1 книга https://author.today/work/545176

Ответ Бека пришёл одиннадцатого января, в шестнадцать часов сорок две минуты, через Международный Комитет Красного Креста. Делегат Комитета в Москве, доктор Жюно, лично доставил конверт в наркомат иностранных дел; Молотов через полчаса принёс его в Кремль и положил на стол перед Сталиным: белый конверт, тот же тип бумаги, что и в первом обращении, та же сургучная печать, тот же тиснёный красный крест, и вид у Молотова в этот раз был спокойнее, чем три дня назад, потому что Молотов за эти три дня уже знал, какого ответа можно ожидать, и ожидание его получило подтверждение.

Внутри конверта был один лист. Ответ был короткий.

«Правительство Германии с удовлетворением принимает готовность Советского правительства к обмену военнопленными через Международный Комитет Красного Креста. Правительство Германии подтверждает свою готовность к полному обмену без ограничений и предлагает начать организационные консультации между представителями обеих сторон при посредничестве Комитета в Женеве не позднее двадцатого января. Правительство Германии также подтверждает немедленный допуск делегаций Красного Креста в лагеря содержания военнопленных на территории Германии и оккупированных территориях.»

Сталин прочитал. Два раза, потом ещё раз. Положил лист на стол.

— Молотов.

— Слушаю, товарищ Сталин.

— Ваша оценка.

Молотов снял пенсне, протёр, надел.

— Бек согласился. Полностью. Без оговорок, без встречных условий, без попыток связать обмен с политическими вопросами. Это значит: он хочет, чтобы канал работал, и готов платить за это чистотой жеста. Он не торгуется — он демонстрирует. Всему миру: новая Германия возвращает пленных. Не нацистская Германия — другая.

— Это и есть то, чего он хочет. Чтобы его назвали «другой».

— Так точно. И через три месяца, когда обмен пройдёт и Красный Крест опубликует отчёт, Бек будет стоять перед Европой как человек, который сделал то, чего Гитлер не делал. И тогда — следующий шаг. Зондаж. Потом — нота. Лестница.

— Лестница, по которой мы не поднимаемся.

— Не поднимаемся. Но обмен — проводим.

Сталин кивнул.

— Проводим. Потому что наши люди в их лагерях — это не фигура на шахматной доске. Это люди. И они пойдут домой. А то, что Бек на этом зарабатывает репутацию, — это его дело. У него — репутация. У нас — люди.

— Реакция Лондона и Вашингтона?

— Идену я передал через нашего посла. Он сказал: «разумно и гуманно». Это значит: Лондон доволен, что мы не закрыли канал, и будет ждать, во что это выльется. Хэлл в Вашингтоне принял к сведению, без комментариев. Америку этот вопрос интересует мало — они на Тихом.

— Хорошо. Пусть Женева назначает дату консультаций. Нашу делегацию — из наркомата, не из армии. Военных в Женеву не посылать, чтобы не создавать видимости военных переговоров. Вопросы технические: маршруты, транспорт, списки. Никакой политики. Если немецкая сторона попытается расширить повестку — наши встают и уходят.

— Понял, товарищ Сталин.

Молотов вышел. Сталин остался за столом, перед ним лежал ответ Бека, а рядом копия его собственного ответа через Красный Крест, и эти два листа, лежавшие рядом, были тем замыкающим эпизодом, после которого декабрьская кампания, начавшаяся пятнадцатого декабря в Малой Вишере и кончавшаяся одиннадцатого января в Кремле, замкнулась окончательно. Между двумя этими датами лежало двадцать восемь дней, и в эти двадцать восемь дней произошло то, что произошло, и теперь нужно было оценить произошедшее в целом.

Он встал, подошёл к карте на стене.

Карта изменилась. Не узнать — если сравнить с той, что висела в этом кабинете первого декабря. Тогда синее стояло у Калинина, у Клина, у Волоколамска, у Смоленска, на Псёле; три группы немецких армий, два с половиной миллиона человек, клинья, направленные на Москву, на Ленинград, на юг. Сейчас — синее отступило. Красные стрелки веером, от Ленинграда до Кременчуга, продвинулись на двести, триста, четыреста километров. Мга — красная. Калинин, Клин, Волоколамск — красные. Смоленск — красный. Полтава, Кременчуг — красные.

Но синее не исчезло. Сжалось. Уплотнилось. Выпрямилось в ровную линию по двум рекам, Двине на севере и верхнему Днепру на юге: Великие Луки, Витебск, Орша, Могилёв. Линия, которую Гальдер провёл по карте и которую за эти три недели его инженерные части превратили в траншеи, в доты, в минные поля. За линией — армия. Два миллиона. С танками, с артиллерией, с командованием, которое впервые за полгода действовало разумно.

Сталин стоял у карты и смотрел. Не как победитель, обозревающий завоёванное (то, что было между двумя линиями, не он завоевал, а Гальдер уступил), но и не как побеждённый, потому что и побеждённым он не был. Он смотрел на карту как штабист, оценивающий промежуточный итог в длинной операции, у которой ни выигрышного, ни проигрышного финала ещё не было. Промежуточный итог был такой: декабрь — на их пользу, январь — обоюден. Февраль и весна — пока неизвестны.

И посмотрев так, он прошёлся по карте взглядом по точкам, которые держал в памяти.

Мга. Девятьсот тридцать восемь убитых. Дорога работает с двадцать четвёртого декабря. Ленинградский паёк к десятому января поднялся до шестисот граммов. Письмо от Жданова пришло вчера: за десять дней работы железной дороги в город ввезли три тысячи восемьсот тонн муки, тысячу двести тонн жиров, восемьсот тонн крупы. Норма растёт каждые две недели. К концу января — семьсот граммов, к февралю — восемьсот. Город жив. Дети живут. И железная дорога работает не одна, а вместе с ладожской трассой Модина и с коридором Лебедева-Сазонова: три канала вместо одного, три страховки на случай, если один из них откажет.

Калинин, Клин, Волоколамск. Пять тысяч четыреста сорок убитых, шестнадцать тысяч раненых. Громов в Калинине, Конев в Клину, Рокоссовский в Волоколамске. Города освобождены. Жители вышли из подвалов. Девочка получила сухарь.

Смоленск. Боя не было. Немцы ушли двадцать четвёртого, заминировав центр и взорвав мосты. Двадцать три убитых на минах. Демьянов в Смоленске, на набережной Днепра. Маша в Саратове ждёт письма. Письмо идёт.

Юг. Полтава, Кременчуг, выход на Днепр. Четыреста три убитых за двенадцать дней. Кирпонос у воды, смотрит на тот берег. Не идёт — приказ.

Итого: шесть тысяч восемьсот четыре убитых за двадцать восемь дней наступления на трёх главных направлениях.

В учебнике, который он читал в две тысячи пятнадцатом, цифры зимнего контрнаступления сорок первого — сорок второго были другие: четыреста тысяч, по приблизительной оценке, общих потерь Красной армии за три зимних месяца. Четыреста тысяч против шести тысяч восьмисот.

Разница в пятьдесят с лишним раз.

И эта разница — не его, не его генералов, не Шапошникова. Эта разница — Гальдера. Гальдер, отдавший приказ на отвод, спас своих людей и одновременно сэкономил жизни наших, потому что наши не клали на лобовые штурмы пустых траншей. Это была странная арифметика: когда враг уходит организованно, обе стороны теряют меньше. Не потому, что воюют лучше, а потому, что воюют меньше.

Будет ли так весной? Не будет.

Весной Гальдер не уступит. Потому что то, что в декабре было поспешной обороной на неподготовленных рубежах, к весне станет глубокой обороной на укреплённых позициях, и отступать с них Гальдеру некуда — за ними территория Польши, и за Польшей Германия, и каждый километр после Двины — это уже близко к дому, и за дом немцы будут драться. Весна будет стоить дорого. И лето. И осень. До тех пор, пока его, Сталина, командующие фронтами не научатся манёвру против умного противника. Это они научатся не за неделю и не за месяц. Будут неудачные штурмы укреплённых рубежей, под разными названиями. Будут плохо подготовленные удары, отбитые с потерями. Будут хорошо подготовленные удары, не давшие результата. И постепенно, через эти неудачи, они научатся, и тогда в один из месяцев, может быть, в начале сорок третьего, может быть, в середине, что-то изменится, и манёвр выйдет не лобовой, а охватный, и в первый раз случится котёл. Может быть, под Сталинградом. Может быть, в каком-нибудь другом месте, имени которого ещё нет на картах. И с этого момента война пойдёт по-другому.

Но это будет не скоро. И до этого — много жизней.

Он отошёл от карты.

Сел за стол. Перед ним лежали ответ Бека и копия его собственного ответа через Красный Крест. Он сложил их аккуратно в папку. Папку убрал в стол, в правый верхний ящик, где хранились важные внешнеполитические документы. Закрыл ящик. Замок защёлкнулся.

Через две недели первые эшелоны с пленными пойдут навстречу друг другу. Тысячи людей вернутся домой. Это будет правильно, и это будет его, Волкова, решение, и ничего из этого не отменит войну, и ничего из этого не приблизит мир, но каждый вернувшийся — это один человек, который не погиб в лагере, и для этого одного человека всё остальное (карты, ноты, лестницы Бека) не имеет значения.

Подошёл к окну.

За окном смеркалось: январский вечер начинается рано, и в шесть часов в Москве уже темно. Кремлёвский двор лежал внизу, занесённый снегом, который шёл весь день и продолжал идти. Свет от двух прожекторов, установленных на углах главного корпуса, падал во двор тёмно-жёлтыми пятнами, и в этих пятнах был виден снег, медленный, спокойный, не торопящийся.

Внизу, во дворе, у западного крыла, работал человек. Дворник. Пожилой, в ватнике, в валенках, в тёмной шапке. Сталин видел его сверху, со второго этажа, и видел плохо: расстояние тридцать метров, и в свете прожектора не разобрать ни лица, ни возраста, ни даже точно, мужчина это или женщина. Дворник работал большой деревянной лопатой, расчищая аккуратной дорожкой проход от западных дверей главного корпуса к воротам. Снег падал, и дворник его убирал, и снег снова падал, и дворник снова его убирал. Эта работа была бесконечная, потому что снег не кончался, и проход нужно было держать открытым, потому что по нему ходили адъютанты, и курьеры, и часовые, и посетители Кремля, и каждый раз, когда они шли, дорожка должна была быть чистой.

Сталин стоял у окна и смотрел на этого дворника. Дворник работал. Не быстро, не медленно — ровно. У него был свой ритм работы: два взмаха лопатой направо, два налево, шаг вперёд, потом снова два направо, два налево. Этот ритм не менялся.

Сталин подумал, что этот дворник, не зная того, делает в эту минуту в этом дворе то самое, что вся страна делает с двадцать второго июня сорок первого, а также то, что вся страна будет делать и весь сорок второй, и сорок третий, и сорок четвёртый: расчищать проход. Снег будет падать, и снег будут убирать. Снег будет падать снова, и снова будут убирать. И никогда не будет конца этой работе, потому что снег идёт всегда, и расчищать всегда нужно, и тот, кто это делает, не задаётся вопросом «когда же кончится снег», потому что вопрос этот неправильный: снег не кончится никогда, и работа никогда не кончится; кончится только день, и кончатся силы, и тогда придёт другой и продолжит, и так далее, по сменам, по поколениям, без конца.

Этот дворник, в эту минуту, в шесть часов вечера одиннадцатого января сорок второго года, в кремлёвском дворе, расчищающий снег у западного крыла главного корпуса, был, как понимал Сталин-Волков, самым важным человеком в этой огромной системе, частью которой он сам был лишь на самом её верху. Не самый известный, не самый почётный, не самый важный по званию или по партийной должности, но самый важный по существу. Потому что без таких, как он, ничего работать не будет. Ни Кремль. Ни вся страна. Ни война.

Сталин стоял у окна и смотрел вниз. Дворник, не зная, что на него смотрят, продолжал работать. Два взмаха направо. Два налево. Шаг вперёд. Два направо. Два налево. Шаг.

И в этой ритмичной работе, которой в Кремле и в стране и в мире никто не уделял внимания, и которую дворник выполнял, не задумываясь, потому что это была его работа и потому что больше никто её сейчас не выполнял, содержалось то, что было основанием всей войны, основанием всего того, ради чего эта война велась, и основанием того будущего, ради которого она продолжалась. Не в ставках. Не в кабинетах. Не в нотах. А вот тут, во дворе, в шесть вечера, под снегом, которому конца не будет.

Он отошёл от окна. Вернулся к столу. Сел.

Работа.

Он придвинул к себе следующую папку, обычную серую штабную, в которой Шапошников или Василевский должны были к утру представить план зимней обороны на рубеже по Двине и верхнему Днепру (Великие Луки, Витебск, Орша, Могилёв) и предложения по подготовке весенних операций. Открыл.

Внутри был только проект, на двенадцать страниц, аккуратно отпечатанный, с картами и таблицами. Подготовлен Василевским. Шапошников расписался под сопроводительной запиской, но больше там его руки не было: он, видимо, в эту неделю работал мало. Это была работа Василевского. Школа Шапошникова, рука Василевского.

Сталин начал читать.

За окном падал снег. Где-то во дворе, у западного крыла, дворник продолжал расчищать дорожку. Где-то в ставке Гальдера, в Берлине, какой-нибудь немецкий штабной офицер читал аналогичный документ, план обороны на восточном фронте на весну сорок второго. Где-то в Кобоне Модин принимал ночную смену грузовиков на лёд. Где-то в Ленинграде Анна Иосифовна Лурье разогревала чайник перед утренней сменой на хлебозаводе. Где-то в Смоленске Демьянов писал письмо Маше. Где-то в Саратове Маша на станке точила снаряд. Где-то на Волге, на семи разных заводах, в шести разных городах, в десятках цехов, тысячи рабочих ставили детали на место, закручивали гайки, проверяли калибры, отливали корпуса, собирали моторы. Всё это работало. И все эти руки продолжали то, что делал дворник во дворе.

Война продолжалась.

Снег падал.

Сталин читал документ Василевского, делал на полях карандашные пометки, готовился к завтрашнему утру.

К полночи он закрыл папку. Подошёл к шкафу, достал верхнее пальто, надел. У двери остановился, обернулся, посмотрел в кабинет. Карта на стене. Стол с папками. Лампа на столе ещё горит. Окно за столом. И за окном — двор, в котором дворник сейчас, в полночь, видимо, уже сдал смену другому, и другой работает с той же ритмичной, не торопящейся, никогда не оканчивающейся работой.

Он погасил лампу. Вышел из кабинета. Спустился по лестнице. Сел в машину.

— Кунцево, — сказал.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

Эшелон пришёл в Вологду двадцать шестого января, в четыре часа утра, когда было ещё совсем темно и мороз стоял такой, что рельсы звенели под колёсами, как струны, и пар от паровоза уходил вверх ровным белым столбом, не расплываясь, потому что ветра не было и воздух был неподвижен, плотен и сух, и Сёмин, стоявший у щели вагонной двери и смотревший наружу одним глазом, увидел сначала фонари, жёлтые, далёкие, расставленные вдоль низкой платформы, потом силуэты людей на этой платформе, человек пять или шесть в шинелях и полушубках, потом здание вокзала, одноэтажное, кирпичное, с тёмными окнами и с надписью «Вологда» на стене, буквы которой в свете фонарей были видны только наполовину, потому что нижнюю часть надписи закрывал сугроб, наметённый к стене.

Эшелон остановился. Лязг буферов прошёл по составу от паровоза к хвосту, и каждый вагон дёрнулся, и люди в вагоне, лежавшие и сидевшие на нарах, человек сорок пять в каждом из двенадцати теплушек, проснулись, кто ещё не проснулся, и стали подниматься, и в вагоне сразу стало тесно, шумно, и воздух, и без того тяжёлый от дыхания, от махорки, от немытых тел, стал ещё тяжелее. Печка-буржуйка в центре вагона ещё дышала последними углями, и рядом с ней сидел Костюк, танкист, тридцати лет, молчаливый, с обмороженными пальцами на левой руке, три из которых были чёрные и гнулись плохо, и Костюк не двигался, не вставал, сидел и смотрел на угли, как смотрел на них каждый вечер и каждое утро все одиннадцать дней с тех пор, как эшелон вышел из Батуми.

Сёмин Алексей Николаевич, двадцати трёх лет, рядовой, уроженец Тамбова, бывший слесарь вагоноремонтного завода, попавший в плен девятого июля сорок первого года под Минском при обстоятельствах, которые он помнил частично и описывал коротко, «контузия, очнулся в колонне», стоял у двери и ждал, когда откроют. Он был в немецкой шинели, потому что свою у него украли в лагере Хаммельбург в сентябре, и замену немцы не выдали, а товарищ, умерший в ноябре от дизентерии на соседних нарах, оставил после себя эту шинель, серо-зелёную, суконную, с тёмными пятнами на полах, которые могли быть грязью, а могли быть кровью, и Сёмин её надел, потому что выбора не было, и носил с тех пор, и теперь, в январе, в Вологде, стоя в ней у двери, он думал о том, что первое, что увидят люди на платформе, будет немецкая шинель на русском солдате, и он не знал, как они на это посмотрят.

Дверь отъехала. Морозный воздух ударил в лицо, чистый, сухой, с запахом снега и дыма, и после вагонной духоты это было как ведро воды, и несколько человек закашлялись, и Сёмин тоже закашлялся, потому что в Хаммельбурге у него был бронхит, который не вылечился, а затих и теперь напоминал о себе при каждом резком вдохе.

На платформе стоял офицер, капитан, лет тридцати пяти, в полушубке поверх гимнастёрки, в шапке-ушанке, без оружия, и рядом с ним четверо бойцов, тоже без оружия, и две женщины в белых халатах поверх ватников, и один мужчина в гражданском, немолодой, в очках, с блокнотом. Офицер поднял руку и сказал:

— Выходим по одному. Не торопимся. Кто не может идти, оставайтесь, за вами придут.

Голос был ровный, без напряжения, без того казённого металла, который бывает у людей, привыкших командовать, когда им не хочется командовать. Этот голос говорил просто, как говорит человек, который делал эту работу не в первый раз и знал, что главное в ней не порядок и не дисциплина, а то, чтобы не напугать.

Сёмин спрыгнул с вагона. Ноги затекли от одиннадцати суток сидения и лежания, и он пошатнулся, и рядом кто-то подхватил его за локоть, один из бойцов с платформы, парень лет двадцати, и сказал негромко: «Держись, братишка.» И слово «братишка», сказанное этим парнем, которого Сёмин видел первый раз в жизни, было первым русским словом, обращённым к нему не официально и не через допрос, за семь месяцев. Сёмин от этого слова сглотнул, потому что к горлу подступило, но он не заплакал, потому что плакать было рано, и он ещё не знал, что будет дальше.

Колонна, если это можно назвать колонной, полтысячи человек, по трое в ряд, медленно, не в ногу, пошла от вокзала по улице, которая вела к пересыльному пункту. Конвоя не было. Были сопровождающие, двое впереди, двое сзади и офицер сбоку. Не гнали. Шли.

Пересыльный пункт располагался в здании бывшего пехотного училища, четыре кирпичных корпуса, двухэтажных, с большими окнами, за забором из деревянных досок, не из колючей проволоки, и ворота были открыты, и у ворот стоял часовой, не на вышке, а просто на земле, с винтовкой за спиной, и смотрел на проходящих без интереса, как смотрят люди, которые видят это каждый день и привыкли. Сёмин, проходя мимо часового, посмотрел направо и налево, ища проволоку, ища вышки, ища то, чего боялся с самого Батуми, и не нашёл. Проволоки не было. Вышек не было. Это были казармы.

Он этого не знал, но за одиннадцать дней до его прибытия, пятнадцатого января, Сталин, или тот, кто жил в теле Сталина и помнил учебник, в котором слово «фильтрация» означало лагерь, подписал директиву номер 0047, адресованную наркому внутренних дел и начальникам пересыльных пунктов, в которой было написано: «Фильтрационные мероприятия в отношении военнослужащих, возвращающихся из плена, проводить в условиях казарменного содержания. Лагерного режима не устанавливать. Ограничения передвижения в пределах расположения, без конвоя. Срок проверки не более тридцати суток. Питание по нормам запасных частей.» И директива эта была результатом того, что сержант Волков в две тысячи пятнадцатом году, в казарме, после отбоя, прочитал главу о судьбе военнопленных, вернувшихся из немецкого плена, и запомнил не цифру и не процент, а слово: «предатели». Так их называли. Людей, которые были контужены, ранены, взяты в бессознательном состоянии, называли предателями и отправляли в лагеря, и многие из этих лагерей были не лучше немецких. Волков тогда подумал одну мысль, которую не забыл: «Если я когда-нибудь смогу это изменить, я изменю.» И вот он смог. И вот он изменил. И директива 0047 лежала в сейфе наркомата, и по этой директиве Сёмин шёл сейчас не в лагерь, а в казарму.

Казарма была длинной комнатой на втором этаже, двадцать коек в два ряда, на каждой матрас, подушка, одеяло серое армейское и простыня. Простыня была белая. Накрахмаленная. И Сёмин, увидев её, остановился перед своей койкой и смотрел на неё несколько секунд, как смотрят на вещь, которую помнили и потеряли и не надеялись увидеть снова. Последний раз он спал на простыне в июне сорок первого, в казарме запасного полка под Минском, и с тех пор, семь месяцев, были нары, доски, солома, земля, чужая шинель вместо подушки, и каждое утро болело тело, потому что человек не создан для того, чтобы спать на досках, и тело это помнит дольше, чем голова. И теперь — простыня. Белая. Для него.

Обед привезли через час. Каша перловая с маслом, хлеб, много хлеба, больше, чем Сёмин видел за один раз за все семь месяцев, и чай с сахаром. Сёмин ел медленно, не потому что не хотел быстрее, а потому что желудок за семь месяцев отвык от нормальной еды и сжался, и врач в Батуми предупредил: «Не набрасывайтесь, будет плохо.» Он ел ложкой, маленькими порциями, и каждая ложка перловой каши была тёплая, и масло растекалось по зёрнам, и это было, пожалуй, самое важное ощущение, которое Сёмин запомнил из этого дня, не вокзал, не платформу, не отсутствие проволоки, а именно это: тёплая каша с маслом в алюминиевой миске.

Рядом с ним сидел Лисицын. Бывший сержант, двадцати семи лет, крепкий, с широким спокойным лицом и с руками, которые не дрожали. Лисицын ел быстро, уверенно, не задумываясь. Рассказывал негромко, соседям по столу, но достаточно, чтобы Сёмин слышал:

— Тушёнку давали, ребята. Один раз. В октябре. Банка на троих. Американская, с ключом. Повернёшь ключ, и крышка отходит. Вкусная, сволочь. Я потом ключ сохранил, на память.

И он достал из кармана немецкой куртки маленький металлический ключ от консервной банки, повертел его в пальцах, положил на стол. Все посмотрели. Ключ лежал на столе, маленький, блестящий, с зазубренным краем.

Сёмин смотрел на Лисицына и думал: он спокоен. Слишком спокоен для человека, который семь месяцев провёл в лагере. У всех, у каждого, кого Сёмин видел в вагоне и здесь, в казарме, было в глазах что-то общее, тень, которая не уходила даже когда они улыбались, даже когда ели, даже когда шутили. Тень семи месяцев. У Лисицына этой тени не было. У него были ровные глаза, ровный голос, ровные руки. Как будто он провёл эти семь месяцев не в лагере, а в командировке.

Сёмин тогда не подумал об этом дальше, потому что в тот момент у него были другие мысли, о каше, о простыне, о том, что будет завтра. Но он запомнил: Лисицын, ключ, ровные глаза. Через три недели эта память пригодится.

Вечером Сёмин лежал на койке, под серым одеялом, на белой простыне, и смотрел в потолок, белёный, с трещиной по штукатурке, с лампочкой без абажура, которая горела тускло и покачивалась от сквозняка. Костюк лежал через две койки, лицом к стене, и не шевелился, и Сёмин не знал, спит он или нет, потому что Костюк с Батуми почти не разговаривал и вообще производил впечатление человека, который находится не здесь, а в каком-то другом месте, откуда не может вернуться, и это другое место было, по всей видимости, внутри танка, который горел и из которого Костюк вылез, а двое других не вылезли. Лисицын храпел ровно, спокойно, с тем механическим постоянством, с каким храпят люди, у которых совесть чиста или которые привыкли считать, что она чиста.

Сёмин не мог заснуть. Он лежал и думал о завтрашнем дне, и то, что он думал, можно было описать одним словом: комиссия. Комиссия означала людей за столом, и вопросы, и ответы, и от этих ответов зависело всё, куда он пойдёт отсюда, в часть или дальше, на восток, в другой лагерь, из которого, может быть, не выходят. Сёмин не знал, как устроена фильтрация, не знал, что существует директива 0047, не знал, что человек, подписавший эту директиву, подписал её именно ради таких, как он. Сёмин знал одно: он попал в плен не по своей воле, он не сотрудничал, он чистил картошку на лагерной кухне, потому что за это давали лишнюю пайку супа, и суп этот, жидкий, мутный, с запахом гнилой капусты, он пил стоя, у бака, обжигаясь, и это было единственное, что он мог сделать для того, чтобы не умереть. И он не умер. И он вернулся. И теперь лежал на белой простыне и ждал утра, в котором ему зададут вопрос, от которого зависело всё.

За окном было темно и тихо. Вологда спала. Мороз держался. Где-то далеко, за стенами казармы, за забором без проволоки, за городом, за лесами, за линией фронта, шла война, и война эта продолжалась, и в этой войне Сёмин пока что не был ни на чьей стороне, ни боец, ни предатель, ни свободный, ни заключённый, а просто человек, который лежал на белой простыне и ждал, когда его спросят.

Он уснул около трёх часов ночи, и во сне ему снился не лагерь и не дом, а поезд, бесконечный поезд, который ехал и ехал, и рельсы звенели, и вагон покачивался, и за окном мелькали столбы, и каждый столб был похож на предыдущий, и ни один не был последним.

Утром его разбудили в семь. Подъём, зарядка во дворе, добровольная, но Сёмин вышел, потому что тело, семь месяцев не двигавшееся нормально, просило движения, и он сделал десять приседаний и пять отжиманий и задохнулся, потому что лёгкие были слабые, а мышцы почти исчезнувшие, и он стоял, согнувшись, руки на коленях, и дышал, и пар изо рта шёл облаком, и мороз щипал щёки, и это было хорошо. Это был русский мороз, не немецкий, и разница между ними, необъяснимая никакой физикой, состояла в том, что в русском морозе Сёмин был дома.

Завтрак был плотный: хлеб с маслом, горячая пшённая каша, чай с сахаром. Сёмин ел и думал о том, что на фронте, в июне, перед тем как попасть в плен, кормили примерно так же, может быть, чуть хуже, и значит, здесь, в фильтрационных казармах, кормили по нормам армии, а не по нормам лагеря, и это тоже была та директива, которую он не читал и не знал, но которую ел ложкой каждое утро.

После завтрака был медосмотр. Кабинет на первом этаже: стол, кушетка, ширма. Врач, Зинаида Павловна Крюкова, сорока двух лет, военврач 3-го ранга, с круглым усталым лицом и с руками, которые были тёплыми, и Сёмин это заметил, когда она взяла его за запястье, чтобы посчитать пульс, потому что за семь месяцев он привык к тому, что все руки холодные, и руки охранников, и руки врачей в лагере, и его собственные руки, и когда эта женщина взяла его за запястье пальцами, от которых шло тепло, он почувствовал это тепло так отчётливо, как чувствуют воду после долгой жажды.

— Раздевайтесь.

Сёмин снял немецкую шинель, снял гимнастёрку, тоже немецкую, серую, без знаков различия, снял нательную рубаху. Стоял перед ней худой, с рёбрами, которые считались без усилия, с впалым животом, с красными пятнами на коже от чесотки, которая была в лагере у всех и которая после бани в Батуми почти прошла, но следы остались.

Зинаида Павловна не комментировала. Не ахала, не качала головой, не говорила «боже мой». Она была военврач и видела за эти месяцы достаточно, чтобы не ахать. Она записывала: рост, вес, пятьдесят четыре килограмма при росте сто семьдесят шесть, до войны было семьдесят два, состояние кожных покровов, зубы, двух не хватало, выбили в колонне прикладом за то, что шёл медленно, лимфоузлы, лёгкие.

— Дизентерия была?

— Была. В октябре.

— Сейчас?

— Нет.

— Стул нормальный?

— Почти.

— Кашель?

— Есть. После бронхита. Не проходит.

Она послушала лёгкие. Записала. Хрипы в нижних долях справа, остаточные. Посмотрела на него не как врач на пациента, а просто посмотрела, на секунду, и в этом взгляде было не то что жалость, нет, а что-то другое, похожее на признание. Как будто она говорила глазами: ты выжил, и это уже немало.

— Одевайтесь. Следующий.

Сёмин оделся. Вышел. В коридоре стояла очередь, ещё тридцать человек. Все в немецких шинелях, в немецких куртках, в чужой одежде на чужих плечах. Но лица были свои. И глаза свои. И тень в глазах общая.

Он прошёл мимо них, поднялся на второй этаж, подошёл к окну в конце коридора. За окном был двор казармы, и двор был белый от снега, и по двору шли люди в немецких шинелях, медленно, не в ногу, и у каждого из них были свои глаза, и своя тень в глазах, и свои восемнадцать дней впереди.

Демьянов ходил по Смоленску каждый день, с утра, в восемь часов, один, без сопровождения, потому что комендант сектора, по его пониманию, должен был знать свой сектор ногами, а не по карте, и потому что ходить одному было привычнее, чем с ординарцем, и потому что за полгода войны он привык к тому, что рядом идти некому, потому что из шестисот человек, с которыми он стоял на Буге двадцать второго июня, осталось сто девяносто три, и из этих ста девяноста трёх часть лежала в госпитале, а часть стояла на постах, и свободных людей для сопровождения коменданта не было.

Северный сектор Смоленска начинался от Соборного холма и шёл на север, к Заднепровью, и включал в себя двенадцать улиц, из которых три были проезжими, а остальные девять завалены кирпичом, брёвнами, битым стеклом и тем, что остаётся от домов, когда по ним стреляют из миномётов, а потом отступающие сапёры закладывают в подвалы тол. Мосты через Днепр были взорваны, все четыре, и сапёрная рота возводила временный, деревянный, на козлах, который был готов наполовину и по которому пока ходили только пешие и лошади. Водопровод не работал, потому что насосная станция была разрушена прямым попаданием, и воду брали из колодцев, которых в секторе было семь, из них два загрязнённых, и Демьянов в первый же день приказал загрязнённые закрыть и поставить часовых, потому что люди всё равно шли к ближнему колодцу, а не к чистому, и пили то, что было, потому что когда человек хочет пить, он не думает о тифе.

Жителей в секторе было около четырёх тысяч. До войны в северной части Смоленска жило тридцать пять тысяч. Остальные были в эвакуации, или погибли, или ушли в деревни, или пропали, и слово «пропали» в этом контексте означало то, что оно означает на войне, когда никто не считает и никто не записывает. Те четыре тысячи, которые остались, жили в уцелевших домах, в подвалах, в бывших магазинах с заколоченными витринами, и выходили на улицу осторожно, потому что мины были повсюду, и за первую неделю после освобождения на минах погибло двадцать три человека, из которых шестеро были дети.

Демьянов знал каждый дом в секторе, потому что обошёл их все за первые десять дней. Знал, где живёт старик Фёдоров, семидесяти двух лет, бывший учитель математики, который не уходил из города, потому что не мог оставить библиотеку, и библиотека эта, три шкафа с книгами в квартире на втором этаже дома номер четырнадцать по улице Ленина, была единственным, ради чего он остался, и шкафы стояли целые, потому что немцам книги были не нужны, и Фёдоров каждый день протирал их тряпкой, хотя пыли на них было немного, потому что квартира была холодная и сквозняков не было. Знал, где живёт Марфа Степановна, пятидесяти шести лет, которая во время оккупации стирала бельё для немецких офицеров и не скрывала этого, потому что считала, что стирка не есть предательство, а есть работа, и Демьянов был с ней согласен, хотя Колосов, восемнадцатилетний рядовой из его роты, смотрел на неё с таким выражением, с каким смотрят на людей, совершивших что-то непоправимое, и Демьянов однажды сказал Колосову: «Она стирала. Не стреляла. Разница.» Колосов промолчал, но выражение не изменилось, потому что в восемнадцать лет разница между стиркой и стрельбой кажется меньше, чем она есть.

Женщина пришла к нему в комендатуру утром, в первых числах февраля, когда Демьянов сидел за столом в бывшем кабинете заведующего почтой, который теперь служил комендатурой северного сектора, и писал рапорт о состоянии колодцев, и рапорт этот был нужен для санитарной службы, которая должна была прислать хлорку, и хлорка не приезжала уже две недели, и Демьянов писал третий рапорт по этому поводу, и писание рапортов занимало у него столько же времени, сколько раньше занимало окапывание, и он иногда думал, что война с бумагами ничуть не легче войны с немцами, и, может быть, даже тяжелее, потому что немцы хотя бы понятны, а бумага молчит и ничего не обещает.

Женщину звали Валентина Ефимовна Щукина, ей было сорок восемь лет, она работала на почте до войны, и Демьянов знал её, потому что комендатура находилась в бывшем почтовом здании, и Щукина приходила сюда каждую неделю, как будто на работу, хотя работы не было, и садилась на скамейку у окна, и сидела час, и уходила, и Демьянов не спрашивал зачем, потому что понимал, что человеку, потерявшему привычку, нужно место, где эта привычка жила, и почтовое здание было таким местом для Щукиной.

Но в этот раз она пришла не сидеть. Она вошла, села напротив Демьянова, положила руки на стол, сцепив пальцы, и сказала:

— Товарищ комендант. Мой сосед, Кравцов Пётр Андреевич, работал переводчиком в немецкой управе. Он выдал семью Зотовых. Их расстреляли в октябре.

Демьянов отложил рапорт. Посмотрел на Щукину. Лицо у неё было серое, не злое, не мстительное, а именно серое, цвета той зимы, которая длилась в Смоленске не три месяца, а полгода оккупации, и всё, что осталось от этих шести месяцев, было серым, и лица, и стены, и небо, и слова.

— Вы видели это сами, Валентина Ефимовна?

— Нет. Но все знают.

— Кто знает?

— Соседи. Карпухина из третьего подъезда. Дед Митрич с первого этажа. Зотова, старшая дочь, она в деревне, она рассказывала, что видела Кравцова с немецким офицером возле их дома за день до ареста.

— Видела Кравцова с немецким офицером. Возле дома. Это всё?

— Этого мало?

Демьянов помолчал. Он знал, что этого мало. Он не был следователем и не был юристом, он был офицер, майор, комендант сектора, и его работа состояла в том, чтобы чинить колодцы и разминировать улицы, а не в том, чтобы судить людей по словам соседей. Но он также знал, что в освобождённом городе комендант является единственной властью, и если он не разберётся, то не разберётся никто, потому что прокуратура в Смоленске ещё не работала, и военный трибунал был один на весь город, и у трибунала было восемнадцать дел в неделю, и дела эти были о мародёрстве, о дезертирстве и о самострелах, и не о переводчиках.

— Валентина Ефимовна. Я запишу ваши слова. Вы их подпишете. Я поговорю с Кравцовым. И передам материал в прокуратуру, когда она начнёт работать.

— А пока?

— Пока Кравцов остаётся дома.

Щукина посмотрела на него, и в её взгляде было что-то, чего Демьянов не ожидал, не возмущение и не обида, а облегчение. Как будто она пришла сюда не для того, чтобы наказать Кравцова, а для того, чтобы передать эту ношу кому-то другому, и теперь, когда Демьянов взял её, ей стало легче. Она подписала запись, встала и ушла, и у двери обернулась и сказала:

— Зотовы были хорошие люди. Трое детей. Младшему было четыре года.

И вышла.

Демьянов сидел за столом и смотрел на запись, которую сделал, и думал о Кравцове Петре Андреевиче, которого знал, потому что обходил все дома в секторе. Кравцов жил на третьем этаже дома номер семь по Октябрьской, один, жена умерла в ноябре от воспаления лёгких, и после жены осталась комната с книжным шкафом, в котором стояли словари, немецко-русские и русско-немецкие, и грамматики, и учебники, и пожелтевшие тетради с упражнениями, которые Кравцов проверял тридцать лет подряд и хранил, потому что в каждой тетради была фамилия ученика, и ученики были для него тем, чем для Фёдорова была библиотека, тем, ради чего он оставался.

Демьянов пошёл к Кравцову в тот же день, после обеда. Поднялся на третий этаж, постучал. Кравцов открыл не сразу, потому что ходил медленно, ноги болели, и когда открыл, Демьянов увидел человека пятидесяти восьми лет, худого, в очках с треснувшим правым стеклом, в свитере поверх рубашки, в шерстяных носках без обуви, и руки у Кравцова тряслись, но не так, как у Сёмина в Вологде, которого Демьянов не знал и никогда не узнает, а по-другому, от старости и от холода и от того, что когда к тебе приходит комендант, руки начинают трястись сами, независимо от того, виноват ты или нет.

— Пётр Андреевич. Можно войти?

— Входите, товарищ комендант.

Комната была маленькая, холодная, с буржуйкой, в которой тлели три полена, и тепла от них было немного, но дым шёл в трубу, выведенную в форточку, и не в комнату, и это означало, что Кравцов умел обращаться с буржуйкой, что было навыком, которому в Смоленске за полгода научились все.

Демьянов сел на стул. Кравцов сел напротив, на кровать, потому что второго стула не было.

— Пётр Андреевич. На вас поступило заявление. Что вы работали в немецкой управе переводчиком. Это так?

— Так, — сказал Кравцов. И больше ничего не добавил, и в этом «так» не было ни вызова, ни оправдания, а было то, что бывает у людей, которые знают, что их будут спрашивать, и готовились к этому, и боялись, и устали бояться.

— Расскажите.

Кравцов рассказывал двадцать минут. Демьянов слушал, не перебивая, потому что за полгода войны научился тому, что человек, которого не перебивают, говорит больше, чем тот, которого перебивают, и что в этом «больше» иногда содержится правда.

Кравцов рассказал, что работал в управе с августа по декабрь. Что переводил приказы, объявления, распоряжения для населения. Что переводил на допросах, когда вызывали, и допросы были обычно по поводу учёта жилья, трудовой повинности и выдачи продовольственных карточек. Что немецкий чиновник, зондерфюрер Хербст, который руководил управой, относился к нему ровно, не бил, не унижал, платил продовольственными карточками, одна карточка в неделю, и на эту карточку Кравцов кормил себя и жену, которая была больна и которая умерла несмотря на карточку, потому что от воспаления лёгких карточка не помогает.

— А Зотовы?

Кравцов снял очки. Протёр треснувшее стекло полой свитера. Надел.

— Зотовых я знал. Михаил Андреевич Зотов работал на железной дороге. Жена, Нина Васильевна, домохозяйка. Трое детей. Старшая дочь, Катя, шестнадцать лет, была в деревне у родственников, когда их арестовали. Остальных увезли ночью. Это было в октябре, числа не помню. Я узнал утром, когда Карпухина рассказала.

— Вы знали, что они связаны с партизанами?

— Нет.

— Вы переводили допросы, связанные с Зотовыми?

— Нет. Меня не вызывали.

— Вас видели с немецким офицером возле их дома. За день до ареста.

Кравцов помолчал. Руки тряслись сильнее.

— Я ходил с Хербстом по улице. Он осматривал дома для размещения солдат. Мы прошли мимо дома Зотовых, и мимо других домов тоже. Я не останавливался, не показывал, не говорил ничего. Мы просто шли.

— Просто шли.

— Просто шли.

Демьянов смотрел на Кравцова и думал о том, что правда и ложь в этом рассказе перемешаны так, как они перемешаны в каждом рассказе каждого человека, пережившего оккупацию, потому что чистой правды в оккупации не бывает, и чистой лжи тоже не бывает, а бывает мутная жижа посередине, в которой тонут и виноватые, и невиноватые, и те, кто не виноват, но чувствует себя виноватым, потому что выжил. Кравцов мог говорить правду. Кравцов мог лгать. Кравцов мог говорить правду о допросах и лгать о Зотовых. Или наоборот. Или и то и другое одновременно, как бывает у людей, которые лгут себе так долго, что начинают верить в свою ложь и путают её с правдой.

Демьянов не был следователем. Он был офицер, который полгода стрелял и окапывался и ходил в атаку и терял людей, и который теперь сидел в бывшем почтовом здании и слушал старого учителя, и должен был решить его судьбу, не имея для этого ни полномочий, ни доказательств, ни желания.

— Пётр Андреевич. Я передам материал в прокуратуру. Когда она начнёт работать. До этого вы остаётесь дома. Из города не выезжайте. Если вас вызовут, являйтесь. Это всё.

Кравцов кивнул. Не поблагодарил, не заплакал, не стал оправдываться дальше. Просто кивнул, и руки перестали трястись, и это было единственным признаком того, что он понял: сегодня его не арестуют.

Демьянов вышел из дома, спустился по лестнице, в которой не хватало трёх ступенек, вышел на Октябрьскую. Было холодно, и дыхание шло паром, и на перекрёстке двое его бойцов разгребали кирпич, расчищая проезд для подвод с продовольствием, и один из них, Ефремов, рядовой, сорока одного года, бывший шофёр из Воронежа, помахал ему лопатой и крикнул:

— Товарищ майор! Хлорку привезли!

Демьянов кивнул. Хлорка. Колодцы. Третий рапорт сработал. Война с бумагами иногда приносит результат.

Он вернулся в комендатуру, сел за стол, достал из ящика рапорт о Кравцове, который написал по памяти, пока шёл от дома номер семь, и перечитал. Рапорт был на полторы страницы, изложение показаний Щукиной и показаний Кравцова, без выводов, потому что выводы должен был делать не он. На последней строчке он написал: «Прошу провести расследование силами прокуратуры. Комендант северного сектора г. Смоленск, майор Демьянов С. А.» Подписал. Положил в папку.

Потом достал из нагрудного кармана письмо от Маши. Конверт треугольный, штемпель «Проверено военной цензурой», помятый, шёл три недели, пахнет бумагой и чуть-чуть, едва уловимо, машинным маслом, потому что Маша работала на станке и масло въедалось в пальцы и оставалось на всём, к чему она прикасалась.

«Серёженька. Я жива, здорова, работаю. На заводе хорошо, кормят, общежитие тёплое. Получила твоё письмо, что Смоленск наш, и плакала, хотя нечего плакать, всё хорошо, просто плакала и всё. У нас в цехе новая бригадирша, Маруся, двадцать два года, ругается как сапожник, но станок знает. Я точу снаряды. 340 в смену. Иногда думаю, что мой снаряд приедет к тебе и ты его даже не узнаешь. Жди. Скоро увидимся. Скоро. Твоя Маша.»

Демьянов прочитал письмо два раза. Сложил, убрал в нагрудный карман. Посидел минуту, глядя в окно, за которым был Смоленск, разрушенный, заминированный, серый, с дымом из труб уцелевших домов и с кучами кирпича на перекрёстках, и со звуком лопат, которыми Ефремов и его напарник разгребали проезд.

Скоро. Маша писала «скоро». Но скоро в феврале сорок второго года, в Смоленске, где мосты взорваны и колодцы отравлены и мины лежат под каждым третьим порогом, означало не то, что означает это слово в мирное время. Скоро означало: когда кончится война. А когда кончится война, не знал никто, и Демьянов не знал, и Маша не знала, и человек в Кремле, который знал из учебника, когда кончилась та война, не знал, когда кончится эта, потому что эта была другая, и учебника для неё не существовало.

Демьянов закрыл папку с рапортом. Встал. Надел шинель, свою, не немецкую, выцветшую, с двумя заплатами на левом рукаве и с дыркой от осколка на спине, которую он залатал сам, суровой ниткой, криво, но крепко. Вышел из комендатуры. Пошёл проверять колодцы. Хлорка приехала, и колодцы нужно было обработать до вечера, потому что вечером люди пойдут за водой, и вода должна быть чистой, потому что тиф в Смоленске уже был, в ноябре, при немцах, и умерло сорок человек, и Демьянов не собирался допустить, чтобы умерло ещё.

Он шёл по Октябрьской, мимо разрушенных домов, мимо сугробов, в которых торчали обломки мебели и куски кровельного железа, и думал о Кравцове, и о Зотовых, и о младшем, которому было четыре года, и о том, что правда об этом деле, может быть, никогда не будет установлена, потому что свидетели мертвы, и доказательства сгорели, и единственное, что осталось, это слова, одних против других, и в этих словах столько же правды, сколько грязи в смоленских сугробах, и отделить одно от другого можно только временем и терпением, которых у войны нет.

Но он передал рапорт. Не арестовал. Не расстрелял. Не решил за других. Передал. И это, в феврале сорок второго, в городе, где закон ещё не работал, а власть коменданта была единственной властью, было, может быть, не самым героическим поступком на этой войне, но было, может быть, самым правильным.

Колодец номер три на углу Ленина и Глинки был открыт, и возле него стояла женщина с вёдрами, и Демьянов сказал ей: «Мамаша, подождите час, хлорку засыпем, потом берите.» Женщина кивнула и пошла к другому колодцу, и Демьянов присел на корточки у сруба, заглянул внутрь, в тёмную воду, в которой отражалось серое февральское небо, и подумал, что вода похожа на правду: тёмная, холодная, и на дне, может быть, что-то есть, но разглядеть нельзя.

Комиссия заседала в комнате на первом этаже, бывшем классе тактической подготовки, и Сёмин, ожидая своей очереди в коридоре, видел через приоткрытую дверь краешек стола, покрытого зелёным сукном, и руку, лежавшую на папке, и руку эту он разглядывал долго, потому что больше разглядывать было нечего, а сидеть молча и не смотреть никуда он не мог, потому что тишина и ожидание вместе делали с ним то, чего не делали ни лагерь, ни колонна, ни вагон: они заставляли его думать о том, что будет через час, и мысли эти были хуже любого холода.

Перед ним прошли четверо. Первый, пожилой, лет пятидесяти, ефрейтор, пробыл за дверью двадцать пять минут и вышел, и лицо у него было спокойное, и он прошёл мимо Сёмина, не глядя, и Сёмин подумал, что спокойное лицо означает хороший результат, потому что плохой результат выглядит иначе. Второй, молодой, лет двадцати, совсем мальчик, пробыл тридцать минут и вышел с красными глазами, и тоже прошёл, и Сёмин подумал, что красные глаза не обязательно означают плохое, потому что человек мог плакать от того, что поверили, а не от того, что не поверили. Третий пробыл сорок минут. Четвёртый, крупный, с перебитым носом, бывший боксёр или просто человек, которому в жизни досталось по лицу больше, чем другим, пробыл пятьдесят пять минут, и когда вышел, лицо у него было не спокойное и не заплаканное, а пустое, и он сел на скамейку в коридоре и сидел, глядя в стену, и не уходил, и через десять минут из двери вышел боец, не конвойный, а просто боец, молодой, и тронул его за плечо, и сказал: «Пойдёмте, я провожу», и они ушли вместе, и Сёмин не знал, куда, и не спрашивал.

Потом вызвали его.

— Сёмин Алексей Николаевич?

— Так точно.

— Входите.

Комната была небольшая, метров двадцать, с двумя окнами, через которые входил серый февральский свет, и свет этот падал на стол, за которым сидели три человека, и Сёмин увидел их всех разом, одним взглядом, потому что привычка оценивать обстановку за секунду, которую он приобрёл на фронте и не потерял в лагере, включилась сама, без усилия.

Первый, в центре, был капитан НКВД, и Сёмин определил это по петлицам и по форме, которая отличалась от армейской покроем и тканью, и капитану было лет сорок, и лицо у него было усталое, и глаза невыспавшиеся, и он смотрел на Сёмина не с подозрением и не с жалостью, а с тем ровным профессиональным вниманием, с каким смотрит врач на очередного пациента, зная, что пациентов много, и каждый требует времени, и времени на каждого мало. Фамилия его была Сотников, и Сёмин узнал это потому, что на столе перед ним лежала табличка с фамилией, и табличка эта, картонная, написанная от руки чёрными чернилами, была аккуратно установлена на подставке из согнутой скрепки, и в этой самодельной подставке было что-то, что Сёмину понравилось, хотя он не мог бы объяснить, что именно, может быть, то, что человек, который ставит на стол табличку с именем, хочет, чтобы его знали, а человек, который хочет, чтобы его знали, обычно не прячется за безымянностью, и это, может быть, хороший знак.

Второй сидел слева и был политрук, лет тридцати пяти, с круглым формальным лицом, в очках, и перед ним лежал блокнот, в котором он делал пометки карандашом, и карандаш был остро заточен, и в этой заточке была та же аккуратность, что и в табличке Сотникова, и Сёмин подумал, что люди, которые точат карандаши остро, обычно относятся к своей работе серьёзно, а люди, которые относятся к работе серьёзно, обычно не торопятся с выводами. Фамилия его была Земцов.

Третья сидела справа и была единственной женщиной, и Сёмин увидел её последней, потому что она сидела чуть в стороне, у окна, и свет падал ей на плечо, и лицо её было в тени. Ей было лет двадцать восемь, она была в гимнастёрке без петлиц, в юбке, и перед ней лежала папка с бумагами и ручка, и она записывала, и Сёмин понял, что она не допрашивает, а фиксирует, и это означало, что она юрист или делопроизводитель, и в обоих случаях её задача состояла в том, чтобы каждое слово, сказанное в этой комнате, было записано и сохранено. Фамилия её была Карпова, Лидия Сергеевна, и Сёмин прочитал её на обложке папки, которую она раскрыла.

— Садитесь, — сказал Сотников.

Сёмин сел на стул перед столом. Стул был деревянный, жёсткий, но не табурет и не скамейка, а именно стул, со спинкой, и это тоже было мелочью, которая что-то означала, потому что в лагере стульев не было, и в допросных комнатах Хаммельбурга, куда Сёмина вызывали дважды, один раз по поводу регистрации и один раз по поводу перевода в другой барак, стояла табуретка, привинченная к полу, и на ней нужно было сидеть прямо, не прислоняясь, и если прислонялся, конвойный стучал прикладом по спинке. Здесь спинка была, и к ней можно было прислониться, и никто не стучал.

— Сёмин Алексей Николаевич, одна тысяча девятьсот восемнадцатого года рождения, уроженец города Тамбова, рядовой, четвёртая стрелковая рота, сто семнадцатый стрелковый полк, тридцать вторая стрелковая дивизия. Верно?

— Верно.

— Расскажите, как и при каких обстоятельствах вы попали в плен.

Сёмин рассказал. Девятое июля, отход от Минска, колонна на марше, налёт авиации, взрыв в двадцати метрах, контузия, потерял сознание, очнулся в колонне военнопленных, руки связаны проволокой, рядом незнакомые, из другой части. Идти мог, видел плохо, правое ухо не слышало три дня. Шли двое суток пешком до пересыльного лагеря. Оттуда эшелоном в Хаммельбург.

— Кто находился рядом в момент пленения?

— Не знаю. Когда очнулся, рядом были люди из других частей. Из моей роты никого не видел.

— Вы были ранены?

— Контузия. Осколочных ранений не было.

— Оружие при вас было?

— Нет. Когда очнулся, оружия не было. Видимо, забрали, когда я был без сознания.

— Пытались ли вы бежать из плена?

Сёмин сглотнул. Этот вопрос он ждал с Батуми, и ответ на него был единственным ответом, который он заготовил заранее, и заготовленность этого ответа делала его хуже, потому что заготовленный ответ всегда звучит как ложь, даже если это правда.

— Нет. Не пытался. Лагерь был обнесён двойным забором с проволокой и вышками. Расстояние между вышками пятьдесят метров. Прожекторы ночью. Собаки. Двое из нашего барака пытались в сентябре, через подкоп. Их поймали на второй день. Расстреляли перед бараками. Мы стояли и смотрели. После этого никто не пытался.

Сотников кивнул. Земцов записал. Карпова писала не поднимая головы.

— Какие сведения о Красной армии вы сообщали противнику?

— Никаких. Меня допрашивали дважды. Первый раз при регистрации в лагере, спрашивали имя, звание, часть. Я назвал имя и звание. Часть назвал, потому что она была на документах, которые у меня забрали. Второй раз вызывали по поводу перевода в другой барак, спрашивали, умею ли работать на кухне. Я сказал, что умею чистить картошку. Больше меня не допрашивали. Я рядовой. Я ничего не знал, что можно было бы сообщить.

— Работали ли вы на немцев в лагере?

— На кухне. Чистил картошку. За это давали лишнюю пайку супа.

— Имели ли контакт с формированиями, сотрудничавшими с противником?

— Нет. В нашем лагере таких формирований не было. По крайней мере, я о них не знал.

— Предлагали ли вам вступить в какие-либо формирования?

— Нет.

Сотников помолчал. Посмотрел в папку, которая лежала перед ним, и Сёмин увидел, что в папке есть какие-то бумаги, и бумаги эти были, по всей видимости, теми документами, которые Красный Крест передавал вместе с каждым эшелоном, и в них содержались списки, номера, даты, и Сотников сверял то, что говорил Сёмин, с тем, что было в папке, и сверка эта была частью процедуры, и процедура была необходима, потому что среди полутысячи человек в каждом эшелоне были и Сёмины, которые чистили картошку, и Лисицыны, которые делали другое, и отличить одних от других можно было только вопросами, и только терпением, и только временем, которого было тридцать суток по директиве 0047.

— Хорошо, Сёмин. Последний вопрос. Есть ли что-то, что вы хотите добавить к своим показаниям?

Сёмин подумал. И сказал то, чего не готовил, что пришло само, из того места внутри, которое не контролируется умом и не подчиняется страху:

— Я хочу вернуться в часть. Я хочу воевать. Я семь месяцев лежал на нарах и думал о том, что война идёт без меня, и люди гибнут без меня, и я ничего не могу сделать. Я хочу сделать. Пожалуйста.

Сотников посмотрел на него. Земцов перестал писать. Карпова подняла голову и посмотрела тоже, и в её взгляде Сёмин увидел то же, что видел во взгляде Зинаиды Павловны в медкабинете, не жалость, а признание.

— Хорошо, Сёмин. Свободны. Ожидайте решения.

Сёмин встал. Вышел. В коридоре было пусто, следующий ещё не подошёл, и Сёмин стоял один в коридоре, и руки у него были мокрые, и он вытер их о штаны, о немецкие штаны, которые ещё не заменили на советские, и подумал, что сорок минут, которые он провёл за дверью, были самыми длинными сорока минутами после тех двух суток пешего марша в июле, когда он шёл в колонне со связанными руками и не знал, куда ведут.

Лисицына вызвали после обеда. Сёмин видел, как он встал с койки, поправил куртку, пригладил волосы и пошёл вниз, и в его походке было что-то, чего Сёмин раньше не замечал, лёгкость, которая не вязалась ни с лагерем, ни с эшелоном, ни с казармой, как будто Лисицын шёл не на комиссию, а на прогулку, и эта лёгкость теперь, после комиссии, после вопросов, после сорока минут за зелёным сукном, показалась Сёмину не просто странной, а неправильной, потому что человек, которому нечего скрывать, перед комиссией боится, и руки у него мокрые, и в горле сухо, а человек, который не боится, может быть, не боится потому, что знает что-то, чего не знают другие, и знание это даёт ему уверенность, которая выглядит как лёгкость.

Лисицын вернулся через два часа. Не через сорок минут, не через пятьдесят пять, а через два часа. И лицо у него было белое, и лёгкость из походки ушла, и он не поднялся на второй этаж, в казарму, а прошёл мимо лестницы, по коридору первого этажа, и за ним шли двое бойцов, не конвойных, автоматы за спиной, не направлены, но шли рядом, по бокам, и Лисицын шёл между ними, и руки его, те самые ровные руки, которые не дрожали ни в вагоне, ни за кашей, ни когда он доставал ключ от тушёнки, теперь висели вдоль тела и были неподвижны, и неподвижность эта была хуже, чем дрожь, потому что дрожь означает страх, а неподвижность означает, что человек перестал сопротивляться.

Сёмин смотрел на это с лестничной площадки второго этажа, через перила, и видел макушку Лисицына, и спину, и двоих по бокам, и дверь в конце коридора, которая открылась и закрылась, и шаги стихли, и коридор был пуст.

Вечером, в казарме, от соседей, которые узнали от бойцов, которые узнали от писаря комиссии, Сёмин услышал то, что объясняло и ровные глаза, и ключ от тушёнки, и лёгкую походку, и два часа за дверью. Лисицын, бывший сержант, двадцати семи лет, находясь в лагере Хаммельбург, в октябре сорок первого года, на допросе, проведённом немецким офицером из отдела разведки, назвал фамилии двоих из своего взвода, рядовых Козырева и Щербакова, которые до плена были связаны с партизанской сетью и имели контакт с подпольной группой в Борисове. Козырева и Щербакова вывели из барака на следующий день и увезли, и больше их никто не видел, и немцы не объясняли куда, но все понимали куда. Лисицын после этого получил перевод в лучший барак, с нарами в два яруса вместо трёх, и с печкой, и с лишней пайкой хлеба, двести граммов в день вместо ста пятидесяти, и эта разница в пятьдесят граммов была ценой двух человеческих жизней, и Лисицын эту цену принял, и жил с ней семь месяцев, и спал спокойно, и храпел ровно, и доставал из кармана ключ от тушёнки и показывал его соседям по столу, как будто ключ этот был сувениром, а не напоминанием.

Сёмин лежал на койке и думал о Лисицыне. Не с ненавистью, потому что ненависть требует энергии, которой у Сёмина после комиссии не было. И не с жалостью, потому что жалеть предателя он не умел, да и не хотел. Он думал с оторопью, с тем чувством, которое возникает, когда обнаруживаешь, что человек, с которым ты спал рядом, и ел рядом, и ехал в одном вагоне одиннадцать суток, и слушал его рассказы про тушёнку, был не тем, кем казался, и это «не тем» означало не просто ложь, а смерть двоих, и в этом открытии было что-то, от чего становилось холодно не снаружи, а внутри, в том месте, которое не согревается ни печкой, ни одеялом, ни кашей.

Костюк лежал через две койки, лицом к стене, как всегда. Но в этот вечер, впервые за все дни в Вологде, он повернулся и посмотрел на Сёмина, и в глазах его, тёмных, запавших, с тенью, которая не уходила никогда, было что-то, что Сёмин прочитал без слов: «Видел?» И Сёмин кивнул: «Видел.» И Костюк снова отвернулся к стене. И этот обмен, безмолвный, длившийся три секунды, был первым разговором между ними за восемнадцать дней, и он сказал больше, чем могли бы сказать слова, потому что в нём содержалось общее понимание того, что в мире есть вещи, о которых не нужно говорить, потому что говорить о них означает впустить их внутрь, а внутри и без того тесно.

На следующее утро Сёмин проснулся в шесть, раньше подъёма, и лежал, глядя в потолок, и думал о комиссии, и о рапорте, который Сотников, может быть, уже написал, и о бумаге, которая, может быть, уже лежит в канцелярии, и на которой, может быть, уже стоит слово «проверен» или стоит другое слово, и от того, какое слово стоит, зависит всё, что будет дальше, и «дальше» для Сёмина означало одно из двух: часть или не часть, фронт или восток, жизнь, в которой он снова солдат, или жизнь, в которой он не знает, кто он.

Восемнадцатый день пришёл четырнадцатого февраля, в субботу, и утром, после завтрака, Сёмина вызвали в канцелярию. Канцелярия располагалась на первом этаже, рядом с комнатой комиссии, и за столом сидела Карпова, Лидия Сергеевна, та самая, которая записывала, и перед ней лежал лист бумаги, отпечатанный на машинке, с подписью и печатью.

— Сёмин Алексей Николаевич?

— Так точно.

— Решение фильтрационной комиссии от двенадцатого февраля тысяча девятьсот сорок второго года. Проверен. Нарушений воинской присяги, фактов сотрудничества с противником, а также иных обстоятельств, препятствующих прохождению дальнейшей военной службы, не установлено. Направлен в сорок седьмой запасной стрелковый полк для доукомплектования. Распишитесь.

Она протянула ему лист. Сёмин взял его обеими руками, потому что одной рукой не мог, руки тряслись, и буквы прыгали, и он прочитал каждое слово, медленно, как читают приговор, только этот приговор был другой, не тот, которого он боялся, а тот, на который надеялся и в который до конца не верил. «Проверен. Нарушений не установлено. Направлен в полк.» Три фразы. Двадцать слов. Восемнадцать дней ожидания.

Он расписался. Ручка чуть не выпала из пальцев, и подпись получилась кривая, не такая, как до войны, когда он расписывался уверенно, с нажимом, одним движением, а теперь буквы ползли и дрожали, и Карпова посмотрела на подпись и не сказала ничего, потому что видела такие подписи каждый день, и знала, что дрожь в подписи означает не слабость, а то, что человек понял, что ему поверили, и не может удержать руку.

— Свободны, Сёмин. Отправка послезавтра, в шесть утра. Вещи получите на складе.

Сёмин вышел из канцелярии. Прошёл по коридору. Поднялся на второй этаж. Сел на свою койку. Бумага лежала в руке, и он смотрел на неё, и бумага была обычная, серая, казённая, с фиолетовой печатью и с машинописным текстом, и в ней не было ничего красивого, ничего торжественного, ничего такого, что можно было бы повесить на стену или показать детям. Это была просто бумага. Но эта бумага означала, что ему поверили. Что он не предатель. Что он солдат. Что он может воевать. Что он может жить.

И Сёмин, сидя на койке, на белой простыне, в казарме без проволоки, в Вологде, четырнадцатого февраля тысяча девятьсот сорок второго года, в одиннадцать часов утра, заплакал. Не громко, не навзрыд, не так, как плачут от горя, а тихо, молча, опустив голову, и слёзы шли сами, и он не вытирал их, потому что не перед кем было стесняться, Костюк лежал лицом к стене и не смотрел, а койка Лисицына была пуста, и одеяло на ней было сложено аккуратно, и подушка стояла сверху, и простыня была белая, такая же белая, как у Сёмина, потому что простыни были одинаковые для всех, и для тех, кого отпускали, и для тех, кого уводили, и в этом равенстве простыней было что-то, над чем Сёмин не думал и не стал бы думать, потому что думать об этом означало бы думать о справедливости, а справедливость на войне устроена не так, как в мирное время, и человек, который это понимает, не задаёт вопросов, а просто плачет, когда ему поверили, и идёт дальше.

Через два дня, шестнадцатого февраля, в шесть утра, Сёмин стоял во дворе казармы с вещмешком, в котором лежали новая гимнастёрка, новые портянки, мыло, полотенце и сухой паёк на двое суток, и на нём была новая шинель, советская, серая, пахнущая складом, и он отдал немецкую шинель на склад, и когда снимал её, подержал в руках секунду и подумал о товарище, который умер в ноябре и от которого эта шинель осталась, и имя товарища было Гриша, Григорий Павлович Носов, двадцати шести лет, из Пензы, и Сёмин подумал, что Гриша не обидится, что шинель отдана, потому что Грише шинель больше не нужна, а Сёмину нужна своя.

Грузовик ждал у ворот. Двадцать человек в кузов, все проверенные, все с бумагами, все в новых шинелях. Сёмин залез последним. Сел у борта. Грузовик тронулся. Казарма осталась позади, и забор без проволоки, и часовой на земле, и окна второго этажа, за которыми белые простыни ждали следующих.

Сёмин ехал и смотрел на дорогу. Дорога шла через Вологду, потом за город, потом через лес, потом снова через поле, и снег лежал по обе стороны, белый, ровный, чистый, и небо было серое, и воздух холодный, и грузовик трясло на ухабах, и человек рядом с Сёминым, круглолицый рядовой из Калуги, достал из вещмешка сухарь, разломил пополам и протянул половину Сёмину, и Сёмин взял, и они жевали молча, и сухарь был жёсткий и солёный, и это был вкус армии, вкус дороги, вкус того, что начинается заново.

Школа находилась в подвале дома номер четырнадцать по Моховой улице, и Оля спускалась туда каждое утро к девяти часам по пяти бетонным ступенькам, на которых зимой намерзал лёд, и один раз она поскользнулась и упала, и ушибла колено, и колено болело неделю, но ходить не перестала, потому что школа была единственным местом, где было тепло, и где были люди, и где кто-то рассказывал что-то, кроме того, сколько граммов дают по карточке и когда будет следующий обстрел.

В подвале было пятнадцать детей, от десяти до четырнадцати лет, и доска, фанерная, прибитая к стене, и мел, который крошился, потому что мел был старый, довоенный, и новый не привозили, и Раиса Львовна, учительница, писала мелом осторожно, экономя, и буквы у неё получались маленькие и аккуратные, и Оля, сидевшая в третьем ряду, иногда щурилась, чтобы разобрать, потому что освещение в подвале было слабое, одна лампочка на проводе, и лампочка горела не всегда, а когда электричество было, а электричество было не всегда, а когда его давали, и давали его по расписанию, с восьми до двенадцати и с шести до десяти, и в промежутках подвал освещали две керосиновые лампы, которые Раиса Львовна приносила из дома и заправляла своим керосином, потому что школьного керосина не было.

