть из «отставных военных и ветеранов ЦРУ», которые, скорее всего, и спланировали теракт 11 сентября. Но частные лица тоже входят в команду «техников»: «Я полагаю, что командный центр [11 сентября], вероятно, находился в какой-то частной фирме, — говорит он мне. — Во многих книгах об 11 сентября утверждается, будто всем заправлял Дик Чейни. Это абсурд. У него было четыре инфаркта — 11 сентября этот парень сидел в бункере с одним телефоном, пока его донимала жена».

Чаепитие в Нэшвилле

«Признаюсь, я голосовал за Джимми Картера», — говорит мне за завтраком в отеле «Гейлорд Оприленд» в Нэшвилле немолодой педиатр из Нью-Джерси с прической под Джорджа Карлина, пока мы ждем начала Национального съезда Движения чаепития 2010 года. «А потом шли годы, и я видел, как авторитет Соединенных Штатов падает. Низшей точкой стало крушение наших вертолетов в иранской пустыне. Мы даже не смогли спасти собственных людей. Вот тогда я и понял, что что-то идет не так».

С тех пор, по его словам, всё стало только хуже. На рождественские праздники он ездил в материковый Китай, где посетил заводы, которыми теперь управляет старый друг их семьи. «Там было прекрасно — кондиционеры и всё такое. Куда ни глянь, везде росли новые здания. Строительные краны и стройки до самого горизонта. Это напомнило мне Соединенные Штаты пятидесятых годов, времена моих родителей. А потом я возвращаюсь домой в Нью-Джерси, смотрю по сторонам, а там всё мертво».

В цитатах СМИ активисты Движения чаепития обычно предстают яростными противниками реформы здравоохранения, системы ограничения и торговли квотами на выбросы углекислого газа или какой-либо другой государственной политики, которая вызывает интерес у репортеров CNN и Politico. Но когда собираешься с ними в узком кругу, вдали от камер, они много говорят о проблемах штата и местных делах. Дэн, к примеру, долго и подробно рассуждал о двойных выплатах — госслужащих в Нью-Джерси, которые ухитряются получать по две пенсии, поскольку работают на двух разных государственных должностях.

«Я врач. На бумаге я зарабатываю вполне прилично, — говорит он мне. — Но в Нью-Джерси налог штата составляет 12 процентов. К тому времени, как я расплачусь со всеми уровнями власти, налоговое бремя достигает примерно 60 процентов. У меня двое детей учатся в колледже. После того как я отдам всё государству, откладывать мне уже просто нечего».

Еще один мужчина средних лет за нашим столом, бывший морской пехотинец, двадцать лет прослуживший в полиции Лос-Анджелеса, вступает в разговор с похожими жалобами: «В полиции Лос-Анджелеса все устроено так, что ты можешь получать большую часть своей пенсии, даже если уволишься в сорок с небольшим лет, отслужив всего двадцать, — а на следующий день тебя снова берут на работу уже в качестве "консультанта". Вот почему государственные бюджеты трещат по швам».

Общей темой моих разговоров была предвзятость СМИ, которые, по мнению большинства сторонников Движения чаепития (и не без некоторых оснований), из кожи вон лезли, чтобы создать Бараку Обаме максимально комфортные условия. (И действительно, одним из самых ярких моментов всего съезда стало выступление блогера Эндрю Брейтбарта, разразившегося яростной тирадой против либеральной предвзятости ведущих телеканалов и крупных газет. Это заставило буквально всех в зале встать, повернуться к сектору прессы в конце помещения и скандировать: «С-Ш-А! С-Ш-А! С-Ш-А!»)

Организаторы Движения чаепития обычно сводят свою программу к пяти основным пунктам: снижение налогов, сокращение государственных расходов, расширение личных свобод, права штатов и национальная безопасность. Но эта пятерка — которая к тому же кратко излагает основные положения платформы Республиканской партии — вводит в заблуждение. Движение чаепития в основном состоит из «беженцев» из мейнстримной Республиканской партии. Они яростно выступают против RINOs (Republicans In Name Only — «республиканцев только по названию»). Двухпартийное сотрудничество — «политика кумбайя», как ее презрительно называют, — отвергается как предательство. Многие из них являются протекционистами, что идет вразрез с республиканской догмой свободной торговли. Их позиция по вопросам иммиграции нередко граничит с ксенофобией. В отличие от чопорных корпоративных консерваторов, они также склонны к разного рода чудачествам: кустарной установке солнечных батарей, выращиванию овощей на заднем дворе, увлечению фитотерапией из интернет-магазинов, домашнему обучению детей и сомнительным схемам ухода от налогов — всему тому, что сулит избавление от надзора государственных регуляторов и зависимости от коммунальных сетей.

Как и все популисты, сторонники Движения чаепития подозрительно относятся к власти и влиянию, а также ко всем, кто ими обладает. В их список главных злодеев входят крупные банки, спасенные государством корпорации, Джеймс Кэмерон (чей фильм «Аватар» воспринимается как завуалированное осуждение американских вооруженных сил), а также колледжи и университеты (причем чем они престижнее, тем большее зло из себя представляют). Их идеологическими героями тем временем становятся люди, которые либо критикуют Вашингтон, находясь за пределами его стен (как Сара Пэйлин), либо уже мертвы (как Рональд Рейган) — и, следовательно, защищены от порочащего влияния власти.

Экономические потрясения, начавшиеся в последний год президентства Буша, тяжелым бременем довлеют над Движением чаепития и его мероприятиями: практически каждый разговор так или иначе сводится к безработице. Вторя популистскому пылу, охватившему страну во время экономических неурядиц конца девятнадцатого века — когда гринбекеры, сторонники свободного серебра и биметаллисты дружно ополчились на копивших золото богачей в Нью-Йорке и Лондоне, — здесь ведется немало мрачных разговоров о банковской системе и тех, кто ею управляет.

Аналогия между популистскими движениями девятнадцатого века и феноменом Движения чаепития в некотором смысле правомерна: и те и другие выступали за вдохновленную конституцией контрреволюцию, которая расширила бы права и возможности простых трудящихся, сбросив мертвую хватку паразитирующих на обществе плутократов. И все же между ними есть множество серьезных различий. Популисты Великих равнин и южных штатов конца XIX века позиционировали свое движение как борьбу сельских йоменов, производивших реальные блага — древесину, руду, продукты питания, — против городских жителей, которые только и делали, что считали золото да торговали акциями. Эту популистскую субфилософию американские историки называют «производственничеством». Ее суть прекрасно отражена в речи Уильяма Дженнингса Брайана о «золотом кресте», произнесенной на национальном съезде Демократической партии в 1896 году: «Сожгите ваши города и оставьте наши фермы — и ваши города снова вырастут словно по волшебству; но уничтожьте наши фермы, и трава прорастет на улицах каждого города в стране».

Еще в период рецессии 1980-х и 1990-х годов «производственничество» находило выражение в антияпонском протекционизме, кампании Росса Перо и рекламных образах пикапов, где гордые американские рабочие — члены профсоюзов — противостояли зарубежным потогонным фабрикам. Слабые отголоски этого присутствуют и в Движении чаепития: Сара Пэйлин, в частности, любит наполнять свои речи славословиями в адрес простого рабочего человека, которые звучали бы вполне уместно и сто лет назад. (Неслучайно крупнейшая популистская фигура нашего поколения родом с Аляски — одного из немногих мест в Америке, где экономика все еще держится на отраслях, требующих тяжелого физического труда, таких как добыча нефти и рыболовство.) Но в большинстве своем подобные призывы устарели: Америка больше не производит много изделий из стали и дерева. Да и значительная часть того, что она все-таки производит, сваривается роботами или собирается с полей нелегальными иммигрантами. Большинство сторонников Движения чаепития, как и большинство современных американцев в целом, — это хорошо образованные городские офисные служащие: консультанты, администраторы сферы здравоохранения, ипотечные брокеры. В отличие от фермерства и других суровых занятий, романтизировать такие профессии довольно трудно.

Еще одно важное отличие кроется в преобладающем отношении к капитализму. В 1890-х годах популисты обычно требовали государственного вмешательства, чтобы защитить сельский уклад жизни от хищничества монополистов и банкиров. В программе Популистской партии 1892 года, в частности, заявлялось, «что власть правительства — иными словами, народа — должна быть расширена». Манифест призывал к усилению профсоюзов, национализации железных дорог и увеличению денежной массы.

Сторонники же Движения чаепития, напротив, безоговорочно принимают капитализм. Они согласны с преамбулой к программе Популистской партии 1892 года, в которой провозглашалось, что «плоды труда миллионов беззастенчиво разворовываются для создания колоссальных состояний [теми, кто] презирает Республику и подвергает опасности свободу». Но в роли воров они видят вашингтонских налоговиков, а не железнодорожных баронов. Показательный момент произошел, например, в апреле 2010 года, когда Комиссия по ценным бумагам и биржам (SEC) предъявила Goldman Sachs обвинения в гражданском мошенничестве, связанном с продажей секьюритизированных ипотечных ценных бумаг, — именно такой шаг заставил бы ликовать популистов былых времен. Вместо этого многие сторонники Движения чаепития осудили эти действия как очередное проявление «социализма в стиле Обамы». По словам одного из авторов ВорлдНэтДэйли, «иск SEC — это часть популистской кампании по демонизации банков и Уолл-стрит, предпринятой демократами в попытке вернуть голоса независимых избирателей и ультралевых». Точно так же в мае 2010 года, когда многие американцы клеймили компанию BP после пожара и разлива нефти на платформе Deepwater Horizon, только что выдвинутый кандидатом в Сенат США от республиканцев Рэнд Пол назвал подобную критику «антиамериканской».

Самодовольная левая точка зрения на Движение чаепития заключается в том, что его участники — не кто иные, как контуженные расисты. (По словам Джанин Гарофало: «Дело вовсе не в налогах. Они понятия не имеют, в чем был смысл Бостонского чаепития. Они вообще не знают своей истории. Все дело в ненависти к чернокожему в Белом доме».) Но в Нэшвилле я почти не увидел тому подтверждений.

Правда, конференц-зал представлял собой практически сплошное море из шестисот белых лиц среднего возраста: за весь съезд я насчитал всего четырех чернокожих. Но двое из них в итоге выступили с трибуны — в том числе вашингтонская медиаперсона Анджела Макглоуэн, сорвавшая бурю оваций своей зажигательной речью.

Большинство активистов Движения чаепития действительно не доверяют Бараку Обаме, но вовсе не из-за цвета его кожи. Вместо этого они ухватились за него как за живое воплощение разрастания государственного аппарата, происходящего в Америке со времен Нового курса, и упадка американского влияния на мировой арене — иными словами, как за полную противоположность Саре Пэйлин. Федеральные расходы, как они справедливо отмечают, резко возросли за годы его пребывания у власти, приближая Америку к европейской модели высоких налогов и щедрых госрасходов, дополненной всеобщим здравоохранением.

Многие сторонники Движения чаепития в Нэшвилле шли еще дальше, уверяя меня, что Обама — марксист, ненавидящий капитализм, что он намеренно пытается подорвать статус Америки как сверхдержавы, что у него есть тайный план продать Израиль арабам или даже что он тайный мусульманин, вступивший в сговор с Ираном. Строя свои обвинения, они часто цеплялись за мелкие символические жесты: решение Обамы поклониться саудовскому королю Абдалле и японскому императору Акихито, отсутствие значка с американским флагом на его лацкане во время предвыборного мероприятия в 2008 году, тот факт, что в 2007 году во время исполнения национального гимна он не прижал руку к груди, — все это они воспринимали как доказательство тайной ненависти к Америке и ее ценностям.

