Сон не шёл. Даже несмотря на то, что Алёна потребовала от меня исполнения супружеского долга, мне это не помогло. Лежал, пялился в потолок, слушал, как Алёна дышит рядом.

Во дворе застучали копыта. Судя по стуку копыт, сразу несколько лошадей. И недолго думая, я скинул ноги с кровати.

Алёна тут же зашевелилась.

— Ты куда?

— Кажись, купцы попались. Слышишь, во дворе суетятся? Наверное, Глав приехал.

— Будь поаккуратнее, — она приподнялась на локте

— Обязательно, только вот ты о себе лучше думай и о ребеночке. Переживать тебе совсем сейчас не нужно

— За это можешь не волноваться. С таким сильным мужем как ты, я чувствую себя как за каменной стеной.

— Я всегда за тебя волнуюсь, — сказал я и потянулся за рубахой. Натянул штаны, сапоги, пояс. Спрятал нож в рукаве. Так сказать, на всякий случай. И вышел на крыльцо, где, как я и думал, меня ждал Глав.

— Ну что, состоялось? — спросил я.

— Состоялось. Всех повязали, как только к дому подошли.

— Наших задело? — спросил я, прикидывая брать медицинский саквояж или нет.

— Ни одного.

Я выдохнул. Это была по-настоящему хорошая новость.

— А с их стороны?

— Восемь готовы. Когда мы предложили сложить оружие, эти за клинки схватились. Ну, мы по ним и дали залп. Остальные тут же на колени попадали.

— Ясно. А пленных сколько вышло? Не считая тех, что в трактире сидят.

— Семнадцать. Тех, что в трактире оставались, тоже повязали. Лев Глебович среди нападавших был, так что не отвертится. Его Богдан уже в поруб кинул.

Я кивнул.

— Жалко Семёна нет, — подумав сказал я. — У него в этих делах рука лёгкая.

— Ничего, Дмитрий, я и сам управлюсь.

— Верю, — сказал я и тут же добавил. — Пойдём, поглядим по чём нынче предательство-то идёт.

Когда мы вошли, Богдан стоял над пленником и методично бил его по лицу.

— Оставь его, — подошёл я. — Он сейчас Богу душу отдаст и ничего нам не скажет.

Богдан отступил, и встал рядом с жаровней, где уже начал краснеть железный прут.

— Не хочет говорить по-хорошему, — сказал Богдан. — Ещё и плюнул в лицо, вот я и решил его немного вежливости поучить.

— Ну, посмотрим, насколько хорошо он усвоил твой урок, — сказал я, вставая рядом с пленником.

Купец поднял голову. Морда красная, губа разбита, но по взгляду было понятно, что ещё не сломался.

— Я вам всё равно ничего не скажу, — прохрипел он и сплюнул кровью под ноги.

— Можешь и не говорить. Только умирать, знаешь, по-разному можно. Можно на дыбе, когда тебе все жилы из спины вытянут. А можно быстро, и тебя в куст за оградой бросят. Тебе самому решать.

— Лучше с болью, да подольше, чем сдаться. Мы ничего такого не сде…

— Замолчи, — перебил я. — Я знаю, зачем ты пришёл. Я тебя, дорогой Лев Глебович, знаешь сколько уже жду?

Купец дёрнулся.

— Откуда… как…

— Татары проболтались, — пожал я плечами.

— Брешешь! — тут же сказал купец. — Зачем им предавать меня?

— Они были неосмотрительны, и думая, что мы их языка не знаем, сами о твоём караване рассказали, — ответил я.

— И не боишься мне об этом говорить? — с наглой ухмылкой спросил Лев.

— А чего бояться? Ты ж покойник, — будничным тоном сказал я. — Ты моего человека хотел украсть?

— Хотел, — он вдруг как-то обмяк. — Но мы ж ничего ещё не сделали. Можем виру заплатить и разойтись разными путями.

— Не нужна мне твоя вира. Ты думаешь, мне серебра не хватает? — я подошёл к жаровне и покрутил прут. — Ты сегодня умрёшь, Лев Глебович, потому что ты предатель. Ты предал не меня и даже не моего мастера. Ты Русь предал.

Он промолчал.

— И знаешь, что ещё? — спросил я. — Мне даже не сильно важно, что ты сейчас скажешь. Подельники твои всё расскажут. Думаешь, они крепче тебя?

— Они духом сильны, как и я, — с вызовом ответил купец.

Я хмыкнул.

— Поверь мне на слово… с раскалённым прутом в заднице все становятся разговорчивые. Я ещё ни одного молчуна там не встречал, — с этими словами я поднял клещами раскалённый прут.

Купец дёрнулся и было видно, что куража заметно поубавилось.

— Это ж не по-христиански!

— Да мне плевать, — сказал я. — С волками жить… по-волчьи выть. Не я это придумал.

Богдан без слов кивнул двум воинам. Те подхватили купца, потащили к дыбе. Я отвернулся к стене, не из жалости, нет. Просто смотреть на это всякий раз… было неприятно.

Лев Глебович держался минут десять, может, чуть больше. Потом сломался, как все ломаются. Даже до прута дело не дошло.

И вот тут стало совсем интересно.

Выкладывал он быстро, словно боялся, что мы передумаем слушать.

Татарам он продался полгода назад. За щедрое вознаграждение обещали торговые привилегии в Орде и долю с добычи. Его же задачей, если простыми языком, был шпионаж.

Пока не получил приказа похитить Доброслава.

— Отряд… — Лев уже тяжело дышал, — отряд в триста сабель. На дороге в Орду. В лесу стоит, нас ждут с мастером.

Я переглянулся с Богданом. Вот этого мы никак не ожидали.

— Дальше, — сказал я.

— И ещё… пятеро татар. Под Курмышем. Где-то рядом, я не знаю где. Как только мы выйдем, они отойдут к основному отряду, чтобы те выдвигались нам на встречу. И прикрыли наш отход, если твоя дружина в погоню за нами бросится.

— Сигнал был какой-нибудь? — спросил я.

— Да, — ответил Лев. — Надо было одной из телег на белой ткани красные тряпки положить в форме креста.

Я медленно сел на лавку у стены и ненадолго задумался.

— «Вот же ж сцуки, — пронеслась у меня мысль. — Триста сабель у меня под носом, а я не знал».

— Они предполагали, — продолжил Лев, словно его кто-то спрашивал, — что ты бросишься в погоню, с небольшой дружиной, и там тебя убить должны были.

— Понял я, спасибо, Лев Глебович. Ты сегодня молодец, — подойдя к нему, сказал я с ухмылкой. — Я же говорил, что все ломаются. Так что ты ничем не лучше остальных.

Он что-то прохрипел, но я уже не слушал.

Потом настала очередь остальных. И, по сути, все всё подтверждали слово в слово.

Я вышел на двор, когда уже начало светать. Следом за мной вышли Богдан и Глав.

— Ну и что делать будем, Дмитрий?

Я посмотрел на него.

— Поднимай дружину. Только без шума.

— Сколько?

— Всех, кого можем. С арбалетами, с болтами в запас. Гранат побольше, десятков семь, думаю, с лихвой хватит. — Богдан кивнул. — Дальше так. Выезжаем из Курмыша малой группой. Изображаем купеческий обоз. И крест этот ладим на телегу. Малый отряд татар увидит, что обоз пошёл, и ринется к своим докладывать. Отъедем на десяток верст и будем ждать. Может, разыграем сражение, чтобы татары подумали, будто наша дружина на их караван напала.

Богдан хмыкнул.

— А дальше — засада?

— Дальше засада. Когда татары подберутся к нам, встретим их болтами и гранатами.

— А если испугаются увидев нас?

— Кто? Татары? Сам-то в это веришь. Нет, не уйдут они. Да и мастер им нужен. Без него им возвращаться к Ахмату… сам понимаешь.

— Понял. Тогда я пошёл поднимать дружину.

— Давай, — сказал я, и тут же добавил. — И вот ещё. Доброслава из гостевого двора не выпускать. Мало ли татары имели второй план.

— Понял, сделаю.

Я пошёл в сторону дома.

— «Триста сабель под боком… проморгали…»

Ворота открыли, как обычно к утру, чтобы наблюдатели ничего не заподозрили. Обычно это происходило, когда крестьяне уже толкались у выхода с косами и мешками. И со стороны должно было казаться, что жизнь идёт своим чередом.

Но мы не торопились выезжать. И, прежде чем из крепости выехал караван, я вернулся в терем.

Стоило двери отвориться, как Алена тут же поднялась с кровати и подошла ко мне.

— Что происходит, Дмитрий? — спросила она.

Как бы мне ни хотелось не волновать её, врать я не мог. Я рассказал, что купцов мы повязали ночью, всех. И что верстах в десяти от Курмыша стоит татарский отряд, который должен был сопроводить караван до земель Большой Орды.

Алёна выслушала, потом тут же спросила.

— И ты собираешься разбить этот отряд?

— Да, — ответил я.

— Но зачем? Ведь если купцов вы уже схватили…

— Они не смогли выполнить своей задачи, — сказал я. — И я боюсь, что в отместку они пройдутся по ближайшим деревням и разграбят их. А я не хочу этого допускать.

Алёна нахмурилась.

— Тебе обязательно ехать?

Я подошёл и обнял её.

— Любимая, я понимаю, что ты обо мне волнуешься. Но есть такое слово, долг.

Алёна посмотрела на меня.

— Не все мыслят, как ты. Для многих понятие чести и долга пустое слово.

— Но это же не про меня, — сказал я. — Наверное, поэтому ты меня так любишь.

Она улыбнулась краешком губ.

— Да, ты прав. Береги себя, пожалуйста.

— Конечно, буду, — улыбнулся я.

Я надел кольчугу и доспех, подготовился так, чтобы в любой момент вступить в бой. Богдан крутился рядом, подавал ремни, проверял пряжки. Я бы и сам справился, но с ним было в разы легче.

После этого я отправил вперёд караван. Главным там был Лёва. Собрали без суеты все те же пять телег. На одной была метка, а именно белая холстина, а поверх неё пара красных тряпок, сложенных крестом.

После чего обоз выехал.

Утром, когда открыл глаза, сразу понял, что произошедшее ночью мне не приснилось. А очень хотелось, чтобы было наоборот.

Алёна лежала рядом и тоже не спала. Смотрела куда-то в сторону, но увидев, что я проснулся, повернулась ко мне. И мы несколько минут просто молча друг на друга смотрели.

Слова… они словно сейчас были лишние.

— Давай вставать, — наконец сказала я. — Сегодня будет тяжёлый день.

— Давай, — тяжело вздохнув ответил она.

Мы прошли в горницу, и Нува без слов поставила на стол кружки с травяным взваром и по жареному яйцу. Все в доме знали, что произошло… более того, уверен, уже весь Курмыш знает о гибели Севы.

— Дим, — Алёна отложила ложку, — я, наверное, с детьми к Глафире пойду. Думаю, ей моя поддержка сейчас нужна.

Я немного подумал.

— А зачем детей-то туда тащить? Думаешь, им приятно будет на слёзы смотреть?

Алёна посмотрела на меня серьёзно.

— Они хоть и маленькие, но смерть всегда рядом с нами ходит. Да и не поймут они сейчас ещё ничего толком. Я их к Иве отправлю, ей сейчас одной тяжко. Может, дети её немного растрясут, да и за Иваном присмотреть надо будет.

— Хорошо, — не став спорить, ответил я.

Когда мы вышли на крыльцо, у ступеней уже стоял Лёва.

— А ты чего не заходишь? — спросил я.

— Слышал, что ты уже выходишь, не стал на пороге толкаться.

— Ясно. С чем пришёл?

— Меня Григорий прислал. Просил, чтобы ты сразу к воротам новой крепости шёл. Вешать будем восьмерых, что ночью в побег пошли.

Спорить было не о чем. Их судьба ещё ночью была решена, у амбара, когда я орал на Григория, а он резал татарам жилы. Всего пошло в побег двадцать человек. Двенадцать полегли на месте, а восьмерых взяли живыми.

— Алён, я… — повернулся я к жене.

— Иди, я к Глафире, там детей оставлю, под приглядом Нувы. — Сказав это, Алёна сделала паузу. — Наверняка Глафира и Ива придут посмотреть на нехристей.

— Наверняка, — и, повернувшись к Леве, сказал: — Ладно, пошли, закончим с этим делом побыстрее.

Через полчаса Богдан с дружинниками подняли татар из подклета. Связанных, со скрученными за спиной руками. Кто на ногах ещё держался, кого волокли.

Я поднялся на стену.

Народ внизу уже стоял. Баб было тьма, мужики хмурые, кто-то даже мальцов притащил. Я бы за такое лично крапивой выпорол, но сейчас было не до того. Глафира стояла в первом ряду, в чёрном платке, держала Иву за плечо. Я встретился с ней взглядом и отвёл глаза. Не потому, что стыдно… просто смотреть на её боль было невыносимо.

Богдан подошёл сбоку.

— Речь говорить будешь? — шёпотом спросил он.

Я покачал головой.

— Чего говорить-то? И так все всё понимают.

Богдан кивнул и сделал жест рукой, чтобы начинали.

Татар выводили попарно. Один что-то выкрикнул на своём. Второй беззвучно шевелил губами, видимо, молился. Третий, у самой лестницы, обоссался прямо в портки и тёмное пятно расплылось по штанине.

— «Воины Великого хана, мать его, — подумал я. — Хотя не приведи Бог быть на их месте».

Вешали по двое, четыре раза. Богдан сам выбивал табуретки, не доверял никому. Двоим повезло, шеи хрустнули сразу. Остальные дёргались. Один особенно долго сучил ногами.

Когда последний обмяк, толпа стояла молча. Правосудие… суровое, но справедливое по законам этого времени свершилось.

Возможно, народ думал, что я хоть что-то скажу, но вместо этого я молча развернулся и пошёл вниз. И Богдан догнал у ступеней.

— Дмитрий, что с телами делать?

Немного подумав, я ответил.

— Тем, кому вчера Григорий жилы не успел перерезать, поручи похоронить. Только дружинников побольше пошли, пока татары землю капать будут.

— Хорошо, сделаю, — сказал Богдан.

Я вернулся домой вместе с Алёной, и кроме нас там никого не было. Даже непривычно было слышать такую тишину. Мы легли на кровать и проспали примерно час, а проснувшись услышал, что народ на улице в храм собирается. Тогда я разбудил Алёну, и вскоре мы направились к храму.

Гроб стоял на лавках перед алтарём. Сверху накрыли белой тканью с красной каймой по краю, внутрь подстелили солому, поверх льняное полотно. На крышку положили еловые ветки, как и положено воину.

Сева лежал внутри как живой. Варлаам с послушниками сделали всё по чину: обмыли, расчесали, надели чистую холщовую рубаху с тканым поясом. Руки сложили на груди, в пальцы вставили восковую свечу. На лоб положили белый венчик с молитвой, как Варлаам мне раньше пояснял* (бумажная лента с молитвой «Трисвятого», возлагается на чело усопшего). Под правую руку пристроили саблю в ножнах, рядом новые лапти. Между пальцев медный нательный крест.

Похороны воина по русскому обычаю.

Синяк на виске был аккуратно затёрт и спрятан под прядь волос. Позже я узнал, что это Инна постаралась. Она поймала мой взгляд, чуть кивнула и отвернулась.

Я подошёл ближе, остановился у гроба.

— «Пятнадцать лет. Вот же ж…» — подумал я.

Ещё год назад, до войны с Новгородом, я его всерьёз не воспринимал. Мажорчик местного посола… его с дружины в пушкари перевели, потому как несерьёзно относился к ратному делу. Но после Великого Новгорода всё поменялось. Он шёл в строю как все, держал оружие, стрелял, не плакал и не просился назад.

И я перестал делать ему скидку на возраст. Нельзя же сказать парню, что воевать ты можешь, а в карауле стоять не пойдёшь, потому что мал. Он и жалование стал получать и долю с добытого в Великом Новгороде получил.

Но случилось то, чего никто не мог предсказать, и от этого было особенно обидно.

Я смотрел на Севу и думал, что жизнь несправедливо короткая штука. Особенно для тех, кто ещё толком и пожить-то не успел.

Глафира стояла в первом ряду, в чёрном платке. Григорий держал её за плечо. Время от времени она сжималась вся, будто внутри её кто-то бил, и тогда Григорий чуть сильнее прижимал ладонь. Ива стояла рядом и смотрела в одну точку, на тело брата.

Вчера ночью я видел Григория плачущим. Сегодня он не плакал… сегодня он был просто старым.

Сева не был ему родным по крови, это так. Но Григорий его воспитывал, гонял на тренировках, ругал за лень и тайком гордился. Суровый, прямой, по-своему справедливый… и любил он тоже по-своему. Я-то это на себе уже испытал. Яркий пример тому, как меня сбило с плота на Шелони, и как Григорий потом носился по берегу, искал.

Сейчас смотреть на него было тяжело, да и на Глафиру с Ивой тоже. Беда пришла в мой дом, и я не знал, как её отсюда выгнать.

— «Я ведь думал, что многое могу предусмотреть, — пронеслась у меня мысль. — Чертежи печей, порох, пушки, стрела из шеи или ногу пересобрать? Отрава? Кишки с гноем? СУКАААА!» — мне хотелось зарычать, но вряд ли в храме было такое поведение уместно. Но как же больно было смотреть на мальчишку в гробу… Не такой должна была быть у него жизнь.

Но я взял себя в руки, и одёрнул сам себя.

Потому как неправильно себя так грызть. Моей вины в этом нет. И если оглянуться, я делаю столько, сколько мало кто потянет. Взять хотя бы место, на котором я сейчас стою, оно не само ко мне пришло.

Я сейчас не про храм, а про моё положение в обществе… выходит, что каждый сам себе кузнец, как говорил один знакомый из прошлой жизни. И Сева свою судьбу выковал, как смог.

Наконец-то из боковой двери с кадилом вышел Варлаам. И голос у него был изрядно севшим… таким, в котором чувствовалось, что он разделяет нашу боль и утрату.

Послушники встали по бокам, зажгли свечи. Низкий гул псалмов поплыл под своды. Варлаам трижды обошёл гроб с кадилом, и дым тянулся к потолку.

Хоть он уже и сдал дела новому настоятелю Анатолию, но отпевать пришёл сам. Анатолия отодвинул в сторону, я это отметил и был ему благодарен.

— Благословен Бог наш… — начал Варлаам и его голос оборвался. Он посмотрел на Севу, потом отвёл глаза, и продолжил уже ровнее.

— «И ему тоже паршиво, — убедился я в своих мыслях. — Все мы тут за это время друг другу не чужими стали. С кем-то больше, с кем-то меньше, но не чужими».

Когда дошло до слова, того, что произносят перед выносом, Варлаам говорил коротко. Про то, что воин погиб с клинком в руке, до конца исполняя долг, что Господь принимает к себе своих раньше, потому что знает что-то, чего мы не знаем.

Гроб подняли шестеро. Богдан, Ратмир, Лёва и трое из пушкарей, что были с Севой под Новгородом. Я шёл рядом с Глафирой, Ивой и Григорием. Рядом со мной шла Алёна, а вслед за нами двигалась толпа.

Кладбище было за восточной стеной, на пригорке. Яму вырыли ещё по утру, сколотили крест, на котором кто-то успел вырезать:

Всеволод Григорьевич Строганов

род. 1452 ум. 1467 год.

Воин, что брал Великий Новгород.

Я посмотрел на Григория и Глафиру и, судя по всему, вопрос касательно отчества был согласован с ними. Если мне не изменяет память, отца Севы звали Никитой. И честно, не знаю правильно ли это было… По мне, так мёртвым всё равно.

Вскоре гроб опустили на верёвках, перед этим заколотив крышку, и Варлаам произнёс положенное.

— Земля еси, и в землю отыдеши, и воскреснеши.

Я взял первую горсть земли и бросил. Стукнуло по крышке… потом подошла Глафирра. Григорий её вёл под локоть, потому что она еле шла. Бросила, выдохнула так, что мне на расстоянии слышно было. Потом Григорий. Постоял, посмотрел вниз, бросил. Потом Ива, вцепившись в рукав Алёны, затем все остальные.

Засыпали дружинники. Пара минут… и уже насыпали холм и поставили крест, я подошёл к Григорию. Он стоял чуть в стороне, смотрел на свежее дерево.

— Отец, — тихо сказал я. — Прости меня за вчерашнее.

Григорий помолчал, потом ответил, не поворачиваясь.

— Сын, да прощать-то нечего. И ты по-своему прав был, а возможно и нет.

— Отец, не надо…

— Только давай сегодня не будем об этом, — перебил он. — Не могу я сегодня.

— Хорошо, — сказал я.

Мы постояли молча, обнявшись. Он Глафиру, а я Алёну и Иву.

Я перестал считать дни после похорон Севы. Жизнь продолжалась, а опасность нападения татар никуда не делась. Поэтому просто делал своё дело, чтобы таких потерь я переживал как можно меньше.

Да и предаваться меланхолии у меня не было времени. Тренировки, закупки провианта, постоянные совещания с десятниками и сотниками, ну и, разумеется, контроль за работой в моём промышленном центре.

Вот так в один из дней я стоял у Доброслава и смотрел на новые стволы. Три из них были установлены на подставки. И каналы в них получились гладкими, без задиров. Я сунул руку в ствол по локоть, провёл пальцами. Они были практически ровными.

— Сколько прошли одним сверлом? — спросил я.

— Десять каналов, — Доброслав почесал подбородок. — Потом подточили, ещё три прошли, но само сверло ещё живое.

Я вытащил руку, отряхнул ладонь.

Тринадцать каналов одним инструментом… Это была хорошая новость, ведь в прошлый раз даже на два еле-еле хватало. Но теперь всё было по-другому. Тигельная сталь была ох как вовремя сделана. Доброслав с учениками ещё отлили новые свёрла и даже несколько заготовок под клинки. И мне было интересно посмотреть, что будет лучше, мною выкованная сабля или из тигельной стали.

— Третий ствол проверь до обеда, — сказал я. — И скажи Ратмиру, пусть лафеты завтра с утра подгоняет и на стрельбище их с пушкарями проверяет.

— Сделаю, — ответил Доброслав.

Вскоре я выехал со двора, придержал Искру у ворот и внимательно посмотрел на частокол. Я не обманывался, и прекрасно понимал, что, когда мне говорили о переносе производства, все были правы. Ведь сейчас мой промышленный центр находился под прямой угрозой.

Если армия Ахмата дойдёт до нас, этот частокол не продержится и часа. Порох я уже велел перевозить в дальний угол, подальше от печей, в специально вырытую землянку.

Механизмы печи, водяные колёса… всё, что нельзя унести, придется сжечь, а печи подорвать. Ведь лучше самим всё спалить, чем отдать секрет выплавки.

Но пока я задвинул эту мысль подальше, жаль было уничтожать столько трудов, и поехал к стрельбищу, чтобы срезать путь.

И слегка удивился, увидев там Иву.

Она стояла метрах в сорока от мишени. Детский лук в руках, стрела на тетиве. Подняла, натянула и не дышала секунды три, а потом выпустила.

— Дзинг, — пропела тетива.

Ива тут же взяла следующую. Наложила на тетиву и отпустила. Казалось со стороны, будто она мыслями не здесь. Просто стреляла, и в каждом её движении было что-то такое, от чего я, тяжело вздохнув, и пришпорил коня.

Она вколачивала в эту деревяшку всю свою боль утраты. Это было понятно без слов.

Подъехав к Семёну, что обучал стрелять из лука детей дружинников, он кивнул мне.

— Привет.

— Давно она так? — спросил я.

— С утра, — ответил он. — Я пришёл она уже была здесь. — Семен прищурился и с некоторым восхищением произнёс. — Да-а, ещё зим пять, и она меня обстреляет. Надо ж было дару у девчонки появиться…

— Ладно, — не стал я развивать эту тему. — Проследи за ней.

— Само собой, — ответил Семен. — Мог бы и не просить.

Тогда я тронул поводья и поехал дальше. А вечером разговор сам собой зашёл про Иву. Начался он с того, что Алёна сегодня ходила с детьми к Глафире. Дети играли с Иваном, а женщины пили чай и старались поддержать скорбящую мать.

— А я её сегодня на стрельбище видел, — сказал я.

— Знаю, — сказала Алёна. — Глафира рассказала. С её слов она и до гибели Севы часто там бывала, а сейчас домой только спать приходит да поесть.

Я сел на лавку, потёр лицо.

— Григорий что говорит не знаешь?

— Ничего не говорит, — Алёна повернулась ко мне, села рядом. — Он сам ей татарский лук собирается подарить. С Глафирой советовался на сей счёт, потому как переросла она уже детский лук.

Я поднял взгляд.

— Серьёзно? Боевой лук?

— Угу. — Она чуть улыбнулась. — Кажется, твой отец надумал из неё валькирию вырастить.

— Да-а уж, — протянул я и, заметив странное выражение лица Алёны, спросил.

— Ты как на это смотришь?

Алёна ненадолго задумалась.

— Сложно сказать. Стрелять учится, это одно дело. Но она-то о битвах грезит. — Алена серьёзно посмотрела на меня. — Но ты же не возьмёшь её с собой в бой?

— Я что, дурак?

— Нет, конечно, — ответила Алёнам. — Тогда… на мой взгляд, пусть стреляет, хуже от этого умения уж точно не будет.

Вот только у судьбы… вернее, конкретно у одной молодой особы, были абсолютно другие планы. И когда утром я поехал через стрельбище к Доброславу, мне дорогу перегородила Ива. Не успел я поздороваться, как она выпалила.

— Возьми меня в дружину! Я с тобой хочу по зиме татар бить!

— Чего? — у меня буквально глаз дёрнулся, потому как был уверен, что Алёна вчера не просто так задавала вопрос касательно боя.

— Ты меня слышал, — уверенно ответила Ива. Ты сам видишь, я умею стрелять, держу клинок, бегаю быстро. Испытай меня, как новиков своих, ты ведь знаешь, что я пройду испытание.

— Ива…

— Вот, смотри.

Она повернулась, натянула лук и примерно с шестидесяти шагов всадила стрелу в мишень. Не в центр, но уверенно. Будь там человек, получил бы рану.

Я слез с коня.

— Скажи, а ты сможешь вот так же в человека выстрелить?

Она открыла было рот, но отвела взгляд.

— Вот именно, — сказал я.

Мы помолчали, и я старался подобрать слова, чтобы быть услышанным. Но, как назло, ничего стоящего в голову не приходило.

— Занимайся луком, я не против. Но пойми меня правильно… дай Бог, он тебе не пригодится для того, о чём ты сейчас думаешь.

— Я учусь не для этого! А чтобы сражаться! Не по мне сидеть за вышивкой и в поле спину гнуть…

— Ива, — подошёл я к ней и встал на одно колено, чтобы посмотреть в глаза. — Война не сказка. Там кровь, боль, страдания и очень много смерти. Делать там девушкам нечего.

— Почему? Чем мы хуже?

— Ахр, — прорычал я, потому как совершенно не был готов к такому разговору. — Пойми, есть вещи в походах… Даже свои могут повести себя как последние твари. Стоит выпить, и в голову лезут плохие мысли… а про плен я вообще молчу. Там…

— Убьют, — перебила она меня.

— Ива, есть вещи хуже смерти. В твоём случае, особенно…

Она нахмурилась.

— Не понимаю, о чём ты.

— Я знаю, — тяжело вздохнул я. — Но сегодня я к этому разговору не готов.

— Потом расскажешь?

— Потом.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она смотрела на меня ещё секунду. Потом кивнула и, поправив лук, вернулась к мишени. Я же, запрыгнув в седло, поехал к плотникам проверять лафеты.

Осень выдалась на удивление сухой. Поэтому я совсем не удивился, когда в середине октября к нам прискакал Ярослав. И стоило ему въехать через ворота, как повалил снег. Словно только его приезда и дожидался.

