Языки русской культуры

Москва

2001

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК. ИНСТИТУТ ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ

Назаренко Александр Васильевич, родился в 1948 г., выпускник романо-германского отделения филологического факультета Московского государственного университета, доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института всеобщей истории Российской академии наук. Специалист по истории средних веков, Древней Руси, истории Русской церкви, автор нескольких монографий и более 100 статей.

Назаренко А. В. Древняя Русь на международных путях : междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. — М. : Языки русской культуры, 2001. — 784 с. — (Studia historica). — ISBN 5-7859-0085-8.

В оформлении обложки использована миниатюра «Князь Ярополк Изяславич и его жена Кунигунда (Ирина), венчаемые Христом»; за спиной князя и княгини — их патрональные святые: св. Петр и св. Ирина (миниатюра из «Codex Gertrudianus», XI в.) (см. Главы XI, XII)

 Всего лишь тридцать лет назад в предисловии к своей итоговой истории внешней политики домонгольской Руси В. Т. Пашуто (1968, с. 5) вынужден был признать, что это — наука новая. Дело, конечно, не в том, что международные связи Древнерусского государства до того времени не изучали, — совершенно напротив, историк справедливо указывал на многочисленные работы своих предшественников, составляющие целую отрасль в историографии, которые, собственно, и сделали возможным его труд (там же, с. 12-13). Вместе с тем, накопление историографического материала, в том числе и обобщающего характера (сочинения И. А. Линниченко по истории русско-польских политических отношений средневековья [1884], А. В. Флоровского — по истории взаимоотношений Руси и Чехии [1935], М. В. Левченко — Руси и Византии [1956], В. Д. Королюка — Руси и западнославянских государств [1964] и др.), не привело к сложению представления о международных политических, этнокультурных, торговых связях Древней Руси как именно о внешней политике, т. е. явлении, предполагающем устойчивость, целенаправленность, преемственность и системность. Вот почему новаторство труда В. Т. Пашуто состояло не только в сведении воедино и синоптическом изложении разрозненного материала (хотя он и впечатляет уже одним своим объемом), но и в попытке его систематического осмысления, выявления в нем структурных элементов, тенденций, его периодизации.

В свете сказанного мы рассматриваем предлагаемую вниманию читателя книгу как прямое продолжение работы, начатой В. Т. Пашуто. Подчеркнуть это тем более важно, что за истекшие с момента появления труда В. Т. Пашуто тридцать с лишним лет мысль о внешней политике Древнерусского государства нашла не только сторонников и продолжателей, но и принципиальных оппонентов, заявивших о себе прежде всего в зарубежной русистике (в качестве примера назовем последние по времени крупные работы: Russ, 1980, s. 200-424; Goehrke, 1992; Franclin — Shepard, 1996). Причины такого неприятия очевидны, да они и не скрываются: историки, либо сознательно и целенаправленно архаизирующие уровень государственно-политического развития домонгольской Руси, либо употребляющие само понятие государства применительно к раннему средневековью только с более или менее существенными оговорками, естественно, склонны считать идею внешней политики Древней Руси явной модернизацией, простительной лишь в той мере, в какой она (модернизация) осознается теми, кто к этой идее прибегает. Нетрудно, однако, заметить, что такая позиция грешит априорностью, ибо не опирается на обоснованное определение тех критериев и параметров, по которым производится оценка уровня государственности (ср., например, нашу подробную рецензию на труд К. Гёрке: Назаренко, 1996б, с. 154-185). Этот дефект вряд ли до конца устраним: ведь источники таковы, что судить по ним о развитии государственности сложнее, чем о состоянии тех же международных связей, которые значительно отчетливее отражены и в текстах, и в археологическом материале. Отсюда следует важный методический вывод: если мы и в самом деле признаем принципиальную взаимосвязь между уровнем государственно-политического развития, с одной стороны, и международных связей — с другой, то куда резоннее было бы строить рассуждение иначе, поменяв местами посылку и заключение — по состоянию международных связей, их качеству и уровню судить о степени развитости самого государства. Тем самым тема системности международных связей Руси приобретает эвристическую ценность для проблематики становления самого Древнерусского государства.

Нам могут возразить, что направленность таких умозаключений была бы противоположна направленности реальных причинно-следственных связей, поскольку состояние государства определяет его внешние сношения, а не наоборот. Даже если бы это было так и только так, то все равно не могло бы служить препятствием для суждений de causis е sequentiis — о причинах по их следствиям. Но так ли уж бесспорен и сам исходный постулат? Думается, вряд ли. И особенно сомнителен он, когда речь заходит о периоде сложения древнерусской государственности.