Было бы совершенно неверно называть сторонников Движения чаепития чисто конспирологическим движением — и мне меньше всего хотелось бы, чтобы меня обвинили в подобном упрощении. Многие их политические претензии к засилью государства разделяют десятки миллионов рядовых американцев: согласно опросу, проведенному в сентябре 2010 года, 71 процент респондентов-республиканцев заявили, что относятся к Движению чаепития положительно.

Но, как и любое популистское восстание, оно привлекло маргинальное крыло разгневанных экстремистов, готовых проглотить практически любое обвинение в адрес национальной элиты. Подобно сторонникам Общества Джона Бёрча, действовавшим за полвека до них, некоторые радикалы из Движения чаепития верят, что Вашингтон наводнен пятой колонной, стремящейся подорвать христианский характер страны и ее волю к борьбе с внешними врагами. Самое очевидное отличие состоит в том, что в их обличительном лексиконе слово «русский» сменилось словом «мусульманин».

Это конспирологическое крыло было широко представлено на конференции в Нэшвилле. Рой Мур — бывший верховный судья Алабамы, уволенный за отказ убрать из здания суда пятитонную скульптуру Десяти заповедей — выступил с яростной речью в духе Содома и Гоморры, в которой предупредил, что «в каждом доме будет размещен гвардеец ООН». Также проводился семинар по «готовности к чрезвычайным ситуациям», на котором мы узнали, что делать при наступлении Армагеддона. Во время обеда я сидел рядом с одним из участников конференции из Клируотера, штат Флорида, — успешным и красноречивым программистом, работающим в крупной американской технологической компании. Он предположил, что американское правительство намеренно спровоцировало финансовый кризис 2008 года, чтобы обесценить валюту до нуля, расплатиться по государственным долгам ничего не стоящими бумажками, а затем создать новую валюту — «амеро» — в рамках валютного союза с Мексикой и Канадой. Сначала я отмахнулся от него, посчитав его слова единичным исключением. Но позже всем участникам конференции показали фильм «Поколение ноль», конспирологическую ленту со схожим посылом.

Стив Маллой, автор книги «Зеленый ад»: «Как экологи планируют разрушить вашу жизнь», заявил собравшимся, что Америкой правит «трехголовое тоталитарное чудовище в лице Барака Обамы, Нэнси Пелоси и Гарри Рида». Затронув тему, которая станет одной из главных на конференции, он предупредил, что Обама и его приспешники замышляют контролировать каждый аспект жизни американцев — цвет их машин, сорт туалетной бумаги, время, проводимое в душе, температуру в их домах — и все это под видом программ ООН по сокращению выбросов парниковых газов. (Абсолютно каждый, с кем я разговаривал в Нэшвилле, принимал как должное, что глобальное потепление — это афера.) «Обама не просто американский социалист, — гремел Маллой. — Он социалист международный. Он грезит о едином мировом правительстве». Зал взорвался бурей аплодисментов.

Следующий оратор, основатель мемфисского отделения Движения чаепития Марк Скода, показал впечатляющее слайд-шоу с изображением героев, восставших против тирании по всему миру: неизвестный бунтарь, преграждающий путь танкам на площади Тяньаньмэнь, Лех Валенса, иранские политические мученики... а в финале шли кадры с демонстрации Движения чаепития.

Неужели ситуация в Америке действительно настолько отчаянная? Судя по всему, да. Избрание Барака Обамы, по словам Скоды, стало «Перл-Харбором нашего времени».

Затем на сцену вышел знаменитый техасский проповедник и самопровозглашенный «христократ» Рик Скарборо — один из многих подчеркнуто религиозных деятелей, прибывших на этот съезд. В пламенной речи, больше похожей на воскресную проповедь, он изобразил Америку времен Обамы греховным пеклом, которому теперь представился последний шанс на спасение: «Америка отреклась от Бога. Но благая весть заключается в том, что Бог еще не отрекся от Америки. И Движение чаепития, я верю, — явное тому подтверждение».

В перерывах между выступлениями мы все тянулись вереницей из главного конференц-зала в просторный холл, где различные консервативные группы развернули свои киоски. Представители малого бизнеса продавали украшения, футболки и книги с символикой Движения чаепития. Однако всеобщее внимание неизменно привлекал Уильям Темпл, мужчина средних лет из Брансуика, штат Джорджия. Он стал своего рода неофициальным талисманом Движения чаепития: он колесит по всей стране и появляется на мероприятиях в своей фирменной треуголке и аутентичном костюме эпохи Американской революции. Когда журналисты берут у него интервью (а это происходит часто — его наряд притягивает их как магнит), он охотно разглагольствует, пересыпая свою речь архаичными оборотами времен Томаса Пейна.

Это весьма обаятельный образ, который представляет движение в выгодном свете для непосвященных. В лучшем случае эти люди кажутся гордыми патриотами, отстаивающими исконные ценности отцов-основателей. В худшем — просто чудаковатыми либертарианцами, политическим аналогом школьных учителей истории, которые по выходным участвуют в реконструкциях Гражданской войны. Но по мере того как съезд продолжался, мне становилось все яснее, что наиболее радикальные активисты движения действительно видят себя главными героями экзистенциальной борьбы против коварного деспота — точь-в-точь как их предки в XVIII веке.

«Мы переживаем кризис — кризис столь же глубокий, как Американская революция, Гражданская война, Великая депрессия или Вторая мировая, — заявил собравшимся в пятницу вечером режиссер Стивен К. Бэннон. — Спросите кайзера, спросите военную хунту, правившую Японией во Второй мировой войне, спросите нацистов или фашистов — ни одна сила на земле никогда не могла устоять перед простыми тружениками этой страны». Это заявление казалось колоссальным преувеличением — не менее радикальным, чем высказывания активистов времен войны в Ираке, сравнивавших Джорджа Буша-младшего с Гитлером. Тем не менее, как и в случае с конспирологией Фараха, все вокруг кивали и аплодировали, свято веря в то, что именно им суждено стать тем авангардом, который защитит Америку от «трехголового тоталитарного чудовища» Барака Обамы.

Выступление Сары Пэйлин на следующий день — привлекшее больше внимания со стороны ведущих СМИ, чем вся остальная конференция вместе взятая, — на этом фоне выглядело на удивление умеренным и разумным. Большая часть того, что она говорила о войне с терроризмом, расточительной политике Вашингтона и лоббистах из окружения Барака Обамы, казалась тезисами, позаимствованными из пачки вырезок редакционных статей Wall Street Journal. (К ее чести, она даже нашла доброе слово для некоторых инициатив Барака Обамы — например, для развития ядерной энергетики и продолжения прежнего курса в Афганистане, чего не сделал ни один другой оратор на конференции.) Тем не менее сторонники Движения чаепития приняли ее с восторгом, особенно когда она вскользь упомянула своего сына-пехотинца и нелегкую долю «детей с особыми потребностями».

Образ, к которому часто обращались Пейлин и многие другие ораторы, представлял собой порядочных, благочестивых людей, пробудившихся от долгой политической спячки под непрекращающуюся дробь либерального произвола со стороны Вашингтона. «Слишком долго мы сидели дома, заботились о своих семьях, ходили на работу, платили налоги, посещали церковь и водили детей в школу, — вещал со сцены Шкода. — Мы ждали, что правительство будет поступать правильно. Но они решили иначе, пока мы молчали. Что ж, теперь мы молчать не будем!» В ответ, как и следовало ожидать, раздались неистовые овации стоя — одни из многих, которых удостоились Шкода и другие выступающие, выкрикивая лозунги в толпу.

Тема духовного подъема и возрождения вполне соответствовала евангелическому тону, который ощущался повсюду, чего я никак не ожидал. Практически каждый ключевой спикер напрямую апеллировал к христианскому характеру Америки и определял проект Движения чаепития как прямое проявление божественной воли.

«Это событие — Твое чудо [о Господи]», — провозгласил проповедник, поднявшийся на сцену в пятницу вечером, чтобы благословить пищу. — «Ибо мы знаем, что совершить содеянное было выше человеческих сил [организаторов]. Благодарим Тебя за то, что Ты использовал их, — и просим Тебя продолжать использовать их — и использовать нас в этой великой битве. [Да будут] эти торжества угодны пред очами Твоими, дабы в один прекрасный день мы вновь собрались вместе и отпраздновали то, что вернули себе нашу страну во имя Иисуса». Одна из заявленных докладчиц, пропустившая конференцию из-за болезни, прислала письмо, которое зачитали под оглушительные аплодисменты. В нем она утверждала, что ее недуг был предначертан свыше, поскольку Господь знал, что женщина, заменяющая ее на трибуне, окажется более убедительным оратором. Осанна воле Божьей также спонтанно звучала из зала. Во время выступления Рика Скарборо распространялся буклет под названием «Мандат на спасение Америки», в котором коалиция социальных консерваторов сформулировала программу из десяти пунктов, призванную «разорвать узы тирании». Первым пунктом значилось: «Признать центральную роль веры в Америке». После выступления Скарборо женщина средних лет поднялась со своего места и заявила: «Все хотят знать, почему мы здесь. А я отвечаю им: "Мы здесь ради R&R — возрождения и восстания (revival and revolt)". Если вы не христианин, не человек веры и принципов, вам не понять, что мы делаем!»

Для тех, кто пытается аккуратно классифицировать сторонников Движения чаепития с помощью традиционной политологической типологии, их странное сочетание радикального либертарианства и социального консерватизма кажется запутанным. С одной стороны, они с глубоким подозрением относятся к любым попыткам правительства перераспределять богатство и управлять экономикой США. С другой стороны, они требуют, чтобы это самое правительство жестко утверждало свое влияние в социальной сфере и перекраивало Америку по христианскому образу и подобию. Эти два направления движения связывает воедино не какая-то общая концепция государственного устройства, а глубокая ностальгия по прошлому Америки.

Здесь кроется и нечто более глубокое — то, что объясняет связь не только между Движением чаепития, евангелическим христианством и теориями заговора вокруг Барака Обамы, но и кажущееся странным сравнение Обамы с Иисусом Христом, сделанное Джозефом Фарахом.

На протяжении всей письменной истории человечества кризисы, конспирология и милленаризм, как правило, вспыхивали одновременно, следуя сценарию, впервые изложенному не менее 2500 лет назад в книге пророка Даниила. Норман Кон назвал этот сценарий «революционной эсхатологией». В своем классическом исследовании средневековой эсхатологии «В погоне за Тысячелетним царством» он так резюмировал основные элементы этого сюжета: «В мире господствует злая, деспотическая сила безграничной разрушительности — сила, которая к тому же представляется не просто человеческой, но демонической. Тирания этой силы будет становиться все более вопиющей, страдания ее жертв — все более невыносимыми, пока внезапно не пробьет час, когда святые Божьи смогут восстать и сокрушить ее. Тогда сами святые, избранный, святой народ, доселе стенавший под пятой угнетателя, в свою очередь унаследуют власть над всей землей».

Согласно этому нарративу, радикально настроенные активисты Движения чаепития — это самопровозглашенные Святые. Что же касается Барака Обамы, то он, возможно, и не является «деспотической силой безграничной разрушительности», но представляет собой едва ли менее ужасное зло.