Он легко соскочил с коня, кинул поводья подбежавшим конюхам и пошёл ко мне. Мы обнялись.

— Ну, ты раздался в плечах, брат, — отстранившись, сказал я. — Видать, жена хорошо кормит.

— Не жалуюсь, — он ухмыльнулся. — У печи она, конечно, не стоит, но следит, чтоб в чашку подкладывали изрядно.

— Оно и видно. Видать, забыл уже, с какой стороны клинок держать.

— Обижаешь, я занимаюсь с дружиной почитай каждый день. Но доброе питание ещё никому не мешало.

— Ну, добро. Вечером проверю, — попытался поддеть я Ярослава.

— С удовольствием покажу.

Мы прошли в горницу, где Алёна сидела у окна с вышивкой. К слову, живот уже стал заметный. Ярослав подошёл к ней аккуратно и обнял. Алёна была рада видеть брата, и тут же накинулась с вопросами, на что Ярослав сказал, что приехал не на один день, и у них будет время наговориться. Но прежде он должен обсудить дела со мной и отписать отцу как можно быстрее, потому как дороги с каждым днём будут становиться только хуже, и гонцу, прибывшему с ним, придётся тяжело добираться обратно.

— Ну, хорошо, — сказала Алёна, — тогда не буду вам мешать.

Когда она ушла, в горницу зашла Нува и, как ни в чём не бывало, поставила кружки и вышла. Ярослав при этом на неё даже не посмотрел.

— Гонца получил? — спросил я, нарушая тишину.

— Получил. Мария Борисовна сама собирается возглавить войско.

— Ты же понимаешь, что это только на словах, — ухмыльнулся я.

— Разумеется, — ответил Ярослав, и сделав паузу продолжил. — Однако, если нас вдруг постигнет неудача, последствия проигрыша лягут на её плечи, и тогда она может не усидеть на троне.

— Я тоже об этом подумал, — сказал я, — и уже написал Шуйскому, чтобы он попробовал отговорить Марию Борисовну.

— И что он?

— Не знаю, — ответил я. — Гонец ещё не вернулся.

— Ясно. Ну, тогда ты знаешь, что сбор основных сил будет у Нижнего проходить. После чего войско переправится к тебе. Поэтому у меня вопросы.

— Какие?

— Что тебе надо? — спросил он. — Продовольствие, фураж, шкуры, одежда, дрова, — загибал он пальцы. — Говори сейчас, чтобы я гонца отправил, а отец начнёт закупать всё. — Он улыбнулся. — Не думал же ты, что мы тебя бросим одного разбираться с этим?

Я нахмурился, потому как умел читать между строк.

— Я так понимаю, ты тоже думаешь, что другие воеводы пришлют никчёмные дружины.

Ярослав с явной неохотой кивнул.

— Да, есть такое. Конечно, мы надеемся на лучшее, но сами плошать не собираемся. Ведь одно дело, когда мы между собой грызёмся. Другое, когда Орда идёт. Они же никого не жалеют, ладно бы хоть стариков в живых оставляли, коли в полон не забирают, но нет же. Словно на потеху убивают, как и младенцев, что дорогу не переживут… Одно слово… нехристи.

— Ну, всяко бывает, — сказал я.

— Всяко, но всё равно чаще бывает так, как я сказал, — он протянул кружку чая, чтобы чокнуться. — Но мы постараемся сделать так, чтобы вы выстояли. Других у нас с отцом планов нет.

Я усмехнулся.

— Не поверишь, у меня тоже, — стукнулись мы кружками.

Нескольких секунд хватило, чтобы разглядеть дальние надстройки. Полыхала не литейная, а кузница Артёма и деревянные щиты вокруг тигельной печи.

Народ уже стоял цепочкой от реки. Вёдра шли по рукам, без команды разобрались сами. Я соскочил с Искры ещё на ходу, едва не навернулся, поймал равновесие и выцепил взглядом троих дружинников.

— У входа в литейную! — заорал я. — Никого не пускать, вообще никого, ясно?

Они кивнули и побежали. Секреты должны оставаться секретами, даже когда всё горит. В тот момент я подумал, что кто-то поджёг кузницу, чтобы отвлечь внимание от литейной.

Я вместе со всеми встал в цепочку. Здесь были все… с Курмыша уже бежали люди на выручку. Доброслав командовал у реки, Ярослав стоял рядом со мной и передавал мне ведро, а я передавал впереди стоящему плотнику.

Но вскоре я увидел, куда тянется огонь… и я, мягко сказать, испугался. В двадцати метрах от кузницы, рядом со стеной, была землянка, в которой лежал порох.

— Десяток ко мне! — закричал я. — Лопаты!

Сколько подбежало не считал. Схватил лопату у первого попавшегося мужика, побежал быстрее остальных. Рубили землю, кидали грязь, топтали сапогами. Снег падал хоть и редкий, но и на том спасибо. Ветра тоже не было сильного, это всё нам очень сильно помогало в тушении.

Минут сорок, может, час… время в таких делах идет быстрее, чем кажется, мы наконец-то справились. Не только с тушением землянки, с погребом, но и с кузницей, и с тем, что осталось от постройки, закрывающей тигельную печь.

Я воткнул лопату в землю, оперся на черенок.

Как вдруг сбоку подошёл Григорий. Он положил мне на плечо ладонь.

— Артём погиб.

Я повернул голову.

— В смысле — погиб?

Как там можно погибнуть? Это же кузница. Когда её строили, я сделал её просторной и проблем выбежать там быть не могло.

— Был внутри, когда занялось.

— Из кузницы вышли бы все, там… — я не договорил и пошёл сам. Честно, не мог поверить… мне нужно было это самому увидеть.

Тело уже вытащили, и со слов мужиков, что его достали, он упал в паре метров от входа, придавленный балкой. Он не сгорел, нет… Одежда спеклась, лицо в чёрной копоти. Но точно был мёртв.

Я обернулся к Григорию.

— А Егор?

— Успел выбраться.

— Ко мне его, — прошипел я. — Живо!

Егора подвели через минуту. Он размазывал сажу по лицу, плечи тряслись. Увидел Артёма и завыл, закрыл лицо руками.

Я шагнул вплотную и несильно щёлкнул ладонью по щеке.

— Успокойся. И говори, как дело было?

Он шмыгнул носом.

— Да не знаю я… работали, всё хорошо было. И тут с крыши как полыхнёт, да так быстро, мы даже оглянуться не успели, как потолок весь в дыму оказался.

Он замолчал, а я желал быстрее получить ответы.

— Что было дальше?

— Мы кинулись на выход. — Егор сделал паузу. — Но вдруг Артём резко остановился, и крикнул, что саблю твою не может бросить. Мы над ней как раз трудились, когда пожар начался. Он вернулся к горну, что-то грохнуло. Он крикнул, беги, вот я и побежал. Думал, что он за мной… Мне так казалось…

Егор снова затрясся.

— А потом всё схватилось. Я ждал… а он не вышел.

Я присел рядом с телом. Осторожно провёл пальцами по затылку Артёма, где виднелась кровь на волосах. Пальцами нащупал вмятину.

И прищурившись посмотрел на Егора, потому как кость была проломлена. И никакая балка так не бьёт.

Я поднялся.

— «Да… возможно, падение, — подумал я. — Артём запаниковал, шагнул не туда. Возможно. Только Артём был такой человек, которого я представлял выходящим из горящей кузницы с саблей подмышкой и кружкой пива в руке».

Я посмотрел на Егора.

— В поруб его, — кивнул я Семену. — Пока тихо.

Егор дёрнулся.

— За что⁈ Боярин, я же ничего…

— Уведите.

Я отвернулся. Может, и ничего… может, и правда так вышло. Просто не вязалось у меня.

Вдруг от ворот раздался женский крик. И когда народ расступился, я увидел Варвару, жену Артёма.

Она бежала через весь двор, спотыкаясь, и потеряв платок её волосы разлетелись в разные сторону. Она увидела чёрное тело на снегу и завыла так, что у меня внутри всё перевернулось. Варвара упала на колени с размаху, ударившись о мёрзлую землю. Ткнулась лицом ему в грудь и, обхватив руками замерла.

Я смотрел на её спину. Ждал, когда снова закричит, но она молчала. Тело Варвары вдруг как-то странно обмякло, съехало вбок.

Я сделал шаг, опустился рядом и потрогал её за плечо.

— Варвара?

Она завалилась на спину, прям рядом с Артёмом.

Я быстро перевернул её, и подсунул руку под колени, согнул их к животу. Думая, что она упала в обморок. Но нащупав пальцами сонную артерию, не почувствовал пульса.

Несмотря на то, что рядом находились люди я стал делать искусственное дыхание. Люди вокруг крестились не понимая, что я делаю.

— Варвара, давай же! Не умирай! — кричал я, но реакции не было. Минуты через три, может четыре, я оттянул веко. Зрачок был широкий, и на свет не реагировал.

— О, Господи… — произнёс я. Только сейчас я осознал, что сердце просто не выдержало. — Вот же ж… — вырвалось у меня.

Люди вокруг начали снимать шапки, снова креститься. Кто-то заплакал, а я сидел на снегу.

Слишком много потерь в мирное время. Артём… и Варвара… они ж меня кормили, когда я совсем мальчишкой был. Заботились обо мне…

Сбоку подошёл Ярослав и протянул бурдюк.

— На, выпей.

— Спасибо, — сказал я, и сделав три больших глотка вернул обратно. Ярослав протянул руку и я, ухватившись за неё, встал.

— Отец, — позвал я Григория.

Он, хмурясь, стоял рядом.

— Грузи тела на телегу. Обоих вези к нам в холодную. И скажи Анатолию… завтра похороны.

Григорий кивнул.

— Хорошо, сын. Сделаю, — кивнул Григорий и пошёл к дружинникам.

Не знаю, сколько я так простоял, но в какой-то момент ноги сами понесли к тигельной.

Внутрь не зашёл, а встал у дверного проёма и посмотрел на печь. Деревянные щиты вокруг сгорели к чертям. Сама печь устояла. Но трещина шла поперёк кладки от низа до свода.

— Тьфу, ты, — сплюнул я. Месяц работы коту под хвост. И теперь печь большого жара не выдержит. Её только переделывать.

— «Ну и хрен с ней, с печью». — подумал я, разворачиваясь в сторону лошадей, у которых меня ждал Ярослав.

Знаете, что самое странное? Мне было плевать на печь. Ведь какая к чёрту печь, когда за один день не стало двоих близких мне людей. Её можно построить заново, а людей… нет.

Семён пришёл ко мне на второй день после пожара.

— Говорил я с Егором. Как ты и просил, без дыбы. Да, и не понадобилась бы она.

— И?

— Ни при чём он, Дмитрий. Я в этом уверен, так человек не убивается, когда вина на нём. В общем, я взял на себя смелость и отпустил его домой. И людям сказал, что держали Егора, дабы разобраться в произошедшем.

Я кивнул, правда не сразу, но кивнул.

После завтрака я взял три десятка дружинников, холопов, телеги, груженные топорами и лопатами, и вместе с Ярославом поехали в промышленный городок. По моему приказу там после пожара не трогали ничего.

Прибыв на место, я слез с Искры, кинул поводья ближайшему ратнику и огляделся, честно не зная с чего начать, и главное, что искать.

Кузница, а если быть точнее, то, что от неё осталось, торчала с провалившейся крышей и обугленными стенами.

— Дим, мы тут чего ищем? — Ярослав пнул головешку. — Ну, сгорела кузня, сплошь и рядом бывает такое. Искра от горна отскочила, недоглядели.

— Искра… — задумчиво повторил я.

— Жалко людей. Но искать-то чего? — продолжал Ярослав.

Я не ответил. Прошёл по кругу стараясь не наступать на обгорелые балки.

У горна я ничего не нашёл. Стены изнутри выгорели вообще ровно, без глубокого чёрного языка, от которого обычно расходится весь огонь. Могло, конечно, всё смыться, ведь позавчера мы тут вёдрами хорошо всё залили.

Затем вылез наружу. Пошёл вдоль восточной стены, там, где от кузницы к тигельной шла тропка, и у самого основания я заметил, что что-то торчит.

Я присел и подцепил пальцами, увидел кусок кожи. Скорее всего, от бурдюка. Поднёс к лицу и сквозь едкую гарь чётко шибануло кислятиной. Ну точно, хлебное вино.

— Вот же ж, — прошептал я.

Ярослав подошёл сзади.

— Это что?

— Это то, чего здесь быть не должно.

Ярослав задумчиво посмотрел на меня.

— Думаешь, поджог?

— Не знаю, — ответил я. — Может, и случайность.

Хотя сам я уже мало в это верил. Немного пошарив рядом с первой находкой, больше ничего не нашёл. Разве что пепел и обгоревшие стропила.

— Эй! — крикнул я ближнему десятнику. — В тот день, что пожар был, кто в карауле стоял? Всех сюда живо!

Я думал, что придётся долго ждать, но мне повезло. Сегодня дежурили те же.

Подошли двое. Оба смотрели мне в глаза, не отводили, а значит не чувствовали за собой вины.

Я показал им обгорелый клок.

— Видели такой в день пожара? У кого такой бурдюк был с хмельным?

Рыжеватый прищурился и, почесав затылок, сказал.

— Ну… видел такой.

— Точно, — кивнул второй. — Парнишка с ним крутился.

— Какой ещё парнишка? — тут же спросил я, и Ярослав придвинулся ближе.

— Давайте, не тяните, — сказал он. — Двое погибли… вы же всё понимаете.

Рыжеватый кивнул.

— Это Ванька. Сын Игната, что в десятке Воронова.

— Воронова? — переспросил я.

— Ну, у него конь вороной, вот и прозвали так.

— И что Ванька тут забыл?

— Говорил, к Артёму идёт, в подмастерья проситься.

— Не понял… — сказал я с удивлением. — А чем ему в новиках плохо?

Рыжий переглянулся с товарищем, словно думая, отвечать или нет. И только я хотел прикрикнуть, как он начал отвечать.

— Не хочу я так про детей чужих говорить, но Ванька не в отца пошёл. Трусоват он и… — замялся он. — С гнильцой, что ли. — Рыжий посмотрел на меня. — Только отцу его, прошу, не говорите, что я сказал.

— За это не переживай, — сказал я. — Если сам не проболтаешься, и товарищ твой молчать будет, о нашем разговоре никто не узнает. Ты лучше скажи, про бурдюк спрашивали зачем он ему?

Дружинник помялся.

— Нет, но мы подумали, что бурдюк в дар несёт. Ванька с седмицу назад, может, меньше к Артёму приходил. Он тогда ему и отказал. Вот мы и подумали, что подмаслить хочет. В кузницах-то тоже неплохо можно жить.

Я кивнул. Винить стоявших на охране воинов было не за что. Бурдюк ведь не факел, мало ли кто с чем приходит. Досматривать всех на предмет хмеленого приказа не было.

— Понял, — сказал я. — Свободны.

Я сунул кожу в карман.

— Куда теперь? — спросил Ярослав.

— К Егору.

До избы Егора добрались сразу же. Во дворе крутилась девочка лет семи. Видимо это была его сестра, которую подмастерье очень любил.

— Егоза, — показался в дверях Егор, — бегом домой. Там тебя мать зовёт.

— Бегу, — обрадовалась девочка.

Я спустился с коня и подошёл к Егору, протянул ему руку.

— Егор, прости меня за поруб. Сгоряча и не разобравшись, уже дважды из-за меня страдаешь.

Подмастерье несколько секунд молчал и наконец, тяжело вздохнув, пожал мне руку.

— Да что там… Я сам понимаю. Пожар, люди погибли, надо было разбираться.

— Всё равно, прости. Я был не прав, и вину свою заглажу.

— Я б и сам хотел, чтоб всё иначе обернулось, — опустил голову Егор.

— Расскажи ещё раз. Откуда первый дым увидели.

Егор нахмурился.

— Как заходишь, рядом с верстаком. Сначала мы подумали от стены задуло, бывает. А потом резко… крыша сразу занялась. Сверху по потолку пошло. Мы побежали наружу, Артём первым бежал я за ним. А потом он резко развернулся и говорит: «сабля там, не брошу».

— Что за сабля? — спросил я.

— Артём тебе, господин, ковал новую саблю из стали, что ты в печи новой получил, — ответил Егор.

— Что было дальше? — спросил я.

— Я видел краем глаза, жар сильный стоял, дым валил отовсюду, я закашливаться стал. Думаю, он вернулся к горну, а потом что-то грохнулось. Я уже поворачивался, но Артём крикнул «беги», ну я и побежал. Думал, он за мной…

Егор шмыгнул носом.

В голове уже вырисовывалась картина произошедшего. Хотя, может, и это только мои фантазии. Но хлебное вино горит быстро. Кто-то… а скорее всего Ванька, плеснул под стену, поджег, и пошло снизу. Крыша занялась за секунды. Вот только проломленная черепная кость… Хотя, раз в кузнице был только Егор, то скорее всего, когда Артём кинулся за саблей, хлебнул угара и ударился обо что-то головой.

Глупая смерть… хотя, в мирное время смерть почти всегда именно такая. Вот только, если бы не было поджога, Артём сейчас стучал бы молотом.

— Скажи, а Ванька к вам в тот день приходил? — спросил я. Решил перейти я к главному.

Егор поднял глаза.

— Приходил. Просился подмастерьем взять,

— Артём отказал?

— Да.

Я ждал.

— Ну, говори, как дело было? Как дело было, наверняка ты больше знаешь.

— В Олену влюбился он. Хотел через Артёма подобраться, — выпалил Егор. — Я… я сам таким был. Сразу видно такое и пару раз видел, как Ванька её взглядом провожает.

— «Ну вот мозайка и сошлась!» — подумал я. И тут же вспомнив, что Егор сабли из дамасской стали ковал, чтобы свадьбу сыграть.

— У тебя самого-то как? — спросил я. — Свадьба когда?

— Через две седмицы. С отцом Анатолием сговорился уже, обвенчает.

— Ну, вот и славно. — Я похлопал его по плечу. — Не серчай за поруб.

— Да что там. Как я уже сказал, всё понимаю. Жалко только на похороны не успел, но по утру, как меня сотник Медведев отпустил, сходил на могилу. Простился.

Я кивнул, тут же спросил.

— Кузница будет отстроена, пойдёшь ко мне кузнецом? Подмастерье ты уже перерос. Сабли, что ты выковал, не каждый кузнец сможет.

Особого выбора у Егора не было, потому как много секретов моих знал. Но лучше, когда человек по собственной воле принимает решение.

Егор улыбнулся.

— Да, конечно. — И тут же добавил. — Только ты, господин, перехваливаешь меня. До Артёма мне ещё очень далеко. Нет таких умений.

— Не переживай, я помогу, — сказал я.

— Спасибо, господин, — сказал он.

— Ну, вот и ладно. Пока будешь работать в кузнице у моего отца, что на его подворье стоит. Там инструмент весь есть. — Я сделал паузу, и серьёзным тоном сказал. — Только следи в оба глаза, чтоб ничего не загорелось. Я тогда не от большого ума поставил кузню внутри крепости. Но у меня и выбора особого не было.

— Хорошо, Дмитрий Григорьевич. Буду смотреть в оба глаза.

К Григорию я пошёл сразу, не заходя обратно к себе. Знал, что, если задержусь Алёна продолжит этот пустой разговор.

— Чего не в духе?

— Голубь из Москвы пришёл. Ахмат начал собирать войско. Не знаю откуда, но Марии Борисовне стало известно, что туманы по Суре собираются до нас идти.

Григорий несколько секунд молча смотрел на меня и, набрав воздуха в грудь, крикнул.

— Глафира! Иди сюда.

Пока она шла, он спросил.

— Когда своих в Нижний Новгород отправляешь?

— Завтра. — И тут же добавил. — Я с Ярославом на днях разговаривал, и мы только и ждали этих вестей. Честно, надеялись, что Ахмат не пойдёт войной, и тогда не надо будет Алёну лишний раз в её состоянии в дороге трясти.

— Ну, что поделаешь, — сказал Григорий, и в этот момент вошла Глафира с Иваном на руках. — Глафира, начинай собираться. В Нижний Новгород поедешь.

— Что стряслось?

Я переглянулся с отцом. Он чуть кивнул… мол, говори, чего тянуть.

— Большая Орда войско собирает. К нам пойдут.

— Вот оно как… — Рука её невольно потянулась к груди. Перекрестилась один раз. — Ох, Божечки, что ж теперь будет-то.

— Всё хорошо будет, — Григорий шагнул к ней, слегка обнял. — Ты Ваньку с Ивой собирай. Нам с Дмитрием спокойнее, если вы там, в Нижнем будете.

— Да-да… конечно, конечно, — сказала Глафира, и по её лицу потекли слёзы.

Честно, для меня сегодня это уже был перебор слез, и я, показав Григорию на дверь, тем самым говоря ему, что пошёл, махнул ему рукой и вышел.

Дозорный прибежал, когда я стоял над лафетом с Доброславом и пытался объяснить, почему крепёжный болт надо менять прямо сейчас, а не «после зимы». Спрыгнул с коня, едва не загремев на обледенелых ступенях.

— Боярин, — запыхавшись произнёс воин, — с севера к нам обоз идёт.

Я повернулся к нему.

— Сколько им до нас?

— Вёрст пять.

— Большой? — спросил я.

— Ну… — он замялся. — Немаленький. Заметил стяги московские и охраны много.

Я бросил болт Доброславу, и пошёл к воротам промышленного уголка, там забрал у слуги поводья Искры и понёсся в крепость. У ворот меня уже встречал Богдан.

— Слышал про караван? — спросил он.

— Да, — ответил я. — Пришли вести от разъездов кто такие?

— Вон, — показал рукой Богдан, — скачут сейчас, там и узнаем.

— Хорошо, но всё равно удвой караул.

— Ты чего-то боишься? — спросил Богдан.

— В Москве я как-то не успел обзавестись друзьями. Да и мало ли кто там под московскими стягами прикрыться надумал.

Обоз оказался… огромным. Сани тянулись до поворота дороги из леса, когда первая телега уже въезжала через ворота новой крепости. И сразу же один из всадников отделился и направился ко мне.

Я прищурился, заметив что-то знакомое в посадке, и даже в том, как он держит поводья. Словно специально, меховую шапку он себе на глаза натянул, чтобы я его не сразу узнал.

Но когда он приблизился и снял её…

— Холмский, — усмехнувшись сказал я. — Вот уж кого не ждал в нашей глуши.

— Да ладно, не ожидал он, — Холмский осадил коня. — Ты ж сам говорил, что пушки тебе нужны и порох. Вот Мария Борисовна и отправила тебе всё это с самым доверенным лицом.

Он окинул взглядом мои стены.

— А ты, смотрю, даром времени не теряешь. — Он сделал паузу. — Колья, стены залил, да и ров углубил. Хотя, иного я и не ожидал увидеть.

Я кивнул, и сделал жест в сторону телег.

— Много привёз?

— Тринадцать твоих «рысей» забрал, прибавь к ним с десяток тюфяков. — Он выдержал паузу. — И почти всё остальное — бочки с порохом.

— Порох… это хорошо… порох лишним не бывает, — сказал я.

— Да я уже это понял, — усмехнулся Холмский.

Он спрыгнул с коня наконец-то, и мы крепко обнялись.

— Сколько бочек? — спросил я, когда он отстранился.

Данила Дмитриевич посмотрел на меня.

— Все запасы, что хранились в московском крыле.

Я замолчал.

— Все?

— Все. — Он бросил поводья подбежавшему конюху. — Не смотри на меня так. Это её решение, не моё. — Он серьёзно посмотрел мне в глаза. — Ладно, потом поговорим.

Я кивнул, поняв, что навис вопрос, который он хотел бы со мной обсудить.

С Холмским иначе и не бывало. Человек он был сам себе на уме. А то, что мы так тепло встретили друг друга… то, как иначе. Он пришёл защищать мои земли, хотя с его-то авторитетом и возрастом мог спокойно сослаться на плохое здоровье и остаться дома, а вместо себя кого-нибудь другого послать.

Телеги тянулись к крепости ещё с полчаса, после чего я приказал Ратмиру, заниматься разгрузкой. Порох и орудия — это теперь было по его части.

Я пошёл считать бочки сам, так сказать, для понимая на что я могу рассчитывать. И получилось, что привезли семьдесят две бочки. Все обмазаны жиром, крышки вроде бы без щелей. Ратмир подошёл ко мне.

— Дмитрий Григорьевич, бочки я в дальний новый склад перевезу половину, вторую — в каменный погреб. А пушки, наверное, к нашим сразу поставим и с телег снимать не станем. Разве что лафеты проверим, мало ли, в дороге сломаться могли.

— Хорошо, — сказал я и, немного подумав, добавил: — Доброслава потом позови, пусть орудия простучит все. Если вдруг орудие какое не понравится, завтра с ним на стрельбище езжай и вначале двойной, а потом тройной заряд дай. Не дай бог в бою орудие рванёт. Сам понимаешь, что будет.

— Хорошо, Дмитрий Григорьевич, сделаю.

После чего он кивнул и убежал обратно к обозу.

— Порядок у тебя тут, — похвалил Холмский.

— Спасибо на добром слове. Но тут иначе никак. Граница с татарами слишком близко.

Я повернулся к Холмскому и отругал себя за то, что не подумал об этом сразу. Ну на кой чёрт ему стоять со мной и наблюдать за разгрузкой. Видно же было, что человек вымотался.

— Оставайся у меня, — сказал я. — Комнат сейчас свободных много. Своих я в Нижний Новгород к тестю отправил, так что стеснять никого не станешь.

— Не откажусь. — Он сбил сосульку с бороды. — Дорога была… морозная.

— Судя по всему, это ещё мягко сказано. Выглядишь как человек, которого несколько дней тащили за лошадью.

Холмский посмотрел на меня.

— Спасибо. Ты тоже хорошо выглядишь.

Я усмехнулся.

— Слышал я про твои потери, — сказал он уже тише, когда мы пошли к терему. — Жаль мальчишку и кузнеца жаль. — Я с удивлением уставился на него. Потому как не мог понять, откуда он узнал. И заметив моё замешательство, он сказал. — На развилке родич Бледных стоял. Матвеем зовут, он внучатый племянник Андрея Федоровича. Он ехал из Нижнего в свою вотчину, собирать дружину, и со мной поделился этими вестями.

— Ясно, — сказал я, и повёл Данилу Дмитриевича к себе в дом.

К слову, я непросто так Данилу к себе пригласил. Действовал по принципу — держи друзей близко, а врагов ещё ближе. При этом Холмского врагом я не считал. Пока я просто не определился кто он для меня. А поселив рядом, за ним будет легче наблюдать.

К вечеру велел топить баню. Холмский, разумеется, не отказался, кто откажется с дороги помыться и погреться.

К слову, на кухне теперь хозяйничала жена Ратмира. Марфа, когда Ратмир ещё у меня в холопах ходил, прислуживала мне. Но с появлением Нувы и награждением Ратмира вольной, я освободил её от этого. Ох и соскучился я по ее наваристым щам, у Нувы так пока не получалось.

Вечером мы пошли в баню, прихватив с собой бочонок пива и копчёностей. Выпили, закусили и пошли в парную.

Григорий, не дав нам согреться, тут же плеснул на каменку.

— Ох, хорошо! — с блаженством произнёс он. Сидели некоторое время в тишине, и ощущалось в воздухе некоторое напряжение, исходившее от Холмского.

— Пойду воздухом подышу, — сказал Григорий, хотя обычно он из парной самый последний выходит. И как только дверь за ним закрылась, Холмский усмехнулся, сказал.

— Хороший у тебя пар, Строганов. И печка хороша, у такой приятно сидеть. Не коптит и дышится легко.