Раиса Львовна Кац, сорока пяти лет, учитель истории, до войны работала в школе номер двести три на Литейном, и школа эта была разрушена в сентябре прямым попаданием, и Раиса Львовна осталась без школы, но не без учеников, потому что ученики были повсюду, в каждом подвале, в каждой квартире, в каждом убежище, и когда в январе Жданов подписал распоряжение о возобновлении занятий, Раиса Львовна пришла в районный отдел образования, который располагался в бывшей булочной на Фурштатской, и сказала: «У меня есть подвал. Могу вести историю, литературу, арифметику. Сколько детей дадите?» Ей дали пятнадцать. Она взяла.

Раиса Львовна ходила в пальто и в перчатках, у которых были обрезаны кончики пальцев, чтобы можно было писать мелом, и пальцы у неё были красные, и ногти короткие, и когда она писала на доске, мел стучал, и этот стук был ритмичным, и дети привыкли к нему, как привыкают к звуку метронома в радиоприёмнике, и когда мел не стучал, это означало, что Раиса Львовна остановилась, чтобы объяснить, и тогда нужно было слушать, потому что Раиса Львовна объясняла хорошо, не как в учебнике, а как будто она сама была там, где происходило то, о чём она рассказывала, и в этом её рассказе Куликовская битва была не сражением на карте, а полем, на котором стояли живые люди и ждали, и боялись, и ветер нёс запах конского пота и мокрой земли.

— Засадный полк князя Владимира стоял в дубраве, за холмом, и воины не видели поля, но слышали его, — говорила Раиса Львовна, и голос у неё был тихий, потому что силы нужно было беречь, и в тихом голосе было больше силы, чем в громком, потому что тихий заставлял слушать. — Они стояли, и ждали, и не знали, когда выйдут, и это ожидание было самым трудным, потому что человек, который ждёт, всегда устаёт больше, чем человек, который делает.

Оля слушала и думала: они стояли и ждали, и мы стоим и ждём. Только у них была дубрава, а у нас подвал. И у них был Дмитрий Донской, а у нас Жданов. Но ожидание то же самое. И обстрелы, наверное, тоже, только тогда стреляли стрелами, а теперь снарядами, и разница в том, что стрела летит медленно и можно увидеть, а снаряд летит быстро и можно только услышать, и то не всегда, потому что тот, который летит в тебя, ты не слышишь, так говорил дворник Семён Петрович, который воевал в ту войну, в первую, и знал про снаряды всё.

На переменах пили кипяток. Кипяток приносила тётя Нюра, дворничиха, шестидесяти лет, из бойлерной соседнего дома, в алюминиевом бидоне, укутанном в ватник, чтобы не остывал, и дети стояли в очереди с кружками, и тётя Нюра наливала, и пар шёл, и руки от кружки грелись, и это было хорошо, потому что в подвале было семь градусов, а кипяток был горячий, и разница между семью и горячим была всей разницей, какая существовала в тот момент между жизнью и всем остальным.

Тётя Нюра рассказывала. Она рассказывала каждый раз, когда приносила кипяток, и рассказы её были не о войне и не о хлебе, а о вещах, которые казались маленькими и неважными и которые именно поэтому были важнее всего.

— Муська вернулась, — сказала тётя Нюра в этот день, и лицо у неё было такое, как будто она сообщала о снятии блокады. — Пропадала два месяца. Я уже думала, всё. А она пришла. И не одна. С котятами. Трое. Один рыжий, два серых. Рыжий орёт, как пароходная сирена. Серые молчат. Муська худая, рёбра видно, но глаза ясные, и мурлычет, и котят кормит. Я ей молока дала, немножко, из своего. Жалко молока, но Муська же, как ей не дать.

Дети слушали. Мальчик Вова, одиннадцати лет, из соседнего дома, спросил:

— А можно посмотреть?

— Можно. После уроков приходи. Только тихо, а то Муська нервничает, когда шумят.

Оля тоже хотела посмотреть, но после уроков ей нужно было стоять в очереди за хлебом, и очередь была длинная, и если не прийти к трём, то к пяти уже не достанется, и поэтому к Муське она не пойдёт, а пойдёт к булочной, но сама мысль о том, что кошки возвращаются, означала, что город живой, потому что кошки уходят из мёртвых мест и возвращаются в живые, и если Муська вернулась, значит, Ленинград ещё живой, и это было доказательство более убедительное, чем любая сводка и любой приказ.

Обстрел начался в половине двенадцатого, когда Раиса Львовна объясняла дроби, перейдя от истории к арифметике, потому что учителей не хватало и каждый вёл по три-четыре предмета, и дроби давались Оле плохо, потому что она не понимала, зачем делить целое на части, когда целого и так мало, и в этом непонимании была детская логика, которую Раиса Львовна не могла опровергнуть, потому что логика эта была правильной, и целого действительно было мало.

Первый снаряд лёг на Невский, в четырёхстах метрах, и звук был такой, какой бывает, когда очень тяжёлую вещь роняют на очень твёрдый пол, только громче, и пол вздрогнул, и мел подпрыгнул на полочке под доской, и лампочка качнулась, и дети замерли, каждый на своём месте, потому что замирание было первым рефлексом, который вырабатывается у детей, живущих под обстрелом, до того, как они научатся прятаться.

Второй снаряд лёг ближе, метрах в двухстах, и стёкла в верхней части окон, тех, что были на уровне тротуара, вылетели, и осколки упали на пол, и холодный воздух хлынул в подвал, и лампочка погасла, потому что что-то перебило провод, и стало темно, и в темноте Раиса Львовна сказала голосом, который не дрогнул:

— Под парты. Тихо. Переждём.

Дети полезли под парты. Оля забралась под свою, прижав к животу книгу, второй том «Войны и мира», который она носила с собой каждый день, потому что дома оставлять было страшно, вдруг дом разрушат, а книга библиотечная, и Вера Ильинична, бабушка, которая до войны работала библиотекарем, говорила, что библиотечную книгу нужно беречь больше, чем свою, потому что своя принадлежит тебе, а библиотечная принадлежит всем, и потерять то, что принадлежит всем, хуже, чем потерять своё. И Оля берегла. Носила в школу и обратно, в холщовой сумке, которую сшила бабушка из старой наволочки.

Под партой было холодно и темно. Оля сидела, обхватив колени, и книга лежала у неё на коленях, и она чувствовала её вес и её прямоугольную твёрдость, и это было хорошо, потому что вещь, которую можно потрогать, в темноте важнее вещи, которую можно увидеть. Рядом, под соседней партой, сидел Вова и дышал часто, но не плакал, потому что в Ленинграде дети к двенадцати годам уже не плакали при обстреле, это проходило примерно к десяти, а к двенадцати дети просто сидели и ждали, и ожидание это было похоже на то, о чём рассказывала Раиса Львовна про засадный полк, только засадный полк ждал, чтобы выйти и ударить, а дети ждали, чтобы перестали стрелять.

Третьего снаряда не было. Через пять минут Раиса Львовна зажгла керосиновую лампу, и подвал осветился жёлтым, тёплым, неровным светом, и в этом свете лица детей были похожи на лица с картин, которые Оля видела в Русском музее до войны, когда мама водила её по залам и показывала Репина и Сурикова, и лица на картинах были жёлтые и тёплые, как сейчас, и может быть, художники рисовали при свечах, и поэтому лица получались такими, а может быть, лица всегда такие, когда свет неровный и люди только что пережили что-то, чего не хотели пережить.

— На чём мы остановились? — сказала Раиса Львовна, и голос её был ровный, как будто обстрела не было.

— На засадном полке, Раиса Львовна.

— Нет, Вова. Это была история. Мы перешли к арифметике. Дроби.

— А, дроби.

— Дроби.

И урок продолжился, и мел застучал, и Раиса Львовна писала на доске при свете керосиновой лампы, и холодный воздух шёл через разбитые стёкла, и кто-то из старших мальчиков заткнул окна тряпками, и стало чуть теплее, но ненамного, и Оля записывала дроби в тетрадь, и тетрадь была тонкая, в линейку, довоенная, и листов в ней оставалось шесть, и новую достать было негде, и Оля писала мелко, экономя место, как Раиса Львовна экономила мел.

Уроки закончились в час. Оля поднялась по ступенькам, вышла на Моховую. День был серый, безветренный, и снег лежал на тротуарах неубранный, потому что дворников не хватало, тётя Нюра убирала только свой двор, а остальные дворы были ничьи, и снег на них лежал с декабря, утоптанный, жёлтый по краям, с тропинками, протоптанными пешеходами. Оля пошла по Моховой к Литейному, потом по Литейному к булочной, и по дороге видела то, что видела каждый день: дома с заколоченными окнами, дома с выбитыми окнами, дома с дырами в стенах, через которые были видны комнаты с мебелью, с обоями, с люстрами, которые висели на проводах и покачивались от ветра, как маятники, и в этих открытых комнатах было что-то неприличное, как будто дом раздели, и он стоял голый, и все видели его внутренности, которые не были предназначены для чужих глаз.

На Литейном, у перекрёстка с Кирочной, стоял грузовик, и из грузовика выгружали доски, и бригада рабочих, четверо мужчин и две женщины, заколачивали витрину магазина, который был когда-то «Гастрономом» и в котором до войны продавали сыр, колбасу и конфеты в коробках, и Оля помнила этот магазин, потому что мама однажды купила ей там коробку конфет «Мишка на Севере», и конфеты были в золотых обёртках, и на обёртке был нарисован медведь на льдине, и Оля тогда думала, что медведю на льдине, наверное, холодно, и теперь, в феврале сорок второго, стоя на Литейном в валенках и в пальто, из которого она выросла на два сантиметра, но другого не было, она думала, что теперь она знает, каково медведю на льдине, потому что Ленинград и был этой льдиной, и все они были на ней, и льдина не тонула, но и к берегу не приставала, и так было уже полгода, и сколько ещё будет, никто не знал.

Очередь в булочной была длинной, человек тридцать, и Оля встала в конец, и впереди стояла тётя Нюра, которая уже успела сходить, но стояла снова, теперь за соседку, у которой болели ноги, и за Олей встал мужчина в шинели без знаков различия, с одной рукой, левый рукав пустой, заправленный в карман. Мужчина был молодой, лет двадцати пяти, и лицо у него было обветренное, и глаза усталые, и он стоял молча, и Оля тоже стояла молча, и тётя Нюра впереди тоже молчала, и вся очередь молчала, потому что в Ленинграде очереди за хлебом молчали, и это молчание было привычным и понятным, и в нём не было ни обиды, ни злости, а было терпение, то самое терпение, которое Раиса Львовна описывала, когда рассказывала про засадный полк, только засадный полк стоял в дубраве, а они стояли в очереди, и оружием было не копьё, а карточка.

Но в этот день очередь заговорила. Тётя Нюра повернулась к женщине за ней и сказала:

— Муська вернулась. С котятами. Трое.

Женщина, маленькая, в платке, спросила:

— Живые?

— Живые. Рыжий орёт. Серые молчат. Муська худая, но кормит.

— Надо же, — сказала женщина. — Кошки-то умнее нас. Знают, куда возвращаться.

И мужчина с одной рукой, стоявший за Олей, сказал негромко:

— У нас на позициях тоже кот жил. Васька. Серый, полосатый. Мышей ловил в блиндаже. Когда обстрел начинался, Васька уходил в самый дальний угол и ложился. Не убегал. Ложился и ждал. Мы по нему определяли, когда кончится: если Васька встал, значит, всё.

И тётя Нюра засмеялась, и женщина в платке тоже, и Оля тоже, и мужчина с одной рукой улыбнулся, и это был первый раз за долгое время, когда очередь за хлебом разговаривала и смеялась, и Оля поняла, что это и есть то, что изменилось. Не паёк, не карточки, не температура. А это. Люди снова разговаривали в очереди. Рассказывали про кошек. Смеялись. И это было, может быть, важнее, чем весь хлеб на свете, потому что хлеб кормит тело, а разговор кормит то, что внутри тела, и что без разговора умирает раньше, чем тело.

Хлеб Оля получила в четыре часа. Буханка была тяжелее, чем осенью, и цвет у неё был другой, не серый, а желтоватый, потому что мука была канадская, крупнозернистая, и Оля не знала, что на хлебозаводе номер четыре технолог Анна Иосифовна Лурье перенастроила печи и добавила закваску, которую хранила в банке с тридцать восьмого года, но Оля чувствовала разницу, потому что хлеб пахнул иначе, не кислым и не горелым, как осенью, а чем-то тёплым и почти забытым, и этот запах был запахом довоенного хлеба, не точно таким, но похожим, как похожи друг на друга сны и воспоминания.

Оля шла домой по Моховой, неся буханку в холщовой сумке рядом с «Войной и миром», и хлеб и книга лежали в сумке вместе, и весили примерно одинаково, и в этом случайном совпадении веса было что-то, о чём Оля не думала, но что было правдой: хлеб и книга весили одинаково, потому что стоили одинаково, и одно без другого было неполным.

Дома было холодно. Комната на четвёртом этаже, маленькая, с буржуйкой, которая тлела, и с окном, заклеенным газетой, потому что стекло вылетело в ноябре и вставить было нечем. Бабушка Вера Ильинична, шестидесяти восьми лет, бывший библиотекарь Публичной библиотеки, сидела у буржуйки в двух кофтах и в шали и читала. Она всегда читала. До войны она читала за столом, при лампе, в тишине. Теперь она читала у буржуйки, при свете огня, в тишине, которая была другой тишиной, не мирной, а военной, и разница между ними состояла в том, что мирная тишина была по умолчанию, а военная была подарком, который мог кончиться в любую секунду.

— Бабушка. Хлеб принесла.

Вера Ильинична отложила книгу. Встала. Подошла к столу. Достала нож. Разрезала буханку пополам. Свою половину разрезала ещё раз: треть отложила на утро, две трети положила на тарелку. Олину половину разрезала ровно пополам: одна часть на тарелку, другая на утро. Но Олина часть на тарелке была больше, чем бабушкина, и Оля это видела, видела каждый раз, и каждый раз молчала, потому что бабушка делала это не демонстративно, а привычно, как делает человек, который решил давно и не собирается обсуждать, и спорить с этим решением означало бы обидеть бабушку, а обижать бабушку Оля не хотела, потому что бабушка была единственным человеком, который у неё оставался.

Мама была в эвакуации. Уехала в августе, с заводом, в Челябинск, и писала письма, которые приходили раз в месяц, и в каждом письме было одно и то же: «Олечка, я скучаю, я работаю, скоро приеду.» Скоро. Как у Маши Демьяновой в Саратове, как у всех, кто ждал, «скоро» означало не время, а надежду, и надежда эта была не ложью и не правдой, а тем, чем бывает свет в конце коридора, когда не знаешь, коридор это или тоннель.

Оля села за стол. Ела хлеб, запивая кипятком, который бабушка вскипятила на буржуйке. Хлеб был вкусный. Не так, как конфеты «Мишка на Севере», и не так, как пирожки, которые мама пекла до войны по воскресеньям, а по-другому, по-военному, тем вкусом, который имеет еда, когда её мало и когда каждый кусок означает, что ты будешь жить ещё один день.

После ужина Оля села на кровать, укрылась одеялом, достала из сумки «Войну и мир». Второй том. Наташа Ростова. Первый бал. Оля читала про бал, и про платье, и про свечи, и про музыку, и мир, описанный в книге, был так далёк от мира, в котором она жила, что казался выдуманным, и в то же время так близок, что казался возможным, и в этом противоречии между далёким и близким была та сила, которая заставляла Олю читать дальше, страницу за страницей, потому что каждая страница обещала, что мир, в котором есть балы и платья и свечи, не исчез, а только спрятался, и когда-нибудь вернётся, как Муська с котятами.

За окном было темно. Ленинградская зима, короткий день, длинная ночь. Артиллерия молчала. Бабушка Вера Ильинична сидела у буржуйки и читала свою книгу, и свет от огня падал на её лицо, и лицо было жёлтым и тёплым, как лица детей в подвале при керосиновой лампе, и Оля подумала, что все лица в Ленинграде сейчас такие, жёлтые и тёплые, потому что все сидят у огня, и огонь одинаковый, и лица одинаковые, и город держится не стенами и не пушками, а этими лицами, которые каждый вечер освещаются огнём и каждое утро гаснут, и снова освещаются, и снова гаснут, и так до тех пор, пока не кончится война или не кончатся дрова, и дрова кончатся раньше, но к тому времени, может быть, придёт весна, и весной дрова не нужны, и весной будет теплее, и может быть, мама приедет, и может быть, норму поднимут, и может быть, всё будет хорошо.

Оля закрыла книгу. Положила под подушку. Легла. Закрыла глаза. И последнее, о чём она подумала перед сном, была не Наташа Ростова и не бал, и не дроби, и не обстрел, а Муська, которая вернулась с котятами, и рыжий котёнок, который орёт, как пароходная сирена, и серые, которые молчат, и Оля подумала, что завтра, после уроков, она не пойдёт сразу в очередь, а зайдёт к тёте Нюре на пять минут, посмотрит на котят, и пять минут ничего не изменят, и очередь подождёт, а котята ждать не будут, потому что котята растут быстро, и если не посмотреть сейчас, потом они будут уже не котята, а кошки, и это будет не то, совсем не то.

Она уснула с этой мыслью. И мысль была тёплая, как кипяток из бидона тёти Нюры, и круглая, как буханка канадского хлеба, и маленькая, как котёнок, и в ней, в этой мысли, было всё, ради чего Ленинград стоял и не падал: не ради победы, не ради сводок, не ради пайка, а ради того, чтобы двенадцатилетняя девочка могла заснуть с мыслью о котёнке.

Он поехал к Шапошникову третьего марта, утром, без предупреждения, потому что когда предупреждаешь, Мария Александровна начинает готовиться, и Шапошников встаёт, и одевается, и садится за стол, и делает вид, что работает, и это стоит ему сил, которых у него не было, и Сталин не хотел, чтобы Шапошников тратил силы на то, чтобы выглядеть здоровым перед человеком, который знал, что он болен.

Машина шла по Москве, и шофёр Митрохин ехал привычным маршрутом, Кремль, Боровицкий мост, Волхонка, Знаменка, Грановского, и маршрут этот за последние два месяца стал еженедельным, потому что Сталин ездил к Шапошникову каждый вторник, и сегодня был вторник, и Митрохин знал, куда ехать, и не спрашивал. Москва за окном была мартовская, ещё зимняя, но с тем неуловимым изменением, которое чувствуется не глазами, а кожей: воздух стал мягче, снег потемнел, и с крыш кое-где капало, и капли оставляли на сугробах маленькие ямки, и в этих ямках стояла вода, прозрачная и холодная, первая вода в городе после трёх месяцев льда.

Дом номер три по улице Грановского был жилым домом для высшего командного состава, и подъезд был чистый, с ковровой дорожкой, которую не убрали даже в войну, и лифт работал, и Сталин поднялся на третий этаж, и охрана осталась на площадке, и он позвонил в дверь.

Открыла Мария Александровна. За два месяца, с января, она постарела на несколько лет. Скулы проступили, глаза стали почти прозрачные, и Сталин подумал, что так выглядят женщины, которые не спят, не от бессонницы, а от того, что слушают чужое дыхание и каждый раз боятся, что оно остановится.

— Здравствуйте, Иосиф Виссарионович. Он не спит. Проходите.

Она не сказала «он ждёт», потому что ждать означало бы напрягаться, а напрягаться Шапошников уже не мог. Она сказала «не спит», и это было точнее.

Сталин снял шинель, отдал ей. Прошёл по коридору. На стене коридора висела фотография: Шапошников, молодой, в форме Брусиловского корпуса, шестнадцатый год. Красивый, прямой, с усами, с глазами, в которых было то, что бывает у людей, ещё не знающих, что их ждёт. Сталин каждый раз, проходя мимо этой фотографии, останавливался на секунду, и в эту секунду видел не молодого офицера шестнадцатого года, а того Шапошникова, который сидел за дверью, в кресле, и дышал с трудом, и между этими двумя было двадцать шесть лет, и две войны, и одна жизнь, которая подходила к концу.

Кабинет. Книжный шкаф во всю стену, письменный стол у окна, кресло в углу. На столе лежала книга, «Брусиловский прорыв», закрытая, и закладка стояла на сто двенадцатой странице, той же, что в январе.

Шапошников сидел в кресле. Халат поверх рубашки, тёплые домашние туфли, плед на коленях, которого в январе не было. Лекарств на столике между креслами стало больше. Появился тёмный аптечный флакон с латинской надписью, которую Сталин не прочитал.

— Здравствуйте, товарищ Сталин.

Голос. Вот что изменилось больше всего. Голос Шапошникова, который всегда был ровный, штабной, чёткий, стал тонким и тихим, и между словами были паузы, не для обдумывания, а для дыхания, и паузы эти становились длиннее с каждой неделей, и в них был слышен тот шелест в груди, как будто внутри лёгких была бумага, и бумага эта при каждом вдохе шевелилась.

— Здравствуйте, Борис Михайлович. Сидите.

Сталин сел в кресло напротив. Столик между ними. Чашка с чаем, полная и холодная. Очки. Лекарства.

— Борис Михайлович. Я привёз черновой план.

Сталин достал из папки три листа. Карта южного фронта, схема расположения, таблица сил. Черновой план Днепра, ещё без Запорожья, ещё в самом раннем виде: Кременчуг, переправа, весна. Василевский готовил, Сталин привёз, и привёз не для утверждения, потому что утверждать было рано, а для того, чтобы Шапошников посмотрел, потому что глаз Шапошникова видел в карте то, чего не видели другие, не ошибки, а возможности, и эти возможности, увиденные старым штабистом, иногда стоили больше, чем дивизия.

Шапошников взял листы. Руки двигались медленно, и пальцы, тонкие, холодные, держали бумагу осторожно, как держат что-то хрупкое. Он читал долго, минуты три, водя пальцем по карте, и палец останавливался в тех точках, которые были ключевыми, и Сталин видел, что глаз работает, что мозг работает, что штабист внутри этого тела ещё жив, хотя тело уже почти нет.

— Кременчуг, — сказал Шапошников.

— Кременчуг.

— Так. — Пауза. Вдох. Шелест. — Переправа здесь очевидна. Берег высокий на нашей стороне, низкий на той. Подъезды хорошие. Три дороги к воде. Это видим мы. Это видит Гальдер.

— Видит.

— Значит, ждёт. — Пауза. — Артиллерию не ставьте на прямую наводку. Берег низкий на той стороне, но наши батареи на этой стороне будут на виду, потому что пойма открытая, и любой наблюдатель с того берега засечёт позиции. Навесной огонь. С закрытых позиций. По квадратам, которые пристреляете заранее. Корректировщиков можно выслать на лодках ночью, за два-три дня до переправы, и посадить на островках, которые есть, я вижу три, вот здесь, здесь и здесь. Они передадут корректуру по проводу, если протянете по дну. По радио нельзя, перехватят.

Палец стоял на карте, и карта под пальцем была точной, и замечание было точным, и Сталин подумал, что вот это и есть Шапошников, весь, целиком, в одном абзаце: навесной огонь, закрытые позиции, корректировщики на островках, провод по дну. Каждое слово на месте. Ничего лишнего.

— Это последнее, что я скажу по этому плану, — сказал Шапошников, и сказал это с той прямотой, которая была у него всю жизнь и которая не изменилась. — Корректировщики на островки, провод по дну. Рискованно, но правильно. Дальше Василевский. Он видит карту правильно. Может быть, не так быстро, как я, но правильно. И он моложе, и у него есть время на ошибки, которого у меня нет.

Пауза. Длинная. Вдох, выдох, шелест. Шапошников положил листы на столик и откинулся в кресле, и плед сполз с колен, и Сталин наклонился и поправил.

Они помолчали. За окном капало с крыши, и каждая капля стучала по жестяному подоконнику с тем неторопливым ритмом, который бывает в начале марта, когда зима ещё не кончилась, но уже устала.

Потом Шапошников посмотрел в окно. За окном был двор дома на Грановского, небольшой, с деревьями, которые были голые, потому что март, и с лавочкой, на которой никто не сидел, и с дорожкой, расчищенной от снега, по которой никто не ходил, потому что двор был для тишины, и тишина во дворе была полная.

— Товарищ Сталин. Я хочу вам сказать одну вещь.

Сталин ждал. Шапошников дышал. Потом повернулся от окна.

— Я всю жизнь занимался одним делом. Планировал, как люди будут умирать. Где, когда, сколько. Каждый план, который я составлял, был чьими-то похоронками, и каждая стрелка на карте означала мальчиков, которые не вернутся. Я это знал с двадцатого года, с Варшавы, и привыкнуть к этому нельзя, но можно научиться не отводить глаза. — Пауза. Вдох. — Я не отводил. И вы не отводите. Поэтому мне было с вами легко работать.

Он помолчал. Шелест в груди был слышен через всю комнату.

— Берегите Василевского. Он хороший штабист, но у него есть одна слабость: он хочет нравиться. Не вам, а всем. Фронтовым командующим, наркомам, чужим генералам. Не давайте ему. Пусть будет неудобным. Неудобный начальник Генштаба стоит десяти удобных.

И после ещё одной паузы, тише:

— И когда война кончится, не торопитесь. С миром нельзя торопиться. Мир не бывает победой, которую перевернули обратной стороной. Это другая работа, и она тяжелее.

Тишина. Двор за окном. Голые деревья. Пустая лавочка. Капель с крыши, редкая, мартовская.

Волков слушал и думал о том, что за шесть лет ни один человек не говорил с ним так. Молотов докладывал. Берия отчитывался. Жуков спорил. Василевский соглашался. Но никто не говорил с ним просто, без должности, без оглядки и без расчёта, как говорит один человек с другим, когда между ними нет ничего, кроме того, что они оба знают, что считают. Только Шапошников. И Шапошников уходил.

— Спасибо, Борис Михайлович.

— Не за что.

Сталин встал. Шапошников не встал, потому что не мог. Но протянул руку, и Сталин взял её, и рука была тонкая, холодная, и пальцы слабые, и рукопожатие длилось три секунды, и оба чувствовали, что оно может быть последним.

— До свидания, Борис Михайлович.

— До свидания, товарищ Сталин. У вас работа. У меня лекарства.

Сталин вышел из кабинета. В коридоре Мария Александровна стояла у стены с его шинелью в руках. Сталин взял шинель. Надел. У двери остановился.

— Мария Александровна. Если что-нибудь понадобится, звоните. В любое время.

— Спасибо, Иосиф Виссарионович.

Она не сказала «всё хорошо», потому что всё было не хорошо, и врать Сталину она не умела.

Сталин вышел. Спустился по лестнице. Сел в машину. Митрохин тронулся. Москва шла мимо, мартовская, с капелью, с потемневшим снегом. Сталин сидел на заднем сиденье и думал о том, что сказал Шапошников. С миром нельзя торопиться. Война ещё не кончилась, и мир был далеко, за Двиной, за Днепром, за Берлином, за чем-то ещё, чему пока не было названия. Но Шапошников уже думал о мире, потому что хороший штабист всегда думает на два хода вперёд, и мир был тем ходом, до которого Шапошников не доживёт, и он это знал, и именно поэтому сказал.

Машина подъехала к Боровицким воротам. Сталин вышел. Поднялся по лестнице. Вошёл в кабинет. Сел за стол. На столе лежала утренняя сводка, и папка Василевского, и телеграмма от Мерецкова, и записка от Молотова. Он открыл папку. На первой странице был план Днепра, тот же черновик, копия того, что он показывал Шапошникову. И на полях карандашом, мелким почерком Василевского, было написано: «А если не Кременчуг?»

Сталин посмотрел на эту надпись. Потом посмотрел на карту. Потом повёл пальцем вниз, по течению Днепра, от Кременчуга на юг, триста километров, до точки, где река расширялась, и берега становились низкими, и город назывался Запорожье.

Утро восемнадцатого марта в кабинете Сталина начиналось, как начиналось каждое утро с двадцать второго июня: с папок. Поскрёбышев приносил их к семи, раскладывал в три стопки (срочное, важное, текущее) и уходил, бесшумный, как тень. Сталин читал до девяти, делая пометки на полях тем же карандашом, каким пользовался настоящий Сталин двадцать лет до него: коротко, остро, без лишних слов.

В срочной стопке лежали две телеграммы. Первая, от Мерецкова с Волховского: подвоз в Ленинград стабильный, норма хлеба поднята до восьмисот граммов, промышленность восстанавливается. Короткая телеграмма, сухая, из тех, за которыми стоят месяцы работы и тысячи людей, но которые читаются за полминуту. Сталин поставил галочку: принято, к сведению.

Вторая, от Молотова. Обмен пленными через Красный Крест идёт по графику. Третий эшелон отправлен вчера, четвёртый формируется. Делегат Жюно доволен условиями, доклад в Женеву положительный. Иден передал через Майского: Лондон наблюдает. Отдельная записка от Берии: британская пресса пишет об обмене сдержанно, американская с интересом, шведская с одобрением. Общий тон: «русские ведут себя цивилизованно». Берия добавил от руки, мелким почерком: «Бек получает то, что хотел. Пока в наших пределах».

Сталин отложил записку. Бек получает. Пока в наших пределах. Пока.

В важной стопке лежала папка Василевского с планом весенних операций. Та самая, которую Сталин показывал Шапошникову третьего марта и которая вернулась с пометками на полях. Шапошников правил мало: два уточнения по тыловым расчётам и одну поправку к графику артподготовки, тем же ровным, аккуратным почерком, который за последний месяц стал мельче, как становится мельче голос у человека, которому не хватает дыхания. Василевский принёс папку восьмого марта, с дополнениями, и на первой странице, в правом верхнем углу, было написано его рукой, карандашом: «А если не Кременчуг?»

Пять слов. Вопрос, не утверждение. Сталин перечитал их и закрыл папку. Василевский придёт в девять. Через двадцать минут.

Он встал, подошёл к карте на стене. Южный участок фронта, от Орши до Чёрного моря. Красные флажки по восточному берегу Днепра: Кирпонос, четыре армии, полмиллиона человек. Синие по западному: Клейст, отступивший за реку в январе, окопавшийся, укрепившийся. Между ними лежала полоса воды, широкая, извилистая, с островами и отмелями, с пойменными лугами, которые через месяц зальёт половодье, а через два высохнут, и земля станет твёрдой, и можно будет ехать.

Кременчуг. Флажок стоял там, где сходились три дороги к воде, стояли пристани, и ширина реки позволяла навести переправу за ночь. Левый берег, наш, был низкий, плоский, удобный для накопления войск. Правый, немецкий, поднимался над водой крутыми глинистыми откосами, изрезанными оврагами, и тот, кто сидел наверху, видел всё, что делалось внизу, на километры. Всё очевидно. Всё удобно для подвоза. И всё — на виду у тех, кто смотрит сверху.

Триста километров южнее — Запорожье. Флажка там не было.

Без пяти девять в дверь постучал Поскрёбышев.

— Товарищ Василевский прибыл.

— Пусть войдёт.

Василевский вошёл с папкой в руке и с тем лёгким полупоклоном, который отличал его от всех, кто входил в этот кабинет: не подобострастие, а привычка, въевшаяся за двадцать лет штабной работы. Сел напротив Сталина. Положил папку на стол, но не раскрыл. Ждал.

— Я прочитал вашу надпись, — сказал Сталин.

Василевский чуть выпрямился. Руки на папке лежали ровно, но большой палец правой слегка двигался по корешку.

— Да, товарищ Сталин. Это… предварительная мысль. Не оформленная. Возможно, ошибочная.

— Оформите.

Пауза. Василевский раскрыл папку, но достал не чистый лист, а пачку аэрофотоснимков, перевязанную шпагатом. Развязал, разложил на столе. Зернистые, серо-белые; на них были видны излучины реки, острова, тёмные пятна леса.

— Я попросил авиаразведку снять участок от Днепропетровска до Запорожья, — сказал он. — Две недели назад. Не докладывал — не знал, куда это приведёт.

— Две недели, — повторил Сталин. Не упрёк. Констатация.

— Две недели. Я хотел сначала понять сам, прежде чем… Борис Михайлович написал кременчугский план. Он безупречен. Я не имею права прийти к вам с сомнением, пока у сомнения нет основания.

Он замолчал. Потом, как будто решившись, взял карандаш, мягкий, с зелёной полоской на корпусе, и провёл линию на карте от Кременчуга вниз по Днепру, на юг, мимо Днепропетровска, мимо излучины, до точки, где река расширялась.

— Кременчуг, — сказал он. — Борис Михайлович разобрал его в деталях. Три дороги к воде, подвоз налажен, Кирпонос рядом. Но правый берег — их — высокий, наш — низкий. Мы переправляемся снизу вверх, под наблюдением. Всё правильно по логистике. И всё это видит Гальдер.

Он постучал карандашом по карте, легко, как стучат по столу, когда хотят подчеркнуть слово.

— Гальдер — не Гитлер. Он не будет ждать удара и реагировать. Он его предвидит. Кременчуг — единственное место, где у нас сходятся дороги, пристани и подвоз. Значит, туда пойдёт лучшее: артиллерия на обратных скатах правого берега, пулемёты в капонирах на кромке обрыва, танки за первым гребнем. Минные поля на пойме. И резерв — на расстоянии одного марша, чтобы контратаковать, когда мы завязнем на переправе. Они сидят наверху, мы лезем снизу. Классическая оборона.

— Борис Михайлович сказал то же самое? — спросил Сталин.

— Нет. Мы не обсуждали. Я к нему с этим не ходил. — Василевский помедлил. — Но Борис Михайлович прав. Если бить в Кременчуг — бить нужно именно так, как он описал. Корректировщики на островки, провод по дну. Тяжёлая артиллерия с закрытых позиций, навесной огонь. Это сработает. Мы прорвём.

Сталин ждал. Василевский посмотрел на снимки, разложенные на столе. Провёл пальцем по одному из них, по белой полоске, которая была островом.

— Но я не уверен. — Он сказал это тихо. Штабной офицер, выросший при Шапошникове, не имеет права говорить «не уверен». Он приходит с ответом, не с вопросом. А этот пришёл с вопросом — и стоило ему это двух недель тайной авиаразведки и надписи на полях, сделанной карандашом, не чернилами.

— Цена будет высокой, — продолжил он, уже твёрже. — Очень высокой. И после прорыва — что? Открытая степь, в которой немецкие танки маневрируют лучше наших. Клейст ударит с фланга, будет встречный бой, и мы потеряем людей на том берегу так же, как теряли бы при штурме.

Он провёл карандашом линию южнее. Триста километров. Линия остановилась на Запорожье. Рука была не совсем тверда. Мысль, которую он произносил вслух, ещё не стала мыслью до конца, а была чем-то средним между догадкой и расчётом. Расчёт был его территорией. Догадка — чужой.

— А здесь — другое. Река широкая, берега низкие, рельефного преимущества нет. Переправа технически сложнее. Но Гальдер не ждёт нас здесь.

— Почему вы так думаете?

— Потому что нет смысла. Наши главные силы у Кременчуга, перебросить их незаметно на триста километров — задача, которую немецкая разведка не может пропустить. Колонны, эшелоны, пыль на дорогах. Это видно.

— Значит, нужно сделать так, чтобы не было видно.

— Именно. Нужно, чтобы Гальдер до последнего думал — мы идём на Кременчуг. Демонстрация: понтоны, артиллерия, ложные колонны. Радиообмен, который немецкие слухачи перехватят и поверят. А настоящая переброска — ночью, малыми группами, по просёлкам.

Василевский говорил быстрее, чем обычно. Сталин заметил, что ускорение началось минуту назад, когда карандаш коснулся Запорожья: с этого момента Василевский перестал излагать доклад и стал думать вслух, сам ещё не зная, куда мысль его выведет. Шапошников так не делал. Шапошников приходил с готовым. Василевский пришёл с процессом, и в этом было что-то, чего в этом кабинете ещё не бывало.

Сталин молчал. Смотрел на карту, на излучину Днепра у Запорожья, на острова, разбросанные по руслу, как камни в ручье.

— Подождите, — сказал он. — Вот эти острова. Они большие?

— Да. — Василевский взял один из снимков, положил поверх карты. — Их там больше десятка. Вот этот, — он ткнул карандашом, — восемьсот метров в длину, лес, кустарник. И этот, южнее, — триста метров, но с высотой, можно поставить наблюдателя. Я пока считал в уме, без штаба. Можно использовать как промежуточные базы. Ночью высадить передовые группы, накопить на островах пехоту, сапёров, средства переправы. А потом — одновременно, с островов и с берега, на широком фронте.

— На каком фронте? Двадцать километров?

— Двадцать. Может, больше. Гальдер не сможет накрыть артиллерией всё сразу. Ему придётся выбирать, и пока он выбирает — мы уже на том берегу.

— А плотина? — спросил Сталин. — ДнепроГЭС стоит выше по течению. Если взорвут — что с переправой?

Он знал, что плотина цела. В сентябре, когда Кирпонос отходил за Псёл, сапёры запрашивали разрешение на подрыв, стандартная процедура при отступлении. Сталин запретил. Волков помнил, чем кончился подрыв в той, другой истории: тысячи своих, солдат и беженцев ниже по течению, о которых никто не подумал, когда нажимали на рукоятку. Одно слово на телеграмме: «Запрещаю.»

Василевский посмотрел на карту. ДнепроГЭС, серая полоска поперёк реки, севернее города.

— Вот это и есть главная проблема, товарищ Сталин. Если немцы взорвут — вода хлынет вниз по течению, и переправа станет невозможной на несколько суток. Может, дольше. Значит, плотину нужно или захватить, или блокировать подходы, чтобы их сапёры не подошли с зарядами. Отдельная операция, одновременно с переправой.

— И всё это вместе — немалый риск.

— Риск, — согласился Василевский. И замолчал, и опустил карандаш на стол, и Сталин увидел, что острие чуть дрожит, на миллиметр. — Но и Кременчуг — риск. Только другой. Там мы рискуем людьми, здесь рискуем замыслом. Вопрос в том, что нам дороже.

Оба молчали. Думали об одном. Ждали, кто скажет первым.

— Кирпонос справится? — спросил Сталин.

— Кирпонос осторожен. Ему нужен план, расписанный до батальона. Если дать такое и дать время — справится. Но ему нельзя менять план на ходу, он не из тех, кто импровизирует. Значит, план должен предусмотреть всё: и плотину, и контрудар Клейста, и распутицу, и случай, если демонстрация не обманет.

— А если демонстрация не обманет?

— Тогда отменяем и возвращаемся к Кременчугу. Теряем две-три недели, но людей не теряем. Лучше потерять время, чем армию.

Это было сказано просто, без нажима, но Сталин услышал в этих словах то, что слышал от Шапошникова: армия дороже города, дороже срока, дороже амбиции. Василевский учился у правильного человека. Герои выигрывают битвы. Штабисты выигрывают войны. И Шапошников, зная это, вырастил преемника из своего материала, не блестящего, а надёжного.

— Хорошо, — сказал Сталин. — Допустим, мы на том берегу. Что дальше?

Василевский встал, подошёл к карте на стене. Выпрямился, по-другому, чем входил, без полупоклона, с карандашом в руке, как с указкой. Его выслушали и не отвергли. Для него этого было достаточно.

— После захвата плацдарма — удар на север, вдоль западного берега. Не в степь, а по берегу, где дороги, где мосты, где снабжение. В тыл тем частям, которые стоят у Кременчуга и ждут нашего лобового удара. Клейст окажется между двух огней: Кирпонос давит с юга, а с фронта — те силы, что остались у Кременчуга для демонстрации. Не лобовой удар — охват.

— То есть то, что мы и говорили, — сказал Сталин. — Манёвр, не лоб.

— Да, товарищ Сталин. Именно так.

— Сколько времени на подготовку?

— Месяц. Минимум. Распутица кончится к концу апреля, земля просохнет к маю.

— К маю, — повторил Сталин.

Май сорок второго. Год войны. В той истории, которую он помнил, в мае сорок второго была Харьковская катастрофа: окружение, сотни тысяч пленных, дорога на Сталинград. Здесь Харькова не будет. Здесь будет другое. И это другое уже не сверишь ни с чем, потому что мир, в котором Гитлер был жив, Америка воевала с Германией, и советские генералы гибли в котлах, — того мира больше не существовало. Подсказки кончились в декабре. Война продолжалась. Каждый день — новая страница, написанная вслепую, без черновика.

— Готовьте два варианта, — сказал он. — Кременчуг — основной, открытый, для всех. Запорожье — закрытый, для меня и для вас. Ни Коневу, ни Рокоссовскому, ни Кирпоносу. Когда закрытый будет готов — тогда решим, какой из двух пойдёт в дело.

— Понял, товарищ Сталин.

— И ещё одно, — сказал Сталин. — Почему вы написали это на полях? Почему не в тексте плана?

Василевский не ответил сразу. Стоял у карты, карандаш в руке, смотрел не на Сталина, а на острова у Запорожья, на зернистые снимки, лежавшие на столе.

— Потому что Борис Михайлович написал план, — сказал он наконец. — И я… не был уверен, что имею право его оспаривать. Даже на полях.

Человек, два месяца принимавший дела у живой легенды, не решается возразить легенде вслух. Пишет карандашом на полях. Карандаш можно стереть.

— Александр Михайлович, — сказал Сталин, и Василевский вздрогнул: впервые по имени-отчеству, не по фамилии. — Шапошников болен. Это вы знаете лучше меня. План, который он написал, — последний план, который он напишет полностью. Дальше — ваши планы. И в ваших планах сомнения должны быть в тексте. Не на полях. В тексте. Сомнение в тексте — это мысль. Сомнение на полях — это страх. Вы не имеете права бояться. Не в этой должности.

Василевский молчал. Потом кивнул. Один раз, коротко.

— Учту, товарищ Сталин.

Он забрал папку, собрал снимки. У двери остановился, обернулся, как будто хотел что-то добавить, но не добавил. Вышел. Шаги в коридоре быстрые, не те, с которыми входил.

Сталин остался один. За окном мартовское утро, серое; солнце где-то есть, но его не видно. На столе карта с карандашными линиями, которые Василевский провёл за последний час: от Кременчуга к Запорожью, от Запорожья к островам, от островов к плацдарму, от плацдарма на север. Стрелки, которые пока существовали только на бумаге и которые через два месяца, если всё пойдёт по плану, станут колоннами, мостами, переправами и людьми, идущими по воде.

На карте лежал карандаш, который Василевский забыл. Мягкий, с зелёной полоской на корпусе и стёртым ластиком на конце. Ластик стёрт до дерева: много стирал, много переписывал, много сомневался. Шапошников выбрал правильно.

Сталин взял карандаш, повертел в пальцах. Обычный, казённый, из тех, что лежат в каждом штабе. Положил его не в ящик стола, а в стакан для карандашей, рядом со своим. Пусть стоит. Когда Василевский придёт в следующий раз — увидит. Может быть, поймёт.

Поскрёбышев заглянул в дверь.

— Товарищ Сталин, на десять — Ванников по снарядам. На одиннадцать — Молотов. На двенадцать — совещание по транспорту.

— Пусть Ванников подождёт десять минут.

Поскрёбышев кивнул и исчез.

Сталин сидел за столом, перед картой с чужими карандашными линиями. Десять минут тишины между встречами, не для отдыха, а чтобы мысль, начатая с одним человеком, улеглась, прежде чем войдёт следующий.

Запорожье. Острова. Плотина. Демонстрация. Кирпонос, которому нужен план до батальона. Клейст, который будет контратаковать. Риск, который нельзя просчитать. Война не уравнение, правильных ответов нет, есть наименее дорогие.

Он достал из ящика свежий лист бумаги, написал сверху: «Запорожье. Вопросы.» И ниже, одним столбцом: «Плотина — отдельная операция. Кто? Острова — разведка. Когда? Авиация — закрыть район от немецких самолётов. Чем? Маскировка переброски — Каганович, эшелоны, графики. Демонстрация — кто готовит?»

Вопросы, на которые пока нет ответов. Ответы будут через неделю, через две, по мере того как Василевский развернёт черновик в план, план в приказы, приказы в движение войск, которое или сработает, или нет. Узнать можно будет только тогда, когда первый понтон коснётся воды.

Сталин убрал лист в ту же папку, где лежал план Василевского. Закрыл. Положил в левую стопку, к срочному.

— Пусть Ванников входит, — сказал он в сторону двери.

Дверь открылась. День продолжался. За окном шёл снег, мартовский, мокрый, последний. Через месяц распутица. Через два — сухая земля.

И тогда — Днепр.

Письмо привёз Майский — не через наркомат, лично, в портфеле, прилетев из Лондона через Стокгольм двое суток назад и добравшись до Москвы военным бортом из Ленинграда только к вечеру двадцать шестого марта. Молотов позвонил в одиннадцать вечера, когда Сталин уже собирался в Кунцево.

— Майский прилетел. Говорит — срочно. Письмо от Черчилля, личное, не по каналам.

— Во сколько может быть в Кремле?

— В полночь.

— Жду. Приезжайте оба.

Сталин снял шинель, которую уже надел, повесил обратно на крючок у двери. Вернулся за стол. Позвонил в буфет — чай, крепкий, два стакана. Подумал — три. Майский тоже будет пить, после двух суток в самолётах.

Они пришли вместе, в двенадцать десять. Молотов — в чёрном костюме, собранный, будто и не было рабочего дня длиной в шестнадцать часов. Майский — помятый, с красными глазами, в пальто, которое не успел оставить в приёмной, и с портфелем, прижатым к груди. Иван Михайлович Майский, посол в Лондоне с тридцать второго года, человек, который десять лет разговаривал с англичанами на их языке и научился не только произношению, но и манере: говорить мягко, думать жёстко.

— Садитесь. Чай на столе.

Майский сел, портфель положил на колени. Руки чуть дрожали — от усталости, не от страха. Достал конверт: белый, плотный, без штампов, без грифов. На конверте — одно слово, написанное от руки, чернилами, размашистым почерком: «Stalin».

— Черчилль передал лично, — сказал Майский. — Пригласил на ужин, одного, без секретарей. За десертом достал из кармана и положил на стол. Сказал: «Передайте Сталину. Лично в руки. Не через посольство, не через канцелярию. В руки.»

Сталин взял конверт. Вскрыл перочинным ножом, аккуратно, вдоль клапана. Внутри — два листа тонкой бумаги, исписанных от руки. Не машинописный текст, не официальная нота — рукописное письмо, личное, тем самым размашистым почерком, который знал весь мир.

Он читал молча. Молотов и Майский ждали, каждый со своим стаканом чая, который стыл в руках.

Письмо было длинным, на двух страницах, но суть умещалась в нескольких абзацах. Остальное — обрамление, та черчиллевская манера, в которой комплимент предшествует удару, а удар смягчается цитатой из Шекспира. Сталин пролистнул обрамление и нашёл суть.

Бек. Черчилль писал о Беке. Не по имени — «новое германское руководство», «берлинский режим», «люди, пришедшие к власти в результате военного переворота». Но за этими формулировками стоял один человек: Людвиг Бек, бывший начальник германского Генерального штаба, ныне канцлер Германии, который за три месяца своего правления сделал больше для легитимизации переворота, чем все генералы-заговорщики вместе взятые.

Обмен пленными. Черчилль отдавал должное: «Решение Советского правительства провести обмен через Красный Крест было разумным и гуманным.» Но за этим «разумным и гуманным» следовало «однако». И «однако» было таким:

Бек использовал обмен. Европейская пресса, нейтральная и союзная, писала о «новой Германии», о «генерале, который остановил безумие», о «руке, протянутой через линию фронта». Шведы, швейцарцы, турки — все заговорили о мире и компромиссе, не о безоговорочной капитуляции. И в Лондоне — в парламенте, в прессе, в клубах, где формируется то, что англичане называют «общественным мнением» — начали звучать голоса: а может, с этим Беком можно договориться?

Черчилль этих голосов боялся. Не потому, что они были громкими — пока нет. Но потому, что они были разумными. Бек был не Гитлер — хотя бы потому, что не строил лагерей смерти и не грозил мировым господством. Он был офицер старой школы, консерватор, из тех, кто хочет сильную Германию, но знает ей цену. И с таким противником, как Черчилль понимал, торговаться легче, чем с фанатиком, а значит, искушение торговаться будет расти.

«Я хочу, чтобы Вы знали, — писал Черчилль, — что я не намерен вести переговоры с Берлином, ни тайно, ни явно, ни под каким предлогом. Война будет продолжаться до тех пор, пока германские войска не будут выведены со всех оккупированных территорий. Это — моя позиция, и я от неё не отступлю.»

Красиво. Твёрдо. Но Сталин прочитал и следующий абзац:

«Однако я не могу не обратить Ваше внимание на то, что моя позиция — не единственная в моём правительстве. Есть люди, которые считают иначе, и число их растёт. Война без Америки — тяжёлое бремя для Британии. В Африке Роммель стоит у Газалы и готовит новое наступление; Окинлек просит подкреплений, которых я не могу дать, не ослабив метрополию. В Атлантике подводные лодки Дёница за февраль потопили восемьдесят судов — больше, чем верфи спускают на воду, и каждый потерянный транспорт означает тысячу тонн груза, которые не дойдут ни до Ваших портов, ни до наших. Бомбардировочное командование бьёт по Руру каждую ночь, и каждую ночь не возвращается десяток экипажей, и газеты печатают списки, и вдовы стоят у почтовых ящиков. Мы несём это бремя, и будем нести. Но бремя подтачивает волю, и Бек это знает. Его стратегия — не военная. Она политическая. Он хочет расколоть нас не на поле боя, а за столом переговоров. И если мы — Вы и я — не будем действовать согласованно, он может в этом преуспеть.»

Сталин положил письмо на стол. Посмотрел на Молотова.

— Прочитайте.

Молотов взял листы, читал медленно, внимательно, строка за строкой. Лицо не менялось — Молотов умел не менять лицо, когда читал.

— Майский, — сказал Сталин, пока Молотов читал. — Ваше впечатление. Не от письма — от ужина. Как Черчилль выглядел?

Майский отставил стакан.

— Устал. Похудел. Пьёт больше, чем в прошлом году, но держится. Главное — он зол. Не на нас, не на Бека. На Рузвельта. Он ждал, что после Пёрл-Харбора Америка войдёт в европейскую войну. Не вошла. Ленд-лиз идёт, но солдат нет. Черчилль воюет один, и злится, что один.

— Один — это без нас?

— Без Америки. Мы — союзники, но мы далеко, и общей границы с Германией у Англии нет. Для Черчилля «один» значит — без высадки во Франции, без второго фронта в Европе, без американских дивизий, которые оттянут на себя немецкие. Он воюет в Африке против Роммеля, в Атлантике против подводных лодок, бомбит Рур по ночам и теряет самолёты. Но это не тот удар, который решает войну. Это — изматывание, а изматывание работает, только если есть время. А Бек время покупает. Каждый мирный жест — месяц без давления, месяц, в который английская общественность задаётся вопросом: зачем мы воюем, если немцы сами свергли Гитлера?

Молотов закончил читать. Положил письмо на стол, снял пенсне, протёр.

— Черчилль просит о двух вещах, — сказал он. — Первая — координация. Чтобы мы с ним согласовывали ответы на любые шаги Бека. Ни один из нас не отвечает Берлину, не посоветовавшись с другим.

— Разумно.

— Вторая — действие. Черчилль хочет, чтобы мы оба публично подтвердили: никаких переговоров с Берлином, пока немецкие войска стоят на чужой территории. Совместное заявление. Через Красный Крест провели обмен пленными — теперь через те же каналы дадим понять: обмен — одно, мир — другое.

— Это мы уже сказали, — заметил Сталин. — В январе, в первом ответе Беку.

— Сказали для Женевы. Черчилль хочет, чтобы услышал весь мир. И в первую очередь — те в Лондоне, кто хочет торговаться.

Сталин встал, подошёл к окну. Ночная Москва за стеклом, фонари, редкие огни, тишина военного города. Снег на кремлёвских крышах, белый, чистый.

Черчилль был прав, и он боялся, и в этом страхе была та честность, которой Сталин от него не ожидал. Черчилль не скрывает, что его позиция уязвима. Не скрывает, что в его собственном правительстве есть люди, готовые к компромиссу. Он пишет Сталину, потому что Сталин — единственный союзник, который не будет торговаться.

Потому что Сталин воюет не за колонии и не за торговые пути. Сталин воюет за землю, на которой стоят его города, и пока немцы стоят на этой земле — торговаться не о чем.

— Вячеслав Михайлович. Что мы получаем, если соглашаемся?

Молотов надел пенсне обратно.

— Координацию. Это ценно. Если Бек обратится к Лондону — Черчилль скажет нам первым. Если обратится к нам — мы скажем Черчиллю. Бек не сможет играть одного против другого.

— А что теряем?

— Свободу рук. Пока нет совместного заявления — мы можем отвечать Беку как хотим, в любом темпе, на любых условиях. После заявления — мы связаны словом. Каждый наш шаг будет виден Лондону. И Лондон будет виден нам.

— Это не потеря, — сказал Сталин. — Это обмен. Мы отдаём свободу маневра — получаем гарантию, что Англия не выйдет из войны за нашей спиной.

— Черчилль не выйдет, — уточнил Молотов. — Черчилль. А после Черчилля?

Правильный вопрос. Черчилль — человек. Люди болеют, устают, проигрывают выборы. Если в Лондоне сменится правительство, придут те, кто хочет торговаться, — совместное заявление останется бумагой. Бумага не воюет.

— После Черчилля будет видно, — сказал Сталин. — Сейчас Черчилль есть, и с ним нужно работать.

Он вернулся к столу. Сел. Посмотрел на письмо, лежавшее между двумя стаканами остывшего чая.

— Ответим так. Принимаем координацию. Ни мы, ни они не отвечают Берлину без взаимного уведомления. Совместное заявление — согласны, но формулировку готовим вместе, слово за словом. Ничего, что можно истолковать как готовность к переговорам. Ничего, что можно истолковать как отказ от мира в принципе. Тонкая линия, Вячеслав Михайлович. Пройдём по ней.

— Я подготовлю проект ответа. К утру.

— К утру.

Молотов кивнул. Встал. Майский тоже поднялся, портфель снова у груди.

— Иван Михайлович, — сказал Сталин. — Когда вернётесь в Лондон, передайте Черчиллю от меня устно, не на бумаге. Одну фразу.

Майский ждал.

— Скажите: Россия не торгуется. Россия воюет. И будет воевать, пока не победит. Пусть это знает Черчилль. И пусть это знает Бек.

Он помолчал и добавил тише, уже не для передачи:

— На бумаге мы будем тоньше. Но Черчиллю сейчас нужно не тонкое, а твёрдое. Ему нужно знать, что мы стоим. Остальное — потом.

Майский кивнул. По лицу его было видно, что он запомнил, и что запомнит точно, и что передаст точно, потому что за десять лет в Лондоне он научился передавать слова так, чтобы они звучали одинаково на обоих языках.

Они вышли. Дверь закрылась. Кабинет опустел.

Сталин сидел за столом, перед двумя листами черчиллевской бумаги и тремя стаканами холодного чая. Час ночи. За стеной, в приёмной, Поскрёбышев ещё на месте — он всегда на месте, пока Сталин в Кремле.

Бек. Черчилль. Рузвельт, который сидит за океаном и не вмешивается. У каждого своя игра, и каждый думает, что играет лучше других.

Бек хочет мир. Не потому что миролюбив — потому что умён. Мир на его условиях означает: Германия сохраняет армию, промышленность, позицию в Европе. Через десять лет — снова сильнейшая держава. Через двадцать — снова война, если захотят. Версаль наоборот: не проигравшая Германия, растоптанная и униженная, а Германия, отступившая с достоинством и сохранившая всё, кроме завоёванного.

Черчилль это видит. И боится, потому что английская публика этого не видит. Английская публика видит генерала, который сверг сумасшедшего, вернул пленных, предлагает мир. Чего ещё нужно? Зачем воевать дальше, если сыновья каждую неделю не возвращаются из-над Рура?

А Рузвельт — молчит. Воюет с Японией, бомбит острова в Тихом океане, строит авианосцы. Европа — не его война. Пока.

Сталин-Волков думал о том, чего в его прежней жизни не было. К этому моменту мир должен был выглядеть иначе: Америка в войне, Сталинград впереди, всё определено. Здесь — ничего не определено. Та история вела через кровь и руины к победе, к Ялте, к разделу мира. Здесь дороги нет. Есть только карта, на которой три игрока двигают фигуры, и каждый ход меняет партию.

Он убрал письмо в сейф, к другим бумагам, которые видел только он. Запер. Ключ в карман.

Вышел из кабинета. Поскрёбышев поднял голову от стола, где дремал над папкой.

— Домой, Александр Николаевич. Завтра рано.

— Слушаюсь, товарищ Сталин. Машина у подъезда.

Москва за окном машины — тёмная, спящая, военная. Редкие фонари, патрули на перекрёстках, тишина. Город, который не знал о письме, лежавшем в сейфе, и о словах, которые Майский увезёт в Лондон, и о партии, которая разыгрывалась над головами миллионов людей, спавших в эту минуту в своих кроватях.

Россия не торгуется. Россия воюет.

Черчилль поверит. Волков знал больше, чем уместилось в одной фразе. Россия воюет — да, и будет воевать, и победит. Но мир после победы должен быть другим. В учебнике был один мир, с Ялтой и разделом. Бек хотел другой, с сильной Германией посередине Европы. Черчилль хотел третий, с Британией, которая по-прежнему значит что-то. Сталину не подходил ни один. А какой подходил — он пока не знал, и знать не мог, потому что этот мир ещё нужно было построить.

Конев приехал первым, за двадцать минут до назначенного часа, утром двадцать девятого марта, и это было в его характере, потому что Конев приезжал рано на каждое совещание, считая опоздание признаком слабости, а раннее прибытие признаком того, что человек ценит чужое время больше своего. Рокоссовский вошёл в приёмную минута в минуту, ровно в девять, и сел на стул у окна с той спокойной естественностью, с какой садятся люди, которым нечего доказывать ни ранним появлением, ни поздним. Кирпонос опоздал на пять минут, и по лицу его, когда он переступил порог приёмной, было видно, что он знает, что опоздал, и что опоздание для него есть физическая боль, потому что люди, воспитанные уставом, опоздания не прощают даже себе.

Они сидели каждый на своём стуле, и Поскрёбышев подал им чай в стаканах с подстаканниками, который никто не тронул. Конев сидел широко, расставив колени, руки на бёдрах, и всей своей фигурой, тяжёлой, плотной, с бритой головой и тяжёлым подбородком, напоминал борца перед схваткой, когда тело уже готово, а команды ещё нет. Рокоссовский сидел прямо, нога на ногу, с папкой на коленях, и в нём было то сочетание мягкости и стали, которое бывает у людей, прошедших через такое, после чего либо ломаются, либо становятся крепче; Рокоссовский стал крепче, но мягкость не потерял, и в том, как он держал папку, было что-то от профессора, а не от генерала. Кирпонос сидел ровно, руки на коленях, спина не касалась спинки стула, и лицо у него было таким, каким бывает лицо устава, если бы устав имел лицо: каждая морщина на месте, каждая складка по регламенту.

Поскрёбышев открыл дверь кабинета и сказал:

— Прошу.

Они вошли один за другим, по старшинству.

Сталин ждал их не за столом, а у стены, у карты, на которой от Великих Лук до Могилёва тянулась синяя полоса, и полоса эта была рубеж Гальдера: траншеи полного профиля, доты, минные поля, колючая проволока в три ряда, артиллерийские позиции в глубине, резервы на расстоянии одного ночного марша. Четыре месяца работы немецких сапёров. Четыре месяца, в которые Гальдер превращал отступление в крепость. Участок от Орши до Могилёва держал Тимошенко, и задача у него была сковывающая, не наступательная, и совещание с ним было вчера, короткое, потому что для такой задачи длинных совещаний не нужно.

— Садитесь.

Сталин не сел сам. Стоял у карты, заложив руки за спину, и смотрел на вошедших.

— Вопрос один. Весна. Как атакуем.

Пауза. Конев, Рокоссовский, Кирпонос переглянулись, но не друг на друга, а на карту.

— Кто начнёт?

— Разрешите, — сказал Конев и встал, потому что сидя докладывать не умел. Подошёл к карте, достал указку, и руки у него были уверенные, и голос ровный, и по всему было видно, что он готовился к этому докладу не один день и знает, что скажет, до последнего слова.

— Мой участок, от Великих Лук до Витебска. Противник закрепился на подготовленных позициях по всей линии, у Витебска по западному берегу Двины, у Великих Лук по высотам южнее города. Траншеи полного профиля, проволока, минные поля. По данным разведки, на всём участке до двенадцати пехотных дивизий, артиллерия эшелонирована на глубину до десяти километров. Единственное место, где можно переправляться, вот здесь, южнее Витебска, полоса в десять километров между болотами и озёрами. На этой полосе три дивизии в первой линии, танковая в резерве, в двадцати километрах от берега.

Он провёл указкой по карте, слева направо, вдоль линии.

— Я понимаю, товарищ Сталин, что от меня ждут фланговый вариант, и я его искал. На этом участке его нет. Справа болота от Двины до Ловати, непроходимые до июля. Слева озёра. Между ними одна полоса сухой земли, и на ней три дивизии, которые знают, что мы придём именно сюда, потому что больше негде. Мой план такой: массированная артподготовка, два часа. Переправа двух армий одновременно, на понтонах. Развитие прорыва танковой бригадой в направлении Полоцка, чтобы перерезать дорогу и не дать остальным резервам подойти.

— Лобовой удар, — сказал Сталин.

— Лобовой, — подтвердил Конев. — На этом участке единственный способ, какой я вижу.

— Какие потери вы закладываете?

Конев помедлил. Не потому что не знал, а потому что знал.

— Высокие. Переправа под огнём есть самое кровавое, что существует в военном деле. Но если артподготовка отработает по их огневым, если авиация закроет небо, если сапёры пройдут минные поля, мы прорвём. За двое суток.

— И потом?

— Потом развитие успеха. Танки вперёд, пехота закрепляет.

Сталин молчал. Смотрел на карту, на участок Конева, на Двину, на синие прямоугольники немецких дивизий, нарисованные разведотделом.

— Сколько потеряете при переправе?

Конев выдержал взгляд.

— При хорошей подготовке пять, семь тысяч в первые сутки. При плохой вдвое.

Пять тысяч в лучшем случае. Переправа через серьёзную реку под огнём всегда стоит крови, и никакая артподготовка не отменяет этого, а только уменьшает. Василевский считал те же цифры по Кременчугу, и цифры совпадали, и это означало, что лобовое форсирование обороняемой реки в сорок втором году стоит примерно одинаково на любом участке фронта.

— Садитесь, — сказал он. — Константин Константинович.

Рокоссовский поднялся не сразу. Сначала раскрыл папку, которую держал на коленях, достал пачку аэрофотоснимков, перевязанную шпагатом, положил на стол. Потом встал и подошёл к карте, но не вплотную, как Конев, а на шаг дальше, и встал так, чтобы видеть не только свой участок, а всю линию от Великих Лук до Могилёва, потому что Рокоссовский думал не участками, а связями между участками, и это было в нём ещё до войны, и Шапошников это заметил первым.

— Мой участок, от Витебска до Орши. Противник тот же, что у Ивана Степановича: траншеи, проволока, мины. Но есть разница. Здесь Днепр уже, чем Двина. Берега ниже. И есть одна точка, — он коснулся пальцем карты, — где река делает излучину, и немецкие позиции образуют выступ. Вот здесь, южнее Орши.

— Подождите. Этот выступ, насколько он глубокий? — спросил Сталин.

— Около пятнадцати километров. Классическая уязвимость: если ударить по основанию с двух сторон, выступ оказывается в мешке. Гальдер это видит, он не дурак. Но у него нет сил прикрыть всё одинаково. Где-то тоньше, где-то толще. Выступ тоньше, потому что гарнизон растянут по периметру.

— Что предлагаете?

— Два удара по основанию. Не переправа в лоб, а охват. Правый фланг через реку южнее излучины, левый севернее. Встреча за выступом, окружение. Гарнизон внутри, три-четыре полка, отрезан, без снабжения. Берём или уничтожаем. Прорыв готов, и прорыв этот не десять километров, а тридцать, по фронту и в глубину.

— Потери?

— Меньше, чем при лобовой переправе. Удары по основанию идут по слабым местам, не по сильным. Если разведка не ошибётся с расположением, три, четыре тысячи.

— А если ошибётся?

Рокоссовский чуть наклонил голову.