Случай кризиса среднего возраста

Ричард Гейдж: Трусер экстраординарный

После того как в 2008 году я провёл несколько месяцев, наблюдая за мессианским пылом Трусеров в интернете, первые посещения их конференций в реальном мире принесли некоторое разочарование. Пропаганда Движения за истину об 11 сентября выглядит гладкой и впечатляющей, когда её транслируют в виде веб-видео, где запутанные аргументы упакованы в глянцевые мультимедийные эффекты, зловещий закадровый голос и запоминающийся саундтрек. Но стоит Трусерам переместиться в реальный общественный центр или академический лекторий, как лоск профессионализма смывается, а наружу проступает лежащая в основе нелепая конспирология.

Типичное мероприятие Движения за истину об 11 сентября включает около полудюжины докладчиков. Один или два местных организатора призывают присутствующих повышать осведомленность в обществе. Затем профессор гуманитарных наук или альтернативный журналист читает лекцию об американском государственном терроризме и неоимпериализме. За этим может последовать выступление докладчика, сосредоточенного на какой-нибудь слабо связанной нишевой теме — предвзятости СМИ, исламофобии или Израиле.

Эти спикеры срывают вежливые аплодисменты. Но они лишь разогревают толпу перед главным зрелищем: знаменитым мега-Трусером, специально прилетевшим для выступления. Это верховные жрецы Движения за истину об 11 сентября — мужчины (почти всегда мужчины), посвятившие свою жизнь проповеди этого «евангелия» перед паствой по всей Северной Америке.

В отличие от выступающих на разогреве, хедлайнер произносит свою речь полностью по памяти. Он выступал с этим докладом десятки — а возможно, и сотни — раз. Его презентация изобилует подробными ссылками на траектории самолётов и химические анализы. Из опыта хедлайнер знает, на какие кнопки нажимать, какие темы подчеркнуть, а каких избегать, когда сделать паузу для шутки. Когда приходит время вопросов и ответов, он ловко парирует возражения сомневающихся в зале (если таковые вообще остались). По окончании мероприятия фанаты толпятся вокруг него, чтобы продолжить дискуссию. На выходе они останавливаются, чтобы купить DVD-диск с его лекцией и поделиться Истиной с друзьями и близкими.

Из всех хедлайнеров-Трусеров, которых я видел, самым лучшим является Ричард Гейдж — лысеющий, мягкий в общении архитектор средних лет, который возглавляет калифорнийскую группу под названием «Архитекторы и инженеры за истину об 11 сентября». Я слышал выступления Гейджа трижды в трех разных городах. На каждом мероприятии реакция была восторженной. На лекции в Монреале в 2009 году толпа сидела заворожённая, пока он говорил три часа подряд — и это в вечер, когда «Монреаль Канадиенс» проводили матч плей-офф, не больше и не меньше. На его выступлении в Нью-Йорке несколько месяцев спустя зал разразился спонтанным скандированием: «Ри-чард! Ри-чард!» Краснея и улыбаясь во весь рот, словно прилежный переросший школьник, Гейдж выпалил: «Ваш энтузиазм меня просто с ног сшибает!»

Трусеры часто склонны к многословию: среднестатистический любитель может выйти на трибуну с пухлой стопкой распечаток из интернета и сумбурно перескакивать с одной подтемы на другую. Но только не Гейдж. В центре его внимания — и этот вопрос он скрупулёзно разбирает в презентации PowerPoint из шестисот слайдов, которую демонстрирует при первой возможности, — находится исключительно точная последовательность событий, приведших к обрушению зданий Всемирного торгового центра. По его словам, отказ от спекуляций вокруг атак на Пентагон и интриг администрации Буша имеет решающее значение для миссии «Архитекторов и инженеров за истину об 11 сентября». «Мы — профессиональные строители и технические специалисты, — говорит Гейдж своим слушателям. — Мы не конспирологи».

Благодаря своему академичному стилю, костюму и галстуку, Гейдж стал уникальной фигурой среди Трусеров: квазиреспектабельным медийным экспертом. В последние годы он появлялся в документальных фильмах ведущих СМИ и выступал в клубе «Коммонвелс». Некоторые местные телеканалы транслировали видеоверсию его презентации «Чертежи истины». Общественное телевидение Колорадо (KBDI-TV/12) даже показало её в 2009 году во время кампании по сбору средств.

Слайд-шоу Гейджа неизменно вызывает у зрителей эмоциональные вздохи и возгласы. В Монреале сидевшая позади меня пара выглядела особенно взволнованной. «Как эти убийцы могут спать по ночам после того, что они натворили?» — воскликнула женщина. (Она говорила вовсе не об «Аль-Каиде».) Даже моя спутница в тот вечер, консервативно настроенная шестидесятипятилетняя дама, казалась заворожённой, замолкая в те моменты, когда, как я ожидал, она должна была бы посмеиваться и закатывать глаза.

В одном из особенно эффектных фрагментов своего стандартного выступления Гейдж показывает кадры локальных пожаров, вспыхнувших на нижних этажах здания ВТЦ-7 за несколько часов до его обрушения. Несколько секунд спустя он демонстрирует кадры пекинского отеля Mandarin Oriental, который в 2009 году пережил колоссальный пожар, охвативший всё здание снизу доверху, но устоял. Это кинематографичное сопоставление опирается на самый сильный козырь Трусеров: даже многие архитекторы и инженеры-строители, никогда не слышавшие о Ричарде Гейдже, признают, что обрушение ВТЦ-7 — довольно типичной для 1980-х годов постройки, находившейся примерно на расстоянии футбольного поля от ВТЦ-1, — выглядело необычно.

Перед началом презентации в Монреале Гейдж устроил опрос среди собравшихся, чтобы узнать их взгляды. Пять человек, включая меня и мою спутницу, заявили, что верят в «официальную теорию» 11 сентября. Ещё десять сказали, что «не уверены». Все остальные — около двухсот человек — ответили, что, по их мнению, ВТЦ обрушился в результате «контролируемого сноса». Закончив выступление, Гейдж провёл повторный опрос. На этот раз, когда он спросил, сколько человек поддерживают «официальную версию», моя рука оказалась единственной поднятой в зале. Потрясённый, я бросил взгляд на сидевшую рядом спутницу.

Проведя три часа в одном зале с Ричардом Гейджем, она изменила своё мнение на «не уверена».

Несколько месяцев спустя, когда я встретился с Гейджем в «Старбаксе» в престижном спальном пригороде Лафайетт в Калифорнии, я не знал, чего ожидать. В окружении поклонников Гейдж приветлив и обезоруживающе мил. Но, как и многие фанатичные адепты, он может становиться эмоционально неуравновешенным, когда начинают прощупывать его убеждения. В какой-то момент нашей предварительной переписки по электронной почте он истолковал один из моих вопросов как «косвенную угрозу» своей жизни — и в ярости пригрозил отменить интервью.

Однако Гейдж пришёл спокойным и дружелюбным. Купив себе соевый латте, он два часа просидел со мной на скамейке у кафе, терпеливо описывая своё превращение из обычного коммерческого архитектора в евангелиста движения «Истина об 11 сентября».

По словам Гейджа, его жизнь изменилась в марте 2006 года. Сразу после обеда он ехал в машине на встречу по строительному проекту, пробираясь сквозь пробки. От скуки он включил радиостанцию KPFA 94.1 FM, существующую на пожертвования слушателей из Беркли, — «чтобы послушать, о чём там болтают коммунисты».

Как вспоминает Гейдж, до этого момента он был самым обычным архитектором-трудягой, примерным семьянином с женой и ребёнком, который всегда голосовал за республиканцев. «Я свято верил в Америку, — рассказывает он мне. — Я верил, что всё в порядке. Когда Колин Пауэлл представлял доказательства по Ираку в ООН [в марте 2003 года], я горячо его поддерживал. Я хотел, чтобы мы начали войну в Ираке. Хотел, чтобы нашли оружие массового уничтожения. Я полностью разделял этот курс. Я был идеальным воплощением внешней политики Джорджа Буша-младшего».

Но всё это должно было измениться.

Голос, который он услышал в эфире KPFA, принадлежал Дэвиду Рэю Гриффину, вышедшему на пенсию профессору Клэрмонтской школы теологии, который с тех пор стал штатным активистом движения за истину об 11 сентября. «Гриффин рассуждал логично и методично — почти по-дедушкински, — вспоминает Гейдж. — Он рассказывал о 118 спасателях [Всемирного торгового центра] — эта информация была обнародована только в 2005 году, — которые утверждали, что слышали взрывы и видели вспышки света, а также балки, с которых стекал расплавленный металл, и всё это прямо во время обрушения 80 тысяч тонн конструкционной стали. Это ударило по мне как обухом по голове. Почему я никогда ничего об этом не слышал? Я был потрясён. Мне пришлось съехать на обочину, чтобы переварить услышанное. Я понимал, что опоздаю на встречу. Но мне было всё равно».

Уже через несколько дней Гейдж проповедовал Истину всем, кто готов был слушать: семье, друзьям и даже коллегам-архитекторам из фирмы Akol & Yoshii в Уолнат-Крик. Он даже начал устанавливать стенды на собраниях Американского института архитекторов, где крутил видеозаписи обрушения зданий Всемирного торгового центра и предлагал скептически настроенным прохожим подписать петицию AE911Truth с требованием «по-настоящему независимого расследования» терактов 11 сентября. Насмешки и улюлюканье были обычным делом, вспоминает Гейдж, — но ему было всё равно.

В 2007 году Гейдж сократил рабочие часы на своей основной работе — проектировании торгового центра Summerlin Center Mall в Лас-Вегасе, — чтобы уделять больше времени активизму. Затем, в 2008 году, на фоне резкого падения рынка недвижимости проект обанкротился, и Гейдж внезапно остался без работы. Оглядываясь назад, он называет это скрытым благословением: «Зарабатывать деньги для крупных корпораций вроде General Growth приносило гораздо меньше удовлетворения, чем нести истину людям». С тех пор он стал профессиональным Трусером, как и Гриффин, выступая с проповедями об 11 сентября на различных мероприятиях по всей Северной Америке.

Гейдж и сам признаёт, что ему пришлось заплатить за это свою цену. Друзья, которые не разделяли его миссионерского пыла, постепенно отдалились. Как и жена, которой, по его словам, было трудно смириться с его «мрачным» видением мира. Сейчас Гейдж живёт один в домашнем офисе недалеко от Беркли, оплачивая счета скромными суммами, которые получает в виде пожертвований.

И всё же, когда Гейдж рассуждает об этом, он кажется на удивление жизнерадостным — почти эйфоричным, — словно бенедиктинский монах, радостно отрекшийся от материальных пут мирской жизни. Хотя он мало рассказывает о своей жизни до «Истины об 11 сентября», он явно помнит её как пустую и не приносившую удовлетворения.

«Я лучше умру, говоря правду, чем буду жить в полицейском государстве, почву для которого подготовили события 11 сентября, — говорит он мне напоследок, в финальном, слегка маниакальном порыве. — Я не могу допустить, чтобы мой сын или внуки спросили меня: „Что ты сделал, чтобы это остановить?“, а я ответил: „Я пытался поговорить с архитекторами, но они меня не слушали“».