— Это да… баня у меня хорошая, — плеснул я на каменку.

— У Василия Фёдоровича была такая же. — Он скосил на меня глаза. — Бывал я у него.

— Я тоже у него в бане бывал.

— Думаю, это он у тебя подсмотрел. — Холмский помолчал секунду. — Раньше у Шуйского по-чёрному топилась, как у дедов. А потом р-раз, и печь уж больно на твою похожая.

Я пожал плечами.

— Когда он в Курмыш приезжал, я его к себе водил. Ему и понравилось, так что не удивлюсь, если переделал.

Холмский кивнул.

— Хороший он был человек, — сказал он.

— Не то слово.

Мы помолчали. Я прекрасно понимал, что это лишь предыстория. Что Холмский только готовится перейти к главному, и просто ждал.

— Жаль, что Лёшка не в него, — скривившись сказал Холмский.

Я не стал возражать. Всё по делу сказал.

— Он держится? — спросил я.

— Когда я уезжал, да, — ответил Холмский, и через несколько секунд добавил. — Надеюсь, Лёшку, может, ещё жизнь выправит.

— Женить его надо. Кстати… — наклонил я голову, — а почему он… — начал говорить я, но Холмский уже понял, что я хочу спросить.

— Шесть зим назад померла, — перебил меня Холмский. — Сначала ребёнок умер через три дня, а на следующий день жена его от горячки. — Я с сожалением покачал головой. И подумал уже, что именно это стало причиной пьянства Алексея, но Холмский меня в этом разубедил. Бухать Алёша начал ещё раньше.

Мы несколько минут помолчали. Честно, уже было желание выйти из парной, передохнуть. Но я не торопился… и решив сменить тему спросил.

— Скажи, Даниил Дмитриевич, в Москве как идут дела?

Он усмехнулся.

— В Москве всегда тихо перед пожаром. Бояре лаются, но Мария Борисовна увереннее стала, в особенности после взятия Великого Новгорода. — Он сделал паузу. — К слову, все ждут.

— Чего? — спросил я.

Он посмотрел мне в глаза, и усмехнулся.

— Что ты сгинешь под татарскими туменами.

— Даже ты?

— Я, — сделал он паузу, — нет. Потому как понимаю, что этого не произойдёт.

— Только не говори, что ты тоже веришь, что я посланник Божий.

— Боже упаси, — перекрестился Холмский, но сделал это как-то наигранно. — Я скорее верю, а может, и чувствую, что с твоим приходом в Москву стоит занять твою сторону. И Ощере лучше бы это тоже понять, вот только гордость тому застелила глаза.

— Так понимаю, он больше всех вставляет палки в колеса.

Хомский усмехнулся.

— Все потихоньку гадят, — спокойно пожал он плечами.

— Вот поэтому я в Москву и не хочу, — сказал я.

— Мария Борисовна уже всё за тебя решила.

— Так понимаю, все знают о моём переезде?

— Догадываются, — ответил Холмский.

— Ясно.

Холмский на этих словах изучающе посмотрел на меня. И я понял, что наконец-то начался тот самый разговор, который он откладывал.

— Скажи, Дмитрий. А чего ты меня в Новгороде наместником не оставил? Я ж понимаю, что Мария Борисовна с тобой этот вопрос обсуждала. Ты там все дела за неё решал, пока она после ранения отлёживалась.

Прежде чем ответить, я тщательно подбирал слова.

— А ты б остался?

— Остался.

— Знаю. Поэтому и не оставил.

Холмский несколько секунд молча сверлил меня взглядом. При этом я не видел какой-то злости.

— Объяснись.

— Хорошо, — ответил я. — Видишь, в чём проблема… ты сам себе на уме. И это не упрёк, а факт. Ты умеешь располагать к себе людей. Они тебя слушают, в рот заглядывают. — Я сделал паузу, — И учитывая, какие жители Новгорода… которые не меньше десятилетия будут жить с памятью о своих вольностях… то он бы через несколько лет стал бы не Московским. Он бы стал твоим. Не потому, что ты предатель. А потому что ты хозяин. Просто, ты не умеешь иначе.

— Ух ты…

Холмский подался вперёд, зачерпнул ковшом и плеснул на каменку. Пар ударил в потолок, и нахрен всё заложило.

— Никто со мной так открыто ещё не говорил, — прохрипел он в тумане. Видимо сам понял, что перестарался. — Вот уж не думал, что ты так быстро это поймёшь. Но, — сделал он паузу, — а вдруг я не такой?

— Может, и не такой. Ну, а зачем мне было рисковать и второй раз гнать войско под Великий Новгород? Я вообще туда первый раз не хотел идти. Поэтому и носился там как белка в колесе, чтобы все спорные вопросы решались. А где не мог…

— Принимал сложные решения, — проговорил Холмский.

— Давай не будем об этом, — тут же сказал я.

Он посмотрел на меня и кивнул.

— Ладно. По-твоему выходит, что Пронский, значит, лучше справится?

— Пронский? — Я усмехнулся. — Ну, как тебе сказать. Он мягкий. Не тряпка, конечно, но мягкий. Ему что скажут из Москвы, то он и сделает. А тебе скажут, ты сначала подумаешь. Это, князь, две большие разницы. — Поправив в тазике берёзовый веник, который ещё не набрался влаги, продолжил. — Прими моё решение о Новгороде так, будто я спас тебя от соблазна.

— О, как вывернул! — громко рассмеялся Холмский. — Спас от соблазна! Знаешь что, — сказал он, когда отсмеялся. — Спасибо, что честно ответил. Не вилял. Я это уважаю.

— Я тоже тебя уважаю, князь. Поэтому и говорю прямо.

Он ухмыльнулся.

— Ну, тогда выпьем, — и мы вышли наконец-то в предбанник. Григорий стоял у стола с кружкой. Окинул нас взглядом и, налив в две кружки пива, сказал.

— Ну, молодцы, что поговорили. Не дело нам обиды хранить, когда враг к порогу подходит.

Просидели за полночь. Холмский рассказывал про Москву, не официально, а так, по-человечески. Кто с кем не разговаривает, где дерутся в Думе. Я же больше молчал и слушал, и думал. Подливал и задавал интересующие меня вопросы.

Вернувшись в дом, разместились все у меня. Григорий тоже остался, потому как что ему одному в своём доме куковать, а так втроём да повеселее. Да и не чужой он мне.

И подводя итоги дня я был рад приезду Холмского. В особенности тому, что получилось в первый же день зарыть, если не топор войны, то что-то около того.

Я хорошо, помнил Холмского по Великому Новгороду. Воевода он опытный и его советы мне наверняка пригодятся.

Жаль только, что с такими людьми никогда не бывает просто.

* * *

Марфа поставила на стол горшок с кашей и молча ушла. И только когда миски опустели, князь отодвинул её и поднял на меня глаза.

— Татары по льду вероятнее всего пойдут.

— Тоже так думал? — сказал я.

Холмский кивнул и продолжил.

— У них кони на льду не вязнут, обуза легче. Сура река прям-таки удобная. Вот по ней и попрут, как по дороге.

— Сколько у нас под Нижним сейчас?

— Больше пятнадцати тысяч сабель уже сидят. — Холмский сделал глоток горячего травяного взвара. — Когда я выезжал, ещё сорок на подходе были. Тверские, владимирские. Даже рязанцы едут.

Я приподнял бровь. Рязань всё ж таки была отдельным княжеством, свои законы, свои обиды.

— Рязанский князь? Он же сам себе на уме всегда.

— Как и тверской, — хмыкнул Даниил. — Но дело своё знает. В спину не ударит. У них татары тоже под боком ходят. Общий враг, одним словом.

— А по доспехам у тех воинов, что под Нижним, видел?

Он нахмурился, не сильно, но я заметил.

— Лучше, чем когда на Великий Новгород шли. Но всё равно многие воеводы не вняли словам Марии Борисовны. Решили отделаться малой кровью, прислали кого не жалко.

— Ясно, — нахмурившись сказал я. — Будем надеяться, что таких мало.

— Будем надеяться, — отозвался Холмский.

— А по Ахмату что слышно?

И он сразу понял о чём я спрашиваю.

— От шестидесяти до восьмидесяти тысяч.

Я помолчал секунду.

— Охрененно быть военным, нечего сказать.

— О, как завернул, — усмехнулся Холмский, но быстро вернул себе серьёзное выражение лица. — Но ты не переживай, он ещё не выдвинулся, так что время подготовиться у нас есть.

— Ага, — сказал я, сам даже нее представляя эту конную ораву в восемьдесят тысяч.

— Обоз у него наверняка большой будет. И во времени он ограничен, ведь если под Курмышем встанет и с ходу не возьмёт, по весне ему кисло придётся. Ты ведь с деревень окрестных уже вывез зерно?

— Разумеется, — ответил я. — Всё, что в крепость не влезло, в землянки в лесу спрятано.

— Это правильно, — сказал Холмский. — Главное, чтоб таких землянок, как можно меньше нашли. Сам ведь понимаешь, что искать будут.

— Это я Семёну доверял. Он лучше всех в лесу ходит.

— Медведеву? — Холмский чуть приподнял бровь. — Который дворянство получил?

— Он самый.

Князь пожевал губу.

— Слушай, а чего ты его вчера в баню не позвал? Я бы хотел с ним поговорить. Мария Борисовна больно хорошо о нём отзывалась.

— Не подумал, но в следующий раз позову.

— Да ладно, — он махнул рукой. — Это я так, к слову спросил.

Ближе к обеду выехали вдвоём с Холмским.

Спустились вёрст на двадцать вдоль берега. Снег лежал, и вода уже покрылась тонкой коркой льда.

— Вот, — сказал Холмский, придержав коня. — Точно по Суре пойдут. Сам видишь, река удобная, не быстроходная. Лучше для них не придумаешь.

— Согласен.

Мы поехали дальше. Я пытался представить, как это выглядит, восемьдесят тысяч на льду. Широкая колонна, сотни лошадей в одной шеренге… Вот же ж картинка получилась неприятная.

Холмский вдруг остановился, привстал в стременах.

— Стой, смотри. Холм пологий с нашей стороны, а с той крутой. Видишь?

Я присмотрелся. Место и впрямь любопытное.

— Если здесь встречать будем, — продолжал он, — вон там засадный полк поставим. Татары пройдут просеку и ударим во фланг.

— Обойдут. Там хоть и болото стоит, но зимой оно не такое топкое, Данила Дмитриевич. Если сейчас не замёрзнет, то потом обязательно схватится.

— А давай проверим.

Холмский соскочил с коня и пошёл прямо по снегу. Мы прошли примерно с километр, ведя коней за поводья.

— Ну да, — отряхивая снег с кафтана сказал Холмский. — Сейчас уже небольшой группой пройти тут можно. А с морозами и тумен проскочить сможет.

— Угу.

— Слушай, — повернулся он ко мне. — Ты же лучше эти места знаешь. Наверняка прикидывал, где татар встречать.

— А мы до него немного не доехали, — сказал я.

— А чего молчал?

— Хотел услышать твоё мнение по поводу этого места. Оно мне тоже поначалу приглянулось, вот и думал, что ты по-другому на него взглянешь.

— Понял, — сказал Холмский и развернул коня. — Пошли, покажешь своё место.

Примерно через час я слез с коня, прошёл несколько шагов по снегу и встал у края холма. Внизу Сура, и я показал перчаткой в сторону леса.

— Вон там, левее. Видишь, где ельник обрывается?

— Вижу.

— Туда пушки. Обзор открытый, подходы простреливаем на добрые полверсты вдоль реки. И укрыть есть чем — лесок за спиной.

Холмский прищурился.

— Обойти захотят, Дмитрий. Река тут больно широкая. Конница по льду закрутит и ударит во фланг.

Я покачал головой.

— Пускай крутят. По большому кругу пойдут, мы там полки во фланг и выставим. Решат обходить, там их и встретим.

— Разбрасываешь силы, Дмитрий, — ненадолго задумавшись он продолжил. — Кулак должен быть один.

— Лучше разбрасывать, Данила, чем ждать их у себя за спиной.

Он промолчал, но вскоре кивнул.

— А ополчение куда?

— За пушки. Когда конница попрёт на орудия, даём залп. Пока первые перезаряжаются, бьют вторые, а потом и третьи. Если конница прорывается, выходят копейщики. Татары наверняка попробуют заткнуть орудия, поэтому основной удар туда направят, вот там мы и нашими дружинами во фланг ударим. Потом ещё. А кто доберётся, того пехота примет.

Холмский помолчал, глядя на реку.

— Сколько у тебя сейчас стволов?

— С московскими считать?

— Ну да. Вместе.

— Почитай, четыре десятка.

Холмский повернулся так резко, что конь мотнул головой. И честно, я думал, глаза сейчас из орбит выскочат.

— Четыре десятка?

— Ну.

— Погоди, — с неверием уставился он на меня. — Ты ж только что на Великий Новгород ходил. Когда ты столько успел?

Я ухмыльнулся. Было приятно видеть Хомского в ступоре.

— Так получилось, — пожал я плечами.

Холмский слез с коня, взял снег и протёр лицо.

— Господи, — выдохнул он, — кого ж ты прислал на землю грешную…

Я молчал.

— Ты хоть понимаешь, Дмитрий?

— Что?

— Бояре, прости меня Господи, за такие речи, тебя с говном съедят. Как только узнают про это.

Я прищурился.

— Это с чего? Радоваться же должны.

Холмский тяжело вздохнул.

— Сейчас все рады будут. Татары под боком, жопа горит, страшно. А как победим… А я уверен, что победим. Так вот, они разъедутся все по домам. И будут помнить про четыре десятка орудий.

— Ну?

— Плохо тебе будет.

Он остановился.

— Это сила, Дмитрий. Очень большая. Скажут, что тебе не по Сеньке шапку даровали. В общем, если не приедешь в Москву по лету, то тебя начнут грызть.

— Ты мне это открыто говоришь, Даниил?

— А как ещё? — он нахмурился. — Если эта цифра меня пугает, то представь, что в голове у остальных!

— Мария Борисовна… — начал я, но Холмский перебил меня.

— Мария Борисовна умная баба… НО ОНА БАБА! — повысил голос Холмский. — Ей будут шептать в уши долго, ненавязчиво. И не только ей. — Он сделал паузу. — И Ивану Ивановичу шептать начнут. Он хоть и мал ещё, но с каждым годом он будет старше. Сам понимаешь, как легко в такие уши дерьмо заливать.

* * *

Друзья! Как и прежде просим Вашей поддержки!)))Ваши лайки серьёзно помогают продвигать книгу).

https://author.today/work/587017 — Рассвет русского царства. Книга 10.

Гонец прискакал на третий день после нашей с Холмским вылазки. Я как раз стоял у новой батареи на южной стене, ругался с пушкарём, который надумал прикрыть запальное отверстие тряпкой, объяснив это следующими словами: «чтоб снег не попал». Тряпка была пропитана маслом. МАСЛОМ, блин!

— Ты вот эту самую тряпку, — говорил я ему чуть ли не шипя, — себе в задницу засунь и подожги. Авось ума прибудет.

В какой-то момент я понял, что парень ни хрена не понимает, и немного подумав отправил его к Ратмиру, чтобы тот сам донёс до подчинённого, где тот неправ.

И в этот самый момент со стороны ворот раздался крик дозорного.

Оттиск печати на пергаменте принадлежала Шуйскому, а не Марии Борисовне, и, сломав воск, вчитался в послание.

«Вышли из Нижнего. Готовься встречать пятьдесят тысяч сабель».

Я тяжело вздохнул, сворачивая пергамент в трубку.

— «Началось…!» — пронеслась у меня мысль.

Вернувшись домой, я застал Григория и Холмского в горнице. И судя по всему, они уже знали, что ко мне прибыл гонец. Потому что, как только я зашёл Данила Дмитриевич тут же спросил.

— Ну?

— Шуйский пишет, что вышли. — Я свернул пергамент. — Из Нижнего.

Оба молча кивнули.

Я же обрадовался тому, что наши успевают раньше. И слава Богу, потому как встречать восемьдесят тысяч татар с голой жопой за крепостными воротами, ну, такое себе развлечение.

И учитывая, что Хомский со мной, то над московским войском, скорее всего, стал Шуйский или, чего ещё хуже, сама Мария Борисовна. Это были, мягко говоря, не хорошие сценарии.

Что же касалось войска Большой орды, то я был уверен Ахмат не будет играть в прятки. Попрёт в лоб, навязывая нам генеральное сражение. И хоть у него будет численное преимущество, но у меня было чем его удивить.

Лучшая комната в моём тереме принадлежала мне и Алёне. Разумеется, я не собирался туда селить Марию Борисовну. Однако детская ничем не уступала, и там уже всё подготовили, а лишнее (игрушки, кроватки, сундуки с одеждой) вынесли на чердак.

Помимо кровати в комнате стояла тумба с отполированной медной пластиной, корыто с водой, полотенце на гвозде. Ничего лишнего.

— Как скромно ты живёшь, Дмитрий Григорьевич.

Я стоял у двери.

— Если чего-то не хватает, скажи. Велю доставить.

— Да нет. — Она кивнула, глядя на медную пластину. — Я понимаю, война, не до роскоши. Просто мне шептали будто ты в золоте купаешься. А тут…

— Злые языки.

— Разумеется. — Она повернулась. — Вернусь домой, наведаюсь к тем, кто шептал. Посмотрю, как они сами живут.

Мне хотелось спросить, что будет потом, но не стал.

Мария Борисовна жестом головы показала на слуг позади нас.

— Дмитрий Григорьевич, будь добр, дай женщине отдохнуть с дороги.

Она скинула шубу окончательно, осталась в плотном зимнем платье. Я тут же кивнул, отступил к порогу.

— Накрою на стол через два часа. Или раньше, если…

— Не торопись. Я не столько голодна, сколько уставшая. Вели слугам накрывать через два часа. А после, я в баню схожу.

— Как будет угодно.

Я поклонился и вышел. У дверей стояли рынды, и я остановился рядом с ними. Ситуация в Новгороде показала серьёзное упущение в организации безопасности Великой княгини. Поэтому я позвал Богдана.

— Всех слуг, что в мой дом входят, построй перед крыльцом.

Богдан кивнул, и вскоре я познакомил его со старшим рындой и, объяснив им что нужно, чтобы все рынды запомнили слуг в лицо, оставил их заниматься организацией караулов.

И всего через час служанка Великой княгини прибежала ко мне.

— Боярин! Мария Борисовна обедать изволит!

Стол накрыли быстро. Мясо жареное, овощи тушёные, каша перловая, рыба солёная. По большому счёту, это был фактически небольшой пир, хотя я не велел устраивать пышности.

Мы собрались в горнице. Я, Григорий, Холмский, Шуйский, Ярослав, Бледный-старший. Когда Мария Борисовна вошла, все тут же встали и поклонились. Она кивнула, прошла к главному месту, села, расправила подол.

— Рада всех видеть. — Она взяла ложку, повертела в руке, посмотрела на нас. — Давайте уже отобедаем, садитесь. Не до церемоний сейчас.

Поначалу молчали. Только ложки стучали по мискам. И Шуйский решил проявить инициативу, поднялся с кружкой в руке.

— Великая княгиня, позволь…

— Не на пиру мы, — она посмотрела на него, и Алексей замер. — Тостовать не надо. Обычный обед, проведём скромно.

Шуйский тут же сел, немного обидевшись.

А когда первый голод был утолен, Мария Борисовна отодвинула миску. Обвела всех взглядом.

— А вы все тут живёте? — спросила она.

— Все, — ответил я за нас. — Пока есть возможность жить в уюте. Дом большой, места хватает.

Она помолчала.

— А я думала, — сказала она после непродолжительной паузы, — воеводы должны личным примером тяготы с воинами разделять. Чтобы дух креп в шатрах, а не в избах.

Шуйский нахмурился.

— Если будет твоя воля, Великая княгиня, — сказал он, — мы тут же переселимся. Шатры стоят, вещи собрать дело недолгое.

Мария Борисовна подняла руку.

— Да нет, что вы, — улыбнулась она. — Я тоже считаю, что незачем моим вернейшим людям мёрзнуть, когда есть крыша! Силы нам ещё понадобятся.

В этот момент в дверях показался Микита он поклонился и в согнутом положении подбежал ко мне.

— Боярин, баня истоплена.

Мария Борисовна встала, поправила платье.

— Тогда я к себе. — И уже у двери обернулась. — Спасибо за обед, Дмитрий Григорьевич, всё было очень вкусно.

Вскоре все начали расходиться. И за столом остались трое: я, Алексей и Ярослав.

— Алексей, — начал я.

— А? — поднял он на меня взгляд.

— У нас не было времени толком вчера поговорить, скажи, как там в Кремле-то?

Прежде чем ответить, он пожал плечами.

— Да, вроде, всё в порядке. Как и прежде, редко когда на Думе без споров бывает. В остальном, всё так же.

Я кивнул, и перешёл к главному вопросу. Мария Борисовна вела себя не так, как прежде. И мне хотелось понять в чём причина.

— А Мария Борисовна как справляется?

— Ну… — он задумался. — Держится. Но тяжело ей, это видно.

— Не приблизила никого? Советника, может, ближнего. Кто помогает с делами?

Шуйский поднял на меня глаза.

— В смысле?

— Ну… кто рядом, — избегая слово «любовник» спросил я. Но Алексей был непрошибаем.

Он смотрел, и я уж подумал, что он услышал скрытый подтекст, но…

— Нет у неё советников. Митрополит да я, и всё.

— Ясно.

Ярослав ехал рядом, придерживая коня в полушаге от Искры, и я заметил, как он косится на мои ножны.

— Смотрю, новым клинком обзавёлся, — произнёс он, кивая на пояс.

— Ну да. Артём ковал, — ответил я. Ярослав гостил у меня, когда произошёл пожар, и даже успел познакомиться с Оленой.

— Олена… — Ярослав хмыкнул, поправил рукавицу. — Красивая девка.

— Что есть, то есть, — сказал я.

— И как сестра моя тебе такое позволяет? Чтоб она по горницам ходила…

Я промолчал. И всем своим видом показал, что не собираюсь обсуждать эту тему, поэтому пришпорил Искру, чтобы та прибавила шагу.

Тем временем колонна растянулась вёрст на пять, не меньше. Зимний переход войска, штука занудная и страшная одновременно. Впереди шла лёгкая конница, прокладывая колею вдоль Суры. За ними пешие полки в стёганках и тулупах, по сотне в ряд. Дальше тянулись пушки на полозьях, каждую тащили по четыре лошади. Обоз, телеги с зерном, овсом, бочонками пороха, обмотанными промасленной кожей, котлы, шатры, ковка, лекарские сундуки. По бокам шли боковые дозоры, по три десятка.

К полудню впереди показался наш холм. Я остановил Искру, привстал в стременах. Внизу лежала Сура, как ладони. Лес слева, обрыв пологий, болото справа, всё, как мы с Холмским и наметили.

К темноте лагерь уже стоял. Шатры, стояли квадратами, по полкам. Из ближайшего леса слышался треск падающих сосен, стук топоров и отборная ругань десятников.

Все были при деле. Дровосеки валили лес на жердины и на костры. У реки рубили лунки, где первым делом поили лошадей. Где-то уже воняло жжёным салом от котлов, где-то звенели молотами кузнецы.

Сегодня отправилась в путь не вся армия, а всего лишь четверть. Просто из-за огромного количества… затемно не все бы успели дойти. Поэтому было принято решение разделиться.

К слову, Мария Борисовна пока что осталась в Курмыше. И прибудет к нам, когда заметят татар. Ибо нефиг ей тут делать. Вообще, была б моя воля… ну, вы поняли…

Свой шатёр я поставил в самом центре, на бугорке, откуда открывался неплохой обзор на Суру. Внутри у меня были установлены две буржуйки, огонь в которых поддерживал Микита. В центре стоял стол с картой, лавки по кругу, в углу напитки… и почти все хмельные.

Ближе к вечеру начали подходить в мой шатёр воеводы. Шуйский, Холмский, Тверской, тесть с шурином, Ярослав, Григорий, Семён, Богдан, Овчина, Рязанский Василий Иванович, Ощера… куда без него.

Я обвёл всех взглядом.

— У вас у всех была возможность днём место осмотреть. Холм, реку, болото. Думаю, все согласятся со мной, что это хорошее место.

— Хорошее, — подтвердил Холмский.

Я кивнул и перешёл к теме, которую придерживал до последнего.

— Но давайте смотреть правде в глаза, Ахмат не дурак и просто так сюда не сунется.

Тверской поднял бровь.

— А кто говорил, что дурак? Постоит, поймёт, что не сможет нас с наскока сковырнуть, попытается обязательно обойти, но тут главное не зевать. Потом договариваться попытается, но скорее всего отступит.

Я вновь кивнул. Тверской озвучил мои мысли. И думаю, все… или хотя бы большинство думали также. Вот только у меня были другие планы. А именно: я хотел, чтобы Ахмат напал… и, разумеется, мы его разбили!

— Все верно, — сказал я, посмотрев на Тверского. — И в принципе я к тому и веду, что навязать ему бой именно здесь будет непросто. Он подойдёт, посмотрит, прикинет, и, если увидит, что место для нас удобное, не станет нападать.

— И что предлагаешь? — спросил Рязанский. — Ты ж не просто так этот разговор затеял?

Я расправил карту на столе и пальцем ткнул в точку семью верстами южнее.

— Я предлагаю заманить его. Здесь, на этом холме, оставим часть войска. Тысяч двадцать. В основном пеших, но и конницу, так сказать, для отвода глаз тоже поставим. Также пушки из-за которых он, собственно, и прётся к нам. Потому как боится усиления Руси. Пусть Ахмат думает, что это всё, что Русь смогла выставить против него.

— А остальные? — подался вперёд Холмский.

— А остальные сидят там, — я провёл пальцем на семь вёрст вверх. — Помните, проезжали днём? Где болото, что и зимой не до конца перемерзает.

— Помню, — кивнул Бледный. — Дрянное место.

— Дрянное для того, кто не знает, а для нас в самый раз. Лес там густой, балка слева, болото справа. Татары туда не сунутся, конница в нём вязнет. Узнать про них он не сможет, потому как для этого ему надо обойти нас. Поэтому именно там мы укроем главные силы, и в нужный момент ударим.

Тверской открыл рот, но я успел раньше.

— Ахмат увидит на холме малое число и решит смять количеством. Поведёт на нас лавину. А когда увязнет из леса выйдут засадные полки и ударят во фланг и в тыл.

Холмский задумчиво посмотрел на меня и подался ко мне через стол.

— Дмитрий, постой. У нас же был другой план. Зачем его меняешь?

— Затем, что ставить засаду в тылу у противника так же опасно, как выманивать его к нам, — ответил я. — Если татары засадный полк заметят, а они наверняка вышлют отряды на разведку, обнаружат его и разобьют. Таким образом мы напрасно положим людей. А здесь… здесь Ахмат сам пойдёт куда нам надо.

Холмский прищурился и замолчал на несколько секунд.

— Надо обдумать, — произнёс он.

— Согласен, — сказал я. — Поэтому даю всем эту ночь подумать и, если что в голову придёт дельное, приходите ко мне. Поверьте, я всех выслушаю и, если будет дельное предложение, мы изменим план.

Воеводы зашумели. Ощера буркнул что-то про «опять переигрывает», но в голос лезть не стал. На этом совещание было окончено, и воеводы один за другим стали выходить из шатра.

Остались свои. Григорий, Ярослав, Семён, Богдан, Холмский. Шурин плеснул себе в кружку из кувшина. Холмский тоже налил и повернулся ко мне.

— Ну а теперь давай правду.

— Какую? — я приподнял бровь.