— Если ошибётся, мы бьём по сильному месту, думая, что оно слабое. Тогда потери, как у Ивана Степановича. Или хуже, потому что разделённые силы слабее сосредоточенных.

— Весь замысел держится на разведке.

— На разведке, — согласился Рокоссовский. — Но манёвр всегда риск. Без риска только лобовой удар. А лобовой удар это арифметика, и в арифметике у немцев пока преимущество: у них лучше оптика, лучше связь, лучше взаимодействие артиллерии с пехотой. Бить их нужно не арифметикой, а геометрией.

Конев, сидя, чуть повернул голову. Не обиделся, задумался. Арифметика и геометрия. Он это запомнит.

— Садитесь, — сказал Сталин. — Михаил Петрович.

Кирпонос встал. К карте не подошёл. Стоял перед столом, руки по швам, и Сталин, глядя на него, подумал, что если бы Кирпонос родился деревом, он был бы сосной: прямой, крепкий, без единого кривого сучка и без единой живой ветки ниже середины ствола.

— Мой участок, Днепр от Кременчуга до Днепропетровска. Четыре армии на восточном берегу. Противник, группа Клейста, закрепился на западном. Укрепления серьёзные, но не такие глубокие, как на рубеже Гальдера: Клейст отступал быстрее и копал меньше.

— Ваш план, Михаил Петрович?

— Жду ваших указаний, товарищ Сталин.

Тишина. Конев и Рокоссовский не шевельнулись, но Сталин почувствовал, как что-то изменилось в воздухе кабинета, как меняется воздух, когда одно слово падает не туда, куда должно было упасть.

— Я спрашиваю ваш план, — повторил Сталин. — Не мои указания. Ваш.

Кирпонос моргнул. Один раз, быстро.

— У меня есть два варианта, товарищ Сталин. Первый, переправа у Кременчуга, по плану Генштаба. Второй, демонстрация у Кременчуга и основной удар южнее, у Днепропетровска.

Сталин посмотрел на него внимательнее. Днепропетровск, не Запорожье. Кирпонос думал самостоятельно, но недостаточно далеко на юг. Или думал далеко, но не решился сказать.

— Почему Днепропетровск?

— Река там шире, но оборона слабее. Клейст сосредоточил основные силы у Кременчуга, как и Гальдер на севере, там, где ждёт удара. У Днепропетровска второй эшелон, тыловые части. Если ударить быстро, прорвём до подхода резервов.

— А ещё южнее? — спросил Сталин.

Кирпонос помедлил. Сталин видел, как мысль прошла по его лицу, быстрая, как тень облака по полю.

— Ещё южнее, Запорожье. Но там река очень широкая, острова, плотина. Операция сложнее на порядок. Без специальной подготовки рискованно.

— Понял, — сказал Сталин. — Садитесь.

Кирпонос сел. По лицу Сталина прочитать было нечего, и Кирпонос не знал, правильно ли ответил.

И Сталин в эту секунду думал не о докладе, а о человеке: Кирпонос выполнит любой план, какой ему дадут, и выполнит точно, и в этом была его сила, и в этом же был вопрос, на который у Сталина пока не было ответа, потому что на войне план всегда в какой-то момент кончается, а генерал остаётся.

Сталин отошёл от карты. Прошёлся по кабинету, медленно, три шага к окну, три обратно.

— Я выслушал, — сказал он. — Теперь скажу. Директива остаётся прежней: манёвр, не лоб. Это значит следующее.

Он повернулся к Коневу.

— Иван Степанович. Ваш план честный. Вы не прячете потери, не украшаете картину, и это хорошо. Но пять тысяч в первые сутки это дивизия. Целая дивизия, которой не будет на второй день. Ищите другой способ. Не обязательно вместо лобового, может быть, в дополнение: отвлекающий удар, ложная переправа, ночная операция, десант в тыл. Что угодно, что заставит немцев распылить огонь. Привезите мне два варианта, ваш нынешний и один нестандартный.

Конев кивнул. Лицо не изменилось, но Сталин видел, что он не обижен, а думает.

— Константин Константинович. В вашем варианте есть то, чего нет в двух других, и это мысль. Выступ, охват, окружение, всё это работа головой, не числом. Но вы сами сказали: если разведка ошибётся, будет катастрофа. Значит, разведка не должна ошибиться. Нужно знать расположение немцев не приблизительно, а точно. Каждый батальон, каждая батарея. Агентура, авиаразведка, перехват радио. К маю у вас должна быть карта немецких позиций, на которой я увижу каждый пулемёт.

— Слушаюсь.

— И ещё одно. Ваш план работает, если Гальдер не перебросит резерв к выступу до того, как вы замкнёте кольцо. Посчитайте время: сколько вам нужно на окружение и сколько ему на переброску. Если его время меньше вашего, план не работает. Если больше, работает. Геометрия без арифметики не бывает, Константин Константинович.

Рокоссовский чуть улыбнулся, едва заметно, уголком рта.

— Михаил Петрович.

Кирпонос выпрямился.

— Вы предложили два варианта, и это хорошо. Но когда я спросил «а ещё южнее», вы ответили «рискованно». Генерал, который командует полумиллионом человек, не имеет права говорить «рискованно» и останавливаться. Рискованно это начало разговора, а не конец. Доработайте южный вариант. Днепропетровск, Запорожье, посмотрите всё. Острова, плотина, ширина реки, всё это задачи, не приговоры. Решения есть, их нужно найти. К маю жду от вас полный анализ участка от Кременчуга до Запорожья.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

— Общее для всех. Не торопите меня с решением. Я не скажу сейчас, где и когда. Скажу, когда буду уверен. А буду уверен тогда, когда каждый из вас привезёт мне план, в котором учтено всё: лучший случай, худший и запасной вариант на случай, если первый не сработает. Война не прощает одного плана. Война прощает только два.

Он помолчал.

— И последнее. Вы первые советские генералы, которым предстоит атаковать подготовленную оборону умного противника. Не фанатика, не безумца, а профессионала. Гальдер знает своё дело. Клейст знает своё. Они будут готовы, и они не побегут. Это будет трудно. Труднее, чем всё, что было до сих пор. Готовьтесь к этому.

Конев, Рокоссовский, Кирпонос встали одновременно, по привычке, вбитой годами: когда командующий заканчивает, встаёшь.

— Вопросы?

— Разрешите, — сказал Рокоссовский. — Координация между фронтами. Если мы атакуем одновременно, Гальдер не может перебрасывать резервы. Если по очереди, может.

— Правильный вопрос. Василевский готовит общий план. Координация через Генштаб. Но инициатива ваша. Каждый знает свой участок лучше, чем Москва. Планируйте сами, координируйте через Василевского.

— Понял.

— Свободны. Доклады к маю.

Они вышли. Дверь закрылась.

Сталин вернулся за стол. Папка Василевского лежала на месте, раскрытая на карте южного фронта, и в правом верхнем углу, карандашом, мелким почерком, было написано: «А если не Кременчуг?» Он закрыл папку и убрал в левый ящик, к срочному. Три доклада придут к маю. Из трёх нужно будет собрать один, и этот один ляжет на стол приказом, и отменить его будет нельзя.

Он снял трубку телефона.

— Соедините с Василевским.

Василевский ответил через полминуты.

— Александр Михайлович. Кирпоносу направьте группу топографов для работы на участке от Днепропетровска до Запорожья. Негласно. Оформите как плановую геодезическую съёмку. Срок — три недели.

— Понял, товарищ Сталин.

Он положил трубку. Сел за стол. Придвинул к себе следующую папку.

Шестнадцатого апреля, в одиннадцать часов утра, Молотов вошёл в кабинет на втором этаже главного корпуса Кремля без стука и положил на стол перед Сталиным три листа машинописного текста, скреплённых сверху чёрной канцелярской скрепкой, и Сталин, сидевший в эту минуту над недельной сводкой по железнодорожным перевозкам, поднял голову, увидел Молотова, увидел листы, и понял, что прибыл документ, которого они с Молотовым ждали с конца марта, с того дня, когда советский военный атташе в Стокгольме Никитин передал шифровкой первое короткое сообщение: «Запрос конфиденциальной встречи. Уровень — Гюнтер. Тема — гуманитарная». Гюнтером был Кристиан Гюнтер, министр иностранных дел Швеции, и сам факт того, что запрос пришёл за его подписью, означал, что речь идёт не о дипломатической рутине, а о посредничестве на государственном уровне, и что посредничество — единственное, чем Швеция могла быть полезна в эту весну, потому что прямого участия в войне Швеция избегала, нейтралитет хранила, и через стокгольмские каналы за последние полгода прошли две из трёх известных Сталину европейских разведсетей.

Через двадцать дней после первой шифровки Никитина. Канал — шведский МИД, не Красный Крест. Уровень — государственный, не гуманитарный.

— Бек, — сказал Молотов. — Через Гюнтера. Передал лично нашему послу вчера в семнадцать часов.

Молотов был в чёрном костюме, в чёрном пенсне, с серым лицом, и стоял перед столом ровно так же, как стоял в январе с конвертом Красного Креста. И эта статичность фигуры, не изменившаяся за три месяца, была частью его манеры приносить документы: одинаковая поза для документов разной важности, потому что Молотов считал, что важность должен оценивать тот, кому документ адресован, а его, Молотова, дело — донести.

Сталин взял листы. Перевод был выполнен на русском языке аккуратной машинописью с пометками карандашом на полях, рукой Молотова, в которых выделялись узловые формулировки шведского текста.

«Правительство Королевства Швеции, исходя из своих традиционных принципов нейтралитета и стремления к облегчению страданий мирного населения в зонах боевых действий, имеет честь довести до сведения Правительства Союза Советских Социалистических Республик предложение, переданное по дипломатическим каналам Правительством Германии и относящееся к участку линии фронта по реке Западная Двина от города Полоцка до города Витебска включительно. Предложение состоит в следующем. Стороны обоюдно прекращают активные боевые действия на указанном участке сроком на тридцать (30) суток с целью проведения работ по эвакуации мирного населения из прифронтовой полосы, обеспечения доступа представителей Международного Комитета Красного Креста к освобождённым населённым пунктам, осуществления контролируемой передачи медикаментов и продовольствия для гражданских нужд, а также сбора и захоронения тел погибших. Прекращение боевых действий не распространяется на иные участки фронта и не имеет политического характера. По истечении тридцатидневного срока стороны уведомляют друг друга через посредничество Шведского Королевства о готовности к возобновлению активных действий или о согласии на продление перемирия. Правительство Королевства Швеции готово выступить гарантом соблюдения условий и предоставить наблюдателей из числа сотрудников шведского посольства в Москве и Берлине…»

Сталин дочитал до конца страницы, перевернул, прочитал вторую, перевернул ещё раз, прочитал третью, в которой содержались технические уточнения и приложения относительно режима наблюдения, маршрутов проезда нейтральных представителей и протоколов уведомления. Потом отложил листы на стол, лицевой стороной вниз, и встал.

Подошёл к окну. За окном было апрельское московское утро, серое, с тающим снегом на крышах кремлёвских зданий и с лужами на брусчатке двора, в которых отражалось небо, и небо в лужах было чище, чем над головой, потому что в лужах оно было ограничено и тем самым казалось более определённым, и это был эффект, на котором, может быть, держится вся живопись, и который Сталину всегда нравился, хотя он никогда об этом никому не говорил, считая, что наблюдения такого рода Сталину не положены.

Тридцать дней. Полоцк — Витебск. Двина.

Это был участок фронта Калининского направления, на котором стояли армии Конева и часть резервов, выведенных из состава Северо-Западного фронта в феврале. Это был участок, на котором в мае Конев должен был представить доработанный план — «не лобовой, плюс один нестандартный», как сказал ему Сталин в марте. Это был, наконец, участок, на котором немцы за зиму успели окопаться, но не успели сделать оборону по-настоящему глубокой, потому что мороз сковал землю и сапёрные работы шли медленнее, чем им хотелось.

Тридцать дней апреля и мая — та погода, в которую сапёрные работы на Двине идут особенно быстро, потому что земля оттаивает, грунтовые воды ещё высоки, но не критичны, и каждый день этого месяца стоит трёх дней января. Каждый километр траншей, каждый дот, каждый минный пояс, который немцы успеют поставить за тридцать дней без давления, в июле или августе будет стоить советской пехоте крови, и кровь эта, посчитанная заранее, в апрельском кабинете, по сводкам сапёрного ведомства группы армий «Центр», уложится в цифру, которую Сталин не хотел бы назвать вслух.

Бек это знал. Гюнтер этого, может быть, не знал, или знал, но предпочитал не учитывать, потому что для шведа гуманитарная операция оставалась гуманитарной операцией независимо от того, что её проведение давало одной из сторон оперативное преимущество. Бек на этой шведской слепоте и играл.

— Вячеслав Михайлович, — сказал Сталин, не оборачиваясь от окна. — Сядьте.

Молотов сел в кресло у стола.

— Что вы об этом думаете.

Молотов помолчал. Снял пенсне. Протёр. Надел.

— Сложнее, чем в январе, — сказал он. — В январе он предложил вещь, в которой гуманитарное содержание было реальным: пленные есть, их обмен — польза для обеих сторон, и за политическим подтекстом стоял настоящий гуманитарный жест. В апреле он предлагает вещь, в которой гуманитарное содержание формальное: эвакуация мирного населения нам не нужна, эти люди уже в нашей зоне, они уже под нашим управлением, мы их и так эвакуируем по необходимости. Захоронение тел — тоже наша работа, и мы её ведём. Доступ Красного Креста — мы согласились бы и без перемирия, по сути. Получается, что гуманитарная упаковка прикрывает только одно содержание: тридцать дней без давления для немецких сапёров на Двине.

— Сапёры, — сказал Сталин.

— Сапёры. И не только сапёры. Тридцать дней — это срок, за который дивизия из второго эшелона выдвигается на передовую, занимает позиции, проводит пристрелку, организует взаимодействие с артиллерией. Это срок подготовки, который у Гальдера сейчас не закрыт.

Сталин кивнул, всё ещё не оборачиваясь.

— А отказ?

Молотов снова снял пенсне.

— Отказ невозможен в той же форме, в какой был возможен в январе. В январе мы могли отказать на политических основаниях: «не признаём правительство Бека». Здесь нам это не работает, потому что предложение пришло не от Бека напрямую, а через шведов, и шведский МИД — это не правительство Бека, это нейтральный посредник, и отказ выглядит как отказ Швеции, не Германии. Это первое. Второе: гуманитарная риторика. Если мы отказываем, нейтральная пресса напишет, что Москва отказывается прекратить огонь ради эвакуации женщин и детей. Это плохо.

— А если соглашаемся?

— Если соглашаемся — сапёры. И тридцать дней операционного выигрыша Гальдеру.

Сталин повернулся от окна.

— Значит, ни отказ, ни согласие.

Молотов кивнул.

— Контрпредложение?

— Контрпредложение.

Сталин подошёл к столу, сел, взял листы, перечитал ещё раз ту часть, где описывался режим наблюдения. Шведские наблюдатели из посольств в Москве и Берлине, контролируемые маршруты проезда нейтральных представителей, протоколы уведомления через шведский МИД. Всё это означало одно: тридцать дней Швеция как третья сторона будет иметь информацию о состоянии советской и немецкой обороны на участке, и эта информация неизбежно будет утекать туда же, куда утекают сейчас все шведские сводки, — в Берлин, в Лондон, в Берн. И это утечка не злонамеренная, а структурная, потому что Швеция — страна, в которой каждое посольство сидит в одном гостиничном квартале, и где разведки трёх воюющих сторон обедают за соседними столиками, что Сталин помнил по докладам Берна за декабрь сорок первого года, в которых эта картина была описана почти буквально.

— Вячеслав Михайлович. Контрпредложение должно содержать три вещи. Первая: мы готовы обеспечить эвакуацию мирного населения из прифронтовой зоны, и эта эвакуация уже ведётся, и мы её формализуем. Без перемирия. Односторонне, нашими силами, на нашей территории. Если Германия желает эвакуировать гражданское население со своей стороны фронта — она имеет право делать это в любое время, у себя, без согласования с нами.

— Записываю.

— Вторая: мы готовы предоставить доступ Международному Комитету Красного Креста в освобождённые населённые пункты на нашей территории. Не Швеции. Красному Кресту. Канал — тот же, что в январе, через доктора Жюно. Без шведского посредничества и без шведских наблюдателей.

— Записываю.

— Третья. Мы фиксируем, что прекращение боевых действий — это вопрос не гуманитарный, а военно-политический, и в качестве такового должен решаться путём капитуляции одной из сторон, а не путём временных перемирий. Эту фразу — прямым текстом, без смягчений. Чтобы Бек прочитал её, и шведы прочитали, и Лондон прочитал, и Вашингтон прочитал, и поняли, что мы на этой развилке выбираем не переговорный путь.

Молотов записывал в блокнот, мелкими аккуратными буквами, без сокращений.

— Это закроет канал? — спросил он, не поднимая глаз.

— Не закроет. Канал — Швеция. Швеция останется. Бек попробует ещё раз, через два или три месяца, в другой форме. Но эту попытку мы развернём, и развернём так, чтобы все, кто за этим следит, видели: гуманитарная риторика на нас не действует. Тогда Бек будет вынужден следующее предложение делать в другом ключе. Не в гуманитарном.

— А в каком?

Сталин не ответил сразу. Подумал.

— В военно-политическом. Прямо. С названием своих условий. Когда он перестанет прятаться за Красным Крестом и за шведами и скажет напрямую, чего хочет, — мы будем знать, с чем имеем дело. Сейчас он торгует, не называя цены. Это нам не подходит.

Молотов кивнул, дописал последнюю строчку, закрыл блокнот.

— Когда отвечаем?

— Не сегодня, — сказал Сталин. — Сначала Лондон.

Молотов поднял глаза.

— Через Майского?

— Через Майского. Совместное заявление о координации мы с Иденом подписали двадцать восьмого марта. Это первый случай, когда оно проверяется в работе. Мы обязаны уведомить Черчилля до того, как ответим Беку. Если мы этого не сделаем, координация останется бумагой.

— А если Черчилль будет настаивать на согласованной формулировке? Это задержит ответ.

— Задержит. На день, на два. Мы можем себе позволить два дня. Бек ждал три месяца — пусть подождёт ещё два дня. А мы покажем Лондону, что наше слово — слово.

Молотов снова кивнул. Встал. Закрыл блокнот, убрал во внутренний карман пиджака.

— Я подготовлю шифровку Майскому. К полудню она уйдёт. К двадцати часам московского времени Черчилль будет знать. Завтра к полудню получим его реакцию. Ответ Стокгольму, если успеваем согласовать формулировки, — послезавтра.

— Послезавтра, — повторил Сталин.

Молотов вышел.

Сталин остался один. Сел за стол, перед тремя листами шведского текста, лежавшими лицевой стороной вверх. Прочитал ещё раз ту фразу, на которой споткнулся при первом чтении: «Прекращение боевых действий не распространяется на иные участки фронта и не имеет политического характера». Эта фраза была написана для прессы. Она должна была появиться, в том или ином виде, во всех нейтральных газетах, как только предложение получит огласку, — а получит оно её через неделю-полторы, потому что Бек не для того отправляет такие документы, чтобы они оставались в тишине дипломатических архивов. Через неделю в Стокгольме об этом узнают все: и шведские социал-демократы, и норвежское правительство в изгнании, и финские дипломаты, которые в этом году притихли и стали учтивее, чем в прошлом, и швейцарские банкиры, и американские корреспонденты, у которых каждое такое сообщение становится поводом для статьи в «Нью-Йорк таймс» с подзаголовком «Возможно ли мирное урегулирование на Восточном фронте?» И английская публика — та самая, которой Черчилль боится в своём собственном правительстве, — прочтёт этот подзаголовок и подумает: «А ведь и правда. Может быть, и возможно».

Бек на эту реакцию рассчитывал. И эта реакция должна была сработать вне зависимости от того, как ответит Москва. Согласие — победа Бека (он умный, он добился). Отказ — победа Бека (русские не хотят мира). Контрпредложение — наполовину победа: русские что-то предлагают, значит, не отвергают идею диалога, значит, дверь приоткрыта. На каждом из трёх вариантов Бек что-то получал.

Сталин это видел. И в эту минуту, шестнадцатого апреля, в кабинете на втором этаже, перед тремя листами шведского текста, он подумал то, о чём за последние три месяца думал всё чаще и о чём не говорил никому, кроме разве что Молотова, и то намёками: его, Сталина-Волкова, преимущество над противником больше не состояло в знании будущего. Учебник кончился. Бек был фигурой, которой в учебнике не было, и каждый его ход был ходом, на который у Волкова в памяти не лежало готового ответа. И тем не менее ответы находились — не из памяти, а из работы, из рассуждения, из той совместной с Молотовым логики, которая выстраивалась за последние пять лет вечерних разговоров и которая теперь, без подсказки, продолжала работать.

Это было новое ощущение. Не приятное и не неприятное. Похожее на то, какое бывает у пловца, который много лет плавал с поплавком и однажды поплыл без него, и обнаружил, что плавать без поплавка он, оказывается, тоже умеет, и держится на воде не благодаря поплавку, а благодаря тому, что научился держаться, — и поплавок был, выходит, костылём, не опорой. Учебник был костылём. Теперь его нет. И вода не разверзлась.

Сталин снял трубку телефона на отдельном столике у двери, попросил адъютанта соединить с Майским в Лондоне. Соединение заняло восемь минут — связь через Мурманск шла в этот час с задержкой из-за грозы где-то над Северной Норвегией. Майский ответил усталым, чётким голосом человека, у которого сейчас восемь утра, и который не спал ночь, потому что в Лондоне в апреле ночные тревоги стали реже, но всё-таки бывают, и каждая стоит часа сна.

— Иван Михайлович. Обстановка такая. Стокгольм передал нам предложение Бека. Гуманитарное по форме, военное по существу. Через два дня мы отвечаем, и ответ будет — контрпредложение, не согласие и не отказ. До нашего ответа Черчилль должен это знать. Молотов отправит подробную шифровку через два часа. Я хочу, чтобы вы лично, не через посольство, в течение сегодняшнего дня встретились с премьер-министром и устно изложили суть. И передали от меня одну вещь: мы выполняем мартовскую договорённость, и ждём от Лондона того же, когда придёт его очередь.

Майский помолчал.

— Понял, товарищ Сталин. Сегодня в шестнадцать часов по лондонскому времени я буду у него. У нас договорённость о встрече по другому вопросу — переключу повестку. Шифровка к этому моменту дойдёт?

— Дойдёт.

— Хорошо.

— И вот ещё, — сказал Сталин. — Если Черчилль предложит совместный ответ, скажите, что мы готовы согласовывать формулировки, но не готовы откладывать ответ дольше чем на два дня. Это для них тест. Для нас тоже.

— Понял.

— Свободны, Иван Михайлович.

— До свидания, товарищ Сталин.

Сталин положил трубку.

Прошёлся по кабинету. Подошёл к столу, посмотрел на шведский текст, потом на лежавшую с края стола карту фронта по Западной Двине — карту тактическую, с отметками Генштаба за вчерашний день, с обозначениями немецких позиций на западном берегу и советских на восточном, и с тонкой синей линией, которая шла по реке от Полоцка через Витебск дальше на юг, к Орше. Тридцать дней без огня на этой линии означали, что синие отметки немецких позиций к маю станут гуще, узлы — крепче, минные поля — глубже, артиллерия — пристреляннее. И когда Конев в июле или августе пойдёт через эту реку, он пойдёт через то, что Гальдер успеет поставить за тридцать апрельских дней. И каждый шаг советского солдата по западному берегу будет дороже на ту цену, которую сапёры группы армий «Центр» успеют записать на счёт.

Сталин сложил карту. Убрал в левый ящик стола, к срочному. Карта пригодится, когда придёт ответ Черчилля и когда нужно будет окончательно сформулировать ответ Стокгольму.

Он сел за стол. Придвинул к себе сводку по железнодорожным перевозкам, ту, над которой работал, когда вошёл Молотов. Сводка была за неделю с восьмого по пятнадцатое апреля: количество эшелонов с фронта на тыл (раненые, демонтированное оборудование, эвакуируемые гражданские), количество эшелонов с тыла на фронт (пополнение, вооружение, боеприпасы), пропускная способность узлов. Цифры были рутинные, без скачков, в пределах нормы. Шапошников, который раньше эту сводку смотрел вместе с ним по понедельникам, на этой неделе её уже не увидел. Каганович присылал свои графики, Василевский накладывал на них оперативные потребности, и сводка приходила к Сталину готовая, с пометками в правом верхнем углу: «к сведению» или «требуется решение».

Двадцать восьмого апреля, во вторник, около девяти утра, Поскрёбышев положил Сталину на стол курчатовскую телеграмму.

Текст был короткий: «Партия номер шестнадцать челябинского производства, поступившая на склад лаборатории шестнадцатого апреля, при контрольных замерах показала содержание бора два запятая семь миллионных долей при допустимом для проектируемой сборки не более одной запятой ноль. Партия к работе непригодна. Партии номер четырнадцать и пятнадцать перепроверены, бор в пределах нормы, но запас составляет восемнадцать с половиной тонн при потребности на сборку пятидесяти. Челябинский завод сообщает, что переход на ужесточённый режим очистки требует переоснащения линии, срок не менее ста дней. Прошу указаний. Курчатов».

Сталин прочитал. Отложил. Снял трубку аппарата ВЧ.

— Лабораторию номер два. Курчатова лично.

Связь установилась через две минуты.

— Слушаю, товарищ Сталин.

— Игорь Васильевич. Что вам нужно, чтобы выйти из этого.

Курчатов отвечал короткими фразами, голосом ровным, без аффекта.

— Двенадцать инженеров-технологов с Кировского завода. Если приедут в Челябинск к первому мая, сократим срок переоснащения со ста двадцати дней до семидесяти. Дополнительный наряд на электроэнергию, три мегаватта от Челябэнерго. И усиление охраны эшелонов с готовой продукцией.

— Срок при этих условиях.

— Цепная реакция — март или апрель сорок третьего. На два с половиной месяца раньше прежнего графика.

— Список фамилий готов?

— Готов, товарищ Сталин. Я его держал на этот случай.

— Высылайте. Постановление будет подписано сегодня. Об охране эшелонов передам Берии сам.

— Слушаюсь.

Сталин положил трубку.

Достал из ящика бланк постановления Государственного Комитета Обороны. Заполнил от руки. О командировании двенадцати инженеров Кировского завода в распоряжение Лаборатории номер два, сроком до первого ноября, с контролем за товарищем Берией. Расписался синим карандашом.

Вызвал Поскрёбышева.

— Александр Николаевич. В Совнарком, Молотову. Малышеву отдельной шифровкой.

— Слушаюсь.

— Машина.

— Подана.

Сталин надел шинель. Вышел.

На Грановского Сталин приехал в десять часов, не предупредив, как и две недели назад, как и месяц, потому что предупреждения только утомляли Марию Александровну, а смысла в них теперь было всё меньше: и приехал бы, и уехал бы, и ничего от этого не зависело.

Москва была тёплая. По дороге на Грановского цвели тополя у Манежа, мелким, едва заметным цветом, который выдаёт деревья только тем, кто смотрит в их сторону, и Сталин, сидевший на заднем сиденье, в эту минуту смотрел в их сторону, потому что в эту весну, после долгой ленинградской зимы и после мартовских сводок, в которых каждая цифра весила больше, чем строка её занимала, маленькие уличные приметы приобрели для него ту же содержательность, что и крупные новости. Тополя цвели — значит, апрель идёт к концу. Апрель идёт к концу — значит, май близко. Май близко — значит, скоро Конев привезёт планы, и Шапошников их посмотрит, и скажет, чего в них не хватает.

Машина остановилась у дома номер три. Шофёр Митрохин остался в машине. Охрана поднялась в лифте и заняла позиции у двери. Сталин позвонил.

Дверь открыла Мария Александровна.

И в эту секунду Сталин понял, что приехал в последний раз.

Лицо Марии Александровны не было ни заплаканным, ни сосредоточенным, ни даже особенно бледным. Оно было такое, какое бывает у людей, которые ночь провели рядом с тем, кто почти ушёл, и которые теперь не ждут, а знают: ушёл не сегодня, так завтра, не утром, так к вечеру, и в этом знании уже нет напряжения, потому что напряжение кончилось вместе с надеждой.

— Здравствуйте, Иосиф Виссарионович. Он не спит. Войдите к нему сразу, если можно. Он плох сегодня.

— Да, Мария Александровна.

Сталин снял шинель. Прошёл по коридору. Остановился, как всегда останавливался, перед фотографией: Шапошников молодой, в форме шестнадцатого года, с усами, с глазами, в которых было то, что бывает у людей, ещё не знающих. Сегодня Сталин на эту фотографию посмотрел дольше обычного, секунд пять, и в эти пять секунд между молодым Шапошниковым и нынешним пролегли не двадцать шесть лет, как всегда, а вдруг — шестьдесят, девяносто, сто, как пролегают они между фотографией и могилой.

В кабинете было тихо. Шапошников сидел в кресле, в халате поверх рубашки, в тёплых туфлях, и кожа у него была такого цвета, какого она бывает у людей, у которых лёгкие за ночь почти перестали справляться: серовато-жёлтого, с восковым отливом на висках. Глаза были ясные. Дыхание — медленное, с тем сухим прерывистым свистом, который Сталин слышал в каждом его дыхании последние три месяца, и который сегодня был слабее обычного, не громче, а слабее, как будто инструмент устал издавать свой звук.

На столике перед креслом лежали лекарства. Не в обычном утреннем порядке — несколько белых, ампула, пипетка, флакон. А просто кучкой, с краю столика, как будто Мария Александровна, которая раскладывала их каждый день в течение многих месяцев, на этот раз не разложила, потому что не успела, или потому что — Сталин подумал об этом и сразу отстранил мысль — она поняла раньше, чем разложила, что раскладывать сегодня не нужно.

«Брюсиловский прорыв» лежал на столике, открытый. Карандаш — тонкий, химический, тот самый, которым Шапошников делал пометки в книге двадцать лет, — лежал поперёк страницы, не закладкой между страницами, как обычно, а сверху. Шапошников, стало быть, читал и отложил, и забыл закрыть, и забыл переложить карандаш.

— Иосиф Виссарионович.

Голос был тише, чем три недели назад. Но не сорвался, не дрогнул. Тот же голос.

— Борис Михайлович.

Сталин сел в кресло напротив. Между ними был столик. Между ними было то, что они вместе несли последние шесть лет, и что в эту минуту висело между двумя креслами, не нуждаясь в назывании.

— Мерецков вчера прислал доклад? — спросил Шапошников.

— Прислал.

— Какой темп подвоза?

— Шестьсот тонн в сутки. По плану — семьсот пятьдесят, выходит на восемьдесят процентов. Он считает, что к середине мая дойдёт до девяноста.

— Дойдёт. Когда дойдёт — у Кирпоноса пусть остаётся как сейчас. Не двигайте южные эшелоны на север, даже если будет соблазн. Кирпонос летом понадобится.

— Не двину.

— Конев приедет?

— Не приехал ещё. Через три недели.

Шапошников помолчал. Свист в груди стал чуть отчётливее, потом снова сошёл.

— Когда приедет — посмотрите его второй вариант. Не первый. Первый он напишет, чтобы вы видели, что слушался. Второй — это то, что он сам думает. Они часто не совпадают. Сейчас особенно.

— Я знаю.

— У Рокоссовского карта будет точная. Он этого не отдаст никому, проверит сам. На него за это можно полагаться.

— Я полагаюсь.

— И ещё. Александр Михайлович. Когда я уйду, не нагружайте его сразу всем. Он работает обстоятельно, и обстоятельность эта — его сила, но в первый месяц, пока не привыкнет, ему понадобится, чтобы на нём не было ещё и моих остатков. Передайте мои дела ему чисто, одним днём, без хвостов.

— Передам.

— Вот, в общем, и всё.

Шапошников сказал это спокойно. Без интонации, отделяющей последнюю фразу от предыдущих. И Сталин не сразу понял, что фраза была последней, потому что в её ровности не было того, что обычно бывает у людей, которые знают, что говорят последнее.

Шапошников закрыл глаза. Подышал. Дышал, может быть, секунд тридцать, а может быть, минуту. Потом открыл глаза, посмотрел на Сталина не пристально, а как смотрят на хорошо знакомый предмет в комнате, который видишь не потому, что разглядываешь, а потому, что он есть. Потом снова закрыл глаза.

Свист в груди прошёл один раз, тише, чем минуту назад. Потом ещё один раз, ещё тише. Потом не прошёл.

Сталин сидел, не двигаясь.

В коридоре было слышно, как тикают часы. Он раньше не замечал этих часов в коридоре. Теперь заметил, потому что в кабинете не было больше ни одного звука, которым тиканье было бы заглушено.

Прошло, наверное, две минуты. Может быть, три. Сталин не считал.

Потом в дверях появилась Мария Александровна. Она не вошла. Она остановилась на пороге и посмотрела сначала на Бориса Михайловича, потом на Сталина, потом снова на Бориса Михайловича, и в её взгляде, во второй раз обращённом к мужу, была та секундная пауза, в которой человек, ожидавший этого много дней, всё равно одну секунду не верит. Потом эта секунда прошла.

— Ушёл? — спросила она тихо.

— Только что.

Мария Александровна вошла в кабинет. Подошла к креслу, села на скамеечку, которая стояла у ног Шапошникова, и которой пользовалась все последние месяцы, когда нужно было что-то ему подавать или поправлять. Положила руку на его руку.

Сталин встал. Посмотрел вниз. Не нашёл, куда деть руки, и сложил их за спиной. Слов не нашлось.

Мария Александровна сидела так минуту. Потом отняла руку. Закрыла Борису Михайловичу глаза, осторожно, средним и указательным пальцами правой руки, опытным движением, как будто давно репетировала.

Встала.

— Чаю, Иосиф Виссарионович?

— Да.

Они вышли в столовую. Мария Александровна поставила чайник, сняла с полки две чашки, достала из жестянки сахар. Делала всё это медленно, не оттого, что плохо себя чувствовала, а оттого, что в эти первые минуты после ухода человека, с которым прожила двадцать пять лет, медленность — единственный способ продолжать делать что-либо вообще.

Сталин сел за стол. Достал из кармана трубку, посмотрел на неё, убрал обратно, потому что курить здесь сейчас было бы неуместно. Подождал.

Чай был налит. Сахар поставлен. Мария Александровна села напротив.

Какое-то время они пили молча.

Потом Мария Александровна заговорила, и заговорила о том, о чём раньше Сталину никогда не рассказывала, и что в этот момент могло, может быть, заполнить тишину, не нарушая её.

— Он в шестнадцатом году в первый раз меня увидел в госпитале в Тарнополе. Я тогда работала сестрой. Ему перевязывали руку — лёгкое ранение, не серьёзное, на третий день уже выписался. Мы с ним два раза в день встречались, на перевязках, по пятнадцать минут. И за эти три дня он не сказал мне ни слова, кроме «здравствуйте» и «спасибо». А когда выписывался — оставил мне записку. На листке штабной бумаги, по-русски и по-французски. По-русски было: «Если вернусь — найду вас». По-французски — то же самое, но другими словами.

— Зачем по-французски?

— Я тогда не поняла. Спросила потом, через год, когда он действительно вернулся и нашёл. Он сказал: на случай, если кто-то прочитает и не должен будет понять. И на случай, если не вернётся, чтобы хотя бы по-французски осталось.

Сталин кивнул.

— Я этого не знал.

— Он никому не рассказывал. Это была его маленькая вещь. Я её не рассказывала тоже, чтобы её не размыть. А сегодня — рассказываю. Не знаю, почему. Может быть, потому, что вы единственный человек, кому я могу её рассказать так, чтобы вы понимали, что в ней главное.

— А что в ней главное.

— То, что он в шестнадцатом году уже знал, что вернётся. Не верил, не надеялся — знал. Вы его за это и держали при себе все эти годы. За эту способность знать.

Сталин молчал.

— Я сейчас позвоню Василевскому, — сказал он через минуту. — Из вашего телефона, если можно.

— Звоните. Аппарат в коридоре.

Сталин позвонил. Сказал коротко: «Александр Михайлович. Бориса Михайловича больше нет. Я у Марии Александровны. Приезжайте». Положил трубку.

Вернулся в столовую.

— Александр Михайлович приедет через двадцать минут. Я останусь до его прихода.

— Хорошо. Иосиф Виссарионович.

— Да.

— Вы за чаем не обиделись, что я её рассказала?

— Не обиделся, Мария Александровна.

— Я подумала, что лучше пусть это будет вашим — чем не будет ничьим.

— Спасибо.

Они допивали чай молча.

За окном столовой было апрельское московское утро, тёплое, с проблеском солнца, и голуби сидели на карнизе соседнего дома, и в водосточной трубе бежала талая вода, и где-то далеко, у Кремля, военный оркестр начинал утреннюю репетицию — готовились к первому мая. Город шёл своей дорогой. Один человек, который шёл этой же дорогой шестьдесят лет, в неё больше не входил.

И в кабинете напротив столовой, в кресле, в халате поверх рубашки, Шапошников сидел ровно, с закрытыми глазами, и «Брюсиловский прорыв» лежал на столике, раскрытый, а карандаш — поперёк страницы, нетронутый.

Тиканье часов в коридоре было единственным звуком в квартире.

Похороны были тридцатого апреля, в четверг, в полдень.

Прощание в Доме Союзов шло двое суток. К полудню тридцатого, когда тело должно было быть вынесено, через Колонный зал прошли, по предварительной оценке Поскрёбышева, около сорока двух тысяч человек: военные всех рангов, ленинградцы из тех, кто эвакуировался в Москву, старая офицерская публика из тех, кто остался жив, рабочие, школьники с учителями, студенты Военной академии. Стояли по двое. Шли мимо гроба, останавливались на одну секунду, не больше, кивали и шли дальше, потому что времени на каждого было ровно столько, чтобы все успели.

Сталин приехал в Дом Союзов в одиннадцать пятьдесят, без процессии, обычным порядком, с двумя машинами охраны. Прошёл боковым входом. Поднялся к Колонному залу.

Шапошников лежал в маршальской форме, с орденами, в открытом гробу. Лицо было то, какое бывает у людей через двое суток после смерти, после того как смерть сделала свою работу: восковое, неподвижное, чуть впалое в щеках, без той характерности, которую человек носит при жизни и которой не остаётся после.

Сталин стоял минуту. Не больше и не меньше. Потом отошёл, дал место следующим. У гроба стоял почётный караул — Конев, Рокоссовский и Кирпонос, приехавшие накануне ночью; четвёртым был Жуков, прилетевший из-под Орши утром.

В двенадцать пятнадцать гроб закрыли. Шесть генералов вынесли его на плечах через главную дверь. На Пушкинской был оркестр. Шопен. Похоронный марш. Играли его так, как Шопена не играл никто, кроме советских военных оркестров: с тяжестью, с медленностью, в которых не было ни польской меланхолии, ни концертной выразительности, а было только то, что бывает в этой музыке, когда её играют для собственных мёртвых.

Гроб поставили на лафет. Лафет тронулся. Похоронная процессия пошла по Пушкинской вниз, мимо памятника, к Тверской, по Тверской к Кремлю.

Сталин шёл за лафетом первым. Молотов — слева. Берия — справа. За ними — Маленков, Микоян, Ворошилов, Каганович. Через пять шагов — генералитет: Жуков, Тимошенко, Конев, Рокоссовский, Кирпонос, Мерецков, Малиновский, и за ними Василевский, идущий на полшага впереди следующего ряда, в положении, которое читалось всеми присутствующими без объяснений: преемник.

Толпа стояла по обеим сторонам Тверской плотно, от тротуара до домов. В окнах за толпой виднелись другие люди, и за их плечами теснились те, кому места у окон не хватило. Сталин шёл и смотрел вперёд, не по сторонам, и в боковом зрении замечал лица: молодые, старые, женские, мужские, в шапках, без шапок, с детьми на руках.

К Красной площади вышли в тринадцать сорок. Остановились у Мавзолея. Лафет встал. Гроб сняли. Поставили на красный постамент перед трибуной.

Слово взял Калинин, как полагалось по протоколу: Председатель Президиума Верховного Совета, седой, в шинели поверх кителя, с тем неярким голосом, какой у него был всегда. Говорил недолго, минут пять. Перечислил даты: рождения, поступления в академию Генштаба, командования Ленинградским военным округом, начальника Штаба РККА, начальника Генштаба, повторно начальника Генштаба. Прочитал то, что при таких случаях читается: «выдающийся военный деятель», «верный сын партии», «всю жизнь посвятил». Закончил минутой молчания.

Минута молчания на Красной площади в апреле сорок второго года. Тысячи людей стояли неподвижно, и звук их одновременного дыхания, заглушённый в обычное время городским шумом, в эту минуту, при закрытых на полчаса трамваях, стал слышен — низкий, ровный, как ветер.

Минута прошла. Калинин кивнул. Гроб взяли снова. Понесли к катафалку.

Кремация была частной. На неё поехали только семья (Мария Александровна, сын Игорь, который успел приехать с фронта на сутки) и трое из Политбюро (Сталин, Молотов, Калинин), плюс Василевский. Донской крематорий, час сорок минут от момента закрытия дверцы до выдачи урны. В этот час сорок Сталин сидел в боковой комнате, на простом деревянном диване, и пил чай, который принёс служитель, и не разговаривал ни с Молотовым, ни с Калининым, потому что разговаривать в этой комнате было неуместно, а молчать — нет.

Урну в Кремль повезли в той же машине, в которой ехала Мария Александровна. Сталин ехал в другой машине, со своими людьми. На Красную площадь вернулись к шестнадцати часам. Толпа уже разошлась, осталось человек двести — родственники, генералитет, ленинградские штабисты, рабочая делегация Кировского завода, прибывшая накануне.

В Кремлёвскую стену урну поместили без речей. Каменщик из Управления делами Совнаркома, в брезентовых рукавицах, открыл нишу, поставил урну, закрыл крышкой, замазал шов, поставил мраморную табличку. На табличке было отлито: «Шапошников Борис Михайлович. 1882–1942. Маршал Советского Союза».

Три строки. Этого было достаточно.

Сталин стоял в первом ряду, в трёх метрах от ниши. Когда каменщик закончил и отошёл, в наступившей тишине слышен был только ветер с Москвы-реки, мягкий, апрельский, с запахом речного льда, который уже сошёл, но воздух ещё помнил.

Сталин повернулся. Слева от него, в полушаге сзади, стоял Василевский. В шинели, без папахи (нёс в руке), в новом кителе, который ему сшили специально к этому дню. Лицо ровное.

Сталин посмотрел на него. Не близко, не долго. Просто посмотрел и сказал тихо, чтобы услышал только Василевский:

— Александр Михайлович. Чисто, без хвостов. Он так просил.

Василевский кивнул.

— Понял, товарищ Сталин.

Это было всё. Других слов на похоронах между ними не было сказано.

Сталин ещё минуту постоял. Потом пошёл к воротам. Машина ждала.

В Кремле его ждал приказ — ещё мартовский, когда стало понятно, что назначение неизбежно, и лежавший в сейфе у Поскрёбышева в ожидании именно этого дня. Сталин вернулся к семнадцати часам. Поскрёбышев положил приказ на стол.

«Приказ Народного Комиссара Обороны Союза ССР. Об освобождении товарища Шапошникова Б. М. от должности начальника Генерального штаба Красной Армии в связи со смертью и о назначении товарища Василевского А. М. начальником Генерального штаба Красной Армии. Исполнение — с тридцатого апреля тысяча девятьсот сорок второго года. Народный комиссар обороны И. Сталин».

Сталин расписался. Синим карандашом, который когда-то был Шапошниковым, и который теперь был его, Сталина.

— В печать, Александр Николаевич. Сегодня вечером в «Красную звезду», завтра во все газеты.

— Слушаюсь.

Поскрёбышев взял приказ. Вышел.

Сталин остался один. Подошёл к окну. За окном были кремлёвские крыши, апрельское небо, над Боровицкой башней — облако, проплывавшее медленно, и облако это было одно, без других облаков рядом, и в его одиночестве на чистом небе было что-то правильное.

В кабинете Гитлера ничего не поменялось. Бек, заняв его двенадцатого декабря, не сменил ни мебели, ни ковра, ни карты Европы на стене. Даже бронзовый бюст Бисмарка остался стоять на каминной полке справа от входа — там, где Гитлер его держал, не любя, но не убирая, потому что бюст Бисмарка в кабинете канцлера был фигурой обязательной. Бек этот бюст в первый день внимательно осмотрел, пожал плечами и оставил. Ничего лишнего не убирать, ничего своего не вносить — такова была его манера обращения с символами власти, выработанная ещё в тридцатом году.

Тринадцатое мая, среда, четыре часа дня. Бек сидел за столом и читал короткую сводку, переданную утром через Стокгольм и поступившую в рейхсканцелярию час назад. Сводка была пересказом разговора, который шведский посланник в Москве накануне имел с Молотовым, и в этом пересказе было всё, что Бек ожидал прочитать с момента, когда советский ответ на апрельское предложение пришёл через тот же Стокгольм ещё в конце апреля: ни одного слова о возможности повторных контактов на гуманитарной линии. Молотов был вежлив. Поблагодарил Швецию за посредничество. Пожелал шведскому правительству продолжать традиционную политику нейтралитета. Напомнил, что Советский Союз готов рассматривать предложения Германской стороны исключительно в формате прекращения военных действий путём капитуляции, и что любые иные форматы не имеют политической перспективы. Попрощался.

Бек прочитал сводку дважды. Отложил.

То, что русские не пойдут на повторные контакты, было ясно ещё в апреле — по тону их ответа, по скорости, с которой ответ был согласован с Лондоном, и по тому, как ответ этот появился в нейтральной прессе на следующий день после отправки. Стокгольмский канал был закрыт. Не порвался — закрыт. Швеция останется доступным посредником, но через неё ходить нельзя ничем гуманитарным, потому что после первого отказа второй отказ уничтожает не только предложение, но и предложившего.

Бек встал. Подошёл к карте Европы за столом. Посмотрел на неё минуту.

Карта была старая, тридцать восьмого года, с границами, которых уже не было. Гитлер её не обновлял, потому что для Гитлера карта была не инструментом, а декорацией; территории, которые он завоёвывал, существовали для него не на карте, а в голове. Бек, в отличие от Гитлера, на карту смотрел часто, и каждый раз ловил себя на том, что граница тридцать восьмого года, тонкой линией обведённая чёрной тушью, ему ближе сегодняшней. Чёрная линия Германии тридцать восьмого — той Германии, в которой ещё была возможность договориться, в которой Чемберлен прилетал к Гитлеру в Мюнхен, в которой Запад ещё верил, что фюрер удовлетворится Чехословакией. Сегодняшней границы он на карте чертить не стал бы: она проходила там, где не должна была проходить никогда.

Двойная дверь в приёмную приоткрылась. Адъютант, лейтенант фон Кнобельсдорф, доложил:

— Господин рейхсканцлер, генерал-майор фон Тресков прибыл.

— Просите.

Тресков вошёл. В мундире, с папкой под мышкой. Сорок один год, прямой, светловолосый, с тем лицом немецкого аристократа-офицера, в котором соединяются холодность породы и теплота воспитания. Подошёл к столу, встал на положенном расстоянии.

— Господин рейхсканцлер.

— Хеннинг. Садитесь.

Тресков сел. Раскрыл папку.

— Дневная сводка. На фронтах группы армий «Север» и «Центр» позиционная стабильность. Группа армий «Юг» сообщает, что русская активность в районе Кременчуга снизилась — Кирпонос, по-видимому, перешёл к плановой обороне. По линии Двины Гальдер докладывает о ходе сапёрных работ: за апрель уложено семьдесят два километра проволочных заграждений, сорок пять километров противотанковых рвов, шестнадцать тысяч мин. На рубеже к концу мая будет готова первая линия обороны на семидесяти процентах протяжённости. В Африке — без перемен; у Тобрука Роммель готовит наступление, дата ориентировочно конец мая. По внутренней обстановке — забастовка на металлургическом заводе в Эссене, четвёртый день, местная партийная организация полностью развалилась, полиция вмешиваться отказывается, ждут указаний из Берлина. По внешней линии — стокгольмский ответ, который вы уже видели.

— Видел.

— Ваше решение по Эссену, господин рейхсканцлер?

Бек подумал.

— Не вмешиваться силой. Послать в Эссен Шахта. Не как министра, а как отдельного представителя канцлера. Пусть едет, разговаривает с рабочими, выслушивает претензии. Главную проблему я знаю и без него: они хотят знать, когда кончится война. Шахт скажет им, что не знает. Это будет правда. Правда успокаивает быстрее, чем обещание. После Шахта пошлём туда нашего представителя из НСДАП — уровень крайслейтера, не выше, — который пообещает, что виновные в развале партийной организации понесут ответственность. Это тоже их успокоит, по другой причине. Между двумя — мы выиграем неделю. Может быть, две.

— Партия не согласится с тем, что Шахт едет первым.

— Партия не согласится. Но партия сейчас не в той форме, чтобы её согласие было обязательным. Передайте Гиммлеру… простите. Бойтлеру. Передайте Бойтлеру, что я хочу видеть его завтра в одиннадцать. Лично.

Тресков отметил карандашом в блокноте. Не стал поправлять оговорку. Бек оговорился по фамилии: Гиммлер был мёртв с двенадцатого декабря, расстрелян той же ночью, что и Гейдрих, в подвале здания на Принц-Альбрехтштрассе; на освободившееся место «партийного куратора» при канцелярии был назначен скромный аппаратчик из старой гвардии, Бойтлер, человек неяркий, без амбиций, удобный для переходного периода. Эта оговорка случалась с Беком в среднем раз в неделю — мускульная память языка не успевала за политической реальностью. Тресков её не отмечал, потому что отметить означало бы её подчеркнуть, а подчёркивать ошибки рейхсканцлера было не его делом.

— И ещё, Хеннинг. Стокгольмский ответ.

— Слушаю.

— Что вы об этом думаете.

Тресков помолчал.

— Думаю, что мы исчерпали гуманитарный канал. Русские нас прочитали и закрылись. Англичане их подхватили. Американцы молчат, потому что им сейчас Тихий океан, и в Европу они не вступят, пока Япония дышит. Мы остаёмся один на один с двумя противниками, ни один из которых не хочет с нами говорить.

— Это анализ. А действия?

— Действия — три. Первое: сохранять стабильность фронта. Двина и верхний Днепр должны быть готовы к лету. Гальдер это делает, и делает хорошо. Второе: внутренний фронт. Эссен сегодня, Гамбург завтра, Берлин послезавтра. Если рабочие почувствуют, что они нам нужны, они потерпят ещё одну зиму. Если почувствуют, что мы их теряем, — потеряем мы их. Третье: ждать. Не активно. Не предложениями. Просто ждать, пока противоречия в коалиции не начнут работать на нас. Они там есть, эти противоречия. Россия и Англия не союзники. Они — попутчики. Когда-нибудь это проявится.

— «Когда-нибудь», — повторил Бек.

— Я не могу назвать срок.

— Я тоже не могу. И в этом наша главная проблема, Хеннинг. Мы в положении, в котором правильная стратегия — ждать, а время работает не на нас. Каждый месяц русская промышленность растёт. Каждый месяц английский флот блокирует нас плотнее. Каждый месяц американский ленд-лиз доходит до Архангельска и Мурманска полнее. Ждать в этих условиях — это медленно проигрывать, пытаясь делать вид, что не проигрываем.

— Альтернатива?

— Альтернативы нет. В этом и трудность.

Тресков молчал. Бек молчал тоже.

— Господин рейхсканцлер.

— Да, Хеннинг.

— Я хотел бы попросить о возвращении на фронт.

Бек посмотрел на него.

— На какую должность.

— Любую соответствующую званию. Корпус, дивизия. Гальдер был бы рад получить опытного офицера на Двину. Я могу принести пользу там, и не могу — здесь.

— Вы здесь приносите пользу, Хеннинг.

— Я здесь стою у двери и докладываю сводки. Это работа лейтенанта.

— Это работа человека, в присутствии которого я могу позволить себе оговориться по фамилии бывшего рейхсфюрера, и который не отметит этого в блокноте. Таких людей у меня в Берлине трое, считая вас. Если вы уедете — у меня их станет двое. И если оба остальных тоже захотят на фронт, у меня их станет ноль.

— Господин рейхсканцлер…

— Я знаю, что вы скажете. Что у меня вокруг полно людей, которые не отметят оговорку, потому что им наплевать, оговорился я или нет. Это правда. Но мне нужны не те, которым наплевать. Мне нужны те, кто помнит, почему оговорка имеет значение.

Тресков опустил глаза.

— Я понял, господин рейхсканцлер.

— Вернитесь к этому разговору осенью. Если к осени положение позволит, я отпущу вас на фронт. Сейчас — нет.

— Слушаюсь.

— Идите.

Тресков встал. Закрыл папку. Поклонился — лёгким, уставным наклоном головы. Вышел.

Бек остался один.

Подошёл к окну. За окном был май, берлинский, тёплый, с редким облаком над зданием Министерства иностранных дел, и под окном проезжал грузовик с ящиками, и ящики были помечены штампом «Кригсмарине», и грузовик шёл медленно, потому что движение по Вильгельмштрассе в этот час было плотное.

Берлин жил. Жил так, как живёт город, который пять месяцев назад пережил переворот, не заметив этого до конца, потому что сменился не строй, а вывески. Гестапо называется иначе. Партийные функционеры одних оттенков заменены партийными функционерами других. Войска, как и прежде, идут на восток, и сводки приходят, как и прежде, с тех же фронтов. Изменилось одно: на стенах больше не висят портреты фюрера, и в речах перестали употреблять слово «фюрер». Этого, по-видимому, для большинства берлинцев было достаточно, чтобы считать, что что-то изменилось. И этого же, для самого Бека, было недостаточно, чтобы считать, что что-то изменилось по существу.

Он отошёл от окна. Сел за стол. Взял стокгольмскую сводку, прочитал ещё раз — на этот раз ища не содержание, которое уже знал, а интонацию. Молотов был вежлив. Молотов был корректен. Молотов был твёрд. И в этой троичности — вежливости, корректности, твёрдости — было то, что Бек узнавал в самом себе тридцатого года, когда писал докладные записки об ограниченности мобилизационных ресурсов рейхсвера.

Бек убрал сводку в папку. Папку — в сейф. Сейф запер. Ключ — в карман.

Завтра в одиннадцать — Бойтлер. В четырнадцать — Гальдер по телеграфу из Орши. В семнадцать — заседание Малого Совета. В двадцать один — Шахт перед поездкой в Эссен, надо проинструктировать.

Жил день. Жил месяц. Жил пятый месяц правления.

Он этого не сказал бы никому. Даже Трескову.

Москва.

Пятнадцатого июня сорок второго, в восемь утра, адмирал Анджело Иачино стоял на ходовом мостике линейного корабля «Витторио Венето» и пил чёрный кофе из фарфоровой чашки, которую вестовой Тавьяни подал ему так же, как подавал последние двадцать лет в любых широтах: чашка была нагрета до сорока двух градусов, серебряная ложка лежала на блюдце, кубик сахара — отдельно. Это правило держалось в итальянском флотском быту независимо от наличия топлива, исхода кампании, присутствия противника на горизонте и политической погоды в Риме. Кофе пили все, кроме Дуче, который кофе не любил и пил молочный «капучино» — что Иачино про себя считал недостатком характера, хотя вслух никогда не произносил.

Мостик был полон людей. Капитан корабля капитан ди вашелло Сицини стоял слева, у переговорных труб, в новом тропическом кителе, с парой золотых эполет, за два года войны не пожелтевших от солнца, потому что Сицини в море на солнце не выходил, командуя линкором с мостика. Начальник штаба соединения капитан ди фрегата Малькиа — справа, у штурманского стола, в той же форме, но с папкой под мышкой, в которой лежали оперативная карта, шифровальные таблицы и тетрадь для записи приказов. Офицер связи лейтенант ди вашелло Балларди занимал место у радиостанции, в наушниках, с карандашом в правой руке. Главный артиллерист корабля капитан ди корветта Мансина — у репитера дальномера, в очках с трещиной в левой линзе, оставшейся от вчерашнего шторма, которую он не заметил или решил не замечать. Старший рулевой Перрейра стоял у компаса, босой по адмиральскому распоряжению (Иачино считал, что в жаркий день обувь притупляет реакцию рулевого, и за это правило в Супермарине над ним посмеивались, пока не привыкли). И ещё семь человек — наблюдатели, дублёры, флаговый офицер, посыльный.

Все смотрели не на Иачино, а вперёд, на ост. Там, в пятидесяти восьми милях, шёл британский конвой «Виго» и его боевой эскорт.

Координаты получены за полчаса до рассвета: тридцать четыре градуса двенадцать минут северной широты, двадцать пять градусов сорок минут восточной долготы, в пятидесяти милях к юго-востоку от Крита. Сводный британский ордер: восемь крейсеров под общим командованием контр-адмирала Виана, двадцать шесть эсминцев, одиннадцать торговых судов с грузами для Мальты, и старый линкор «Сенчурион», переоборудованный под обманку — без главного калибра, с деревянными бутафорскими стволами в башнях, рассчитанный на то, чтобы итальянская авиация в полёте приняла его за «Кинг Джордж V» и сбросила торпеды на ложный линкор, оставив настоящие крейсеры в покое. Итальянская морская разведка про «Сенчурион» знала с апреля. Чертёж переделки прислал агент в Александрии, оплаченный в египетских фунтах через банк в Бейруте. И это знание было одной из тех мелких выигрышных позиций, в которых Иачино сегодня находился, и которых у него за два года средиземноморской войны ни одной не было.

Сегодня их было четыре.

Первая. На «Витторио Венето» работал немецкий радар FuMO-27 «Веспе», установленный в апреле бригадой инженеров миссии Вайхольда и обкатанный на двух учебных стрельбах в Ионическом море в мае. Дальность сорок миль по линкору, тридцать по крейсеру, восемнадцать по эсминцу. Точность по углу — полградуса. До этого радара итальянский флот в дальнем бою на стрельбу садился вслепую: поправки на дальность снимал визуально с дальномера системы Голландезе, и в ночном бою, в дымке, или при умелом маневрировании противника весь огонь шёл в облако, на удачу. С «Веспе» поправки шли с прибора, и на расстоянии в восемнадцать миль итальянские орудия укладывали залп в эллипс рассеивания диаметром двести пятьдесят метров. Это меняло суть дальнего боя.

Вторая. Бункеры заправлены до клапана. Тридцать тысяч тонн дизельного топлива и десять тысяч мазута, доставленные в Таранто в апреле и мае немецкими танкерами из черноморского резерва, по соглашению, подписанному в Риме в феврале. До этого у итальянского флота был тарифный паёк: двое операционных суток в месяц, не больше, и каждый час выхода в море требовал санкции Супермарины с указанием расхода в кубометрах. Сейчас Иачино мог идти двое суток на восемнадцати узлах, иметь обратный путь без расчёта на катер от берегового резерва, и при необходимости задержаться в море ещё на двенадцать часов для преследования. Это меняло суть оперативной свободы.

Третья. Над головой работала Luftflotte 2. Кессельринг с критских аэродромов, с Малеме и Гераклиона, поднимал волны в координированном расписании, согласованном на штабном уровне в новом совместном центре «Сюдзее» в Риме, куда садились вместе представители Кригсмарине, Regia Marina, Luftwaffe и Regia Aeronautica и писали единый план, а не разрозненные приказы «по возможности», как было до сих пор. Сегодня в восемь утра уже прошла первая волна — двадцать восемь Ju 88 KG 54 атаковали крейсера эскорта; в десять подойдёт вторая, StG 3 со Stukas с Крита; в двенадцать — третья, итальянские торпедоносцы 132° Aerosiluranti на SM.79 с Сицилии. Каждая волна знала, где она в общем расписании, чего ждать от соседних родов сил, куда отворачивать после удара. Это меняло суть авиационной поддержки.

Четвёртая. Полномочия. В верхнем кармане кителя у Иачино лежал приказ от десятого июня, подписанный Дуче и согласованный — что было особенно важно — лично с рейхсканцлером в Берлине через военно-морскую миссию Вайхольда. Приказ был короткий, в три фразы: «Уничтожить британское оперативное соединение в районе восточнее Крита. Ограничения по риску капитальных кораблей сняты. Ответственность принимается на политическом уровне». Это был тот приказ, который Иачино за всю войну не получал ни разу. Каждая его предыдущая операция шла под скрытым ограничением: нельзя терять «Литторио»-класс, нельзя ввязываться в бой при численном перевесе противника, нельзя подходить ближе двадцати миль к зонам, где может появиться авианосная авиация, нельзя задерживаться в Восточном Средиземноморье долее тридцати часов из-за топлива, нельзя нельзя нельзя. После «Бисмарка» Гитлер этот ряд запретов распространил на все крупные надводные операции стран Оси. Муссолини, нуждавшийся в немецкой поддержке, его принял. Сейчас этот ряд снят — все четыре «нельзя» вычеркнуты одним приказом. Иачино мог принимать решения как военный, а не как заложник чужого политического расчёта.

Эти четыре изменения он перечислял про себя не для куража, а для контроля: чтобы убедиться, что ни на одно из них он не положился сверх меры, и чтобы спланировать ход операции с поправкой на каждое.

В десять минут девятого Балларди доложил с радиостанции:

— Сигнал от Кессельринга, господин адмирал. Вторая волна — поднята с Малеме. Цель — головные крейсеры эскорта Виана. Подход через сорок минут.

— Принято.

В девять часов поступила радиограмма из Таранто. Соединение вице-адмирала Бергамини — линкоры «Андреа Дориа» и «Кайо Дуилио», крейсеры «Гарибальди» и «Дюка ди Аоста», восемь эсминцев — заняло свою позицию на юге, в сорока милях ниже британского ордера. Бергамини шёл медленнее, на двенадцати узлах, экономя топливо для боя, и должен был выйти на огневую дистанцию к четырнадцати ноль-ноль, через час после расчётного начала боя. Это была вторая челюсть клещей. Виан про неё пока не знал.

В девять тридцать пять Балларди принял ещё одну радиограмму. На этот раз от Дёница. Подводная позиционная группа «Норд» — U-77, U-205, U-453, плюс четыре итальянские лодки класса «Маркони» — заняла позиции в шестидесяти милях восточнее британского ордера, на путях возможного отхода Виана к Александрии, и готова атаковать к двенадцати часам. Третий зуб гребёнки. Виан про это тоже не знал.

Иачино подошёл к штурманскому столу. Малькиа карандашом отмечал на карте предполагаемый курс британцев, исходя из последних радиоперехватов открытых передач — британские флотские офицеры в эфире держали себя свободно, потому что считали, что итальянская радиоразведка отстаёт; в реальности она не отставала, и Виан этого не понимал.

— Малькиа. Какой у Виана горизонт.

— Горизонт пятнадцать миль, господин адмирал. Туман к восьми сошёл, видимость ограничена дымкой.

— Расстояние до его флагмана.

— Пятьдесят шесть миль, и сокращается со скоростью в семнадцать узлов суммарного хода. К полудню сойдёмся на двадцать пять.

— На двадцать пять — встаём в боевой порядок: «Витторио Венето» головным, «Литторио» в кильватер, тяжёлые крейсеры «Триест» и «Больцано» — в правом дозоре, лёгкие — в левом, эсминцы по охранению. На двадцати одной миле — открываем огонь главным калибром по флагману Виана. На восемнадцати — переходим на сосредоточенный огонь по крейсеру и параллельно лёгкие крейсеры берут конвой. Виану из этой позиции не уйти, потому что Бергамини на юге, а лодки на востоке. Если он пытается рвать дистанцию и идти на ост — попадает в Дёница. Если разворачивается на запад — упирается в Бергамини. Если на север — в нас. Передайте план командирам.

— Понял.

Иачино помолчал. Потом добавил:

— И ещё. Если Виан попытается уйти любой ценой и бросит конвой — я конвой не упускаю. Лёгкие крейсеры и эсминцы на конвой, тяжёлые остаются с Виановыми крейсерами. Идём за ним до Александрии, если потребуется.

Малькиа поднял глаза от карты. На его лице на секунду появилось то выражение, которого Иачино у штабного офицера не помнил.

— Я понял, господин адмирал.

В девять сорок две Балларди начал переводить открытый эфир. Британские крейсеры в ордере Виана работали на боевой частоте без шифрования, потому что в скорости передачи это было быстрее, а до итальянской радиоразведки им дела было мало. Но итальянский лейтенант, окончивший мореходное училище в Сан-Бенедетто и год преподававший там же английскую морскую терминологию, английский знал лучше, чем средний британский лейтенант — итальянский. Он переводил почти синхронно.

— «Гермиона» вызывает «Клеопатру». Получили бомбу в кормовое отделение, пожар в погребе номер три, локализуем. Скорость двадцать узлов. Запрашивают разрешение оставить ордер.