«Я никогда не был счастливее. На самом деле, я чувствую себя благословенным. Это моя судьба, моя миссия. Я потерял карьеру. Я потерял брак. Я потерял дом. Но я работаю с патриотами, распространяя правду о том, что произошло с их страной. Чего ещё мне желать?»

Дэвид Солвей: возродившийся воин культурного фронта

Было уже 12 сентября 2001 года, когда Дэвид Солвей узнал, что самолёты врезались во Всемирный торговый центр и Пентагон. В то время шестидесятилетний канадский писатель, лауреат многих премий, находился на крошечном, живописном греческом острове Тилос (население которого составляет всего 350 человек), где дописывал поэтический сборник и наблюдал, как местные птицы кружат над великолепными морскими пейзажами.

На следующий день он зашёл позавтракать в одну из портовых кафеней острова и поднял глаза на мерцающий экран телевизора, транслировавший кадры терактов. В одно мгновение он стал другим человеком: «Остаток дня я бесцельно бродил по острову, чувствуя, что мир изменился безвозвратно, что больше нет тихих гаваней безопасности и покоя, нет больше тех „греческих островов“, где можно было наслаждаться временем вне времени, — вспоминал он позже. — Я подверг себя, возможно, впервые в жизни, своего рода картезианскому допросу — беспощадной ревизии ценностей и убеждений, которые раньше принимал как непреложную истину».

До этого момента политические взгляды Солвея послушно следовали левацким штампам, ожидаемым от человека, зарабатывающего на жизнь поэзией. Он был настроен антиамерикански, антиизраильски и антиглобалистски. Он с одобрением читал Хомского, яростно ругал Джорджа Буша-младшего, выражал солидарность с палестинцами, курил травку, ходил на демонстрации, жил на государственные гранты. В молодости он даже провёл некоторое время в Беркли рядом с Марио Савио во время «Движения за свободу слова».

Шли недели, и кадры разрушения Всемирного торгового центра снова и снова всплывали в сознании Солвея. Постепенно он убедился в том, что его левое прошлое каким-то образом сделало его соучастником трагедии 11 сентября. Он чувствовал стыд, вину и собственное бессилие — всепоглощающие чувства, которые, по его словам, «потрясли меня до самого основания».

Вернувшись в Канаду, Солвей уволился с работы преподавателя колледжа, забросил поэзию и начал писать манифесты против терроризма. Стали копиться долги по ипотеке. Давние друзья-литераторы начали отдаляться, отторгнутые фанатичной одержимостью бывшего левака. Но Солвею было всё равно. «Я не потерплю отступничества — даже от собственной жены, — признался он мне, пока его супруга бесшумно сновала туда-сюда между кухней и гостиной, подавая нам кофе. — Я бы не смирился с тем, чтобы она жила во лжи, отказываясь докопаться до истины. Если ты не способен на это, ты мне не друг».

Неизбежно поиски истины привели Солвея в интернет. Изучая правые сайты и углубившись в исламское богословие, Солвей пришёл к убеждению, что враг, противостоящий западной цивилизации, — это не просто «Аль-Каида», а сам ислам. В нашем интервью он назвал Коран «руководством по ведению войны», а пророка Мухаммеда — «мастером ненависти».

Что ещё хуже, у исламистов есть свой человек внутри — не кто иной, как президент Соединённых Штатов. За последние несколько лет, как рассказывает мне Солвей, он собрал целый «платяной шкаф» информации о Бараке Обаме, и вся она указывает на грядущий «всемирный катаклизм».

«Я боюсь Обаму сильнее, чем Махмуда Ахмадинежада, — говорит он. — Именно Обама позволит Ирану получить ядерное оружие. Тот же инстинкт заставляет его кланяться саудитам и жать руку Уго Чавесу. Его образ мыслей — крайне левый, он яро настроен против Израиля. Нельзя двадцать лет слушать Иеремию Райта и не быть антисемитом. Да и вообще, знаем ли мы, где он родился? Он даже не опубликовал свою ведомость успеваемости из колледжа Оксидентал [в Калифорнии]. Пока не доказано обратное, я убежден: он не раскрывает эти документы только потому, что в них зафиксирован его статус иностранного студента».

«Я до сих пор не видел факсимиле его подлинного свидетельства о рождении, несмотря на усердные поиски в течение почти двух лет, и, по правде говоря, никто другой его тоже не видел, — говорит он мне. — Опять же, о его существовании известно лишь по слухам — со слов гавайского чиновника, Роберта Гиббса и самого Обамы, а также по краткой форме свидетельства о рождении без конкретной информации, что на самом деле не считается. Делайте выводы сами... Мы почти ничего не знаем о непостижимом прошлом этого человека, его академические документы засекречены, финансовые отчеты времен его сенаторства отсутствуют, и даже его дипломная работа в Колумбийском университете бесследно исчезла... Глубоко внутри мы все понимаем, что здесь что-то ужасно неправильно, но слишком боимся навлечь на себя насмешки и порицание или оказаться в одном ряду с конспирологами и прослыть сумасшедшими, поэтому переключаем внимание на другие проблемы и вопросы, связанные с этим самым катастрофическим из президентов, что вполне естественно, ведь их так много. Сам я точно не знаю, является ли Обама „гражданином США по рождению“ или нет, но у меня есть сильные подозрения, которые еще предстоит развеять. И я не боюсь писать о своих сомнениях или озвучивать их».

В наши дни Солвей проводит время перед компьютером, обмениваясь информацией об Обаме с Бертерами и сочиняя новые эссе об исламистской угрозе. Когда-то он был поэтом, чье имя знали лишь несколько тысяч интеллектуалов, а теперь его статьи набирают десятки тысяч просмотров на таких сайтах, как FrontPage Magazine и Pajamas Media. Хотя большая часть его текстов состоит из шаблонной антиисламистской полемики, порой он выдает по-настоящему глубокие мысли, выдающие его глубокие познания в литературной культуре. Вот, например, этот перл из статьи на FrontPage, объясняющий, почему левых тянет на союз с исламистами: «Красноречивый имам, джихадист [и] даже палестинский боевик — лишь новейшие воплощения антропологического романа [Запада] с „чистым первобытным человеком“, который избавляет нас от наших собственных усложнившихся путей развития и блеклых систем верований. Новый абориген — современное олицетворение Благородного Дикаря, изобретенного эпохой европейских открытий, — выступает противовесом нашей собственной подавленной и терзаемой чувством вины цивилизации. Враг, вызывающий у нас сочувствие, становится героизирующей проекцией нашей нечистой совести. Поскольку он обладает тем, чего нам не хватает и чего мы желаем, мы готовы жить в состоянии противоречия и спешим прощать ему зверства. Вот почему феминистки закрывают глаза на чудовищный обычай инфибуляции».

Когда Солвей перечисляет многочисленные уголки мира, откуда ему приходят восторженные письма от поклонников, его тон становится оживленным, триумфальным. Единственное, о чем он сожалеет, по его словам, — это то, что он потратил столько лет, прежде чем прозреть и увидеть истину: «Я всю жизнь был поэтом. Мое первое стихотворение опубликовали, когда мне было двенадцать. Это все, кем я когда-либо хотел быть. Но теперь все изменилось. Как писал Оден, „Поэзия ничего не меняет“».

Наследие дьявола

Не считая христианских проповедников конца света, для которых конспирология и Священное Писание зачастую суть одно и то же, лишь немногие из встреченных мною сторонников теории заговора являются традиционными, строго соблюдающими обряды прихожанами основных христианских конфессий. В полном соответствии со своим глубоким скептицизмом по отношению к любым традиционным институтам, требующим повиновения масс, большинство неевангелических конспирологов склонны примыкать к диссидентским течениям на обочине американской религиозной жизни. Ричард Гейдж, например, активно поддерживал движение «Единство» (Unity), пропагандирующее концепции нью-эйджа вроде жизненной силы и духовного исцеления. Стивен Джонс, знаменитый Трусер, ставший первопроходцем мифа о том, что башни Всемирного торгового центра были обрушены с помощью термита, — мормон, написавший статью «Узрите руки мои», где он представляет мешанину из свидетельств эпохи майя, призванную доказать, что Иисус Христос когда-то посещал Америку. Роберт Боуман, бывший военный, который в 1970-х годах руководил первыми пентагоновскими разработками противоракетной обороны в рамках программы «Звездных войн», объявляет себя «епископом-покровителем Общества Блаженного Иоанна XXIII» — отстаивающего права геев, феминистского, пацифистского маргинального «доконстантиновского» ответвления католицизма.

Но это инакомыслие не имеет значения: мифология Сатаны и Конца времен встроена в самую структуру иудео-христианской цивилизации так глубоко, что ее влияние стало всеобщим — даже в отношении подчеркнуто светских идеологий. Маркс мог сколько угодно объявлять религию «опиумом для народа». Но, как уже отмечалось ранее, его теория классовой борьбы — согласно которой последний акт истории разыграется в манихейском противостоянии между добродетельным пролетариатом и его злобными капиталистическими повелителями — была бы вполне узнаваема древними пророками. (Показательно, что первый автор, употребивший термин «коммунизм», французский социалист-утопист Этьен Кабе, черпал вдохновение в христианстве.) В сознании многих секуляристов государство давно заменило Бога в роли всемогущего защитника. И когда этот светский бог терпит эпическое фиаско — когда средь бела дня убивают президента или стирают в порошок сердце Манхэттена, — его паства принимается искать Люциферов и христоубийц.

В их манихейские нарративы неявно вплетена идея о том, что простые граждане должны выбрать сторону в грядущем конфликте — и что завтра, когда настанет Судный день, наши судьбы будут определяться тем выбором, который мы делаем сегодня. Публично принимая такую диссидентскую идеологию, как движение «9/11 Truth», конспиролог не просто заявляет о своих взглядах на конкретную проблему. На более глубоком, духовном уровне он позиционирует себя как праведника, стоящего особняком от царящей вокруг гнили. Футболки, баннеры и наклейки на бамперы с символикой «9/11 Truth», продающиеся на мероприятиях Трусеров, служат современным аналогом мазков крови агнца, который иудеи наносили на косяки своих дверей, чтобы Ангел Смерти обошел их дома стороной, явившегося покарать первенцев египетских.

Подобно новообращенным, которые внезапно видят свет Христов, удивительно много Трусеров говорили мне, что они «просто знали», что теракты 11 сентября были подстроены изнутри, в ту самую секунду, когда увидели обрушение башен, — хотя и признают, что поначалу не могли указать ни на какие внешние признаки злого умысла. Во многих случаях Трусеры даже сами того не замечая перенимают язык прозелитизма и религиозного возрождения «рожденных свыше». Например, в своей краткой биографии Кен Дженкинс, один из лидеров движения «9/11 Truth» в районе залива Сан-Франциско, заявляет, что он «завершил свое пробуждение навстречу истине об 11 сентября к ноябрю 2001 года». Подпись в его электронной почте содержит смутно мессианскую фразу (адаптированную из не связанной с этой темой речи Барака Обамы 2008 года): «Мы — те, кого мы ждали. „9/11 Truth“ — это дело, которого мы ждали».

Учитывая психологическую роль конспирологии как формы эрзац-религиозности, вовсе не случайно, что некоторые из наиболее коммерчески успешных авторов теорий заговора конца двадцатого века вплели неприятие традиционного христианства прямо в свои сюжеты. Получившиеся в результате труды — из которых «Код да Винчи» Дэна Брауна почерпнул свое многомиллионное вдохновение — предлагают весь привычный набор навеянных «Протоколами» историй о зловещих людях в прокуренных кабинетах плюс еще одно заманчивое лакомство: обещание открыть истинное, сокрытое послание Иисуса, как только эти патриархи будут повержены.