— Не строй из себя не весть что, — усмехнулся он. — Когда мы с тобой эту округу объезжали, ты молчал. И днём, когда сюда шли, тоже молчал. А сейчас на совете выложил, будто только что придумал. Но видно же, что эта затея у тебя не сегодня появилась.

Я тяжело вздохнул.

— Данила Дмитриевич, дураком тебя никогда не считал. Уверен, ты и сам понимаешь, почему я молчал.

— Это я уже понял. Не доверял мне.

— Да, — не стал отнекиваться я.

Он усмехнулся в бороду, и прищурившись спросил.

— Допустим, вот только если ты боялся предательства, то не поторопился ли ты с тем, чтобы рассказать это мне и другим воеводам?

— Может, и поторопился… — я тоже усмехнулся. — Вот только сейчас на всех тропках, на всех подходах, по которым к татарам можно дойти, стоят мои курмышские воины. И приказ им дан вязать всех, кто войско решит покинуть. Как и голубей сбивать, ежели в небе над войском пролетят. — Сделав паузу я продолжил. — А то, что в нашем войске могут быть предатели… я в этом даже не сомневаюсь.

Он нахмурился.

— То есть и меня в предатели записал?

— Нет, — ответил я не раздумывая. — Не записывал. Но и доверять до конца не могу. Не спорю, мы под Великим Новгородом вместе были, верно. Цели общие имели. И я тебе верю, как союзнику. А доверять полностью… — я обвёл взглядом шатёр. — Доверять до конца могу только им (Григорию, Семёну, Богдану и Ярославу).

Холмский посмотрел на каждого по очереди.

— Понимаю, что ты мне пытаешься сказать, — спустя некоторое время сказал Холмский. — А знаешь… Ты правильно всё сделал. Будь я на твоём месте, наверное, поступил бы так же. Просто, я-то думал, что после нашего разговора в бане мы на одной стороне стоим. А ты, оказывается, до сих пор свою игру вёл.

— Никогда не поверю, — тихо сказал я, — что ты свою не вёл.

Он посмотрел на меня в упор.

— Нет, — сказал он. — Одно дело власть делить, другое — татар бить. Это, Дмитрий, две большие разницы.

Я обошёл стол и протянул руку.

— Рад, что ты это понимаешь. Если невольно обидел, прости… не хотел. Но если бы можно было повернуть время вспять, поступил бы также.

Он ответил мне на рукопожатие.

Подготовка пошла с рассвета.

Те полки, что не доходили до Сурской дуги… я уже про себя называл это место именно так, встали лагерем верстах в семи. И пока у берега вбивали колья и обливали их водой, возводили укрепления вокруг пушек, которые ещё предстояло поставить на лафеты прискакал Семён.

Он буквально влетел в шатёр.

— Сбили.

— Кого? — не сразу понял я.

— Голубя, мои лучники… с посланием.

Он положил на стол маленький свёрток, перевязанный нитью. И я тут же развернул его.

Написано было по-русски, но почерк дрянной, будто писали в спешке или нарочно левой рукой. Так ещё и с ошибками.

Смысл я понял только с третьего слова. Что готовится засада. Что на Сурской дуге малая часть войска, а главные силы за лесом.

Я медленно положил пергамент на стол и посмотрел на Семёна.

— Кто пустил нашли?

— Нет, — Семён мотнул головой. — Голубь летел со стороны лагеря. Откуда именно было не понять. Я троих своих по верхам пустил, но… Дмитрий, лагерь большой.

Я кивнул и опустился обратно на лавку.

Попытку слить информацию мы перехватили, но плохо что предателя взять не удалось.

В тот же день я поехал к засадным полкам. Не отложил на утро, не послал гонца, а сам отправился.

Вызвал всех воевод в один большой шатёр и обвёл всех взглядом.

— Дело такое. Была попытка предупредить врага. Голубя сбили. Письмо у меня. Поэтому слушайте внимательно. До каждого десятника нужно довести, чтобы все смотрели друг за другом. Нам крайне нежелательно, чтобы Ахмат узнал, что главные силы находятся не на Сурской дуге, а здесь. Поэтому поговорите со всеми своими сотниками и десятниками. Надо или поймать предателя, или лишить его возможности сообщить о вас. Вы всё поняли?

— А если опять полетит? — спросил кто-то.

— Не полетит, — ответил Семён за меня. — Лучники по верхам стоят. От лагеря до леса — ни одна птаха не уйдёт.

Я кивнул и продолжил. Объяснил каждому, какую роль играют его люди. Кто на холме сидит, тех двадцать тысяч, что должны Ахмата соблазнить. Кто в лесу. Кто во фланг бьёт. Кто во второй волне.

Когда выходил, поймал себя на мысли, которая мне не понравилась. Я боялся одного, что начнётся охота на ведьм. Что воины начнут друг на друга коситься, искать чёрта в каждой тени. А в таком войске, перед таким боем, недоверие могло сыграть против нас.

Но… тут уж как получится. Лучше пусть подозревают друг друга, чем подыхают из-за того, кто их сдал.

Предатель, ясное дело, поняв, что голубь не долетел, и что вокруг теперь глаза, должен был затихнуть. Может, и хотел ещё раз попытать счастье, но… не дурак же он совсем.

А может, и дурак… хотелось, чтобы он по дурости и попался.

Когда я вернулся к Сурской дуге, уже смеркалось.

У моего шатра меня встретил Григорий.

— Что случилось? — спросил я, спрыгивая с Искры.

— Дальний разъезд вернулся. С боем.

Я тут же остановился ожидая, спросил.

— Потери? Все живы? Раненых нет?

Григорий усмехнулся в усы.

— Втроём.

— Что втроём?

— Втроём десятерых разбили.

Я недоверчиво посмотрел на Григория.

— Десятерых⁈ — не веря повторил я.

— Десятерых, — Григорий кивнул. — Сам бы не поверил, Митрий. Но они привезли тела на татарских конях.

— Татары выжившие есть?

— Двое. Связаны, в обозе сидят. Один с раной в плече, второй, вроде, цел, только язык прикусил, когда вязали.

Я постоял секунду и задал очень интересующий меня вопрос.

— Это кто так у меня постарался?

Антипа Воронова я запомнил с того дня, как Григорий отрубил голову его сыну. Ванька… тот самый Ванька, что спалил кузницу и угробил Артёма с Варварой. Я тогда оставил Антипа в дружине только потому, что отец попросил. Честно, опасался, что Воронов затаит на меня кровную обиду. Сын-то у него один был.

А теперь выходило, что десятник этот вместе с двумя своими разбил татарский разъезд. Втроём… десятерых. Не побежал предупреждать, не сел в кусты ждать подмоги, а принял бой.

— Ну и зачем он сунулся? — спросил я. — Али смерти в бою ищет?

Григорий повёл плечами.

— Не ищет он смерти.

— Отец, а выглядит всё именно так!

— Нет, — возразил Григорий и тут же добавил. — Стыдится он. Из-за сына стыдится. И то, что не побежал к нам с вестью, а в драку полез, как раз и говорит, что честь свою отмыть пытается. И… семейную тоже.

— Ты так думаешь?

— Думаю.

Я покачал головой. Кажется, Григорий непросто оправдывал Антипа, но ещё и понимал его. А вот я НЕТ! Вернее, не совсем.

— Ладно. Зови его. Уж больно мне интересно послушать, как они десятерых положили.

Григорий хмыкнул и пошёл к обозу.

Минут через пятнадцать в шатёр зашли четверо. Григорий первым, за ним Семён, потом Антип, а за ним ещё двое дружинников. Обоим на вид лет по тридцать, не больше. Лица мне были знакомы, а вот имена нет. Потом уже выяснил, что одного зовут Фёдором, а второго Климом.

— Садитесь. — Они сели. После чего я посмотрел на Антипа. — Рассказывай, как так вышло, что вы их положили? Они что, мёд там пили?

Антип посмотрел на Григория, а потом на меня.

— След увидели, боярин. Свежий, час, может, полтора. Спешились, пошли пеше. Версты две прошли, наткнулись на лагерь. Они у костра сидели, котёл повесили.

— Стоп, — я подался вперёд. — Почему назад не вернулись? Ведь был мой приказ, как татар заметит кто, мчаться остальных предупреждать? Ведь если бы вас положили, мы бы про татар узнали, когда они нам в спину дышали.

Антип ненадолго опустил взгляд, а потом снова поднял.

— Виноват, боярин.

— Ладно, — я махнул рукой. — Дальше.

— У нас же гранаты с собой были. По три штуки у каждого. Вот и запалили по одной и кинули, — спокойно говорил Антип. — Одна прямо у котла легла. Четверо встали, и мы по ним из арбалетов ударили. Двоих сразу, ещё одного Клим в ногу зацепил. Осталось двое на ногах. Я в первого нож метнул, в горло пошло. Клим второму саблю выбил, подсёк, навалились, связали.

— Это уже четверо у вас. Где ещё шесть?

— Те, что у костра… — Антип переглянулся с Фёдором. — Гранаты то их того… Шестерых сразу. Правда, один потом очухался, когда Клим ему снегом по морде размазал. В плечо ранен он всего. Связали и его, и в лагерь привезли.

Я кивнул, порадовавшись, что за Семеном не придётся посылать, потому как он стоял у входа и внимательно слушал, что рассказывал Антип.

— Допрашивали?

— Нет, — ответил Антип.

— Я займусь, — сказал Семён.

— Антипа возьми с собой. — Я помолчал. — Пусть послушает, как с татарами разговаривают.

Семён кивнул. Антип тоже, и было видно, что он удивлен моим приказом. Но вслух ничего не сказал.

Я задержался взглядом на Антипе. Честно, я до сих пор сомневался в принятом решении касательно него. Потому как по моему приказу казнили его сына…

— Антип, задержись.

Он развернулся.

Я подошёл к столу, где стоял кувшин с вином. Налил в две кружки. Одну подал ему.

— Бери.

Он взял. Правда, не сразу… Мы выпили и поставили кружки, после чего я продолжил.

— У нас с тобой, Антип, мягко говоря, есть недопонимание. Из-за сына твоего.

Он смотрел мне в глаза.

— Нет, боярин, — опустил он взгляд. — Сын мой виноват был и совестно мне за него. Он получил по заслугам.

— По заслугам, — подтвердил я. — Артём погиб из-за него. Жена его от горя померла следом. — Я сделал паузу, спросил. — Как у тебя дела в твоём десятке? Косо не смотрит никто?

— Нет, боярин.

— «Слишком быстро ответил», — подумал я, однако у меня будет время узнать так ли это.

— Скажу прямо, я не виню тебя за совершенное твоим сыном. И вот тебе доказательство моих слов и доверия. — Я отошёл к своему сундуку у стены, откинул крышку и достал саблю из дамасской стали, что хотел использовать в бою как запасную.

— Держи.

Антип посмотрел на саблю. Потом на меня. Потом снова на саблю.

— Боярин…

— Возьми, говорю.

Он не двинулся. Я сделал два шага, всунул ему в руку.

— Я у тебя сына забрал. По закону, по правде, но забрал, — слова шли тяжело не потому, что вру… потому что говорил такое в первый раз. — Саблей не верну. И ничем не верну. — Он внимательно посмотрел мне в глаза, кивнул. — Но жить нам надо дальше. И сабля это не за сына, а за победу над противником, что в трое было больше вас. Однако в следующий раз, когда десяток поведёшь, думай не о чести. Чести у тебя уже хватает, иначе б ты татар не положил. Думай о людях. О Фёдоре своём, о Климе, о других. Чтоб все живые домой пришли.

Антип медленно вытащил клинок из ножен наполовину и с удивлением посмотрел на меня. Кажется, он только сейчас понял, что я ему преподнёс в дар.

Задвинул обратно, после чего прижал ножны к груди и низко поклонился.

— Клянусь верой и правдой, боярин. И тебе, и роду твоему.

— Иди.

Когда вышел, я налил себе ещё вина, после чего сел на лавку, протянул ноги к буржуйке.

Голову не покидали мысли об Антипе. В какой-то степени он очень походил на Григория.

Но вот честно… себе-то врать нельзя, после второй кружки особенно. Я бы так не смог. Будь Ванька моим сыном, будь это моя кровь, я бы плюнул на закон, на правду, на сгоревшую кузницу. Я бы землю рыл, лишь бы он жил. Уехал бы, спрятал, выкупил, отбил из поруба… да хоть что. Потому что свой!

А этот… принял и сабле моей поклонился. И будет завтра идти со мной в бой, и за меня же помрёт, если придётся.

Я тяжело вздохнул. Видимо не до конца я в это время вжился.

Семён вернулся через два часа. Встал у входа, обтряхнул снег с плеч, покосился в сторону стола.

— Угостишь? — спросил он

— Сам наливай. Хотя… сиди.

Я поднялся, плеснул ему вина из кувшина. Он принял кружку, постоял секунду, потом сел на лавку напротив буржуйки. Сделал три глотка подряд, поставил кружку и только тогда выдохнул.

— Ну?

— Идёт этим путём и с ним крымские.

Я нахмурился, сжав губы.

— Сколько?

— Восемьдесят.

Я наклонил голову, потому как именно к такой цифре мы и готовились. И первая мысль, которая меня посетила… татары решили зайти с двух сторон. Но посмотрев на Семёна, я понял, что это не так. Потому как он сразу же с этого начал.

— А крымские откуда взялись? Их же там быть не должно.

— Должно, не должно… — Семён пожал плечами. — Пленник так сказал. Ахмат западные границы прикрыл малой силой, а основное войско сюда привёл. Видать, решил, что одним ударом всё разрешит. Курмыш сковырнёт, потом на Нижний Новгород и, если успеет, весну во Владимире встретит. А нет, в Нижнем останется.

— То есть, Ахмат даже не думает, что его у Курмыша остановят?

— Нет, — ответил Семен.

Я немного помолчал, в душе радуясь, что Ахмат не стал разделять силы.

— Когда?

— Пленник сам не знает. По его выходило, что они уже должны быть от нас в дне, может, двух пути.

— Если б это было так, у нас бы вышки уже горели.

— Вот и я о том.

— Значит, — задумчивым тоном произнёс я, — что-то их задержало. И это даже хорошо, у нас есть время подготовиться ещё лучше.

Он кивнул и сделал ещё один глоток вина. В этот момент я встретился с ним взглядом, и понял, что Семен хочет ещё что-то сказать.

— Антип как? — спросил я и, кажется, угадал с темой.

Семён покачал головой.

— Почти не лез. Стоял у стены, да слушал. Один раз воды поднёс. И всё.

— Хм… — произнёс я.

— Дим, а зачем ты его со мной отправил? — он поднял на меня глаза. — Что, думал, я не справлюсь?

Я аж бровь поднял.

— Сёма, ты сейчас обиделся что ли? Не справится он… Да ты языки лучше всех развязываешь. — И в шутку добавил. — У тебя и немые заговорят, и слепые зрячими станут.

— Тогда зачем? — спросил Семен.

— Потому что хотел твоё мнение о нём услышать.

Семён несколько секунд молчал, потом кивнул.

— Это ты про сына его?

— Про сына.

— И что, не доверяешь Антипу?

— Не доверяю.

Он посмотрел в кружку, как будто там ответ лежал.

— И правильно делаешь, — вдруг сказал он.

Я подался вперёд.

— Заметил что-то?

— Нет… ничего. — Он посмотрел на меня. — Вот только знаешь… доверие, оно такая штука. Один раз оборвёшь, потом верёвочка всё равно узлом будет. Хоть как обратно её ни вяжи. А тут СЫН! — выделил он голосом слово. — И я бы на твоём месте не верил ему никогда.

— Григорий говорит иначе.

— Григорий… — произнёс Семён задумчиво. — Отец твой из другого теста сделан. Мы с ним сколько лет дружим, а я его порой сам не понимаю. Он во что-то такое верит, во что я давно перестал. И не скажу, что он не прав. Просто, я так не умею.

Я тяжело вздохнул.

— Ладно. Иди спать. Завтра, видно, у нас будет много дел.

Семён допил, поставил кружку на стол, после чего вышел.

Я остался один и, покосившись на вино, налил и себе. Мысли в голове роились самые разные. Начиная от Алёны, переезда в Москву и заканчивая приближающимися войсками Ахмата.

Утром, но ещё в темноте, когда солнце только-только прорезалось через горизонт, услышал крик караульных, которые показывали в сторону, куда уходила своими истоками Сура.

Костры, про которые говорили вчера вечером… горели.

Один огонь. Потом второй — ближе. Потом третий.

Я постоял, посмотрел, и… ничего не дрогнуло. Полгода готовились. Стены лили водой, ров рыли, порох возили, гранаты лепили, пушки сверлили, людей кормили, поили.

Скорее даже отлегло. Ведь теперь чувствовался конец.

— Микита, — позвал я холопа.

— Я тут, боярин.

— Буди отца. Шуйского. Холмского. Богдана. В общем, всех ко мне.

— Сделаю.

Я постоял ещё, и вернулся обратно в шатёр.

Прошло три дня.

Три дня ожидания… и вот на четвёртое утро прискакал Лёва. Соскочил с коня прямо рядом со мной. А я как раз шёл вдоль береговой линии вместе с Семеном и Ратмиром, проверял колья, что усыпали берег.

— Дим, — произнёс Лёва, — татары идут.

— Сколько? — спросил я.

— Тумен. Один пока. Без обоза, лёгкие. Передовая разведка, я так понимаю. До нас вёрст пять. Может, шесть.

Я кивнул. Глянул на лёд под ногами. Крепких морозов ещё не стояло, но тем не менее лёд был уже толстым. Можно не то что пешком пробежать, в лёгкую конный полк пустить.

— «А может… ну его к чёрту!» — подумал я, на миг захотев повторить трюк Александра Невского. Но понимал, что мог сделать только хуже… всех татар под лёд не пустишь, не такая широкая тут река, да и нет у меня столько пороха, чтобы приводить задумку в жизнь.

— Понял, — сказал я, и немного подумав добавил. — Передай моему отцу и Шуйскому пусть готовят засадные полки.

— Понял.

Лёва ускакал. Я постоял, посмотрел на реку, потом пошёл к Холмскому. Тот уже стоял у вершины холма, рядом с Бледным-старшим.

— Ну как? Слышали? — подходя, спросил я.

— Слышали, — кивнул Холмский.

— Думаю, два дня у нас есть, пока Ахмат сам не подойдёт.

— И я так думаю, — сказал Холмский.

К полудню на другой берег, версты за две от нас, вышел передовой тумен. Сначала разъезды, десятка три. Они огляделись, постояли, а потом потянулась основная масса.

На глаз там было не меньше двадцати тысяч. Плюс-минус, конечно. Конные, без тяжёлых обозов.

— Осторожничают, — проворчал Бледный.

— А чего ты ждал, — не отрываясь от вида, сказал Холмский. — Это тебе не новгородцы.

Когда начало темнеть, на том берегу появились костры. Сначала десяток, потом сотня. Потом я уже не считал.

— На ночлег встали, — сказал Холмский.

— Да. И всю ночь спать не будут.

— И мы не будем, — хмыкнул он.

Я повернулся к Семену.

— Лёву на верхушку холма и лучников с арбалетчиками по сторонам. Пусть никто из лагеря туда не сунется. Если перебежчик пойдёт, то снять того без разговоров.

— Сделаю, — ответил Семён.

Ахмат пришёл на второй день.

В общей массе я его не разглядел… не такой он дурак, чтобы стоять в первом ряду и махать бунчуком. Но к полудню от того берега отделилась фигура с длинным шестом, на верхнем конце которого был приделан кусок белого холста.

— Зовут, — сказал Бледный, стоявший рядом со мной.

— Вижу.

— Поедешь? — спросил тесть.

Я скосился на него.

— А куда я денусь.

— Возьми меня.

— Нет.

Он сразу набычился.

— Думаешь, не сдюжу?

— Наоборот, — не моргнув, соврал я. — Знаю, что сдюжишь. Только если меня там на льду какой-нибудь шибко обиженный мурза стрелой в спину пощупает, кто за Алёной приглядит?

Бледный задумался.

— Добро, — ответил он. — Только не допусти, чтоб мне за дочерью моей снова приглядывать пришлось.

— Об этом мог не просить, — сказал я, — помирать я не собираюсь.

С собой я взял Семёна, Богдана и десять курмышских дружинников. Все в кольчугах под кафтанами, сабли в ножнах, но рукояти на виду. Искра не любила звука, что раздавался ото льда, и припадала вниз ушами.

На середине стояли тринадцать татар. И по центру крепкий на вид воин, в котором я сразу определил Ахмата. К слову, когда он усмехнулся, я заметил, что у него не хватает одного зуба. И моя догадка, что это и есть Ахмат, только укрепилась. Ведь Шуйский на одной из попоек выбил ему зуб, за что и вызвал гнев тогда ещё правящего Ивана Васильевича.

Я поднял руку, и Семён с Богданом остановились. Десяток курмышский, шедший за ними, тоже.

Татарин в халате поднял руку в ответ. И выехал на встречу ко мне, тоже один.

Подъехали почти вплотную.

— Так понимаю, ты Дмитрий, сын Григория, по прозвищу Строганов, — сказал он.

Говорил Ахмат по-русски почти чисто.

— Я боярин Строганов, воевода московского войска.

— Молод, — сразу же сказал он. И только после этого, добавил. — Перед тобой стоит великий хан Ахмат, прямой потомок покорителя вселенной. Склонись передо мной.

Я отрицательно покачал головой.

— Приди ты как друг на земли русские, я бы поклонился тебе, как правителю чужой страны. Но ты пришёл как враг. И гнуть перед тобой шею я не намерен.

Ахмат смотрел несколько секунд, потом усмехнулся.

— Я бы на твоём месте не говорил столь громких слов. Склонись передо мной, и мы разойдёмся друзьями. Ты поедешь со мной в Сарай. Будешь лить мне свои огненные орудия. Я отдам тебе в жёны одну из дочерей моих. Мы завоюем земли от Евфрата до Рейна. И имена наши, Дмитрий, потомки будут помнить тысячу зим, а может и дольше!

Я молча его слушал. Говорить у Ахмата получалось красиво… очень красиво. Если бы я был тем самым тринадцатилетним Митькой, у меня бы, наверное, сейчас по спине мурашки пошли. А так… просто слушал, как хан хорошо умеет красное слово молвить.

— Красиво говоришь, великий хан. Но русские не продаются.

Он громко засмеялся, секунд десять, не меньше.

— Ты за себя так говори, боярин. За других русских не надо. Мои воины тоже продажны. Я это знаю, и ты знаешь это.

Он тронул коня, подъехал ещё на полшага.

— Войско ты привёл, но даже отсюда я вижу, что их мало. Я привёл больше… во много раз больше. Тебе тут не устоять, и то, что ты сделал на Шелони… — он сделал паузу и посмотрел мне в глаза, — тут не повторишь. Огненные орудия тут не помогут.

— Ну так ты ж за ними и пришёл, — сказал я.

Он чуть наклонил голову.

— Да. Потому что знаю, что эти пушки ты потом направишь на меня. На Казань. На Крым. С моей стороны было бы… недальновидно оставить такую силу у бабы на троне и мальчишки, который через десять зим, может быть, поумнеет. А может, и нет.

Тут он ещё подался вперёд в седле.

— Зачем тебе служить женщине, боярин? Когда есть я! Потомок Чингиса! Я зову тебя.

Я молчал секунды три… не потому, что думал. А потому что вспомнил, как Едыгей в Курмыше, ещё тогда, аккуратно подводил разговор ровно к этому.

— Великий хан, благодарю за честь, — сказал я. — Но я крещёный и присягу менять не стану. Как и землю свою бросать тоже не буду. Да и не поверю я, что ты привёл с собой такую силу, чтобы только меня к себе в гости позвать. Уверен, получив меня, ты не остановишься, и решишь разорить русские города и сёла. А я на это тем более не могу пойти.

Ахмат хищно усмехнулся.

— Жаль. Упрямый. Значит, придётся резать. И будут тебя и твоих воинов резать, как свиней. — Ахмат сказал это так… буднично. Будто овса коню досыпать велел.

— Но прежде, — продолжил он, — может, иное рассмотришь?

— Какое?

— Поединок один на один. Твой воин против моего. По старому обычаю.

Я посмотрел мимо него на вражеский берег. И не видел смысла в поединке, потому как уже говорил, что Ахмат не для того привёл восемьдесят тысяч, чтобы поединком всё решить.

Ему надо одно из двух… либо забрать мастера, а если быть точнее Доброслава или меня, либо стереть всё к чертям так, чтоб ни мастера, ни пушек, ни даже памяти о них не осталось.

— Поединок, — задумчиво повторил я. И сам не понял, зачем сказал то, что сказал дальше. — А что, если… ты и я? Один на один всё решим?

Ахмат с недоумением посмотрел на меня, как вдруг снова рассмеялся.

— «Вот же весёлый человек!» — подумал я.

— Мне, — отдышался он, — сыну покорителя вселенной, не почину с боярами московскими клинками лязгать. С теми, чьи государи дань мне платили и платить будут. Для этого у меня есть воины. — Махнул рукой за плечо. — Любого выбирай.

Я кивнул.

— Тогда так, великий хан. Раз ты сам клинками лязгать не хочешь, и я не буду чужую кровь лить ради потехи. Мои воины, когда ты нападёшь, обагрят берега этой реки кровью твоих воинов.

Сказал и сам удивился, как ровно вышло. Ахмат недолго молча смотрел на меня, в его взгляде читалась снисходительность.

— Молод ты, боярин, — сказал он. — И глуп.

— Может быть, — согласился я. — Доживу, поумнею.

— Не доживёшь.

— Ну, вот и проверим.

Он развернул коня. Отъехал на пять шагов, остановился и через плечо бросил.

— У тебя ночь, Дмитрий-боярин. Подумать.

— Подумаю, — соврал я.

Он что-то сказал своему бунчужнику по-татарски, но я не разобрал.

Тринадцать татар развернулись и пошли к своему берегу. Я тоже пришпорил Искру и направился к своим.

У нашего берега лёд опять начал пощёлкивать, и я не торопился. Думал о том, что вечером надо ещё раз с отцом по засадному полку пройтись. Да и с Холмским обсудить сигналы.

— Зачем ты ему про поединок с тобой сказал? — спросил Семен. — Знал же, что он не согласится.

— Знал.

— Зачем тогда?

Я посмотрел на Семёна.

— Чтобы он увидел, что я не боюсь, — ответил я.

— А он увидел?

— Честно? — задумчиво сказал я. — Не заметил.

Подъехал Богдан с другой стороны.

— А что ещё предлагал-то? — спросил он. — А то я не расслышал.

— О-о, — усмехнулся я. — Жену мне предлагал. Новую.

— Серьёзно?

— Дочь свою.

— О, как! — Богдан аж в седле подался. — И ты отказался?

Я покосился на него. Богдан тут же сообразил, что ляпнул не то.

— Не, я понимаю, что ты отказался, — поправился он. — И почему понимаю, но всё равно… это же такая честь. Видимо сильно Ахмат хочет тебя при себе видеть.

— Какая честь, Богдан? Прослыть предателем это не честь, а клеймо на всю жизнь.

Богдан подумал секунду.

— Ну, тоже, верно.

— А почему решил поединок не проводить? — спросил Семён.

— А смысл в нём?

— Дмитрий… — попытался высказать свои мысли Семён, но я его перебил.

— Они же всё равно не уйдут.

— Дмитрий, — Семён говорил тихо, чтобы курмышский десяток за спиной не слышал. — Это ж обычай такой. Это честь огромная. Если бы наш воин ихнего батыра положил, у них в войске это очень дурной знак.

— А если бы наш проиграл?

Семён поморщился и с явной неохотой кивнул.

— Тогда бы наш дух пал.

— Вот именно.

Я провёл ладонью по гриве Искры.

— Сёма, я не собираюсь в кости играть с Ахматом, когда на кону чужие жизни. Сорок пушек у меня, гранаты, порох. Мы полгода к этому дню готовились. Спрашивается — зачем?