— «Бирмингем» имеет крен три градуса, водотечность в носовом отсеке, насосы справляются.

— «Клеопатра» — флагман. Виан удерживает ордер. Запрашивает аэроразведку из Малеме на западные подходы. Ему ответят, что Малеме в наших руках с мая прошлого года.

Балларди улыбнулся, не отрываясь от наушников.

— Малеме в наших руках, — повторил Иачино. — Хорошо.

В десять часов прибыла вторая авиационная волна Кессельринга. Иачино её не видел: она шла на двух тысячах метров, в облачности, заходя со стороны Крита. Через семь минут на радиостанции пошёл шум — открытые передачи британских боевых частот стали отрывистыми, голоса командиров крейсеров слились в общую перепалку.

— «Гермиона» получила вторую бомбу, в машинное отделение. Пожар в кочегарке. Скорость падает.

— «Бирмингем» — попадание в надстройку, мостик повреждён.

— «Эвриалус» атакуется торпедоносцами.

— Виан передаёт всему ордеру: курс ост, скорость предельная.

Иачино смотрел на горизонт через бинокль. Британский ордер ещё не был виден — пятьдесят миль с зыбью три балла дают далёкий горизонт только для радара. Но дым после авианалёта уже виделся: тонкая чёрная нить на ост-зюйд-ост, поднимающаяся к перистым облакам.

В десять сорок Малькиа доложил, что радар «Веспе» взял первую цель.

— Дальность сорок две мили, пеленг сто двенадцать.

— Сопровождать. Снимать поправки каждые две минуты.

В одиннадцать тридцать на горизонте появились первые мачты. Сначала одна, потом две, потом строй. Силуэт «Сенчуриона» в центре — рослый, высокий, обманчивый, в профиле «Кинг Джордж V», который при ближайшем рассмотрении ничего, кроме обмана, не нёс. Слева от него — «Клеопатра», флагман Виана, с поднятым адмиральским флагом, который Иачино видел даже отсюда. Справа — «Дидо» и «Аретьюза». Эсминцы по охранению, дым их труб смешивался в общий шлейф.

В одиннадцать сорок «Витторио Венето» открыл огонь главным калибром.

Первый залп был пристрелочный — три ствола из носовой башни А, с понижением в один сектор. Орудия 381 мм, длина ствола пятьдесят калибров. Расход пороха на ствол — четыреста двадцать килограмм. Звук был такой, какого Иачино за двадцать пять лет службы не разучился слышать: глухой, низкий, с дрожанием палубы под ногами — и одновременно с тем коротким, едва уловимым сосущим звуком в горле, который бывает у каждого, кто на боевом корабле в бою и кому в этот момент думается о том, что снаряд тоже пошёл.

Пристрелочный — недолёт тысячу метров от «Клеопатры». Водяные столбы поднялись на тридцать метров, не выше мостика крейсера. Малькиа снял поправку, передал Мансине. Второй залп — шесть стволов, с поправкой плюс пять тысяч и левее три деления — лёг с перелётом триста метров. Третий лёг рядом, в сорока метрах: водяные столбы поднялись выше мостика, на пятьдесят метров, и обрушились на крейсер дождём раскалённых осколков. Четвёртый — попал.

Один снаряд из шести. Калибр 381 миллиметр, вес восемьсот восемьдесят пять килограммов, бронепробиваемость на двадцати тысячах метров — четыреста тридцать миллиметров горизонтальной брони. У «Клеопатры» горизонтальной брони было пятьдесят. Снаряд прошил её сверху, через надстройку, через вторую палубу, через первую, и взорвался в погребе боезапаса носовой башни. Взрыв был такой, который на расстоянии восемнадцати миль виделся ясно, без бинокля: яркая вспышка под мостиком крейсера, столб огня выше мачт, второй взрыв — детонация остального боезапаса, — и через шесть секунд вместо «Клеопатры» на горизонте было облако чёрного дыма с красным основанием, медленно расплывающееся над морем.

— Прямое попадание, — доложил Мансина с дальномера. — «Клеопатра» взорвалась.

Иачино опустил бинокль. Посмотрел на Малькиа. Не сказал ничего. Малькиа кивнул и передал в башни:

— Поражение. Цель — «Дидо».

В одиннадцать сорок шесть Балларди доложил с радиостанции. Голос Виана из эфира исчез одновременно с гибелью «Клеопатры». Командование принял командир «Дидо» капитан Маккол, и его первая команда в открытом эфире была: «Курс ост, скорость предельная, всем кораблям отрыв».

— Малькиа. Не отпускаем.

— Понял.

«Витторио Венето» прибавил два узла. «Литторио» в двух кабельтовых сзади последовал. Два линкора, в строю кильватера, на двадцати трёх узлах, шли на ост-зюйд-ост, наперерез отступающему британскому соединению. Тяжёлые крейсеры «Триест» и «Больцано» обошли их справа, разрывая дистанцию для собственного огня по британским эсминцам.

В двенадцать ноль пять прибыла третья авиаволна — итальянские торпедоносцы 132° Aerosiluranti, двадцать четыре SM.79 со Сицилии, под прикрытием «Реджиане» Re.2001. Они зашли с северо-востока, низко над водой, на пятидесяти метрах. Британские зенитки открыли огонь, но строй уже был ослаблен предыдущими волнами, и плотности заградительного огня, какая была у не повреждённого ордера утром, теперь не было.

Иачино с мостика видел, как зашли торпедоносцы — двенадцать справа, двенадцать слева, в две группы, — как они сбросили торпеды на дистанции восьмисот метров от целей, как развернулись и ушли на ост. Через минуту начали попадать. Восемь торпед попали из двадцати четырёх, что было хорошим результатом для дневной атаки на двигающуюся цель.

«Гермиона», уже горящая после второй немецкой бомбы, получила третью торпеду в машинное отделение. Через четыре минуты опрокинулась и затонула.

«Бирмингем» получил одну торпеду в нос. Потерял ход, остановился, начал крениться.

«Эвриалус» получил две — в нос и в корму, — и переломился пополам. Нос затонул быстро, корма продержалась семь минут.

«Ковентри» получил одну, в машинное. Скорость упала до восьми узлов.

Из восьми крейсеров, вышедших с Вианом, к двенадцати двадцати на плаву и ходу осталось три: «Дидо», «Ньюкасл», «Аретьюза». Из этих трёх «Аретьюза» через десять минут получила торпеду от U-453, шедшего в перископной позиции в сорока милях к востоку.

В двенадцать тридцать «Витторио Венето» с дистанции девятнадцать миль накрыл «Сенчурион» залпом из всех девяти стволов главного калибра. Старый линкор, без главного калибра, без брони, сравнимой с линкорами его поколения, выдержал три попадания из девяти, после чего перевернулся. Это была ещё одна мелкая радость — Британия теряла даже свою обманку.

В тринадцать ноль пять с юга вышел Бергамини. Его линкоры открыли огонь по «Ньюкаслу» и «Дидо» с дистанции двадцать одна миля. На «Ньюкасле» через четыре залпа начался пожар на верхней палубе; на «Дидо» — повреждение машинного отделения и потеря хода.

Это были клещи, окончательно сомкнувшиеся.

К тринадцати тридцати Иачино получил сводку собственных потерь. «Тренто», шедший в правом дозоре с тяжёлыми крейсерами, был торпедирован британской подлодкой HMS Umbra — две торпеды в борт, машинное отделение затоплено, скорость пять узлов; эсминцы оттаскивали его на буксире на запад, к Криту, где можно было ждать спасения, но шансы были небольшие. На «Триесте» — пожар в кормовой зенитной батарее, локализован. На «Литторио» — одно попадание шестидюймовкой с британского эсминца в надстройку, без потерь личного состава. Один итальянский эсминец потоплен залпом «Дидо» в момент сближения, ещё два повреждены. Это была цена сегодняшнего дня. По итальянским меркам — приемлемая.

В четырнадцать ноль-ноль Иачино приказал прекратить огонь. На горизонте оставались только горящие, тонущие или потерявшие ход корабли противника, плюс несколько эсминцев, отходивших на ост на полной скорости в попытке прикрыть собой повреждённые крейсеры. Преследовать их не имело смысла — они дойдут до Александрии, потеряв ещё две-три единицы от лодок Дёница, но не больше. Главное было сделано: восточно-средиземноморское оперативное соединение Royal Navy в течение четырёх часов перестало существовать как боевая единица.

— Курс на Таранто, — сказал Иачино. — Через Восточный пролив. Идём не торопясь, шестнадцать узлов. Сегодня ночью пусть отдыхают, мы заслужили.

— Будет сделано, господин адмирал.

Иачино остался на мостике ещё час. Смотрел на горизонт, на тонкие чёрные дымы тонущих и горящих британских кораблей, и про себя пересчитывал не свои цифры, а британские. Из восьми крейсеров, вышедших с Вианом утром, на дне три: «Клеопатра», «Гермиона», «Эвриалус». Тяжело повреждены и потеряли ход «Бирмингем», «Дидо», «Ковентри», «Аретьюза». В составе боеспособной эскадры остался один — «Ньюкасл», и тот горит. Линкор-обманка «Сенчурион» — там же, на дне. Из двадцати шести эсминцев потеряно одиннадцать, повреждено четырнадцать, на плаву и в ходу — один. Из одиннадцати торговых судов конвоя потоплено или захвачено восемь, два горят без хода, одно успело развернуться обратно к Александрии в начале дня. Конвой не дойдёт; Мальта не получит ничего; через две недели гарнизон Мальты израсходует последние резервы и сдастся.

Это были его цифры, цифры Восточно-Средиземноморского флота Каннингэма, который сейчас в Лондоне, в Адмиралтействе, читал первые сигналы об этом дне и понимал то, что никто другой в Британии в эту минуту понять не мог: что произошло, и почему.

Каннингэм был его противником в Матапане, в марте сорок первого, когда за одну ночь, в ночном бою с радаром, которого у итальянцев не было, английский линкор «Уорспайт» с двух сторон закрыл строй итальянских крейсеров и за три минуты уничтожил «Зару», «Полу» и «Фьюме», без потерь со своей стороны. Каннингэм тогда написал в дневнике (Иачино прочитал в шестьдесят третьем, после посмертной публикации): «Это было то, ради чего британский флот существует двести лет». Сегодня, через пятнадцать месяцев, симметрия завершилась.

Только на матапанскую сторону весов в марте сорок первого лёг радар; на июньскую сторону весов сейчас лёг Бек.

Иачино вернулся в адмиральскую каюту. Тавьяни уже накрыл обед: салат из тунца с каперсами, паста с креветками, бутылка «Соаве» урожая тридцать шестого года, доставленная в Таранто специально для этого выхода. Иачино ел молча, вкус не различая, потому что в нём шла другая работа — не радости, а трезвого осмысления того, что значит для Италии этот день.

После обеда он вернулся на мостик. Малькиа его ждал с двумя радиограммами.

Первая — из Супермарины, от Риккарди, начальника штаба итальянского флота. Текст: «Поздравляю с историческим днём. Италия не забудет. Дуче передаёт личную благодарность. Возвращайтесь. Сухой док в Таранто готов к приёму повреждённых единиц». Иачино сложил листок, положил в верхний карман кителя, рядом с приказом от десятого июня.

Вторая — короткая и неподписанная, через военно-морскую миссию Вайхольда. Текст: «Поздравляю. Это меняет арифметику. Б.». Иачино прочитал её дважды, потом сложил и положил во внутренний карман, отдельно от первой.

— Малькиа.

— Слушаю, господин адмирал.

— Подготовьте отчёт. Объём — десять страниц, сжато, по часам, с приложением карты и списка личного состава с отмеченным героизмом. К двадцати ноль-ноль я хочу его подписать. Один экземпляр пойдёт в Супермарину обычным каналом. Второй — лично через Вайхольда в Берлин. Третий — в архив корабля, для истории.

— Будет сделано.

— И ещё. Когда вернёмся в Таранто — соберите офицерский состав соединения. Я хочу с ними поговорить. Не торжественно. Просто поговорить.

— Понял, господин адмирал.

Иачино остался один на правом крыле мостика. Поднёс к глазам бинокль. Британское соединение давно скрылось за дымкой к юго-востоку — сначала исчезли мачты, потом дым, потом ничего. Над морем стоял июньский день, ясный, с кучевыми облаками, какие бывают в середине лета над восточным Средиземноморьем — обычное небо, обычное море, обычная зыбь. Ничего не указывало на то, что это особый день. Кроме того, что он был особым.

Иачино опустил бинокль. Посмотрел на Сицини, который стоял на левом крыле, у переговорных труб, в той же позе, в какой стоял утром. Сицини не повернулся, потому что знал — адмирал смотрит на него, и в эту секунду сказать что-то означало бы испортить тишину. Сицини двадцать лет служил с Иачино, в том числе три года в Лондоне, в военно-морском атташате тридцать первого — тридцать четвёртого года, и понимал командующего без слов.

Тишина продолжалась ещё минуту. Потом Иачино сказал — не Сицини, не Малькиа, а просто в воздух:

— Одиннадцать лет назад, когда я был в Лондоне, Каннингэм пригласил меня на ужин в Адмиралтейство. Мы говорили о следующей войне — за десять лет до Матапана. Он тогда сказал, что в этой войне решат техника и решительность. Я согласился. Я думал, у нас будут оба. Оказалось — только то, чего нам разрешат. Сегодня нам разрешили оба. Мы сделали то, что мы могли сделать пятнадцать месяцев назад и не сделали.

Сицини не повернулся. Сказал тихо, не отрывая взгляда от моря:

— Господин адмирал. Может быть, это начало.

Иачино подумал. Не ответил сразу.

— Может быть, — сказал он через паузу. — Это будет видно по тому, как пройдёт сентябрь.

Он спустился с мостика в адмиральскую каюту — писать рапорт в Берлин и в Рим. Каюта была полутёмной, тропический ставень закрыт от полуденного солнца. На столе лежала бумага, чернильница, старая ручка с золотым пером, подаренная отцом в восемнадцатом году, когда Иачино возвращался домой младшим лейтенантом после Первой войны. Иачино сел. Открыл папку. Поднёс перо к листу.

Долго не писал. Думал.

Потом написал заголовок: «Боевой рапорт командующего пятнадцатой дивизии линейных кораблей. Пятнадцатого июня тысяча девятьсот сорок второго года». И ниже, через строчку, начал — медленно, по флотскому штабному образцу, без украшательства, по делу.

В каюте было тихо. На мостике, четырьмя палубами выше, рулевой Перрейра босыми ступнями ощущал лёгкий крен «Витторио Венето» на правый борт — обычный крен корабля, возвращающегося из боя на ровном курсе домой, в Таранто, в гавань, где сухой док уже был готов принять повреждённые единицы и где через четыре дня офицерский состав соединения соберётся, чтобы услышать от своего адмирала то, что он им скажет, без торжественности, по-флотски.

Десятого июня сорок второго, без пяти минут шесть утра, Сёмин проснулся за пять минут до подъёма, как просыпался теперь каждое утро в течение последних трёх с половиной месяцев — без помощи горниста, без команды старшины, просто потому, что тело привыкло к шестичасовому подъёму и стало просыпаться само, на минуту раньше, на две, на пять, в зависимости от того, насколько глубоко он спал ночью. Сегодня он спал плохо, и просыпание пришло на пять минут раньше нормы.

Лежал на нарах ещё минуту. Не двигался. Открыл глаза, посмотрел в потолок казармы, побеленный неровно, с трещиной, идущей от лампочки к окну, с пятном сырости в углу слева, которое за последние три недели расширилось, потому что май в Костромской области был дождливый и крыша в этом месте, видимо, текла. Эту трещину и это пятно Сёмин знал так же хорошо, как знал когда-то — давно, в довоенной жизни, в Тамбове — узор паркета в коридоре общежития ремесленного училища. Знание, которое накапливается у того, кто долго смотрит и кому не надо думать о том, на что он смотрит.

Под одеялом было тепло. Простыня под спиной была белая, накрахмаленная, прачечная полка выдавала свежие по средам, и эта была от прошлой среды. Сёмин помнил первую белую простыню, на которой он лёг в Вологде, в казарме без проволоки, в конце января, и помнил, как тогда смотрел на неё несколько секунд перед тем, как сесть. Сейчас простыня была обыденной. Сейчас он на ней спал четыре месяца, и она стала просто простынёй, и в этом было что-то правильное, потому что вещи, чтобы быть собой, должны переставать удивлять.

Сорок седьмой запасной стрелковый полк располагался в Костромской области, в селе Сусанино, в бывшем здании волостного правления и пристроенных к нему длинных бараках, наспех возведённых осенью сорок первого. Казарма, в которой жил Сёмин, была одной из новых построек — низкая, вытянутая, с двумя печками-голландками, которые зимой топились круглые сутки, а летом, в июне, стояли холодные и пахли едва уловимо золой. Сорок коек в два ряда, окна на восток и на запад, и через восточные окна сейчас, в шесть утра, входил серый предрассветный свет, в котором лица на нарах виделись плохо, и Сёмин различал не лица, а контуры — гимнастёрки, повешенные у изголовий, сапоги, выставленные носками к проходу, пилотки, лежащие на табуретах рядом с койками.

На соседней койке шевельнулся Прохоров. Рядовой из Калуги, тот самый, который в феврале, в кузове грузовика, везущего двадцать проверенных из Вологды в полк, разломил пополам сухарь и протянул половину Сёмину. С разломленного сухаря, фактически, и началась их совместная служба здесь. Они лежали рядом четыре месяца. Прохоров стал Сёмину первым другом в новой армии, и эта дружба не превратилась в братство, не стала громкой, осталась тем, чем была изначально, — соседской привычкой делиться, не спрашивая, и слышать друг друга в ответе через темноту казармы.

— Лёш, — сказал Прохоров негромко, не открывая глаз.

— Что.

— Сегодня.

— Да.

Это было всё, что они сказали, и это было всё, что нужно было сказать. Сегодня. То есть сегодня формируется маршевая рота, и они оба в ней, и они знают это с третьего числа, и три раза за прошедшую неделю они говорили об этом в разное время — в столовой, на занятиях, у умывальников. В шесть утра десятого июня говорить было не о чем, кроме как произнести одно слово, которое подтверждает то, что и так понятно.

В шесть ноль-ноль протрубил горнист, и сорок человек встали разом, и казарма наполнилась шумом, и Сёмин, уже стоявший у своей койки в гимнастёрке и сапогах, был готов раньше остальных. Вышел во двор на зарядку с первой группой, без шинели, потому что июнь, и без пилотки, потому что зарядка. Десять приседаний, пять наклонов, десять отжиманий, бег на месте сорок секунд. Тело слушалось — не как до плена, не как до Хаммельбурга, но слушалось. К июню Сёмин набрал двенадцать килограммов, не двадцать, не до довоенной нормы в семьдесят два, но двенадцать — и эти двенадцать килограммов, прибавленные к пятидесяти четырём, с которыми он сошёл с эшелона в Вологде, были тем, что отделяло человека, который мог делать зарядку, от человека, который её делать не мог.

Гимнастёрка, новая, выданная в феврале при поступлении в полк, сейчас, в июне, сидела на нём по-другому, чем сидела вначале. В феврале она была свободна на груди и в плечах, и пояс был заведён на третью дырку ремня. К июню гимнастёрка сидела по плечам, и ремень был на пятой дырке, и в зеркале умывальника утром Сёмин видел уже не того человека, который в феврале первый раз поднял на себя зеркальный взгляд после семи месяцев лагеря, — а другого, более похожего на солдата, чем тот.

После зарядки и умывальника был завтрак. Каша пшённая, хлеб, чай, как четыре месяца подряд, но сегодня в кашу был положен дополнительный кусок масла, потому что маршевая рота получала перед отправкой усиленный паёк, и старшина роты, старший сержант Баранов, об этом утром предупредил. Десятиграммовый брусочек масла, тающий в горячей пшёнке, был тем мелким признаком, по которому понимали: сегодня рота уходит. Не объявлением, не приказом, а маслом в каше.

Сёмин ел медленно, и языком чувствовал в верхней челюсти место, где не было двух зубов, выбитых в колонне военнопленных под Минском в июле сорок первого за то, что шёл медленно, и за прошедшие одиннадцать месяцев он привык к этой пустоте, и язык находил её сам собой при еде, и каждый раз отмечал её, как отмечает то, что есть, не выказывая ни сожаления, ни привычки. Зубы должен был ставить врач, но врачи в запасном полку были перегружены, и Сёмин в очередь записался ещё в апреле, и в очереди он был сто двенадцатым, и до его номера дойти не успели.

В семь часов было построение на плацу. Командир полка, подполковник Терентьев, с короткой речью — не торжественной, профессиональной, в три минуты, — и старшина с листом, на котором были фамилии трёхсот двенадцати человек маршевой роты, и старшина читал их громко, по алфавиту, и на каждой фамилии человек делал шаг вперёд, оставаясь в строю.

— Аникин!

— Я!

— Балакирев!

— Я!

Сёмин стоял на своём месте в третьем ряду. Слушал. Прохоров стоял рядом, на букву П, его очередь шла после ста с лишним фамилий. Когда старшина дошёл до буквы С, Сёмин уже знал последовательность, в которой пойдёт его имя: после Свиридова, перед Серовым.

— Свиридов!

— Я!

— Сёмин!

— Я! — сказал Сёмин и сделал шаг вперёд.

Шаг был короткий, обычный, такой же, как у двухсот десяти человек до него. Но в этом коротком шаге, который от внешнего наблюдателя ничем не отличался от других, для Сёмина содержалось то, чего он не мог объяснить никому, даже Прохорову. Он шагал из третьего ряда строя на плацу запасного полка вперёд на полметра, и одновременно он шагал из июня сорок первого, когда в казарме другого запасного полка, под Минском, его в первый раз вызвали в строй, и он шагнул вперёд, не зная, что его ждёт. Тогда его звали в первый раз. Сейчас — во второй. И между этими двумя шагами было одиннадцать месяцев плена, двести суток лагеря, дизентерия в октябре, бронхит, два выбитых зуба, шинель Гриши Носова из Пензы, поезд из Батуми в Вологду, восемнадцать дней фильтрационных казарм, бумага комиссии «проверен — нарушений не установлено», грузовик до Костромы, четыре месяца тренировки. Всё это за один полуметровый шаг.

— Серов!

— Я!

Очередь пошла дальше. Сёмин стоял с шагом вперёд, в новой линии, среди трёхсот одиннадцати таких же шагнувших, и слушал, как звучат фамилии, и думал о том, что во всех этих фамилиях, кроме своей, он не знает ничего, кроме звука, и что в эшелоне, который пойдёт завтра утром, он будет ехать в одном вагоне с людьми, чьи фамилии услышал сегодня в первый раз, и через несколько недель эти фамилии станут известны ему по другому, а через месяц-другой часть их перестанет произноситься, потому что на войне фамилии живут столько же, сколько живут люди.

В девять часов было получение оружия. Оружейная мастерская располагалась в подвале здания волостного правления, в комнате с низким потолком и с керосиновыми лампами на стенах, потому что электричества там не было. На длинном столе, обитом цинковым листом, лежали в ряд карабины — каждый в смазке, в чехле из промасленной ткани, с биркой на спусковой скобе. Старшина оружейной мастерской, прапорщик Тулин, вызывал по списку.

— Сёмин!

— Я.

— Подойдите.

Сёмин подошёл. Тулин снял чехол с одного из карабинов, развернул его, поставил на стол прикладом вниз. Карабин был длиной около метра, короче трёхлинейки, с прикладом из берёзового шпона, с длинным секторным прицелом, с магазином, выступавшим из ствольной коробки. Тулин взял его за цевьё и подал Сёмину.

— Карабин самозарядный системы Симонова, образца сорок второго года. Калибр семь шестьдесят два. Гильза тридцать девять миллиметров — короче трёхлинеечной. Десять патронов в магазине. Самозарядный, газовый отвод, ствол не качается. Сборка, разборка — за неделю изучить. Сегодня в руки, завтра в эшелон, в дороге будете осваивать. Стрельбы на полигоне в одиннадцать.

Сёмин принял карабин. Ощутил вес — лёгкий, не такой, как у трёхлинейки, к которой он привык в июне сорок первого, и легче её, может быть, на полкилограмма, и короче. По балансу — другой: у трёхлинейки центр тяжести был ближе к концу ствола, у этого — ближе к ствольной коробке, и в руке он лежал не как длинная палка с грузом на конце, а как компактный инструмент. От этого изменения баланса у Сёмина в локте возникло что-то, чего он не ждал, — ощущение, что оружие стало по-другому работать с телом, не противореча ему длиной, а соглашаясь с ним.

— Понятно, товарищ прапорщик.

— Подпишите получение.

Сёмин расписался в журнале — за карабин номер К-четыре-двенадцать-тридцать восемь-семьсот два, за подсумок с тремя обоймами, за штык-нож с ножнами, за шомпол. Подпись получилась ровная, без дрожи; в Вологде в феврале она была дрожащая, и Карпова, делопроизводитель комиссии, тогда ничего об этом не сказала, и Сёмин ей был за это благодарен. Сейчас рука держала ручку твёрдо. Тулин кивнул, положил журнал в сторону, вызвал следующего.

В одиннадцать была стрельба на полигоне. Полигон располагался в полуверсте от полка, в поле, спускавшемся к Костроме-реке. Триста двенадцать человек привезли туда на трёх грузовиках. Стреляли из лёжки по мишеням на двести и триста метров, по три выстрела стоя, по три — с колена, по три — лёжа. Сёмин вёл огонь спокойно. Карабин в стрельбе работал по-другому, чем трёхлинейка: отдача мягче, перезарядка автоматическая, и между выстрелами не нужно было поднимать рукоятку затвора и тянуть её на себя, а нужно было только нажимать. Это меняло сам ритм стрельбы. В трёхлинейке между выстрелами уходила секунда на работу рукой, и за эту секунду глаз отрывался от прицела и снова искал цель. В карабине этого секундного перерыва не было. Глаз сидел на цели, и палец работал на крючке, и десять патронов уходили в магазин одной серией, и потом перезарядка была одна, не пять.

Из тридцати выстрелов Сёмин попал двадцать восемь раз. Тулин, наблюдавший стрельбы с вышки, подошёл, посмотрел в мишень.

— Откуда стреляли до войны?

— Из трёхлинейки. На сборах в тридцать девятом.

— А нынешний результат с какого захода.

— Первый.

Тулин усмехнулся.

— Хороший результат, рядовой. С таким на фронте долго проживёте.

Сёмин не сказал ничего. На фронте он уже был. Сказать «знаю, как там живут» не хотелось, потому что Тулин на фронте, видимо, не был, а человек, который не был на фронте, услышав от вернувшегося из плена «знаю», услышит не то, что сказано, а что-то другое. И Сёмин промолчал. Тулин его молчание прочитал как скромность и кивнул удовлетворённо.

Обед был в час дня. В столовой шумно. Маршевая рота сидела отдельно от остального полка — за тремя длинными столами в дальнем углу, и им давали усиленный паёк: щи с мясом, каша гречневая со свининой, сто граммов хлеба сверх нормы, чай с сахаром. Сёмин сидел напротив Прохорова. Прохоров ел молча, и Сёмин ел молча, и так они молчали минут десять, пока Прохоров не сказал:

— Лёш.

— А.

— Если что — родителям моим напиши. Деревня Полотняный Завод, дом семнадцать. Запомни.

Сёмин запомнил. Сказал:

— Хорошо. И ты — если что.

— Куда.

— В Тамбов. По адресу узнаешь, у меня в личном деле записано.

Прохоров кивнул. Они доели гречневую кашу, и каждый сделал в этой минутной договорённости то, что нужно было сделать, и больше об этом не говорили. Договорённость такого рода, между двумя соседями по нарам, которые завтра уезжают на фронт и не знают, кто из двоих вернётся, не требует подтверждения и не сопровождается рукопожатием, и в её немногословности — суть.

В три часа была баня. Полковая баня в отдельном бараке, с большой раздевалкой, с парильным отделением, с холодной водой из колонки и горячей из бака, в котором котёл топили дровами с раннего утра. Триста двенадцать человек мылись четырьмя сменами. Сёмин был в третьей. Зашёл в парную, сел на нижний полок, потому что наверху было слишком жарко для лёгких, которые после бронхита всё ещё иногда напоминали о себе при глубоком вдохе. Пар поднимался от каменки, и в этом пару, в полутьме, среди двадцати голых тел, сидевших на полках, Сёмин видел свою кожу — побледневшую, с остаточными следами чесотки, которую он подцепил в Хаммельбурге и которая после бани в Батуми почти прошла, но красные пятна на плечах и на спине ещё не исчезли. Видел руки, тонкие в запястьях, с венами, выступившими крупнее, чем до войны. Видел грудь, на которой ребра уже не считались взглядом, как считались в феврале в медкабинете Зинаиды Павловны Крюковой в Вологде, но всё ещё проступали, если смотреть внимательно.

В этой парной, в этом пару, в этой полутьме, Сёмин подумал о Грише Носове. Не потому что Гриша имел отношение к бане, а потому что в парной всегда вспоминается то, что давно не вспоминалось — память приходит вместе с теплом и расслабляющимся телом, и приходит часто не та, которая нужна, а та, которая ждала, чтобы прийти. Гриша из Пензы, двадцати шести лет, умерший в ноябре сорок первого от дизентерии, чья шинель до февраля грела Сёмину плечи и которую Сёмин в Вологде сдал на склад в обмен на советскую. Гриша никогда уже не помоется в бане. Это была простая мысль, без надрыва, без жалости, без укора себе, что Сёмин жив, а Гриша нет. Просто факт. Гриша из Пензы умер в ноябре. Сёмин из Тамбова сейчас сидит в полковой бане. Так получилось.

Думая о Грише, Сёмин вспомнил и Лисицына. Бывшего сержанта, двадцати семи лет, ехавшего с ним и Костюком в одном вагоне из Батуми, с ровными глазами и с ключом от американской тушёнки в кармане. Лисицына, выдавшего в Хаммельбурге двух своих за пятьдесят граммов хлеба. Лисицына, которого арестовали в Вологде по решению фильтрационной комиссии и увели по коридору первого этажа двумя бойцами без слов. О Лисицыне Сёмин думал мало, потому что думать о нём долго не было сил, но, вспоминая Гришу, он не мог не вспомнить и Лисицына — потому что эти двое в его памяти стояли рядом, как стояли рядом нары в Хаммельбурге, и невозможно было один опыт лагеря выделить, оставив другой за бортом.

И ещё — Костюка. Танкиста с обмороженными пальцами. Который в феврале остался в Вологде, потому что в маршевую разнарядку его не включили. Сёмин не знал, где сейчас Костюк, и не имел способа узнать. В госпитале с ампутацией. В тыловой части на нестроевой должности. На пенсии по инвалидности в каком-нибудь городе восточнее Урала. Всё возможно. Сёмин надеялся, что на пенсии, потому что Костюку в больнице больше не нужно. Из всех людей, ехавших с ним из Батуми, Костюк был тот, о ком хотелось знать, что он жив.

Из парной Сёмин вышел чистый, разогретый, с лёгким покалыванием в груди, которое не было плохим. Окатил себя холодной водой из шайки, оделся в чистое бельё, выданное специально перед отправкой, и в чистую гимнастёрку, и в свои сапоги, начищенные с утра.

В пять часов было последнее построение и напутствие политрука. Лейтенант Кравцов, политрук первого батальона, стоял перед строем маршевой роты на плацу. Лет двадцати восьми, среднего роста, с лицом, в котором нельзя было не заметить желтизны, идущей от того, что у него была язва, диагностированная ещё в учебном училище, и из-за этой язвы Кравцов не был годен в строй и был оставлен по тыловой линии. На фронт его не пускали, и солдаты в полку это знали, и Кравцов это знал, и эта взаимная неговорённость сидела между ним и каждым строем, перед которым он произносил напутствие. Он читал с листа.

— Товарищи бойцы. Сегодня вы уезжаете на фронт. Завтра в семь ноль-ноль эшелон. Через неделю-полторы — действующая армия, Западный фронт, конкретное место по прибытии. Я не буду говорить вам про долг и про Родину, потому что вы это знаете не хуже меня. Скажу другое. Тыл стоит. Заводы работают. Хлеб — будет. Снаряды — будут. То, что нужно фронту, тыл даст. Вы делаете на фронте свою работу, мы делаем свою. Никакой разницы в этом нет. Кто из вас вернётся — тех ждут. Кому не повезёт — те погибли не зря, потому что без вас фронта не будет, а без фронта нас не будет. Это всё, что я хотел сказать.

Кравцов сложил лист, спрятал его во внутренний карман гимнастёрки. Лицо его не выражало ничего, кроме усталости. Усталость эта была, может быть, от язвы, может быть, от того, что эту речь он прочитал с третьего числа уже четыре раза, по числу маршевых рот, и каждая рота была другая, и каждый строй смотрел на него по-своему, и лица в строю он запоминал не специально, а само собой, и от этого, может быть, у него каждый вечер портилось пищеварение и горела язва.

Сёмин в строю его слушал. Речь была не плохая. Без пафоса, без нарочито сдержанной риторики, без специально подобранных слов о Родине. Кравцов читал то, что считал нужным сказать, и читал это без театра. Сёмин таких политруков на фронте до плена не помнил; политрук его роты в июле сорок первого говорил по-другому, громче, с напряжённой интонацией, и в этой напряжённости было что-то, что солдаты слышали как фальшь. Кравцов был другой.

После напутствия рота разошлась.

Ужин в семь. Лёгкий — щи, хлеб, чай. Тяжёлая еда перед сном перед эшелоном не рекомендовалась. Сёмин ел ровно столько, чтобы не быть голодным, и не больше. Прохоров ел так же.

В девять часов Сёмин лежал на своей койке. Казарма была почти пуста — рота, кроме нескольких человек, ушла на последний инструктаж по эшелонной погрузке, и Сёмин остался один, потому что инструктаж этот был для тех, кто будет в эшелоне старшими по вагонам, а Сёмин старшим по вагону назначен не был. Он лежал и смотрел в потолок, на знакомую трещину, и думал о том, что эту трещину завтра он больше не увидит.

Простыня была белая. Подушка — мягкая. Окно открыто, и через окно входил вечерний воздух, тёплый, с запахом цветущей липы откуда-то со стороны улицы. В Костроме липы цвели в начале июня, и запах этот, который Сёмин знал ещё по Тамбову, где липы тоже росли вдоль улицы Карла Маркса, был тот запах, который в любом русском городе означал лето.

Он думал о завтрашнем дне без тревоги. Тревога была год назад, в июне сорок первого, в казарме под Минском, когда он лежал на нарах перед отправкой и не спал, потому что не знал, что его ждёт. Сейчас он знал. Не до подробностей, не до места и времени, не до того, кто из трёхсот двенадцати вернётся и кто нет, но в общих чертах — знал. Знал, что эшелон. Знал, что потом распределение по дивизиям. Знал, что потом окопы, или штурмовые группы, или рубеж обороны на Двине, который, по слухам, готовится к большому делу летом. Знал, что в этом большом деле ему достанется его доля, и доля эта будет тяжёлая, и в этой доле он либо погибнет, либо нет, и от него зависит часть, но не вся, и остальное зависит от случая, от снаряда, от чужой ошибки, от чужой удачи.

Эта определённость не радовала и не пугала. Она просто была. Сёмин лежал на простыне в казарме сорок седьмого запасного стрелкового полка, и тело его было готово, и руки знали карабин, который завтра окажется в эшелоне, и пилотка лежала на табурете рядом, и сапоги стояли носками к проходу. В одиннадцать вечера в казарму вернулись остальные с инструктажа, и было ещё пятнадцать минут шума, и потом старшина выключил свет, и казарма затихла.

Сёмин уснул около двенадцати. Последняя мысль была не о завтрашнем дне, не о фронте, не о Хаммельбурге, не о Грише и не о Лисицыне. Последняя мысль была о Костюке. О том, где он сейчас. И о том, что хорошо бы, чтобы Костюк был в каком-нибудь тёплом месте, восточнее Урала, на пенсии по инвалидности, в комнате с печкой и с окном, из которого видны деревья. Чтобы Костюк сидел у окна, и смотрел на деревья, и три чёрных пальца на левой руке у него уже отрезали в госпитале, и культи зажили, и больше ничего не болит. Чтобы Костюк, сидя у этого окна, посмотрел иногда в сторону запада, откуда они когда-то ехали вдвоём из Батуми в одном вагоне, и подумал бы о Сёмине, и подумал бы о нём как о живом, не как о погибшем. Чтобы это совпало.

И с этой мыслью Сёмин уснул, и спал спокойно, и в три часа ночи дежурный по полку прошёл по двору с фонарём, проверяя посты, и луч фонаря на секунду пробежал по окну казармы, по простыне Сёмина, по его лицу, и Сёмин не проснулся, потому что тело знало, что ему нужно поспать ещё три часа.

В шесть утра одиннадцатого июня горнист протрубил подъём, и маршевая рота встала, и через час двести двенадцать человек (сто из трёхсот двенадцати оставалось во второй смене на следующий день) грузились в восемь теплушек на станции Сусанино, и эшелон тронулся в семь пятнадцать в направлении Ярославля и далее на запад. Сёмин стоял у щели вагонной двери и смотрел наружу одним глазом, как смотрел в январе, в Вологде, при встрече, только теперь в обратную сторону — не возвращаясь, а уезжая, и не зимой, а летом, и не в немецкой шинели, а в советской гимнастёрке с карабином Симонова, перекинутым через плечо. Прохоров стоял рядом, у другой щели. Эшелон набирал ход. Костромская земля, низкая, с тёмными полосами вспаханных полей и со светлыми пятнами цветущих лугов, уплывала назад, медленно, потом быстрее, и небо над ней было высокое, июньское, синее.

Девятнадцатого июня сорок второго, в шесть часов утра, Рокоссовский вошёл в свой рабочий кабинет в Дорогобуже, в каменном здании бывшей средней школы номер три, занятом штабом Западного фронта с февраля. Сел за стол. На столе лежали три папки: ночная оперативная сводка, разведсводка за прошедшие сутки, политдонесение. Рокоссовский открыл первую, оперативную, потому что у штабного офицера, утром приходящего в кабинет, есть привычка читать в порядке возрастания тревоги: сначала то, что должно идти как заведено, потом то, что может идти иначе.

Оперативная сводка была спокойной. На Двинском участке за ночь два разведпоиска, без потерь. Артиллерия противника произвела двести четырнадцать выстрелов по площадям, без видимого ущерба. Авиация немцев — шесть самолётов на отвлечение, два сбиты, четыре ушли. Свои потери — никаких. Свои действия — те же, что записаны в плане шестьдесят второго номера на эту неделю: продолжение работы по углублению ходов сообщения на исходных позициях, вывод гаубичной артиллерии на огневые позиции по графику, ночная разведка дорог в полосе южнее Орши.

Рокоссовский прочёл сводку дважды, как всегда читал утренние сводки. Не потому, что не понял с первого раза, а потому, что каждое слово, написанное оперативным дежурным капитаном Рябовым в три часа ночи, должно было пройти через утро командующего фронтом, и каждое слово в сводке было обещанием — потому что человек, которому ночью обещают, что артиллерия противника произвела двести четырнадцать выстрелов по площадям, утром на этом обещании строит свой день. Подписал сводку простой подписью «К. Рокоссовский». Положил её во вторую стопку.

Вторая папка была разведсводка. Эту он открывал с другим чувством, потому что разведка с конца марта, после кремлёвского совещания, на котором Сталин сказал ему «к маю карту, на которой я увижу каждый пулемёт», стала для Рокоссовского не одной из служб фронта, а той самой службой, от которой зависел весь его план. План держался на разведке, как опирается дом на фундамент: если фундамент уплывает, дом тоже. Карту немецких позиций он подписал двадцать восьмого мая, перед вторым совещанием, и возил её в Москву. Карта была в основном верна. Но «в основном» в военном деле не означало «полностью», и каждый день между двадцать восьмым мая и сегодняшним был днём, в котором Гальдер мог что-то изменить, а Рокоссовский — должен был это уловить.

В разведсводке за вчерашние сутки было четыре пункта.

Первый. Наблюдение на участке севернее Орши. Замечена работа сапёров противника на правом фланге выступа, по ночам, при свете фонарей. Точное место не установлено, освещение недостаточное.

Второй. Допрос пленного, доставленного позавчера с участка южнее Орши. Капитан, командир роты сто девяносто седьмой пехотной дивизии. Допрос в три приёма, последний — вчера вечером. Подробности в отдельной справке.

Третий. Аэрофотосъёмка тылов немецкой обороны на глубину тридцать километров, проведённая шестнадцатого июня тремя самолётами Пе-2 разведполка. Снимки получены, дешифровка в работе, итоговый отчёт ожидается сегодня к четырнадцати ноль-ноль.

Четвёртый. Радиоперехват. Немецкая танковая дивизия, опознанная как девятнадцатая, проявилась в радиообмене за четырнадцатое и пятнадцатое июня. Шифрограммы на фронтовой частоте, расшифровке поддаются частично. Дислокация уточняется, предположительно район Бобр-Борисов, в восьмидесяти километрах западнее линии фронта.

Рокоссовский остановился на четвёртом пункте. Прочёл его три раза. Девятнадцатая танковая дивизия. В прежней оценке — на отдыхе и пополнении в районе Барановичей, в двухстах километрах западнее. Сейчас — в Бобр-Борисове, в восьмидесяти. Сократилась дистанция. Если эта запись подтвердится, время её подхода к фронту в случае прорыва — не двое суток, а сутки. И это меняло арифметику.

Он закрыл папку. Снял трубку внутреннего телефона.

— Старикова ко мне.

Полковник Стариков, начальник разведывательного отдела Западного фронта, тридцати восьми лет, низкорослый, плотный, с лицом, на котором за двадцать лет военной разведки выработалось то выражение профессионального недоверия к собственным выводам, которое отличает разведчика от штабиста, вошёл в кабинет через семь минут с той же папкой, что лежала на столе у Рокоссовского, и со второй, потолще. Поздоровался. Сел напротив, без приглашения, потому что приглашение между Рокоссовским и Стариковым давно перешло в разряд излишнего.

— Виктор Алексеевич. Девятнадцатая танковая.

— Да.

— Насколько надёжно.

Стариков помедлил.

— Шифрограммы расшифрованы на сорок процентов. В том, что прочитано, есть слово «Бобр» и слово «штаб», и слова эти привязаны к шифровальной серии, которой пользуется штаб танковой группы Гудериана. То есть штаб танковой группы — в Бобре. Девятнадцатая танковая — в составе этой группы. Из чего следует, что она тоже там, или близко.

— Близко это сколько.

— До тридцати километров от Бобра. То есть от шестидесяти до ста десяти от линии фронта.

Рокоссовский подумал. Поднял взгляд от стола, посмотрел в окно. За окном двор бывшей школы, посыпанный гравием, и дальше — деревья, и за деревьями — Дорогобуж. Утро было ясное, без облаков, и солнечный свет уже падал на стены школы, прогревая камень.

— Раньше она там была?

— В начале июня — нет. Барановичи. В середине — переход.

— Когда переход начался.

— Между девятым и двенадцатым числом. Точнее не скажу, потому что шифрограмм за этот период мало.

Девятое июня. Между тем, как Сталин подписал директиву о начале операции (двенадцатого мая), и тем, как первая шифровка о Бобре прошла в эфир, лежали тридцать дней. За тридцать дней Гальдер мог увидеть всё, что Рокоссовский четыре месяца строил, и принять контрмеру. Передвижение танковой дивизии ближе к участку, на котором ожидался удар, было контрмерой. Значит, Гальдер видел.

— Виктор Алексеевич. Гальдер ждёт нас.

— Видимо, да.

— Ждёт именно у Орши, или в общем по фронту.

Стариков взял из второй папки лист, посмотрел.

— Если бы он ждал именно у Орши, он усилил бы выступ. Усилений в выступе — нет. Те же три пехотные дивизии, что и в мае. Танковая дивизия за линией — в общем тыловом резерве, не в оперативном. Значит, он ждёт удара по фронту, но не уверен, где именно. Девятнадцатую танковую он держит в позиции, из которой он может реагировать в любое из трёх направлений: на нас, на Конева, на Калининский фронт. Это не точечная контрмера. Это страховка.

— Значит, вариант с выступом ещё рабочий.

— Рабочий. Но — арифметика. Если танковая в восьмидесяти, а не в двухстах, то наше время до подхода резерва сокращается с сорока восьми часов до двадцати четырёх. У нас в плане замыкание окружения на тридцать шестом часу. Это меньше двадцати четырёх — мы успеваем. Это больше двадцати четырёх — не успеваем.

— Тридцать шестой час с момента артподготовки или с момента переправы.

— С момента переправы.

— А с момента артподготовки?

Стариков чуть-чуть улыбнулся. Он знал, что Рокоссовский знает ответ, но проверяет.

— С момента артподготовки — сорок четыре часа.

— И в эти сорок четыре часа Гальдер уже знает, что мы переправились, и танковая идёт.

— Идёт.

— Восемьдесят километров за двадцать четыре часа?

— На марше — да. По дорогам Полесья, разбитым после распутицы, с переправами через мелкие речки, с возможным воздействием нашей штурмовой авиации — может быть и тридцать часов. В зависимости от погоды и от наших действий по дорогам.

— Значит, у нас от тридцати до сорока часов реального времени. Двенадцать часов запаса.

— Если разведка точна.

— А если не точна?

Стариков промолчал. Это был тот вопрос, на который ни один начальник разведки на свете ответить честно не может, потому что честный ответ всегда «не знаю», а «не знаю» в разведдокладе командующему фронтом — слово, которое съедает доверие, на котором держится всё остальное.

Рокоссовский кивнул.

— Хорошо. Значит, цель на сегодня — подтвердить дислокацию девятнадцатой танковой. Любой ценой. Аэроразведка к четырнадцати, я знаю. Что ещё.

— Я бы запросил Москву на выход группы агентов в район Бобр-Борисов. У нас там есть две связи, обе спящие. Активировать одну.

— Активируйте.

— Есть.

— И что с пленным капитаном.

Стариков посмотрел на часы.

— В одиннадцать ноль-ноль четвёртый допрос. Я бы предложил, чтобы вы присутствовали. Не для участия — для впечатления. Капитан говорит много, но не о том. Есть подозрение, что он знает больше, чем говорит, но я не могу определить, где граница его настоящего незнания и его сознательного молчания. Вы такие границы видите лучше.

— Хорошо. В одиннадцать.

В одиннадцать ноль-ноль Рокоссовский вошёл в комнату допросов на первом этаже здания школы. Комната была небольшая, метров пятнадцати, с зарешёченным окном, с двумя стульями по разные стороны простого стола. На стене висела карта Союза, на которой никакая работа никогда не велась, потому что карта была не штабная, а казённая, осталась со школы. На столе стояла керосиновая лампа, лист допросного протокола, чернильница, пепельница с двумя окурками. За столом сидел капитан Глебов, переводчик. Перед столом, на стуле для допрашиваемых, сидел капитан вермахта Карл Райнер, командир четвёртой роты второго батальона триста тридцать второго пехотного полка сто девяносто седьмой пехотной дивизии.

Рокоссовский сел сбоку, у стены, в стороне от стола. Ничего не сказал. Глебов посмотрел на него один раз, потом продолжил по протоколу:

— Капитан Райнер. Мы заканчиваем третий день. У нас осталось несколько вопросов, на которые вы ещё не ответили. Я их повторю.

Райнер был лет тридцати двух, прямой, опрятный, в форме, чистой, насколько чистой может быть форма после трёх дней допроса. На лице — никаких следов физического воздействия, потому что Стариков физического воздействия в своих допросах не допускал, считая, что то, что человек скажет под пыткой, не стоит того, что он скажет от усталости. Райнер был уставший. Глаза не воспалённые, но в них была та собранность, какая бывает у человека, который трое суток держит себя в одном тоне, и тон этот — ни вызова, ни покорности — стоит ему усилия.

Глебов задал вопрос. На немецком, потом перевёл вслух:

— На каком расстоянии от вашего опорного пункта располагается ближайшая батарея гаубичной артиллерии?

Райнер ответил коротко. Глебов перевёл:

— Я уже отвечал. Не знаю. Я командир пехотной роты. Я не знаю расположения артиллерии. Я знаю, что огонь поддерживала какая-то батарея, но где она стоит — мне не говорили.

— Сколько раз за последний месяц эта батарея вела огонь по вашему сектору?

— Не вёл записей. По ощущению — пять-шесть раз. По заявкам с моего пункта — два раза.

— Кто принимал решение о вызове огня?

— Я.

— По каким признакам?

— По наблюдаемому скоплению живой силы противника или по обнаружению инженерных работ.

Глебов помечал в протоколе. Райнер говорил спокойно, без напряжения. Рокоссовский слушал. Не вмешивался. Смотрел на капитана.

В этом капитане Райнере, командире пехотной роты на правом фланге выступа, в форме с номером триста тридцать второго полка, Рокоссовский видел, помимо самого Райнера, всю немецкую оборону по выступу в миниатюре. Профессионал. Без ненависти, без идеологии, без ужаса, без фанатизма. Командир, который три месяца держал свой опорный пункт, знал ритм немецкой смены караула и заявки по своей артиллерии, а расположение этой артиллерии не знал, потому что ему не нужно было знать. Райнер не предатель, не герой и не шпион. Райнер — нормальный немецкий капитан, и таких в Гальдеровом корпусе тысячи, и через три недели Рокоссовский этих капитанов либо возьмёт в плен, либо положит на сорокакилометровом участке от Витебска до Орши.

Глебов задавал вопросы. Райнер отвечал. Допрос был обычный, технический, без откровений. Через двадцать минут Глебов закрыл протокол.

— На сегодня всё, капитан. Завтра в одиннадцать продолжим.

Райнер кивнул. Встал. Конвоир увёл его. Глебов сказал Рокоссовскому:

— Товарищ командующий. Что-нибудь добавить.

Рокоссовский подумал.

— Спросите его завтра, помнит ли он ефрейтора Шмидта или фельдфебеля Шмидта в своей роте. Любой Шмидт в любой роли. Если помнит, попросите рассказать о нём. Это проверка не на сведения, а на реакцию: говорит ли он искренне о своих солдатах, или экономит слова. Если о Шмидте говорит охотно, значит, он действительно не имел отношения к закрытым делам. Если сжимается — копайте дальше.

— Понял.

Рокоссовский вышел. По коридору. Поднялся к себе на второй этаж.

В четырнадцать ноль-ноль из разведотдела принесли отчёт по аэрофотосъёмке. Стариков пришёл лично, с папкой, в которой лежали восемнадцать снимков, отпечатанных в крупном масштабе, и сводная карта-расшифровка, на которой каждый объект, замеченный фотоаппаратом, был обведён цветным карандашом и пронумерован. Они сели за рабочий стол Рокоссовского, у окна, чтобы было светло, и Стариков выложил снимки в порядке — север, центр, юг.

— На севере без перемен. Те же позиции, что в мае. На центральном участке — усиление двух противотанковых рубежей в двух километрах за первой линией. Шесть новых орудий, опознаны как PaK-40. На южном — вот.

Он показал на снимок. Рокоссовский взял лупу.

На снимке, сделанном с высоты пяти тысяч метров над участком в сорока километрах западнее Орши, была видна железнодорожная станция небольшого посёлка, и на станции стояли два эшелона. Один с открытыми платформами — на платформах танки, длинные тёмные прямоугольники с башнями. Восемь машин на видимой части эшелона, и эшелон уходил за пределы кадра. Второй — крытый, с теплушками. Стариков провёл карандашом.

— Снимок сделан шестнадцатого июня, в четырнадцать сорок. По следам гусениц на разгрузочной платформе и по теням от танков — машины разгружены не более чем за сутки до съёмки. То есть прибыли пятнадцатого — шестнадцатого. Опознание по силуэтам: Pz IV длинноствольные, пушки 75-миллиметровые, последняя модификация. Восемь машин в кадре. По следам — разгрузка началась примерно на сорока. Это батальон. Танковый батальон, в составе танковой дивизии, прибывший на станцию пятнадцатого — шестнадцатого июня, в сорока километрах от линии фронта. Это и есть девятнадцатая.

Рокоссовский смотрел на снимок. Восемь тёмных прямоугольников на серой платформе, и тени от них, длинные, наклонённые на восток, потому что съёмка дневная. Тени были чёткие. Силуэты Pz IV длинноствольных он узнавал по очертанию: в апреле Главное разведуправление разослало по штабам фронтов карточки с силуэтами и характеристиками этих машин, новой немецкой модификации, появившейся весной, и Рокоссовский карточки тогда же изучил. Длинная пушка калибром семьдесят пять миллиметров пробивала тридцатьчетвёрку с тысячи двухсот метров, в то время как короткая, прежняя, — только с пятисот. Эту разницу он помнил.

— Виктор Алексеевич.

— Да.

— Снимок документирует полностью. Подпишите расшифровку, отправляйте Василевскому. И ещё. Если девятнадцатая танковая — на сорока километрах от Бобра, то время её подхода к фронту в случае прорыва — не сутки, а двенадцать часов. У нас на замыкание тридцать шесть часов с момента переправы. Двенадцать против тридцати шести. Запас в двадцать четыре часа. Это больше, чем я думал утром, и меньше, чем я хотел бы видеть.

— Согласен.

— Уходите. Документ на отправку — к шестнадцати ноль-ноль.

Стариков ушёл.

Рокоссовский остался один. Сел за стол. Перед ним лежал снимок и сводная карта. Он смотрел на них минут пять, не двигаясь, и в эти пять минут шла работа, которой нельзя помогать словами: счёт времени, счёт расстояния, счёт того, что может пойти не так. Двенадцать часов запаса. Через двенадцать часов после начала переправы Pz IV длинноствольные с девятнадцатой танковой подойдут к замыкающимся клещам. Если за двенадцать часов клещи сомкнулись и закрепились, бой продолжается на оборонительных позициях окружившего, не на наступательных. Если нет — бой идёт во встречном порядке, и в этом встречном порядке у Pz IV длинноствольной преимущество перед Т-34 на дистанции свыше восьмисот метров. Это значит, что артиллерийская группа, прикрывающая фланги клещей, должна быть в готовности к двенадцатому часу с момента переправы, не к восемнадцатому. Это значит, что план перестановки гаубичных дивизионов нужно сжать на шесть часов. Это значит, что сапёры должны отстать от пехоты не на сутки, как в плане, а на шестнадцать часов. Это значит — много вещей.

В шестнадцать ноль-ноль Рокоссовский снял трубку ВЧ. Соединили с Москвой через пятнадцать секунд.

— Александр Михайлович.

— Слушаю, Константин Константинович.

— По девятнадцатой танковой подтвердилось. Бобр, восемь машин в эшелоне на пятнадцатое-шестнадцатое июня. Pz IV длинноствольные. Подпись разведотдела отправлена вам с курьером, будет к девятнадцати.

— Принял.

— Время подхода к нашему участку — двенадцать часов с момента, когда Гальдер отдаст приказ. Меньше, чем мы считали в мае.

— Двенадцать.

Василевский на той стороне помолчал. Рокоссовский слышал его дыхание. Не шум помех — именно дыхание, ровное, профессиональное, такое, какое бывает у человека, который слушает доклад и одновременно прокручивает в голове все цифры, относящиеся к этому докладу.

— Константин Константинович. Какова ваша оценка по операции в целом.

— Операция в работе. Запас по времени уменьшился, но остался. Корректируется план перестановки артиллерии и сроки сапёрных работ. В пределах сегодняшнего дня будут поправки в плановой документации, к двадцати четырём ноль-ноль вышлю.

— Хорошо. Что-нибудь ещё.

— Нет. Я просто доложил.

— Принято. По тихоокеанскому докладу. Японский флот в первой декаде июня оперативные коды сменил полностью. Удара по Мидуэю не было — японцы развернулись примерно за сутки до сближения и ушли западнее. К нашему фронту это отношения не имеет, но передаю как факт.

— Связь с Беком?

— Главразведуправление допускает.

— Принято. До связи.

Рокоссовский положил трубку.

Сидел минуту. Не двигался.

Потом встал. Подошёл к большой оперативной карте, висевшей на стене за рабочим столом. Карта изображала весь участок от Великих Лук до Могилёва, и на ней синими прямоугольниками были обозначены немецкие дивизии, красными — свои, чёрными карандашными стрелками — направления планируемых ударов. На участке южнее Орши, где находился выступ, две красные стрелки сходились в точке за линией немецкой обороны, и точка эта была обведена кружком, и в кружке стояла цифра — тридцать шесть. Тридцать шестой час с момента переправы.

Рокоссовский взял карандаш. Перечеркнул цифру тридцать шесть. Над ней написал: тридцать.

Тридцать часов вместо тридцати шести. Шесть часов сжатия. Шесть часов, в которые сапёры должны отработать быстрее, артиллерия — переехать раньше, пехота — закрепиться плотнее. Шесть часов, в которые тысячи людей будут делать свою работу с той же точностью, что и раньше, но с большей скоростью, и в этой большей скорости у них будет больше шансов погибнуть, и в этих шансах — арифметика, к которой Рокоссовский в марте, на совещании у Сталина, относился как к холодной игре геометрии и времени, а сейчас относился иначе.

Он положил карандаш.

В кабинете было тихо. Часы на стене показывали четыре часа двадцать минут пополудни. За окном Дорогобуж жил своей нешумной полусонной городской жизнью: где-то ехала телега, где-то лаяла собака, где-то ритмично стучал молоток по железу — слесарь чинил что-то во дворе соседнего здания. Воздух был тёплый, июньский, с запахом пыли с гравийной дорожки и с запахом смолы из рамы окна, рассохшейся за лето.

Рокоссовский посмотрел на карту. Подумал о Шапошникове.

Шапошников умер двадцать восьмого апреля, через четыре недели после того совещания, на котором Рокоссовский докладывал свой план. Он не знал, какое мнение Шапошников высказал в Сталинском кабинете о его плане после того, как Конев, Рокоссовский и Кирпонос вышли. Сталин ему этого не говорил. Но он знал, что Шапошников ещё в тридцатых, в Академии Генштаба, на лекциях, говорил о том, что война есть прежде всего работа со временем, а не с пространством, и что генерал, не умеющий считать часы и сутки, не должен командовать соединением. Эту мысль Рокоссовский запомнил в тридцать пятом году, и помнил до сегодня, и сегодня, перечеркнув карандашом цифру тридцать шесть и написав сверху тридцать, он эту мысль исполнял.

Он посмотрел на часы. Шапошников уже два месяца как лежал в Кремлёвской стене, и его места в кабинете на Грановского теперь занимал Василевский, и Василевский этот разговор по ВЧ уже принял, и через четыре часа курьер привезёт ему расшифровку аэрофотосъёмки, и Василевский, получив её, доложит Сталину, и Сталин в эту ночь не уснёт раньше двух, потому что цифра «двенадцать часов вместо двадцати четырёх» — это та цифра, после которой план либо сжимается, либо отменяется, и Сталин не отменит, и значит, сожмёт, и это сжатие пройдёт через Василевского, через Рокоссовского, через всех командиров корпусов и дивизий, через каждый артиллерийский полк, через каждую сапёрную роту — до последнего рядового на исходной позиции.

Шапошников, может быть, сказал бы на это что-то, чего не сказал бы Василевский. Шапошников думал длинными формулами и любил завершённую мысль. Василевский думал короткими и оставлял мысль открытой, потому что, как и Сталин, считал, что мысль, которую нельзя дополнить, — обычно мысль, которую нельзя проверить.

Рокоссовский подошёл к окну. Открыл форточку. Воздух потянул в кабинет — тёплый, пыльный, июньский. Где-то в городе по-прежнему стучал слесарь молотком по железу. Через три недели по этому железу, может быть, поедут первые поезда с эвакуируемыми после нашей операции немецкими ранеными, или, может быть, не поедут, и железо останется лежать тут, в Дорогобуже, а воевать будут другие.

Он закрыл форточку. Подошёл к столу. Раскрыл третью папку, политдонесение, которое утром не успел прочитать, и сел читать.

Двадцать второго июня сорок второго, ровно через год после начала войны, Сёмин стоял на краю хода сообщения и смотрел на реку.

Река называлась Днепр. Не тот Днепр, широкий и серебряный, который он когда-то видел в школьном учебнике на картине Куинджи — лунный, с тёмными берегами, уходящими в бесконечность, — а верхний Днепр, узкий, лесной, метров восемьдесят в ширину, с тёмной водой, с заросшими ивняком берегами, и по обоим берегам — траншеи, ходы сообщения, колючая проволока, землянки, капониры, и тишина, та особенная фронтовая тишина, которая не есть отсутствие звуков, а есть присутствие ожидания, и в этом ожидании каждый звук — щелчок затвора, далёкий гул самолёта, скрип сапога по дну траншеи — звучит громче, чем в обычной жизни, потому что ухо напряжено и ждёт того звука, которого не хочет услышать.

Западный берег был немецкий. Восточный — наш. И между ними — вода, спокойная, июньская, не быстрая, со стрекозами, с кувшинками на мелководье у левого берега, и с белой цаплей, которая стояла на отмели в сорока метрах ниже по течению и не улетала, несмотря на присутствие двух армий по обе стороны, потому что цапля жила здесь до войны и будет жить после, и её расписание не совпадало с расписанием артиллерии.

Сёмин смотрел на цаплю и думал, что это первая птица, которую он видит на фронте. В лагере Хаммельбург птиц не было, потому что лагерь был в степи, голой, без деревьев, и птицам там нечего было делать. В Вологде зимой он видел воробьёв, серых, круглых, сидевших на карнизе казармы, и не обратил на них внимания, потому что у него были другие мысли. В запасном полку в Сусанино были ласточки, вившие гнёзда под крышей столовой, и Прохоров однажды сказал, что ласточка в деревне — к счастью, а Сёмин тогда промолчал, потому что не верил в приметы. И вот теперь — цапля, белая, на отмели, между двумя армиями. Стояла на одной ноге и смотрела в воду, и ей было всё равно.

Он прибыл позавчера. Эшелон шёл одиннадцать суток из Сусанино через Ярославль, Москву, Вязьму, Дорогобуж, и последние двести километров от Дорогобужа до Орши поезд полз медленно, потому что пути были восстановлены только в январе и ещё не доведены до нормы, и на разъездах эшелон стоял подолгу, пропуская встречные, и встречные были не с ранеными, как ожидал Сёмин, а с лесом, с кирпичом, с рельсами — строительные, тыловые, и это означало, что фронт стоит и что война на этом участке пока ведётся лопатами, а не снарядами.

На станции Орша, которая была не станцией, а скелетом станции — закопчённые стены пакгауза, обрубки рельсов, торчавшие из земли, как сломанные пальцы, и деревянная платформа, наспех сколоченная из горбыля, — маршевую роту разделили. Из трёхсот двенадцати человек сто двадцать ушли на север, к Витебску, в дивизии Конева. Сто девяносто два, включая Сёмина и Прохорова, остались на оршинском направлении и были распределены по полкам Западного фронта.

Сёмину достался триста шестьдесят четвёртый стрелковый полк сто тридцать девятой стрелковой дивизии. Полк стоял на позициях южнее Орши, на восточном берегу Днепра, в том самом месте, где река делала излучину, и немецкие позиции образовывали выступ, о котором Рокоссовский говорил Сталину в марте, и о котором Сёмин, разумеется, ничего не знал и знать не мог, потому что рядовой не знает о планах фронтового командования, как рыба не знает о рыбаке.

Прохорова направили в тот же полк, но в другой батальон. Они расстались у штаба полка, на поляне в берёзовой роще, где стояла палатка с надписью «строевая часть» и где капитан с перевязанной левой рукой вызывал пополнение по фамилиям и распределял по ротам. Прохоров ушёл во второй батальон, Сёмин — в первый. Они пожали друг другу руки, как пожимают люди, которые знают, что прощаются, может быть, навсегда, но не хотят об этом говорить, и поэтому говорят другое.

— Лёш. Помнишь?

— Полотняный Завод, семнадцать. Помню.

Прохоров кивнул. Постоял ещё секунду, как будто хотел сказать что-то ещё, но не сказал. Поправил лямку вещмешка.

— Ну, давай.

— Давай.

Прохоров ушёл по тропе направо, между берёзами, с вещмешком за плечами, в новой шинели, которую нёс на локте, потому что в июне шинель не нужна, но бросить нельзя. Через двадцать шагов он обернулся, поднял руку, и Сёмин поднял в ответ, и это было всё, и больше они не увиделись. Прохоров погиб тридцатого июля, при штурме, осколком в шею, и Сёмин узнал об этом в августе, случайно, от связного из второго батальона, который принёс пакет в штаб роты и между делом сказал: «У нас Прохоров из Калуги погиб, его кто-нибудь знал?» И Сёмин, стоявший у бруствера, услышал это и ничего не ответил, потому что отвечать было нечего, и потому что Прохоров был четвёртым человеком из тех, кого Сёмин знал, кто погиб на этой войне, если считать Гришу Носова, если считать двоих из вагона, которые не доехали до Батуми, и если не считать Лисицына, который не погиб, а был арестован, и судьба которого Сёмину была неизвестна. Но это было в августе, а сейчас, двадцать второго июня, Прохоров был жив, и шёл по тропе, и нёс шинель на локте, и Сёмин смотрел ему вслед.