Из множества псевдоисторических книг, следовавших этой формуле на протяжении многих лет, наиболее влиятельной стала «Священная кровь и Священный Грааль» Майкла Бейджента, Ричарда Ли и Генри Линкольна. Она становилась сенсацией не единожды, а дважды: сначала сразу после публикации в 1982 году, а затем два десятилетия спустя — примерно тогда, когда авторы подали в суд на Брауна, обвинив его в плагиате их теории.

Согласно амбициозной исторической реконструкции авторов, земной род Иисуса Христа не пресекся на кресте. Напротив, его жена, Мария Магдалина, увезла эту кровную линию во Францию, где она в конечном итоге породнилась с франкской королевской династией, дав начало Меровингам. Авторы также описывают существование ультраэлитного, сверхвлиятельного и ультратайного общества — Приората Сиона, — которое вскоре должно явить миру истину об уцелевших потомках Иисуса. Это приведет к своего рода божественной реставрации Меровингов, которая объединит большую часть Европы в «панъевропейскую конфедерацию, собранную в современную империю под властью династии, происходящей от Иисуса».

И все же эти правители не будут теократами средневекового толка. Истинная христианская вера — как известно читателям «Кода да Винчи» — якобы не имеет ничего общего с той патриархальной, искусственной верой, которую вписали в Новый Завет иерархи церкви четвертого века. Напротив, это гуманное, феминизированное вероучение, смутно пропитанное наставлениями «миссис Христос» и древними, мягкими догматами языческих Богинь-Матерей.

По мере того как авторы «Священной крови и Священного Грааля» ведут свое повествование от Лангедока к храму Соломона, а оттуда — к Парижу и другим центрам европейской власти, книга вбирает в себя всю мыслимую конспирологическую эзотерику, какую только можно вообразить: от тамплиеров (коллективного Зелига конспирологов старой школы) и Святого Грааля до «таинственных розенкрейцеров» и «Протоколов сионских мудрецов». И все это густо сдобрено анаграммами из воскресных газет, письмами конспирологов, с которыми подружились авторы, и собственными библиотечными мелодрамами создателей книги.

Как и в любой популярной теории заговора, здесь есть жадный и кровожадный суперзлодей, который не остановится ни перед чем, чтобы защитить свою незаконную власть. (Это, разумеется, Ватикан.) Также в книге присутствует утраченная утопия — та самая, которая могла бы уже осуществиться, если бы правда о меровингской династической линии Иисуса не была скрыта в то время, когда крестоносцы взяли Иерусалим в 1099 году: «Утвердившись на престоле Иерусалимского королевства... [меровингский] король Иерусалима получил бы тогда превосходство над всеми монархами Европы, а иерусалимский патриарх вытеснил бы Папу Римского. Вытеснив Рим, Иерусалим стал бы тогда истинной столицей христианского мира, а возможно, и гораздо большего, чем просто христианский мир. Ибо, если бы Иисус был признан смертным пророком, царем-священником и законным правителем из рода Давида, он вполне мог бы стать приемлемой фигурой как для мусульман, так и для иудеев. Будучи королем Иерусалима, его прямой потомок смог бы тогда претворить в жизнь один из главных принципов деятельности тамплиеров — примирение христианства с иудаизмом и исламом». (Оказывается, у Приората Сиона был еще один шанс восстановить династию Меровингов семь веков спустя, утверждают авторы. Но их надежды были разрушены — как вы уже догадались — Великой французской революцией. Plus ça change.)

Это дает пищу для размышлений тем, кто задается вопросом, как «Код да Винчи» мог стать таким блокбастером, вопреки своему надуманному сюжету и топорному слогу: поместив шпионские страсти в стиле «плаща и кинжала» и диссидентскую религиозность под одну обложку, Дэн Браун — как и авторы, на которых он опирался, — наткнулся на (простите за каламбур) Святой Грааль конспирологии. С точки зрения христианского читателя, самое притягательное здесь то, что обретение земной утопии даже не требует смены веры или ухода в ашрам.

В годы учебы на юридическом факультете в середине 1990-х я проводил много времени на шоссе Восточного побережья, курсируя между Йельским кампусом в Нью-Хейвене (штат Коннектикут), родительским домом в Монреале и местами летней практики в юридических фирмах Вашингтона, Нью-Йорка и Питтсбурга. Во время этих ночных поездок я крутил ручку настройки AM-диапазона, пытаясь как-то развлечься.

Моей любимой радиостанцией была WFAN — популярная чисто спортивная радиостанция, вещавшая на все северо-восточные штаты из своих студий в Астории (Нью-Йорк). «Фан», как ее широко называют, освещает все основные американские виды спорта. Но подавляющее внимание уделяется командам «Джайентс», «Джетс», «Янкиз», «Метс», «Никс» и «Рейнджерс», с изрядной долей «Айлендерс», «Нетс», «Девилз» и студенческого спорта, когда того требуют обстоятельства. Слушать «Фан» было все равно что общаться с другом, страдающим биполярным расстройством: когда нью-йоркская команда побеждала, настроение звонивших в эфир было эйфорическим. Если же они проигрывали, коллективное состояние слушателей варьировалось от уныния до апоплексического бешенства.

Приехав из Монреаля, где хоккей — это светская религия, я привык к культуре одержимых спортивных болельщиков. Но у нью-йоркского варианта был иной тон. Для завсегдатаев, звонивших на WFAN, поражение никогда нельзя было списать на банальность вроде того, что соперник просто лучше играл. Всегда находился козел отпущения — тренер, судья, руководство лиги или недорабатывающая обленившаяся звезда. Ненависть, изливавшаяся на этих персонажей, напоминала коммунистические ритуалы публичного порицания сталинской эпохи. Хотя боление за родную команду считается истинно американским занятием, в этих радиотирадах чувствовалось что-то безумное. За гладкой болтовней ведущих и записанными студийными эффектами мне виделась своего рода кипящая, племенная ярость из-за несправедливости мира, в котором Патрик Юинг оказался неспособен принести «Никс» чемпионский титул НБА.

Блуждая по радиоволнам, я обнаружил, что мотивы обиды и возмущения звучали постоянно и от них никуда было не деться. Доктор Лора Шлессингер — которая в середине 1990-х, казалось, не сходила с эфира в любое время суток, — безапелляционно вещала о вреде беспорядочных половых связей, гей-лобби, бесхарактерных родителях и подружках-тряпках. Евангельские радиостанции несли «Благую весть» учения Иисуса, но тут же гневно обличали порочность современной Америки и призывали набожных слушателей готовиться к грядущему апокалиптическому противостоянию с силами Антихриста. Глубокой ночью можно было услышать целые передачи, посвященные светским теориям заговора — НЛО, причудливым медицинским экспериментам, летающим автомобилям.

А затем на сцену выходил король радиоэфира Раш Лимбо — бывший диск-жокей из Сакраменто, превратившийся в конце 1980-х в настоящую стихийную силу радиовещания. Как и у проповедников, его тон был внешне бодрым, но посыл оставался серьезным. «Либерализм — это бич, — заявил он в интервью 1993 года, резюмируя свое мировоззрение. — Он разрушает человеческий дух. Он разрушает процветание. Он навязывает всем уравниловку». Я поймал себя на том, что заворожен его стилем, который направлял всю ту популистскую ярость, что я слышал на WFAN, в столь же трайбализированный мир американской политики.

Как утверждал Брайан Андерсон в своей книге 2005 года «Консерваторы Южного парка»: «Бунт против либеральной предвзятости СМИ», популистское движение разговорного AM-радио, крестным отцом которого стал Лимбо, изменило лицо американской политики. Помимо прочих достижений, оно похоронило реформу здравоохранения Хиллари Клинтон, привело республиканцев к доминированию в обеих палатах Конгресса в 1994 году и (что самое важное) убедило десятки миллионов американцев в том, что новости, которые они читают и видят в ведущих СМИ, отравлены либеральной предвзятостью. Более того, Лимбо доносил свои идеи с уверенным, развлекательным и самоироничным задором, который резко отличался от традиционных сетевых выпусков новостей. Тот факт, что это было массовое явление — бесконечно далекое от несколько высокомерного, элитарного мира общественного радио NPR, — сам по себе служил главным козырем бренда Лимбо: многие его слушатели чувствовали себя новобранцами новоиспеченного идеологического легиона (очень похожий на современное «Движение чаепития»), который заставит Вашингтон услышать свой коллективный голос. В 1996 году этот легион стал ядром аудитории совершенно нового, открыто и бескомпромиссно выражавшего свою позицию телеканала под названием FOX News.

Но то, что дало старт карьере Лимбо, не было реакцией на какие-то конкретные события в американской политике или культуре. (Он запустил свое общенациональное шоу в 1988 году, когда республиканцы все еще контролировали Белый дом, а Билл Клинтон еще оставался губернатором Арканзаса.) Причина была куда прозаичнее: реформа правил вещания, которые затыкали рот американским радиоведущим с 1949 года.

Прежней политикой была «Доктрина справедливости» Федеральной комиссии по связи (FCC) — правило, требовавшее от вещателей предоставлять равное эфирное время обеим сторонам обсуждаемого вопроса. В теории это правило означало, что если радиоведущий выступал, скажем, за контроль над оружием, его станция была обязана предоставить эфир Национальной стрелковой ассоциации (NRA) для опровержения. На практике большинство владельцев станций просто полностью избегали политических разговоров. Но в 1987 году Деннис Патрик, назначенный Рональдом Рейганом на пост председателя FCC, отменил эту доктрину, что вызвало мгновенный бум политических программ.

Когда Лимбо в 1988 году начал вещание на всю страну, американцы все еще считали политические разговоры занудным делом, которым заправляли инсайдеры вашингтонской Кольцевой дороги и эксперты в галстуках-бабочках, — чем-то таким, что приходилось безропотно терпеть по воскресеньям перед футболом. Но Лимбо был шоуменом, щедро сдабривавшим свою риторику сатирой. «Приветствую вас, консерваторы на наших плодородных равнинах, — гласило его коронное вступление. — С вами Раш Лимбо, самый опасный человек в Америке, обладатель самого большого гипоталамуса в Северной Америке, служащий человечеству просто тем, что открывает рот; человек, которому суждено получить собственное крыло в Музее телерадиовещания, выполняющий всё безупречно и без единой помарки, ведущий это шоу с половиной мозга, связанной за спиной, — просто чтобы всё было честно, ведь мой талант взят взаймы у... Бога. Раш Лимбо. Человек. Легенда. Образ жизни».

До 1980-х годов главной трибуной консервативного движения были информационные бюллетени аналитических центров и заумные журналы вроде National Review. Но эти издания не были рассчитаны на простого человека: тираж National Review достиг своего пика в 1994 году на отметке в 270 тысяч экземпляров, что составляло примерно одну пятидесятую от числа еженедельных слушателей Лимбо. С ростом популярности консервативного разговорного радио, а затем и канала FOX, Уильям Бакли, Джордж Уилл и другие представители старой патрицианской гвардии консерваторов внезапно оказались не у дел.