Семён помолчал.

— Я понял.

Взобравшись на берег, я повернулся к Семену и Богдану.

— Усильте караулы. Особенно ночные смены, вдвое. Чую я, что Ахмату сегодня кто-нибудь попробует весточку послать. Сами понимаете, что этого допустить нельзя. Также все костры проверьте лично. Чтоб ни один не разгорелся выше пояса. Не хочу, чтоб с того берега считали по огням сколько нас.

— Слушай, Дим, — сказал Семен. — Неужели он всерьёз думал, что ты с ним поедешь в Сарай пушки лить?

— Наверное, да, — ответил я и добавил. — Татары в прошлом не раз стравливали русских князей друг против друга. Вот, видимо, и сейчас Ахмат хотел меня против Руси повернуть.

— Ну он и… — начал было Богдан.

— Богдан, Ахмат хитрый, этого у него не отнять. — Я сделал паузу. — И будь я на его месте, наверное, действовал бы также.

— Как-то это неправильно звучит, — сказал Семен.

— Так и есть, — согласился я. — Но почему-то в природе человека, смотреть на то, как живут соседи, и желать обладать его добром. И честно… — посмотрел я на Богдана, затем на Семена, — мы ничем не лучше.

Вернувшись в лагерь, я написал письмо Марии Борисовне о том, что хан Ахмат встал лагерем напротив нашего лагеря, и, если погода позволит, через пару дней начнётся битва.

На счёт погоды я не просто так упомянул. В сильный мороз никто сражаться не станет. И смотря правде в глаза, я бы не хотел, чтобы ударили морозы. Ведь чем больше идёт времени, тем больше шанс, что Ахмат узнает о засаде. Уже были разведаны тропки, где конница сможет выбраться на Суру, после чего ударить во фланг татарского войска.

В тот же день я съездил во второй лагерь и рассказал Григорию и Алексею о том, как прошёл разговор с Ахматом. Мы договорились, что как только татары начнут выстраиваться в боевые порядки, я пошлю к ним гонца.

— А как мы поймём, когда нам выдвигаться надо? — спросил Шуйский.

— Я вчера приказал построить между нами две башни. Как костры на них загорятся, так вам нужно будет выдвигаться. Выстраиваетесь в боевые порядки и идёте к нам на подмогу.

— Хорошо, — сказал Григорий.

На обратном пути нас перехватил гонец.

— Боярин! Князь Холмский меня к тебе послал.

— Что случилось? — напрягся я, подумав, что татары решили напасть прямо сейчас.

— Боярин Ощера ранен, — ответил гонец. И честно, глубоко внутри мне была безразлична его судьба.

— Как это произошло? — спросил я.

— Он поймал предателя. Им оказался десятник из Волоцкого полка. Он скрутил предателя будучи раненым в грудь.

— Десятник жив? — тут же спросил я. Честно, я бы скорее поверил в то, что Ощера хотел донести о нашем плане Ахмату…

— Да, жив, — ответил гонец. — Когда я отправлялся за тобой воевода, видел, как предателя тащат в один из шатров.

Думал я недолго и, пришпорив Искру, помчался в лагерь. Чтобы вначале осмотреть не нравившегося мне Ощеру, а потом уже потолковать с предателем.

Прибыв в лагерь, я развернулся к Семёну.

— Найди Холмского и послушай, что он успел вытащить из того десятника.

— А если против будет? — спросил он.

— Не будет. Холмский к тебе хорошо относится. Но, если что скажешь, что я послал. Тогда он вряд ли что-нибудь против скажет.

Семён кивнул, но исполнять моё указание не спешил. Он помолчал несколько секунд.

— Что?

— Богдана к тебе приставлю и троих дружинников, — ответил Семен.

— Зачем? — тут же спросил я.

— Один предатель уже попытался весточку Ахмату отправить. Что мешает второму тебя убить, пока ты с Ощерой разговариваешь?

Я уставился на Семёна. Честно, я об этом даже не подумал. Весь день думал о засаде, о сигнальных кострах, пытался предугадать планы Ахмата, а вот о своей безопасности как-то позабыл.

— «Видимо плохо ты, Дима, усвоил урок с отравлением!» — мысленно отругал я себя.

— Ты прав, лишним это точно не будет. — И добавил: — Спасибо, что беспокоишься обо мне.

— Приходится, — ответил Семён.

— Ладно, — улыбнулся я, — расходимся. Дел, как всегда, по горло.

Так уж получилось, что Мария Борисовна подъехала к лагерю ровнёхонько в тот момент, когда Бледный с Ярославом привезли Долматова.

Я выругался про себя, подумав, что не хватало ещё, чтоб Великая княгиня с порога увидела, как мы боярина под белы рученьки ведём. Но потом решил: а что такого? Воины Долматова знатно накосячили, и причины с ним побеседовать у меня есть.

Поэтому, не скрываясь, махнул князю Бледному рукой. Тот понял мой жест и, кивнув, повернул коней в сторону. Долматов вроде бы начал что-то говорить, но тесть его осадил и вскоре они исчезли за крайними шатрами.

Я же пошёл встречать Великую княгиню.

Мария Борисовна в этот раз ехала верхом, а не как обычно в возке. И это меня малость удивило, всё-таки дорога-то не близкая, а тут она по морозу в седле…

— Здравствуй, княгиня-матушка, — я поклонился в пояс.

Она кивнула. Потом оглядела сбежавшихся со всех сторон воинов, выпрямилась в седле и громко, так, чтоб слышали и в задних рядах, крикнула.

— Здравствуйте, воины русские!

Никакого слаженного «ура» в это время ещё не было. Не дрессировали, как потом будут. Кто крикнул «здравствуй, матушка», кто «здрав будь, государыня», кто просто «княгиня, княгиня». Голоса в разнобой, кто-то ещё шапку с головы сорвать не успел. Но общее приветствие вышло тёплым.

Мария Борисовна улыбнулась им и спрыгнула с коня сама, не дожидаясь пока кто-то подаст руку. Юбки оправила, повернулась.

— Пойдём, Дмитрий Григорьевич. Покажешь, что у тебя тут.

Я на мгновение замешкался.

— Прямо сейчас, матушка? Может, отдохнёшь с дороги?

Она посмотрела на меня снизу вверх и прищурилась.

— А ты, Дмитрий Григорьевич, что думаешь, Ахмат завтра на нас не пойдёт? Подождёт, когда я отдохну с дороги?

Я задумался на секунду, но не над вопросом, а над тем, каким тоном он был задан.

— Нет, такой уверенности у меня нет, — ответил я.

— Вот именно поэтому, — она сделала шаг ко мне, — и пойдём, покажешь мне всё прямо сейчас. А заодно расскажешь, что за боярин у тебя там под охраной поехал.

— «Вот же ж…» — я еле сдержался, чтоб не усмехнуться.

— Расскажу, матушка. Всё расскажу, — кивнув ответил я.

Подтянулись Холмский и Бледный, тут же поклонились. Тесть сказал мне, что передал Долматова в руки Семена и Богдана. У обоих моих дружинников уже была, если так можно сказать, репутация среди знати. И все знали, что им я доверяю.

Тем временем мы прошли через лагерь. Я впереди на полшага, чтоб показывать, Мария Борисовна рядом, Холмский с тестем чуть позади. А за ними шли рынды и служанки Марии Борисовны.

Нахрена она их потащила с собой я не понимал. Видимо, она не понимала, что в войске девкам не место. Теперь ещё придётся отряжать воинов, чтобы за ними приглядывали…

Я провёл её к самой кромке берега. Туда, где Сура изгибалась дугой и где стояли мои «рыси».

— Вот, Великая княгиня, орудия здесь решил поставить. На холме обзор на полверсты вдоль реки. Ниже — колья и рогатины, видишь? Они вмороженные. Их теперь до весны не выковырять.

Мария Борисовна смотрела внимательно.

— А ров? — спросила она.

— Ров перед пехотой прикрыт рогатинами.

Она кивнула. Потом обернулась к лесу слева.

— А что ему мешает нас обойти? Лес большой, обогнёт стороной и в тыл.

Я переглянулся с Холмским. Тот еле заметно улыбнулся в бороду.

— Великая княгиня, — подбирая слова, начал я. — Слева от нас густой лес. Конницу через него так просто не проведёшь. Даже малыми силами намучаются.

— Но возможно? — тут же перебила она.

Я выдохнул.

— Возможно. Поэтому там у меня небольшой отряд. Всего около сотни. Больше там не надо, потому как на конях не пройти.

Она повернулась ко мне всем корпусом.

— И ты думаешь этого хватит? — спросила она. Складывалось впечатление, будто она не услышала про непроходимый лес. Тем временем она продолжила… умничать… — На том направлении, откуда хан Ахмат может в тыл ударить, всего сотня, Дмитрий Григорьевич?

В этот момент Холмский кашлянул и шагнул вперёд, привлекая к себе внимание.

— Матушка-княгиня, дозволь… — Поклонился и, дождавшись кивка, продолжил. — Основной удар мы ждём здесь. На берегу. Где русские полки стоят.

— Почему?

— Потому, матушка, что мы сделали всё, чтоб хан Ахмат поверил, будто Москва больше двадцати тысяч выставить не смогла. Лагерь, — обвёл он рукой шатры, — вот он, на виду. Ахмат идёт сюда, потому что думает, что сковырнёт нас здесь и пойдёт дальше. Если б он думал, что засада, он бы послал разъезды по сторонам ища другое место, где нас обойти. Но он стоит на месте и это хороший знак.

Мария Борисовна слушала, сведя брови к переносице. Потом перевела взгляд на меня.

— Вот оно как, — сказала она и тут же спросила. — А наши, главные силы где?

— За лесом, в семи верстах отсюда. Болота там и поляны хорошие, конницу укрыть можно. Во главе поставил Григория и Шуйского. — Я сделал паузу, наблюдая за реакцией на мои назначения, но её не последовало. И я продолжил. — Как татары увязнут в нашей пехоте, они ударят им во фланг и в тыл.

— Я читала об этом в твоём донесении.

— И?

— Тем не менее, мне кажется слишком опасным разделять войска.

Я тяжело вздохнул.

— Великая княгиня, — начал я, — ты доверила мне взятие Великого Новгорода?

Она чуть наклонила голову набок.

— Доверила, — нехотя ответила она.

— Вот и здесь доверься мне.

Сказал и сам поморщился… на мой взгляд, вышло жёстче, чем хотел. Будь передо мной её покойный муж, с ним бы я так не разговаривал… Хотя вряд ли я вообще полками командовал бы…

— Ладно, доверюсь, — спустя непродолжительную паузу сказала она. — Есть что ещё мне показать али сказать?

— Единственное, о чём я тебя прошу… позволь твой шатёр к засадным полкам перенести. Нечего тебе на передовой здесь делать.

— Нет, — сказала Мария Борисовна. — Я приняла решение. Или ты решил его оспорить? — строгим… довольно-таки резким голосом спросила она.

Я тут же поклонился, сделал шаг назад.

— Как скажешь, Великая княгиня.

Она хмыкнула. И пошла дальше, по утоптанной снежной тропке к крайнему орудию.

— Данила Дмитриевич, — позвала через плечо.

Холмский тут же зашагал вперёд, обогнав меня.

Тесть же пристроился ко мне сбоку, негромко сказал.

— Смотрю, не в духе она.

— Ага.

Он серьёзно посмотрел на меня.

— Дал маху где-то? За что она серчает на тебя?

Я пожал плечами.

— Да нет, вроде. Донесения слал точные… всё по делу писал.

Бледный придержал меня ладонью.

— Сухие, — сказал он.

— Что?

— Донесения, говорю, сухие слал?

Я не сразу понял. Но потом до меня дошло…

Андрей Фёдорович увидел, что я понял, и глаз не отвёл.

— Как отец, — сказал он шёпотом, — я тебя понимаю. И радуюсь, что верность моей дочери хранишь. Радуюсь, Дима, без обиняков.

— Спасибо.

— Но как воевода… — он сделал паузу, подбирая. — Гибче тебе надо быть.

— Это как? — спросил я.

Бледный посмотрел мимо меня, туда, где Мария Борисовна с Холмским уже подошла к пушке. Она трогала рукой в рукавице литой ствол. Холмский что-то ей говорил, показывая на запальное отверстие.

— Не знаю, — ответил тесть. — Честно, не знаю, чего тебе посоветовать.

— Андрей Фёдорович…

— Дай договорить, — он чуть нахмурился. — С одной стороны… вот то, что Мария Борисовна решила тут находиться, это неправильно. Это плохо. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал я, однако, не совсем осознавал к чему он клонит.

— Тебе, мне, Холмскому… нам всем теперь о ней думать. Не об Ахмате. О ней. Не дай Бог стрела шальная, не дай Бог лошадь понесёт, не дай Бог простудится баба, с нас же три шкуры спустят. В Москве всё на ней держится, и пока её сын не вырос, мы все ходим на острие ножа. Потому как если её не станет, Юрий Васильевич не простит нам смерти своих братьев.

Он плюнул со злостью на снег.

— Дурёха. Вообразила себя… воительницей великой. А нам теперь разгребай.

— Тише, — сказал я.

Бледный осёкся. Глянул в её сторону… Мария Борисовна стояла шагах в тридцати, и на ветру, вряд ли бы она это услышала.

— Не дай Бог, ещё услышит, — тем не менее добавил я.

— Да слышу я, чего ты.

Мы немного молча постояли.

— В общем, я тебе так скажу, — продолжил тесть. — Не надо, чтоб кто-то думал, что у вас разногласия. Особенно бояре, потому как могут воспользоваться этим. — Он сделал паузу. — Сегодня к ней зайди и поговори. По-человечески и не как воевода, а как…

— «Как кто, Андрей Фёдорович? — вертелось у меня на языке. — Как любовник, что ли? Так нет у меня такой должности и не будет… надеюсь».

Но вслух я этого не сказал.

— Услышал тебя, — наконец сказал я.

— И?

— Подумаю.

— Дим…

— Подумаю, Андрей Фёдорович. Обещаю.

Он смотрел на меня секунду или две. Потом кивнул. Без улыбки. Как кивают человеку, которому только что доверили нести не свою ношу.

— Ну и слава Богу, — сказал он, и мы пошли к Холмскому и Марии Борисовне.

Она обернулась и громко хмыкнула.

— Наговорились?

— Наговорились, Великая княгиня, — тут же встрял Андрей Фёдорович. — Построения обсуждали. Где какой полк встанет, как тыл прикрыть.

Соврал, да так гладко, что я сам бы поверил, если бы не знал правды.

Мария Борисовна усмехнулась. По глазам было видно, что она не поверила, но кивнула и пошла дальше.

— Андрей Фёдорович, — обернулась она через плечо, когда Хомский сказал про три линии пеших, вооруженных копьями. — А ты что думаешь?

Тесть подобрался.

— Думаю, на берегу пехоту в три линии мало. Я бы четвёртую добавил. Из боярских.

— А ты, Дмитрий Григорьевич?

— Три, — сказал я. — Четвёртая упрётся во второй ров с рогатинами. Будем своих же спинами на колья выдавливать.

— Понятно.

И снова пошла, при этом в её тоне отчётливо чувствовалось раздражение. Я скосился на Холмского. Тот еле заметно повёл плечом. Мол, не лезь, само пройдёт.

Не проходило… Мне было понятно, что она так выказывает обиду. И о причине было несложно догадаться.

Мы проводили её до шатра. Внутрь заскочили служанки, а рынды развернулись у входа, скрестили топорики.

Мария Борисовна, перед тем как исчезнуть в шатре, обернулась на пороге.

— Дмитрий Григорьевич.

— Да, Великая княгиня.

— Зайди ко мне через час. Расскажешь всё подробнее. В особенности хочу послушать про того боярина, что ты под охраной привёл.

— Великая княгиня, — начал я, — под охраной я его держу до выяснения, а уже сегодня…

— Через час, Дмитрий Григорьевич. Не вечером, не завтра. Через час. Ты меня понял?

Я поклонился.

— Понял, Великая княгиня.

Она кивнула и скрылась в шатре.

Я выдохнул, постоял несколько секунд, глядя на этот полог, как будто он мне сейчас что-то ответит. После чего повернулся к Бледному и Холмскому.

— Андрей Фёдорович, что говорит Долматов? Удалось с ним поговорить?

Тесть встрепенулся, перешёл на дело. Видно, ему самому полегчало, что тему сменили.

— Говорил. Правда, по дороге мало времени было, но кое-что вытянул. Митрофан ему служил, он этого не отрицает, и те трое тоже. И что он, мол, берёт на себя полную ответственность за их проступок. За свою дружину и за себя.

— Вот даже как, — сказал я.

— Угу.

— Ты сам-то как думаешь, причастен он?

Бледный серьёзно посмотрел на меня.

— Нет, Дим, не думаю.

— Тогда чего делать? — спросил я.

— Тогда… — он чуть помолчал, подбирая слова. — Будь я на твоём месте, всё равно его как можно дальше от себя держал бы. Из-за того, что человек дружину свою прохлопал. А кто прохлопал раз… прохлопает и второй.

Холмский кашлянул.

— Дмитрий его в первые ряды поставить хочет, против татар.

Бледный посмотрел на меня.

— Вот оно как.

— Угу, — сказал я.

— Решение… — он пожевал ус. — Серьёзное. Жёсткое. Ты же понимаешь, Дим, что шанс выжить в первой шеренге не такой уж и большой.

— Понимаю.

Мы втроем немного помолчали. Потом тесть переглянулся с Холмским.

— Да чего тут думать, — сказал Бледный. — И я бы так поступил, да и Данила Дмитриевич, поди, тоже.

Холмский молча кивнул.

— Раз решил, так и делай, — закончил Бледный и тут же, без паузы добавил. — С Долматовым говорить будешь?

— Буду.

— Тогда пойдём. Я с тобой схожу, в дороге расспросить как следует не получилось, а тут хоть послушаю.

По дороге я спросил у тестя.

— Как там у засадных? Григорий не зашивается?

— Григорий-то? — Бледный фыркнул. — Григорий держит порядок такой, что у меня в Нижнем не всегда такой бывает. Караулы выставил серьёзные и даже, главное охранение вокруг охранения.

— Это как?

— А так. Один пояс смотрит, чтобы татарские лазутчики не подползли. А второй, чтоб никто из первого не уполз. Там, я так понял, он проверенных воинов поставил.

— Толково.

— Сам додумался.

— Откуда знаешь? — спросил я.

— Шуйского спрашивал.

— Ясно.

Шатёр, в котором находился Долматов, стоял у обозных телег. У входа двое моих курмышских, те меня узнали и сразу подвинулись.

Войдя внутрь, я увидел у дальнего столба Долматова. При этом руки у него были не связаны, что меня сразу немного удивило. Богдан и Семён стояли по бокам, без оружия наголо, спокойно. Семён повернулся ко мне, чуть качнул головой и отступил вместе с Богданом в сторону.

Долматов меня увидел, и его повело. Так я подумал вначале, как вдруг он упал на колени.

Боярину было на первый взгляд лет тридцать, может, тридцать пять. Кольчуга добротная, с заплатой на левом плече, на поясе, в ножнах, сабля и кинжал. Борода густая, но аккуратно постриженная.

И лицо… ну вот как объяснить правильно?

Бывает у человека лицо вины… И не вины тоже бывает. Это, я думаю, любой, кто на свете пожил, отличает. Не глазами, а нутром когда смотрит.

И вот у Долматова было лицо «не вины».

Но мои мысли, как говорил один мой знакомый в прошлой жизни, к делу не пришьёшь. Подохнешь от своей же интуиции, если ей одной верить.

Я подошёл, остановился в трёх шагах. Бледный встал чуть позади, слева. Холмский остался у входа, решив не лезть.

— Подымайся, — сказал я.

Долматов не пошевелился. Так и стоял на коленях, голову не опустил, смотрел снизу вверх.

— Не виновен я, — сказал он. — Ни перед Богом. Ни перед тобой, боярин. Ни перед Русью. Я клятву верности не предавал. И не ведал, что мой десятник со своими людьми… — вдруг он запнулся.

— Что они там? — подсказал я.

— Что собирались сотворить. Не ведал, боярин. Истинный крест, — сказал он и перекрестился двумя пальцами.

— Ладно, — сказал я глядя на Долматова. — Поднимайся. Хватит колени морозить, тебе они ещё пригодятся.

Долматов поднялся медленно.

— Боярин, — сказал он, не отводя от меня глаз. — Ведомо мне от твоего сотника Медведева… Митрофан троих моих людей убил. — Я вчера слышал от Семена нечто подобное. И мне было интересно понять, как так Долматов не обратил на это внимание. — Митрофан подстроил будто они в бане сгорели. Я тогда не разобрался. Подумал, что случайность и угорели по пьяни, а оказывается, они уже мёртвые были, когда баню подожгли.

— Долматов, — сказал я, — то, что Митрофан с твоими людьми вытворял, меня сейчас, если честно, мало волнует. Меня другое интересует. Как так получилось, что у тебя в дружине четыре человека Ахмату продались, а ты, боярин, ни сном ни духом?

— А как…

— Да выпрямись ты уже толком, — перебил я. — Чего ты, как на исповеди…

Он выпрямился. И оказался почти с меня ростом. Может, на полпальца ниже.

— Рассказывай, — сказал я. — Что тебе ведомо?

— Да ничего мне не ведомо, боярин, — он развёл руками. — Знаю, что сегодня ты Митрофана и ещё троих с его десятка повесил. Будь они живы… я бы сам с ними потолковал. Расспросил бы. А так… — он усмехнулся. — А так и спрашивать некого.

Я походил по шатру.

— Костромские купцы, — повернувшись, вспомнил я. — Тебе это что-нибудь говорит?

Долматов задумался. По-настоящему — не для виду. Лоб собрался в три складки, борода чуть подалась вперёд.

— Костромские… — повторил он. — Ну, помню таких. Были, вроде. Но пойми, воевода, ко мне на земли купцов много ходит. Торговые пути, ярмарки, перекупщики. Я их всех в лицо упомнить не могу.

Я кивнул. И тут мне сразу всё про него стало понятно.

Не в том смысле, что виновен или нет. А в другом, что у меня в Курмыше, к примеру, такого быть не могло. У меня каждый купец, который через ворота прошёл, у Глава в трактире отметился. У Глава была своя книга, в книге кто, откуда, с каким товаром…

Долматов же на своей земле сидит спокойно. В тылу, а не на границе, и татары к нему не заходят. Чего ему купцов расспрашивать о том, как дела у других идут.

Я подошёл к лавке и сел.

— Значит так, Долматов, слушай мой приказ.

Он подобрался.

— За то, что просмотрел предателей в своей дружине, ты вместе со своими пешими завтра встанешь в первый ряд.

Долматов нахмурился, потом поднял на меня глаза.

— Воевода…

— Что?

— Если я умру… — он замолчал, подбирая слова. — Если я умру там, в первом ряду, обещай мне одно!

— Что обещать?

— Что имя моё после не будет замарано делами моих воинов. Что их позор на моих детях не останется.

У Долматова был стержень, этого не отнять.

— Обещаю.

— Тогда у меня всё, боярин. Я принимаю наказание, — он чуть склонил голову. — И велю сейчас же перенести мой шатёр, к моим воинам, что в этом лагере оказались. А когда пойдёт Ахмат, встану в первый ряд.

Час пролетел, как и не было.

Микита принёс мне в шатёр щей, я их через силу проглотил, не разбирая вкуса. Сёма доложил по караулам, вот так и время прошло.

Подошёл к шатру Марии Борисовны, и двое рынд, как положено, преградили мне проход.

— Доложи Великой княгине, что я пришёл.

Рында кивнул и откинул полог, там показалась тень. Насколько я понял, это была служанка, дежурившая у входа.

— Сообщи госпоже, что пришёл боярин Строганов, — сказал он. И через пару секунд оттуда раздался голос.

— Пусть войдёт.

Рынды расступились, и я нырнул под полог.

Внутри было довольно тепло, всё-таки две буржуйки отдавали хорошее тепло.

Мария Борисовна сидела на лавке у стола, шуба сброшена, осталась в плотном тёмном платье. Платок с головы тоже сняла, а волосы убрала.

Я поклонился, произнёс.

— Великая княгиня, рад тебя снова видеть.

— Проходи, Дмитрий Григорьевич. Садись, — она показала на лавку напротив. И сделала жест служанкам, чтобы те покинули шатёр. — Рассказывай, как тут дела? Что я… — она запнулась. — Что мне знать надо?

Я сел, снял шапку, посмотрел на Марию Борисовну, начал рассказывать.

— Передовой тумен подошёл два дня назад. Вчера, с прибытием хана Ахмата, всё их войско расположилось на противоположном берегу. Вчера же с Ахматом выходил говорить.

Она чуть подалась вперёд.

— И?

— Ничего нового, княгиня, — ответил я. — Звал в Сарай, пушки ему лить. Даже дочь свою сватал.

Она усмехнулась.

— А ты?

— Отказался, понятное дело. Потом он предложил поединок. Воина против воина.

— И на это?

— Тоже отказался.

— А почему? — она прищурилась.

Я сделал короткую паузу, принялся объяснять.

— Великая княгиня, поединок вещь хорошая, когда силы равны и победа спорная. А у меня сорок пушек. Я в победе уверен. Зачем я воина под чужую саблю положу? Ради зрелища? Глупо это.

Она смотрела на меня пару секунд, потом кивнула.

— Допустим. А сам что не вышел?

— А я предлагал.

Она с не понимаем посмотрела на меня.

— Кому?

— Ахмату, ясно дело.

В шатре вдруг стало очень тихо.

— Дмитрий Григорьевич, — медленно произнесла она. — Ты готов был поставить на кон свою жизнь? И погибнув, отдать Русь татарам? Ты думаешь, я бы на это пошла?

— Думаю, нет.

— Тогда зачем…

— Маша, — я сам не заметил, как ушёл с «великой княгини», — никто бы на это и не пошёл. Ахмат отказался первый, я это знал. Но шанс попробовать его срубить и внести сумятицу в его войско… в общем, если бы он согласился, я бы такого шанса не упустил. А насчёт меня… — пожал плечами. — Меня заменит Холмский. И заменит без потерь для дела.

Она наклонила голову.

— Ты ему так доверяешь?

— Нет. Доверие штука очень тонкая, но я верю ему настолько, насколько можно. Но в плане ведения войны он разбирается лучше меня. Он на три десятка зим меня старше. Полки водил тогда, когда я ещё… — я хотел сказать «в школу ходил», но вовремя прикусил язык. — Когда я ещё под стол пешком бегал.

Она помолчала.

— Что дальше было? Ты говорил ещё что-то.

— Предателей поймали. Ощера их вычислил, подмял десятника из дружины боярина Долматова. Сам при этом был ранен в грудь. Но рана не страшная, жить будет, но в грядущем сражении не боец.

— Значит, Ощера проявил себя, — задумчиво сказала она.

— Да, — ответил я.

— Что по предателям?

— Ночью допросили, сегодня к утру повесили.

Она опять не одобрила, не осудила. Просто кивнула.

— А Долматов?

— Только что с ним говорил. Думаю, не причастен, но в первый ряд, когда татары попрут, поставлю его и дружину.

Она посмотрела мне в глаза.

— Если ты сам не веришь, что он замешан, зачем наказываешь?

И вот тут я почти улыбнулся. Потому что это был вопрос-проверка. Она прекрасно знала ответ. Уж кто-кто, а Мария Борисовна показательную порку понимала лучше меня.

— Чтоб другие так не делали, — сказал я. — Чтоб каждый боярин знал, что за дружину свою он отвечает головой. А прохлопал — пеняй на себя.

Она усмехнулась.