Первый батальон располагался в системе траншей на восточном берегу Днепра, на участке в полтора километра по фронту, от отметки с надписью «Берёзовая» на севере до оврага, обозначенного на карте как «безымянный», на юге. Траншеи были полного профиля, в рост, с бруствером, с козырьками из жердей и дёрна, с ячейками для стрельбы через каждые пять метров, с ходами сообщения к блиндажам, которые стояли в двадцати-тридцати метрах от первой линии, вкопанные в землю на полтора метра и накрытые тремя накатами брёвен с метром земли поверх. Блиндажи были тёмные, сырые, с запахом земли, с запахом махорки и с запахом чего-то ещё, чего Сёмин не мог определить сразу и что определил через день: это был запах людей, которые живут в земле месяцами и к которым земля прирастает, как к корням дерева.

Командир первой роты, в которую зачислили Сёмина, был старший лейтенант Краснов, двадцати шести лет, невысокий, с узким лицом и с глазами, которые смотрели на всё одинаково, — на людей, на карту, на реку, на немецкий берег, — с тем выражением ровного, негорящего внимания, которое бывает у людей, привыкших к тому, что их работа состоит не в том, чтобы делать что-то, а в том, чтобы ждать, когда нужно будет сделать, и ожидание это — такая же часть работы, как и действие. Краснов командовал ротой с февраля, до этого был командиром взвода, до этого — рядовым, начавшим войну двадцать второго июня под Брестом и прошедшим от Бреста до Смоленска, потом до Дорогобужа, потом обратно до Орши с зимним наступлением, и в этом маршруте, протяжённостью около тысячи двухсот километров в обе стороны, три ранения, два из которых лёгких, одно тяжёлое, и девять месяцев в госпитале, и возвращение на фронт в январе сорок второго. Краснов был тем типом офицера, который не вырастает из военных училищ, а вырастает из войны, как дерево из почвы, и в нём была та неразговорчивая компетентность, которая не нуждается в словах и которую новобранцы узнают не по погонам, а по тому, как человек идёт по траншее: не пригибаясь, но и не задирая голову, ровно, по центру, с той средней скоростью, которая означает, что он знает, где стреляют и где не стреляют.

— Сёмин?

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

— Из плена?

— Так точно. Проверен. Документ есть.

— Не нужен документ. Мне Баранов из строевой сказал. — Краснов посмотрел на Сёмина ровно, без того оценивающего прищура, который бывает у людей, когда они хотят решить, верить или не верить. — В моей роте из плена ещё двое. Оба воюют. Один — снайпер. Вопросы?

— Нет вопросов.

— Карабин какой?

— Симонова.

Краснов чуть поднял бровь. Это было единственное изменение в его лице за весь разговор.

— Симонова. Хорошо. Таких у нас в роте четыре. Ваш — пятый. Обычная трёхлинейка если нужна — есть на складе. Симонова не сдавайте, держите при себе. Если нужно будет выделить группу для специальной задачи — пойдёте с карабином. Патроны — раз в неделю, через старшину. Второй взвод, третье отделение, командир отделения сержант Лопатин. Блиндаж номер семь, по ходу сообщения направо. Идите.

Сёмин пошёл. По ходу сообщения направо, мимо четырёх блиндажей, мимо ячейки с пулемётом «Максим», мимо бойца, сидевшего на ступеньке блиндажа и чинившего сапог суровой ниткой, мимо ещё одного, спавшего на бруствере, накрывшись плащ-палаткой и подложив под голову вещмешок, мимо деревянного указателя с надписью карандашом «бл. 7», и через три шага увидел вход в блиндаж — низкий, с бревенчатой рамой, с мешковиной вместо двери, с земляными ступеньками вниз, и вошёл.

Внутри было темно, сыро и тепло. Тепло не от печки, которой летом не топили, а от тел, потому что в блиндаже на шести нарах, расположенных в два яруса по три, лежали или сидели пять человек, и все они повернули головы к входу, когда Сёмин, нагнувшись, вошёл, потому что вход в блиндаж всегда привлекает внимание — мало ли кто войдёт.

— Пополнение? — спросил голос с верхних нар слева.

— Пополнение, — сказал Сёмин.

— Лопатин, — сказал голос и спрыгнул с нар.

Сержант Лопатин Виктор Сергеевич, двадцати девяти лет, из Иванова, бывший ткач, в армии с сорок первого, на фронте с сентября, ранен один раз (осколок в бедро, касательное), командир третьего отделения второго взвода первой роты. Среднего роста, широкий в плечах, с большими руками, которые висели вдоль тела так, как висят руки у людей, привыкших к физической работе и не знающих, куда их деть, когда работы нет. Лицо простое, без особых примет, из тех лиц, которые забываются через минуту, если не вглядываться, но если вглядеться — за простотой обнаруживается прочность, не красивая, не броская, а такая, какая бывает у кирпичной стены, которая стоит потому, что стоит, и не требует объяснений.

— Как зовут?

— Сёмин. Алексей.

— Из запасного?

— Из запасного. Сорок седьмой, Сусанино.

— Из плена?

Пауза. Вопрос был задан спокойно, без нажима, но Сёмин, услышав его второй раз за десять минут, подумал, что здесь, на фронте, этот вопрос будет следовать за ним, как тень, и каждый раз на него нужно будет отвечать, и каждый ответ будет стоить ему того же усилия, которое стоило ему первый ответ в Вологде, перед Сотниковым, за зелёным сукном.

— Из плена. Проверен.

Лопатин кивнул. Не спросил больше ничего. Хлопнул Сёмина по плечу — коротко, необязательно, как хлопают, принимая в артель нового работника, — и показал рукой на нижние нары справа, у стены.

— Твоё место. Сосед — Тимохин, сейчас на посту, придёт через пару часов. Обед в час, старшина притащит. Котелок-то есть?

— Есть.

— Ложка?

— Есть.

— Оружие вижу. — Лопатин посмотрел на карабин, который Сёмин держал стволом вверх. — Симонова?

— Симонова.

— Покажи.

Сёмин снял карабин с плеча и подал. Лопатин взял его двумя руками, осмотрел, передёрнул затвор, заглянул в патронник, пощёлкал предохранителем. Руки его, большие и привычные к ткацкому станку, обращались с оружием так, как обращаются люди, научившиеся этому не в мирное время, а на войне, — без нежности, но и без грубости, по-рабочему.

— У нас в отделении трёхлинейки, три штуки, и два ППШ. Симонова ни у кого нет. — Лопатин подержал карабин ещё секунду, как будто взвешивая. — Ишь, легче-то насколько. И магазин несъёмный, это хорошо — не потеряешь, грязью не забьёшь. Штука толковая. А стреляешь как?

— Двадцать восемь из тридцати на полигоне.

— Двадцать восемь? Ну, неплохо. — Лопатин вернул карабин. — Посмотрим в деле. Через три дня у нас разведпоиск. Если ротный скажет — пойдёшь.

— Пойду.

— Ну, располагайся.

Сёмин положил вещмешок на нары. Сел. Поставил карабин к стене, прикладом вниз, стволом вверх, в угол, где он не мог упасть. Огляделся.

Блиндаж был обычный: два на три метра, потолок — бревна, стены — земля, укреплённая жердями, пол — утоптанная глина, в центре — столб, подпирающий потолок, и на столбе гвоздь, на котором висела керосиновая лампа, не зажжённая. На стене у нар напротив были нацарапаны штыком буквы: «Здесь жил Коля Рогов, Орехово-Зуево, 12.41–03.42». Кто такой Коля Рогов и что с ним случилось в марте сорок второго, Сёмин не знал. Убит. Или переведён. Или ранен и в госпитале. Надпись на стене не объясняла, а спрашивать Сёмин не стал.

Остальные в блиндаже: двое спали, один чистил автомат, один читал письмо. Тот, который чистил автомат, был молодой, лет девятнадцати, с веснушками и с рыжими волосами, коротко стриженными, и звали его, как Сёмин узнал через полчаса, Васькин, рядовой, из Костромы, на фронте с мая, необстрелянный, пополнение из того же запасного потока, что и Сёмин, только из другого полка. Тот, который читал письмо, был Бережной, ефрейтор, тридцати четырёх лет, из Ростова, на фронте с октября, два ранения, оба лёгких, и лицо у него было такое, какое бывает у людей, получающих письма: сосредоточенное, отсутствующее, обращённое внутрь, как будто он не в блиндаже, а в том месте, откуда письмо пришло.

Сёмин сидел на нарах и ждал обеда. Ждать он умел — этому научился в Хаммельбурге и в Вологде, и ожидание на фронте, где он был свободен и вооружён, отличалось от ожидания в лагере и в фильтрационных казармах так, как отличается ожидание поезда на перроне от ожидания приговора в коридоре суда: в обоих случаях стоишь и ждёшь, но в одном — едешь куда хочешь, а в другом — куда скажут.

Обед привезли в час: каша гречневая, хлеб, чай. Ели в траншее, у бруствера, каждый на своём месте, потому что столовой на передовой нет и котелок ставишь на колено или на бруствер, и ложка черпает кашу, и каша тёплая, и хлеб свежий, и чай сладкий, и всё это было обычным, нормальным, таким, каким должно быть, и Сёмин ел медленно, ровно, как ел в Вологде и в Сусанино, не торопясь, потому что желудок, раз привыкший к голоду, торопливости не прощает.

Рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки, сидел Тимохин, его сосед по нарам, пришедший с поста, — рядовой, двадцати четырёх лет, из Калуги (и при слове «Калуга» Сёмин подумал о Прохорове, потому что Прохоров тоже был из тех мест), невысокий, с быстрыми глазами, с привычкой оглядываться через плечо каждые несколько секунд, даже когда ест, и привычка эта была фронтовой, приобретённой, и означала, что Тимохин на этой войне усвоил то, чего не усвоил рядовой Колосов в первые дни под Смоленском: не высовывайся, но смотри.

— Ты, говорят, из плена, — сказал Тимохин негромко, не как вопрос, а как утверждение.

— Из плена.

— Долго?

— Семь месяцев. Хаммельбург. Хватило.

Тимохин помолчал. Ел кашу. Потом сказал:

— Ну и ладно, чего такого. У нас тут Касатонов тоже сидел, три месяца. Под Смоленском его прихватили в декабре, а в марте через Красный Крест выменяли. Мужик нормальный, снайпер, семь штук уже на счету.

— Краснов говорил.

— Ну вот, видишь. Тут на это не смотрят. Кто воюет — тот свой. А кто не воюет — того и без плена видно.

Сёмин кивнул. Не потому что нуждался в утешении, а потому что Тимохин говорил это не для утешения, а для информации, как говорят: «до колодца сто метров» или «мины слева от тропы». Практическое знание. На фронте всё практическое.

После обеда Сёмин стоял на посту. Пост — ячейка для стрельбы, бруствер по грудь, сектор обзора шестьдесят градусов, ориентиры: куст ивы на левом фланге, поваленное дерево на правом, и между ними — река, немецкий берег, траншея, из которой иногда, редко, поднимался дымок, потому что кто-то разводил огонь, чтобы подогреть воду, и этот дымок был единственным видимым признаком того, что на том берегу живые люди. Больше ничего не двигалось. Ни человека, ни техники, ни звука. Тишина, стрекозы над водой, и та же цапля на отмели — не улетела.

Сёмин стоял и смотрел. Не на немецкий берег — этому его научат, он знал, — а на воду, на отражение облаков. Глина бруствера под локтями была тёплая от солнца. Карабин стоял в ячейке, прикладом вниз. От реки пахло тиной и чем-то сладковатым — может быть, кувшинками.

Ровно год назад он стоял в казарме под Минском. Через семнадцать дней — колонна военнопленных. Через семь месяцев — белая простыня в Вологде. Через год — этот бруствер, этот карабин, эти двенадцать килограммов, набранных за четыре месяца, и две дырки в верхней челюсти, куда Хаммельбург вбил голод вместо зубов.

Через два часа его сменят. Потом ужин, потом сон, потом снова пост. Через три дня, сказал Лопатин, разведпоиск. До этого — копать запасной ход сообщения, таскать брёвна для нового блиндажа, чистить оружие, ждать. Сёмин умел ждать. Этому его научил не запасной полк, а Хаммельбург, где ожидание было единственным занятием, не считая голода.

Вечером, в блиндаже, при свете керосиновой лампы, Сёмин лежал на нарах и слушал, как Лопатин тихим голосом рассказывал Васькину, рыжему, о том, как устроен немецкий дот.

— Три дырки в нём. Одна прямо смотрит, а две по бокам, крест-накрест бьют — тут высунулся, а тебя сбоку, из той, из которой не ждал. Стенки — бетон, больше метра. Наш стопятидвухмиллиметровый даже не царапает, разве что прямо в дырку влетит, а ты попробуй попади. У нас в феврале сапёры один такой брали. Ночью подползли, два ящика тола к стене, шнур, детонатор, отбежали. Рвануло — стенку не пробило, куда там, только оглушило тех, кто внутри. Ну, пока они оглушённые сидят, сапёры через амбразуру гранату закинули. Три немца, все наповал. Дот взяли. Четыре дня держали, потом контратака, дот потеряли. Потом опять взяли. Сейчас он наш, стоит пустой, бетон весь в трещинах, амбразуры завалены. Никому не нужен.

Васькин слушал, открыв рот. Он был на фронте три недели и ещё не привык к тому, что война на передовой рассказывается не как подвиг, а как работа: подползли, заложили, рвануло, не пробило, гранату закинули, взяли, потеряли, опять взяли. Без надрыва, без того напряжения, которое бывает в газетных репортажах. Лопатин рассказывал так, как рассказывают мастера на заводе о вчерашней смене: сделали то-то, не вышло то-то, завтра попробуем иначе.

Бережной лежал на верхних нарах и молчал. Он дочитал письмо и убрал его в нагрудный карман, и глаза его были закрыты, но он не спал, потому что человек, который только что прочитал письмо из дома, не засыпает сразу — он ещё несколько минут находится в том месте, откуда письмо пришло, и возвращается медленно, как возвращается водолаз с глубины, и если поторопить, будет больно.

Тимохин чистил автомат. Касатонов, снайпер из плена, о котором говорил Тимохин, лежал на нижних нарах у входа и перебирал патроны, вынимая из подсумка по одному, осматривая, протирая тряпочкой и кладя обратно. У него была винтовка Мосина с оптическим прицелом ПУ, и винтовка стояла у стены, прикладом на земле, и в полутьме блиндажа прицел поблёскивал тускло, когда свет от лампы попадал на его линзу. Касатонов был худой, тихий, лет тридцати, с аккуратными движениями, и руки его, перебиравшие патроны, двигались с той же точностью, с какой, наверное, двигались, когда он наводил перекрестие на цель.

Сёмин лежал и слушал. Блиндаж был полный — все шестеро на месте, — и к этому нужно было привыкнуть: к чужому дыханию, к запаху чужих портянок, к тому, что кто-то храпит, а кто-то ворочается. В Хаммельбурге в бараке было двести человек, и там он привык. Здесь привыкнет быстрее.

За рекой, на западном берегу, тоже горели лампы в блиндажах. Иногда, если ветер дул с запада, доносился запах табака — другого, не махорочного, сладковатого. Немецкий табак. Восемьдесят метров воды, и по ту сторону — люди, которые тоже лежат на нарах и тоже ждут.

Сёмин закрыл глаза. Лопатин ещё рассказывал что-то Васькину, тише, и голос его был ровный, негромкий, с интонацией человека, объясняющего мальчику, как устроен мир. Васькин слушал. Касатонов перестал перебирать патроны и тоже, кажется, слушал, хотя всё это знал давно. Просто голос — ровный, спокойный, уверенный, — сам по себе был нужен, как нужна печка зимой, даже когда не холодно.

Лопатин замолчал. Васькин повернулся на бок. Лампа чадила — фитиль подгорел, и Бережной, не открывая глаз, потянулся и подкрутил колёсико. Огонёк осел, стал ровнее. Тени на потолке перестали дрожать.

Двадцать пятого июня, в четыре часа утра, когда солнце ещё не встало, но небо на востоке уже посерело и птицы в лесу начали ту первую неуверенную перекличку, которая предшествует рассвету, Конев стоял на краю оврага в трёх километрах от берега Двины и ждал двух человек.

Овраг был глубокий, метров двенадцать, с осыпающимися песчаными стенками и с ручьём на дне, заросшим ольхой. На дне оврага, невидимая сверху и с воздуха, стояла палатка — штабная, с двумя столами, с лампами, с картой, приколотой к фанерному щиту. Палатку поставили вчера вечером, и к утру она была готова: конвойные обошли овраг, проверили подходы, протянули полевой телефон, организовали посты. Конев приехал в три ночи на «виллисе», который оставил в километре от оврага, в капонире под маскировочной сетью, и прошёл последний километр пешком, по тропе, которую сапёры разметили колышками. Тропа шла через ельник, и в ельнике было темно, и Конев шёл не торопясь, потому что торопиться ему было некуда: те двое, которых он ждал, приедут к четырём тридцати, и до четырёх тридцати оставалось полчаса, и эти полчаса были его.

Конев Иван Степанович, сорок четыре года, генерал-полковник, командующий Калининским фронтом с октября сорок первого. Невысокий, сухой, с резким лицом, с глазами, которые смотрели на собеседника так, как смотрит человек, привыкший отдавать приказы людям, которые не всегда хотят их выполнять, и добиваться выполнения не повышением голоса, а тем, что голос его, даже тихий, имел в себе ту твёрдость, которую подчинённые чувствовали физически, как чувствуют сквозняк в закрытой комнате — не видишь, но знаешь, что есть. Конев не был любим подчинёнными. Он был уважаем, что в армии важнее, и уважение это стояло на том, что Конев за восемь месяцев командования фронтом ни разу не отдал приказа, который не мог быть выполнен, и ни разу не простил невыполнения того, который мог. Между этими двумя «ни разу» умещалась вся его репутация.

В четыре двадцать пять по тропе из ельника вышли двое. Генерал-майор Галицкий шёл первым, дышал тяжело — одышка не отпускала его второй год, — и, увидев Конева у края оврага, одёрнул гимнастёрку, вытер пот со лба ладонью. За ним, на два шага позади, полковник Берёзов — худой, с руками за спиной, и Конев, глядя на него, привычно отметил: этот человек прячет что-то за спиной и когда-нибудь достанет.

— Товарищи. За мной.

Конев пошёл вниз по склону оврага, цепляясь за корни. Галицкий спустился следом, тяжело, упираясь каблуками в песок. Берёзов — легко, не держась. В палатке горели две лампы, и карта на фанерном щите была освещена ровно, без теней, и на карте был участок Двины от Полоцка до Витебска, масштаб 1:50 000, с нанесёнными синими и красными отметками, и с одним участком, обведённым зелёным карандашом, южнее Полоцка, в том месте, где река делала петлю и левый берег понижался, переходя в заболоченную пойму шириной около двух километров.

— Садитесь, — сказал Конев. — Разговор на час. Потом поедем смотреть.

Галицкий и Берёзов сели на складные стулья. Конев остался стоять у карты.

— Вы оба получили задачу в мае. Галицкий — лобовой вариант, участок у Бешенковичей. Берёзов — нестандартный, участок у Уллы. Галицкий доложил план двенадцатого июня, я его принял с замечаниями, замечания устранены. Сейчас — Берёзов. Полковник, докладывайте.

Берёзов встал. Подошёл к карте. Достал из планшета указку — деревянную, самодельную, выструганную из орешника.

— Товарищ командующий. Участок Улла, южнее Полоцка, километр шестьсот тридцать два — километр шестьсот тридцать девять по карте. Ширина реки на этом участке — сто десять метров. Глубина — от полутора до трёх. Течение умеренное, ноль шесть метра в секунду. Западный берег — обрывистый, высота четыре-шесть метров, укреплён. Восточный берег — заболоченная пойма, ширина от берега до твёрдого грунта — тысяча семьсот метров.

Он провёл указкой по зелёному овалу на карте.

— Немцы считают этот участок непроходимым. Основание: пойма. Тысяча семьсот метров болота не позволяют развернуть артиллерию для прямой наводки, не позволяют подвести технику, не позволяют организовать исходные позиции для пехоты. Ближайший немецкий опорный пункт — в четырёхстах метрах южнее, на высоте сто двенадцать. Второй — в шестистах метрах севернее, у разрушенного моста. Между ними — шестьсот метров необороняемого берега. Пулемётный обстрел с обоих опорных пунктов — фланкирующий, но не перекрёстный: мёртвая зона в центре, примерно двести метров фронта. Минирование западного берега на этом участке — предположительно отсутствует, потому что немцы мины ставят там, где ждут, а здесь не ждут. Проволочных заграждений — одна линия, не усиленная. Гарнизон ближайшего опорного пункта — до взвода пехоты.

Берёзов говорил ровно, без пауз, без подглядывания в записи. Конев слушал, скрестив руки на груди. Галицкий смотрел на карту.

— Проблема — пойма, — продолжил Берёзов. — Тысяча семьсот метров. Решение: гать.

Он достал из планшета второй лист — схему, вычерченную от руки тушью на кальке.

— С четвёртого июня мои сапёры заготовили материал для гати протяжённостью тысяча восемьсот метров. Брёвна, жерди, фашины. Всё складировано в лесу, в трёх точках, на расстоянии от четырёхсот до шестисот метров от края поймы. Укладка гати — ночная, в две смены, за две ночи. Первая ночь — от леса до края поймы и первые шестьсот метров по болоту. Вторая ночь — оставшиеся тысяча двести метров до берега реки. Гать выдерживает пехоту и лёгкую артиллерию — сорокапятки. Танки — нет. Для танков нужен понтонный мост, и понтонный мост ставится после захвата западного берега.

— Две ночи, — сказал Конев. — Немцы услышат.

— Работа бесшумная. Брёвна не пилят — кладут. Фашины вяжут заранее. Транспортировка на руках, без техники. Двести сорок человек в смену. Я провёл репетицию четырнадцатого июня, ночью, на аналогичном болоте в двенадцати километрах восточнее. Шестьсот метров за ночь — реально. Шум — на уровне фонового: лягушки, ветер, вода. На расстоянии четырёхсот метров от опорного пункта немецкий наблюдатель не отличит звук укладки бревна от звука упавшего дерева.

— Репетиция. Результат.

— Шестьсот двадцать метров за пять часов. Потеря материала — три процента, утонуло в трясине. Люди — один боец провалился по пояс, вытащили за минуту. Травм нет.

Конев подошёл к карте. Посмотрел на зелёный овал. Пальцем провёл линию от края поймы до реки.

— А если немцы обнаружат гать до переправы. Утром. С воздуха.

— Маскировка. Гать идёт не по прямой, а по краю камышовых зарослей. Сверху — камыш и осока. С высоты двухсот метров гать неотличима от естественной тропы. С высоты пятидесяти — заметна, но на пятидесяти метрах над болотом самолёт не летает, потому что нет причины: участок считается непроходимым.

— Считается. Не значит — является. А если пустят наземную разведку вдоль берега?

Берёзов помолчал. Первый раз за весь доклад — помолчал, и пауза эта длилась ровно столько, сколько нужно честному человеку, чтобы не соврать.

— Этого я закрыть не могу. Наблюдение ведём круглосуточно, но пойма широкая, и если немецкий дозор пройдёт ночью южнее наших постов — он может наткнуться на гать. Вероятность оцениваю как низкую, но не нулевую.

— Вот это мне и нужно было услышать, — сказал Конев. — Продолжайте.

Галицкий откашлялся.

— Один вопрос. Сколько времени от выхода первого батальона на гать до выхода к урезу воды.

Берёзов не задумался.

— Сорок минут. Бегом по гати — нельзя, развалится. Быстрым шагом, в колонну по два, с полной выкладкой — сорок минут. Если без выкладки, только оружие и боеприпасы — тридцать пять.

— Сорок минут по открытому болоту, — сказал Галицкий. — Если немцы засекут.

— Если немцы засекут на первых минутах — отход. Потери минимальные, потому что болото — мёртвая зона: миномёты не достают (слишком близко к своим позициям), артиллерия не пристреляна (участок не считался опасным). Пулемёт с опорного пункта — фланкирующий, но на расстоянии четырёхсот метров ночью прицельный огонь по движущейся цели в камышах — вероятность поражения низкая.

— А если засекут на тридцатой минуте, когда батальон уже у воды.

— Тогда переправа. Лодки на гати, в голове колонны. Двенадцать лодок, по десять человек. Первый рейс — сто двадцать. Время переправы — семь минут. Через семь минут сто двадцать человек на западном берегу, и с этого момента задача меняется: не переправа, а бой за плацдарм. Второй рейс — ещё семь минут. К двадцатой минуте от начала переправы — двести сорок человек на западном берегу.

— Двести сорок — на шестьсот метров фронта — это жидко, — сказал Галицкий.

— Жидко, — согласился Берёзов. — Но против взвода, у которого один станковый пулемёт и нет артиллерии, потому что артиллерия пристреляна по другим участкам. На этих шестистах метрах нет ничего, кроме проволоки в один кол и пустой траншеи. Немцы не строили здесь, потому что болото за них строило. Болото — лучший дот, если ты по ту сторону. Мы — по эту.

Конев слушал. Не перебивал, не кивал, не качал головой. Стоял у карты с тем выражением, с которым стоят люди, принимающие решение и не желающие, чтобы выражение лица подсказало решение раньше, чем оно будет произнесено.

— Допустим, плацдарм, — сказал он. — Допустим, двести сорок на берегу. Что дальше.

— Дальше — расширение. С плацдарма — удар на юг, на опорный пункт на высоте сто двенадцать. Во фланг и тыл. Опорный пункт рассчитан на фронтальную оборону от переправы на основном участке, не на удар с тыла. Одновременно — удар на север, на разрушенный мост. Мост нужен не как переправа, а как позиция: с него контролируется дорога Полоцк — Витебск. Если мы берём мост и высоту, мы контролируем четыре километра западного берега, и на этих четырёх километрах Галицкий ставит понтонный мост для основных сил.

— Кузьма Никитович, — Конев повернулся к Галицкому. — Понтонный мост за какое время.

— Четыре часа. Если берег расчищен и огонь подавлен — четыре. Если под огнём — восемь, и потери в понтонной роте до тридцати процентов.

— Берёзов, — сказал Конев. — Вы гарантируете, что берег будет расчищен.

Берёзов посмотрел на Конева прямо.

— Нет. Я гарантирую, что батальон выйдет на западный берег и начнёт бой. Расчистка берега — задача боя. Бой может занять два часа, может — десять. Зависит от того, насколько быстро немцы подтянут резерв из глубины. Ближайший резерв — батальон в Улле, семь километров. По дороге — сорок минут. По бездорожью, ночью — полтора часа. Если мы берём высоту до подхода этого батальона — берег расчищен. Если не берём — бой затягивается, и Галицкому придётся ставить мост под огнём.

— Полтора часа, — сказал Конев. — Значит, у вас полтора часа на высоту.

— Так точно.

— С двумястами сорока людьми.

— К моменту штурма высоты — с тремястами шестьюдесятью. Третий рейс лодок довезёт ещё сто двадцать, плюс миномётный расчёт. Три батальонных миномёта. Этого хватит.

— Хватит, — повторил Конев без вопросительной интонации.

Берёзов не ответил. Потому что «хватит» в устах командующего фронтом было не вопросом, а проверкой: дрогнет или нет. Берёзов не дрогнул, потому что дрожать ему было не от чего — он свой план считал трижды, репетировал дважды, и цифры стояли на месте, как стоят костыли в шпалах, если их вбили правильно.

Конев отошёл от карты. Сел на складной стул. Закурил — папиросу, не трубку, потому что Конев курил папиросы «Казбек», по две в день, утром и вечером, и утренняя была сейчас.

Молчал. Курил. Берёзов и Галицкий ждали, и в палатке было слышно, как потрескивает фитиль керосиновой лампы и как внизу, на дне оврага, бормочет ручей. Конев докурил до половины, затушил и сказал:

— Берёзов. Я принимаю ваш план как рабочий. С одним дополнением.

Берёзов выпрямился. Он не знал, каким будет дополнение, и по лицу Конева прочитать было нельзя.

— Гать укладывается не за две ночи, а за три. Первую ночь вы кладёте четыреста метров, не шестьсот. Вторую — шестьсот. Третью — оставшиеся семьсот, и в ту же ночь — переправа. Без паузы. Доложили гать — через час идёт батальон. Немцы, если засекут работу на вторую ночь, будут ждать третью как рабочую. Они не ждут удара в ту же ночь, что и достройка. Это разница между «засекли и приготовились» и «засекли и не поняли».

Берёзов подумал. Кивнул.

— Принимаю. Расчёт пересчитаю к завтрашнему утру.

— К сегодняшнему вечеру. Завтра утром я докладываю в Москву.

— Есть, к вечеру.

Конев встал.

— Теперь едем смотреть. Я хочу видеть болото. Не на карте — ногами. Галицкий, вы тоже. Вам ставить мост на том берегу, который Берёзов возьмёт, и вы должны видеть, откуда он пойдёт, чтобы не положить понтоны в грязь.

Они вышли из палатки, поднялись по склону оврага. Небо посветлело. Солнце ещё не показалось, но лес уже был виден — ели, берёзы, подлесок из орешника, и тропа, размеченная колышками, и впереди, за лесом, полоса тумана, низкая, плотная, лежавшая над поймой, как одеяло.

Шли молча. Конев впереди, за ним Берёзов, за Берёзовым Галицкий, который на ходу вытирал пот со лба, потому что для его комплекции четыре часа утра в июне — уже жарко. Сзади, в пятидесяти метрах, двое конвойных с автоматами.

Через двадцать минут лес кончился. Перед ними лежала пойма — ровная, зелёная, заросшая камышом и осокой, с блёстками воды в низинах, и туман над ней уже поднимался, и сквозь туман, далеко, угадывалась полоса реки, тёмная, и за рекой — обрыв западного берега, и на обрыве — что-то, что могло быть траншеей, а могло быть тенью от дерева.

Конев остановился. Посмотрел на болото. Потом — на Берёзова.

— Где гать пойдёт.

Берёзов показал рукой. Левее, вдоль камышовой гряды, которая тянулась от края леса к реке, изгибаясь.

— По краю камыша. Вон та гряда — естественная дамба, глинистая. Под ней — твёрдый грунт на глубине полуметра. Фашины ложатся плотно. Левее гряды — трясина, проваливается по грудь. Правее — мелкое, по колено, но открытое. Гряда — единственный маршрут.

Конев стоял и смотрел. Туман поднимался, и пойма открывалась, и масштаб становился понятнее: тысяча семьсот метров — это далеко. Это расстояние, которое пехотинец проходит за двадцать минут по дороге, за тридцать пять по бездорожью, за сорок по гати в темноте, и каждая из этих сорока минут — минута, в которую всё может пойти не так.

— Берёзов.

— Да.

— Если гать обнаружена и немцы подтянули батальон из Уллы до начала переправы. Ваши действия.

— Отмена. Гать уничтожается. Переход на лобовой вариант Галицкого.

— Сколько времени на переключение.

— Сутки. Галицкий готов в любую ночь, его исходные позиции заняты.

— Кузьма Никитович?

— Готов, — сказал Галицкий. — Позиции заняты, артиллерия пристреляна, лодки на месте. Мне нужен сигнал за шесть часов.

— Получите за восемь.

Конев повернулся спиной к пойме. Посмотрел на обоих.

— План Берёзова — основной. План Галицкого — запасной. Дата — по приказу из Москвы, ориентировочно первая декада июля. Гать начинать за три ночи до даты. Берёзов — в мою оперативную группу, с сегодняшнего дня. Галицкий — на месте, в готовности. Вопросы.

— Нет вопросов, — сказал Галицкий.

— Нет, — сказал Берёзов.

— Тогда пойдёмте. Я хочу дойти до края воды.

Они пошли по пойме. Не по гряде — левее, по мелкому месту, где вода стояла по щиколотку и сапоги чавкали в глине. Конвойные сзади нервничали: три километра от немцев, открытая местность, командующий фронтом по колено в болоте. Конев знал, что они нервничают, и знал, что правы, и шёл, потому что если его здесь убьют — Галицкий примет фронт и доведёт, а если не убьют — он будет знать болото ногами, и это знание стоит риска. Шёл первым, не оглядываясь, и шёл так, как ходят люди, которым нужно увидеть место не глазами разведчика, а ногами пехотинца: почувствовать, как пружинит грунт, как вязнет нога, как пахнет вода — тиной, торфом, чем-то кислым, — и запомнить всё это телом, чтобы потом, когда батальон Берёзова пойдёт по гати в темноте, и Конев будет сидеть на КП в двенадцати километрах восточнее и слушать доклады по рации, он знал бы, что значит каждое слово в этих докладах, потому что его сапоги были в той же глине, и его ноги знали ту же тяжесть.

Через пятнадцать минут они дошли до камышовой гряды. Конев остановился. Присел на корточки, потрогал грунт рукой. Глина, плотная, с травой. Копнул ногтями — под глиной песок.

— Твёрдая, — сказал он.

— Твёрдая, — подтвердил Берёзов. — Держит. Я проверял в четырёх точках.

Конев выпрямился. Посмотрел в сторону реки. Туман рассеялся до половины, и теперь река была видна отчётливо: тёмная полоса воды, метров сто десять, и за ней обрыв, и на обрыве — да, траншея, и бруствер, и что-то тёмное, похожее на амбразуру, но далеко, и без бинокля не разобрать.

— Бинокль давать не буду, — сказал Конев. — Блеснёт линза — и вся ваша болотная хитрость кончится. Пошли обратно.

Они пошли обратно. Тем же путём, по мелкому месту, мимо камышей, мимо кочек, мимо лягушки, которая сидела на кочке и смотрела на трёх генералов с тем безразличием, с каким лягушки смотрят на всё, что крупнее комара.

В лесу, у капонира с «виллисом», Конев остановился.

— Берёзов. Расчёт к восемнадцати ноль-ноль. Лично мне, не через штаб. Приедете в Невель, второй этаж почты, спросите Фёдорова.

— Есть.

— Галицкий. Проверьте понтонную роту. Лично. Каждый понтон, каждый замок, каждый трос. Если хоть один замок не встанет в ночь переправы — вы мне ответите не за замок, а за мост.

— Есть.

— Свободны.

Галицкий и Берёзов ушли к своей машине, стоявшей в ста метрах дальше по просеке. Конев сел в «виллис». Шофёр, ефрейтор Зайцев, молча завёл мотор.

— В Невель, — сказал Конев.

Машина тронулась по просеке, по колее, выбитой грузовиками, и ветки елей задевали борта, и утреннее солнце, пробившее наконец облака, ложилось пятнами на капот.

Конев достал из кармана вторую папиросу. Вечернюю. Хотя было утро. Зайцев покосился в зеркало и ничего не спросил.

Машина выехала на шоссе.

Двадцать восьмого июня, в половине второго дня, советник советской миссии в Берне Николай Васильевич Новиков сидел в кафе «Бельвю» на Бундестеррасе и ждал человека, который должен был прийти в два.

Новиков работал в Берне с тридцать девятого. Миссия была маленькая, штат — восемь человек, и когда первый советник уехал в Москву на «консультации» и не вернулся, Новиков поднялся на его место, потому что других кандидатов не было. Он был невысок, нетороплив, с круглым лицом и с очками в тонкой оправе, и выглядел не как дипломат, а как учитель географии, что в его работе было скорее преимуществом, чем недостатком, потому что учителей географии никто не подозревает в тайных полномочиях.

В два ноль три в кафе вошёл Циммерман.

Вошёл как всегда: негромко, с короткой улыбкой официанту, которого знал по имени, и с тем безупречным «добрый день», которое он произносил одинаково — и тем, кого уважал, и тем, кого нет, так что различить было невозможно. Сел. Заказал то же, что и Новиков. Официант принёс через минуту.

— Господин советник, — сказал Циммерман по-французски, потому что их общим языком был французский, хотя Циммерман предпочитал немецкий, а Новиков — русский, и французский был территорией, на которой они оба чувствовали себя одинаково неуютно, что создавало равенство.

— Доктор Циммерман.

Разговор начался с погоды, перешёл к ценам на масло, коснулся расписания поездов на Цюрих и задержался на ремонте моста через Ааре, который мешал трамвайному движению. Новиков слушал и ждал, потому что Циммерман никогда не начинал с дела: дело у него приходило после масла и мостов, как десерт, и подавалось с тем же выражением лица, с каким подавалось масло.

На седьмой минуте Циммерман поставил чашку и сказал:

— Я получил документ, который мне поручено передать вам.

— От кого.

— От германского посланника в Берне. Через Политический департамент. Документ прошёл через руки двух человек: посланника и начальника отдела. Я — третий. Вы — четвёртый.

— Уровень?

— Рейхсканцлер.

Новиков поставил свою чашку. Не торопясь, аккуратно, на блюдце. Этот жест он выработал за три года: когда нужно было выиграть секунду, он ставил чашку.

— Я слушаю.

Циммерман достал из внутреннего кармана пиджака конверт. Белый, без надписей, без печатей. Положил на стол между двумя чашками. Конверт лежал на белой скатерти, и белое на белом было почти незаметно, и если бы кто-то из соседних столиков — а в кафе «Бельвю» за соседними столиками всегда кто-то сидел, и этот кто-то мог работать на любую из четырёх разведок, обедавших в Берне ежедневно, — если бы кто-то смотрел, он увидел бы двух мужчин за столиком и белую скатерть, и ничего на ней.

— Я рекомендую вам прочитать сейчас, — сказал Циммерман. — И забрать с собой. Или вернуть мне. Копий нет.

Новиков взял конверт. Вскрыл ногтем — аккуратно, вдоль клапана. Внутри — два листа. Машинописный текст на немецком языке, без подписи, без штампов, без гербов. Чистый текст на чистой бумаге.

Новиков читал по-немецки свободно — этому научился в Берне, потому что в Берне без немецкого жить можно, а работать нельзя. Текст был короткий — полтора листа. Формулировки — не дипломатические: без «имеет честь», без «исходя из принципов», без той обрядовой архитектуры, которой обычно обставляются международные документы. Текст был написан так, как пишут люди, которым важно содержание, а не оформление, и в этой прямоте — Новиков это почувствовал сразу — было что-то новое, чего не было ни в январском обращении через Красный Крест, ни в апрельском предложении через Стокгольм.

Бек писал следующее.

Правительство Германии предлагает правительству Советского Союза прекращение военных действий на всех участках фронта. Прекращение вступает в силу через сорок восемь часов после подписания соглашения обеими сторонами. Одновременно правительство Германии обязуется начать отвод войск с территорий, занятых после двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года. Отвод осуществляется в течение шести месяцев, поэтапно, по графику, согласованному сторонами. По завершении отвода стороны устанавливают дипломатические отношения на уровне посольств. Стороны обязуются не предъявлять территориальных претензий друг к другу. Вопросы компенсации ущерба, причинённого военными действиями, решаются путём переговоров в течение двух лет после подписания. Стороны рассматривают возможность экономического сотрудничества на взаимовыгодных условиях.

Отдельным пунктом: вопрос о военнопленных решается параллельно, в рамках действующего соглашения через Международный Комитет Красного Креста.

Отдельным пунктом: правительство Германии готово обсудить формат и место переговоров в любые сроки, удобные советской стороне. В качестве возможных площадок предлагаются Берн, Стокгольм или Анкара.

Новиков прочитал дважды. Сложил листы обратно в конверт. Убрал конверт во внутренний карман.

— Я передам, — сказал он.

Циммерман кивнул. Промокнул губы салфеткой.

— Господин советник. Политический департамент просил передать, что Конфедерация готова предоставить территорию для переговоров и гарантии безопасности для делегаций. Это — позиция Федерального совета, не моя лично.

— Я понял.

— И ещё одно. Лично от меня, не от департамента. Я встречался с германским посланником вчера вечером. Он сказал мне — не для протокола, а между нами — что рейхсканцлер понимает: это последнее предложение, которое он может сделать. Следующего не будет. Если Москва откажет, Берлин больше не инициирует контакт. Война продолжится до конца, каким бы он ни был.

Циммерман помолчал и добавил тише, как добавляют то, что не обязаны говорить:

— Посланник также упомянул, что решение далось канцлеру непросто. Не все в Берлине с ним согласны. Собственно, мало кто согласен.

Новиков молчал. Потому что на это отвечать было нечего — он не имел полномочий, и Циммерман это знал, и оба знали, что всё, сказанное за этим столиком, через двенадцать часов будет лежать на столе в Кремле, и решать будет не Новиков и не Циммерман, а человек, которого ни один из них никогда не видел.

— Благодарю, доктор Циммерман, — сказал Новиков.

— Не за что, господин советник.

Циммерман встал. Положил на стол купюру — за обоих. Кивнул. Вышел.

Новиков остался. Сидел ещё три минуты. Смотрел на Ааре через балюстраду террасы — река текла внизу, зелёная, быстрая, между каменными набережными, и на противоположном берегу стояли дома с черепичными крышами, и всё выглядело так, как будто войны нет, потому что в Берне войны не было, и не будет, и Берн был тем местом на карте Европы, где два человека могут сесть за столик и обсудить прекращение войны, в которой погибли миллионы, и официант принесёт счёт, и на счету будет два франка сорок, и это будет цена минуты, в которую мир мог измениться.

Или не мог.

Новиков встал. Вышел из кафе. Пошёл по Бундестеррасе к миссии — пешком, десять минут. Конверт лежал во внутреннем кармане, и Новиков чувствовал его, как чувствуют предмет, который весит больше, чем весит.

В миссии, на втором этаже, в комнате с зарешёченным окном и с сейфом, которую называли «аппаратной», он перевёл текст на русский, зашифровал, передал шифровальщику Кудрину, и через сорок минут текст ушёл в Москву по линии через Стокгольм, потому что прямой связи Берн — Москва не было и никогда не было, и всё, что шло из Швейцарии, шло через Швецию, через три ретрансляции, и доходило за четыре-шесть часов с учётом расшифровки на каждом узле.

Новиков вышел из аппаратной. Спустился в свой кабинет на первом этаже. Сел за стол. Посидел минуту, глядя в окно на тихую бернскую улицу, по которой шла женщина с собакой. Потом снял очки, потёр переносицу и надел обратно.

Полагал он правильно.

Шифровка дошла до Москвы в десять часов вечера по московскому времени. Расшифровка заняла час. В одиннадцать Молотов позвонил в Кунцево.

— Берн. Бек. Не через Красный Крест, не через шведов. Напрямую, через Политический департамент Конфедерации. Текст у меня.

— Приезжайте, — сказал Сталин.

Молотов приехал через сорок минут, потому что от наркомата до Кунцева ночью — тридцать пять минут, и пять минут ушло на то, чтобы забрать из сейфа подготовленную Новиковым папку и расшифрованный текст. В Кунцеве было тихо, охрана на местах, свет горел на втором этаже, в кабинете. Сталин сидел за столом в кителе, без ремня, без фуражки, и перед ним лежала карта фронта — не оперативная, а стратегическая, мелкого масштаба, на которой вся линия от Баренцева моря до Чёрного умещалась в полтора метра бумаги.

Молотов положил текст на стол. Сталин прочитал. Один раз.

Потом второй.

Потом отодвинул от себя лист и положил обе руки на край стола, плоско, ладонями вниз, и это был жест, который Молотов видел у него за шесть лет три или четыре раза: так Сталин делал, когда хотел убедиться, что руки на месте, и стол на месте, и комната на месте, и всё, что он прочитал, он прочитал правильно.

— Вячеслав Михайлович. Сядьте.

Молотов сел.

Тишина. За окном — июньская подмосковная ночь, которая не бывает тёмной: светлая, серая, с птицами, которые в половине двенадцатого ещё не замолкли.

— Он отдаёт всё, — сказал Сталин.

— Всё, что взял, — уточнил Молотов. — Территорию. Но не армию. Не промышленность. Не Рур, не Силезию, не верфи. Не генеральный штаб. Не разведку. Через шесть месяцев его войска за старой границей, окопались, отдохнули, получили пополнение. Через год — перевооружились. Через три — готовы снова.

— Готовы к чему.

— К тому, к чему армия бывает готова. К войне. Не обязательно с нами. Может быть, с Польшей. Может быть, с Францией. Может быть, ни с кем. Но армия, которая существует и не воюет, — это армия, которая ждёт.

Сталин молчал. Смотрел на карту, лежавшую перед ним. Линия фронта шла по Двине и верхнему Днепру, прерываясь у Орши, сворачивая к югу, спускаясь к Запорожью. На этой линии стояли его армии — Конева, Рокоссовского, Тимошенко, Кирпоноса, — и каждая из этих армий через неделю, через десять дней должна была двинуться вперёд по приказу, который лежал в его сейфе, подписанный двенадцатого мая.

Принять предложение Бека означало: остановить четыре фронта на марше. Распустить ударные группировки. Вернуть танки в парки. Отменить артподготовку, на которую израсходованы боеприпасы, заготовленные за полгода. Сказать Рокоссовскому: не надо. Сказать Коневу: не надо. Сказать Берёзову, который три недели кладёт гать через болото: не надо, разбирайте.

И получить мир. Настоящий. Границы сорок первого года. Дипломатические отношения. Экономическое сотрудничество. Конец войны. Сто двадцать — сто пятьдесят тысяч пленных — домой. Сколько тысяч солдат, которые погибнут при наступлении, — останутся живы. Каждый из них — имя, семья, дети, которые дождутся отца.

Волков, сержант из двадцать первого века, знал цену этих имён. Знал, потому что сам терял людей в Сирии, и знал, что каждый погибший — дыра, которая не зарастает ни в семье, ни в подразделении, ни в памяти командира, который отправил его туда, откуда он не вернулся.

Принять — и спасти тысячи жизней. Отвергнуть — и потерять их.

Но.

— Вячеслав Михайлович. Что будет через десять лет.

— Через десять лет Бек будет мёртв или на пенсии. Ему шестьдесят два. Гальдер — тоже. Придут другие. Моложе, злее, с невыученным уроком. И армия, которую мы им оставим, — будет их армией. И промышленность Рура — их промышленностью. И мы будем сидеть здесь снова, с другой картой и с другой войной, и счёт начнётся заново.

— Или не начнётся.

— Или не начнётся. Но мы этого не узнаем, пока не проживём эти десять лет. А проживём мы их в ожидании. В ожидании того, что армия, которая существует, однажды двинется. Это не мир, товарищ Сталин. Это пауза.

Сталин не встал. Не подошёл к окну, как делал обычно, когда ему нужно было отделить чужие слова от своего решения. Остался за столом, руки по обе стороны карты, и Молотов отметил это и понял: решение уже принято.

— Когда Шапошников был жив, — сказал Сталин, — я задал ему вопрос: сколько мы можем выдержать. Он ответил: если каждый удар будет рассчитан — до сорок четвёртого, до сорок пятого. Может быть, дольше. Он сказал: крупные и редкие удары, не много мелких.

— Помню.

— Шапошникова больше нет. Василевский на его месте. Василевский считает, что наступление готово. Четыре направления, координация с Черчиллем, боеприпасов на пять дней, танков — достаточно. Всё, что мы строили с января, — готово. И в эту минуту Бек предлагает нам не использовать то, что мы построили. Разобрать и уйти. Получить мир в обмен на всё, что мы вложили в этот удар.

— И что вы решаете, товарищ Сталин.

— Решаю так. Ответ Беку — через Берн, тем же каналом. Формулировка: правительство Советского Союза принимает к сведению предложение германской стороны и подтверждает свою позицию, изложенную в ответе от двадцать второго апреля. Прекращение военных действий возможно на условиях безоговорочного прекращения сопротивления германскими вооружёнными силами. Иные форматы не рассматриваются.

— Это отказ.

— Это отказ. Но не сейчас. Ответ отправляем не завтра. Ответ отправляем через десять дней.

Молотов поднял глаза.

— Через десять дней.

Сталин помолчал. Десять дней — это не шахматная пауза. Десять дней — это люди, которые за эти десять дней погибнут на обеих сторонах фронта, на постах, в разведпоисках, от случайного снаряда, от снайпера. Волков это знал, и знание это лежало в нём, как камень в кармане, — не мешает идти, но всегда чувствуешь.

— Через десять дней Бек получит два ответа, — сказал он. — Один — по каналу, через Берн. Словами. Второй — на фронте. И второй будет убедительнее первого.

Молотов снял пенсне. Протёр. Надел. Это заняло четыре секунды, и в эти четыре секунды, пока стёкла были не на лице, а в руке, он выглядел незащищённым — без привычного щита, без черноты оправы, с голыми глазами, серыми, усталыми. Потом пенсне вернулось на место, и Молотов снова стал Молотовым.

— Хорошо, товарищ Сталин. Копию — Черчиллю?

— Копию Черчиллю. До отправки ответа. Как договорились.

— Понял.

Молотов встал. Убрал текст в папку. Папку — под мышку.

У двери остановился. Не обернулся. Сказал в дверной проём:

— Он не блефовал. Циммерман передал нашему Новикову: это последнее предложение. Следующего не будет.

— Я знаю, — сказал Сталин. — Поэтому и отвечаем так.

Молотов вышел.

Сталин остался один, перед картой, на которой линия фронта шла от моря до моря. Через десять дней эта линия сдвинется. В какую сторону, на сколько километров, какой ценой — он знал приблизительно, по докладам Василевского, по расчётам Рокоссовского, по разведке Старикова. Приблизительно — потому что точно на войне не знает никто, и тот, кто говорит, что знает, врёт, и тот, кто верит вруну, проигрывает.

I

В ночь на четвёртое июля Сёмин не спал.

Не потому что не мог — мог; за две недели на передовой он научился засыпать в любом положении, в любое время, по команде и без команды, потому что сон на фронте — не удовольствие, а ресурс, и тратить его без нужды — глупость. Не спал, потому что Лопатин вечером сказал: «Не раздевайся. Подъём — в два.»

И больше ничего. Ни зачем, ни куда, ни что будет. Просто — в два. Сёмин понял. Все поняли. Тимохин проверил автомат, щёлкнув затвором дважды, и убрал в чехол. Касатонов протёр оптику фланелевой тряпочкой, которую носил в левом нагрудном кармане. Бережной перечитал письмо и убрал в карман, застегнув пуговицу. Васькин сидел на нарах и смотрел перед собой, и руки его, сложенные на коленях, были неподвижны.

— Васькин, — сказал Лопатин негромко.

— А?

— Ляг. Поспи.

— Не могу.

— Можешь. Закрой глаза и считай до ста. На сорока уснёшь.

Васькин лёг. Закрыл глаза. Дыхание его не выровнялось ни через десять минут, ни через двадцать, и Лопатин, лежавший через проход, слышал это и знал, что Васькин не спит, а лежит с закрытыми глазами и считает не до ста, а до утра. Лопатин не стал трогать его снова.

Сёмин лежал на нарах с открытыми глазами. Карабин — справа, у стены, магазин снаряжён, предохранитель на месте. Четыре запасных обоймы в подсумке. Две гранаты — в вещмешке, завёрнутые в портянку, чтобы не стукнули. Котелок, ложка, фляга с водой. Сухарь в кармане гимнастёрки. Всё, что нужно. Всё, что есть.

За стенами блиндажа, наверху, в траншее, было тихо. Обычная фронтовая ночь. Ничем не отличающаяся от предыдущей, и от той, что была неделю назад, и от той, когда Сёмин стоял в ячейке и смотрел на цаплю. Цапля улетела три дня назад. Может быть, почувствовала.

Бережной лежал на верхних нарах и молчал. Он дочитал письмо и убрал его в нагрудный карман, и глаза его были закрыты, но он не спал, потому что человек, который только что прочитал письмо из дома, не засыпает сразу — он ещё несколько минут находится в том месте, откуда письмо пришло, и возвращается медленно. Касатонов, на нижних нарах у входа, перебирал патроны, вынимая из подсумка по одному, осматривая, протирая тряпочкой и кладя обратно, и руки его двигались с той же точностью, с какой двигались, когда он наводил перекрестие на цель.

Лопатин замолчал. Лампа чадила — фитиль подгорел, и Бережной, не открывая глаз, потянулся и подкрутил колёсико. Огонёк осел, стал ровнее. Тени на потолке перестали дрожать.

II

В тридцати километрах северо-западнее, на краю поймы у Уллы, полковник Берёзов стоял по щиколотку в воде и считал.

Семьсот четырнадцать метров гати. Уложены. За три ночи, как приказал Конев: четыреста, шестьсот, семьсот четырнадцать. Последние сто четырнадцать метров — сейчас, в темноте, без фонарей, без голоса: только руки, только брёвна, только хлюпанье воды под сапогами, и шёпот сапёров, передававших фашины по цепочке. Конец гати упирался в камышовую гряду у самой воды, и от конца до уреза реки оставалось тридцать метров открытого берега — песок, ил, осока.

Берёзов посмотрел на часы. Светящиеся стрелки: час сорок. Через двадцать минут сапёры закончат. Через час — батальон на гати. Через час сорок — лодки на воде.

Рядом стоял капитан Дорохов, комбат первого батальона. Спичка во рту — из угла в угол: привычка, которая появлялась, когда он нервничал.

— Тихо, — сказал Берёзов.

— Тихо, — подтвердил Дорохов.

На том берегу — ничего. Ни огонька, ни выстрела, ни ракеты. Опорный пункт на высоте сто двенадцать молчал. Наблюдатель, если он есть, смотрит на основной участок, где Галицкий третью ночь подряд демонстрирует активность: моторы, возня, осветительные ракеты, несколько очередей по воде. Немцы привыкли. Немцы смотрят туда. Сюда — не смотрят.

Из темноты, снизу, от гати, шёл запах, которого днём не было: торф, прелый лист, железистая вода, и к этому примешивалось что-то тёплое, живое — лягушки, державшие паузу с вечера, снова начали, и хор их, ровный, бессмысленный, покрывал тот единственный звук, который мог выдать работу: глухой стук бревна о бревно, когда фашина ложилась на место.

Берёзов присел на корточки. Потрогал бревно гати, последнее, только что уложенное. Мокрое, скользкое, пахнущее смолой и болотной водой. Держит. Он встал, сделал три шага по гати — пружинит, но не проваливается. Вернулся.

— Дорохов.

— Здесь.

— Батальон на исходные. В два десять — на гать. Головной дозор — без оружия в чехлах, всё на руках, ничего не стучит. Лодки — в голове колонны, шесть пар. Тишина до воды. От воды — по обстановке.

— Есть.

Дорохов ушёл по тропе в лес, где ждал батальон. Берёзов остался у края гати. Один. В темноте, по щиколотку в тёплой болотной воде, и лягушки кричали вокруг, и перед ним — полтора километра камыша, и за камышом — река, и за рекой — берег, на который через два часа полезут его люди.

III

В Дорогобуже, в кабинете на втором этаже бывшей школы, Рокоссовский сидел за столом и ждал.

На столе — телефон, карта, стакан чая, карандаш. Карта — та же, что была в марте, в мае, в июне, но с новыми отметками, нанесёнными за последние три дня: позиции артиллерии, маршруты выдвижения, исходные районы, рубежи атаки. Карандашные линии, каждая из которых означала батальон, полк, дивизию, каждая — людей, технику, снаряды, судьбы.

Стариков позвонил в полночь: агент в Бобре подтвердил — девятнадцатая танковая на месте, штаб в здании школы на окраине, танки в капонирах вдоль дороги на Борисов. Расстояние до линии фронта — восемьдесят два километра. Время подхода при марше по шоссе — сутки. При воздействии авиацией — до полутора суток.

Рокоссовский взял стакан. Чай остыл. Отпил всё равно.

Полтора суток. Замыкание по плану — на тридцатом часу. Запас — шесть часов. Если всё пойдёт по плану. Если.

На войне по плану не идёт ничего. Рокоссовский это знал с сорок первого, когда его планы рассыпались в первые часы, и с зимы, когда планы работали, но не так, как ожидалось, — медленнее, грязнее, с потерями, которых расчёт не предусматривал. План — это карандашная линия на бумаге. Бой — это грязь, кровь, крик, дым, и карандашная линия в бою значит столько же, сколько расписание поездов во время землетрясения: ничего, кроме направления.

Но направление — это уже много.

Рокоссовский допил чай. Поставил стакан. Посмотрел на часы: час пятьдесят. Через четыре часа десять минут — артподготовка. Через четыре часа сорок минут — первые лодки на воде.

Он снял трубку телефона.

— Дежурный. Связь с командирами дивизий — проверить. Доложить готовность к двум тридцати.

— Есть.

Положил трубку. Сел ровнее. Руки на столе, по обе стороны карты. Ждал.

IV

На берегу Днепра, у Запорожья, генерал-лейтенант Кирпонос стоял в капонире наблюдательного пункта и слушал реку.

Стереотруба стояла на месте, и Кирпонос по привычке прижался к ней, хотя видеть было нечего — темнота была полная. Луны не было, небо затянуто облаками, которые он заказал у синоптиков: попросил прогноз на первую безлунную ночь в начале июля, и синоптики дали четвёртое, и он назначил четвёртое, и облака пришли, как обещали. Но Днепр слышен был отчётливо — не ровный плеск равнинной реки, а другой, рваный, с гулом, с ударами воды о камень, потому что здесь, у Запорожья, были пороги, и пороги в темноте звучали как далёкий непрекращающийся гром.

Рядом стоял полковник Галкин, начальник инженерных войск фронта, с полевым телефоном, прижатым к уху. От камня капонира тянуло холодом, ночным, речным, и в этом холоде был запах, которого не было на Двине у Берёзова: запах мокрого гранита, древний, тяжёлый.

— Галкин.

— Понтонёры на исходных, товарищ командующий. Лодки в воде. Передовой отряд ждёт сигнала.

— Сколько в передовом.

— Двести десять. Три роты, усиленные. Пулемёты, миномёты, сапёрная группа с зарядами.

— Время по графику?

— Артподготовка — шесть ноль-ноль. Переправа передового отряда — шесть десять. Понтонный мост — начало наводки через час после захвата плацдарма. Готовность моста — четыре часа.

— Хорошо. Ждём.

Кирпонос отступил от стереотрубы. Сел на ящик из-под снарядов, стоявший в углу капонира. Закрыл глаза. Не чтобы спать — чтобы не смотреть на часы. Потому что, когда смотришь на часы, время идёт медленнее, и четыре часа превращаются в восемь, а когда не смотришь — время идёт как идёт, и четыре часа остаются четырьмя часами, и это — всё, что у него есть.

V

В два часа ночи Лопатин тронул Сёмина за плечо.

— Подъём.

Сёмин открыл глаза. Не спал, но глаза были закрыты, и прикосновение Лопатина вернуло его из того полусна, в котором он провёл последние два часа, — не сна и не бодрствования, а чего-то среднего, в чём тело отдыхает, а голова нет.

— Подъём, — повторил Лопатин и пошёл дальше, трогая за плечо каждого. Тимохин. Касатонов. Бережной. Васькин.

Васькин сел на нарах. Он не спал — Сёмин это знал, потому что слышал его дыхание всю ночь, неровное, с паузами, какое бывает у людей, которые лежат в темноте и боятся.

— Лопатин.

— Чего.

— Это… оно?

— Оно. Бери оружие, выходи.

Они вышли из блиндажа в траншею. Ночь была тёплая, безлунная, с запахом реки и с тем особенным предутренним холодком, который ложится на дно траншеи, как вода, и холодит ноги, но не поднимается выше пояса. Траншея была полна людей — вся рота, сто шестнадцать человек, стояла и сидела вдоль бруствера, и в темноте были видны только силуэты и огоньки папирос, которые через минуту потушили, потому что Краснов прошёл по траншее и сказал одно слово: «Тушите.»

Сёмин стоял у бруствера, с карабином в руках, и смотрел в темноту. Река была невидима. Тот берег — невидим. Всё невидимо, кроме звёзд, которые проглядывали в разрывы облаков, и кроме дыхания ста шестнадцати человек, стоявших рядом и ждавших.

В четыре часа тишину не нарушили. В пять — тоже. В пять тридцать кто-то из темноты, от штаба батальона, принёс термос с чаем, и чай разлили по кружкам, и пили стоя, молча, и чай был горячий и сладкий, и никто ничего не говорил.

В пять пятьдесят Краснов прошёл по траншее снова.

— Приготовиться.

Сёмин поставил кружку на бруствер. Взял карабин. Снял предохранитель. Проверил обойму. Всё на месте. Рядом Тимохин делал то же самое — автомат, затвор, предохранитель. Касатонов — винтовка, прицел, тряпочка в карман. Бережной — автомат. Васькин — трёхлинейка, и руки его, державшие винтовку, тряслись, и он это знал, и ничего с этим поделать не мог.

Артподготовка длилась сорок минут.

Рокоссовский слушал её с КП — не из кабинета в Дорогобуже, а с полевого командного пункта, развёрнутого за двое суток до начала в четырёх километрах от берега, в овраге, перекрытом брёвнами и засыпанном землёй. КП — это два стола, шесть телефонов, рация, карта на стене и восемь человек: Рокоссовский, начальник штаба генерал-майор Малинин, начальник артиллерии полковник Казаков, начальник связи, два оперативных дежурных и два шифровальщика. Все сидели или стояли, и в овраге было тесно, и пахло землёй, табаком и потом, и от каждого артиллерийского залпа, хотя батареи стояли в трёх километрах, земля над головой вздрагивала, и с потолка сыпалась пыль, и один из шифровальщиков каждый раз вжимал голову в плечи, а второй — нет, потому что второй был на фронте с сентября и привык.

Сорок минут. Двести шестнадцать орудий и миномётов, от стодвадцатидвухмиллиметровых гаубиц до батальонных миномётов. Рокоссовский считал не снаряды — он считал минуты. Каждая минута артподготовки — это минута, которую немцы используют, чтобы понять, где удар. Через десять минут они поймут: выступ. Через двадцать — доложат штабу корпуса. Через тридцать — штаб корпуса доложит Гальдеру. Через сорок — Гальдер поднимет трубку и вызовет девятнадцатую танковую. Значит, через сорок минут после начала артподготовки часы включатся.

В шесть сорок Казаков доложил:

— Артподготовка закончена. Перенос огня на второй рубеж.

— Переправа, — сказал Рокоссовский.

В шесть сорок одну связист принял первый доклад от наблюдателя на берегу: «Лодки на воде.»

Рокоссовский встал у карты. Малинин — рядом, с карандашом. На карте выступ был обозначен синим: три немецких дивизии, сто девяносто седьмая, двести четырнадцатая и сто шестьдесят седьмая, стояли полукругом на западном берегу Днепра. Красные стрелы — две, с севера и с юга — должны были отсечь основание выступа и замкнуться в тылу, в районе Шклова, в тридцати километрах западнее линии фронта. Северная стрела — двести восемнадцатая стрелковая дивизия, усиленная танковой бригадой. Южная — триста двенадцатый полк и двадцать девятая мотострелковая бригада. В центре — сковывающий удар, чтобы немцы не перебросили резервы с фронта на фланги.

— Доклад с правого фланга, — сказал связист. — Двести восемнадцатая. Первый эшелон на воде. Потерь нет.

— Доклад с левого. Триста двенадцатый. Первый эшелон на воде. Огонь с западного берега. Потери уточняются.

Рокоссовский кивнул. Правый фланг — тихо. Левый — стреляют. Он ожидал обратного: правый фланг, где немецкие позиции были ближе к берегу, казался опаснее. Но немцы на правом фланге, по-видимому, были подавлены артподготовкой, а на левом — нет. Значит, там дот, тот самый, который разведка отмечала с пометкой «предположительно», и артиллерия его не достала.

— Казаков.

— Слушаю.

— Левый фланг. Дот на высоте девяносто три. Три батареи — подавить.

— Принял. Корректировщик?

— Корректировщик на берегу, пятый позывной. Свяжитесь напрямую.

Казаков взял трубку. Рокоссовский вернулся к карте.

Шесть пятьдесят два. Двенадцать минут с начала переправы. На правом фланге лодки уже должны быть на середине реки. На левом — под огнём. Сколько лодок потеряно, сколько людей в воде — пока неизвестно. Доклады приходят с задержкой пять-семь минут, потому что связь — полевой телефон, проложенный по дну траншеи от наблюдателя до КП, и провод этот может быть перебит в любую минуту осколком, и тогда связь замолчит, и Рокоссовский будет стоять у карты и ждать, не зная, что происходит в семи километрах от него, на воде.

Семь ноль три. Доклад с правого фланга:

— Двести восемнадцатая. Первый эшелон на западном берегу. Высадка на участке два. Потери — три лодки, одна перевернулась, две получили пробоины. Тридцать один человек потеря. Продвижение — начато.

Малинин нанёс на карту красный значок: плацдарм. Маленький, триста на четыреста метров. Но — на том берегу.