Но даже после отмены регулирования сама структура средств массовой информации по-прежнему представляла проблему для истинных сторонников теории заговора: радиостанции и кабельные каналы, ничуть не меньше газет и журналов, в большинстве своем оставались под контролем крупных, нацеленных на прибыль и избегающих риска корпораций. И во всех них — включая шоу Лимбо — сохранялась иерархия продюсеров и редакторов-«привратников», строго отсеивающих материал.

Исторически эти факторы никогда не приводили к полному исключению конспирологии из массмедиа (в чем легко убедиться, покрутив глубокой ночью ручку настройки AM-радио). Но они, как правило, загоняли её в рамки тем, которые были политически популярны или хотя бы терпимы обществом в целом, — таких как антимасонство в XIX веке, расизм и антисемитизм в десятилетия перед Второй мировой войной и антикоммунизм в 1950-х годах. Во всех остальных случаях конспирологи были вытеснены на сомнительные задворки медиарынка: в порножурналы, листовки-памфлеты, лекции в церковных подвалах, ночной радиоэфир и местное общественное телевидение.

Интернет в одночасье разрушил все эти коммуникационные барьеры, поэтому он сразу же стал главным пристанищем практически для каждой существующей конспирологической субкультуры, включая джихадизм. (Единственное исключение — саентология, которая продолжает продвигаться преимущественно через щедро финансируемые реальные городские центры, да и то лишь потому, что её руководящий орган функционирует как коммерческое предприятие и жестко преследует за нарушение авторских прав на тексты движения.) Общение в Сети обходится дешево, оно глобально, мгновенно и свободно от цензуры. А потому оно идеально подходит для лишенных финансирования и рассеянных по миру активистов, стремящихся распространять свои диссидентские идеи.

Что не менее важно, Интернет подпитывает пыл конспиролога, даруя ему чувство общности. В современную эпоху конспирология во многих аспектах тесно переплелась с социальными сетями: активисты постоянно оставляют комментарии в блогах и на страницах в Facebook друг у друга, пересылают друг другу ссылки и наводки и даже берут друг у друга интервью в интернет-радиошоу. И хотя часть этого общения сводится к обмену содержательной информацией, оно также представляет собой процесс взаимного поощрения и эмоциональной поддержки.

По мере того как этот положительный социальный отклик начинает вызывать зависимость, сеть потворствующих конспирологу единомышленников разрастается — часто до такой степени, что полностью вытесняет не разделяющих его веру друзей. Этот процесс напоминает формирование электронного кокона, который окутывает конспиролога кругом созависимых людей. Окруженный группой понимающих единомышленников, он постепенно поддается иллюзии, будто его движение набрало критическую массу, а его посты в блогах и онлайн-петиции читают в коридорах власти.

Отношение современного сетевого конспиролога к традиционным СМИ весьма противоречиво. С одной стороны, он позиционирует себя как футуриста, победоносно списывающего печатную прессу и вечерние новости в утиль как пережиток ушедшей доинтернетной эпохи. А потому на любую критику своего движения со стороны ведущих СМИ он реагирует рефлекторным стремлением «убить вестника». Всякий раз, когда крупная газета или журнал сокращает штат или объявляет о банкротстве, конспирологические сайты неизбежно взрываются приступами злорадства, преподнося эту новость как доказательство того, что старая вертикальная, элитарная модель журналистики уступает место грандиозной коммуникационной революции, во главе которой, по их собственным заверениям, стоят они сами. Цитируя Трусера Кевина Барретта: «Необходимо, чтобы фольклористы и другие специалисты в области гуманитарных наук задумались о том, как среда цифровой народной коммуникации по принципу „многие ко многим“ свергает старые медиа, работавшие по принципу „один ко многим“ и служившие созданным элитой инструментом социального контроля, который всё сильнее доминировал на этой планете на протяжении последних пяти тысяч лет. Изучать Движение за истину об 11 сентября — значит изучать то, что в итоге может оказаться авангардом самых значительных социально-структурных изменений в истории человечества».

И все же, вопреки подобным утопическим представлениям, большинство конспирологов понимают, что ненавистные «мейнстримные СМИ» по-прежнему остаются влиятельными игроками на рынке идей. И их до безумия злит, что CNN и New York Times упорно игнорируют их «открытия» касательно 11 сентября и других операций под ложным флагом. На мероприятиях Трусеров, где кто-нибудь у микрофона публично разоблачал во мне журналиста-наблюдателя (что происходило регулярно после того, как я опубликовал в National Post несколько колонок о своем интересе к теориям заговора), я замечал смесь противоречивых реакций. С одной стороны, мне аплодировали за «мужество» нарушить табу мейнстримных СМИ и лично соприкоснуться с Истиной. С другой стороны, ко мне относились как к мишени из плоти и крови, на которую Трусеры могли излить свою сектантскую, накопившуюся злобу против моей индустрии. Нередко разгневанные активисты читали мне нотации о том, что другие журналисты писали об их деятельности, — как будто я нес какую-то цеховую ответственность за грехи моих коллег из мейнстримных СМИ.

Среди антирасистов

Те, кто искренне посвящает себя народу, должны постоянно подвергать себя самоанализу... Обращение к народу требует глубокого перерождения. Те, кто проходит через него, должны принять новую форму существования; они больше не могут оставаться прежними. Только через товарищеские отношения с угнетенными обращенные могут понять их характерный образ жизни и поведение, которые в самые разные моменты отражают структуру господства.

— Паулу Фрейре, «Педагогика угнетенных»

Сэнди, Джим и Карен работают в общественном центре в centralной части города, где помогают малообеспеченным жителям подавать заявления на аренду жилья. У Сэнди нехорошее предчувствие насчет Джима: она замечает, что, когда приходят чернокожие клиенты, он старается отходить вглубь офиса. Сэнди подозревает расизм. (Она и Джим оба белые). С другой стороны, она также замечает, что Джим, похоже, отлично ладит с чернокожей Карен. Шли недели, и Сэнди чувствовала себя все более неловко в этой ситуации. Но она не знала точно, как ей поступить. Контрольный вопрос: что должна сделать Сэнди?

Если вы ответили, что первым шагом Сэнди должен быть разговор с Карен, чтобы спросить, какие чувства вызывает у неё поведение Джима, то вы, судя по всему, лучший антирасист, чем я: именно этот вариант (как бы то ни было) предпочла ведущая моего семинара «Размышления о „белизне“ и практика антирасизма» — вечернего курса из четырех занятий для общественных активистов, проходившего в начале 2010 года в Торонтском женском книжном магазине.

Мой собственный ответ, озвученный перед всей группой, заключался в том, что Сэнди следует деликатно поговорить с Джимом наедине и объяснить ему, как другие сотрудники офиса могут воспринимать его действия. Или, возможно, стоит попросить руководителя общественного центра провести общий инструктаж о необходимости относиться к клиентам непредвзято, без оглядки на цвет кожи, не переходя на личности.

Проблема моего подхода, как указала ведущая, заключалась в том, что я в первую очередь заботился о чувствах своего белого собрата, Джима. Я не относился к Карен как к «полноценному человеку», у которого могут быть мысли и чувства, расходящиеся с ее внешне дружелюбным поведением на работе.

Более того, я оказался виновен в «демократическом расизме» — явлении, при котором мы применяем якобы расово-нейтральные принципы, такие как «надлежащая правовая процедура», постоянно требуя четких «доказательств» проступка вместо того, чтобы сразу бороться с очевидными проявлениями расизма. «Кажется, мы вечно ищем дополнительные доказательства, — сказала ведущая, энергичная левая активистка лет тридцати по имени Шейла Уилмот, которая ведет этот курс уже несколько лет. — Когда дело касается расизма, нужно доверять своему чутью».

Меня подмывало высказаться на этот счет. Расизм — это либо серьезное обвинение, либо нет. И если серьезное, в чем никто в этой комнате явно не сомневался, то им нельзя разбрасываться направо и налево, не давая обвиняемому возможности объяснить свои действия. Но я промолчал и лишь кивал вместе со всеми. Я пришел на это занятие не для того, чтобы навязывать людям свой демократический расизм, а чтобы понаблюдать.

Большинство из остальных тринадцати студентов относились к типу аспирантов лет двадцати с небольшим — они были слишком молоды, чтобы помнить конец 1980-х и начало 1990-х годов, когда политкорректность только пускала корни в университетских кампусах. Жаргон, который я услышал в Женском книжном магазине, вернул меня в ту эпоху — пусть и с некоторыми странными вариациями. Например, в антирасистском лексиконе понятие «союзничество» (allyship) сменило «солидарность», когда речь идет о межрасовом партнерстве активистов. Еще я услышал, как одна студентка заявила, что отвергает термин «гендерно-нейтральный» как сексистский, предпочитая вместо него «гендерно-флюидный». Более того, человек не «обладал» гендером или сексуальной ориентацией. Ключевым словом здесь было «перформировать» — например: «Салли перформирует свою квирность в очень феминном ключе».

Марксистский жаргон Уилмот времен холодной войны только усиливал эту атмосферу интеллектуального ретро. Как и практически все в группе, она принимала как должное, что расизм является порождением капитализма и что борьба с одним из них неизбежно означает борьбу с другим. В какой-то момент она попросила нас разобрать конкретную ситуацию с участием некой «Сесилии», общественной активистки, которая несла в своем районе позитивный посыл терпимости и взаимного уважения. Подход Сесилии был неполным, сообщила нам ведущая, поскольку она упустила из виду мысль о том, что «классизм — это форма угнетения». Реальная проблема, с которой сталкиваются видимые меньшинства в нашем капиталистическом обществе, заключается не в отсутствии взаимопонимания, а «в фундаментально несправедливом характере наемного труда».

Центральной темой курса было то, что этот тандем капитализма и расизма породило культ «белых привилегий», пронизывающий все аспекты нашей жизни. «Канада — страна белого превосходства, поэтому я исхожу из того, что я расист», — обыденным тоном заявил один из студентов во время нашей первой встречи. «Дело не в том, чтобы не быть расистом. Потому что я знаю, что я расист. Дело в том, чтобы становиться менее расистом». При этих словах одна из женщин обратилась к группе: «Терпеть не могу, когда люди говорят мне, что они не замечают цвета кожи. Это самый неприкрытый вид расизма. Когда люди говорят: "Я не вижу твоей расы", я знаю, что это ложь. Игнорировать расу — значит быть еще большим расистом, чем признавать её. Я называю это неорасизмом».

Все студенты были белыми (по крайней мере, на мой взгляд), и большинство из них говорили, что пришли сюда, чтобы интегрировать антирасизм в свою активистскую деятельность и работу с местным сообществом. Значительная часть курса состояла в том, что они облегчали душу, изливая свое чувство расовой вины. Ведущая задала тон, описав случай, когда она поучала младшего темнокожего коллегу по поводу его работы. «Когда я поняла, что делаю, я подошла к нему позже и извинилась», — рассказала она группе. — «Я сказала ему: "Мне так жаль! Я сейчас вываливаю на тебя столько белизны".»

Другая женщина, активистка, специализирующаяся на медиаискусстве, взяла слово, чтобы описать свои терзания, когда друг попросил её выступить с презентацией перед группой темнокожих студентов — мероприятие, которое превратило бы её белые привилегии в публичное зрелище. «Должна ли я согласиться? Или это моя обязанность — сказать нет?» — говорила она, в самом буквальном смысле заламывая руки от тревоги. — «Но тогда он может сказать: "Я хочу, чтобы это сделала именно ты — потому что у тебя особый подход..."»