— Полностью с тобой согласна, — сказала она чуть мягче, и немного помолчав, спросила. — Что думаешь насчёт татар? Когда пойдут?

— Мои за ними следят. Если этой ночью морозы не ударят, то, думаю, завтра. Может, послезавтра. Ахмат тянуть не будет, у него обоз большой, и если пленники…

— Пленники? — перебила меня Мария Борисовна. — Ты ничего не говорил о пленниках.

— Прости Великая княгиня, запамятовал, — ответил я, и рассказал про то, как мои воины втроём разбили десятерых. После чего вернулся к тому, с чего начинал. — Ахмат хочет до весны Нижний взять, а если успеет, и до Владимира дойти.

— То есть он торопится, — сказала Мария Борисовна, на что я кивнул. И она тут же спросила. — Тогда почему он сегодня не напал?

— Людям дал время отдохнуть, — ответил я.

— А зачем мы позволили им отдохнуть?

— Если ты спрашиваешь почему мы не напали на них, пока они лагерь разбивали, то всё просто. Их почти на тридцать тысяч больше нас. Наше преимущество в пушках и гранатах. А без них татары нас своими стрелами в ежиков превратят. Сейчас нам остаётся только ждать.

Она вздохнула.

— Не так я себе это представляла.

— А как? — спросил я. — Думала, мы тут несём свет и добро?

Она нахмурилась.

— А не боишься так со мной разговаривать?

— Маша, я тебя чем-то обидел?

Она опустила взгляд на свои руки.

— В том и дело, Дмитрий. Что придраться к тебе мне не за что. — Она посмотрела на меня. — А так хочется… Понимаешь, о чём я? — тихо спросила она.

— Понимаю. Прости, — сказал я.

Мы снова помолчали.

— Как думаешь, — нарушила она тишину, — мы победим?

— Разумеется, победим.

И в эту самую секунду она подалась ко мне через стол… и поцеловала… в губы.

Я даже среагировать не успел толком.

— Маша, нет! — я отпрянул. Резче, чем хотел, даже чуть лавку не опрокинул.

Она сверкнула глазами. Один раз. Потом… опустилась. Обошла стол, и молча села рядом и положила голову мне на грудь.

— Прости, — сказала она в кафтан, не поднимая на меня взгляда. — Я так хотела к тебе прикоснуться, что ни о чём другом думать не могла. Вот и злилась на тебя весь день. — Она сделала паузу. — А теперь и помирать не жалко.

— Ты это брось, — тут же сказал я. — Разобьём татар. В этом даже не сомневайся.

Она не шевельнулась.

— Маша…

— Помолчи, Дим. Минуту. Можно?

Я помолчал.

Минута… в такие моменты тянется очень медленно. И пока шло время, в голове всякое крутилось. И Алёна в Нижнем, и Анфиса, и тесть со своим «гибче надо быть», и эта самая Маша, что у меня на груди, у которой… и война, и княжество, и регентство, и дети… которые не все от законного мужа.

Много всего у этой бабы было, и ни с кем этим не поделишься. Вернее, она хотела бы этим поделиться со мной, но я не принимал…

— Ладно, — сказала она и выпрямилась. — Иди.

— Маша…

— Иди, Дмитрий Григорьевич. А вечером жду тебя на ужин. Вместе с князьями. И сотника своего, Медведева, бери. Хочу с ним поговорить.

— Передам.

— Ну, вот и славно.

Я встал, взял шапку с лавки, поклонился и пошёл к выходу.

Татары подъехали к телу быстро. Я увидел, как на нашем берегу несколько лучников потянулись к тетивам, и не стал ждать.

— Опустить луки! — крикнул я.

Семён продублировал с другого фланга. Постепенно руки опустились.

Я смотрел. Татарский конник спешился у тела, нагнулся. Второй подъехал, и они вдвоём аккуратно, без спешки, перекинули Сайида поперёк седла. Потом один из них обернулся. Посмотрел прямо на наш берег, вытащил саблю, воткнул её в лёд. Лезвие вошло в лёд, и клинок так и остался стоять. После этого они просто развернулись и поехали обратно.

Я повернулся к Холмскому.

— Что это было? — спросил я.

Он покачал головой.

— Не знаю.

Вот и поди пойми их. Честь какая-то, наверное или угроза. Или и то, и другое сразу. Хрен поймешь.

Постоял ещё немного, глядя на одинокий клинок посреди льда, потом повернулся к Марии Борисовне.

— Сейчас начнётся, — сказал я.

Она кивнула, но я ожидал совершенно других действий.

— Тебе лучше отойти.

— Я останусь с войсками.

— Княгиня…

— Я останусь, Дмитрий Григорьевич.

Я зажмурился, теряя терпение. Потом посмотрел на рынд, что стояли у неё за плечами.

— Вы, — я ткнул пальцем в ближнего рынду. — Вы зачем вообще сюда её притащили? Или думаете своими телами стрелу поймаете?

Рында открыл рот.

Холмский шагнул к нему раньше, чем тот успел выдавить хоть слово.

— Ты на кого рот открываешь, а? — обманчиво мягким тоном спросил Данила Дмитриевич. — Совсем ошалел?

Рында опустил взгляд.

— Хватит орать на моих людей, — сказала Мария Борисовна. — Они мне подчиняются, не вам.

— Пусть хоть кому подчиняются, — сказал я, — но кольчугу на тебя надеть должны были. Это их прямая работа.

Она смотрела на меня, а я на неё.

— Слушай меня внимательно. Прямо сейчас идёшь к себе в шатёр, надеваешь кольчугу. Она там есть, я знаю, потому что сам велел привезти. Потом, если хочешь оставаться, — я показал рукой на холм метрах в двухстах, — вон там стоишь. Видишь оттуда всё, и я вижу, что ты жива. Договорились?

Мария Борисовна, прищурившись, сделала шаг ко мне.

— Воевода Строганов, ты, кажется, забываешься.

— Может быть, — согласился я. — Но если тебя убьют, то именно мне придётся объяснять твоим детям, почему так вышло. И поверь, я в словах стесняться не стану.

Холмский положил мне руку на плечо. Я снял её.

— Данила Дмитриевич, не надо.

— Дми…

— Ты сам понимаешь, что если её здесь заденет стрела, всё, что мы сегодня делаем, пойдет прахом. Вся победа в один момент. Понимаешь?

Он понимал. Молчал, но понимал.

По сути, я был прав, но выражал свою мысль неправильно. В своё оправдание скажу, что скорее всего я ещё не отошёл от горячки боя с Сайидом.

Поэтому я чуть тише добавил.

— Княгиня, пожалуйста, сделай, как я прошу. Ведь я беспокоюсь за твою жизнь.

Мария Борисовна смотрела на меня ещё несколько секунд. Потом что-то в лице чуть изменилось, и она тяжело вздохнула.

— Этот разговор мы закончим после битвы, — сказала она и пошла к шатру, а её рынды потопали следом.

— Обиделась, — встав рядом со мной сказал тесть.

— Наверняка, — произнёс я.

— Это и есть твоё «гибче»?

— Андрей Фёдорович, давай не сейчас.

Он хмыкнул, но замолчал.

Я повернулся к реке. На том берегу уже шло движение. Передовой тумен выходил на лёд. Не лавиной, а россыпью, по сотням, с большими промежутками между группами. Правильно всё делали, потому как плотную массу я бы накрыл первым же залпом.

— Семён! — позвал я.

Он был рядом.

— Расстояние?

— Полверсты. Пушки не достанут, — ответил он. Я спросил, не потому что не знал этого, а чтобы слышали находившиеся рядом со мной воеводы.

— Иди к орудиям. Ратмир знает, что делать, но ты там старший.

Он кивнул и побежал на холм.

Я же, решил обратиться с речью пока ещё есть время. И, запрыгнув на Искру, развернулся лицом к войску.

— Воины! — крикнул я. — Я вам скажу коротко. Потому что длинно говорить, не моё, да и времени нет. Там, за рекой, — я не оборачивался, — стоит Ахмат. Он привёл много людей. Много больше, чем нас. И он думает, что это решает дело. — Я выдохнул. — Ахмат не первый, кто так думал. И новгородцы так думали. И татары под Курмышем, когда нас в десять раз меньше было. Но мы стоим здесь рядом с вами, а татары кормят в земле червей.

Кто-то что-то крикнул, я не разобрал что, но слышалась радость в том голосе. Я же продолжил.

— Сегодня мы бьёмся за тех, кого вы оставили дома. Жёны, дети, матери. Они ждут. Они не ждут героев… они ждут нас живыми! Вот и приходите живыми. Но сначала сделайте дело. Разгромите татар, что пришли забрать наше по праву!

Воины начали кричать и стучать копьями о щиты.

Именно так нас видели приближающиеся к нам татары.

— Щиты держать! — орал кто-то слева. — Щиты!

Я прикрылся щитом, и одна стрела воткнулась в него. Недолго думая я пришпорил Искру и направился на холм.

— Семён!

Он обернулся от запального шеста.

— Перезарядили?

— Восемь готовы! Две не успели!

— Бей по тем, что навесом луками работают! Видишь, за второй волной топчутся? Бей по ним!

— БАХ-БАХ-БАХ! — раздался грохот орудий, что высекали просеки в рядах лучников. Вот только они стояли неплотным строем, и большого урона смогли избежать.

— Дмитрий, давай подмогу Ярославу направим, — предложил Холмский. — Если татары во фланг зайдут, наш план не удастся и засадные полки придётся вводить в бой раньше.

В этот момент издалека послышался грохот. Было очевидно, что бой там идёт серьёзный, потому как гранаты гремели не переставая.

— Ярослав справится, а полки распылять мы не может. Ахмат должен уверовать, что победа у него в руках.

— Не положили б его там, — произнёс Холмский.

— Не положат, — сказал я, и тут же про себя добавил: «Очень надеюсь».

Тесть подъехал хмурясь, и судя по тому, как он переглянулся с Холмским, идея отправить подкрепление Ярославу принадлежала именно ему.

— Андрей Фёдорович.

— А? — тут же откликнулся он.

— Не сверли мне затылок взглядом. Твой сын справится.

Он хмыкнул, сказал.

— Я не на тебя сержусь.

— А на кого?

— На себя, — он сплюнул. — За то, что согласился остаться.

Я не стал отвечать. Развернул Искру, проехал вдоль строя. Воины посматривали на меня… кто-то кивал, кто крестился. Раненых волокли вглубь лагеря.

У долматовских в первом ряду я придержал коня. Долматов стоял с непокрытой головой, шлем под мышкой, кровь на скуле уже свернулась чёрной коркой.

— Боярин, — сказал я. — Стоите хорошо, после следующей волны вас сменят московские полки.

Он поднял глаза.

— Стояли б ещё лучше кабы тюфяками почти весь правый фланг не выкосили.

— Идиот, что отдал приказ, присоединится к вам.

Долматов кивнул и поправил пояс. Я же отправился дальше объезжать берег.

Со льда снова поднялся вой, и я обернулся.

Ахмат гнал третью волну. И на этот раз я понял, что он перестал жалеть людей. Шли тысяч десять, плотно, бунчуки впереди. Я различил два знамени: одно с конским хвостом, второе с чем-то красным. Кто там командовал я не знал, но судя по тому, как ровно держали строй, это не последний человек у хана.

— Идут плотно, — порадовался Холмский.

— Значит, накажем дураков, — сказал я.

— Не дурак Ахмат. Думает задавить. Прорвать первые линии и к пушкам пробиться.

— Тогда дурак вдвойне.

Я повернул коня, поехал к холму. Семён уже стоял у первой тройки, фитили дымились.

— Ратмир!

Он обернулся.

— Картечь!

— Сразу?

— Сразу. Все тринадцать. В упор не бьём, бьём по тем, что в середине. Те, что впереди, всё равно докатятся. Пусть их копейщики примут.

Он кивнул и побежал по линии передавать. Семён посмотрел на меня.

— Дмитрий, может, ядрами по льду?

— Не сейчас.

— А когда?

— Когда увижу, что Ахмат бросит в атаку большую часть войска. Только тогда.

Семён хмыкнул и с хищной улыбкой сказал.

— Ты сегодня злой.

— Я сегодня живой, Сёма. Это разные вещи.

Татары прошли половину реки. Сто пятьдесят саженей, сто двадцать. Я поднял руку. Сигнальщик, новый, вместо того, что я уложил, смотрел на меня, как собака на хозяина. Боялся моргнуть.

— Сто, — произнёс Холмский за спиной.

— Восемьдесят, — ответил я.

— Шестьдесят.

— ПЛИ!

Флажок опустился.

— БАХ! БАХ-БАХ-БАХ! БАБАХ!

Тринадцать разом. Холм окутался дымом, Искра присела на задние, я еле удержался в седле. Когда дым потянуло в сторону, я увидел то, чего и ждал. В середине татарской массы образовалась пустота. Снег на десятки метров окрасился в красный. Крики боли… ужасное месиво.

— БАХ-БАХ! — раздался грохот вторых номеров.

— БА-БАХ! — третьих.

Глава 18.

Сначала по татарскому берегу прошло движение. Потом крики… Командиры орали, разворачивая тех, до кого уже почти добрались наши копья. Тумены начали ускоренно перестраиваться, но не успевали.

Полки, ведомые Григорием и Шуйским, шли с разгона, остановить такую массу всё равно что попробовать ладонью остановить телегу на спуске. Конница врезалась в бок татарского войска прямо на реке. Сначала треск, грохот от столкновения закованных в сталь всадников, потом рёв, потом всё это смешалось в один непрерывный гул.

На это я смотрел боковым зрением. Смотрел и понимал, что там сейчас настоящее месиво.

А прямо передо мной было своё… месиво. И в какой-то степени я был рад, что нахожусь именно здесь… Хотя, если вспомнить, что мне пришлось пережить, становилось жутковато.

Татары, что стояли у подножия холма и только что примеривались к нам, попятились назад, как вдруг раздался голос.

— Сарыклар нигә алга катып калдылар! АЛГА!* (Чего застыли бараны! ВПЕРЁД!) — и те, словно получили пинка, подались вперёд.

Они понеслись плотной массой. Кони грудью вперёд… всадники направили на нас копья и понесли на нас.

— Копья! — заорал я. — Копья, вашу мать!

Наши встали. Четыре сотни человек, у половины не было ничего, кроме щита и того, что успели подобрать с земли. Долматов что-то крикнул, и воины сдвинулись плотнее, щит к щиту.

Земля загудела под копытами.

Первая шеренга нагнула древки, упёрла в снег, и когда кони врезались я услышал, как хрустит дерево. Моё собственное копьё сломалось, оставшись в груди лошади.

Один, второй. Воин рядом со мной вскрикнул и отлетел… я не видел, что его зацепило копьём. И когда он упал я подхватил его копьё. А следом рядом со мной упал ещё один. Шлем слетел и, вскрикнув, он упал со стрелой, торчащей из глаза.

Не смотря на потери, мы держались.

Я бил. Не думал, а просто бил.

— Держать! — закричал я, когда копьё, что с сжимал, не пробило конский нагрудник, а скользнуло в сторону. Конь на скаку влетел в меня, и я не успел отскочить. Меня откинуло на пару метров и, пока я поднимался, татарского всадника кто-то стащил с лошади и добил кинжалом, ударив под забрало.

Вернувшись, я ударил копьём пешего противника. Попал в плечо, и татарин тут же развернулся и побежал со склона. Будто его цель была получить рану и сбежать. Следующим противником снова был всадник. Он отклонил копьё саблей, но благодаря тому, что он потерял разгон, когда его конь споткнулся о валяющиеся тела, я со всей дури зарядил коню по морде щитом. Животина шарахнулась, а всадник, потеряв равновесие, вывалился из седла и покатился вниз по холму.

— Вжих, — просвистела тетива за спиной.

— «О, Семён рядом», — подумал я.

А потом случилось что-то странное. Татары начали останавливаться.

Не все сразу, а по одному, по двое. Задние сдерживали коней. Передние оглядывались. Я поймал взгляд одного из вражеских командиров, он смотрел не на нас, а перевел взгляд на реку.

На Суре творился кошмар, только уже не наш. Засадные полки прошли сквозь татарский строй и теперь работали в глубине, разбивая всё, что успело перестроиться. Там мелькали наши знамёна. Далеко, но их было видно.

Татарин рядом что-то крикнул своим воинам, и они стали отступать. Сначала медленно, потом быстрее. Смотрели через плечо на реку и отступали.

Мы же просто стояли и смотрели, как они уходят. Сил… их просто не было.

— Кажется, живы, — сказал я.

— Ага, — произнёс Семен. И в его «ага», как и в моём тоне, было совсем немаленькое удивление. В какой-то момент я уже думал, что мы все здесь поляжем.

Опустив копье, я сбросил щит, направился к Богдану. Он лежал около второй пушки, прижимая рану на руке.

— Дай гляну, — сказал я.

Вот только оказалась, что Богдан получил рану не на руке… он потерял большой и указательный пальцы правой руки. И это фактически ставило крест на его службе.

Вдруг он показал мне пальцы, протягивая их в другой руке.

— Дмитрий, скажи, что их приделать можно, — с надеждой сказал он.

— Прости, Богдан, но нет. — Увидев рядом нескольких курмышских воинов, я приказал перевязать Богдану руку. Сам же похлопал своего сотника по плечу, попытался подбодрить его.

— Не переживай, что-нибудь придумай. Без дела точно не останешься.

В этот момент ко мне подошёл Семен и подал чьего-то коня. Я быстро забрался в седло повернулся к Ратмиру, сказал ему.

— Организуй помощь раненным. Татар, что сильно ранены, добивай. — Я сделал паузу. — В общем, ты сам знаешь, что надо делать.

Он открыл рот, чтобы, как мне показалось, возразить.

— Выполнять молча, — сказал я, и он закрыл рот.

Вокруг же уже вовсю кипел другой бой. Совсем другой.

Татары на берегу не атаковали. Они прикрывались, оглядывались, пятились. И в этом пятящемся враге что-то сломалось. По крайней мере мне хотелось в это верить.

Я видел старшего и младшего Бледных. Они пробивались вперёд плечом к плечу, тесть орал что-то своим воинам, Ярослав просто рубил.

Тверской получил стрелу в плечо.

Видел момент, как он дёрнулся и рука поехала вниз. Его тут же закрыли щитами со всех сторон. Но он не ушёл. Я видел, как он правой рукой показывает куда-то в сторону и орёт на своих.

— «Ну, хоть что-то он может делать нормально», — подумал я.

Мы начали выбивать врага с берега, оттесняя их к Суре, и полки, которые ещё пару минут назад пятились от холма, шли вперёд.

И вот тут заиграл горн. Татары, что и так отступали к берегу, дёрнулись разом, как по команде. Хотя кому я вру… по команде и было. Стали разворачиваться и организованно, плечом к плечу, отступать назад.

Я смотрел и понимал, что это делает Ахмат. Пытается собрать всё, что осталось, в один кулак. Фактически это был его последний шанс переломить ход сражения. Всё-таки численное преимущество было за ним.

— Где Лёва? — спросил я у Семёна.

— Его зацепило, — скривившись ответил он.

— Сильно?

— Нет. Копьё кольчугу пробило, по боку прошло.

— Как только закончится, — сказал я, — сам посмотрю.

— Хорошо. Спасибо.

Семён помолчал секунду. Потом покосился на свой колчан, и я тоже посмотрел. Он был пустым.

Он ничего не сказал. Просто спрыгнул с коня, прошёл к ближайшему татарину, лежавшему лицом в снег, снял колчан. Подошёл ко второму. Проверил стрелы, поморщился, отложил. Взял третий. После чего приторочил оба к седлу и снова запрыгнул на коня.

— Смотри, — тут же сказал Семен.

Я обернулся туда, куда он показывал. И увидел знамёна Рюриковичей. Алый фон, золото, яркое даже сквозь дым. Рынды по бокам, около сотни дружинников, и они стояли на пригорке так, чтобы их видели все.

Мария Борисовна была верхом, в шлеме и, судя по всему, в кольчуге под шубой.

В этот момент раздался голос Бледного-старшего.

— Княгиня-матушка с нами! — заорал он, разворачивая коня к своим. — Покажем ей, кто такие богатыри Руси!

— Да-а-а! — это кричали человек пятьдесят разом. Кто из седла, кто с земли. Кто-то поднял саблю. Кто-то просто открыл рот и орал, потому что надо было куда-то это выпустить.

Я смотрел на всё это и думал о том, что Бледный, при всех своих недостатках, умеет одно… а именно чувствовать момент.

Хотя на берегу уже почти никого не было. Татары, что могли идти, отошли к реке. И по факту, крик Бледного был чистой показухой для поднятия духа.

Но люди кричали.

И где-то там, на пригорке, Мария Борисовна смотрела на них. Я не видел её лица с такого расстояния, но чувствовал, что она смотрит именно в мою сторону.

Я повернулся к реке.

Там сейчас решалось всё. Сорок тысяч татар пытались перестроиться на льду, после того как «засадные» уже прошли насквозь и разворачивались для второго удара. Я видел, как перемешались знамёна, как там творится что-то такое, за чем с этого берега было почти невозможно следить.

Честно… я не понимал, как ещё держусь в седле.

— Сейчас бы из орудий ударить, — сказал Семён рядом.

Я не ответил, потому что думал ровно то же самое. Порох кончился. Гранаты кончились. Пушки стояли на холме скорее как монументы — грозные, но бесполезные.

На реке правый фланг наших врубился в татарский строй и стал его медленно продавливать к нашему берегу. Копья работали первыми. Я видел, как они входят в плотную массу и ломаются… один, второй, третий, и тогда уже шли сабли. Конница у татар была хороша, не спорю. Они разворачивались на узком пространстве быстрее, чем должны были. Один отряд в две-три тысячи человек пытался оторваться влево и ударить нашим в спину, но там уже шли Московские. Они перехватили их. Встречный удар на льду и кони заскользили, несколько упали сразу, и по тем, кто упал, прошли свои же. Никто не смотрел вниз.

Что уж говорить, в центре творилось что-то совсем нечитаемое. Копейщики с двух сторон, щиты против щитов, кони грудью проламывали строй… и всё это на льду, где каждый шаг мог стать последним.

Я задержал взгляд на том, как лошадь вырвалась из свалки… без всадника, понеслась вдоль берега, как вдруг налетела на татарскую пешую шеренгу с краю, пробила её и исчезла. Вот и вся ее история.

Вдали, там, где Григорий давил в лоб, вдруг выросла волна, наша конница снова перешла в разгон. Я видел, как они набирают скорость…

— Ну что, передохнул? — повернулся я к Семёну.

Он усмехнулся.

— А я и не уставал.

Я покачал головой, понимая, что это полная брехня. Но настрой — настрой мне понравился.

— Хорошо, — сказал я и уже оглядывался.

Вокруг нас собралось человек двести. Сборная солянка: курмышские, владимирские, нижегородцы, несколько десятков рязанских, потерявших своих командиров в свалке.

Тут подъехал Бледный с двумя рындами за спиной. На плече кольчуга разошлась, кольца торчали, сквозь них было видно что-то тёмное.

— Мария Борисовна тебя вызывает, — сказал тесть.

Я показал рукой на реку.

— Она меня поставила воеводой. Сражение ещё не окончено. Передай ей это.

Рында открыл рот, но я уже смотрел в другую сторону.

— Вы со мной? — спросил я тестя.

Он коротко мотнул головой и глянул на плечо. Было понятно, что боец из него сейчас никакой. Про Ярослава я не спросил, видел раньше, когда строил своих, что тот стоял рядом с княгиней.

Я развернул коня к своим.

— Строиться клином. Я на острие. Слушать мои команды и команды Семёна. Кто отстанет, сам разберётся что делать. — И ухмыльнувшись добавил: — Врагов не так мало, чтобы их пришлось по лесу бродить искать.

— Ахах-ха- ха! — заржали воины.

Тем не менее, всё рядом со мной пришли в движение. Кто-то позади поднял знамя, синее полотно с белым волком, курмышское. Ветер его развернул, делая его хорошо заметным со всех сторон.

Семён тут же встал справа от меня.

— Вперёд, — негромко сказал я, но меня все услышали. И спустившись с берега, мы начали набирать разгон.

Кто-то сзади начал орать «ура», и это подхватили все воины, и я с ними. Но когда оставалось меньше пятидесяти метров я закричал.

— Держать строй!

Татарский правый фланг, тот, что отжали от нашего берега, ещё не успел перестроиться. Они видели нас. Часть разворачивалась навстречу, часть пятилась.

— БА-БАМ! — раздался грохот от соприкосновения нашей массы и массы татар. Первый удар пришёлся сразу по нескольким противникам, и я почувствовал, как конь подо мной дёрнулся. Перехватив поудобнее копьё, ударил первого, кто оказался в досягаемости. Наконечник нашёл щель между плечом и шеей. Татарин опрокинулся. Второй… разломил копьё ударом удлинённого топора, и я тут же достал саблю. Удар сверху, отбить, уйти вправо, ответный удар снизу. Кто-то из наших рядом орал непрерывно, без слов, просто орал.

Краем уха мне показалось, что лёд начал трещать. И слева… метрах в двадцати, лёд просто ушёл вниз.

Пятеро татарских всадников в тяжёлых доспехах шли плечо к плечу и провалились разом. Один успел заорать, и вода утянула их всех. Вдруг ещё один конь оступился и его копыто стало уходить под лёд, но каким-то образом успел прыгнуть в сторону, упал на колено, сбросил всадника прямо под ноги нашей коннице.

— Нет! — закричал он, но чьё-то копыто приземлилось ему четко на лицо.

Мы пробивались дальше, рубя всех на своём пути.

— Дзинг-дзинг, — обменялся я с татарским воином ударами клинков. — Бах, — подставил я щит и тут же нанёс удар и попал в плечо. Кольчуга сдержала, но руку ему отбило так, что сабля выпала.

Вдруг стрела ударила в мой щит. Но я продолжил сражение.

— Слева! — крикнул Семён.

Я не думал, а просто дёрнул щит. Копьё прошло поверху, и всадник пронёсся мимо меня.

— Живой? — спросил Семён.

— Да! — скривился я.

Вот что такое рукопашный бой… это когда ты не знаешь откуда прилетит следующий удар и перестаёшь знать, где враг — «передо мной» или «сзади». Всё перемешивается. Кто-то из наших орал у меня за спиной, кто-то на татарском. Конь справа упал и потащил за собой двух человек сразу. Мой конь прыгнул через кого-то лежащего, и меня качнуло. Я ухватился за луку седла одной рукой, а второй всё равно бил… просто на рефлексе, по тому, что рядом.

А потом бой начал расходиться.

Татары на нашем фланге подались назад, и давление ослабло. Я поднял голову и увидел. Посередине реки стояло пустое пространство. Круг метров тридцать в диаметре. Оба войска расступились. Так бывает… иногда это происходит само, как будто толпа чувствует, что сейчас не её момент.

В центре этого круга стояли двое.

Я быстро узнал Ахмата. На нём была хорошая броня, поверх кольчуги пластинчатый нагрудник, шлем со стальной маской на нижнюю половину лица. А напротив него стоял Григорий. И по качеству доспеха и сабли он ничем не уступал Ахмату. Всё-таки ковал ему всё это я.

Я остановил коня, и мои воины отрезали от меня татар.

Ахмат ударил первым, сверху, с разворотом корпуса, с уходом веса на правую ногу. Это был красивый удар. Григорий ушёл вправо и не принял удар, а пропустил его мимо и тут же ответил поперёк живота, вскользь. Ахмат отбил уже на отходе. Оба остановились на долю секунды.

Потом понеслось.

Ахмат работал быстро… удары шли в корпус, в бедро, по корпусу, и вдруг резкий выпад в голову, обманный выпад и снова вниз. Григорий старался держать его на расстоянии, пятился по дуге. Один раз я увидел, как Григорий пропустил скользящий удар по предплечью. Кольчуга выдержала, но руку дёрнуло. Григорий встряхнул ею и пошёл в ответную атаку.