— Левый фланг?

Молчание. Связист крутил ручку телефона. Ответа не было.

— Провод, — сказал связист.

— Рацию.

— Рация на левом не отвечает. Возможно, подавлена.

Рокоссовский стоял. Семь минут без связи с левым флангом. Семь минут — это вечность, когда батальон переправляется через реку под огнём, и ты не знаешь, переправился он или лежит на дне.

Семь десять. Рация ожила. Голос — с помехами, с треском, но разборчивый:

— Левый. Первый эшелон на берегу. Дот подавлен частично. Четвёртая рота понесла потери. Уточняю.

Четвёртая рота. Триста двенадцатый полк.

— Потери четвёртой роты? — спросил Малинин.

Пауза. Треск.

— Четвёртая рота. Восемнадцать убитых, двадцать три раненых. Командир роты жив. Рота на берегу, продвигается.

Сорок один из ста шестнадцати. Треть роты — за первые тридцать минут.

Рокоссовский не изменился в лице. Не потому что не чувствовал — потому что чувствовать было некогда. Чувства — потом. Сейчас — решения.

— Малинин. Резерв левому флангу. Двадцать девятую мотострелковую — на переправу вторым эшелоном. Через сорок минут они должны быть на воде.

— Есть.

Малинин взял трубку.

К полудню в КП вошёл связной от двести восемнадцатой — посыльный, младший сержант, с запиской в руке, потому что рация дивизии ушла на ремонт после прямого попадания в антенну. Записка была карандашная, на обрывке карты: «Продвижение 6 км. Захвачены батарея, два склада, перекрёсток. Танковая бригада переправилась, 22 Т-34 на западном берегу, развернулись вправо, бьют по опорным пунктам с тыла. Нечаев докладывает каждые 20 минут. Потери — уточняются, предварительно около четырёхсот убитых, под восемьсот раненых.»

Рокоссовский прочитал. Передал Малинину. Малинин нанёс на карту: правый фланг — шесть километров вглубь.

На левом фланге дела шли хуже. Четвёртая рота, потерявшая треть людей при переправе, зацепилась за берег, но не продвинулась дальше первой траншеи. Дот на высоте девяносто три продолжал стрелять — артиллерия Казакова положила на него восемьдесят снарядов, и две амбразуры из трёх замолчали, но третья работала, и пулемёт из третьей амбразуры простреливал двести метров перед фронтом, и через эти двести метров нужно было пройти, и каждая попытка стоила людей.

В двенадцать тридцать Рокоссовский принял решение.

— Казаков. Прямая наводка. Одну гаубицу стопятидесятидвухмиллиметровую — на прямую. По доту. Расстояние — если нужно, подкатить на пятьсот метров.

Казаков посмотрел на него.

— На пятьсот метров от дота? Расчёт под пулемётным огнём.

— Я знаю. Щит. Мешки с песком. Дым. Выкатить, три выстрела, убрать. Амбразура — цель метр на полметра. На пятистах — попадут.

Казаков кивнул. Снял трубку.

В тринадцать десять гаубица ударила. Первый снаряд лёг левее. Второй — в стену дота, без эффекта. Третий — в амбразуру. Дот замолчал.

В тринадцать пятнадцать левый фланг двинулся.

К шестнадцати часам Малинин свёл картину из трёх источников: записка Нечаева с правого фланга, обрывочная радиограмма от двадцать девятой мотострелковой с левого и доклад авиаразведки, прилетевшей над выступом в пятнадцать тридцать. Правый — девять километров вглубь. Левый — пять. Между ними — двадцать два километра. Расчёт предполагал замыкание на тридцатом часу. Прошло десять часов. Темп — ниже расчётного. Правый фланг опережал, левый отставал. Если правый сохранит темп, а левый ускорится после ввода двадцать девятой мотострелковой, — замыкание возможно к исходу второго дня. Если левый не ускорится — кольцо не замкнётся.

Два красных значка на карте — два плацдарма, два вгрызания в немецкую оборону. Между ними — пустота, в которой ещё стояли немецкие дивизии и в которой, через несколько часов, пойдёт девятнадцатая танковая.

— Стариков.

Начальник разведки, сидевший в углу КП, поднял голову.

— Девятнадцатая танковая. Есть данные?

Стариков посмотрел в блокнот.

— Последний перехват — десять тридцать. Штаб группы Гудериана передал приказ на выдвижение. Маршрут — Бобр, Толочин, Шклов. Расстояние — девяносто километров. Время марша — не менее суток. Авиация докладывает: колонна замечена на дороге Бобр — Толочин в одиннадцать сорок. Длина колонны — четыре километра. Состав: танки, самоходки, мотопехота на транспортёрах.

— Время подхода к Шклову?

— Завтра, ориентировочно к десяти — двенадцати часам. При воздействии нашей авиации — к четырнадцати — шестнадцати.

— Авиацию — на колонну. Немедленно. Всё, что есть на этом направлении: штурмовики, истребители-бомбардировщики. Задержать.

— Есть.

Стариков взял трубку прямой связи со штабом ВВС фронта.

Ночь прошла в докладах. Рокоссовский не спал — сидел у карты, пил чай, принимал доклады, отдавал приказы. Малинин заснул на двадцать минут в углу, на ящике, прислонившись спиной к стене, и проснулся от телефонного звонка, и продолжил работать так, как будто не засыпал.

К рассвету пятого июля картина была такой.

Правый фланг: продвижение четырнадцать километров. Нечаев с танковой бригадой вышел на дорогу Орша — Шклов, перерезал её и занял оборону фронтом на запад. Пехота подтягивалась. Потери за сутки — точных цифр нет, связь с дивизией работала через посыльных, предварительно — тяжёлые.

Левый фланг: продвижение девять километров. Двадцать девятая мотострелковая, переправившись во второй половине дня, ускорила продвижение, но к ночи упёрлась в промежуточный оборонительный рубеж, которого разведка не засекла. Рубеж — траншея, минное поле, два пулемётных гнезда. Ночью обошли слева, к утру — прорвали. Потери — около четырёхсот убитых, шестьсот с лишним раненых.

Между флангами оставалось тринадцать километров. Замкнуть — к исходу дня, если темп сохранится. Но темп сохраниться не мог, потому что люди, шедшие в бою вторые сутки, устали, а свежих резервов на этом направлении не было.

И девятнадцатая танковая была на марше.

В семь утра Рокоссовский получил доклад авиации: колонна девятнадцатой танковой подверглась ударам штурмовиков трижды за ночь. Уничтожено до двенадцати единиц техники. Колонна рассредоточилась, ушла с основной дороги на просёлки. Скорость движения упала. Ориентировочное время подхода к Шклову — не ранее восемнадцати часов пятого июля.

Восемнадцать часов. Одиннадцать часов от сейчас. В тринадцати километрах друг от друга стояли два его фланга, и за тринадцать километров — одиннадцать часов. Меньше полутора километров в час. Возможно. Если не будет нового рубежа. Если не кончатся снаряды. Если пехота, которая не спала двое суток, найдёт в себе силы на ещё один рывок.

Рокоссовский снял трубку.

— Нечаев.

— Слушаю, товарищ командующий.

— Нечаев. У вас танки, у левого фланга — ноги. Я не могу ждать, пока ноги дойдут. Снимите половину бригады с дороги и разверните на юг, навстречу левому флангу. Идите сами. Пехота на броне. Тринадцать километров, и где-нибудь посередине вы встретите двадцать девятую. Когда встретите — кольцо замкнуто. Вам ясно?

— Ясно, товарищ командующий. Выполняю.

— Малинин, — сказал Рокоссовский, положив трубку.

Малинин уже стоял рядом.

— Если снимем половину танков с дороги — заслон на пути девятнадцатой танковой ослабнет вдвое. Одиннадцать машин против танковой дивизии.

— Я знаю, — сказал Рокоссовский. — Одиннадцать машин на подготовленных позициях, с пехотой и артиллерией, по дороге, где немецкие танки идут колонной, не развёрнутым строем. На два-три часа удержат. Этого хватит.

— А если девятнадцатая придёт раньше, чем ожидаем?

— Тогда не удержат. И кольцо разомкнётся. Но если я не пошлю Нечаева на юг — кольцо не замкнётся вообще. Между «разомкнётся» и «не замкнётся» я выбираю первое. Потому что кольцо, которое было хотя бы шесть часов, — это шесть часов, в которые немцы не могли ни подвезти, ни отвезти. Это тысяча пленных. А кольцо, которого не было, — это ноль.

Малинин кивнул. Не потому что согласился — потому что решение было принято, и спорить с принятым решением было не его работой.

— Нечаев. Быстро, — повторил Рокоссовский, хотя Нечаев уже не слышал.

Он положил трубку. Посмотрел на Малинина.

— Теперь считаем. Нечаев — шесть-семь километров на юг. На броне, по просёлкам, через немецкий тыл — три-четыре часа. Двадцать девятая — шесть-семь километров навстречу, пешком, через оборону — пять-шесть часов. Встреча — к тринадцати-пятнадцати часам. Девятнадцатая танковая у Шклова — к восемнадцати. Запас — три-пять часов.

— Если всё пойдёт по расчёту, — сказал Малинин.

— Если пойдёт, — согласился Рокоссовский. — А если нет — будем исправлять на ходу. Как обычно.

Он сел. Допил чай. Холодный. Поставил стакан на край стола, рядом с карандашом.

Днём приходили доклады. Нечаев — на марше, продвигается. Двадцать девятая — на марше, медленнее. Левый фланг — бой в глубине, продвижение по два километра в час. Правый — удерживает дорогу, огонь с запада усилился, немцы подтянули артиллерию. Центр выступа — сто шестьдесят седьмая начала отход к Копыси, замечены колонны на дороге, авиация обработала.

В четырнадцать двадцать — посыльный от Нечаева. Записка на обрывке упаковки от снаряда: «Вышел к Шклову с юга. Встретил головной дозор 29-й мсбр. Кольцо замкнуто. Дорога перекрыта. Жду приказ.»

Малинин нанёс на карту точку. Красную. В кружке. Шклов.

Рокоссовский посмотрел на часы. Тридцать второй час с начала переправы. По плану — тридцатый. Опоздание — два часа. Девятнадцатая танковая — к восемнадцати. Запас — меньше четырёх часов.

— Держать, — сказал он. — Нечаеву: закрепиться и держать. Пехоту — в окопы. Танки — в капониры. Противотанковую — на дорогу. Ждать.

К вечеру кольцо стояло. В кольце — остатки двести четырнадцатой, не успевшей отойти по дороге через Копысь, и часть сто девяносто седьмой, задержавшаяся с эвакуацией раненых. Сто шестьдесят седьмая — ушла, Нойман вывел колонну южным обходом ещё до замыкания.

В двадцать два ноль-ноль с внутреннего кольца пришёл доклад: обрывочный, по рации, сквозь помехи. Комбат стрелкового батальона, стоявшего на юго-западном участке кольца, докладывал, что двести четырнадцатая собралась ударной группой — до полка пехоты с самоходками — и бьёт по его позициям. Бьёт в стык между его батальоном и соседним, там, где траншея была неглубокая и минного поля не было, потому что кольцо замкнулось несколько часов назад и за несколько часов оборону по всему периметру поставить невозможно.

— Потери? — спросил Рокоссовский.

Треск. Пауза. Потом голос, едва слышный:

— Большие. Стык не удержим. Прошу разрешения на отход к дороге.

Рокоссовский молчал три секунды. Три секунды, в которые решалось, будет ли кольцо — кольцом или подковой.

— Разрешаю. Отход к дороге, закрепиться. Пропусти — не гонись. Людей беречь.

Комбат не ответил. Связь оборвалась. Рокоссовский положил трубку и посмотрел на Малинина, и оба знали, что через час-два двести четырнадцатая прорвёт стык и уйдёт через болото на юго-запад, и те, кто останется в кольце, — останутся, а те, кто уйдёт, — уйдут, и кольцо станет подковой, и подкова — это не победа, но и не поражение, а промежуточный итог, как всё на этой войне.

К полуночи двести четырнадцатая прорвалась. Через стык, через болото, ночью, без тяжёлого вооружения — бросили самоходки и часть обоза. Полковник Брандт вывел остатки дивизии на просёлок южнее Шклова. Тысяча четыреста человек из тех, кто не успел или не смог пройти через прорыв, остались в кольце и к утру сложили оружие.

Рокоссовский сидел за столом. Третья ночь без сна. Стакан с холодным чаем стоял на краю. За стенами КП, наверху, — далёкая канонада, глуше, чем днём. Малинин заснул на ящике в углу. Храпел тихо, ровно. Зазвонил телефон — Малинин перестал храпеть, открыл глаза, потянулся к трубке.

Рокоссовский его опередил.

Когда земля качнулась, Сёмин вцепился в бруствер обеими руками. Показалось: обвал, сейчас траншея сложится и накроет. Но рушилась не земля. Били орудия. Через секунду после первого удара пришёл звук, низкий и сплошной, без пауз, без отдельных выстрелов: стена грохота, у которой не было ни начала, ни конца, ни направления. Стена стояла и не падала. Дрожал воздух, дрожали щёки, зубы вибрировали в челюсти.

Сёмин стоял, прижавшись спиной к стенке траншеи, держал карабин и не слышал ничего, кроме грохота. Грохот был уже не звуком. Он стоял в воздухе сплошной массой, давил на грудь и на перепонки. В нём можно было дышать, но не думать: мысль требует тишины, а тишины не было.

Через сорок минут стихло. Не сразу: сначала дальние батареи перенесли огонь в глубину, грохот стал тоньше и реже, между ударами легли паузы, и в паузах встала тишина, странная, ватная; уши ещё гудели от того, что было, и не слышали того, что будет.

— Вперёд, — сказал Краснов.

Голос ротного дошёл не словом, а движением: Краснов шёл по траншее, за ним шли люди, и Сёмин пошёл тоже. Когда идут все, идёшь и ты, не от храбрости, а оттого, что несёт поток.

Из траншеи, ходом сообщения, вниз, к берегу. Ход кончился у промоины. Дальше открытое место: двадцать метров до воды, песок, ил, примятая трава. На берегу лежали лодки, плоскодонные, деревянные, разложенные ночью сапёрами. По десять человек на лодку. Лопатин скомандовал:

— Третье отделение, четвёртая лодка. Бегом.

Они бежали. Двадцать метров до воды, по песку, проседавшему под сапогами; Сёмин бежал третьим, за Тимохиным и Бережным, следом Касатонов, Васькин, Лопатин. Лодка лежала днищем вверх. Перевернули. Столкнули в воду. Залезли кто через борт, кто с кормы. Лодка осела, вода была холодная, ноги промокли сразу: на дне лодки стояла вода.

Гребли. Двое вёслами, остальные руками, досками, чем попало. До того берега восемьдесят метров. Течение сносило влево, лодка шла дугой, и берег приближался медленнее, чем хотелось.

На сороковом метре начался огонь.

Не залп и не очередь. Одиночный выстрел, далёкий, справа и сверху. Потом второй. Третий. Потом пулемёт: длинная очередь, пули легли по воде, вода вскипела мелкими белыми фонтанчиками. Фонтанчики шли линией, линия шла к лодке, и Сёмин подумал: сейчас. Но линия прошла мимо, левее, и ударила в лодку, что шла в тридцати метрах. Оттуда закричали, лодка осела, люди посыпались в воду.

— Греби! — крикнул Лопатин.

Гребли. Пулемёт хлестнул снова. Снова мимо, снова по соседней лодке. Сёмин, пригнувшись за бортом, грёб доской; доска черпала воду, толку от неё было мало, но он грёб. Грести значило двигаться. Стоять под пулемётом значило умереть.

Берег. Западный. Обрыв высотой метра четыре. Глина, мокрая, скользкая, в корнях и камнях. Лодка ткнулась носом в ил. Сёмин перемахнул через борт, встал по колено в воде, побежал к обрыву. Рядом бежали Тимохин, Касатонов, Бережной, Лопатин.

Васькина не было.

Сёмин обернулся. Васькин лежал на дне лодки лицом вниз, и вода под ним была красная. Пуля вошла в спину между лопатками, когда он пригибался. Он не закричал и не застонал. Просто лёг. Руки, минуту назад державшие трёхлинейку, лежали по бокам тела ладонями вверх, и на ладонях стояла вода.

— Сёмин! — крикнул Лопатин. — К обрыву!

Сёмин побежал к обрыву.

Под обрывом было укрытие. Пулемёт садил сверху, с высоты девяносто три, но обрыв давал мёртвую зону, и в ней, прижавшись к глине, лежали и сидели человек сорок, из разных взводов, перемешанные, мокрые, с оружием. Среди них ротный, Краснов: лежал на боку и кричал в телефонную трубку, и провод от трубки уходил в воду, через реку, на тот берег.

Пулемёт бил длинными очередями, с паузами на перезарядку. Очередь длилась секунд семь-восемь. Между очередями пауза в три-четыре секунды. Краснов считал паузы, лёжа у обрыва, и Сёмин видел, как шевелятся его губы: раз, два, три, четыре. Снова очередь. Снова пауза. Раз, два, три, четыре.

Лодки продолжали идти. Не все: часть перевернуло, часть пробило. Но те, что шли, доходили до берега; люди вылезали, бежали к обрыву, и число живых под обрывом росло.

На четвёртой паузе Краснов крикнул:

— Вверх! Все! Быстро!

Сёмин полез. Вверх по обрыву, по глине, цепляясь за корни, за камни, за траву. Карабин бил по спине, скользили колени, скользили руки; рядом лез Тимохин, рядом Бережной. Пулемёт ударил снова, но очередь прошла высоко, над головами: угол обстрела не позволял бить по склону. Сёмин перевалил через край, упал в траву. Перед ним была ровная земля, а в пятидесяти метрах лежала немецкая траншея, первая линия: бруствер, колья, проволока в один ряд.

Пятьдесят метров. Семь секунд бега. Пулемёт молотил, но по берегу, по следующей волне, что лезла вверх; те, кто был уже наверху, оказались в мёртвой зоне между обрывом и первой траншеей.

Сёмин вскочил. Побежал. Проволока в один ряд, на кольях. Перепрыгнул, зацепился полой гимнастёрки, рванул, порвал, перевалился. Траншея: прыгнул вниз, на дно, глубина по грудь. Пусто. Немцы ушли из первой траншеи во время артподготовки, отошли ко второй: первую отдают, вторую держат.

Рядом спрыгнул Тимохин, за ним Бережной, за ними ещё двое из чужого отделения. Лопатин не спрыгнул: перевалил через край и сел на бруствер, держась за левую руку. Рука в крови от локтя до кисти. Осколок миномётный, не пулемётный: мина легла слева, когда они бежали.

— Лопатин, — сказал Сёмин.

— Нормально. Кость цела. Перевяжи.

Сёмин достал из кармана индивидуальный пакет. Бинт, ватная подушечка, булавка. Перевязал Лопатину руку быстро, неаккуратно, как умел. Бинт промок сразу, но кровь замедлилась.

— Держит, — сказал Лопатин. Взял автомат в правую руку. Левая висела.

Касатонов спрыгнул в траншею. Огляделся. Пулемёт с высоты девяносто три работал по-прежнему, но теперь по берегу и по обрыву, не по траншее: траншея лежала ниже линии огня. Касатонов прошёл вправо, нашёл стрелковую ячейку, где бруствер вставал чуть выше и открывался сектор на высоту. Сел. Положил винтовку на край. Посмотрел в прицел.

— Двести пятьдесят, — сказал он негромко, ни к кому не обращаясь. — Амбразура видна. Попробую.

Выстрел. Пулемёт не замолчал.

Второй выстрел. Пулемёт смолк на три секунды, потом снова.

— Попал, — сказал Касатонов. — Второй номер сменил.

Третий выстрел. Шесть секунд тишины. Касатонов нащупал такт: стрелял, едва дот начинал очередь, и тот захлёбывался на три-четыре секунды. Этих секунд хватало тем, кто полз по обрыву.

Но совсем дот не умолкал. Каждая пуля Касатонова убивала пулемётчика, и на место садился следующий: людей в доте хватало. Снайпер мог держать дот на привязи. Перебить его в одиночку не мог.

Краснов пришёл по траншее через пять минут. Спокойный. Телефон в руке, провод за ним.

— Гаубица идёт, — сказал он. — Прямая наводка. Ждём.

Ждали. Час. Полтора. Касатонов стрелял, не давая пулемёту работать без перерыва, и каждый выстрел покупал три-четыре секунды тишины. Сёмин сидел на дне траншеи, прислонившись к стенке, карабин на коленях. Смотрел на карабин. Карабин был мокрый, в глине, но затвор чистый: Сёмин протёр его рукавом. Магазин полный, десять патронов ждали. Сёмин ждал вместе с ними.

Рядом сидел Бережной. Молчал. Лицо серое. Руки на автомате, не дрожали. Но губы он сжал так, что белели.

В тринадцать десять ударило. Тяжело, не как миномёт и не как полевая пушка: густо, глубоко, так, что вздрогнули стенки траншеи. Гаубица. Стопятидесятидвухмиллиметровая. Прямая наводка. По высоте.

Второй удар.

Третий.

Пулемёт замолчал.

Тишина. Настоящая. Без очередей, без свиста, без ударов. Только далёкая канонада на правом фланге, где шла другая дивизия, другой бой, другая арифметика.

— Вперёд! — крикнул Краснов из-за поворота траншеи.

Сёмин встал. Вылез из траншеи. Побежал.

Двести метров до второй линии. На этот раз не один: рядом Тимохин, рядом Бережной, слева люди из первого взвода, справа из третьего. Рота шла цепью, пригнувшись; Сёмин бежал в цепи с карабином в руках и видел вторую траншею: бруствер, проволоку, движение за бруствером, каски. Оттуда стреляли, пули шли навстречу, воздух трещал.

Сёмин упал. Не оттого, что попали, а оттого, что так учили: упал, прицелился, выстрелил. Карабин к плечу, на мушке каска над бруствером, дистанция сто пятьдесят метров. Выстрел. Каска исчезла. Попал или нет, неизвестно. Второй выстрел, по другой каске. Третий. Четвёртый. Десять патронов; перезарядка, обойма из подсумка. Ещё десять.

Рядом Тимохин бил из автомата короткими, по три патрона. Бережной тоже. Касатонов откуда-то сзади, из первой траншеи, стрелял из винтовки, и каждый его выстрел снимал каску.

Цепь поднялась. Побежали. Сто метров. Пятьдесят. Тимохин бросил гранату. Перелетела через бруствер, взрыв, крик. Сёмин через проволоку, через бруствер, вниз, в траншею. На дне немец, живой, с автоматом. Они оказались друг против друга: двое в траншее шириной в метр, на расстоянии вытянутой руки.

Оба замерли. Секунда, в которую ни один не двинулся. Немец потянулся к автомату на ремне. Это движение и сломало ступор. Сёмин ударил. Не в подбородок, куда попало: приклад пошёл вбок, скользнул по каске, съехал, врезался в плечо и ключицу. Удар вышел неловкий, как у человека, который бьёт впервые в жизни. Но в него лёг весь вес карабина и всё, что было в Сёмине. Немца отбросило к стенке траншеи, он ударился спиной, осел. Автомат выпал. Немец сидел у стенки, живой, с перекошенным лицом, держась за плечо. А Сёмин стоял над ним, дышал ртом, и руки не держали карабин: ствол ходил вверх-вниз, и он не мог его остановить.

— Сёмин! — крикнул Лопатин откуда-то слева, из-за поворота. — Живой?

— Живой.

— Иди сюда. Траншея наша.

Сёмин перешагнул через немца. Тот сидел у стенки и не двигался. За поворотом был Лопатин, с одной рукой, с автоматом в правой; рядом Тимохин, Бережной, двое из чужого отделения.

— Касатонов?

— Здесь. — Касатонов подошёл по траншее с другой стороны. Винтовка на плече. — Семь штук, — сказал он. Не хвастаясь. Отчитываясь.

Краснов прошёл по траншее от конца до конца. Шёл медленно, считая головы. У каждого поворота останавливался, смотрел: кто сидит, кто лежит, кто перевязывает, кто не шевелится. Дошёл до конца, вернулся.

— Лопатин. Сколько в третьем.

— Четверо. Я, Сёмин, Тимохин, Касатонов. Бережной — из второго, но он с нами.

— Васькин?

— В лодке.

Краснов кивнул. Не записал: записывать будут потом. Прошёл дальше, к следующему отделению. Через десять минут вернулся к началу траншеи и сказал Лопатину:

— Семьдесят три.

И пошёл к телефону.

Сёмин сел на дно траншеи. Немецкой. На западном берегу. На том берегу. Две недели он смотрел на него из ячейки, и берег казался далёким. А он оказался — вот, под ним.

— Закрепиться, — сказал Краснов, вернувшись. — Ждём подкрепление. Двадцать девятая мотострелковая переправляется. К вечеру будут.

Через час пришло подкрепление: первый взвод двадцать девятой, тридцать человек. С ними боеприпасы, вода, перевязочный материал. Фельдшер перевязал Лопатину руку заново, чисто и плотно, с шиной из дощечки.

— Кость цела, — подтвердил фельдшер. — Мясо порвало. Заживёт. В госпиталь бы.

— Потом, — сказал Лопатин.

— Потом так потом.

Фельдшер пошёл дальше, к следующему раненому. Лопатин остался.

К вечеру то, что осталось от роты, держало вторую линию. Впереди, в двухстах метрах, была третья, немецкая, из неё постреливали, а за ней тыл, дорога. По дороге где-то шёл Нечаев со своими танками, где-то шла двадцать девятая мотострелковая, и кольцо то ли замыкалось, то ли нет, и Сёмин об этом не знал. Он знал только свою траншею, свой карабин, четыре патрона в магазине, Лопатина рядом, Касатонова за поворотом и Тимохина, который спал, прислонившись к стенке, с автоматом на коленях. Спал крепко, как спят люди, не спавшие двое суток, которым уже всё равно, стреляют вокруг или нет.

Сёмин не спал. Сидел и смотрел на восточный берег, с которого пришёл утром.

Берег темнел вдали, и на нём горели огни, и огни были свои. Между Сёминым и огнями лежала река, которую он перешёл. Река осталась за спиной, а не перед глазами.

Он был на том берегу. Живой.

Лейтенант Чумак знал про Днепр три вещи: ширину, глубину, течение. Остальное было обстоятельствами: берега, немцы, артиллерия, погода, война. Ширина, глубина и течение были фактами. С фактами Чумак работал, обстоятельства терпел.

Он был из Днепропетровска и Днепр знал с детства. Не этот, запорожский, а тот, городской, широкий, по которому летом ходили пароходы и на берегу которого он научился плавать в семь лет. В понтонную роту попал по распределению из училища, остался, потому что понравилось. Понтоны были честной работой: железо, вода, расчёт. Посчитаешь правильно — мост стоит. Ошибёшься — мост тонет, и люди на мосту тонут тоже, и виноват ты, точно ты, потому что мост это математика, а математика не врёт.

Четвёртого июля, в пять часов сорок минут утра, Чумак стоял по колено в воде у восточного берега Днепра и держал за борт десантную лодку.

Перед ним лежала река, семьсот метров от берега до берега, и в предрассветных сумерках она казалась не водой, а пустотой, тёмной и движущейся, с белыми полосами пены там, где из этой пустоты торчали камни. Пороги. Плотину ДнепроГЭС Сталин в сентябре сорок первого взрывать запретил, и сапёры отступили, не закончив минирования. Плотина простояла зиму и весну, но в мае сорок второго немецкая авиация нанесла три удара по её телу: бомбили как оборонительную меру, чтобы понизить уровень воды и затруднить переправу. Бетон дал трещины, вода нашла дорогу, к июню уровень упал на четыре метра, и пороги, двадцать лет лежавшие на дне водохранилища, поднялись. Гряды камней, через которые не пройдёт ни лодка, ни понтон. Между грядами проходы. Четыре. Мост можно поставить только через второй, самый широкий.

Рядом с Чумаком стоял старшина Ковальчук, бывший речник с Припяти, который до войны водил баржи и знал воду так, как городской человек знает асфальт: по звуку, по запаху, по тому, как ведёт себя волна у борта. Он держал вторую лодку и тихо, ровно, не повышая голоса, матерился негромким речным матом, в котором не было ни злости, ни раздражения, один ритм, как у молитвы. Чумак за год привык: пока Ковальчук матерится, всё в порядке. Замолчит — значит, что-то не так.

Лодка была ДСЛ: десантная складная, фанерная, на десять человек с грузом. Рядом ещё одиннадцать таких же, в каждой по десять бойцов передового отряда, мокрые, молчаливые, с оружием, с вещмешками. Темнота стояла полная: луны нет, облака, фонарей нет. Ориентироваться можно было только по звуку воды и по белым камням на берегу, которые сапёры пометили известью ещё вчера.

— Течение усилилось, — сказал Ковальчук, на секунду прервав мат.

— Вижу.

— С вечера прибыло. Сантиметров пять.

Пять сантиметров подъёма прибавляли течению процентов десять-пятнадцать. Снос будет сильнее, чем Чумак вычислил вчера.

— Пройди по лодкам. Скажи каждому старшему: угол больше на три градуса вправо. Если несёт — не бороться, а доворачивать. Лучше выйти на пятьдесят метров ниже, чем перевернуться.

— Понял.

Ковальчук пошёл вдоль берега, от лодки к лодке, и мат его, удаляясь, делался тише, тонул в плеске воды. Чумак остался.

В шесть ноль-ноль ударили орудия.

Здесь артподготовка звучала иначе, чем у Орши: дальше, глуше. Батареи стояли в шести километрах от берега, в балках, замаскированные, и звук приходил ослабленным. Но на том берегу, в семистах метрах, было видно: вспышки, столбы земли, дым. Немецкие позиции держали две роты пехоты и четыре пулемёта. Они принимали на себя то, что Кирпонос копил полгода.

Десять минут. Артиллерия перенесла огонь глубже.

— На воду! — крикнул Чумак.

Двенадцать лодок разом оттолкнулись от берега. Гребцы, по двое в каждой, ударили вёслами. Лодки пошли.

Чумак сидел в первой лодке, на носу, с компасом и с фонариком. Фонарик не зажигал: на крайний случай, если потеряется ориентир. Ориентиром служил белый камень на западном берегу, в темноте бледное пятно, точно напротив второго прохода между порогами. Чумак смотрел на камень и правил курс голосом:

— Правее. Ещё. Держи.

Течение тянуло влево. Первое из трёх. Лодка шла боком, как краб: каждый гребок двигал её вперёд на полтора метра и сносил влево на полметра. Чумак считал в уме: при таком сносе дуга около трёхсот пятидесяти метров, при скорости гребли два метра в секунду это семь с половиной минут. Если гребцы не устанут. Если течение не усилится. Если не вынесет на порог.

На третьей минуте пришли пороги. Чумак услышал их раньше, чем увидел: шум воды, не ровный, а рваный, с всплесками, с ударами, и в темноте, впереди и слева, белое: пена на камнях. Проход правее. Камень-ориентир прямо по курсу.

— Правее! Сильнее правым!

Гребцы навалились. Лодка развернулась носом правее. Порог прошёл слева, в десяти метрах: шум, пена. За ними тишина следующего плёса. Между грядами течение ослабло, лодка пошла прямее, и камень на том берегу стал ближе.

Шестая минута. Второе. Глубина: дно мелькнуло под лодкой, светлые камни, весло скребнуло по чему-то твёрдому, гребец чертыхнулся. Полтора метра. На выходе из прохода было мелко: сядь лодка, пришлось бы тащить вручную.

— Левее, глубже! — крикнул Чумак.

Лодка отвернула от мели. Пошла к берегу последние сто метров.

Восьмая минута. Третье. Ширина: пятьдесят метров до берега.

Берег. Чумак выбрался первым. Песок, камни, осока. Тихо. Сзади плеск: подходили остальные лодки, одна за другой, люди выбирались, на берегу становилось людно. Всё молча, без крика, без команд, только хлюпанье воды и тяжёлое дыхание.

Первый выстрел раздался через четыре минуты после высадки. Одиночный, винтовочный, справа, с позиции, которую артиллерия не достала. Пуля ушла в воду. Второй тоже мимо. Третий попал: кто-то упал и сказал короткое, сквозь зубы.

Командир передового отряда, капитан Дзюба, скомандовал:

— Первая рота — на высотку. Вторая — вправо, по берегу. Третья — в резерве, у лодок. Сапёры — ко мне.

Чумак подошёл.

— Лейтенант. Плацдарм будет через час. Мост когда?

— Понтоны на том берегу. Переброска — на лодках, по частям. Первая секция — через сорок минут после начала. Полный мост — четыре часа. Если не будут бить по реке.

— Будут. Батарея в полутора километрах, артиллерия её не сняла. Начнёт работать, как рассветёт.

— Тогда — под огнём. Пять-шесть часов.

— Начинай.

Чумак вернулся к берегу. Ковальчук уже разворачивал лодки обратно, за первой партией понтонных секций: они ждали на восточном берегу, сложенные штабелями, под маскировочной сетью. Мат стих. Ковальчук работал молча, и Чумак это отметил, посмотрел внимательнее: лодки садились ниже обычного, течение прибыло ещё.

— Ковальчук. Первый рейс — две секции. Полегче, чтобы не сидеть по борта. Второй — три. Дальше — по обстановке.

— Понял.

Ковальчук сел в лодку. Гребцы ударили вёслами. Лодка пошла обратно, в темноту, через пороги, против течения, медленнее и тяжелее. Против течения всегда тяжелее.

Чумак ждал у воды на западном берегу. За спиной стреляли: Дзюба с первой ротой брал высотку. Стрельба была негустая, короткая, с паузами. По ней Чумак понимал: сопротивление слабое, высотку возьмут быстро.

Начало светать. Небо на востоке стало серым, потом розовым, и Днепр проступил из темноты, широкий, серый. Пороги наконец стали видны: камни торчали из воды в ста метрах правее того места, где прошли лодки. Между камнями кипела вода. Вынеси туда лодку, и она перевернулась бы за секунду, и люди в шинелях и сапогах, с автоматами, ушли бы на дно: плавать в сапогах и с автоматом умеют немногие, а в пороге не умеет никто.

Но лодки прошли. Все двенадцать. Потеря одна, уже на обратном пути: пустая лодка, без людей, перевернулась на пороге. Гребцы выплыли.

В семь тридцать батарея, о которой говорил Дзюба, ожила. Первый снаряд лёг в воду в ста метрах от берега: столб воды, грохот, и по всему берегу люди вжались в землю. Второй ближе, пятьдесят метров. Третий на берегу, в двадцати метрах от Чумака. Осколки прошли над головой, один ударил в штабель понтонных секций с первого рейса, секция лопнула по шву, и Чумак увидел, как из неё потекла вода, хотя она ещё не стояла на воде.

— Повреждённую — в сторону, — сказал он сапёру. — Заменим.

Артиллерия молотила пятнадцать минут. Потом смолкла: свои контрбатарейщики нащупали и накрыли. Чумак пролежал эти пятнадцать минут в воронке и считал секции: привезено восемь, повреждена одна, годных семь. Для моста нужно сорок пять. Пять рейсов по восемь-девять секций. На каждый рейс с погрузкой и разгрузкой уходил час. Пять часов, если батарея молчит. Шесть-семь, если начнёт снова.

Чумак встал. Отряхнул глину с коленей. Пошёл к воде, где Ковальчук уже разгружал второй рейс: три секции, тяжёлые, железные. Четверо сапёров тащили каждую по песку к месту сборки, на ровную площадку, расчищенную ночью. Там двое с ключами уже соединяли первые две секции. Замок встал, Чумак проверил: затянут, без люфта.

Мост рос медленно. Секция за секцией, замок за замком. Каждая секция давала шесть метров, и каждые шесть метров стоили рейса лодки через пороги, с двумястами килограммами железа на борту.

К полудню двадцать четыре секции стояли на месте, мост дотянулся до прохода между порогами. Между грядами течение было слабее, полтора метра в секунду вместо трёх на открытой воде; понтоны стояли ровнее, тросы не гудели так, как на первых секциях в основном русле. Но один трос всё-таки лопнул, секцию повело. Чумак влез в воду по пояс, упёрся ногами в камни на дне, ухватил трос, не давая секции уйти. Течение тянуло не рывком, а ровно, с той тупой настойчивостью, с какой вода тянет всё, что в ней стоит. Бороться с ней нельзя, можно только держать, упираясь и зная, что долго не выстоишь.

Вода была холодная. Пальцы на тросе немели. Ковальчук, увидев, бросился к лодке, прихватил запасной трос, подплыл, завёл новый, затянул. Пять минут. Всё это время Чумак молчал: слова были лишние, руки держали, ноги стояли. Ковальчук затянул замок, крикнул «Готово!». Чумак разжал пальцы, вылез, сел на берег. Кисти не слушались, сводило от холода и оттого, что держал на пределе; он сидел и ждал, пока отпустит, потому что через двадцать минут лезть в воду снова, ставить следующую секцию.

Ковальчук подошёл. Присел рядом. Молчал. Не матерился. Чумак это заметил.

— Что.

— Ничего. Трос был гнилой. Второй такой же — от третьего рейса. Проверю все.

— Проверь.

Ковальчук ушёл. Через минуту издалека снова донёсся ровный негромкий мат. Норма.

Батарея ожила в два часа дня. На этот раз прицельнее: снаряды ложились по мосту. Один попал в четырнадцатую секцию, секция разломилась, два понтона ушли вниз по течению, крутясь в водоворотах. Мост разорвался: провал в двенадцать метров. Чумак смотрел на провал и считал: секция на замену, ремонт стыка, два часа. Минус две секции: два лишних рейса.

— Ковальчук. Два рейса, срочно. Замена четырнадцатой и пятнадцатой.

— Есть.

Ковальчук ушёл к лодкам. Чумак остался у моста. Батарея смолкла: снова контрбатарейщики. Сколько у неё ещё снарядов, неизвестно. Сколько раз контрбатарейщики успеют её подавить, тоже неизвестно. Мост надо достроить до темноты: ночью по нему пойдут танки, а танки ночью по недостроенному мосту не ходят.

Чумак работал. Секция за секцией, замок за замком, трос за тросом. Руки в ссадинах, колени в синяках от ударов о понтоны, спина мокрая от воды и пота. Ковальчук работал рядом. Слов между ними не было, и не нужно: каждый знал своё. Единственным звуком был тот ровный негромкий мат. Он означал: работаем.

К восемнадцати часам мост был готов. Сорок семь секций. Чумак прошёл по нему от берега до берега. Понтоны качались под ногами, вода плескала через борта, в проходе между порогами течение гудело в тросах. Мост держался не жёсткостью, а равновесием, как держится всё, что стоит в текучей воде и не уходит на дно.

На западном берегу Дзюба удерживал плацдарм: километр по фронту, восемьсот метров в глубину. Высотка взята. Батарею, бившую по мосту, контрбатарейщики подавили окончательно: последний залп в шестнадцать двадцать, потом тишина. Потери передового отряда: двадцать семь убитых, сорок один раненый. Потери понтонной роты: четверо раненых, один утонул. Сапёр Климов. Упал с секции при обстреле, унесло течением, не нашли.

В двадцать один тридцать по мосту пошёл первый танк. Т-34, двадцать шесть тонн. Мост осел на полборта. Вода перехлестнула через понтоны. Тросы натянулись. Замки скрипнули.

Чумак стоял на западном берегу и смотрел, как танк идёт по его мосту. Руки висели вдоль тела, в ссадинах, пахли железом. За танком, в сорока метрах, второй. За вторым третий. Мост оседал и поднимался, оседал и поднимался, и в этом ритме — тяжесть, подъём, тяжесть, подъём — было дыхание. Мост дышал. Ковальчук стоял рядом и молчал.

Майор Лазарев приехал на наблюдательный пункт в три часа ночи, за три часа до начала. НП был старый, оборудованный ещё в апреле: блиндаж в три наката на обратном скате высоты, стереотруба, два телефона, планшет с огневыми под целлулоидом. С высоты в светлеющих сумерках был виден Днепр, узкий здесь, у Шклова, метров восемьдесят, не больше, и за Днепром немецкий берег. Выступ. Его держали полгода. Сегодня его предстояло убрать.

Лазарев командовал артиллерийской группой участка. Под ним было то, что свозили сюда с зимы, по ночам, не зажигая фар: корпусные пушки, гаубичные дивизионы, две батареи Б-4, тех самых, двухсотмиллиметровых, на гусеничных лафетах, которые тащат тракторами и которые кладут снаряд в дот, как камень в колодец. За рощей, отдельно, под сетями, стояли машины гвардейского миномётного дивизиона. «Катюши». Под Оршей они стреляли ещё в сорок первом. Теперь их было больше, и стреляли они не для того, чтобы напугать.

Огневой план Лазарев знал наизусть, но смотрел на планшет всё равно. Это была привычка, а привычка держит руки, когда голова устаёт. У орудия расчёт: четверо или шестеро человек, подносящий, заряжающий, наводчик. На планшете расчёт был другой: сколько снарядов на гектар, на сколько минут, с каким переносом, чтобы к тому часу, когда стрелки полезут в воду, на той стороне не осталось целой батареи, живого пулемёта, неподавленного дота. Это Лазарев считал сам и сам перепроверял по три раза.

Ночь он провёл над планшетом. Засечки шли весь июнь. Каждый дот, каждая батарея, каждый наблюдательный пункт ложились на карту числом, и к этой ночи чисел набралось столько, что план в трёх экземплярах занимал восемь страниц убористой таблицы. Каждое число под целлулоидом стоило кому-то месяца работы. Корректировщики лежали в боевом охранении и записывали вспышки по ночам. Звукометрическая батарея ловила немецкие выстрелы на ленту и выводила позицию по разнице приходов. Кое-что приносила разведка, и за эти привязки в поиске платили людьми. Лазарев свёл всё в одну таблицу и сейчас читал её в последний раз, перед тем как пустить в дело. Лазарев не доверял ни одной строке, которую не проверил дважды. В третьем часу он нашёл ошибку: на участке гаубичного дивизиона перенос стоял на минуту раньше, чем выходила пехота, и эта минута означала, что вал уйдёт вперёд и оставит немца поднять голову как раз тогда, когда стрелок встанет в рост. Одна минута на бумаге. На той стороне реки она стоила бы взвода. Лазарев вычеркнул, пересчитал, вписал заново и пустил поправку по телефону на дивизион, и заставил начальника штаба повторить её обратно слово в слово. Потом сверял восьмую страницу, пока не позвонили и не сверили время. До начала оставалось пятнадцать минут. Он прошёл стереотрубой по немецкому берегу в последний раз. Берег молчал, спал, не знал. Над водой лежала полоса тумана, и в тумане ничего не было видно, но Лазарев смотрел не на туман. Он смотрел на точки, которых глазом было не различить, а на планшете против каждой стояло число.

В шесть ноль-ноль он снял трубку и сказал в неё одно слово.

— Группа. По плану. Огонь.

Слово ушло по проводам на батареи, и через две секунды, столько шло до дальних, земля за спиной поднялась звуком. Не выстрел, не залп. Сплошное, без промежутков, как будто небо повели по железному листу. Лазарев стоял у стереотрубы и смотрел, как немецкий берег, только что бывший полосой тумана, становится полосой земли, поднятой в воздух. Воздух дрожал, в блиндаже сыпалась с наката земля, и стереотруба мелко тряслась в руках, и приходилось ждать промежутка между дрожью, чтобы что-то разглядеть. На батареях в эту минуту работали в полный рост, не пригибаясь: немцу было нечем ответить, его прижали первым же переносом, и расчёты подавали и заряжали в том темпе, какой Лазарев заложил в план ночью, ствол за стволом, без пауз, пока подносчики не начинали падать от веса ящиков. Первые двадцать минут группа работала по переднему краю: траншеи, пулемётные гнёзда, наблюдательные пункты, всё засечённое. Телефон у локтя докладывал коротко, цифрами.

— Цель сорок. Накрыта.

— Цель сорок один. Накрыта.

— Третий дивизион. Орудие два, осечка, выбыло. Стреляем тремя.

— Принял, — сказал Лазарев. — План держать тремя. Норму добрать соседним.

Он отмечал на планшете и говорил перенос ровным голосом, без нажима. Одно орудие из ста плана не меняло: Лазарев и считал не на сто орудий, которые есть, а на девяносто, которые доживут до конца подготовки.

Контрбатарейная группа работала отдельно, своим планом. Немецкие батареи отозвались на десятой минуте, как Лазарев и считал. Не сразу: сначала они пережидали, надеясь, что это налёт, а не подготовка. Когда поняли, что подготовка, открыли огонь, и тогда их засекли по вспышкам и накрыли. Одна батарея за рекой держалась дольше других: меняла позицию после каждой серии, била с трёх точек по очереди, себя нащупать не давала. Звукометристы вели её сорок минут, считали по разнице приходов, и когда дали засечку, по ней отработал гаубичный дивизион, не по площади, а узко, в точку. Телефон сказал: «Та, что кочевала, замолчала.» Лазарев пометил время и больше о ней не думал. Дуэль шла недолго. У немцев было меньше стволов и меньше снарядов, и они это знали, и берегли и то и другое, и замолкали раньше, чем их подавляли совсем. Лазарев видел это по докладам и не радовался.

Дот на высоте сто двенадцать стоял отдельной строкой. Его засекли ещё в мае: бетонный, в две амбразуры, фронтальным огнём не берущийся. По нему работала одна Б-4. Лазарев слышал её в общем гуле, у двухсотмиллиметровой свой голос, редкий и тяжёлый, как удары в дверь. Считал про себя: третий, четвёртый. На шестом телефон сказал:

— Сто двенадцать молчит. Амбразуры сели.

Лазарев отметил время и перенёс батарею на следующую строку. На той стороне в эту минуту дот переставал существовать. Стрелки, которые через час пойдут мимо него, об этом не знали и не узнают.

В шесть сорок группа дала перенос на всю глубину сразу, и в этот разрыв, в полминуты тишины, ударил гвардейский дивизион. «Катюши» сработали один раз, по площади за вторым немецким рубежом, где в балках стояли резервы. Один залп. Над рощей встал бурый дым, машины тут же снялись и ушли в тыл по готовому маршруту, и на их месте осталась примятая трава и горелый запах. Лазарев не любил их за неточность и уважал за то, что после них на площади не оставалось ничего, что могло бы собраться и контратаковать. После залпа группа вернулась к плану.

Стрелки пошли в семь.

С НП их было видно плохо: далеко, левее, на участке триста двенадцатого полка, тёмные точки в светлой воде, лодки, понтоны, фигуры по грудь в реке. Лазарев на них почти не смотрел. Его дело было не в них, а перед ними. Огонь группы шёл валом: полоса разрывов в трёхстах метрах впереди пехоты, и каждые четыре минуты перенос на сто метров глубже, и пехота шла за этой полосой, держась на дистанции, на которой свой осколок уже не достаёт, а немец ещё не поднял головы. Триста метров. Ближе своя сталь достаёт своих, дальше немец успевает выйти из щели к пулемёту; в этом коридоре человек шёл живым. Вал держали по часам. Один раз пехота отстала, не вышла к рубежу в срок, и Лазарев задержал перенос на две минуты, удержал стену огня на месте, пока стрелки подтянутся: вал, ушедший без пехоты, это перепаханная земля, по которой немец потом стреляет в спокойную спину. Расчёт был простой — железо впереди, человек по тому, что железо уже сделало.

Стрелок шёл по берегу и думал, что прошёл сам. Он не видел, что дот над ним молчит: час назад его накрыла Б-4. Видеть это было не его дело. Это было дело Лазарева, и Лазарев его делал.

В восемь сорок передовой НП доложил странное. Немецкий передний край молчал, и молчал не от огня: он был пуст. Окопы второй линии тоже. Засечённые батареи, которые ещё не подавили, замолчали все разом, сами.

— Подтвердите, — сказал Лазарев в телефон.

— Подтверждаю. Противник снимается. Не бежит, уходит организованно, с темпа. По дорогам в тыл. Бросает то, что не увезти.

Лазарев постоял у стереотрубы, глядя на берег, с которого уходил противник. Выступ они штурмом не возьмут: штурмовать уже нечего. Немец не стал держать мешок. Он начал отход в ту минуту, когда понял, что фланги вскрыты, и теперь уходил под огнём, и единственное, что Лазарев ещё мог ему сделать, было догнать его огнём на дорогах.

Это была другая стрельба, без плана, по докладам наблюдателей и разведки. Колонна на просёлке у Копыси: туда. Скопление у переправы через ручей: туда. Наблюдатель с передового НП правил голосом, по разрывам: «Перелёт двести, лево ноль-пять. Ещё. Накрыли, головная горит, колонна встала.» Лазарев переносил на хвост, чтобы встало и то, что ещё могло двигаться. Снарядов уходило много, и Лазарев их не жалел: снаряд, легший в уходящую колонну, это рота, которая не встанет на новой линии через три дня. Считать это было его работой. Он считал и тогда, когда считать было уже не по плану, а по живой карте, которая менялась каждые десять минут, и за этой картой надо было успевать карандашом и голосом, не сбиваясь: сбившийся артиллерист кладёт снаряды или в пустое поле, или в своих.

В десять через боевые порядки группы прошла на запад подвижная группа. Танки, мотопехота на грузовиках, артиллерия на мехтяге. Нечаев. Двадцать девятая. Шла к Шклову, перехватывать дорогу, по которой уходил немец, замыкать то, что ещё можно замкнуть. Лазарев проводил её взглядом и вернулся к планшету. Он дал на дивизионы рубежи заградительного огня перед фронтом подвижной группы, чтобы немец, который попробует развернуться и встретить Нечаева, встретил сначала железо. Группа на двадцать минут смолкла, пропуская колонну через свои позиции. Танки шли впритык, в пыли, гусеницы рвали ту же землю, по которой утром клали снаряды, и расчёты молча провожали их глазами.

К полудню группа перенесла огонь так далеко на запад, что часть батарей уже не доставала, и их начали сниматься и перекатывать вперёд, через наведённые мосты, по плану, который Лазарев тоже считал ночами. Перекат шёл медленно, тяжело. Б-4 тащили тракторами по колеям, разбитым за утро, и одну машину развернуло на спуске и едва не положило в кювет, и тягач рвал её обратно полчаса, и расчёты толкали станины плечами, кидали под колёса жерди и шинели, и всё равно выходило по полкилометра в час, и кто-то наверху уже торопил по телефону, и Лазарев не торопился. Группа без двух стволов на новом рубеже завтра считалась бы по другому, худшему счёту.

К вечеру стрельбы почти не было. Передний край ушёл за горизонт. Группа стояла на старых позициях, ждала команды на перекат, и расчёты сидели у орудий на ящиках, и кто-то спал прямо на станине: после двенадцати часов у орудия человек спит где стоит. Стволы остыли. Лазарев прошёл по батарее. Краска на стволах кое-где сошла, выгорела от своего огня. У одной Б-4 расчёт молча менял что-то в затворе, руки знали сами, и никто не поднял головы, когда майор прошёл мимо: после такого дня в человеке не остаётся ничего, кроме желания, чтобы его оставили сидеть. Никто не считал, сколько сегодня сделано. Считать было дело Лазарева, и он уже подвёл итог: норму снарядов группа выбрала, и сверх; выступ, который держали полгода, перестал быть выступом за один день; своих в группе один раненый, осколком, на перекате, не от немца, от спешки.

Лазарев остановился у крайнего орудия. Наводчик, мальчишка лет двадцати, спал сидя, привалившись щекой к щиту, и пальцы во сне всё ещё лежали на маховике, как лежали двенадцать часов подряд. В стороне стреляные гильзы свалили в длинный вал, выше человека, и в сумерках латунь тускло отсвечивала, будто сюда ссыпали весь день целиком.

Лазарев сел на ящик рядом с уснувшим наводчиком, не разбудив его, и достал планшет. План на завтра был расчерчен наполовину: новая линия, новые точки, те же цифры. Он снял целлулоид, взял карандаш и стал считать. От того, верно ли он сегодня посчитает, завтра зависело, сколько человек пройдёт по сделанному железом — и сколько не пройдёт.

Это и был расчёт.

Нойман услышал артподготовку в шесть ноль две, на две минуты позже, чем она началась: звук от Днепра до его КП шёл через четыре километра леса и болота, и лес гасил низкие частоты, оставляя только треск, похожий на далёкую грозу. Но это была не гроза. Грозы не начинаются ровно в шесть и не бьют сорок минут подряд.

Он сидел в штабном блиндаже сто шестьдесят седьмой пехотной дивизии, которую принял в марте, и первое, что сделал, услышав грохот, достал из кармана кителя жестяную кружку. Помятую, с царапиной на ручке, с несмываемым пятном ржавчины на дне. Кружка была с того плацдарма на Днепре, из блиндажа, где Нойман провёл сто сорок девять дней прошлой осенью и зимой. Он носил её с декабря. Не талисман, привычка: казённые кружки тонкие, обжигали пальцы, а эта толстая, жестяная, и чай в ней остывал медленнее. Налил воды из фляги. Пил стоя, глядя на карту, и артподготовка за стенами шла своим чередом, и земля под сапогами вздрагивала от далёких ударов.

Сто шестьдесят седьмая стояла в центре выступа, между сто девяносто седьмой на правом фланге и двести четырнадцатой на левом. Центр смотрел фронтом на восток, на русские позиции за Днепром. Удар по всей военной логике должен прийтись по флангам, чтобы срезать выступ у основания. Тогда сто шестьдесят седьмая окажется в мешке, и выход останется один: назад, через основание, пока оно не перекрыто.

Нойман это знал с апреля. Гальдер прислал директиву, где было написано прямо: «В случае прорыва противника на флангах выступа — немедленный отход к промежуточному рубежу по линии Шклов — Копысь. Задача: не допустить окружения. Приоритет: сохранение личного состава и техники.» Подпись Гальдера, лично. И слово, которого при Гитлере в директивах не бывало: «отход». Гитлер отход запрещал. Гальдер разрешал. Солдат, вышедший из мешка, завтра стоит на новой линии; солдат, оставшийся в мешке, не стоит ничего.

В шесть ноль пять Хартман вошёл в блиндаж и доложил:

— Артподготовка. Оба фланга. Сто девяносто седьмая и двести четырнадцатая под огнём. На нашем участке — тихо.

— Тихо, — повторил Нойман. — Значит, не по нам. По флангам.

— По флангам.

Они посмотрели друг на друга. Оба знали, что это значит.

— Хартман. Директиву помните?

— Помню.

— Приведите дивизию в готовность к маршу. Не сейчас — через два часа. Когда станет ясно, прорвали они или нет. Если прорвали — мы уходим. Если нет — стоим.

— Маршрут?

— Шклов. Единственная дорога. Через лес, через Копысь, на Шклов. Двадцать восемь километров. Колонна — ночью, если дотянем до темноты. Если не дотянем — днём, и тогда авиация.

— Их штурмовики в последние недели усилились, — сказал Хартман. — Потери двести четырнадцатой на марше в апреле — шестнадцать машин за один дневной переход.

— Я знаю. Поэтому — ночью. Но готовиться — сейчас.

Хартман вышел. Нойман остался один. Сел за стол, где лежала карта, та самая, что он получил в марте, приняв дивизию, и на которую с тех пор наносил каждое изменение: каждый дот, каждый минный пояс, каждый НП. Карта была исчерчена и затёрта, кое-где карандаш лежал в три слоя: позиции менялись, Нойман стирал старое и рисовал новое, и под новым проступало старое. Карта выглядела палимпсестом, на котором записана не география, а время.

Через два часа стало ясно.

В восемь тридцать связь с двести четырнадцатой прервалась. В девять восстановилась. Командир двести четырнадцатой, полковник Брандт, доложил: русские на западном берегу, плацдарм два на три километра, танки замечены на понтонном мосту. Первая линия обороны прорвана на участке четыре километра, вторая держится, но давление нарастает. Просит подкрепления.

В девять пятнадцать пришёл доклад от сто девяносто седьмой, с правого фланга. Русские на берегу, бой в первой линии, прорыв на двух участках. Дот на высоте девяносто три замолчал. Потери высокие.

Нойман стоял у рации и слушал. Каждый доклад ложился на карту, и карта менялась на глазах: синее с утра становилось спорным или пустым. Пустое было хуже красного. Красное означало противника, его хотя бы видно. Пустое означало неизвестность, а неизвестность на войне убивает вернее снаряда.

В десять ноль-ноль Нойман позвонил в штаб корпуса.

— Здесь Нойман. Оба фланга прорваны. Моя дивизия в центре. Через шесть — восемь часов русские фланги замкнутся у Шклова. Прошу разрешения на отход.

Штаб корпуса молчал. Потом голос дежурного офицера, молодой, неуверенный:

— Генерал-майор, подождите на линии. Соединяю с командующим.

Линия молчала. Две минуты, три.

Голос Гальдера. Ровный, негромкий, с той артикуляцией прусского штабного офицера, в которой каждое слово звучит так, как будто оно написано, а не произнесено.

— Нойман. Докладывайте.

— Оба фланга прорваны. Двести четырнадцатая отходит ко второй линии. Сто девяносто седьмая — бой в первой линии, прорыв на двух участках. Моя дивизия не атакована. Прошу разрешения на отход к Шклову в соответствии с директивой от апреля.

— Девятнадцатая танковая на марше, — сказал Гальдер. — Подход к Шклову — завтра к полудню.

— Завтра к полудню русские будут в Шклове раньше.

Гальдер не ответил сразу.

— Нойман. Отход разрешаю. Начало — по вашему усмотрению, не позднее четырнадцати ноль-ноль сегодня. Маршрут — Копысь, Шклов. Задача: вывести дивизию за линию Шклов — Горки. Девятнадцатая танковая прикроет отход с юга. Сто девяносто седьмой и двести четырнадцатой передаю приказ на отход одновременно с вашим. Последовательность: сто девяносто седьмая первой, двести четырнадцатая прикрывает. Вы — по готовности.

— Понял, герр генерал-оберст.

— И Нойман.

— Слушаю.

— Ничего не оставляйте. Ни техники, ни документов, ни раненых. Всё — с собой. Если нельзя везти — уничтожить. Русским — ничего.

— Понял.

— Выполняйте.

Связь оборвалась. Нойман положил трубку. Посмотрел на Хартмана: тот стоял в двух шагах, слышал всё.

— Хартман. Отход. С четырнадцати ноль-ноль. Колонна: обозы первыми, пехота — прикрытие, арьергард — второй батальон. Всё, что не может ехать, — уничтожить. Раненых — на повозки. Маршрут — через Копысь.

— Есть.

Хартман вышел. Через минуту снаружи: голоса, моторы, движение. Дивизия просыпалась. Не для боя. Для марша.

Нойман стоял в блиндаже один. Смотрел на карту. Выступ, который он держал четыре месяца, через несколько часов перестанет существовать. Три дивизии, десять тысяч человек, уйдут из этих траншей. Траншеи останутся пустыми, русские займут их, а от четырёх месяцев обороны останутся только бетонные доты, минные поля и проволока, которая за год сгниёт.

Нойман убрал карту в планшет. Кружку в карман. Вышел из блиндажа.

Колонна вышла в четырнадцать двадцать, на двадцать минут позже приказа: второй батальон задержался с погрузкой раненых. Повозок не хватало, реквизировали телегу у крестьянина из деревни Заречье. Тот отдал без слов: немецкому солдату с автоматом не возражают.

Дорога лесная, грунтовая, в одну полосу. Колонна растянулась на три километра: грузовики, повозки, пехота, санитарные машины, артиллерия на конной тяге. Нойман ехал в середине, на «кюбельвагене», рядом с Хартманом; водитель Ланге вёл осторожно, объезжая ямы и колеи.

В пятнадцать сорок пришла авиация. Два русских штурмовика, низко, над верхушками деревьев. Первый заход по голове колонны: грузовик загорелся. Второй по середине. Бомба легла в двадцати метрах от «кюбельвагена» Ноймана, осколки ударили в борт, Ланге вывернул руль в канаву, машина встала, накренившись.

— Целы? — спросил Хартман.

— Целы, — сказал Нойман.

Штурмовики ушли. Вернулись через двадцать минут с другой стороны, от хвоста. Ещё грузовик. Ещё две повозки. Зенитный пулемёт достал второй штурмовик; тот задымил и ушёл, не упав, дотянул до своих.

Колонна шла. Медленно, десять километров в час по разбитой дороге, с остановками на завалы, на воронки, на сломанные повозки, которые стаскивали в кювет. К вечеру вышли к Копыси, деревне на полпути; мост через ручей цел: русские сюда ещё не дошли.

В Копыси привал на два часа. Нойман сидел на крыльце пустого дома (хозяева ушли, или спрятались, или их не было) и пил из кружки. Хартман стоял рядом с картой, показывал: до Шклова четырнадцать километров; выйдут в двадцать два, к рассвету будут на месте.

— А девятнадцатая танковая? — спросил Нойман.

— По последним данным — на марше, задержана авиацией. Подход — завтра к полудню. Может быть, позже.

— Значит, мы в Шклове раньше.

— Раньше, чем танковая. Но русские на правом фланге — тот, с танками, — он тоже идёт к Шклову. И он ближе.

Нойман посмотрел на карту. Красная стрела, шедшая с правого фланга прорыва на юг, указывала на Шклов. Она и его колонна шли к одной точке с разных сторон.

— Когда русские будут в Шклове?

— По нашим оценкам — сегодня ночью. К двадцати трём — полуночи.

— А мы — к рассвету.

— Значит, он — первый.

Нойман допил. Поставил кружку на перила крыльца.

— Хартман. Если русские в Шклове раньше — значит, через Шклов не проходим. Обход. Южнее, через лес, просёлками. Покажите.

Хартман развернул карту. Южнее Шклова шла лесная дорога, обозначенная пунктиром: проезжая в сухую погоду, непроезжая после дождя. Дождя не было неделю.

— Здесь. Семь километров крюк. Выходим на шоссе Шклов — Горки за городом. Если русские заняли только сам Шклов и перекрёсток — мы пройдём.

— Если заняли и шоссе?

Хартман молча провёл пальцем дальше на юг. Ещё один просёлок. Ещё пять километров. Ещё одна неизвестность.

— Выходим в двадцать один тридцать, — сказал Нойман. — На полчаса раньше. Маршрут — южный обход. Авангард — разведрота. Если шоссе перекрыто — искать проход. Если прохода нет — прорыв. С тем, что есть.

— С тем, что есть — это три «штуга» и пехота, — сказал Хартман.

— Знаю. Других вариантов нет.

Хартман свернул карту. Ушёл к штабу. Нойман остался на крыльце. Вечер был тёплый, июльский, пахло травой, и с севера наплывал далёкий гул: канонада. Там двести четырнадцатая, прикрывавшая отход, ещё держала позиции и стреляла.

Колонна вышла в двадцать один тридцать. Темнело. Дорога через лес, на юг. Ланге вёл с выключенными фарами, по свету заходящего солнца, что пробивался сквозь кроны; тени деревьев лежали на дороге, как шпалы.

В двадцать три сорок разведрота доложила по рации: Шклов занят русскими. Танки на перекрёстке. Шоссе перекрыто на три километра южнее города.

Южный обход. Просёлок через лес.

Нойман приказал:

— Колонна — стоп. Разведрота — к просёлку. Доложить через тридцать минут.

Колонна встала. В лесу, ночью, три тысячи двести человек, сто двенадцать повозок, двадцать шесть грузовиков, три самоходки и четырнадцать раненых на телегах. Стояли молча. Ланге выключил мотор. В тишине был только лес: ветер, сверчки, и где-то далеко канонада, глуше, чем днём.

Через двадцать две минуты рация:

— На просёлке заслон. Пехота, предположительно до роты. Два пулемёта на дороге. Объехать нельзя — лес по обеим сторонам.

В темноте лиц было не видно. Но думать было не о чем. Заслон на единственном пути означал бой; бой ночью, в лесу, колонной, с ранеными на телегах кончается резнёй. Нойман и Хартман это знали оба.

— «Штуги» — к голове колонны, — сказал Нойман. — Первый батальон — в цепь, справа от дороги. Второй — слева. Атака через пятнадцать минут.

Хартман побежал к голове колонны. Нойман стоял у машины и слушал: в темноте впереди рычали моторы самоходок, разворачивавшихся на узкой дороге; пехота, матерясь шёпотом, лезла через кювет в лес; повозки с ранеными, которым некуда было отъехать, стояли на месте, лошади переступали, звякала упряжь.

Через девять минут рация ожила. Голос командира разведроты, быстрый, сбивчивый:

— Заслон снялся. Русские ушли. Дорога свободна.

Нойман не шевельнулся. Потом сказал:

— Подтвердите.

— Подтверждаю. Прошли точку. Пулемётных гнёзд два, брошены. Окопы свежие, но пустые. На дороге следы — ушли на север, к Шклову. Видимо, отозваны.