«Но стоп! Может быть, причина того, что у меня есть этот особый подход, кроется в том, что меня воспитали с мыслью, будто я могу его иметь, что у меня есть способности, что я могу получать образование определенным образом? Все эти мысли крутятся у меня в голове, на сердце тяжело, и я толком не знаю, как реагировать. С другой стороны, я также признаю, что человек, который меня просит, обладает субъектностью, позволяющей решить, что я подходящая кандидатура... поэтому я говорю да! ...Но потом я всё равно думаю: "Не знаю, правильно ли я поступила". Я до сих пор постоянно мучаюсь этим...»

Особенно показательный момент наступил, когда кто-то поднял тему филиппинских нянь, которые иммигрируют в Канаду по спонсируемым государством программам по уходу. Ведущая заявила группе, что эта практика по своей сути является «сверхэксплуататорской» (марксистский термин, который, согласно Википедии, означает «эксплуатацию, выходящую за рамки нормальных стандартов эксплуатации, преобладающих в капиталистическом обществе»). Она также обратила наше внимание на статью из списка литературы к текущей неделе — «Чернокожие женщины и труд», в которой канадская писательница Дионн Брэнд утверждает, что циничные работодатели используют такие призывы, как «Ты же знаешь, что ты часть нашей семьи», чтобы эмоционально шантажировать нянь, домработниц и сиделок, принуждая их к продолжению абьюзивных трудовых отношений.

Одна из общественных активисток — назовем ее Келли — извиняющимся тоном вставила свое слово. Хотя она была полностью согласна с общим посылом статьи Брэнд, она не могла не признаться, что в её собственной семье работала филиппинская няня, которая действительно казалась «частью семьи». Келли была девочкой с цветами на свадьбе этой няни и близко подружилась с её собственными детьми, которые провели большую часть жизни в доме Келли.

Это короткое искреннее выступление — один из редких случаев, когда кто-то действительно вышел за рамки догм антирасизма и рассказал историю живым, человеческим языком — вызвало в группе волну неловкости. Одна женщина предположила, что у няни выработался «копинг-механизм», помогающий ей справляться со своим подчиненным положением. Это привело к дискуссии о том, что мы должны признавать «субъектность» няни — популярное модное словечко, означающее, что представителей меньшинств нельзя рассматривать как пассивных жертв. Ведущая слушала внимательно, но не смогла предложить ничего большего, кроме замечания, что этот пример демонстрирует «противоречивость» антирасистских исследований. Мы двинулись дальше, а Келли так и осталась сидеть с несколько растерянным видом. Мне было искренне жаль её.

На самом деле я сочувствовал практически всем в этой группе. Подобно убежденным коммунистам, кающимся в своих контрреволюционных мыслепреступлениях на советском рабочем совете, или набожным католикам на коленях в исповедальне, они были поглощены своим грехом, словно воспринимая бледность своей кожи как своего рода нравственную проказу. Их вина всегда лежала на поверхности: я заметил, что даже простое общение с друзьями и коллегами-активистами превращалось в тягучую муку самоцензуры, когда каждый слог, слетавший с их губ, тщательно анализировался на предмет подсознательного расистского подтекста. Хотя политкорректные университетские активисты часто производят впечатление самодовольных и зацикленных людей, их интеллектуальную жизнь точнее было бы назвать биполярной — она сочетает в себе экстатическое самоощущение верховных жриц, вещающих о расистских грехах нашего падшего общества, с неистовым самобичеванием по поводу своего собственного грехопадения.

Как утверждают культурные критики уже не одно десятилетие, описываемое мной мировоззрение выдает многие признаки тоталитаризма: отсутствие чувства юмора, оруэлловские неологизмы, огульные обвинения в мыслепреступлениях и сакрализацию доктринальной чистоты в ущерб искреннему выражению эмоций. Но мне также было интересно наблюдать, насколько тесно эта воинствующая критика общества тяготеет к традиционному конспирологическому нарративу, который делит общество на всемогущую элиту угнетателей и всех остальных. Или, как формулирует это Уилмот: «В ослепительной белизне, контролирующей наше общество — то, кому достается какая работа, кто управляет правительствами и бизнесом, кто контролирует СМИ — жизни людей в целом просто стираются».

Поскольку догмы Уилмота уходят корнями в коммунистическую логику, этот аспект не должен вызывать удивления: как уже отмечалось в этой книге, марксизм в своих общих чертах сам по себе является формой теории заговора, которая противопоставляет злых промышленников простому рабочему. Но подъем воинствующего антирасизма в 1980-х и 1990-х годах привнес новый элемент в конспирологическую культуру: представление о том, что злодеями являются не евреи, не коммунисты, не члены Бильдербергского клуба, не инопланетяне и даже не капиталисты, а скорее мы сами. В рамках этой политкорректной, глубоко антипопулистской формы конспирологии — нашедшей выражение не только в радикальном антирасизме, феминизме и антикапитализме, но и во множестве более эзотерических академических дисциплин, таких как постколониальные исследования и квир-теория, — сама основа нашего общества представляет собой пагубный заговор против любого, кто не оказался богатым, белым, гетеросексуальным мужчиной.

Величайшая ирония заключается в том, что все это было приведено в движение вовсе не какими-то грандиозными преступлениями белого патриархата (которых, стоит признать, история знает немало), а движением за гражданские права и последовавшими за ним юридическими и политическими победами. Как только западные либералы вышли на благородную охоту на открытую нетерпимость, они ожидали обнаружить свою добычу повсюду — даже тогда, когда это ненавистное существо уже практически вымерло.

Новое пристанище на левом фланге

Со времен Великой французской революции антисемитизм традиционно был порождением правых — в европейском смысле этого слова, то есть реакционных защитников устоявшегося социального, религиозного и экономического порядка. Как уже отмечалось, еврей служил олицетворением капитализма, мобильности (как физической, так и социальной), новых идеологий и маргинализации крепкого нееврейского сельского люда, который пахал землю, молотил зерно и воплощал собой романтическое пасторальное ядро коллективной идентичности нации.

Ситуация начала меняться в 1948 году, когда создание Государства Израиль совпало с угасанием традиционного антисемитизма на Западе. Постепенно о евреях стали говорить уже не столько как о «социальной скверне» или пассивных жертвах внутри более крупных западных обществ, сколько как о главных действующих лицах в геополитике некогда захолустного уголка Британской империи. После того как евреи создали собственное государство, их стало невозможно изображать простыми паразитами, отравляющими чужие организмы. Шестидневная война 1967 года, в которой Израиль одержал сокрушительную военную победу над Египтом, Иорданией и Сирией, ускорила эту трансформацию. Писавший в том же году ученый-исследователь «Протоколов» заявлял: «Сегодня эта история уже почти забыта — до такой степени, что, по крайней мере в Европе, довольно редко можно встретить человека моложе сорока лет, который вообще слышал об этих странных идеях».

Однако в то самое время, когда старая разновидность антиеврейской конспирологии угасала, на израильской почве расцветала новая. Как писал профессор Колумбийского университета Рашид Халиди в книге «Железная клетка»: «История борьбы палестинцев за государственность», евреи, прибывавшие в Израиль из Европы, были в основном белыми, хорошо образованными и политически подкованными — чужеродными фигурами среди преимущественно сельского, необразованного и неграмотного арабского населения, населявшего этот регион. В отличие от людей масштаба Давида Бен-Гуриона, палестинские лидеры периода Британского мандата представляли собой вельмож в фесках, выходцев из другой эпохи, — враждующих друг с другом, избегающих риска патриархов, которых гораздо больше заботило сохранение собственного традиционного статуса, нежели борьба за права арабов, не говоря уже о строительстве современного государства. И потому, когда в 1947 году между двумя сторонами вспыхнула гражданская война, ее исход оказался предрешен.

Если смотреть с североамериканских берегов, превращение евреями Израиля из захолустной окраины Османской империи в процветающую, могущественную западную державу по-прежнему внушает благоговение: древний народ возвращается на родину после двух тысяч лет безземелья и попытки полного истребления европейским диктатором. Но для арабских крестьян, чье сонное аграрное общество превращалось в чуждый пейзаж из-за наплыва иммигрантов, говорящих на другом языке и исповедующих другую религию, евреи выглядели точно такими же колонизаторами, как и британские чиновники, которых они сменили.

В 1960-е годы Ясир Арафат популяризировал этот колониальный нарратив на Западе, позиционируя себя как своего рода арабского Че Гевару. Не менее влиятельной фигурой стал палестино-американский ученый Эдвард Саид, чьи книги помогли убедить западную интеллигенцию в том, что буквально всё в западном обществе — от романов Джейн Остин до внешней политики США — пропитано предвзятостью и эксплуатацией, и что западные СМИ, в частности, настроены враждебно и предвзято по отношению к восточным культурам. С палестинской точки зрения, гениальность этого подхода заключалась в том, что он упрощал сложнейшую историю евреев и арабов, представляя палестинскую борьбу как наглядный микрокосм великой битвы Востока против империализма.

В зарождающейся пропаганде против еврейского государства, которая на Западе сегодня чаще всего проявляется на сайтах и плакатах в университетских кампусах, рекламирующих «Неделю израильского апартеида» и другие антисионистские мероприятия, старые антисемитские стереотипы подверглись модернизации. В века, предшествовавшие Холокосту, еврея часто представляли богатым, но при этом физически немощным, болезненным и довольно жалким. Феджин из «Приключений Оливера Твиста» Чарльза Диккенса, например, описывался как «отвратительный». В «Айвенго» еврей Исаак представлен как «высокий, худой старик, который... из-за привычки сильно сутулиться казался ниже своего настоящего роста». К 1970-м годам этот стереотип вывернули наизнанку: в новой пропаганде еврея начали изображать в кабине вертолета или истребителя — всемогущим, вооруженным до зубов супертехнологичным сверхчеловеком, несущим смерть беззащитным палестинским детям с небес. Как и в нацистскую эпоху, еврей не воспринимается как полноценный человек — но теперь он превратился из жалкого Голлума во всесильного Назгула.

В своем постоянном использовании образов детей-жертв для демонстрации масштабов «еврейского зла» сегодняшняя антиизраильская пропаганда схожа с плакатами и учебниками нацистской эпохи, на которых зловещие фигуры иудеев часто угрожали немецким семьям. Однако нацисты старались наделить образ еврея конкретными чертами угловатого, горбоносого упыря — этот образ должен был укрепить мысль о том, что евреи генетически настолько неполноценны, что буквально лишены человеческой природы. Если не считать карикатуристов в арабском мире (многие из которых по сей день продолжают послушно копировать стереотипы нацистского периода), антисемитские пропагандисты нашего времени обычно опускают физические черты еврея, заменяя их безликой военной машиной с начертанной на ней сионистской звездой. Во время второй интифады, например, излюбленным газетным сюжетом стали снимки маленького мальчика, бросающего камень в наползающую на него монструозную груду стали — израильский танк или бульдозер.