Он ударил не туда, куда Ахмат смотрел, и ложно ударил в сторону щита. Ахмат среагировал. И тут же получил саблей по правому плечу. Григорий прошёл ему по наплечнику снизу вверх, разорвал кольца, пустил Великому хану первую кровь.

Ахмат остановился, посмотрел на плечо, а потом на Григория.

Потом хан атаковал снова, и в этот раз по-другому. Он не бил в голову, не бил в ноги. Он просто давил, шаг за шагом, удар за ударом, одинаковые по силе и темпу. Григорий держался, но всё-таки попался на уловку. Ахмат поймал его клинок наперекрест, провернул запястьем, и сабля Григория ушла в снег.

Хан уже собирался завершить поединок, занося клинок над Григорием…

У меня кончились мысли, я выхватил копьё у ближайшего воина и метнул его раньше, чем успел подумать.

Расстояние было всего в пятнадцать метров.

Оно вошло Ахмату в грудь, между нагрудником и паховой пластиной, в сочленение брони. Хан вскрикнул, конь под ним сделал шаг назад. Потом ещё один. Потом Ахмат свалился с коня на лёд.

И тут же откуда-то с татарской стороны прилетело копьё в Григория.

Он успел уйти с линии… буквально на ладонь. Копьё прошло мимо него и ударило его коня в шею. Кровь пошла сразу, под напором. Конь повалился набок и придавил Григория левой ногой.

— Закрыть Строганова! — я орал уже на скаку.

Не знаю, слышал ли кто-нибудь. Кажется, да, потому что наши рванули вперёд раньше, чем я успел добраться до места. Семён спрыгнул с коня прямо в движении, упал на колено, перекатился и уже был рядом с Григорием. Тащил его за кольчугу обеими руками, тащил назад, под прикрытие щитов.

Я бил всё, что было между мной и ними.

Похрен, что я вмешался в поединок… Мне было плевать.

Первый татарин, сабля сверху, я принял на щит и тут же ответил в горло. Второй заходил сбоку, и я не смотрел на него… кто-то снял его стрелой, я просто почувствовал, как тот упал справа. Третий был пеший, с топором. Замахнулся и не успел, мой конь прошёл через него плечом, и он улетел в сторону.

Семён тянул Григория по льду, упираясь каблуками в снег. Он был живой я видел, как он матерится и пытается встать, и злится на то, что не может.

— «Скорее всего, сломал ногу», — пронеслась у меня мысль.

— Держи его! — крикнул я Семёну.

— Да держу, — сказал Семён, не поднимая головы.

Татары на нашем участке пятились. Ахмат на льду не двигался. И вот в этот момент, с берега, из нашего тыла, ударило орудие.

— «Откуда-то наскребли порох!» — подумал я.

Тем временем ядро прошло высоко и ударило в лёд за спинами татарского войска, не нанеся никакого ущерба. Просто взрыв снежной крошки и гул.

Но татары, как и мы, его услышали.

На миг снова наступила тишина. А потом я увидел, как скраю кто-то развернул коня. Потом второй. Третий.

Они начали отступать.

Сначала один… потом десять. Потом всё, что ещё могло двигаться по льду Суры, развернулось и понеслось подальше от нас.

Они кричали на своём языке. Я не разбирал слов, но смысл был понятен без перевода. Татары выбрали жить!

И некогда одна из сильнейших армий мира перестала быть войском прямо у меня на глазах.

Я запрокинул голову, посмотрел на облака и пробивающиеся лучи солнца. Затем снял латную рукавицу, провёл ладонью по лицу. Рука пришла обратно тёмно-красной. Кровь была не моя, это я понимал, и ухмыльнувшись подумал, что, наверное, вид сейчас имею тот ещё.

— Бегут, — с огромной радость в голосе сказал подъехавший поближе Семён.

Я повернулся к нему. Оглядел с ног до головы… шлем погнут, кольчуга на плече разошлась, под глазом наливается синим.

— Нам с тобой везёт, Сёма.

Он похлопал меня по плечу.

— Конечно, везёт. Мы победили. — Он сделал паузу. — Ты почему не радуешься?

— Устал.

— И всё? — тут же спросил он.

— И всё. Ещё дел столько, что радоваться некогда.

Семён ещё улыбался, но уже иначе, понимая, что с главной задачей мы справились, теперь нужно было закрепить успех.

Вокруг нас уже гудело. Воины поднимали копья наконечниками в небо, кто-то вздымал саблю, кто-то просто орал во весь голос, потому что молчать больше не мог. Просто люди, которые час назад не знали доживут ли до конца этого дня, и вот они живые, и это само по себе повод орать.

Я понял, что сейчас нужно, поэтому выехал вперёд. Встал так, чтобы видели с обоих флангов, набрал воздуха и закричал.

— Воины русские! Поздравляю вас с победой! — они начали затихать. — Мы показали Большой Орде, что её власть над нами закончилась. Что теперь мы сами распоряжаемся своей судьбою. Что наше дело ПРАВОЕ. Слышите меня? Бог с нами! И каждый, кто стоял сегодня плечом к плечу, кто держал, кто не побежал, ваши деяния не забудутся. Ваши предки гордятся вами. Ваши потомки будут помнить это в веках. Как и я буду помнить. И на этом берегу будет высечен памятник, где имя каждого, погибшего и выжившего, будет увековечено. Ураааа!

— Урааа! — они закричали так, что, казалось, лёд пошёл трещинами подо мной. Но, слава Богу, это было не так.

Вскоре рядом оказался Шуйский. Подъехал, посмотрел на меня с таким выражением, будто сам только что речь произнёс.

— Хорошую речь сказал! — И тут же спросил. — Про памятник с Великой княгиней советовался?

Я покачал головой.

— Ты сейчас шутишь? Или думаешь я заранее знал, что мы сегодня победим?

— Ну-у, да, ты прав, — сказал Алексей

Я кивнул.

— Насчёт памятника не думаю, что препоны княгиня начнёт чинить. Но даже если и так, то денег на это дело я не пожалею. Чтобы все на Руси знали, кто за неё кровь проливал.

— Хм, ну если что, на меня можешь рассчитывать.

— Спасибо. Но, думаю, не понадобится, — сказал я и тут же спросил. — Вы-то где так долго ходили?

— Торопились как могли… но пока тридцать тысяч построишь…

— Вы бы знали, как нам тут было.

— Прости, — сказал он. — Уверен, что тяжело пришлось.

— Это не меняет того, что вы опоздали, — сказал я.

— Мы победили, — тут же парировал Алексей. И не давая мне ответить, добавил: — И кто-то обещал, что будет наливать мне, пока я на ногах буду стоять.

— Ты себя слышишь? — я посмотрел на него. — Мы только что ордынцев разбили. Нам дышать можно спокойно… первый раз за сколько? А ты уже про выпивку.

— Это как раз повод.

— Повод с братьями по оружию порадоваться. Показать, что род Шуйских ещё чего-то стоит. Не в шатре с кувшином…

— Он и так стоит, — усмехнувшись сказал Алексей.

Я махнул рукой.

— Ладно, делай что хочешь. Только закусывай. Ладно?

Он ничего не ответил. Я же развернул коня, поехал к Григорию.

Несколько курмышских воинов топтались рядом, явно не зная, что делать. Один держал скинутую меховую шкуру, снятую с татарского седла, и пытался что-то объяснить.

Отец его не слушал. Держался за бедро, матерился так, что ближайший воин отодвинулся на шаг. И правильно сделал… у Григория даже в этом состоянии рука была тяжёлая.

Я слез с коня, подошёл, сел рядом прямо на лёд.

— Жить будешь?

Он покосился на меня.

— Я не собирался помирать, Дмитрий.

— Ага. Просто так валяешься.

— Конь придавил, нога болит, — сказал он.

— Ну, раз болит, значит живой, — усмехнулся я. В этот момент Григорий серьёзно посмотрел на меня.

— Твоё копьё убило Ахмата? — Григорий внимательно посмотрел на меня снизу.

— Ну, так получилось, — сказал я.

— Не по чести, — спокойным тоном произнёс он.

— Мне плевать на честь, — ответил я. — Главное, что ты живой.

Он несколько секунд серьёзно смотрел на меня. Потом дёрнулся, зашипел сквозь зубы, и всё равно поднялся на одно колено и крепко обнял меня.

— Спасибо, сын. Спасибо, что помог.

Я чуть не сказал что-то дурацкое вроде «не за что». Удержался.

— Ты бы сделал то же самое, — сказал я вместо этого.

Он отстранился и посмотрел на меня.

— Да. Сделал бы.

Вскоре я помог ему занять горизонтальное положение. После чего ощупал через кольчугу, нажал в двух местах, следил за лицом. Он сжал зубы, но не крикнул.

— Слушай, тебе повезло. Сильнейший ушиб, но вроде кости целые. Однако, пока я не посмотрю нормально, ходить не советую.

— И что, мне теперь лёжа победу отмечать?

— Именно.

Шуйский, стоявший чуть сзади, тут же оживился.

— Григорий Осипович, поверь моему слову, даже лёжа отпразднуем так, что мёртвые позавидуют живым, а татары будут давиться в зависти.

Я не совсем понял эту поговорку, но кивнул, потому что спорить с Алексеем про праздник себе дороже. Тем более что отец уже ухмылялся, что было хорошим знаком.

Я выпрямился, похрустел шеей.

— Немного поработать ещё надо, Алексей.

Шуйский перестал улыбаться.

— Что делать?

Я показал рукой на тот берег. Татарский лагерь стоял как стоял… палатки, костры, обоз. Войско-то бежало, но их вещи остались. Оставим так, татары ночью придут да разграбят собственный лагерь. А мне это зачем? Правильно, незачем. Так, может, от голода и холода ещё меньше домой из них вернётся.

Алексей тяжело вздохнул, молча кивнул и мы вместе выехали вперёд, взяли знамя у ближайшего знаменосца, развернулись к войску.

Я набрал воздуха.

— Домой надо вернуться с тем, что заработали! — крикнул я. — Кто ещё может держать саблю, за нашу спину становись! Идём на лагерь. Остальные, раненых и мёртвых к берегу. Татар, кто не выживет, облегчить мучения. Кто выживет — в плен.

Три больших шатра, поставленных в ряд, с откинутыми пологами между ними, чтобы не тащить носилки лишний раз. Раненых везли со всей округи, укладывали прямо на снег у входа, внутри места хватало только для тех, кому требовались руки, а не просто тугая перевязка. Я попросил Семёна найти Богдана и Лёву, а заодно и Бледного.

Пока силы были, я хотел самостоятельно «заштопать» их.

Богдана привели первым.

Правая рука была замотана тряпкой, которая уже промокла насквозь. Он молчал и смотрел куда-то в сторону, и этот взгляд мне не нравился. Мысленно он уже списал себя со службы… и, по большому счёту, он был прав. Дружину ему уже не получится водить в бой. Однако у него было полно других талантов.

Я размотал повязку и внимательно осмотрел рану. Большой и указательный пальцы ушли под основание… чистый срез, без дробления кости. Повезло, если это слово вообще сюда годится.

Края уже начали темнеть.

— Потерпи, — сказал я Богдану, — сейчас будет больно. — И после того, как он кивнул, я начал медленно лить хлебное вино. Богдан напрягся, но не дёрнулся и тяжело дышал, стараясь не смотреть в мою сторону. Кровь шла умеренно, уже не хлестала. Я взял иглу, шёлк и начал стягивать кожу над культями. Кожи для полного закрытия чуть не хватало, но я не стал её тянуть через силу… узловые швы через равные промежутки, по три на каждую культю, кожные лоскуты уложил аккуратно и прижал. Работа была мелкой и кропотливой. Последний шов я затянул плотно и, проверив его, понял, что всё нормально. После чего туго обмотал холстиной.

— Руку держи выше сердца, — сказал я. — Не опускай.

Он кивнул. Я не стал говорить больше ничего, помог ему подняться, отправил отдыхать.

Следом пришёл Лёва, а вместе с ним зашёл Семен. Друг держал руку прижатой к боку. Однако его улыбка… она была такой спокойной, что меня это немного успокоило. С такими ранами, когда человек ещё способен улыбаться, обычно всё заканчивается нормально. Обычно…

Он лёг на стол, выдохнул и закрыл глаза на секунду.

— Тебя как так угораздило? — спросил я, пока помогал избавиться ему от кольчуги.

— А, не спрашивай, — проворчал он и, не успел я хоть что-то сказать, сам всё вывалил. — Выстрелил из лука, стрела ему в грудь прилетела, ну я и подумал, что ему уже всё. Лёг, главное на лошадь, руки обвисли, ну я и не обратил на него внимания, когда с ним сблизился. А он возьми да копьём мне в бок, так ещё и повалил меня с лошади. Ну а там… — он сделал паузу. — Отец подоспел и прикончил его.

— Ясно, — произнёс я и, осмотрев рану, скривился. Потом посмотрел на Лёву. — Дам-ка я тебе обезболивающее…

— Да ладно тебе. Рана-то пустячная, — попытался возразить Лёва.

Я не стал хоть что-то говорить, просто влил в него конопляного взвара и стал ждать пока подействует.

Лёва лежал, разглядывал войлочный потолок, и постепенно у него расслабились плечи. Тогда я приступил к операции.

Рана шла по левому боку от нижнего ребра вниз, сантиметров восемь. Копьё прошло по касательной… мышцы задеты, жир, кожа разошлась широко.

Но в живот не ушло. На всякий случай я осторожно проверил пальцем глубину. Лёва чуть шипел сквозь зубы, но лежал смирно.

Промыл солевым раствором, обработал хлебным вино. Потом всё повторил, потому как из раны вышла грязь. Похвалил себя за то, что не послушал друга и облегчил боль.

Затем сделал два глубоких шва на мышцу… кетгутом, с захватом краёв. Лёва дёрнулся, выдохнул что-то неразборчивое.

— Потерпи, дружище, — посмотрел я на Лёву. — Скоро к Авдотье под тёплый бочок ляжешь.

— Скажешь тоже… скоро.

— Ну-у, — посмотрел я на рану. — Пару дней полежишь, посмотрим, как мясо срослось. А потом на санях домой поедешь.

— Хорошо бы, — сказал Лёва.

Я шил без спешки. Пять кожных швов поверх. Узлы затягивал ровно, и края сошлись хорошо.

— Ну, вот и всё, — отщипнул я конец нитки. — Завтра приду проверить и…

Вот тут и вошла Мария Борисовна, а следом за ней пятеро рынд.

— Княгиня-матушка, здесь не место для твоих рынд. Отошли их.

Мария Борисовна строго посмотрела на меня, но послушалась и жестом отослала телохранителей из шатра.

Сама же осталась стоять на пороге. Она оглядела шатёр. Лёву. Мои руки с иглой. Промоченные кровью тряпки на земле.

— Дмитрий Григорьевич, — сказала она, слегка побледнев от вида крови, — я хотела поговорить и…

— Понимаю, но сейчас я уйти не могу. Моя помощь нужна твоим воинам.

Она молча посмотрела на меня и, кивнув, вышла.

Не успел я хоть немного передохнуть, пришёл князь Бледный.

— Ну что, зять, принимаешь ещё?

В предплечье у него сидел обломок стрелы. Наконечник не вышел с обратной стороны, и это было одновременно хорошей новостью и плохой. Хорошей, потому что не пробило навылет. Плохой, потому что тащить придётся обратно.

— Садись, — тяжело вздохнув сказал я.

Он сел на кошму, правой рукой аккуратно уложил левую на колено. Стрела качнулась, и тесть поморщился, но промолчал.

Я срезал рукав кафтана выше раны, потом рубаху. Стрела вошла косо, под углом — скорее всего, на излёте, когда конь или сам Андрей Фёдорович двигался. Пощупал вдоль древка… тесть шипел сквозь зубы, но руку не дёргал.

— Больно? — спросил я.

— А что, незаметно? — огрызнулся он.

— Незаметно, — спокойным тоном ответил я, и немного подольстил: — Терпишь хорошо.

Он хмыкнул, после чего я налил конопляного взвара, протянул ему.

— Пей.

— Это что?

— Это чтобы тебе было менее интересно, что я делаю с твоей рукой.

Он выпил и поставил рядом, вытер рот тыльной стороной ладони.

— Горькое.

— Есть такое дело. Зато действенное.

Взяв нож, который я обработал хлебным вином, начал медленно расширять канал вокруг древка. Вот тут хирургия из моей прошлой жизни и хирургия средневековья расходились в одном важном месте! НЕЛЬЗЯ спешить, НЕЛЬЗЯ дёргать, НЕЛЬЗЯ рассчитывать на то, что «само пойдёт». К счастью, наконечник оказался простой, ромбовидный и без зазубрин.

Я работал минут десять. Расширил канал достаточно, чтобы можно было подцепить наконечник щипцами, не разрывая мышцы дальше.

— Держи руку вот так, — я перехватил предплечье, уложил под нужным углом. — И не убирай.

— Угу.

Щипцы я подвёл вдоль канала и медленно нащупал наконечник. Зафиксировал. Выдохнул сам, потому что дальше нужно было тянуть плавно и не останавливаться… потому как остановишься посередине, и мышцы сожмутся вокруг металла.

— Сейчас будет неприятно.

— Было бы странно, если б нет, — попытался Андрей Федорович изобразить нечто похожее на улыбку.

И я потянул, Бледный не закричал. Выдал что-то короткое и непечатное сквозь стиснутые зубы…

— Б… как же больно! — и одновременно с этими словами стрела вышла. Кровь пошла сразу, и я прижал холстину.

— Живой? — спросил я.

— Живой, — усмехнулся он. Осмотрев рану, порадовался, что она чистая, никаких обломков наконечника, никаких лоскутов ткани, которые затаскивает внутрь. Промыл солевым раствором, при этом тесть снова зашипел, а потом ещё раз. Кровь к тому времени поутихла. Четыре шва на мышцу, пять на кожу. Узлы завязал без спешки. Забинтовал плотно.

— Руку береги, — сделал я косынку ему через шею.

— И чего мне с этим так и ходить? — спросил он.

— Поверх шубу надевай и всё. — Я сделал паузу, поправляя косынку. — Будешь её носить, и в Нижний Новгород вернёшься так, будто бы раны и не было вовсе.

Он посмотрел на забинтованную руку, подвигал пальцами.

— Спасибо, Дима.

— Пожалуйста, Андрей Федорович, — сказал я, после чего он кивнул и вышел. Я проводил его взглядом.

Честно, уже была мысль уйти отдохнуть и, сделав пару глотков вина, я мысленно уже укладывался спать. Но моим планам было не суждено сбыться. Потому что внесли на носилках Холмского, про которого я просто забыл… Столько всего произошло, что его ранение отошло на второй план.

— Ты как? — опередил меня с вопросом Холмский.

— Вообще-то это я у тебя должен спрашивать, — фыркнул я, осматривая рану.

Стрела вошла в плечо. Причём не самым удачным образом. Наконечник сидел высоко, у самого края лопаточной впадины. Я несколько секунд смотрел на это, прежде чем приступить. С одной стороны, не в лёгкое, не в крупный сосуд. С другой, как я уже сказал, место неудобное, мышц много, да и угол скверный.

Дал ему взвар, который он, не морщась, выпил. Подождал, пролил всё вокруг раны хлебным вином, расширил канал, подвёл щипцы, потянул.

— Готово? — спросил он.

— Почти. Зашить ещё.

— Так шей.

Получилось в общей сложности восемь швов. Рана закрылась хорошо. Перебинтовал плечо плотно, зафиксировал руку.

Я остался стоять посреди шатра. Пока резал и шил, все крики, всхлипывания… всё это отошло на второй план. Однако, когда вынесли Холмского и я прошёлся по длинному коридору, состоящему из трёх шатров, понял, что уходить отсюда ещё рано. И пока руки держались, я могу помочь другим.

Матвей и Фёдор работали, один у другого конца шатра, второй рядом. В шатрах были другие лекари, но Матвей и Федор оставляли им только лёгких.

Я вышел на улицу, чтобы оценить фронт работы.

Там было около двадцати человек. Лежали, сидели, кто-то держал соседа. Дружинники с носилками стояли в стороне, не зная, куда пристроиться.

— Слушайте меня, — негромко сказал я. — Кто может идти сам и держать голову, встаньте справа. Кто без сознания, кладите вот сюда, отдельно. Кто кричит от боли в животе — туда, к той сосне.

Последнее я сказал ровно. Без извинений… потому что там будут складывать тех, кому помочь мы были не в силах.

Один из дружинников, что держал живот двумя руками, посмотрел на меня. Он всё понял. По глазам понял. Мы встретились с ним взглядами и, когда я подошёл к нему, молча покачал головой. Кишечник был пробит… запах дал это точно понять.

Да, я бы мог потратить час, вскрыть, промыть, зашить и, скорее всего, всё равно потерять его к вечеру. А пока я буду возиться с ним, умрёт кто-то, кого мог спасти за двадцать минут. Это не жестокость, это такая математика.

Я велел отнести его в сторону и дать конопляного взвара, много, крепкого. Чтобы не мучился. Больше ничего я для него сделать не мог. Он промолчал. Это было тяжелее, чем если бы он закричал.

Если выживет, и я найду силы, то попробую кого-нибудь из тех, кто лежал у сосны спасти. Но пока что я собирался работать над количеством спасённых.

После этого я повернулся к двум дружинникам, показал на лежащего рядом воина. У него было разрублено плечо. Судя по всему, сабля прошла по диагонали, задела лопатку, мышцы разошлись до кости. Я уже провёл осмотр: кость цела, крупный сосуд не задет, просто мясо и много крови.

— Заносите его, — сказал я.

Промыл хлебным вином. Он дёрнулся, да так, что я чуть его глаза не лишил. Сам чуть на скальпель не налетел. Вышел, позвал воинов, и те, пока я шил, крепко его держали. Восемь швов на мышцы, шесть на кожу. Руки работали сами. Я уже почти не думал о том, что делаю… просто отсчитывал стежки, проверял натяжение, завязывал узлы.

— Следующий.

И вот следующий был хуже.

Ногу ему раздробило. Не срубило, а именно раздробило, конское копыто или что-то тяжёлое сверху. Голень ниже колена смотрела не туда. Кожа держала, но кость вышла в двух местах, мышцы уже начали синеть.

Я пощупал. Перелом был открытый, да ещё и раздробленный. Восстановить это здесь невозможно.

— Матвей, — позвал я. — Поможешь мне. Отрезать будем выше колена, на три пальца.

Матвей кивнул и пошёл за инструментами. Я не стал парня мучить, налил эфир и положил на лицо.

Я работал быстро. Жгут выше разреза, кожный лоскут заранее с запасом, чтобы было чем закрыть. Пила по кости… это всегда звучит одинаково плохо, сколько раз ни слышишь. Пилил Федор после чего я показывал своему ученику как правильно закрывать культю. Потом наложил швы и замотал плотно.

Был ещё один, которого я потерял.

Воин с раной в грудь… копьё прошло сбоку, между рёбрами. На входе рана небольшая, я уже видел такое, думал, что прошло по касательной, может, лёгкое только краем задело. Я вскрыл, посмотрел. Кровь шла изнутри и лёгкое было задето плотнее, чем казалось.

Тем не менее я начал работать.

Минут через десять его дыхание изменилось. Я почувствовал это по тому, как изменилось сопротивление под руками. Прижал пальцы к шее. Пульс ещё был, но слабый.

— Держись, — прошипел я, хотя говорить было уже некому.

Он умер на кошме, пока я зашивал. Просто перестал дышать… выдохнул и не вдохнул. Я ещё несколько секунд стоял с иглой в руках, смотрел на него.

Потом повернулся к дежурившим у входа воинам, сказал.

— Уноси.

Таких сложных случаев было ещё два. У одного, рана в живот, но не кишечник, а боковая, почти мышечная, с повреждением сосуда. Этого я спас, хотя провозился долго. Второй… голова. Удар тупым предметом. Правая сторона черепа была вмятая, воин дышал, но не реагировал ни на что. Я всё равно осмотрел, но быстро понял, что ничего сделать нельзя. Велел положить набок, следить за дыханием и поить, если очнётся.

Но он не очнулся.

Под конец я понял, что не чувствую пальцев. Я несколько раз разжимал и сжимал кисть, разгонял кровь. Помогало на несколько минут.

Всего за этот вечер я потерял троих. Остальные, насколько я мог судить, должны выжить.

В какой-то момент я потерял счёт сколько человек прошли через мои руки. Не знаю, хороший это счёт или плохой. Наверное, это просто счёт. И чёрт его знает, правильно ли я каждый раз выбирал порядок, правильно ли расставлял приоритеты.

Смотря на Федора и Матвея, я понял, что парни уже неплохо набили руку. И что пора подумать о расширении медицинско-хирургической практики. Ещё немного и они сами учеников смогут взять.

Немного передохнув, я взял следующего.

Мария Борисовна сделала жест, и служанка исчезла за пологом. И пока я устраивался вернулась с чашкой.

— Выглядит аппетитно, — сказал я.

— На вкус тоже неплохо, — произнесла Мария Борисовна.

Несколько минут мы молча кушали.

Я не торопился, похлёбка была наваристая и горячая. И когда я всё съел служанка убрала чашки, поставила два небольших кубка. Я принюхался, немного удивившись, что вместо травяного взвара там было вино, но комментировать никак не стал. Сделав несколько глотков, я поставил свой кубок.

В этот момент Мария Борисовна кивнула служанке в сторону выхода, и та тут же вышла.

Мы же остались одни.

Княгиня помолчала секунду, потом посмотрела на меня.

— Дмитрий Григорьевич, — произнесла она, — давай договоримся об одном.

Я кивнул, внимательно слушая её.

— То, что происходило утром, перед битвой… — она выдержала паузу. — То, как ты со мной разговаривал. Как мне не давал произнести слово. — Я открыл было рот извиняться, но она подняла руку, давая мне понять, что ещё не договорила. — Со мной так не разговаривал даже мой покойный муж. — Она сказала это ровно, без надрыва. — Понимаешь? Ты разговаривал со мной, как с глупой бабой, — прошипела она. Однако во взгляде не было злости. Было видно, что это, если так можно сказать, показательная порка. — Ты кричал на меня при рындах. Приказывал им что делать и куда меня вести. Но хуже то, что ты до сих пор не понимаешь, чем это могло обернуться.

— Прости, Великая княги…

— Дмитрий Григорьевич, я не договорила, — серьёзным тоном сказала она. И сделав паузу, продолжила. — Если бы кто-то из бояр это услышал, мне бы пришлось тебя наказать. Не потому, что хотела бы, а потому что иначе пошёл бы шёпот. Что воевода покрикивает на государыню, а государыня терпит. Я столько работала над тем, чтобы меня уважали, а ты в одну минуту чуть всё не испортил.

Я опустил голову, хотя честно, почти не раскаивался. Ибо нефиг было вылазить вперёд.

— Всё понимаю, Великая княгиня, и приму любое наказание, — наиграно раскаиваясь, сказал я.

Несколько секунд она молчала. Смотрела на меня, а я не поднимал этот взгляд. Тогда она продолжила.

— Сегодня я отчитываю тебя пока мы одни. Но если такое повторится вновь, я тебя накажу. Запомни это.

— Запомню, Великая княгиня, и ещё раз прошу прощения.

Посчитав, что на этом эта тема может быть закрыта, Мария Борисовна потянулась к кувшину и наполнила мой кубок, в котором ещё оставалось вино. Она налила доверху, поставила кувшин обратно, слегка улыбнулась.