Девять минут. Между приказом на атаку и его отменой прошло девять минут. За них три самоходки развернулись на дороге, два батальона легли в цепь, четырнадцать раненых ждали на телегах. Не снимись заслон вовремя, через шесть минут первый «штуг» ударил бы по пустым окопам, двести человек пошли бы в атаку на роту, уже уходившую к Шклову, и потери были бы не от боя, а от суеты, от темноты, от своих.

— Колонна — вперёд, — сказал Нойман. — Без остановок. До шоссе.

Пошли. По просёлку, по колее, в темноте. Грузовики буксовали на песке, солдаты выходили и толкали, скрипели повозки, храпели лошади. Три тысячи двести человек шли через лес, ночью, тихо, как ходят люди, у которых за спиной пустота, впереди неизвестность, а в руках только дорога и приказ.

К рассвету пятого июля колонна Ноймана вышла на шоссе Шклов — Горки, в семи километрах южнее Шклова, и пошла на запад, к новой линии по рубежу Горки — Быхов. За спиной остался выступ, переставший существовать.

Из десяти тысяч человек трёх дивизий выступа до новой линии дошли семь тысяч четыреста. Тысяча двести убиты или ранены за двое суток боёв. Тысяча четыреста отрезаны и взяты в плен, в основном из двести четырнадцатой, которая прикрывала отход и не успела выйти, прежде чем русские замкнули дорогу. Брандт вышел с остатками полка, ночью, через болото, бросив технику. Четырнадцать раненых на телегах дошли все.

Девятнадцатая танковая подошла к Шклову шестого июля, в четырнадцать часов, на двадцать шесть часов позже, чем рассчитывал Гальдер: русская авиация задержала марш, два моста на маршруте взорвали партизаны, колонна дважды уходила на объезд. Выступа уже не было, Шклов был русским, и девятнадцатая развернулась на новом рубеже, потеряв на марше одиннадцать танков: шесть от авиации, три от поломок, два застряли в болоте и были брошены. Кольцо не замкнулось полностью. Гальдер снова увёл армию.

Восьмого июля, в девять часов утра, Василевский разложил на столе в кабинете Сталина три карты, по одной на каждое направление, и начал доклад.

Он докладывал стоя. Василевский при Сталине всегда стоял у карты, не сидел в кресле, и не оттого, что Сталин этого требовал: приняв Генштаб от Шапошникова три месяца назад, он сохранил его привычку. Карта на столе, докладчик на ногах, карандаш над картой; коснулся бумаги, значит, сказанное точно настолько, чтобы показать пальцем. Шапошников учил: «Не можешь показать на карте — не говори вслух.»

Сталин сидел в кресле, чуть откинувшись. Слушал.

— Первое направление. Орша, выступ, — сказал Василевский. — Результат: выступ ликвидирован. Рокоссовский вышел на линию Шклов — Копысь — Горки. Продвижение — от двадцати двух до тридцати километров на разных участках. Немцы отошли к промежуточному рубежу Горки — Быхов. Девятнадцатая танковая — на новом рубеже, потеряла на марше одиннадцать танков из семидесяти четырёх. Сто девяносто седьмая и сто шестьдесят седьмая пехотные дивизии противника — вышли, понесли потери, боеспособны. Двести четырнадцатая — потеряла до сорока процентов личного состава при отходе, боеспособность ограниченная. Общие потери противника на этом направлении — около двух тысяч шестисот убитых и тысяча четыреста пленных.

Карандаш Василевского прошёл по карте, обведя новую линию фронта.

— Наши потери: убитых — две тысячи сто девяносто, раненых — четыре тысячи семьсот. Танков потеряно безвозвратно — двадцать три. Боеприпасов израсходовано — на четыре дня, вместо расчётных трёх.

— Кольцо? — спросил Сталин.

— Кольцо замкнулось на тридцать втором часу. Нечаев вышел к Шклову в двадцать три часа четвёртого июля, перекрыл шоссе. Двадцать девятая мотострелковая соединилась с ним к пяти утра пятого. Но к этому часу главные силы противника, колонна Ноймана, уже обошли Шклов лесным просёлком южнее и вышли на горкинское шоссе. В кольце осталась двести четырнадцатая, прикрывавшая отход; её остатки прорвались через болото на юго-запад к двадцати двум часам пятого. Тысяча четыреста пленных — те из двести четырнадцатой, кто не успел или не смог уйти за прорывом.

— Значит, кольцо было, — сказал Сталин. — Но не удержалось.

— Не удержалось. Причина — недостаток сил на внутреннем кольце. От перехвата шоссе до выхода главной колонны прошло шесть часов. Шесть часов — это то, что мы смогли.

— Рокоссовский мог усилить?

— Нет. Всё было введено в бой. Это — потолок.

Сталин кивнул.

— Второе направление. Запорожье.

— Плацдарм на западном берегу, — начал Василевский. — Семь километров по фронту, четыре с половиной в глубину. Понтонный мост наведён, грузоподъёмность двадцать шесть тонн. Танки переправлены — тридцать два Т-34 на западном берегу.

— Мост один? — перебил Сталин.

— Один. Второй наводить не из чего — понтонный парк израсходован. Но первый держит. Немецкая контратака на вторые сутки отбита. Плацдарм расширяется.

— Перспектива?

Василевский помедлил. Перспектива не доклад, а оценка; Василевский, приученный Шапошниковым к точности, не любил оценивать то, что ещё не стало фактом. Но Сталин спросил.

— Перспектива — развитие на север, вдоль западного берега. Если к осени нарастим силы на плацдарме — удар в тыл тем частям, которые стоят у Кременчуга. Это — план на следующую операцию, не на эту.

— Хорошо. Потери.

— Триста двенадцать убитых, шестьсот два раненых. Потери понтонной роты — четверо раненых. Один утонувший.

Сталин посмотрел на Василевского.

— Один.

— Один, — повторил Василевский. И больше ничего не сказал. К этому «одному» добавить было нечего.

— Третье направление, — сказал Сталин. — Коротко.

— Двина. Конев. Переправа у Уллы успешна. Плацдарм четыре на три километра. Мост один, повреждён дважды, ремонтируется. Плацдарм узкий, развить наступление в глубину Конев не смог. Просит второй мост, рекомендую дать. Потери — четыреста восемьдесят убитых, девятьсот двадцать раненых.

— Дайте.

Василевский положил карандаш на стол. Отступил на шаг от карты. Доклад был закончен.

Сталин сидел и смотрел на три карты, лежавшие рядом: Орша, Запорожье, Двина. Три направления, три прорыва, три разных результата.

— Александр Михайлович. Итог — одним словом.

Василевский подумал. Коротко, две секунды.

— Прорыв. Не разгром. Линия Гальдера сломана в двух местах из трёх. Немецкая армия отошла, сохранила структуру, но потеряла позиции. Впервые с зимы — пленные в значительном количестве. Но армия Гальдера цела, и новый рубеж она займёт, и к осени на нём будут доты и мины, как на предыдущем.

— Значит, — сказал Сталин, — снова.

— Снова.

Василевский молчал. Сталин молчал. Потом Сталин снял трубку телефона.

— Молотова ко мне.

Молотов пришёл через двадцать минут. В чёрном костюме, без блокнота. Увидел Василевского, увидел карты на столе, понял: доклад был, теперь его очередь.

— Вячеслав Михайлович. Садитесь. Результаты наступления — перед вами. Василевский доложил. Теперь — ответ Беку.

Молотов сел, посмотрел на карты. Не вчитывался: ни стрелы, ни цифры ему были не нужны. Нужно было одно: состоялся ли удар. Состоялся.

— Формулировка готова с двадцать восьмого июня, — сказал Молотов. — Помню наизусть. Канал — Берн, через Новикова. Текст: правительство Советского Союза подтверждает позицию, изложенную в ответах от января и апреля. Прекращение военных действий возможно на условиях безоговорочного прекращения сопротивления германскими вооружёнными силами. Иные форматы не рассматриваются.

— Дополнение, — сказал Сталин. — Одна фраза.

Молотов слушал.

— Правительство Советского Союза обращает внимание на то, что события последних дней на фронте подтверждают бесперспективность продолжения военных действий со стороны Германии и настоятельно рекомендуют германскому руководству принять единственный формат, ведущий к прекращению кровопролития.

Молотов повторил фразу про себя: губы шевельнулись, глаза на секунду ушли внутрь. Этого было достаточно.

— Жёстко.

— Жёстко. Потому что Бек сказал через Циммермана: это последнее предложение. Если так — пусть услышит последний ответ. После этого — канал закрыт с обеих сторон.

— Бек это получит послезавтра, — сказал Молотов. — Хотя он три дня читает сводки Гальдера и итог уже знает. Нота — для протокола и для истории.

— Для истории — тоже нужно, — сказал Сталин.

— Черчиллю?

— Черчиллю — сегодня. Копию ответа и сводку по наступлению. Пусть видит: мы не только говорим, но и делаем.

— Рузвельту?

— Рузвельту — через Литвинова. Информационно, без нажима.

Молотов встал. Василевский тоже. Они вышли вместе, и в дверях Молотов посторонился, пропуская Василевского.

I

Двенадцатого июля Сёмин сидел в траншее на западном берегу Днепра, в трёх километрах от того места, где неделю назад стояла первая немецкая линия, и писал письмо.

Писать было не на чем: бумаги не было. Тимохин нашёл в захваченном блиндаже немецкий блокнот, тонкий, в серой обложке, с разлинованными страницами, на которых кто-то начал писать по-немецки и бросил на третьей строчке. Тимохин вырвал исписанные страницы, отдал блокнот Сёмину.

— Пиши. У тебя же никому?

— Никому.

— Ну вот. Напиши кому-нибудь.

Сёмин сидел с блокнотом на колене и с карандашом, который одолжил у Касатонова, и думал, кому писать. Матери нет, умерла в тридцать девятом. Отца не знал. Жены не было. Оставался Прохоров: второй батальон, тот же полк, полтора километра по траншее. Но полтора километра на фронте стоят полутора тысяч в мирной жизни: увидеться можно только случайно, а случая пока не было.

Сёмин написал:

«Лёша. Жив. Берег взяли четвёртого. Наших в роте осталось семьдесят один. Я цел. Карабин работает. Напиши, как у вас. Сёмин. Полевая почта 32714.»

Перечитал. Коротко. Но длиннее и не нужно: Прохоров поймёт всё, что не написано.

Сложил лист вчетверо. Убрал в карман гимнастёрки, к двум запасным обоймам и сухарю. Отдаст ротному писарю, когда тот придёт с почтой.

Лопатин сидел рядом, привалившись спиной к стенке траншеи. Левая рука на перевязи, повязка свежая, фельдшер менял утром. Кость цела, мясо заживает. В госпиталь не пошёл.

— Написал? — спросил Лопатин.

— Написал.

— Кому?

— Прохорову. Второй батальон.

Лопатин кивнул. Не спросил больше.

Касатонов чистил винтовку. Тимохин спал. Бережной сидел на другом конце траншеи и читал письмо, новое, пришедшее вчера с почтой.

Цапли не было. Сёмин посмотрел на реку: отмель, на которой она стояла в первый день, была видна далеко, и на отмели не было ничего.

Ответа от Прохорова Сёмин не получил.

II

В Ленинграде было лето.

Оля Соколова сидела за столом на кухне в квартире на Кировском проспекте и ела суп. Суп был гороховый, густой, с картошкой и кусочками тушёнки, и хлеба на столе лежало три куска, по одному на каждого, каждый не меньше ста граммов. Норма была шестьсот. Оля ела и не думала о норме: когда нормы хватает, о ней не думают.

Напротив сидела мама. Мама вернулась из эвакуации в мае, из Челябинска, куда её увезли в августе прошлого года вместе с заводом. Завод остался в Челябинске, мама вернулась одна и теперь работала токарем на «Электросиле»: не по специальности, но руки те же. Мама похудела, и не от голода, а от работы и оттого, что дочь была далеко; от этого «далеко» постарела. Оля это видела и не говорила.

Кот Дымок, серый, полосатый, подобранный Олей в декабре котёнком, лежал на подоконнике и смотрел в окно. Он вырос. Из котёнка, умещавшегося на ладони, превратился в кота, тяжёлого, ленивого, с жёлтыми глазами, который спал по шестнадцать часов в сутки и от этого поправился так, что Оля носила его на руках с трудом. Кот жил в квартире с декабря, и квартира с его появлением стала другой: в ней появился звук, мурлыканье, и присутствие живого существа, которое не знало о войне и жило, как живут коты: спал, ел, смотрел в окно.

За стеклом был Кировский проспект, солнце, трамвай. Трамвай ходил с апреля: первый маршрут восстановили, и его звук на рельсах, скрежет и звон, был тем, по которому город узнавал себя.

После обеда Оля вышла за хлебом. Шла по Кировскому к булочной и по дороге свернула на Пушкарскую: там жила Лена. Лена Войтович, одноклассница, с которой они до войны сидели за одной партой и вместе ходили в Русский музей; Лена рисовала лучше всех в классе, и учительница говорила, что Лена будет художницей.

Дом стоял. Окна первого этажа заколочены. Второго тоже. На третьем, где жили Войтовичи, стёкла целы, но за ними темно, занавесок нет, на подоконнике ничего. Оля стояла на тротуаре и смотрела на эти окна. Окна были пустые, и пустота за ними была не та, что бывает, когда человек ушёл и скоро вернётся, а та, что бывает, когда не вернётся никто.

Оля не знала, что случилось с Леной. Не знала с ноября, когда видела её последний раз: на Невском, тонкую, в пальто, ставшем ей велико, с санками, на которых лежал бидон с водой. Лена помахала рукой и пошла дальше, и больше Оля её не видела. Может быть, эвакуировалась. Может быть, уехала к родственникам. Может быть.

Оля постояла ещё минуту и пошла к булочной.

Хлеб купила. Шла домой. Трамвай проехал мимо, звякнув; в нём сидели люди с обычными летними лицами, и никто не смотрел на дом Войтовичей. Домов с пустыми окнами в Ленинграде было много, и на каждый не хватит ни глаз, ни сердца.

Вечером Оля сидела на кровати, укрывшись одеялом, и читала «Войну и мир». Третий том. Бородино. Мама сидела у буржуйки: летом не топили, но мама сидела на привычном месте, просто без огня, и читала свою книгу. Дымок лежал у маминых ног и мурлыкал.

В одиннадцать Оля выключила свет и легла. Мама легла раньше, в десять, на кровати у стены, и Оля слышала, как она поворачивается, устраиваясь, и как затихает.

Оля засыпала. Почти уснула. И тогда услышала.

Мама плакала. Тихо, в подушку, чтобы не слышно. Но в комнате, где между кроватями два метра, стены тонкие, а ночь тихая, слышно всё. Мама плакала не навзрыд, короткими задавленными всхлипами, с паузами, в которых она, видимо, зажимала рот рукой. Паузы были длиннее всхлипов, и в них было усилие, которое стоило дороже слёз.

Оля лежала и не двигалась. Не оттого, что спала: мама знала, что не спит, и Оля знала, что мама знает. Оттого, что встать, подойти, обнять означало бы сказать вслух то, что обе знали и о чём не говорили: что девять месяцев разлуки не прошли, что мама вернулась, а что-то — не вернулось, и по этому «чему-то» мама плачет ночью в подушку и будет плакать ещё долго, может быть, всегда.

Оля лежала и слушала. Дымок, спавший у маминых ног, поднял голову, посмотрел в темноту жёлтыми глазами и снова лёг.

Через десять минут мама затихла. Уснула или перестала. Оля закрыла глаза.

Утром мама встала, вскипятила чайник, нарезала хлеб, и лицо у неё было обычное, дневное, без следов: у тех, кто плачет ночью, днём лица ровные. Оля ела хлеб с чаем и не спросила, и мама не сказала. Между ними это осталось тем, чем было: ночью, тишиной и тем, что Дымок видел жёлтыми глазами и о чём никому не расскажет.

III

Десятого июля Бек стоял у карты в кабинете рейхсканцелярии и читал ответ из Берна.

Прочитал дважды. Сложил лист. Положил на стол.

Тресков стоял у двери.

— Нет, — сказал Бек. — Как мы и ожидали.

Он взял лист со стола, хотел убрать в ящик, и рука остановилась. На секунду, на две. Пальцы сжали бумагу сильнее, чем нужно, бумага хрустнула. Тресков это услышал, Бек это понял, разжал пальцы, положил лист аккуратно, задвинул ящик.

— Готовьте зимнюю линию, — сказал он ровным голосом. — По рубежу Горки — Быхов — Рогачёв. Сапёры — немедленно. Бетон, мины, проволока. У нас до осени — три месяца.

— Есть, — сказал Тресков.

— И Хеннинг. Дипломатия закончилась. Дальше — только фронт.

Тресков кивнул. Вышел.

Бек остался один. Сел за стол. Открыл папку: доклад Шахта об экономическом положении. Производство стали упало на восемь процентов к маю, уголь на три, продовольствие стабильно, но запасы тают.

Начал читать.

IV

Ночью Сталин сидел в кабинете на втором этаже Кремля и смотрел на карту.

Карта была новая, перечерченная утром оперативным отделом по итогам наступления. Линия фронта сдвинулась на запад: на тридцать километров у Орши, на семь у Запорожья, на четыре у Двины. Новая линия была прямее, короче, экономнее: на ней нужно меньше дивизий для обороны, а высвободившиеся можно копить для следующего удара.

Но Сталин смотрел не на линию фронта. Он смотрел западнее: на пространство между новой линией и старой границей, и дальше, за границу, в Польшу, в Германию, в Берлин. Пространство было большим, и чтобы пройти его, нужны были время, удары, жизни, промышленность, союзники, удача.

В учебнике была Эльба. Но учебник кончился. В этой истории американцев нет, Ялты не будет, раздела Германии не будет, и мир, который вырастет из этой войны, не будет похож ни на тот, из учебника, ни на тот, что предлагал Бек.

Каким он будет, Сталин пока не знал.

Он встал. Выключил лампу. Вышел из кабинета. Поскрёбышев поднял голову от стола.

— Домой, Александр Николаевич.

— Машина у подъезда, товарищ Сталин.

Коридор. Лестница. Двор. Машина. Митрохин за рулём.

— Кунцево.

Москва за стеклом тёмная, тёплая, июльская. Фонари на набережной. Река за парапетом, невидимая, но слышная: ночью вода звучит иначе, чем днём, мягче, ближе, будто город засыпает, а река нет.

Митрохин вёл машину молча. Сталин сидел на заднем сиденье и не думал ни о чём. Впервые за долгое время — ни о чём. Ни о Беке, ни о Черчилле, ни о карте, ни о следующем ударе. Просто ехал, и Москва шла мимо, и ночь была тёплая, и впереди было Кунцево, и сон, и утро, и работа.

Артподготовка началась в четыре двенадцать, когда небо на востоке было ещё серым, а на западе чёрным, и в этой полосе между серым и чёрным, в десяти километрах за спиной, ударили пушки, и земля под ногами стала чужой.

Старший лейтенант Дроздов стоял в траншее по грудь и считал. Не секунды — залпы. Первый, второй, третий: это дивизионные стотридцатимиллиметровые, четыре батареи, шестнадцать стволов, они бьют по первой линии окопов, по тем траншеям, которые он видел вчера в бинокль с наблюдательного пункта и которые выглядели аккуратно, по-немецки, с ровными брустверами, с ходами сообщения, с козырьками над пулемётными гнёздами. Четвёртый, пятый, шестой: тяжёлые, стопятидесятидвухмиллиметровые гаубицы, они бьют дальше, по второй линии, и их звук другой, глуше, с оттяжкой, как будто кто-то бьёт кувалдой по железной бочке, и бочка не звенит, а ухает.

Рядом стоял сержант Чебыкин, первый взвод, и держал автомат так, как держат вещь, которую через несколько минут придётся использовать по назначению и которая в эту минуту ещё просто железо, а через несколько минут станет тем, чем станет. Чебыкин воевал с октября сорок первого, и у него была привычка перед атакой трогать приклад большим пальцем, как трогают талисман, хотя Чебыкин ни в какие талисманы не верил и если бы его спросили, сказал бы, что проверяет, не расшатался ли приклад. Приклад не расшатывался никогда.

— Восемь минут, — сказал Дроздов.

Артподготовка была расписана на двадцать. Двадцать минут, две тысячи четыреста снарядов по полутора километрам фронта. Дроздов не считал снаряды — он считал время, единственную величину, которая от него зависела: в четыре тридцать две рота поднимается, и дальше зависеть будет уже не от времени, а от ног, от скорости, от того, успеют ли добежать до немецкой траншеи, пока немцы не вылезут из укрытий и не встанут к пулемётам.

Восемьсот метров. Столько было от их траншеи до немецкой. Восемьсот метров ровной, выжженной июльским солнцем степи, без единого укрытия, с сухой травой по колено, которая не спрячет даже ползущего. Четыре минуты бегом по ровному, но ровного не будет — артиллерия перепашет поле воронками, и воронки дадут укрытие, но замедлят, и каждая секунда замедления — это очередь MG, которая ляжет туда, где ты был бы, если бы не споткнулся. Дроздов знал эту арифметику. Он прошёл её под Кременчугом в феврале, когда рота форсировала Днепр по льду и из ста двадцати человек до западного берега добежали семьдесят три.

Теперь рота была полная: сто сорок два человека, три взвода, пулемётный расчёт, два миномёта. Пополнение пришло в мае: сибиряки из учебного лагеря под Новосибирском, крепкие, молчаливые, с загорелыми шеями и с тем выражением лица, которое бывает у людей, никогда не видевших войны и знающих о ней ровно столько, сколько рассказал сержант в учебке. Дроздов за два месяца превратил их в солдат: стрельбы, окапывание, ночные марши, ползание по-пластунски по степи до тех пор, пока локти не стирались до мяса. Половина из них до сих пор ни разу не стреляла по живому человеку. Через двадцать минут будут стрелять.

— Двенадцать минут, — сказал Дроздов.

За его спиной, на дне траншеи, Пашков из второго взвода привязывал сапёрную лопатку к поясу и говорил соседу, молодому, из майского пополнения:

— Лопатка, запомни, важнее автомата. Автоматом ты стреляешь, а лопаткой копаешь. Стрелять — минуту. Копать — всю оставшуюся жизнь.

Сосед не засмеялся. Пашков и не ждал.

Земля тряслась. Впереди, за восемьюстами метрами степи, немецкая первая линия исчезла в дыму и фонтанах земли, но Дроздов не обманывался: выжили. Немцы строили блиндажи в три наката, с перекрытиями из рельсов, засыпанных землёй на полтора метра, и стопятидесятидвухмиллиметровый снаряд такой блиндаж не берёт, если попадание не прямое. А прямое попадание — это статистика: на километр фронта восемь блиндажей, на каждый нужно четыре-пять прямых попаданий, итого сорок снарядов калибром сто пятьдесят два, и если дивизион выпускает триста снарядов за двадцать минут, то вероятность накрыть все восемь ниже половины. Значит, четыре блиндажа переживут обстрел. В каждом — отделение, пулемёт, боекомплект. Четыре пулемёта на километр фронта, по восемьсот метров открытой степи.

Дроздов не боялся. Он устал бояться в январе, на Днепре, когда лёд трещал под ногами, а с того берега били три пулемёта, и бежать можно было только вперёд: позади трещал лёд, а ложиться на лёд означало замёрзнуть за пять минут: январь, минус двадцать два, ветер с реки. Тогда он не боялся, и потом не боялся, и сейчас не боялся тоже, но чувствовал то, что чувствуют все, кто идёт в атаку не в первый раз: тело готовилось, как готовится к прыжку, и в этой готовности была не храбрость и не страх, а что-то среднее, чему он не знал названия.

— Шестнадцать минут.

Чебыкин перестал трогать приклад. Руки легли на цевьё и на рукоятку, и пальцы заняли свои места, и автомат перестал быть предметом и стал частью тела. По всей траншее рота готовилась: щелчки затворов, звяканье подсумков, кто-то проверял гранаты в подсумке, кто-то наливал из фляги в ладонь и мочил лицо. Жара. Даже в пять утра степь дышала теплом, накопленным за вчерашний день, и к полудню будет сорок, и если к полудню они не возьмут первую линию, то будут лежать на этой степи, под этим солнцем, и солнце будет работать против них не хуже пулемётов.

— Двадцать.

Артподготовка оборвалась. Не стихла — оборвалась, как обрывается звук, когда выдёргивают провод, и в наступившей тишине, которая не была тишиной, Дроздов набрал воздуха и крикнул то, что кричат, и голос его, охрипший от пыли и от ночи без сна, разнёсся по траншее не как команда, а как звук, после которого тело делает то, к чему готовилось.

Рота поднялась.

Сто сорок два человека перелезли через бруствер и побежали. Не в линию — отделениями, перебежками: двадцать метров бегом, упал, откатился, двадцать метров бегом. Так учил Дроздов, так было в уставе, так было правильно, но устав был написан для ровного поля, а поле было не ровное: воронки, комья земли, горящая трава, и дым от травы полз по степи низко, по колено, и в этом дыму ноги видели землю, а голова видела небо, и между ними был метр слепого пространства, в котором можно было споткнуться, упасть, сломать ногу в воронке и остаться лежать.

Первый пулемёт заработал на двухсотом метре. Дроздов услышал его по звуку: сухой, частый, рваный, MG-34, тысяча двести выстрелов в минуту, но немцы стреляли короткими очередями, по три-четыре патрона, и каждая очередь ложилась точнее предыдущей. Пулемёт бил с левого фланга, из-под бетонного козырька, и козырёк артподготовка не тронула. Дроздов упал. Земля ударила его в грудь, и он перекатился в воронку, свежую, горячую, с запахом тротила, от которого щипало глаза и першило в горле.

— Маслов! Пулемёт на десять!

Маслов, пулемётчик, третий взвод, — лежал в тридцати метрах правее, за комом вывороченной земли, и тащил «Максим» за станину, и «Максим» был тяжёлый, и тащить его по воронкам было как тащить якорь по песку. Маслов услышал — или не услышал, но увидел, куда показывает рука Дроздова, — и развернул ствол, и дал длинную, на полленты, по козырьку, и бетонная пыль взлетела, и немецкий пулемёт замолк на три секунды. Тридцать метров.

Рота рванулась. Тридцать метров, упал, тридцать, упал. Второй пулемёт открыл огонь с правого фланга. Потом третий, из центра, прямо в лоб, и этот был хуже всех, потому что бил вдоль, по направлению бега, и каждая очередь прошивала колонну насквозь, и кто-то впереди Дроздова споткнулся и упал не так, как падают, когда ложатся, а так, как падают, когда попадают, и Дроздов перепрыгнул через него и не посмотрел, потому что смотреть назад в атаке — терять секунды, а секунды — жизни.

Четыреста метров. Половина. Дым гуще, горящая трава хлестала по сапогам, и жар от неё шёл снизу, от земли, как из печи, и бежать по горящей степи было как бежать по сковороде, и ноги чувствовали жар через подошвы, и подошвы были кирзовые, и кирза горела плохо, но горела. Чебыкин бежал рядом, чуть впереди, и его спина в выгоревшей гимнастёрке мелькала в дыму то ближе, то дальше, и спина эта была ориентиром, потому что Чебыкин бежал правильно: зигзагом, низко, автомат прижат к животу, и ни одна пуля в него пока не попала, и это было не мастерство и не везение, а то и другое, намешанное в пропорции, которую никто не мог бы назвать.

На пятисотом метре рота легла. Не по команде — все одновременно, как ложится стая, когда над ней проходит ястреб. Третий пулемёт бил непрерывно, и звук его был другой: не очереди, а сплошная строчка, лента без пауз, и это значило, что у пулемётчика второй номер подаёт ленту, и ствол свежий, и заткнуть его можно только миномётом или гранатой, но миномёты позади, в траншее, и на пятистах метрах стрелять неудобно: слишком близко, мины лягут с перелётом.

— Чебыкин! Гранатой!

Чебыкин кивнул. Достал РГД из подсумка, выдернул кольцо зубами, привычка, за которую Дроздов ругал его каждый раз и от которой Чебыкин каждый раз не отказывался. Поднялся на колено. Рука пошла назад, потом вперёд, длинное, с оттяжкой, движение, и граната ушла по дуге, высоко, выше дыма, и упала тремя метрами правее козырька, и взрыв был негромкий, сухой, как хлопок в ладоши, и осколки звякнули по бетону, и пулемёт замолк, и Чебыкин упал обратно, и Дроздов увидел, что левый рукав его гимнастёрки тёмный, и тёмное растекается, но Чебыкин на рукав не смотрел, а смотрел на козырёк, и козырёк молчал.

— Вперёд!

Рота поднялась снова. Триста метров. Двести. Сто. Немецкая траншея была уже видна, не в бинокль, а глазами: развороченный бруствер, обломки досок, земля, перемешанная с чем-то, что было когда-то мешками с песком. Артподготовка сделала своё дело: первая линия была разбита, но не убита, и из-под обломков уже поднимались фигуры в серо-зелёном, и фигуры стреляли, и стреляли неточно: двадцать минут под обстрелом контузят, и контуженый стреляет как пьяный, но и пьяный попадает, если цель бежит прямо на него.

Дроздов прыгнул в траншею. Не спрыгнул — прыгнул, через бруствер, как прыгают в воду, не зная глубины, и глубина оказалась полтора метра, и он приземлился на что-то мягкое, и мягкое застонало, и Дроздов откатился в сторону и увидел немца: молодой, без каски, кровь на лице, руки пустые. Контуженый. Дроздов ударил его прикладом, не целясь, в плечо, в шею, туда, куда пришлось, — и немец обмяк, и Дроздов перешагнул через него и побежал по траншее влево, к повороту, за которым мог быть кто угодно: пустота, труп, пулемёт.

За поворотом были двое. Один лежал лицом вниз, неподвижно. Другой стоял на коленях и держал винтовку, но держал её неправильно — за ствол, как палку, — и когда Дроздов появился из-за поворота, немец посмотрел на него, и в глазах его не было ни ненависти, ни страха, а было то выражение, которое Дроздов видел у людей, ещё не понявших, что происходит, потому что двадцать минут обстрела выбили из него всё, кроме рефлекса держаться за что-нибудь, и он держался за винтовку, как держатся за перила.

Дроздов выстрелил. Одиночным, в корпус, с трёх метров. Немец опрокинулся, и винтовка выпала, и звук, с которым она упала на доски настила, был громче выстрела.

Рота заливалась в траншею. Крики, выстрелы, стук прикладов, звон металла о металл. Ближний бой в траншее не перестрелка, а давка вооружённых людей в узком пространстве, где нельзя промахнуться, но и нельзя отступить, и побеждает тот, кого больше, или тот, кто злее, и злость в июле сорок второго года, после тринадцати месяцев войны, была у обеих сторон одинаковая, но людей у Дроздова было больше, и это решило.

Через семь минут первая линия была взята. Дроздов стоял на дне траншеи, в чужом окопе, среди чужих вещей — котелки, ранцы, противогазные сумки, журнал с картинками, открытый на странице с девицей в купальнике, — и дышал. Дышал тяжело, рвано, и руки тряслись, но тряслись не от страха, а от мышц, которые семь минут работали на пределе и теперь не могли остановиться.

— Чебыкин. Потери.

Чебыкин появился из-за поворота, левая рука прижата к телу, рукав тёмный до локтя, но на ногах и с автоматом.

— Считаю. — Ушёл.

Дроздов выглянул через бруствер на ту сторону, вперёд. До второй линии восемьсот метров. Видна: ровные брустверы, проволока, минное поле перед ней, размеченное колышками с жёлтыми лентами, которые немцы ставили для своих, чтобы знали, где не ходить. Артиллерия по второй линии не работала: все снаряды ушли на первую. Вторая линия была цела, и в ней ждали.

Чебыкин вернулся.

— Двадцать три убитых. Тридцать один раненый. Из них ходячих двенадцать.

Сто сорок два минус двадцать три минус девятнадцать лежачих. Сто. Уже не рота, усиленный взвод, и с усиленным взводом брать вторую линию, по которой не била артиллерия, через восемьсот метров минного поля, самоубийство.

Дроздов достал фляжку. Отвинтил крышку. Вода была тёплая, степная, с привкусом алюминия и пота. Сделал три глотка. Закрутил. Убрал.

Рядом, за изгибом траншеи, санитар перевязывал бойца, молодого, из майского пополнения, новосибирского. Боец сидел на дне траншеи и смотрел на свою ногу, на которой ниже колена торчал осколок, белый, как кость, но это была не кость, а металл, и металл торчал из мяса, и мясо вокруг него было тёмным и мокрым. Боец не кричал. Он смотрел на осколок с тем удивлением, с каким смотрят на вещь, которая не должна быть там, где она есть, и молчал, и санитар молчал тоже, и только бинт шуршал, наматываясь на ногу слой за слоем, белый на красном.

Дроздов отвернулся. Посмотрел на часы. Пять ноль семь. Тридцать пять минут с начала атаки. Первая линия взята. Восемьсот метров, двадцать три убитых, тридцать один раненый. И впереди ещё восемьсот, и вторая линия, и минное поле, и Никополь, до которого сорок пять километров, и марганец, без которого не варят броневую сталь, и который нужен стране так же, как нужны сто сорок два человека, из которых двадцать три уже не нужны никому.

По траншее пробежал связной.

— Товарищ старший лейтенант! Комбат на связи!

Дроздов взял трубку полевого телефона. Линию тянули за ротой, по земле, через воронки, и связь была хриплой и прерывистой, и голос комбата, майора Зуева, доносился как из-под воды.

— Дроздов. Доложите.

— Первая линия взята. Потери — двадцать три убитых, тридцать один раненый. Перед второй линией минное поле. Без артиллерии не пойду.

— Артиллерия будет через сорок минут. Перегруппировка, подвоз снарядов. Закрепитесь, подтяните раненых, ждите.

— Понял.

Положил трубку. Сорок минут. Сорок минут, в которые рота будет сидеть в чужой траншее, среди чужих трупов, под степным солнцем, и ждать, пока артиллерия подвезёт снаряды и пристреляется по второй линии. Сорок минут, в которые немцы на второй линии тоже будут ждать, и их ожидание будет злее, потому что они видели, как взяли первую, и знают, что следующие — они.

Третьего августа, в шесть утра, когда Москва ещё спала и воздух над Яузой стоял неподвижный, тёплый, пахнущий речной тиной и нагретым за вчерашний день асфальтом, Сталин сел в машину и сказал Митрохину:

— Софрино.

Митрохин не переспросил. За год войны он привык к тому, что маршрут может быть любым, и что вопросы шофёра лишнее, и что единственное, что от него требуется, это ехать туда, куда сказано, и ехать так, чтобы машина не тряслась на выбоинах, потому что на заднем сиденье человек читает, и читает он обычно что-то, от чего зависит больше, чем от дороги.

Дорога на Софрино шла через Мытищи, через посёлки, мимо заводских корпусов, которых до войны не было и которые выросли за последний год из ничего: кирпичные стены, шиферные крыши, трубы без дыма — утренняя смена ещё не началась. За Мытищами потянулся лес, и в лесу стало прохладнее, и Сталин опустил стекло на два пальца, и воздух вошёл в машину, сырой, хвойный, совсем не похожий на московский, и в этом воздухе было что-то от того мира, который существовал до войны и будет существовать после, если после наступит.

На заднем сиденье лежала папка, которую Поскрёбышев положил вчера вечером: сводка по производству за июль. Сталин прочитал её дважды ещё в Кунцеве, перед сном, и цифры запомнил, потому что цифры он запоминал легко, и это было свойство не его, а тела, в котором он жил шестой год, тела, которое помнило числа так, как другие тела помнят запахи. Общий выпуск РПГ с начала производства: четыре тысячи семьсот две трубы, из которых в действующей армии три тысячи сто девять. Гранат четырнадцать тысяч шестьсот, из которых израсходовано в бою две тысячи восемьсот. По четыре с небольшим гранаты на каждую трубу. Расход в бою три-четыре на танк, промахи, добивания. Три тысячи труб на фронте, четыре миллиона человек в армии. Одна труба на тысячу триста. Мало. Но год назад было восемьдесят. На всю страну.

Полигон в Софрино был знаком Сталину по двум прежним визитам: первый — в мае сорок первого, когда Нечаев стрелял из опытного образца РПГ по фанерным щитам и попал три раза из пяти, и Сталин тогда подумал, что три из пяти — это недостаточно, но достаточно, чтобы начать; второй — в июле того же года, когда Королёв испытывал зенитные ракеты по аэростату и девятнадцать из двадцати четырёх попали, и Королёв стоял с секундомером, и лицо у него было такое, какое бывает у человека, который знает, что сделал невозможное, и не хочет, чтобы это было видно, но оно видно.

Теперь полигон выглядел иначе. За забором, за КПП, за полосой вырубленного леса, где год назад была поляна с тремя мишенями, теперь стояли капониры, обвалованные землёй, и стрельбище с разметкой, и навес из брезента над столами с разложенными образцами, и рядом с навесом площадка, на которой стояли в ряд, на расстоянии пятидесяти метров друг от друга, корпуса трофейных танков: два Pz.III с размётанными гусеницами, один Pz.IV с развороченной башней и одна чешская тридцать восьмая, маленькая, приземистая, с бортовой бронёй в тридцать миллиметров. За танками песчаный вал, за валом лес. Тихо. Птицы. Запах сосновой смолы и машинного масла.

У навеса ждали двое: Устинов и подполковник. Устинов Дмитрий Фёдорович, нарком вооружений, назначенный в июне сорок первого, за тринадцать дней до войны, и за тринадцать месяцев с тех пор не спавший, кажется, ни одной ночи полностью, потому что на нём были все заводы, все планы, все срывы планов, и каждый срыв проходил через его кабинет. Тридцать три года, худой, с ввалившимися щеками, с привычкой говорить короткими фразами: на заводе длинная фраза потерянная минута, и Устинов это усвоил. Сталин видел его на совещаниях, слышал его доклады, знал его цифры, но на полигоне с ним не был ни разу, и на полигоне человек другой, чем в кабинете, потому что в кабинете он докладывает, а на полигоне показывает, и разница та же, что между чертежом и деталью.

Подполковник плотный, загорелый, с орденом Красной Звезды. Стоял расставив ноги, руки за спину. Строевой, не штабной, и полигонная служба для него передышка между фронтами.

— Товарищ Сталин, — сказал Устинов. — Подполковник Рябцев, начальник учебного центра. Курсы противотанковых расчётов. Выпуск каждые три недели, тридцать расчётов.

Сталин пожал руку подполковнику. Рябцев пожал крепко, по-строевому, глядя прямо, и рука у него была сухая и жёсткая.

— Покажите.

Рябцев повёл их к стрельбищу. На огневом рубеже лежали четверо, два расчёта по два человека: стрелок и заряжающий. Все четверо были сержанты, молодые, в выгоревших гимнастёрках, и движения у них были автоматические, отработанные, без суеты, не первый десяток выстрелов и не второй. Трубы лежали рядом, на брезенте: знакомые, те самые, что Сталин видел в мае сорок первого, но теперь серийные, с заводской маркировкой на корпусе, с прицелом, с ремнём. Не опытные образцы, а оружие.

— Первый расчёт, к бою, — скомандовал Рябцев.

Стрелок поднял трубу на плечо. Заряжающий вложил гранату с казённой части, хлопнул стрелка по каске — готов. Стрелок прицелился. До тройки сто пятьдесят метров. Выстрел: хлопок, шипение, дымный след, удар. Борт тройки, тонкий, тридцать миллиметров, прошит насквозь. Сталин подошёл, посмотрел. На входе отверстие с два пальца, оплавленное. Внутри корпуса рой застывших металлических капель на стенках, оплавленные борозды по днищу. Экипаж бы не выжил.

— Второй расчёт.

Выстрел по четвёрке. Башня, лобовая проекция, пятьдесят миллиметров. Попадание. Пробитие. Второй выстрел опять по четвёрке, корпус, шестьдесят миллиметров. Пробитие, но неполное: струя вошла, но не прошла насквозь, застряла в броне. Рябцев пояснил: угол встречи, граната легла косо, шестьдесят миллиметров под углом, это все семьдесят пять. Предел. Третий выстрел — мимо. Стрелок выругался сквозь зубы, потом увидел, кто стоит за его спиной, и замолчал.

Сталин смотрел на стрелка, и стрелок не видел, что Сталин смотрит на него не как вождь на бойца, а как сержант на сержанта. Волков знал эту трубу. Не эту, другую, из его времени, легче, точнее, с оптическим прицелом, с тандемной боевой частью, пробивающей метр стали, но принцип тот же: ложишься, прикладываешь, ведёшь, жмёшь. Тело помнило. Руки помнили. И когда Рябцев сказал «может, ещё один расчёт покажем?», Сталин сказал:

— Дайте.

Рябцев не понял. Устинов понял и замер на полушаге. Сталин снял китель, отдал охраннику, лёг на брезент рядом со стрелковой позицией. Взял трубу. Тяжелее, чем та, которую он помнил, килограммов семь, а та была четыре, но баланс тот же, центр тяжести чуть впереди плеча, приклад в правую ямку, левая рука на цевье. Заряжающий, молодой сержант, стоял над ним, держа гранату обеими руками, и не двигался, потому что не знал, что делать: вложить гранату и хлопнуть Верховного Главнокомандующего по каске или ждать разрешения.

— Заряжай, — сказал Сталин.

Сержант вложил гранату. Не хлопнул. Сказал тихо:

— Готов.

Чешская тридцать восьмая, сто двадцать метров, борт. Сталин выровнял мушку на середине корпуса, задержал дыхание — привычка пехотинца, бесполезная для гранатомёта, но тело делало то, чему научилось, — и нажал спуск. Хлопок, толчок в плечо, дымный след. Попадание. Борт пробит. Тридцать миллиметров для кумулятивной струи как бумага.

Сталин встал, отряхнул гимнастёрку. Рябцев смотрел на него и не знал, куда девать лицо. Устинов смотрел иначе — он не удивлялся, он запоминал, потому что история про то, как Сталин лично стрелял из РПГ, через неделю обойдёт все заводы наркомата, и каждый рабочий, штампующий трубу или точащий конус, будет знать, что вождь стрелял из того, что он сделал, и попал.

— Пойдёмте, — сказал Сталин.

Они пошли к навесу, где стояли складные стулья и стол с графином. Охрана осталась у стрельбища. Рябцев ушёл к своим расчётам. Устинов сел напротив, достал блокнот. Сталин налил воды, выпил, поставил стакан.

— Сколько в месяц?

Устинов открыл блокнот, хотя цифры знал наизусть, блокнот был для точности, не для памяти.

— Ковров — двести сорок труб в июле. Тула — триста десять. Ижевск выходит на линию в октябре, план — четыреста. Итого к ноябрю — девятьсот пятьдесят в месяц. К январю, если Ижевск выйдет на проектную, — тысяча.

— Гранаты?

— Три тысячи двести в июле. К осени — пять тысяч. Узкое место — медный конус. Медь нужна на гильзы, на электротехнику, на двигатели. Конкуренция за прокат. Я поставил приоритет, но приоритет не увеличивает количество меди в стране.

Сталин слушал и считал. Тысяча труб в месяц к январю. За год двенадцать тысяч. Плюс те, что уже есть. Минус потери в бою процентов пятнадцать-двадцать в месяц от числа в строю, по опыту первого года. К лету сорок третьего в войсках будет восемь-десять тысяч труб. На каждый стрелковый батальон по три-четыре расчёта. Уже не диковинка. Уже система. Каждый немецкий танк, который выйдет на пехоту, будет знать, что пехота может ответить.

— Дмитрий Фёдорович, — сказал Сталин. — Немцы захватили образец РПГ год назад. Труба и граната. Целые.

Устинов кивнул. Он знал.

— Сколько им нужно времени, чтобы сделать свой?

Устинов подумал. Не долго, секунд пять, ровно столько, сколько нужно человеку, который знает ответ, но хочет убедиться, что ответ верный.

— Обратная разработка — три-четыре месяца. Испытания — два-три. Серия — ещё три-четыре. Итого — к весне сорок третьего у них будет опытная партия. К лету — серия.

— Согласен, — сказал Сталин. — К лету. Может, раньше.

Он знал точнее, чем Устинов. Он знал, что в той истории, которая была записана в учебнике, немцы сделали «Фаустпатрон», одноразовый, проще, дешевле, массовее. Не скопировали чужое, а придумали своё, и придумали лучше для массовой войны: не многоразовая труба, а одноразовая, которую можно штамповать сотнями тысяч и раздать каждому пехотинцу. Волков не помнил дату с точностью до месяца, но помнил, что «Фаустпатрон» появился в сорок третьем, и помнил, что в конце войны он стал проблемой: горели танки, горели «тридцатьчетвёрки», которые считались неуязвимыми, горели от мальчишек из фольксштурма, стрелявших из-за угла.

— Кумулятивный принцип, — сказал Сталин. — Его нельзя привязывать только к трубе.

Устинов поднял глаза от блокнота.

— Что вы имеете в виду?

— Кумулятивный снаряд для сорокапятки. Для полкового миномёта. Ручная граната с кумулятивной воронкой. Авиабомба. Что угодно, что стреляет или летит, может нести медный конус и направленный взрыв. Если мы будем ждать, пока заводы наштампуют достаточно труб, а немцы за это время поставят кумулятив на всё, что у них есть, — мы проиграем гонку с собственным изобретением. Нужна программа. Не одно изделие, а линейка. Труба — для пехоты. Снаряд — для артиллерии. Бомба — для авиации. Общий принцип, разные носители.

Устинов записывал быстро, мелким почерком, сокращая слова до двух-трёх букв, привычка наркомовских совещаний, где говорят быстрее, чем пишут.

— Когда будут результаты? — спросил Сталин.

— Кумулятивный снаряд для сорокапятки — быстрее всего. Ствол есть, баллистика известна, нужно только переделать головную часть. Два месяца на опытную партию, если дадите приоритет на медь.

— Дам. Что ещё?

— Для миномёта — сложнее. Мина летит по навесной, кумулятив требует прямого попадания в крышу башни. Точность миномёта не та. Но если рассматривать кумулятивно-осколочный, с увеличенным заброневым действием по полевым укреплениям, — тогда да, три-четыре месяца.

— Делайте оба. Доклад через месяц.

Из Софрино поехали в Химки. Сорок минут по Дмитровскому шоссе, через Долгопрудный, мимо канала, в котором стояла вода, зеленоватая, неподвижная, с отражением облаков. Митрохин вёл ровно. Устинов остался в Софрино, у него были дела с Рябцевым, программа следующего выпуска. Сталин ехал один, если не считать охраны во второй машине.

Завод в Химках делал авиационные моторы, и Сталин бывал здесь дважды до войны, и помнил цеха, длинные, светлые, с верхними фонарями, в которых стояли станки рядами, и люди в халатах ходили между ними с тем сосредоточенным видом, который бывает у людей, чья работа измеряется микронами. Сейчас завод работал в три смены, и даже утром, в девять часов, во дворе стояли грузовики, и из литейного цеха тянуло жаром, и запах был тот же, что и на любом заводе страны: горячий металл, масло, пот.

Цех номер четыре стоял в дальнем углу заводской территории, за отдельным забором, с отдельной проходной, с часовым, которому Сталин показал удостоверение, хотя часовой узнал его в лицо и вытянулся так, что, казалось, стал на десять сантиметров выше. За забором двор, чистый, подметённый, с двумя одноэтажными корпусами, соединёнными крытым переходом. Над дверью первого корпуса ни таблички, ни номера. На двери замок, который открыл человек, вышедший навстречу: немолодой, лет пятидесяти, в синем халате, с руками, испачканными графитовой смазкой, и с лицом мастера, который привык к тому, что его работу оценивают не начальники, а изделие: полетело или не полетело.

— Товарищ Сталин, старший инженер Чистяков, — представился он, не вытянувшись, не побледнев, ровным голосом. — Сергей Павлович на стенде, испытывает четвёртый двигатель. Просил передать, что вернётся к полудню. Если хотите — покажу.

— Показывайте.

Чистяков открыл дверь, и они вошли в цех, и цех этот не был похож ни на один цех, в котором Сталин бывал прежде. Он был тих. В обычном цехе гул, стук, лязг, голоса; здесь было тихо, как в мастерской часовщика, и в тишине этой работали люди, одиннадцать человек, которых Сталин пересчитал взглядом, не задумываясь, потому что привычка считать людей была одной из тех привычек, которые тело Сталина приобрело задолго до Волкова. Одиннадцать человек в синих халатах, каждый у своего верстака, и на каждом верстаке лежало что-то, в чём непосвящённый не узнал бы ничего, а Волков узнал бы многое, потому что он знал, что такое крылатая ракета, хотя и не знал, как она устроена изнутри.

Изделие стояло на деревянных козлах посередине цеха. Пять метров сорок в длину, фюзеляж сигарообразный, клёпаный, из алюминиевых листов, скреплённых заклёпками так часто, что поверхность казалась рябой. Крылья короткие, скошенные назад, размах около трёх метров, каждое крыло крепилось к фюзеляжу четырьмя болтами. Хвост крестовидный, с рулями высоты и направления, соединёнными тягами с автопилотом, который стоял в носовой части, за боеголовкой, и представлял собой коробку размером с чемодан, набитую гироскопами, пружинами и проводами. Рядом, на вторых козлах, стояло второе изделие, со снятыми панелями, и нутро его было обнажено: баки, трубки, камера сгорания, сопло.

— Это третье, — сказал Чистяков, показывая на целое. — Собрано, проходит проверку. Полетит через неделю.

— А это?

— Учебное. Сергей Павлович распорядился. Чтобы механики на пусковой площадке знали изделие руками, не по инструкции. Инструкцию забудешь, руки — не забудешь.

Сталин подошёл к учебному изделию. Посмотрел на камеру сгорания двигателя, стальной цилиндр размером с ведро, с соплом, сужающимся к выходу, и с форсунками внутри, через которые подавались керосин и азотная кислота. На стенках камеры следы, тёмные, с металлическим блеском: следы прогара, и следы жаропрочного покрытия, нанесённого вручную, кисточкой. Покрытие было неровное, с наплывами, и в этих наплывах была рука Глушко — та самая, в ожогах от кислоты, которая наносила состав, и проверяла толщину ногтем, и наносила ещё, пока не решала, что хватит. Каждая камера индивидуальная, и каждый двигатель собран так, что заменить одну деталь на деталь из другого нельзя: посадки ручные, зазоры подогнаны по месту.

— Сколько двигателей в месяц? — спросил Сталин.

Чистяков ответил не сразу. Пауза была короткая, но привычная, видно, что вопрос задавали не раз, и ответ каждый раз одинаковый, и каждый раз он не нравится тому, кто спрашивает.

— Два. Стенд занимает трое суток на прогон. Прогорание — один из четырёх-пяти. Валентин Петрович переделывает, это ещё неделя. Покрытие — ручная работа. Корпус мы собираем за неделю, крылья — за три дня, автопилот Бауманка даёт по одному в десять дней. Но двигатель — два в месяц.

Два в месяц. Сталин прошёл вдоль стапелей. Третье изделие собрано, проходит проверку перед отправкой. Четвёртое: корпус готов, крылья навешены, ждёт двигателя, того самого, который Королёв сейчас гонял на стенде. У пятого на стеллажах лежал набор деталей: шпангоуты, обшивка, тяги, комплект крепежа. Шестое существовало только на кульмане, чертежи, синие линии на белом, и рядом, на табуретке, кружка с остывшим чаем и огрызок карандаша.

Шесть изделий. Два в месяц. Одиннадцать человек. Один стенд. Один Глушко. Это не было производством в том смысле, в каком Устинов понимал слово «производство»: конвейер, план, график. Это было ремесло, мастерская, и в мастерской этой каждое изделие знали по имени, как кузнец знает каждый меч, и каждое изделие отличалось от другого так, как отличаются братья: похожи, но не одинаковы.

Сталин остановился у кульмана с чертежами шестого. Рядом с кружкой лежал блокнот, раскрытый на странице с колонкой цифр и пометкой сверху, сделанной торопливым крупным почерком: «4-й дв. — прогон 3.VIII, расч. тяга 810, мин. допуст. 780». Почерк был Королёва — Сталин видел его один раз, на докладной записке, которую Королёв прислал через наркомат в апреле, и запомнил, потому что почерк был из тех, которые запоминаются: крупный, наклонный, буквы не дописаны, как у человека, у которого рука не успевает за мыслью.

Сегодня третье августа. Прогон четвёртого двигателя сегодня. Если пройдёт, четвёртое изделие будет готово через десять дней. Если прогорит, ещё неделя на переделку, и тогда четвёртое будет к концу августа. Пятое в сентябре. Шестое в конце сентября или начале октября. Шесть изделий к октябрю. Может быть, семь, если повезёт с двигателями. Может быть, пять, если не повезёт.

Чистяков стоял рядом, молчал, ждал. Не суетился, не объяснял того, о чём не спрашивали. Сталину это понравилось: люди, которые не заполняют тишину словами, обычно заполняют её работой.

— Передайте Сергею Павловичу, — сказал Сталин. — Второй стенд. Бетон, трубопровод, ёмкости для кислоты, измерительная аппаратура. Пусть составит заявку, я подпишу. И пусть подумает, кого ему нужно в помощь Глушко. Фамилию — мне, я решу.

Чистяков кивнул. Не записал — запомнил. И передаст, и Королёв услышит это сегодня вечером, и к завтрашнему утру заявка будет написана, потому что Королёв писал заявки так же, как Глушко наносил покрытие: быстро, точно и один раз.

Обратно через Москву, через центр, через набережную. Митрохин вёл молча. Охрана во второй машине, позади. Москва за стеклом была августовская, сухая, с горячим асфальтом, от которого воздух дрожал над перекрёстками, и в дрожащем воздухе этом ходили люди, несли сумки, вели за руку детей, стояли в очередях у магазинов, и на лицах у них было то выражение, которое бывает у людей на втором году войны: не страх и не отчаяние, а терпение, ровное, привычное, въевшееся в черты так, что уже неотличимо от самого лица.

Сталин сидел на заднем сиденье и думал о двух вещах, и обе вещи были про одно — про разницу между тем, что есть, и тем, что нужно.

Первое: тысяча труб в месяц к январю, кумулятивные снаряды для сорокапятки к октябрю, линейка боеприпасов к весне сорок третьего. Это Устинов. Это заводы, медь, люди, эшелоны. Это понятная работа с понятным результатом, и результат этот будет, потому что Устинов не обещает того, чего не может сделать.

Второе: два двигателя в месяц. Один Глушко. Один стенд. Чтобы стало четыре, нужен второй стенд, три месяца строительства. Нужен второй инженер-двигателист, а двигателистов в стране столько, сколько пальцев на одной руке, и каждый занят. Дать Королёву стенд, а бетон нужен на доты Карбышева. Дать инженера, а инженера придётся отнять у кого-то, у кого он тоже нужен. Всё нужно. Всего мало. И каждое «да» в одном месте оборачивается «нет» в другом, и «нет» это узнается не сразу, а через полгода, когда дот не построен или самолёт не полетел, и связать причину со следствием уже нельзя, потому что между ними — тысяча решений, каждое из которых казалось правильным в момент, когда принималось.

Обер-лейтенант Келлер отступал седьмой день. Не бежал — отступал: с позиции на позицию, от рубежа к рубежу, как учили в пехотной школе в Дрездене, где инструктор, гауптман Вебер, отслуживший на Западном фронте в ту войну, говорил курсантам: «Отступление — это наступление в обратную сторону. Такой же манёвр, такой же расчёт, такой же порядок. Побежал — погиб. Отошёл — выжил и завтра стреляешь.» Келлер не бежал. Келлер стрелял.

Батальон — то, что от него осталось: две роты из четырёх, триста десять человек из семисот, — держал позицию на гребне высоты 87,2, в четырёх километрах к северу от посёлка Апостолово. Позиция была удобная: гребень давал обзор на восемь километров, склон перед ним был открытый и пологий, и русские, которые шли с севера, должны были пройти этот склон вверх, под огнём, и каждый метр подъёма давал Келлеру секунду, а секунда на высоте — это попадание: сверху вниз стрелять легче, чем снизу вверх, голова, плечи, корпус, всё открыто.

Проблема была не впереди. Проблема была справа.

Четвёртого августа, в шесть утра, связной из штаба полка привёз приказ: «Отход на рубеж р. Каменка. Начало движения — 22:00.» Келлер прочитал, расписался в получении и положил приказ в планшет, к пяти предыдущим, каждый из которых начинался словом «Отход» и заканчивался названием реки, балки или посёлка, до которого нужно было дойти к рассвету. Каменка, ещё семь километров на юг. Ещё семь километров ближе к Никополю, и Келлер не знал, почему Никополь важен, — ему не докладывали про марганец и про броневую сталь, — но он знал, что каждый приказ на отход подписан командиром дивизии, а командир дивизии получает его от командира корпуса, а корпус от Клейста, и если Клейст отводит, значит, удержать нельзя, а если нельзя удержать, значит, нужно отойти так, чтобы завтра можно было удержать на следующем рубеже.

Семь дней назад русские прорвали первую линию южнее Кременчуга. Келлер был тогда в двадцати километрах левее, на спокойном участке, где полгода ничего не происходило, и первым признаком того, что происходит, был гул артиллерии с востока, тот низкий, непрерывный гул, который отличает артподготовку от обычного обстрела: при обстреле между залпами паузы, а артподготовка сплошная, залпы сливаются в одну ноту, и нота эта не стихает двадцать минут, и после неё наступает тишина, а после тишины пехота.

Русские прорвали первую линию за полчаса. Вторую за четыре часа, после подхода артиллерии. К вечеру первого дня в обороне 125-й пехотной дивизии была дыра шириной шесть километров и глубиной восемь, и в эту дыру входила русская пехота, а за пехотой танки, и танков было немного, двадцать — тридцать, но для дивизии, у которой противотанковых пушек осталось семь из двадцати четырёх, и тридцать танков было достаточно.

Клейст не стал затыкать дыру. Клейст отвёл 125-ю на промежуточный рубеж и перебросил на угрожаемый участок батальон из резерва, один, последний, больше не было. Батальон задержал русских на сутки, и за эти сутки Клейст выстроил новую линию в двенадцати километрах южнее прорыва, и русские, прорвавшись, упёрлись в свежие окопы, и прорыв потерял темп.

Но темп не направление. Направление осталось: на юг, к Никополю. Русские подтягивали артиллерию, накапливали пехоту, и через два дня ударили снова, и снова прорвали, и Клейст снова отвёл, и батальон Келлера, стоявший в двадцати километрах левее, получил приказ сдвинуться вправо и занять позицию на фланге, и с этого дня Келлер отступал.

Отступать Келлер умел. Он научился этому прошлой зимой, когда русские перешли в наступление и его рота — тогда он командовал ротой — отходила тридцать километров за двое суток, и каждый километр стоил людей. В декабре было хуже: мороз, грязь замёрзшая, техника не заводилась, раненые умирали от холода. Сейчас было лето, степь, жара, и раненые умирали от жажды, но умирали медленнее, и эвакуация работала, и машины заводились, и отступление выглядело не как бегство, а как манёвр, и это было важно, потому что солдаты, которые знают, что отступают по приказу, дерутся лучше, чем солдаты, которые подозревают, что бегут.

Келлер сидел на ящике из-под миномётных мин и смотрел в бинокль на северный склон. Степь. Сухая, жёлтая, выжженная. Подсолнухи на левом фланге, поле, которое никто не убрал: убирать некому, деревня за полем была пустая, жители ушли на восток, когда немцы пришли год назад, и с тех пор в деревне жили только крысы и вороны. Подсолнухи стояли высокие, по грудь, и головки их были повёрнуты к востоку, к солнцу, и в подсолнухах можно было спрятать взвод, и Келлер это знал, и на левом фланге стоял пулемёт, который смотрел на подсолнухи так же внимательно, как Келлер в бинокль.

— Герр обер-лейтенант.

Фельдфебель Краус. Третья рота, точнее, то, что от неё осталось: шестьдесят два человека, два пулемёта, один миномёт без достаточного количества мин. Краус был из Саксонии, невысокий, с широким красным лицом, которое не загорало, а обгорало, и обгорало заново каждую неделю, и кожа на его носу шелушилась с мая. Краус воевал добросовестно, без жалоб и без вопросов, и Келлер ценил его надёжность выше инициативы: инициативный солдат может сделать что-нибудь неожиданное, а надёжный делает то, что приказали, и делает правильно.

— Что.

— Связь с полком. Майор Реннер спрашивает, готовы ли мы к двадцати двум.

— Готовы. Порядок отхода: третья рота первая, вторая прикрывает. Миномёт — в арьергарде. Маршрут — по балке на юго-запад, к мосту через Каменку. Дистанция между ротами — четыреста метров.

— Русские заметят.

— Русские заметят утром, когда мы уже будем за Каменкой. Ночью они не пойдут: после дневного боя у них не меньше потерь, чем у нас, и командир их полка не безумец, он не полезет в темноте на высоту, которую днём не смог взять. Утром обнаружит пустые окопы. К тому времени мы будем на южном берегу Каменки, и мост будет взорван.

Краус кивнул. Ушёл. Келлер опустил бинокль.

Мост через Каменку. Сапёры заложили заряды вчера: сто двадцать килограммов тротила в деревянные сваи, провода к подрывной машинке на южном берегу. Мост был нужен, чтобы отойти, и не нужен, когда отойдут: русским он пригодился бы, но русские его не получат. Каменка мелкая, по пояс, но берега крутые, глинистые, скользкие, и танк по такому берегу не съедет, а пехота будет переходить вброд, под огнём, и это даст ещё сутки, новые окопы, новые минные поля, новый рубеж. И новый приказ на отход, когда русские прорвут и этот.

Келлер убрал бинокль в футляр. Встал. Прошёл по траншее к наблюдательному пункту, блиндажу в три наката с амбразурой, обращённой на север. В блиндаже пахло землёй, потом и табачным дымом, и на столе из снарядного ящика лежала карта, придавленная по углам камнями. На карте красным карандашом была отмечена линия обороны, и линия эта за семь дней отползла на двенадцать километров к югу, и след красного карандаша, пять рубежей, пять ночных переходов, пять утренних окапываний — выглядел как кардиограмма отступления: ровная, без рывков, без провалов, но направленная в одну сторону.

На столе, рядом с картой, лежало письмо. Келлер писал его третий день и не мог закончить: каждый вечер, когда он садился дописывать, происходило что-нибудь, что делало написанное утром неправдой. Три дня назад он написал: «Мы стоим крепко, и русские не продвигаются.» Это было правдой в тот день. На следующий день пришёл приказ на отход, и фраза стала ложью. Вчера он написал: «Потери умеренные, настроение бодрое.» Потери были умеренные — шесть убитых за день, — но настроение бодрым не было: бодрым оно бывает у людей, которые идут вперёд, а не назад.

Письмо было жене, в Дрезден. Жена не знала, где он: почтовый адрес, номер полевой почты, география засекречена. Она знала, что он на Восточном фронте, и знала, что жив, потому что письма приходили. Келлер хотел написать ей что-нибудь настоящее, но настоящее было: отступаем, жарко, вода в колодцах гнилая, сержант Хербст убит вчера осколком в голову, и половина моих людей не доживёт до зимы. Это он написать не мог, и не мог солгать, а лгать жене в письме, которое может оказаться последним, было хуже, чем не написать вообще.

Он убрал письмо в планшет, к приказам на отход.

В четырнадцать тридцать русские начали обстрел. Не артподготовку, беспокоящий огонь: десять-пятнадцать снарядов в час, по гребню, с перелётами и недолётами, без корректировки. Так стреляют, когда хотят не уничтожить, а не дать работать: копать нельзя, высунуться нельзя, перебежать от блиндажа к блиндажу можно только в паузах, считая секунды между разрывами. Келлер считал. Паузы по сорок-шестьдесят секунд. Калибр стотридцатка. Бьют с закрытой позиции, из-за холма в пяти-шести километрах. Корректировщик, вероятно, сидит в подсолнухах на левом фланге, или на крыше сарая в деревне, или нигде: просто бьют по карте, по квадрату, в котором обозначена высота 87,2.

В шестнадцать русские попробовали подняться. Две роты, может три, триста-четыреста человек, вышли из-за бугра в полутора километрах к северу и пошли цепью, и цепь была ровная, не рваная, и шла быстро, и Келлер подумал: хорошо обученные, не новобранцы: новобранцы идут неровно, сбиваются в кучки, толпятся на флангах, а эти шли как на учениях, с интервалом в пять метров, и у каждого второго за спиной скатка, и скатки были тёмные, не новые.

— Огонь по готовности, — сказал Келлер.

Два пулемёта ударили с гребня. MG-42, новые, с ленточным питанием, полторы тысячи выстрелов в минуту, и звук их был такой, что его нельзя было разложить на отдельные выстрелы, сплошной рёв, как полотно ткани, которое рвут по живому. Русская цепь легла. Не вся — часть, человек пятьдесят или шестьдесят, остальные упали в траву и поползли, и из травы начали стрелять, и пули стали бить по брустверу, и глина летела в лицо, и Келлер пригнулся, и рядом пригнулся Краус, и где-то справа вскрикнул кто-то, коротко, зло, как вскрикивают от укуса, а не от боли, хотя это и было болью.