В соответствии с одержимостью нашего общества культом жертвы, пропагандистская стратегия против Израиля теперь носит исключительно пассивно-агрессивный характер. В то время как нацисты делали упор на мужественность и сверхчеловеческую несокрушимость арийцев, враги евреев в современной пропаганде представлены пятилетними детьми с плюшевыми мишками. В 2009 году, например, всемирные организаторы «Недели израильского апартеида» распространили на сайте apartheidweek.org профессионально смонтированный минутный проморолик, в котором изобразили мультипликационную модель населения Газы, где не было мужчин призывного возраста — только группа печальных детей, матерей, бабушек и дедушек. Сложное моральное измерение конфликта сменилось сентиментальной, вдохновленной марксизмом сказкой о добродетельных угнетенных, восстающих против злобного угнетателя. Лозунги о расовой чистоте уступили место мантрам о «социальной справедливости».

В результате антиизраильский активизм втянул в себя разношерстную толпу левых активистов — и даже мировых лидеров, — которые мало что знают о Ближнем Востоке, но в широком смысле ассоциируют себя с вдохновленной марксизмом борьбой рабочего против капиталиста, черного против белого, колонизированного против колонизатора. Во время войны в Газе 2008–2009 годов, например, «боливарианское» правительство Уго Чавеса в Венесуэле заявило о своей «безграничной солидарности с героическим палестинским народом» и осудило «преступные бесчинства» Израиля. Несколько месяцев спустя свергнутый союзник Чавеса в Гондурасе, Мануэль Селайя, заявил миру, что находится в осаде «израильских наемников», вооруженных тем, что интервьюер Miami Herald описал как «высокочастотное излучение» и «токсичные газы», которые «изменяют физическое и психическое состояние [Селайи]».

В Северной Америке это слияние крикливого антисионизма и традиционного левого активизма породило причудливые сочетания — такие как феминистки-лесбиянки, защищающие никаб как форму сопротивления западному капитализму, и «активисты за мир», марширующие бок о бок с протестующими в куфиях, которые скандируют на арабском призывы проливать еврейскую кровь. Пожалуй, самым причудливым примером, который мне довелось наблюдать лично, является ежегодный гей-прайд в Торонто — популярное у туристов зрелище, чей открытый и демонстративный гомоэротизм означал бы для участников смертный приговор, проводись это мероприятие в арабском мире. Тем не менее в этих парадах принимала участие колонна под названием «Квиры против израильского апартеида», выкрикивавшая лозунги против одной из самых дружелюбных к геям стран во всем мире. (Геи открыто служат в израильской армии, а гей-прайды проходят как в Иерусалиме, так и в Тель-Авиве.)

Что делает подобные ядовитые нападки на Израиль особенно примечательными, так это тот факт, что во всем остальном общественные активисты гей-сообщества Торонто демонстрируют фанатичную приверженность принципам недискриминации. Декларация целей оргкомитета прайда, к примеру, представляет собой длинный перечень обещаний «ценить многообразие» применительно к каждой мыслимой сексуальной субнише. И тем не менее, подобно многим другим левым активистам, они часто демонстрируют слепую ненависть к Израилю, ничуть не менее фанатичную, чем кампании ненависти, которые в свое время устраивали реакционные ксенофобы. То же самое можно сказать и об ультралиберальной Объединенной церкви Канады, чьи активисты и пикнуть не смеют, когда христиан истребляют в Пакистане или Ираке, но при этом ратуют за санкции против одной из немногих стран на Ближнем Востоке, где христиане могут молиться без страха. Кроме того, существует Adbusters — базирующийся в Ванкувере ультраблагонамеренный антикорпоративный журнал, чей учредительный фонд со всей серьезностью описывает себя как «глобальную сеть художников, активистов, писателей, шутников, студентов, педагогов и предпринимателей, желающих продвигать новое движение социального активизма в информационную эпоху». В конце 2010 года Adbusters опубликовал фоторепортаж («Правдивые бомбы на израильском ТВ»), в котором ситуация в Газе сравнивалась с ситуацией в Варшавском гетто времен Второй мировой войны — публикация была настолько мерзкой, что крупнейшая аптечная сеть Канады изъяла из продажи все экземпляры журнала. Не менее оскорбительным был и материал Adbusters 2004 года — «Почему никто не говорит, что они евреи?»— где перечислялись все влиятельные евреи, лоббировавшие вторжение в Ирак. После десятилетий политкорректности стало ясно, что гипертолерантные мантры современного левого толка не защищают от искажающего разум воздействия конспирологии: они просто перенаправляют конспирологический импульс на более модные мишени, такие как Израиль и поддерживающие его евреи.

Даже сами евреи порой поддаются этому феномену. Пример тому — Ноам Хомский. Как и икона левых Наоми Кляйн, которая, как отмечалось ранее, верит, что израильские элиты каким-то тайным образом причастны к террористическим атакам против собственной страны.

Другой пример — проживающая в Торонто еврейская антиизраильская активистка Диана Ральф, соучредительница группы под названием «Независимые еврейские голоса» (Independent Jewish Voices). Среди целей этой группы: полный экономический бойкот Израиля, защита первоначальной антисемитской Дурбанской конференции ООН и продвижение кровавого навета о том, что Израиль намеренно целится в палестинских «детей, играющих на крышах». В эссе 2006 года Ральф утверждала, что теракты 11 сентября были совершены не «Аль-Каидой», а американскими и израильскими консерваторами с целью реализовать «секретный стратегический план по превращению США в постоянную одностороннюю супердержаву, готовую захватить контроль над Евразией, а следовательно, и над всем миром» — план, уходящий корнями в сионистскую конференцию 1979 года, организованную не кем иным, как будущим премьер-министром Израиля Биньямином Нетаньяху.

Еще один член «Независимых еврейских голосов» — двадцатидевятилетняя студентка социологического факультета Торонтского университета Дженнифер Пето. В 2010 году она представила магистерскую диссертацию под названием «Жертвенность власть имущих: белые евреи, сионизм и расизм гегемонистского образования в области Холокоста». Диссертация Пето — которую точнее всего можно охарактеризовать как исповедальное эссе со сносками — повествует о ее постепенном превращении из религиозной еврейки-сионистки в самопровозглашенную «активистку солидарности с Палестиной». В своей работе она выдвигает поразительный аргумент о том, что просвещение в вопросах Холокоста может иметь нежелательные последствия, поскольку оно укрепляет в евреях чувство собственной жертвенности и тем самым косвенно способствует усилению их поддержки «израильского национального государства» (которое она также называет в своей диссертации «государством апартеида»).

Все эти фигуры представляют мнение меньшинства в рамках более широкой еврейской общины Северной Америки. Но они приобрели несоразмерно большое значение, поскольку их труды активно продвигаются антисионистскими группами, стремящимися избежать обвинений в антисемитизме.

В этом отношении критики Израиля совершенно правы: далеко не всякая критика еврейского государства достигает уровня настоящего антисемитизма. Однако эта грань размыта и субъективна. С антисемитизмом в духе «Протоколов» все было проще: тревожный звонок звенел каждый раз, когда кто-то описывал евреев как некий вид существ, порочных по своей сути или биологически неполноценных. Но левая его разновидность номинально сосредоточена на действиях государства, а не народа. И потому наблюдателю приходится полагаться на косвенные (а оттого и менее убедительные) признаки антисемитизма — такие как навязчивое внимание антисионистов к жертвам израильских контртеррористических операций при полном игнорировании приведших к ним террористических провокаций, не говоря уже о множестве других, куда более масштабных нарушений прав человека, которые регулярно происходят в других странах мира.

Как будет показано далее в этой главе, я считаю, что определенный, весьма специфический вид образования может помочь привить молодым умам своего рода иммунитет против теорий заговора. Но, как показывает пример Мбеки, конспирология — это лишь номинально интеллектуальное занятие. Как утверждалось в главе 5, она коренится в переплетении эмоциональных и психологических факторов, которые обычно ускользают от рационального самоанализа и не могут быть опровергнуты логикой и фактами: этнических предрассудков, страха перед социальными изменениями и новыми технологиями, экономической неопределенности, тоски среднего возраста, медицинских травм, юношеского высокомерия, духовного голода, нарциссизма, душевных ран, оставленных прошлыми травмами, и откровенного психоза.

Это объясняет, почему невозможно переспорить убежденного сторонника теории заговора. Всякий раз, когда я пытался, к примеру, спорить с Трусерами о фактах событий 11 сентября, все мои накопленные знания по этой теме оказывались совершенно бесполезными — ведь в любой дискуссии конспиролог неизбежно игнорировал самые очевидные доказательства, переводя разговор на горстку малоизвестных, якобы компрометирующих странностей, которые он заучил наизусть. Сколько бы таких странностей мне ни удавалось парировать (даже если предположить, что у меня под рукой были все необходимые факты), у моего оппонента всегда находилось что-то еще.

В этой игре конспирологу для победы достаточно набрать лишь одно неоспоримое очко — поскольку, как ему кажется, любая выкладываемая им карта является козырной. Цитируя Ричарда Фолка, сторонника теории заговора 11 сентября (более известного в качестве чиновника ООН, заявившего, что действия Израиля в секторе Газа сродни нацистскому Холокосту): «Нет необходимости соглашаться с каждым подозрительным выводом, чтобы прийти к заключению, что официальная версия событий 11 сентября совершенно неубедительна... Любой части этой истории достаточно, чтобы подтвердить [наше] базовое утверждение». Защитнику же рационализма остается лишь вести борьбу за ничью.

Для конспирологов также не имеет никакого веса то, что их теории были отвергнуты и дискредитированы авторитетными исследователями, журналистами и государственными чиновниками. Как отмечалось во введении, определяющей чертой истинной теории заговора является то, что в ее логическую схему встроено объяснение, почему инсайдеры отказываются обнародовать информацию: либо они сами являются соучастниками заговора, либо их подкупили, либо им угрожают.

Вот почему так мало экспертов готовы принимать частые вызовы конспирологов на публичные дебаты. А те немногие, кто соглашается, обычно потом об этом жалеют. В 1990-х годах и Фил Донахью, и Монтел Уильямс приняли катастрофическое решение пригласить в свои телешоу отрицателей Холокоста. Выпуск шоу Донахью, вышедший в эфир 14 марта 1994 года, стал особенно сокрушительным провалом: ведущий беспомощно наблюдал, как растерянные выжившие узники Освенцима путались в базовых фактах о лагерях смерти (например, повторяя миф о том, что из заключенных делали мыло) на фоне отрицателей, которые выглядели более авторитетно. Казалось бы, человек, лично переживший Холокост, должен быть в состоянии переспорить конспиролога. Но это предположение ошибочно: как писали исследователи Майкл Шермер и Алекс Гробман в своей книге 2000 года «Отрицание истории»: «Кто говорит, что Холокоста не было, и почему они это говорят»: «Большинство выживших знают о Холокосте очень мало, помимо того, что произошло лично с ними полвека назад, а отрицатели мастерски подлавливают их, когда те путают даты».

Признаюсь, я чувствовал себя уязвленным из-за своей неспособности взять верх над конспирологами: какой смысл был изучать официальный отчет об 11 сентября с маркером и стикерами, не говоря уже о написании целой книги на тему движения Трусеров, если я не мог выиграть спор с обычным студентом колледжа? Но на более глубоком уровне я также испытал разочарование от того, чему этот опыт научил меня в отношении границ самого интеллектуального дискурса. Даже реальность непосредственного жизненного опыта — самый прямой путь к истине — подрывается конспирологическим мышлением, которое игнорирует показания очевидцев — о самолете, врезавшемся в Пентагон, или о небоскребах, рушащихся без малейших признаков направленного взрыва, — в пользу надуманных умозаключений на основе разрозненных малоизвестных фактов.