— Дай за тобой поухаживаю, Дима. — Я слегка напрягся, не от слов, а от интонации. Тем временем она продолжила. — Спасибо тебе за победу. За меня. За Ваню… он теперь будет править государством свободно, а не под татарским сапогом. — Она тяжело вздохнула. — Ты даже не представляешь, каково это, постоянно ощущать зависимость. Что твой сын, что вся страна в чьей-то руке.

Я усмехнулся.

— Ну, если так рассуждать, мы все от тебя зависим.

— Это другое, — тут же возразила она.

— Тебе виднее.

Мы немного помолчали, и я решил перевести тему.

— Потери знаешь? — спросил я.

Мария Борисовна встала, подошла к столу у стены, достала скрученный свиток, протянула мне.

— Княжич Бледный рано утром приходил. Принёс списки.

Я взял и пробежался по ровным строчкам.

— По его подсчётам, — сказала она, — сорок две тысячи татар на реке и на берегу. Тела собирали весь вечер.

— Ого.

— У нас девять тысяч убитыми. Раненых около двенадцати, и сколько из них выживет одному Богу известно.

Я кивнул и положил листок.

— «Девять тысяч», — мысленно произнёс я эту цифру. Конечно, я знал, что будут потери, я к ним готовился, но всё же хотел чтобы она была в разы меньше.

Разумеется, я понимал, что размен в нашу сторону. Сорок два на девять… Да кто угодно скажет, что мы одержали громкую победу. Вот только те девять тысяч человек сказали бы другое, если бы могли.

— Пленных около четырёх тысяч, — продолжила Мария Борисовна. — Из них знатных около двух сотен.

— Понятно.

Она усмехнулась и, честно, я не понимал, что она нашла веселого в этой теме. Пока я не узнал в чём суть.

— Ты не поверишь, кого мы захватили.

Я посмотрел на неё.

— Кого?

— Хасана. Сына Ахмата.

Я несколько секунд переваривал.

— Да ладно?

— Вот тебе и «да ладно», — сказала она и ещё шире улыбнулась. — Сидит он сейчас, связанный, вместе с другими пленниками.

Хасан в плену… это меняло расклад основательно. Это был мощный козырь, который можно было разыграть по-разному, и сделав правильный ход можно было добиться ещё более громких успехов.

Пока я думал, как можно использовать Хасана, Мария Борисовна, вдруг спросила меня.

— Ахмат, как я поняла, сражался с твоим отцом? Но убил его ты. Я правильно поняла?

— Копьём отправил его к предкам, — ответил я и добавил. — В общем, так получилось.

— Хотела бы послушать, как так получилось.

— Длинная история.

— У меня есть время.

Я поднял взгляд и рассказал о том, что происходило, когда между Ахматом и Григорием произошёл поединок. И, разумеется, я выставлял Ахмата подлецом, который грязным приёмом подловил Григория… и Мария Борисовна, как мне казалось, верила каждому моему слову, потому что не понимала, что на войне… в битве, нет грязных приёмов. Ты либо жив, либо кормишь червей. Третьего не дано. И по большому счёту всем плевать на то, как ты победил. Ведь именно победители пишут историю.

— Обязательно награжу твоего отца, — сказала Мария Борисовна.

— Он будет рад принять дар из твоих рук, — ответил я и тут же заметил, что Мария Борисовна приблизилась ко мне. Тогда я решил начать новую тему… и первое, что пришло в голову, был Шуйский.

— Как там Алексей Федорович поживает? Я вчера его после разграбления татарского лагеря не видел.

Мария Борисовна поморщилась.

— Когда ты людей шил, Шуйский уже пьяный ходил, — она покачала головой. — Хотела его озадачить подсчётом потерь, но поняла, что с этой задачей он уже не справится. Холмский, Бледный ранены. Поэтому велела этим заняться Ярославу.

— Ясно, — сказал я и заметив, как Мария Борисовна усмехнулась, спросил: — Что такое? Я сказал что-то забавное?

— Нет, не ты. — Она сделала паузу. — В общем, вчера Шуйский пытался за мной поухаживать.

Я уставился на неё.

— Шуйский?

— Шуйский, — с ухмылкой ответила она, продолжила. — Я была удивлена не меньше тебя. Но, на его счастье, князь Бледный, несмотря на рану в руке, имеет тяжёлую руку. Так двинул ему по шее, что тот аж присел.

— Не подрались хоть?

— Нет, обошлось, — она качнула головой. — Но посмотреть было… занятно. Меня давно так не пытались очаровать. Как сенную девку.

— Давно? — спросил я и тут же усмехнулся. — А такое разве было?

Мария Борисовна посмотрела на меня серьёзно.

— Нет, — сказала она. — И не придирайся к словам.

— Прости, прости, — рассмеялся я, наблюдая как на глазах начала краснеть Мария Борисовна.

Она не улыбнулась в ответ, но в глазах что-то промелькнуло.

— С тобой легко, — вдруг сказала Мария Борисовна. — Шутишь, но легко.

— Всегда пожалуйста, — ответил я.

Она тяжело вздохнула и, сделав глоток вина, спросила.

— Хасан. Что мне с ним делать?

Я помолчал. Готового ответа у меня не было

— Не знаю, — честно сказал я. — Тут думать надо. Можно обменять на что-то выгодное. Можно держать.

— Вот и я не знаю, как правильно поступить.

Мы немного помолчали, и некоторые мысли у меня уже сформировались.

— Мы разбили войско Ахмата, — нарушил я тишину. — До распутицы они новое войско не соберут, просто не успеют. А если б и захотели, некому уже этим заниматься. Хан Ахмат и Сайид мертвы. Из прямых детей Ахмата остаются Хасан, Муртаза, Шейх-Ахмед, остальные его дети Музаффар, Хаджи-Ахмад, Бахадур-султан, Джанай ещё слишком маленькие.

— Получается есть три претендента, один из которых у нас в плену, — подвела итог Мария Борисовна.

— Так и есть.

Она наклонила голову.

— Ты хорошо ориентируешься в том, как обстоят дела в Большой орде. У тебя есть там соглядатаи?

— Нет, — ответил я.

— Тогда откуда сведения?

— От купцов, пленных татар, что по осени готовили кражу моего литейных дел мастера. Так понемногу, по кусочкам стал узнавать лучше нашего врага.

— Понятно, — сказала Мария Борисовна и, сделав непродолжительную паузу, спросила. — Что же, по-твоему, будет происходить в Большой Орде?

— Они сейчас за власть грызться будут… Муртуз и Шейх-Ахмед.

— Я тоже так думаю, — сказала Мария Борисовна. — Вот только вопрос, выгодно ли нам, чтобы они грызлись?

Я посмотрел на неё. На мой взгляд ответ был очевидным. Уверен, что княгиня тоже это понимала. А, значит… значит это прелюдия к чему-то, либо проверка.

— Конечно, выгодно, — сказал я. — Пусть передерутся, нам же от этого только лучше.

— А если они предложат выкуп? — она чуть наклонила голову. — Богатый выкуп за Хасана.

Я сделал вид, что задумался.

— А зачем нам этот выкуп? — спросил я. — Если потом Хасан придёт мстить? И снова русская кровь польётся. — Я покачал головой. — Её никаким серебром не купишь.

— Ооо, — протянула Мария Борисовна. — Какие мудрые речи.

— Ты спросила у меня совет, — сказал я, — хотя сама прекрасно понимаешь — отпустить Хасана, оставить над собой беду.

— Согласна, — она сложила руки. — И какой у нас выбор?

— Их два, — я серьёзно посмотрел ей в глаза. — Первый… по-тихому, — провёл я пальцем по шее.

— Почему по-тихому? — спросила она.

— Чтобы мучеником не стал.

Она кивнула, понимая, что мученик это знамя, которое может объединить татар на ещё один поход.

— А второй?

— Держать в плену, пока старость не заберёт. Или пока мы не возьмём земли Большой Орды себе. Надо будет внимательно следить за тем, как будут развиваться события между Муртузом и Шейх-Ахмедом. И чем больше они будут воевать за власть в Орде, тем легче потом будет нам.

Мария Борисовна присвистнула. Честно, я даже не знал, что она умеет свистеть.

— Ты хочешь завоевать земли Большой Орды? — с увеличившимися глазами спросила она.

— А почему нет? — спросил я.

— Ну, — она чуть пожала плечом, — раньше ты говорил, что просто убрать угрозу нападения с их стороны. И я для себя сделала вывод, что речь идёт о снятии зависимости.

— Раньше те земли наши были, — сказал я. — Так что мы просто вернём своё. Не сразу, но это сделать надо.

Она смотрела на меня несколько секунд. Потом в глазах что-то изменилось.

— Ты помнишь наш разговор про Боярскую думу? — вдруг спросила она.

Я усмехнулся.

— Такое вряд ли забудешь.

— Я жду тебя в Москве, Дмитрий Григорьевич. — Она наклонилась ко мне. — И очень надеюсь, что теперь у тебя не будет глупых оправданий, чтобы не переезжать.

Я уставился на неё.

— Глупых оправданий?

— Именно.

— Великая княгиня, — усмехнувшись сказал я, — на меня двигалось восемьдесят тысяч сабель Большой Орды и Крымского ханства. Это, по-твоему, глупое оправдание?

— Конечно, — ответила она без малейшего колебания. — Ты специально нагрубил послам Орды, чтобы поскорее найти себе причину остаться в Курмыше. — Если бы не озорные смешинки в её глазах, подумал бы, что она говорит на полном серьёзе. — А я войско собирай, пушки готовь, порох считай, с людьми договаривайся, чтобы нормально экипированных воинов присылали. Всё на меня свалил, а сам… молодец такой. — И показала на меня пальцем. — Совести у тебя нет, Строганов.

Я не нашёлся, что сказать от такой наглости, и как рыба, вытащенная на воздух, открывал и закрывал рот. В итоге просто громко рассмеялся. Мария Борисовна тоже рассмеялась. И когда смог немного успокоиться, произнёс.

— Женщины, и имя вам… коварство.

— Это из Священного Писания? — тут же спросила она.

— Нет.

— Жаль. Звучало бы убедительнее.

Я потянулся к кубку, Мария Борисовна сделала то же самое, и мы чокнулись.

— За победу, боярин Строганов, — сказала Мария Борисовна.

— За победу, — поддержал я тост. И после того, как мы выпили и поставили кубки, сказал. — Ладно… по весне я буду в Москве. Закончу с делами в Курмыше и приеду.

— Я же вижу, что ты не хочешь ехать в Москву, — вдруг сказала Мария Борисовна.

— Да. Не хочу.

— Почему?

— Там всё… — я помолчал, подбирая слово: — Лживо.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Прости меня за это, — произнесла она.

Я немного удивился. Честно, таких слов я не ожидал услышать.

— За что именно?

— За Москву, — она пожала плечом. — Но у меня нет выбора.

— Выбор есть всегда, — сказал я.

— Дмитрий.

— Нет, правда. Всегда есть хотя бы два пути. Просто один из них неудобный.

Она вздохнула и отвела взгляд куда-то в сторону.

— Пойми, — сказала она, — мне нужен человек, на которого я могу опереться. Который не воткнёт нож в спину. Который не пропьёт своё наследство, как делает это Шуйский. — И посмотрев мне в глаза добавила. — Который будет рядом, когда будет плохо.

Я ждал продолжения.

— И таким человеком ты видишь меня? — спросил я.

— Да, — она даже не думала, прежде чем ответить.

Я почесал бровь. Честно говоря, не знал, как на это реагировать. С одной стороны, было приятно. С другой… такой уровень доверия со стороны регента это не просто комплимент, это обязательства.

— Со своей стороны, — продолжила Мария Борисовна, — я тебе обещаю не чинить препон. Будешь налаживать производства рядом с Москвой. Отпишу тебе пару тысяч холопов. Мастеров пришлю, каких скажешь. Если потребуется и из-за границы выпишем.

— Всё это я могу делать здесь, — сказал я.

— Можешь, — согласилась она. — Но не в Курмыше делается политика княжества, а в Москве. И ты мне нужен там.

Я встал и прошёлся по шатру. Мария Борисовна молча следила за моими передвижениями, не мешая мне думать.

— Коли так, — сказал я, возвращаясь на место. — То сразу хочу тебе кое-что сказать. Между нами ничего не будет. Если ты считаешь, что с моим переездом наши отношения изменятся, то лучше мне вообще не приезжать. Алёна — моя жена, и спать я буду только с ней.

Мария Борисовна наклонила голову.

— Я тебя услышала, — сказала она, и продолжила. — И пока что я эту тему поднимать не буду. Главное, чего я хочу добиться с твоей помощью, это укрепление власти. Мой сын должен принять престол не раздробленного государства, а сильной Руси. Без грызни между боярами. Без того, чтобы каждый удельный князь тянул одеяло на себя. Вот чего я хочу. И вот для чего ты мне нужен в Москве.

— Хорошо, — кивнув сказал я, — в этом ты можешь рассчитывать на меня. — И сделав паузу, серьёзно посмотрел на неё. — Маша, надеюсь ты понимаешь, что, если с Алёной что-то случится в Москве, я не прощу?

Мария Борисовна аж отшатнулась.

— Ты за кого меня принимаешь? — возмутилась она. — Я никогда бы так не поступила.

— Вот и хорошо, — сказал я, но не поверил. Потому что хорошо помнил, как Мария Борисовна, когда Глеб под пытками рассказал про них… сделала непрозрачный намек, чтобы я убил её мужа. Тот момент хорошо засел в моей памяти и, когда мы переберёмся в Москву, я позабочусь о безопасности Алёны и моих близких так, что муха не залетит.

На этом я посчитал, что разговор окончен, и поклонившись поблагодарил за еду.

Она усмехнулась.

— Иди уже, Строганов…

Нижний Новгород

19 декабря 1467 года (День Николая Чудотворца)

Мы только-только проехали мимо первых торговых рядов, как кто-то из зевак у обочины прищурился, уставился на меня и негромко сказал соседу что-то вроде: «Это же боярин Строганов, воевода, что разбил татар на Суре». Сосед переспросил. Первый повторил громче. Через полминуты нас уже провожали взглядами человек двадцать.

Семён ехал рядом, нахмурившись… по всей видимости, людское внимание к моей персоне он не разделял.

— Ты чего такой напряженный? — тихо спросил я.

— По сторонам смотрю, — он посмотрел мне на шею, добавил. — Хорошо хоть кольчугу надел.

После его слов для меня всё прояснилось. Семен просто волновался за мою жизнь.

— Смотрите! — донеслось откуда-то справа. — Строганов едет!

Голос был мальчишеский, и я посмотрел на источник шума. Трое пацанов лет семи-восьми уже бежали рядом с нашими конями, едва поспевая, и верещали что-то неразборчивое. Потом один из них вдруг закричал мне.

— Боярин! Боярин, возьми в дружину!

Двое других тут же подхватили эту «песню». Я остановил коня и спешился.

— Как тебя зовут? — спросил я у подошедшего ко мне мальчика.

Тот выпятил грудь колесом.

— Матвей. Меня Матвей зовут.

— А чей ты сын, Матвей?

— Сапожника. Его на нижнем торге каждый знает.

— И сколько у отца детей?

Матвей слегка растерялся.

— Один я.

— Один, — повторил я. — Значит, не возьму тебя.

Он выпучил глаза.

— Почему⁈

Я вдел ногу в стремя, начал залезать в седло.

— Потому что ты один у отца. Кто его дело продолжит? Кто моих воинов обувать будет? Кто в старости за родителями присмотрит?

Матвей серьёзно нахмурился.

— Так ещё заведут, — как само собой разумеющееся, сказал мальчик.

Логика у него была железная, ничего не скажешь.

— Вот когда заведут, — ответил я, уже сидя в седле, — тогда и поговорим.

— Обещаешь? — тут же крикнул он. — Что, если брат родится, ты возьмёшь меня?

Я посмотрел на него и пожалел, что вообще остановился. Просто уехать уже как-то не по-людски было. Так ещё и людей, слушающих наш разговор, было много.

— Ладно, — сказал я. — Будь по-твоему. Если брат родится, приходи. — И с усмешкой добавил. — Меня легко найти.

— Ура-а! — Матвей развернулся к друзьям и что-то им завопил.

Я тронул коня и поехал дальше, стараясь не думать о том, что только что дал слово семилетнему сыну сапожника. Семён смотрел на меня молча.

— Что? — спросил я.

— Ничего, — сказал он.

Рыночную площадь мы объехали по краю. Там шумело и дымило, торг не останавливался даже в декабре. И плевать на мороз, ведь человек жрать хочет круглый год. Я проехал мимо знакомого ряда, где торговали кожами, и какой-то бородатый мужик вдруг воздел руки и крикнул.

— Воевода! Слава тебе!

Я кивнул, в этот раз не останавливаясь. Хватило и одного раза.

Когда мы свернули на улицу, ведущую на подворье княжеского рода Бледных, ворота тут же распахнулись. У створок стояли двое воинов и они, когда я проезжал, с уважением поклонились мне. Вскоре я спешился, и у меня и Семёна приняли поводья подбежавшие конюхи.

Тут же на крыльце появился в полушубке Ярослав.

— А я только баню приказал топить! Как будто чувствовал, что приедешь.

— Хорошо хоть не сказал, что за версту меня учуял, — подходя ближе сказал я, раскинув руки.

Мы обнялись. Ярослав крепко похлопал меня по спине

— Мы тебя только через пару седмиц ждали.

— Дела разобрал быстрее, — ответил я и тут же спросил. — Где Алёна?

— У себя, — усмехнувшись ответил Ярослав. — Кормит дочку.

Я кивнул.

Из-за плеча Ярослава появились Андрей Фёдорович с Ольгой. Я поклонился, они оба шагнули ко мне и поцеловали в щёки… сначала Ольга, потом тесть.

— Ну наконец-то, — сказал Андрей Фёдорович, — приехал. Алёна уже вся извелась.

— Спешил как мог, — ответил я.

Он хлопнул меня здоровой рукой по плечу.

— Проходи, с дороги небось устал.

— Сейчас зайду, — сказал я и, понизив голос, спросил. — Что здесь делает Мария Борисовна?

Андрей Фёдорович посмотрел на меня чуть внимательнее.

— В дороге ей плохо стало, — сказал он. — Она развернула возок и вернулась. Попросилась на постой, ну я, сам понимаешь, не отказал.

— Она больна? Почему за мной не послали? — тут же спросил я.

Он слегка скривил губы и махнул рукой.

— Ну, поболела денёк. А потом встала, пошла с Софьей разговаривать, с Алёной сидела. — Андрей Фёдорович поднял бровь. — Думаю, она просто решила немного передохнуть после Суры.

Я ненадолго задумался.

— Понятно, — сказал я.

Что ещё тут скажешь. Великая княгиня захотела передохнуть и нашла для этого терем тестя. Вот только я в такие случайности не верю.

Я не успел шагнуть на верхнюю ступеньку крыльца, как дверь распахнулась и из неё вылетела Анфиса.

Именно вылетела и прыгнула с порога прямо на меня. Я поймал её, покряхтев чуть больше, чем хотелось бы. Что тут скажешь… устал с дороги. В Курмыше толком не отдыхал. Про Сурскую битву вообще молчу. Вот и получалось, что я долгое время нормально не отдыхал и несмотря на возраст тело уже всё ныло.

— Ух, — сказал я, придержав Анфису одной рукой напротив своего лица. — Ничего ты быстрая. Так и снести уже сможешь, вон какая выросла.

— Да, выросла, — тут же подтвердила Анфиса и тут же обхватила меня за шею и прижалась крепко. — Я по тебе скучала. Ты обещал вернуться быстро. Но баба Оля сказала, что ты врага бьёшь. Потом дед вернулся. А тебя всё нет и нет!

Я постоял секунду. Не отпускал и любовался на свою дочку. Судя по всему, старшая чета Бледных была не против того, как их называла Анфиса. И меня, несомненно, это радовало.

— Я и всех победил! — выпятил я грудь колесом, как недавно это делал малец, встреченный мной на рыночной площади.

— Тебе было страшно? — серьёзно спросила Анфиса.

— Нет, конечно, — ответил я. — Твоего отца прикрывал дед, дядя Ярослав и Семен. Разве с такими верными друзьями мне могло быть страшно?

Я хотел уже пойти в дом, но Анфиса вжалась в меня так, что я решил ещё немного побыть с ней.

И следующие строки вышли у меня сами собой.

Я взял пряник, покрутил в пальцах и положил обратно на блюдо. Скоро идти в баню, а там Ярослав наверняка прикажет принести пива и копчёностей. Всё это время Мария Борисовна ждала ответа на вопрос касательно пушек.

— К тем тринадцати ещё десять продам, — сказал я наконец.

— Цена? — тут же спросила она

— Также, двести рублей серебром.

Она некоторое время задумчиво смотрела на меня. Что-то взвешивала внутри. Софья же тем временем сидела молча. Честно, я до конца не понимал, зачем Мария Борисовна оставила её. Разве что, княгиня вела игру, но какую?

— Насколько я знаю, Холмский тебе намекал, что боярам не понравилось, что за твоей спиной стоит такая мощь?

Я усмехнулся.

— Намекал, — не став вдаваться в подробности, ответил я.

— И куда ты денешь остальные семнадцать «рысей»?

Теперь настала пора мне думать, потому как я вообще думал оставить их в Курмыше. И только сейчас решил продать ещё десять. Но, видимо, Мария Борисовна ждала от меня другого ответа.

— Десять оставлю в Курмыше, — внимательно следя за реакцией Великой княгини, начал отвечать я. Она кивнула, и я продолжил. — А семь, скорее всего, продам своему тестю.

Она посмотрела на меня, потом перевела взгляд на Софью.

— А ты что скажешь?

Палеолог словно ждала, когда спросят её мнения.

— Почти всё время, пока существовала Византия, она воевала с турками, — осторожно начала она, — и мой отец часто говорил, что стены Константинополя — это сердце нашей страны. Падёт столица, падёт и великая империя. Так и случилось. Поэтому я считаю, что надо укреплять Москву, Кремль, а не пограничные города.

Я посмотрел на Софью.

— Ты права, Софья Фоминична. Именно так и строится привычная оборона. — Она чуть удивилась, видимо не ожидала, что я соглашусь. — Но, как тебе хорошо известно, Константинополь пал. И я думаю, именно потому, что все силы держали в центре. Когда турки подошли к стенам вплотную, менять что-либо было уже некогда. — Я убрал руки со стола и откинулся на спинку скамьи. — Нам нужно, чтобы приграничные крепости не сдавались за два-три дня. Чтобы держались неделю, две, три… пока основные силы идут! А для этого надо строить укрепления на рубежах и оснащать их основательнее. Орудиями, арбалетами. Начинать собственное производство пищалей. Оснащать остроги гранатами.

— Это очень много железа, — сразу сказала Мария Борисовна и, помолчав, добавила: — И пороха.

— Да, — согласился я, — без железа никуда.

— И что ты предлагаешь?

— Ну-у, — задумался я. — Перво-наперво, это Великий Новгород. Надо отправить туда больше людей на железные разработки. Рудники дают железо, но медленно. Это надо исправить.

Мария Борисовна кивнула.

— И второе, — сказал я. Вот здесь я немного задержался, потому что не был уверен, нужно ли это говорить сейчас. Потом решил, если не сейчас, то когда? — До меня доходили слухи о богатых залежах железной руды на территории Великого литовского княжества. Хорошей руды, и земли те раньше были нашими.

В горнице стало ощутимо тише.

— Почему я об этом не знаю? — спросила Мария Борисовна.

— Потому что об этом не знают даже сами литвины.

Тут Софья наклонилась вперёд.

— А ты откуда тогда…

— Кхм-хм… — произнесла Мария Борисовна. Но Софья сразу всё поняла и откинулась назад, сложив руки на животе. После чего Великая княгиня сказала. — Оставим этот вопрос на потом, Дмитрий Григорьевич. Но воевать с Казимиром в ближайшее время я не собираюсь. Тело Ахмата ещё не остыло, а ты уже снова кровь лить надумал.

— Понимаю, — кивнув, сказал я. — Тогда смотреть надо в другую сторону. На восток… за Камень.

— За что? — не поняла Софья.

— Уральские горы, — пояснил я. — Там залежи не уступят литовским.

Мария Борисовна смотрела на меня несколько секунд.

— Тебе всё войны мало? — с прищуром произнесла она. И усмехнувшись, с негодованием в голосе продолжила. — Дмитрий, я до сих пор не понимаю, как в тебе столько всего умещается. Появился в Москве как лекарь, потом прославился как литейных дел мастер, и за один год захватил Великий Новгород и разбил войско Большой Орды.

Снова я не понял зачем она всё это говорит при Софье.

— «Ладно, — подумал я, — позже обязательно узнаю».

— Одно другому не мешает, — ответил я. — И я как воин хорошо знаю, как выглядит человек с раной в животе… с отмороженными ногами. С горлом, в котором стрела засела. Поэтому и хочу, чтобы таких людей было меньше. А для этого нужны крепкие границы. Казань и Астрахань должны стать нашими.

Мария Борисовна замолчала не меньше чем на минуту.

— И как ты это представляешь? — наконец спросила она.

— Эм… — не понял я этого вопроса. — Что именно представляю?

— Взять Казань и Астрахань, — ответила Мария Борисовна, и тут же дополнила: — Но больше меня интересует как их удержать?

Я нахмурился. И тоже некоторое время обдумывал ответ.

— После разгрома Большой Орды мы на несколько лет, а то и десятилетий о серьёзных выступлениях в нашу сторону можем забыть. — Мария Борисовна кивнула. — Казань погрязла в междоусобицах, и…

— Но стоит нашим воинам переступить границу, как они объединятся перед общим врагом, — перебила меня Мария Борисовна.

— Возможно, что так, — согласно кивнул я. — И-и-и, так даже будет лучше.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурилась Мария Борисовна.

— Тогда нам не придётся вылавливать их в степи. По-хорошему, нам бы вообще сразу вытянуть их на генеральное сражение, разбить, после чего взять Казань и все принадлежавшие ей территории.

— Допустим, но как их удержать? Стоит нам отправить войска по домам, как они тут же объявят о своей независимости.

— Можно сделать налоговые послабления и наделить их знать привилегиями… — решила предложить Софья.

— Этого делать нельзя, — сказал я, поймав момент, когда Софья сделала паузу, чтобы лучше сформулировать мысль.

— Почему? — наклонила голову Мария Борисовна.

— Потому что это неправильно! Так казанцы или те же астраханцы будут считать, что они лучше русских людей. А ведь мы их победили, при этом прав готовы отдать больше, чем есть у русских.

— Но так мы сможем избежать недовольства на тех территориях, — произнесла Мария Борисовна.

— Так мы просто их передвигаем на потом, — ответил я, и тут же добавил: — И, кто знает, может, с этими проблемами, придётся столкнуться твоему сыну Ивану. И только потому, что мы сами не решили их вовремя.

Мария Борисовна в этот момент посмотрела на Софью.

— Голубушка, — сказала она. — Иди отдохни, вижу, что ты устала.

Софья открыла было рот и тут же закрыла. Встала, поклонилась и вышла из горницы.

Мы остались вдвоём.

— Насколько богатые залежи в горах? — сменила тему Мария Борисовна.

— Мои источники говорят, что огромные, — сказал я.

— Железо?

— Железо, серебро, золото. Много чего…

Она посмотрела на меня.

— Значит, снова война, — произнесла она.

— Да, — ответил я. — Но не сейчас, а позже. Хотя бы год-два на подготовку.

— Время подумать есть, — задумчиво сказала Мария Борисовна.

— Есть, — сказал я. — Тем более, что твоими стараниями у меня эти два года не будет много свободного времени. — Она вопросительно посмотрела на меня. — Водяные колеса, печи, орудия… — я сделал паузу. — Так ещё и в Боярской думе штаны просиживать придётся подолгу.

— Уверена, ты как-нибудь справишься, — улыбнулась Мария Борисовна. И улыбка вышла у неё словно с издёвкой.