Русские лежали пятнадцать минут. Потом отошли, не побежали, а отползли, грамотно, прикрывая друг друга огнём, и через полчаса перед высотой было пусто, только трава примятая и тёмные пятна в траве, которые были людьми и перестали ими быть.

— Потери? — спросил Келлер.

— Два раненых. Один тяжёлый — Фишер, в живот.

В живот. Фишер, ефрейтор, восемнадцать лет, из Лейпцига, пришёл в батальон в марте, тихий, аккуратный, писал домой каждую неделю и получал посылки с печеньем, которым делился со всем отделением. Ранение в живот в полевых условиях не лечится, а считается: от часа до суток, в зависимости от того, что именно пробито, и в обоих случаях шансов мало, и Келлер это знал, и санитар это знал, и Фишер, наверное, тоже знал, хотя ему было восемнадцать и в восемнадцать знание о смерти ещё не имеет формы, а имеет только направление.

— Эвакуировать вечером, с отходом, — сказал Келлер. — До двадцати двух дотянет?

— Дотянет, если морфий не кончится.

— Сколько осталось?

— Две ампулы.

Две ампулы морфия на весь батальон. Неделю назад было двадцать. Снабжение работало, но работало на тех, кто стоит, а не на тех, кто отступает: обоз не успевал за отходом, дороги забиты, и фельдшер, приезжавший раз в два дня на мотоцикле, привозил бинты, но не морфий — его распределял дивизионный врач, а дивизионный врач был в сорока километрах в тылу, и между ним и Келлером лежала степь, по которой ездили русские разведгруппы.

Келлер посмотрел на часы. Семнадцать двадцать. До двадцати двух пять часов. Пять часов на высоте, которую русские сегодня не взяли, но завтра попробуют снова, и завтра их будет больше, потому что ночью подтянут подкрепление, и артиллерию подвинут ближе, и утром начнут не с беспокоящего огня, а с полноценной артподготовки, и тогда три наката блиндажа, в котором он сейчас стоит, станут тем, чем три наката становятся под стопятидесятидвухмиллиметровым снарядом: щепой.

Но к утру Келлера здесь не будет. К утру он будет за Каменкой, и мост будет взорван, и на южном берегу будет новая траншея, и всё начнётся сначала.

Клейст запросил резервы у Гальдера пять дней назад. Келлер узнал об этом от адъютанта командира полка, который после второй рюмки рассказывал больше, чем следовало: Клейст просил танковую дивизию, хотя бы одну, чтобы нанести контрудар по растянувшемуся русскому флангу и остановить наступление. Гальдер отказал.

— Клейст просил дивизию, — сказал адъютант. — Гальдер прислал пожелание стойкости.

Резерв — одна танковая дивизия в Бобруйске — стоял на центральном участке, и снимать его Гальдер не хотел, потому что центральный участок был главным, и русские могли ударить там в любой день.

— И что теперь? — спросил тогда Келлер.

— Теперь Клейст будет отходить, — ответил адъютант. — Грамотно, по рубежам, не теряя людей без нужды. И мы будем отходить с ним. До тех пор, пока Гальдер не решит, что южный участок важнее центрального, или пока русские не выдохнутся. Что-нибудь из двух случится раньше, чем мы дойдём до Никополя.

Келлер не был уверен.

До Никополя оставалось тридцать три километра. За семь дней они отошли на двенадцать, первые дни быстрее, последние медленнее, русские выдыхались тоже. И каждый день — шесть-восемь убитых, двенадцать-пятнадцать раненых, и батальон, который сегодня триста десять человек, через месяц будет двести, и двести человек — это уже не батальон, это рота, растянутая на батальонный фронт, с дырами между отделениями, в которые ночью пролезет разведгруппа, а днём взвод.

Келлер достал из планшета письмо. Перечитал написанное. Зачеркнул «Мы стоим крепко». Зачеркнул «Потери умеренные, настроение бодрое». Написал: «Здесь лето, и степь пахнет полынью. Я здоров. Береги себя и Лизу. Твой Э.»

Запечатал. Отдал Краусу для полевой почты.

В двадцать два ноль-ноль батальон снялся с высоты 87,2. Третья рота первой, вторая прикрывает, миномёт в арьергарде. Ночь была тёплая, звёздная, с цикадами, и цикады стрекотали так, будто войны не было, и степь вокруг была пустой, мирной степью, по которой шли триста десять человек в колонну по два, и каждый нёс на себе оружие, боеприпасы и усталость, и усталость весила больше, чем всё остальное.

Келлер шёл впереди. Фишера несли на плащ-палатке четверо, и Фишер молчал, и молчание это было хуже стонов, потому что стон — это жизнь, а молчание — это морфий, и морфий кончался.

К мосту через Каменку вышли в час ночи. Переправились. Сапёр повернул рукоятку подрывной машинки. Мост вздрогнул, приподнялся, как будто хотел оторваться от берега, и упал в воду, и брёвна поплыли, и вода вокруг них стала мутной, и течение понесло обломки на юг.

Келлер стоял на южном берегу и смотрел, как уплывают брёвна. За его спиной солдаты уже копали — первая траншея, в полный профиль, к рассвету. Лопаты стучали о глину, и глина была влажная, речная, мягче степной, и копать было легче, и это была единственная хорошая новость за день.

Фишер умер в три часа ночи, не дождавшись рассвета. Санитар накрыл его плащ-палаткой и отнёс к дороге, где утром пройдёт повозка с ранеными, но Фишер уже не был раненым, и повозка повезёт его не в госпиталь, а на кладбище, которого пока не было, но которое к вечеру будет, потому что кладбища в степи появлялись так же быстро, как траншеи: лопата, земля, крест из двух досок, имя, дата, и степь принимала это так же равнодушно, как принимала всё остальное — окопы, мины, проволоку, и людей, которые всё это ставили и которых потом убирала.

Келлер снял каску. Постоял. Надел каску. Пошёл проверять траншею.

На участке Рокоссовского было тихо. Тихо — значит: четверо убитых за неделю, девять раненых, один пропал без вести. Пропавший — ефрейтор Зубов из третьей роты, ушёл ночью в сортир и не вернулся. Нашли утром в тридцати метрах от траншеи, в воронке, с перерезанным горлом. Немецкая разведгруппа. Забрали документы, медальон, нож с поясного ремня. Зубов лежал лицом вниз, руки подогнуты, как будто пытался встать, и не встал.

Сёмин узнал утром. Зубов был не из его отделения, но в роте все знали всех: шестьдесят восемь человек, два месяца в одной траншее, одна кухня, один колодец, один вид из бруствера — поле, кустарник, за кустарником немецкая первая линия, а за ней лес, который уже два месяца стоял один и тот же, ни на метр ближе, ни на метр дальше.

Касатонов почистил винтовку. Положил на бруствер. Посмотрел на Сёмина.

— Четвёртый за неделю.

Сёмин не ответил. Четвёртый за неделю, не вопрос и не жалоба, а факт, который Касатонов произнёс, потому что произнести факт легче, чем думать о нём молча. Четвёртый убитый на участке, где не стреляли по-настоящему с июня. Снайпер, мина, ночная вылазка. Тишина убивала не залпами, а по одному, аккуратно, и аккуратность эта была хуже обстрела, потому что к обстрелу привыкаешь, а к тишине, в которой в любую секунду может свистнуть, привыкнуть нельзя.

Лопатин сидел на дне траншеи и чинил сапог. Рука зажила, повязку сняли в июле, остался шрам, белый, от запястья до локтя. Лопатин шил дратвой, кривой иглой, которую выгнул из проволоки, и шов получался грубый, неровный, но держал. Сапог был немецкий, снятый с убитого в июне, хороший, кожаный, с толстой подмёткой, и Лопатин носил его на левой ноге, а на правой — свой, кирзовый, и разница между ними была такая, что Лопатин хромал не от раны, а от обуви.

— Сёмин, — сказал Лопатин, не поднимая головы от сапога. — Тебе письмо было?

— Нет.

— А Прохорову ты писал?

— Писал.

— Давно?

— В июле.

Лопатин ничего не сказал. Продолжил шить. Но пауза, которая повисла между «в июле» и следующим стежком, была длиннее, чем нужно для стежка, и Сёмин эту паузу услышал.

Прохоров не ответил. Полтора месяца. Это могло означать что угодно: почта потерялась, батальон перевели, Прохоров в госпитале, Прохоров в командировке, Прохоров убит. Сёмин не спрашивал в штабе полка, потому что спрашивать в штабе значит признать, что волнуешься, а волноваться солдату на передовой не положено: у него есть траншея, автомат, сухпай и приказ стоять. Всё остальное — лишнее.

Но Прохоров не ответил.

В полдень принесли обед. Каша пшённая с тушёнкой, хлеб, чай. Кухня стояла в овраге, в полутора километрах за линией, и повар Тамарин возил термосы на лошади, и лошадь была старая, с провисшей спиной, и ходила по одной и той же тропе третий месяц, и тропу эту знала лучше, чем Тамарин, и когда Тамарин засыпал на телеге, лошадь доходила до нужного места и останавливалась сама.

— Тамарин, — сказал Касатонов, принимая термос. — А у тебя мясо в каше или только запах?

— Запах мясной, мясо отдельно, — ответил Тамарин. — Мясо в офицерском термосе. Нюхай и представляй.

— А если я представлю, что ты повар?

— Тогда ты точно контуженый.

Касатонов усмехнулся. Разлил кашу по котелкам. Каша была горячая, густая, и мясо в ней было, немного, волокнами, но было, и Тамарин врал не со зла, а по привычке: повар на передовой врёт так же естественно, как дышит, и солдаты ему верят так же, как ветру.

После обеда Сёмин стоял на посту. Два часа: с часу до трёх. Стоять на посту на тихом участке — значит смотреть в бинокль на одно и то же поле, на один и тот же кустарник, на одну и ту же немецкую траншею и видеть одно и то же ничего. Поле не двигалось. Кустарник не двигался. Немцы сидели в траншее и тоже смотрели в бинокль, и тоже видели одно и то же, и оба бинокля — русский и немецкий — искали то, чего не было: движение.

Движение на тихом участке — смерть. Встал в полный рост — снайпер. Высунул голову над бруствером — снайпер. Пошёл по ходу сообщения, не пригнувшись — миномёт. Правила были простые, и нарушали их только новенькие, в первую неделю, и большинство нарушало только один раз.

В три Сёмина сменил Бережной. Сёмин спустился на дно траншеи, сел на ящик и закрыл глаза. Не уснул — задремал, в том промежуточном состоянии между сном и бодрствованием, в котором звуки слышны, но не доходят до сознания, и тело отдыхает, а голова нет, и в голове ходит по кругу одно и то же: Прохоров не ответил, Зубов лежал лицом вниз, на завтра разведка боем, ночная, шесть человек, идти ему, и немцы знают, что ночью ходят, и мины ставят каждый вечер, и минный щуп весит два килограмма, и два километра по нейтральной полосе на животе — сорок минут, если грунт сухой, и час, если после дождя.

Дождь пошёл в пять. Не сильный, грибной, тёплый, августовский. Траншею не залило, но стены стали скользкими, и на дне появилась грязь, жидкая, чёрная, и сапоги чавкали, и кирзовый чавкал иначе, чем кожаный, и Лопатин посмотрел на свои разные ноги и сказал:

— Вот бы второго немца найти. С левой ногой.

Никто не засмеялся. Но никто и не промолчал: Тимохин хмыкнул, и Касатонов дёрнул уголком рта, и это было достаточно, чтобы мокрая траншея в четыре часа дождливого августовского дня на тихом участке фронта, где четверо убитых за неделю и разведка ночью, стала на полсекунды менее мокрой.

Вечером Сёмин проверил снаряжение. Автомат, три магазина, нож, четыре гранаты, ракетница, сухпай на сутки, фляжка, перевязочный пакет. Минный щуп — Тимохин понесёт. Ножницы для проволоки — Касатонов. Бережной с Лопатиным — прикрытие, остаются у своей проволоки, ждут.

— Задача, — сказал ротный, лейтенант Горелов, присев на корточки в блиндаже, карта на ящике, свечка в гильзе. — Выйти на немецкую первую линию на участке вот здесь, — карандаш ткнул в карту, — между вторым и третьим дзотами. Установить: есть ли изменения в расположении, свежие окопы, новые минные поля. Если получится — взять языка. Если нет — вернуться. Обратно — до рассвета. Вопросы?

— Мины, — сказал Сёмин.

— Минное поле — от ста до двухсот метров перед их проволокой. Противопехотные, шпрингмины, растяжки. Щупом. Не торопись.

Не торопись. Ночью, на животе, с щупом, под дождём, и каждый сантиметр земли может быть последним. Не торопись.

— Выход в двадцать три ноль-ноль, — сказал Горелов. — Касатонов старший. Сёмин, Тимохин — с ним. Удачи.

Касатонов кивнул. Встал. Вышел из блиндажа. За ним Тимохин, за Тимохиным Сёмин. Дождь кончился, но земля была мокрая, и небо было низкое, без звёзд, и темнота пахла мокрой травой, и Сёмин подумал, что трава на нейтральной полосе пахнет так же, как трава за бабушкиным домом в деревне, где он был в последний раз в тридцать восьмом, и деревня называлась Осташково, и бабушка умерла в тридцать девятом, и дом, наверное, стоит, и трава, наверное, растёт, и никакого отношения это не имело к тому, что через два часа он поползёт через минное поле с щупом в руках.

В двадцать три ноль-ноль они вылезли из траншеи и поползли.

Глава 33. Два удара.

Пятнадцатого августа Василевский доложил: Кирпонос за восемнадцать дней продвинулся на двадцать семь километров. Четыре линии обороны прорваны, пятая — перед ним, по реке Каменка, южнее Апостолово. Клейст отводит организованно, потерь в окружении не допускает, каждый рубеж держит двое-трое суток и отходит ночью. Никополь — в восемнадцати километрах. Потери Кирпоноса — больше восьми тысяч убитыми, свыше двадцати тысяч ранеными. Семь стрелковых дивизий из двенадцати, участвующих в наступлении, потеряли от четверти до трети состава. Темп продвижения падает: первые десять километров прошли за три дня, последние десять — за восемь.

— Что Клейст? — спросил Сталин.

— Не допускает ошибок. Отходит на подготовленные рубежи, сокращает линию, высвобождает людей для уплотнения обороны. У него сейчас на участке прорыва плотнее, чем было до начала наступления, хотя он потерял территорию.

— А резервы у него есть?

— Ни одного. Всё, что было, в линии. Но Гальдер держит танковую дивизию в Бобруйске, на центральном участке. Если он решит, что юг важнее, — перебросит её к Клейсту. Это два-три дня марша. Через три дня Кирпонос упрётся в танки.

Василевский стоял у карты, карандаш в руке, и Сталин видел, что Василевский ведёт к чему-то, но не торопится, выкладывает фигуры по одной, как шахматист, который знает, что позиция выигрышная, но не хочет выглядеть самоуверенным.

— Если Гальдер перебросит дивизию на юг, — продолжил Василевский, — центральный участок оголится. Бобруйск — единственный оперативный резерв на всём фронте от Великих Лук до Кременчуга. Снять его — значит остаться без подушки безопасности на тысяче километров. Гальдер это понимает. Поэтому он не перебрасывает. Пока.

— Пока Кирпонос давит один, — продолжил Василевский. — Если давить начнут двое — Гальдеру придётся выбирать, куда бросить единственный резерв. И любой выбор будет неправильным, потому что двух дыр одним резервом не заткнёшь.

Сталин подошёл к карте. Палец прошёл от юга — Апостолово, Каменка, Никополь — к северу: Двина, Коневский плацдарм, четыре на три километра, удерживаемый с июня, мост грузоподъёмностью двадцать тонн, второй наведён в июле.

— А если Конев ударит на Двине одновременно? — сказал Сталин.

— Плацдарм на Двине, — подхватил Василевский. — Сейчас там стоят две дивизии, и против них — полторы немецких, 32-я пехотная и полк 253-й. Участок тихий с июня, немцы привыкли. Если усилить Конева тремя дивизиями из резерва Ставки и дать ему артиллерийскую дивизию прорыва, он может расширить плацдарм и ударить в юго-западном направлении — на Полоцк. Это фланг группы армий «Центр». Клюге будет вынужден просить помощь у Гальдера, и Гальдер окажется перед выбором: бобруйская дивизия идёт к Клейсту или к Клюге. Оба просят. Оба правы. Резерв один.

— В какие сроки это можно сделать?

— Три дивизии из резерва Ставки — перебросить за десять-двенадцать дней. Артиллерийская дивизия прорыва — формируется под Калинином, готовность — к первому сентября. Конев может начать в первых числах сентября.

— Кирпонос продержится до сентября?

— Продержится. Темп упал, но не до нуля. Он продолжает давить, Клейст продолжает отходить. К сентябрю Кирпонос будет в четырнадцати-пятнадцати километрах от Никополя. Не возьмёт, но будет достаточно близко, чтобы Гальдер нервничал.

Сталин молчал. Смотрел на карту. Два пальца: один — на Апостолово, другой — на Двине. Тысяча километров между ними. Одна танковая дивизия в Бобруйске, посередине.

— Три дивизии из резерва, — сказал он. — Какие.

— 14-я гвардейская, 51-я и 112-я стрелковые. Все три прошли переформирование, укомплектованы на восемьдесят пять-девяносто процентов. 14-я гвардейская — лучшая, боевой опыт с прошлой зимы.

— Если отдадим их Конёву, в резерве Ставки останется что?

— Две дивизии и танковая бригада. Мало. Но сейчас они стоят и ничего не делают, а на Двине могут решить дело.

Сталин отошёл от карты. Сел. Взял со стола промышленную сводку — привычка: перед большим решением он смотрел на цифры производства, как врач смотрит на пульс, чтобы убедиться, что организм выдержит операцию.

Танки: Челябинск, Т-34, июль — пятьдесят одна штука. Август, план — пятьдесят пять. Снаряды 76 мм: Горький, план — сто двадцать тысяч. Стрелковое: Ковров, Ижевск — план выполняется. Авиабензин: четыре танкера последнего конвоя, Архангельск разгрузил. Людские ресурсы: призыв 1924 года — триста тысяч, учебные лагеря в Сибири, готовность к отправке — октябрь.

Машина тянула. Не быстро, не легко, но тянула. Каждый месяц — чуть больше танков, чуть больше снарядов, чуть больше обученных людей. Немцы тоже производили, но их «чуть больше» было меньше, чем советское, и с каждым месяцем разница росла, и к зиме, если расчёты Вознесенского верны, превосходство по танкам будет полуторное, по артиллерии — двойное, по самолётам — не хватало, но хватало на прикрытие.

Вопрос был не в технике. Вопрос был в людях. Восемь тысяч двести убитых за восемнадцать дней на одном направлении. Если Конев начнёт — ещё столько же. К октябрю — шестнадцать тысяч убитых, сорок тысяч раненых, десять дивизий потеряют треть состава. Пополнение придёт в октябре — призыв двадцать четвёртого года, мальчики, которым летом исполнилось восемнадцать. Они закроют дыры. Но дыры — это не цифры, это люди, которых он не знал по имени и которые умирали за километры, которые он считал по карте.

Он не знал их имён. Но он знал цену.

— Хорошо, — сказал Сталин. — Конёву — три дивизии. Артиллерийскую дивизию прорыва — первого сентября. Начало — не позже пятого. Кирпоносу — продолжать. Не гнать, но и не останавливаться. Давить ровно, чтобы Клейст не мог снять ни одного батальона для переброски на север.

— Понял, — сказал Василевский.

— И ещё. Конёв — по телефону. Сегодня вечером. Я хочу слышать, как он оценивает задачу. Не ваш доклад о Конёве — его собственный голос.

Василевский кивнул. Убрал карандаш. Собрал сводки. Не сложил в стопку — в папку, подписанную «Южный участок», и папка была уже толстой, в три пальца, потому что восемнадцать дней наступления — это восемнадцать сводок, восемнадцать карт, восемнадцать колонок потерь.

— Александр Михайлович, — сказал Сталин, когда Василевский был уже у двери.

— Да.

— Гальдер поймёт.

— Поймёт.

— Он увидит, что мы бьём на двух направлениях, и поймёт, что резерв нужно делить. И примет решение. Какое — мы не знаем. Но любое его решение оставит одно направление без танков. Наша задача — угадать, какое, и ударить там, где танков не будет.

— А если не угадаем?

— Тогда ударим там, где танки будут. И заплатим дороже. Но ударим.

Василевский вышел.

Сталин придвинул к себе следующую папку. Каганович: пропускная способность железнодорожного узла Харьков — Лозовая. Перебросить три дивизии к Конёву — это шестьдесят эшелонов. Шестьдесят эшелонов — это двенадцать дней, если узел работает на полную, и двадцать, если делить с гражданскими перевозками. Хлебозаготовки шли, и зерно шло по тем же путям, и Каганович уже звонил вчера, спрашивая, что приоритетнее — зерно или дивизии.

Всё приоритетнее. Армия без дивизий не воюет. Страна без зерна не ест. И то, и другое — по одним рельсам, и рельсов больше не станет.

Сталин снял трубку.

— Кагановича.

Пауза. Щелчки. Голос.

— Лазарь Моисеевич. По Харькову — Лозовой. Шестьдесят эшелонов, начало — двадцатого августа. И зерно не останавливать. Найдите окна. Ночные, дневные, какие хотите. Но и дивизии, и зерно — в срок.

Положил трубку. Открыл папку Кагановича. Таблицы, графики, пропускная способность по часам: шесть пар поездов в сутки, из них четыре — воинские, две — народнохозяйственные. Каганович предлагал семь, за счёт сокращения окна на ремонт пути. Ремонт пути — это шпалы, и если шпалы не менять, через три месяца рельсы просядут, и пропускная способность упадёт не до шести, а до четырёх. Каганович это знал и шёл на риск, потому что через три месяца — ноябрь, грязь, движение и так упадёт, и починить можно будет зимой.

На плацдарме было тесно. Капитан Лыков, командир батальона 14-й гвардейской, понял это, когда переправился через Двину ночью третьего сентября и увидел, что творится на южном берегу. Плацдарм, четыре километра в ширину и три в глубину, был набит людьми, как вагон в эвакуацию: две дивизии, стоявшие здесь с июня, плюс три свежие, переброшенные за последнюю неделю, плюс артиллерийская дивизия прорыва, которая переправляла орудия поштучно, на понтонах, по ночам, и каждое утро маскировала их ветками и сетями так, что с воздуха они выглядели как кусты, а немецкий разведчик, прилетавший каждый день в одиннадцать, делал снимки и не видел ничего, кроме кустов.

Двина здесь была широкая — двести метров, серая, с быстрым течением, и мосты — два: один деревянный, наведённый в июне, грузоподъёмностью двадцать тонн, и второй, понтонный, в июле, на тонну меньше. Оба стояли ниже по течению от плацдарма, прикрытые зенитными батареями с обоих берегов. Немцы пытались разбить их четырежды: три раза артиллерией и один раз с воздуха. Артиллерия не попала: мосты были низкие, вровень с водой, с закрытых позиций не видны. Авиация попробовала в августе: девятка «юнкерсов» зашла с запада на бреющем, над лесом, и первые три сбросили бомбы точно: два попадания в воду, одно в берег в десяти метрах от понтона. Мост качнуло, но он держал. Остальные шесть не успели: с северного берега поднялась пара Яков, дежуривших на полевом аэродроме за рощей. Капитан из гарнизона, рассказывавший это Лыкову в первую ночь, щурился от удовольствия: два маленьких самолёта вынырнули из-за деревьев и врезались в строй бомбардировщиков, «юнкерсы» посыпались в стороны, бомбы легли в лес, один задымил и потянул на запад, Як шёл за ним, вся траншея кричала «давай!», и «юнкерс» упал за лесом, и столб дыма стоял до вечера. После этого бомбить мосты немцы не пробовали.

Лыков переправлялся на понтоне, с первой ротой, и понтон шёл тихо, на вёслах, без мотора, и течение сносило его на сто метров вниз, и сапёр на корме правил шестом, и шест скрёб по дну, и звук этот, скрежет дерева по гальке, был единственным звуком, потому что двести человек на четырёх понтонах переправлялись молча — инстинкт, не дисциплина. Немцы на том берегу были в семистах метрах, и любой звук мог вызвать осветительную ракету, а за ракетой пулемёт, а пулемёт по понтону это конец.

Не было. Переправились. Южный берег, мокрая глина, запах речной воды и гнилых водорослей. Лыков спрыгнул с понтона и увидел то, что увидеть не ожидал: землю, изрытую окопами так густо, что пройти между ними было негде. Траншеи первой линии, второй, третьей — одна за другой, с ходами сообщения, с блиндажами, с накатами из брёвен, и в траншеях сидели люди: молчаливые, загорелые, обросшие, в выцветших гимнастёрках, — те, кто держал этот клочок южного берега три месяца, и за три месяца окопал его так, что он стал не плацдармом, а крепостью.

— Четырнадцатая гвардейская? — спросил капитан из траншеи, в пилотке, с перебинтованной шеей.

— Она.

— Вам — в третью линию. Ходом сообщения налево, двести метров, потом направо. Там свободно, мы потеснились. Курить нельзя, огонь разводить нельзя, в полный рост не ходить. Немец видит.

Лыков повёл батальон. Ход сообщения был узкий, в два плеча, с дощатым настилом, мокрым и скользким, и стены пахли глиной и человеческим потом, трёхмесячным, застоявшимся, тем потом, от которого одежда становится второй кожей и перестаёт пахнуть, человек привыкает к себе. Батальон шёл по ходу сообщения колонной по одному, восемьсот человек, и хвост колонны был ещё у понтонов, когда голова уже дошла до третьей линии, и промежуток между головой и хвостом, семьсот метров по траншеям, был всем пространством, которое имелось.

Третья линия. Ниша в стене, обтянутая плащ-палаткой, — командный пункт батальона. Лыков влез, сел на ящик, развернул карту. Карта была свежая, вчерашняя, с отметками немецких позиций: первая линия в семистах метрах от плацдарма, вторая в полутора километрах, третья в трёх. Между первой и второй минное поле, проволока в четыре кола. Между второй и третьей противотанковый ров. За третьей артиллерийские позиции, засечённые по звуку. 32-я пехотная, кадровая, воюет с сорок первого. Не новобранцы.

Двое суток ждали. На плацдарме это были самые длинные двое суток: двадцать тысяч человек на двенадцати квадратных километрах — это толпа, которая не может двигаться, не может шуметь, не может жечь костры, и может только сидеть в траншеях и ждать, и ожидание в траншее хуже боя, потому что в бою тело занято, а в ожидании — голова, и голова думает то, что тело запретило бы думать, если бы было занято.

Пятого сентября, в четыре ноль-ноль, ударила артиллерия.

Артиллерийская дивизия прорыва — сто сорок четыре ствола, от семидесятишестимиллиметровых полковых до стопятидесятидвухмиллиметровых гаубиц-пушек, переправленных на плацдарм за неделю, по одной за ночь, и каждая была вкопана, замаскирована и пристреляна заранее. Сто сорок четыре ствола ударили одновременно, и звук этот был не гулом и не громом, а чем-то, для чего у Лыкова не было слова: земля задрожала вся, не толчками, а непрерывно, как дрожит палуба парохода на полном ходу, и воздух стал плотным, и дышать стало трудно не от дыма, а от давления — сто сорок четыре ствола, стреляя одновременно с площади в четыре квадратных километра, сжимали воздух до состояния, в котором уши закладывало, а грудь сдавливало изнутри.

Двадцать минут.

Лыков стоял в траншее, и траншея вибрировала, и стены осыпались, и с наката блиндажа сыпался песок, и связной рядом зажал уши ладонями и открыл рот — так учили, чтобы не лопнули барабанные перепонки, — и все восемьсот человек его батальона стояли в траншеях и ждали конца двадцати минут, и каждая минута была длинной, и каждая минута работала на них, потому что каждый снаряд, упавший на немецкую первую линию, убивал или контузил кого-то, кто через двадцать минут должен был стрелять по ним.

В четыре двадцать артиллерия перенесла огонь вглубь, на вторую линию. Это был сигнал.

— Батальон! За мной!

Лыков перелез через бруствер и побежал.

Семьсот метров. Но эти семьсот метров были не степью, а лесом, редким, с соснами, с кустарником, с мхом под ногами, и мох пружинил, и бежать по нему было легче, чем по степи, но видно было хуже, для обеих сторон, и пулемёт, который стреляет в лесу, стреляет в стволы, а не в людей, и каждое дерево щит, а между щитами просветы, в которых можно умереть, но можно и проскочить.

Батальон бежал через лес. Не цепью — невозможно в лесу, — а отделениями, каждое за своим сержантом, каждый сержант знал направление, и направление было одно: вперёд, к траншее, которую двадцать минут назад молотила артиллерия и в которой сейчас поднимались те, кто выжил.

Немцы открыли огонь на четырёхстах метрах. Не пулемётный, автоматный: короткие очереди из леса, из-за деревьев, и каждая очередь из другого места, и понять, где стреляют, было нельзя: в лесу звук отражается от стволов и приходит отовсюду. Лыков упал за сосну, толстую, в два обхвата, и кора брызнула щепой от пуль, и щепа была белая, как кость, и пахла смолой.

— Первая рота! Огонь по фронту! Вторая — обход справа!

Первая рота легла и открыла огонь — сплошной, на подавление, не целясь, а поливая лес впереди свинцом, чтобы немцы пригнулись и перестали стрелять прицельно. Вторая рота ушла вправо, по лощине, заросшей ольхой, и ольха скрывала, и через три минуты справа загрохотало — вторая рота вышла во фланг немецкой позиции и ударила.

Немцы побежали. Не все — часть. Человек пятнадцать-двадцать поднялись из траншеи и побежали назад, к второй линии, не оборачиваясь: обернуться — замедлиться, а замедлиться — значит умереть. Остальные остались: кто контужен, кто ранен, кто поднял руки. Лыков насчитал одиннадцать пленных, троих раненых и четверых убитых. Траншея была разбита: стенки обрушены, пулемётное гнездо завалено бревном от наката, миномётная позиция, воронка на месте, где был миномёт.

— Потери? — крикнул Лыков.

— Девять убитых, семнадцать раненых! — крикнул ротный первой, лейтенант Сазонов, из-за поворота траншеи.

Девять. Из восьмисот. Лес спас. В степи было бы пятьдесят.

Впереди, за полосой леса, начиналось поле, открытое, метров четыреста, и за полем вторая линия, по которой артиллерия ещё работала: разрывы, дым, комья земли, летящие вверх. Артиллерия перенесёт огонь через десять минут, и через десять минут нужно быть на этом поле, на полпути ко второй линии, чтобы успеть до того, как немцы вылезут из блиндажей.

— Сазонов! Готовность!

— Готов!

— Третья рота, на линию! Маслаков, миномёты — на позицию, работать по второй линии, когда артиллерия перенесёт!

Десять минут. Лыков пил воду из фляжки, тёплую, с привкусом металла. Руки не дрожали. Первая линия взята, потери малые, батальон цел. Но вторая линия — минное поле, проволока в четыре кола. Сапёры должны пройти первыми, проделать проходы, и сапёрам нужно время, а время — это прикрытие огнём, без которого сапёр на минном поле не проживёт и минуты.

Артиллерия замолкла.

Лыков посмотрел на часы. Четыре тридцать восемь. Восемнадцать минут с начала. Первая линия за спиной. Впереди поле, проволока, мины, вторая траншея, и за ней ещё одна, и ещё, и где-то там, за линиями и полями, за реками и лесами, — Полоцк, фланг группы армий «Центр», тот самый фланг, ради которого три дивизии сидели две недели в эшелонах и двое суток в тесных траншеях плацдарма.

— Батальон! Вперёд!

Восемьсот человек — минус девять — выскочили из траншеи на поле.

Поле встретило их тишиной. Секунду, две, три — тишина, в которой слышно только дыхание, топот, звяканье снаряжения. Четвёртая секунда — пулемёт. Один. С левого фланга, из бетонного колпака, который артиллерия не взяла. Пятая секунда — второй, из центра. Шестая — третий, справа.

Лыков упал в воронку. Земля была горячая от разрывов, и пахла тротилом, и в воронке лежал кто-то, и кто-то этот не двигался, и Лыков не стал проверять, некогда.

— Сапёры! Проход!

Трое сапёров — с миноискателями, с ножницами для проволоки, с мешком толовых шашек — побежали вперёд, пригнувшись, и пулемёт ударил по ним, и один упал, и двое продолжили, и первый добежал до проволоки и начал резать, и ножницы хрустели, и проволока пружинила, и колья качались, и пулемёт бил по нему, но бил мимо, потому что сапёр лежал и проволока была на уровне его спины, и пули шли выше, на десять сантиметров выше, и десять сантиметров — это жизнь.

Проход. Шириной в три метра, через четыре ряда проволоки. Сапёр откатился в сторону, второй полез в проход с миноискателем — щуп, шаг, щуп, шаг, и каждый шаг мог быть последним, и каждый шаг не был, и мины лежали правее, и левее, и под щупом, и сапёр их находил и отмечал колышками, и проход рос, метр за метром.

— Первая рота, в проход! По одному! Бегом!

Побежали. По одному, через три метра проволочного коридора, мимо колышков, отмечающих мины, и каждый бежал так, как бегут по канату над пропастью: не дыша, не думая, только ноги, только вперёд, только не наступить, и не наступали, и проскакивали, и за проволокой падали в траву и ползли к траншее, и траншея была в ста метрах, и сто метров после минного поля казались пустяком.

Вторая линия была взята к пяти часам. Стоила дороже: двадцать шесть убитых, сорок три раненых. Минное поле, проволока, три пулемёта из бетонных колпаков. Но батальон прошёл, и за батальоном шли другие батальоны, и к полудню плацдарм расширился с четырёх километров до двенадцати, и в глубину — с трёх до семи, и в эти семь километров южного берега Двины вливались войска, как вливается вода в трещину: сначала струйка, потом ручей, потом поток, и поток этот остановить уже не сможет ни 32-я пехотная, ни полк 253-й, ни все резервы Клюге, которых у Клюге нет.

Лыков сидел на дне немецкой траншеи, во второй линии, и ел хлеб. Хлеб был из вещмешка, чёрствый, вчерашний, и крошился, и крошки падали на китель, и Лыков стряхивал их машинально, и рука при этом не дрожала, хотя час назад дрожала, а два часа назад нет. Ритм, знакомый по прошлым боям: тело отпустило, и следующие два часа будут спокойными, а потом — снова вперёд, и снова дрожь, и снова покой.

Рядом сапёр, тот, что резал проволоку, сидел и смотрел на свои руки. Руки были в порезах от проволоки, и порезы кровоточили, и сапёр не перевязывал их, а просто смотрел, как кровь стекает по пальцам и капает на немецкие доски немецкого настила.

— Перевяжись, — сказал Лыков.

— Потом, — сказал сапёр. — Там ещё третья линия. Ещё резать.

Лыков доел хлеб. Допил воду. Встал.

Третья линия через полтора километра. За ней противотанковый ров. За рвом открытая дорога на юго-запад, к Полоцку. До Полоцка семьдесят километров. Но это были уже не его семьдесят километров; его были полтора — до третьей линии, до рва, и если он пройдёт эти полтора, другие пройдут остальные, и если не пройдёт — другие всё равно пройдут, потому что на плацдарме двадцать тысяч человек, и двадцать тысяч пройдут, даже если этих восьмисот не станет.

— Батальон! Построение через десять минут. Третья линия — наша.

Штаб-квартира ОКХ располагалась в Лётцене, в Восточной Пруссии, в комплексе бетонных зданий, окружённых соснами и проволокой, и Гальдер работал в кабинете на втором этаже, с двумя окнами, выходившими на озеро, которое он не видел, потому что окна были зашторены: сентябрьское солнце мешало читать карту, а карту Гальдер читал с шести утра и к девяти прочитал четырежды, и каждое прочтение делало картину не яснее, а хуже.

На карте, приколотой к планшету, стояли два красных кружка — два участка прорыва, отмеченных оперативным дежурным ночью. Южный: Кирпонос, район Апостолово — Каменка, прорыв на глубину тридцать километров за пять с лишним недель, направление — Никополь. Северный: Конев, плацдарм на Двине, расширение с четырёх до двенадцати километров за двое суток, направление — Полоцк.

Между двумя кружками — тысяча километров фронта, который держался. Но держался он на том, что оба кружка были малы, и на том, что резерв — 11-я танковая дивизия в Бобруйске, семьдесят два танка, десять тысяч человек — стоял посередине и мог за неделю дойти до любого из них.

Теперь оба кружка росли одновременно, и «неделя» означала, что дивизия успеет только к одному.

Телефон зазвонил в девять двенадцать. Гальдер снял трубку.

— Герр генерал-полковник, — голос Клейста был ровным, как всегда: Клейст не повышал тон, даже когда положение требовало крика, и ровный тон означал, что дела плохи: когда дела хороши, Клейст позволял себе лёгкую иронию, а когда плохи — становился официален. — Русские возобновили наступление на участке Апостолово — Каменка. Сегодня ночью форсировали Каменку в двух местах, южнее моста, который мы взорвали позавчера. Переправились пехотой, наводят понтоны. К утру на южном берегу — не менее полка. 125-я пехотная отходит на промежуточный рубеж. Рубеж не оборудован: не было времени.

— Что у вас в резерве? — спросил Гальдер.

— Нет. Всё в линии. Я снял батальон с правого фланга, но это затычка, не решение. Если русские введут танки на плацдарм за Каменкой, 125-я не удержит. Мне нужна ваша дивизия.

Гальдер не ответил. Не потому, что не знал ответа, а потому, что ответ зависел от второго телефонного звонка, который ещё не прозвучал, но прозвучит.

— Я доложу решение до полудня, — сказал Гальдер. — Держите рубеж. Используйте артиллерию, авиацию — всё, что есть. Полдня.

— Полдня, — повторил Клейст. В тоне не было ни обиды, ни удивления. Клейст понимал. — До полудня.

Положил трубку. Гальдер посмотрел на часы. Девять пятнадцать. Клюге позвонит через полчаса, может раньше: Двина — это его участок, и прорыв на Двине — угроза его флангу, и Клюге, в отличие от Клейста, будет не просить, а требовать, потому что Клюге — человек, который считает, что его фронт всегда главный.

Гальдер встал. Подошёл к карте на стене — большой, стратегической, от Баренцева моря до Чёрного. Стоял и смотрел. Два кружка. Один резерв. Арифметика, в которой нет правильного ответа.

Южный вариант: отправить 11-ю танковую к Клейсту. Два дня марша, на третий — контрудар по русскому плацдарму за Каменкой. Семьдесят два танка, десять тысяч человек — достаточно, чтобы сбросить полк обратно за реку и закрыть дыру. Никополь спасён. Марганец — стратегический ресурс, без него Рур не варит броневую сталь, и без броневой стали через полгода не из чего делать танки. Но: если дивизия уйдёт на юг, северный участок — Двина, плацдарм Конева — останется без прикрытия. Клюге держит его двумя потрёпанными пехотными дивизиями, и если русские введут на плацдарм свежие силы — а они введут, они уже ввели три дивизии, разведка засекла эшелоны, — Клюге не удержит, и прорыв на Полоцк отрежет группу армий «Центр» с севера.

Северный вариант: отправить 11-ю танковую к Клюге. Три дня марша, дольше — дороги хуже, мосты слабее. На четвёртый — контрудар по расширяющемуся плацдарму, пока он не стал слишком большим. Фланг «Центра» спасён, Полоцк недосягаем. Но: Клейст остаётся один, без резервов, и Кирпонос продолжает давить, и Никополь — в пятнадцати километрах, но темп русских падает: первую неделю — три километра в день, сейчас — меньше одного. У Клейста есть время, но не бесконечно.

Гальдер вернулся к столу, взял карандаш. Развернул чистый лист и начал писать не приказ, а расчёт, столбцом: что потеряем, что получим, что стоит дешевле.

Никополь. Марганец. Без марганца: броневая сталь — через шесть месяцев дефицит. Через год — критический. Запасы на складах Рура — на четыре месяца. Итого: потеря Никополя создаёт проблему через четыре-шесть месяцев, не сегодня.

Полоцк. Фланг группы армий «Центр». Без фланга: русские выходят в тыл Клюге. Коммуникации перерезаны. Двести тысяч человек — под угрозой окружения. Не через шесть месяцев — через три недели.

Четыре месяца против трёх недель.

Гальдер положил карандаш. Решение было очевидным с того момента, как он начал считать, и считать он начал в шесть утра, и три часа проверял его с разных сторон, и каждая сторона давала тот же ответ: север. 11-я танковая идёт к Клюге. Клейст будет отступать. Никополь, возможно, будет потерян. Марганец — проблема, но проблема отложенная, а отложенная проблема — это проблема, которую можно решить позже, другими средствами, если армия цела. Если армия не цела — решать нечего и некому.

Телефон зазвонил снова. Девять сорок одна. Клюге.

— Герр генерал-полковник! — голос Клюге был на полтона выше, чем у Клейста, и полутон выдавал человека, который не просит, а требует. — Русские прорвали первую и вторую линии на Двине. Плацдарм расширяется. 32-я пехотная потеряла до трети состава, полк 253-й отходит. Я не могу удержать фланг без танков.

— Вы их получите, — сказал Гальдер.

Пауза. Клюге не ожидал ответа в первом предложении. Он готовил аргументы, цифры, карту — и ни один не понадобился.

— Когда? — спросил Клюге.

— 11-я танковая выходит из Бобруйска сегодня. Маршрут — через Минск, Молодечно, Полоцк. Неделя, если дороги держат. Десять дней — если мосты придётся усиливать. Ваша задача — удержать плацдарм в нынешних границах до подхода дивизии. Не отбросить русских, не контратаковать — удержать. Когда подойдёт 11-я, мы ударим по основанию плацдарма с юго-запада, отрежем мосты и сбросим их обратно за Двину. Задача ясна?

— Ясна.

— И ещё одно, — сказал Гальдер. — Ни одного батальона с центрального участка. Рокоссовский стоит тихо, но Рокоссовский — не дурак. Если он увидит, что вы сняли батальон, он ударит на следующий день. Центр — неприкосновенен.

— Понял.

Клюге повесил трубку. Гальдер — тоже. Потом снял снова и попросил соединить с Клейстом.

Разговор с Клейстом был коротким. Гальдер говорил ровно, без извинений и без объяснений, потому что Клейст не нуждался ни в том, ни в другом: он был солдат, и между солдатами слово «нет» не требует обоснования, когда оба понимают обстановку.

— 11-я идёт на север. К вам — ничего. Отводите. Рубеж за рубежом, как делали до сих пор. Если Никополь не удержите — оставьте. Эвакуируйте оборудование заводов, взорвите шахты, уходите на линию Кривой Рог — Днепропетровск. Сократите фронт, уплотнитесь. Держитесь до зимы. К зиме решим.

— Понял, — сказал Клейст. И добавил, потому что не мог не добавить: — Марганец.

— Знаю, — сказал Гальдер. — Это моя ответственность.

Положил трубку и подошёл к окну, отдёрнул штору. Озеро за окном было серое, с рябью от ветра, и сосны на том берегу стояли тёмные, неподвижные, и утка плыла по воде, оставляя след, который расходился двумя линиями и таял.

Гальдер смотрел на утку. Потом отвернулся, задёрнул штору и сел писать приказ.

«Командиру 11-й танковой дивизии. Немедленно. Совершенно секретно. Дивизии выступить из района Бобруйска маршрутом Минск — Молодечно в район Полоцка. Начало движения — 12:00 7 сентября. Марш совершать скрытно, ночными переходами, дневной отдых в лесных массивах. Задача — по прибытии.»

Подписал. Передал адъютанту для шифрования.

Адъютант взял приказ и вышел, и Гальдер остался один в кабинете, с картой, на которой два красных кружка росли одновременно, и с решением, которое было правильным, и с последствиями, которые были неизбежны. Клейст отступит. Никополь падёт через две-три недели. Промышленность потеряет марганец. Шпеер позвонит, и Бек спросит, и нужно будет объяснить, и объяснение будет простым: двести тысяч человек группы армий «Центр» стоят дороже, чем никопольский марганец, и если через четыре месяца не из чего будет делать броню, — это задача Шпеера, а если через три недели двести тысяч попадут в котёл, — это задача, которую не решит никто.

Гальдер открыл следующую папку. Сводка потерь за август: восточный фронт — одиннадцать тысяч шестьсот убитых, тридцать две тысячи раненых, две тысячи пропавших без вести. Пополнение — восемь тысяч. Дефицит — пять тысяч шестьсот. Каждый месяц дефицит, и дефицит растёт, и каждый месяц дивизии становятся тоньше, и тонкое не значит слабое, но значит хрупкое, и хрупкое ломается не от удара, а от усталости, и усталость — это то, чего нет в сводках, но что есть в глазах каждого солдата, приезжающего в отпуск, и в письмах, которые читает цензура, и в молчании, которое стоит в казармах после отбоя.

Русские теряли больше. Разведка это подтверждала: пленные, подсчёты трупов на поле боя. Но русских было больше, и у русских за спиной была Сибирь, и Сибирь рожала солдат быстрее, чем Гальдер мог их убивать, и арифметика эта, простая, как таблица умножения, говорила то, о чём не говорили вслух: войну на истощение Германия проиграет. Не завтра, не через год, но проиграет, и вопрос не в том, проиграет ли, а в том, на каких условиях, и условия зависели от того, сколько армии останется к моменту, когда Бек решит торговаться.

Но Бек пока не торговался. Бек ждал. Чего — Гальдер не знал, и знать это было не его делом: его дело — чтобы армия была, когда Бек решит.

Гальдер убрал папку в стопку и взялся за карту.

I

Семнадцатого сентября рота Дроздова стояла в четырнадцати километрах от Никополя и никуда не двигалась.

Дроздов сидел на дне траншеи, которую его люди выкопали позавчера и которая уже выглядела обжитой: ниши в стенах, накат из жердей и земли над командным пунктом, печка из двух кирпичей и снарядной гильзы. Сентябрь в степи — днём ещё тепло, ночью уже холодно, и разница между днём и ночью — двадцать градусов, и в эти двадцать градусов умещается то, чего не было летом: роса, от которой мокнет шинель, туман по утрам, в котором немецкие снайперы работают хуже, зато миномётчики лучше, потому что миномёту всё равно, есть туман или нет.

Рота — шестьдесят три человека. Из ста сорока двух, с которыми Дроздов поднялся двадцать девятого июля, осталось шестьдесят три. Остальные — убиты, ранены, эвакуированы, и ещё четверо — больны, дизентерия, грязная вода из колодцев, которые немцы при отходе засыпали дохлыми собаками. Пополнение пришло один раз, в середине августа: тридцать человек, из них двадцать — из госпиталей, вернувшиеся после ранений, и десять — свежие, необстрелянные, которые к сентябрю стали обстрелянными, а двое из десяти — убитыми.

Чебыкин был жив. Рука зажила, рубец от плеча до локтя, подвижность восстановилась не полностью — левая рука не поднималась выше уха, — но Чебыкин был левша и стрелял правой, и для автомата левая рука нужна только чтобы держать цевьё, а держать цевьё можно и с рубцом.

Впереди, за полосой ничейной земли в четыреста метров, стояли немцы. Новая линия, шестая за семь недель, и эта линия была не похожа на предыдущие: не наспех, не за ночь, а капитально, с бетонными колпаками для пулемётов, с минными полями в три ряда, с проволокой на бетонных столбах. Клейст готовил её заранее, пока передовые части отступали рубеж за рубежом: сапёрные батальоны работали здесь с августа, и работа их была видна невооружённым глазом, и глаз этот говорил одно — здесь не пройдём.

Дроздов это видел. Комбат Зуев видел тоже. Комдив, вероятно, тоже знал. Артиллерия, которая в июле била по каждому рубежу двадцатиминутной подготовкой, к сентябрю израсходовала две трети боекомплекта, и подвоз не успевал: дороги — степные грунтовки, разбитые танками и грузовиками до состояния пыли летом и грязи осенью, и каждый снаряд, доехавший от станции до батареи, проделывал путь в сорок километров по этой пыли на полуторке, которая жрала бензин и ломала рессоры.

Наступление не остановили приказом. Оно остановилось само — как останавливается машина, у которой кончился бензин: не сразу, а с подёргиванием, с последними рывками, с надеждой, что хватит ещё на километр, и ещё, и ещё, пока не встала. Последняя атака была одиннадцатого сентября, силами двух батальонов, на участке в полтора километра. Прошли триста метров. Упёрлись в минное поле. Потеряли сорок человек. Отошли.

После этого тишина. Та самая, знакомая по зиме: позиционная, с постреливанием, с миномётными обстрелами по расписанию, с разведками боем раз в неделю, ни к чему не приводящими. Война, в которой карта не двигается, а люди — двигаются, но только по траншеям, от блиндажа к блиндажу, от завтрака к обеду, от обеда к ужину, и каждый день одинаков, и каждый день — три-четыре убитых на полк, от снайперов и мин.

Четырнадцать километров до Никополя. Дроздов видел его в бинокль — трубы, крыши, терриконы марганцевых шахт. Четырнадцать километров, шесть рядов проволоки и три минных поля. С тем, что у роты осталось — шестьдесят три человека, два пулемёта, ни одного миномёта, — эти четырнадцать километров были так же далеки, как Берлин.

II

На Двине Лыков стоял и не двигался тоже.

Одиннадцатая танковая дивизия прибыла на десятый день — дороги от Бобруйска через Минск до Полоцка оказались хуже, чем рассчитывал Гальдер: мосты не держали тяжёлые танки, сапёры усиливали по два моста в день, и каждый усиленный мост — сутки задержки. Но на десятый день — пятнадцатого сентября — семьдесят два танка были на месте, и шестнадцатого ударили по южному краю плацдарма, от Полоцкого шоссе, во фланг, и удар этот был такой, какого Лыков не видел: танки выходили из леса линией, на пятидесяти метрах друг от друга, и за танками шла пехота, и пехота была свежая, не потрёпанная, в касках и полном снаряжении.

Батальон Лыкова принял удар на четвёртом километре плацдарма. Противотанковых пушек у него было две, обе сорокапятки, и Лыков знал им цену: в лоб средний танк не возьмут, только в борт, с трёхсот метров, если повезёт. Первый танк вышел из леса прямо на позицию второй роты, и расчёт Серова — наводчик, заряжающий, подносчик — подпустил его на двести и ударил в борт, под башню, и снаряд прошёл, и танк встал, и из люка полез дым, и экипаж полез за дымом, и Серов дал второй, по следующему, и промахнулся, и третий танк развернул башню на вспышку, и снаряд лёг в трёх метрах от пушки, и Серов оглох, и заряжающий был ранен, но пушка стояла, и Серов зарядил сам и выстрелил сам, и попал, и второй танк тоже встал. После этого остальные обошли позицию Серова и пошли дальше, а Серов сидел за щитком своей сорокапятки и ничего не слышал, и из левого уха у него текла кровь.

Гранаты — по три на отделение. Бутылки с горючей смесью — Лыков приказал готовить ещё неделю назад, и бутылки были, но бросать бутылку в движущийся танк с тридцати метров — не подвиг, а статистика: один из пяти попадёт, четверо промахнутся или будут убиты раньше.

Лыков отвёл батальон на полтора километра, на вторую линию плацдарма — ту самую, которую он брал пятого сентября, двенадцать дней назад. Теперь он сидел в тех же траншеях, только с другой стороны бруствера, и стрелял в ту сторону, откуда пришёл. Война сделала круг.

Немецкие танки дошли до второй линии и остановились. Не потому, что их остановили, а потому, что линия была укреплена: за двенадцать дней сапёры нарыли противотанковых рвов, поставили мины, подтянули две батареи семидесятишестимиллиметровых, и эти батареи ударили по танкам прямой наводкой с полутора километров, и два танка загорелись, и остальные остановились, и пехота за ними залегла.

К вечеру шестнадцатого стало ясно: плацдарм удержан, но расширение прекратилось. Немецкие танки стояли в двух километрах от второй линии и стояли крепко: окопались, замаскировались, их пехота вгрызлась в землю, и теперь выбить их можно было только артиллерией, а артиллерия работала по лимиту — снаряды экономили.

Двенадцать на семь километров. Плацдарм, за который заплатили кровью, но который не стал тем, чем должен был стать — трамплином на Полоцк. Трамплин упёрся в стену из семидесяти танков, и стена стояла, и прыгать было некуда.

III

Двадцатого сентября Василевский положил на стол итоговую сводку.

Сталин прочитал. Три месяца, два направления. Шестнадцать тысяч двести убитых, сорок две тысячи раненых. Тридцать один километр на юге, четыре километра глубины на севере. Никополь не взят. Полоцк не достигнут. Ни одна стратегическая задача не выполнена.

Сталин закрыл сводку. Посмотрел на Василевского.

Василевский стоял молча. Он не оправдывался, не объяснял и не предлагал — ждал. Потому что цифры говорили сами, и к цифрам нечего было добавить: наступление сделало всё, что могло, и не сделало того, что должно было. Гальдер согнулся, но не сломался. Клейст отступил, но не развалился. Клюге удержал фланг. И теперь линия фронта выглядела иначе — южнее и дальше на запад, — но выглядела так же крепко, как три месяца назад, и прорывать её в четвёртый раз было нечем и незачем.

— Александр Михайлович, — сказал Сталин. — Садитесь.

Василевский сел.

— Три месяца и шестнадцать тысяч убитых, — сказал Сталин. — А карта сдвинулась на тридцать километров, и Гальдер по-прежнему цел.

Василевский кивнул.

Тишина. Не долгая — несколько секунд. Но секунды эти были тяжелее, чем всё, что Василевский слышал в этом кабинете за полгода, потому что в них было не раздражение и не упрёк, а то, что хуже: понимание. Сталин понимал. Понимал, что наступление было проведено правильно — Василевский не ошибся ни в одном расчёте, Кирпонос не потерял ни одной дивизии, Конев не подставился под контрудар. Всё было сделано так, как должно быть. И результат — тридцать один километр и шестнадцать тысяч убитых — был не провалом, а потолком. Тем потолком, который ставит не ошибка командования, а качество противника.

— В лоб не выйдет, — сказал Сталин.

Василевский кивнул.

— Нужно менять обстановку, — продолжил Сталин, и Василевский услышал в этих словах не вопрос, а начало, и начало это было направлено не на карту, а за карту, туда, где линии фронтов кончались и начиналась политика.

— Значит, будем менять обстановку вокруг фронта, — сказал Сталин. — Финляндия. Молотов ведёт переговоры через Стокгольм с начала сентября. Маннергейм тянет. Нужен аргумент. — Сталин помолчал. — Вызовите Королёва на следующую неделю. Я скажу ему, какой.

Королёв приехал в Кремль двадцать восьмого сентября, в четыре часа дня. Вызов пришёл накануне вечером, через директора завода в Химках: завтра, шестнадцать ноль-ноль, с собой Глушко. Тема — при встрече. Королёв не задавал вопросов: по телефону не задают. Сталин вызывал его дважды за всё время, и оба раза тема при встрече оказывалась такой, что хорошо, что по телефону не сказали.

Глушко ехал с ним в одной машине, полуторке с брезентовым верхом, которая была закреплена за заводом и которая пахла бензином и кислотой, потому что на ней же возили канистры на испытательную площадку в Софрино. Глушко сидел молча, руки на коленях, и руки были в ожогах, как всегда, и в тусклом свете, проникавшем сквозь брезент, ожоги казались темнее, чем были.

— Как думаешь, зачем? — спросил Королёв, когда машина проехала Белорусский вокзал.

— Не знаю, — сказал Глушко. — Но если бы хотели закрыть программу, не вызывали бы двоих.

Это была логика двигателиста: если машину разбирают, снимают одну деталь за другой, а не тащат всю на стенд. Королёв усмехнулся и больше не спрашивал.

В приёмной их не держали. Поскрёбышев кивнул: проходите. Кабинет, стол, карта. Сталин за столом, в кителе. На столе, кроме обычных папок, лежал развёрнутый лист — карта Финского залива, крупного масштаба, с островами, с глубинами, с отметками фарватеров.

— Садитесь, — сказал Сталин. — Сергей Павлович, скажите мне одну вещь. Изделие двести двенадцатое. Сколько единиц готово.

— Шесть, — сказал Королёв. — Три прошли приёмочные испытания, три на доводке. К концу сентября будут все шесть.

— На какую дальность оно летает?

— По паспорту двести десять. По испытаниям от ста девяноста до двухсот тридцати, зависит от ветра, температуры и топливных клапанов.

— А точность?

— Круговое вероятное отклонение два — два с половиной километра на дальности двести. На меньшей дальности точнее: на ста пятидесяти километрах — полтора километра.

Сталин выслушал. Потом повернул карту Финского залива так, чтобы Королёв и Глушко видели её одинаково, и пальцем указал на точку в восточной части залива.

— Лавенсаари. Наш остров, гарнизон, аэродром. Знаете?

— Знаю, — сказал Королёв. — Королёвская батарея стотридцаток, полк морской пехоты. Скалистый, северо-западный мыс открыт в сторону моря.

— Отсюда, — сказал Сталин и провёл пальцем от Лавенсаари на северо-запад, к берегу Финляндии, — до Хельсинки сто пятьдесят — сто шестьдесят километров. Порт Хельсинки. Военно-морская база Катаянокка.

Палец остановился. Королёв смотрел на карту. Глушко смотрел на Королёва.

— Три изделия, — сказал Сталин. — По порту. Октябрь.

Тишина. Не долгая — три секунды. Но три секунды, в которые Королёв перестал быть конструктором, думающим о дальности и отклонении, и стал человеком, который понял, что его машину сейчас используют не на полигоне и не на испытании, а на войне, и что цель — не мишень в подмосковном лесу, а город с людьми.

— Порт, — повторил Королёв.

— Порт. Грузовые причалы, военно-морская база. Не жилые кварталы. Но я не могу вам гарантировать, что все три лягут в порт, и вы не можете мне этого гарантировать, потому что отклонение два километра, и два километра от порта — это город. Я это понимаю. Вы должны это понимать тоже.

Королёв кивнул. Не быстро и не медленно — так кивают, когда принимают сказанное не как приказ, а как факт, который нужно вместить и с которым нужно работать.

— Зачем, — сказал он. Не «зачем бомбить Хельсинки» — «зачем именно так, именно сейчас, именно тремя».

Сталин ответил. И ответ был не военным, а политическим, и Королёв слушал его с тем вниманием, с каким инженер слушает задачу, условия которой лежат за пределами его чертежа, но без которых чертёж не имеет смысла.

— Финляндия воюет на стороне Германии. Пока воюет — мы держим на Карельском фронте пятнадцать дивизий, которые нужны на других направлениях. Переговоры через Стокгольм идут с этого месяца. Молотов предложил условия: граница тридцать девятого года, нейтралитет. Маннергейм тянет, потому что рассчитывает на Бека. Рассчитывать перестанет, когда увидит, что мы можем ударить по его столице, а он не может этому помешать. Три изделия по порту — не бомбардировка. Это аргумент. Маннергейм — старый солдат, он читает аргументы лучше, чем ноты. Три взрыва в четыре утра, и его ПВО не обнаружит ни одного, — это аргумент, после которого нота из Стокгольма будет выглядеть иначе.

— Понял, — сказал Королёв.

— Валентин Петрович, — сказал Сталин, повернувшись к Глушко. — Доставка. Изделия на Лавенсаари. Что нужно.

Глушко ответил сразу, без паузы и без бумаги: цифры он держал в голове, как хирург держит в голове группу крови пациента.

— Три изделия. Каждое — ящик шесть метров на полтора. Вес тысяча сто килограммов. Перевозка морем, тральщиком или транспортом, от Кронштадта. Фарватер через минные поля — нужен опытный командир, который ходил на Лавенсаари раньше. Кислоту везти отдельно, не в баках изделий: на волне плещет, разъедает уплотнители. Заправка на месте, перед пуском. Заправлять буду сам.

— Сколько времени от доставки до готовности к пуску.

— Двое суток. Первые сутки — сборка рам на площадке. Нужен твёрдый грунт, скала лучше всего, бетон — если есть сапёры. Вторые сутки — заправка, проверка автопилотов, выставление азимутов. Иванцов считает азимут, ему нужны точные координаты точки пуска и точки цели. Координаты Лавенсаари у меня есть, координаты порта Хельсинки — нужны от штаба флота.

— Получите, — сказал Сталин. — Координаты, командира тральщика, сапёров для площадки. Василевский координирует. Об этом знают пять человек: я, Василевский, Молотов и вы двое. Командир тральщика не знает, что везёт. Гарнизон Лавенсаари не знает, зачем вы приехали. Шифровка командиру гарнизона будет из трёх слов: «Содействовать. Не спрашивать.»

Королёв слушал и считал. Не на бумаге — в голове. Сто пятьдесят пять километров от северо-западного мыса Лавенсаари до порта Хельсинки. Азимут — примерно триста десять — триста пятнадцать градусов, Иванцов уточнит. Скорость изделия на маршевом участке — шестьсот двадцать километров в час. Время полёта — пятнадцать минут. Три изделия с интервалом в две минуты. Через двадцать минут после первого пуска всё будет кончено, и на площадке останутся пустые рамы, а в Хельсинки — три воронки. Или две, если одно собьётся с курса. Или ни одной, если гироскопы откажут.

— Какова вероятность, что все три попадут в порт? — спросил Сталин.

— Порт Хельсинки — два на три километра, если считать с базой Катаянокка. Отклонение на ста пятидесяти пяти километрах — полтора километра. При трёх пусках вероятность хотя бы одного попадания в порт — выше девяноста процентов. Вероятность всех трёх в порт — чуть больше половины. Одно или два могут лечь с перелётом или недолётом, и тогда это город.

— Я это знаю, — сказал Сталин. — Я спросил не для того, чтобы вы меня успокоили, а для того, чтобы цифра была названа. Чуть больше половины — это значит, что почти в каждом втором случае хотя бы один снаряд попадёт в жилой квартал.

— Да.

— Решение моё, — сказал Сталин. — Ответственность моя. Ваша задача — техническая: доставить, собрать, заправить, запустить. Точность — максимальная, какую можете обеспечить. Иванцов пусть проверит азимут трижды.

— Он и так проверяет трижды, — сказал Королёв. — А потом проверяет, правильно ли проверял.

Сталин не улыбнулся.

— Значит, пусть проверит и это тоже.

— Теперь о сроках, — сказал Сталин. — Конец октября. Двадцатые числа. Точную дату согласуете с Василевским — зависит от погоды на заливе и от графика конвоев на Лавенсаари. Пуск — ночью, до рассвета. Темнота нужна не вам, а гарнизону: после пуска остров может быть обстрелян финскими батареями с северного берега, и эвакуация группы должна быть завершена до того, как финны пристреляются.

— Группа, — сказал Королёв. — Я, Глушко, Иванцов, один техник. Четверо.

— Четверо, — подтвердил Сталин. — И двадцать сапёров для площадки, их выделит командир гарнизона. Итого двадцать четыре человека, которые будут знать, что произошло. Из них двадцать сапёров не будут знать зачем.

Королёв сидел неподвижно, с папкой на коленях, и в папке лежали чертежи, которые он взял на случай, если разговор пойдёт о конструкции, но разговор пошёл не о конструкции, а о войне, и чертежи остались в папке.

— Есть вопросы, — сказал Сталин.

— Один, — сказал Королёв. — После Хельсинки. Если Маннергейм подпишет. Что дальше с программой? Серия двести двенадцатого — продолжается?

— Продолжается. Два изделия в неделю. К весне — тридцать единиц. Куда и зачем — решу, когда будет карта весны. Программу не закрываю, Сергей Павлович. Хельсинки — начало, не конец.

Королёв встал. Глушко тоже. У двери Королёв обернулся.

— Товарищ Сталин. Попадём.

— Попадите, — сказал Сталин.

Они вышли. В коридоре Глушко сказал негромко:

— Кислоту в канистрах через залив не повезу. Нужны стеклянные бутыли, двадцатилитровые, оплетённые. На волне канистры текут через уплотнитель. Достану на заводе.

Королёв кивнул. Они вышли во двор, сели в полуторку, и полуторка тронулась, и Москва за бортом была сентябрьская, с жёлтыми листьями на бульварах, с трамваями, с людьми в пальто, которые шли по тротуарам и не знали ничего ни о Лавенсаари, ни об изделии 212, ни о том, что решилось за последний час на втором этаже кремлёвского корпуса.

Сталин между тем снял трубку и попросил Молотова.

— Вячеслав Михайлович. По Стокгольму. Маннергейм получит наш аргумент через месяц. После этого повторите предложение на тех же условиях.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.