Разумеется, географическое и этническое пространство, часть которого послужило основой Древнерусского государства, обретало все более дифференцированную структуру в ходе развития этого государства и вследствие такого развития. Но очень важно учитывать также и то, что само исходное пространство вовсе не было совершенно аморфным и бесструктурным уже накануне начала государствообразовательных процессов в будущей Руси. Современная наука позволяет составить себе достаточно определенное суждение о политико-экономических, этнокультурных, физико-географических структурах, в рамках которых происходило оформление древнерусской государственности. По мере сложения и эволюции государства одни из них переходили в сферу внутренних факторов его функционирования и развития, а другие оставались за его пределами, превращаясь в факторы внешние. Если эти факторы были стабильными, то их совокупность становилась одним из организующих, системообразующих начал внешних связей молодого государства. Его международные отношения не могли быть произвольными или хаотичными уже потому, что были ограничены и вписаны в структуры более древние, чем оно само. А эта изначальная системность международных связей не могла не оказать воздействия и на оформление самой государственности, которая, складываясь и мужая на перекрестке международных торговых путей, по соседству и в контакте с центрами мировой цивилизации того времени, просто вынуждена была соответствовать условиям места и времени. Надеемся, что главы I–XIII этой книги могут служить достаточно ярким тому подтверждением.

В то же время наша цель не в том, чтобы представить новую всеобъемлющую картину международных связей Древней Руси. Не потому, разумеется, что такая задача не имела бы смысла. Труд В. Т. Пашуто уже сейчас можно было бы и усовершенствовать, и дополнить — скажем, за счет оставшихся за его пределами данных о внешних контактах Русской церкви, о международной торговле Руси, о взаимовлияниях в области фольклора, литературы, архитектуры, прикладного искусства и т. д., за счет ряда достижений последующей науки, наконец, за счет исправления конкретных ошибок, неизбежных в исследовании такого размаха. По мере возможности, это, конечно, будет делаться и на этих страницах, но все же нельзя не видеть, что в полном объеме подобный труд — дело будущего. Он предполагает принципиально новое состояние обобщаемой историографии, прошедшей стадию кропотливого накопления и осмысления нового конкретного материала, равно как пересмотра, перепроверки, а часто и переоценки уже известного в свете усовершенствованных источниковедческих методик. Поэтому книга В. Т. Пашуто одновременно и итог, и настойчивое напоминание о необходимости дальнейших изысканий — как посвященных частным темам (историческим и источниковедческим), так и обобщающих эти частные результаты в их сумме, уточняющих или переосмысляющих на их основе прежние общие положения.

Здесь исследователь международных связей средневековой Руси сталкивается с целым рядом специфических трудностей. В древнерусских источниках сведения на эту тему редки, так что приходится иметь дело главным образом с многочисленными разрозненными данными в памятниках иностранных, использование которых весьма затруднено отрывочностью самой информации (ни для кого из зарубежных авторов того времени Русь, как правило, не представляла самодовлеющего интереса), а также тем, что историк должен быть в полной мере знаком с результатами источниковедческого изучения используемых им текстов и готов к самостоятельному их анализу. Это предполагает владение обширной разноязычной литературой, которая постоянно пополняется не только новыми результатами, но и новыми методическими подходами. Никто не сознавал названных сложностей отчетливее, чем сам В. Т. Пашуто. Их преодолению как стратегической цели отечественной науки призваны были служить основанные им серийные издания — «Древнейшие источники по истории народов СССР» (тексты источников с русским переводом и археографическим и историко- филологическим комментарием) и «Древнейшие государства на территории СССР: Материалы и исследования» (ныне: «Древнейшие источники по истории Восточной Европы» и «Древнейшие государства Восточной Европы: Материалы и исследования»). Их смысл, конечно же, не просто в том, чтобы вооружить историка-русиста всей совокупностью уже препарированных данных; не менее важно и другое: во-первых, максимально способствовать восстановлению основополагающего принципа исторического исследования — историко-филологического единства, некогда составлявшего одно из главных достоинств отечественной науки (достаточно вспомнить имена В. Г. Васильевского, А. И. Соболевского, А. А. Шахматова...), а во-вторых — по возможности сократить, а в идеальной перспективе и вовсе ликвидировать, досадный отрыв науки о русском средневековье от европейской медиевистики (включая византинистику) в целом — от современной постановки проблем, методических принципов, инструментария. Этот отрыв тем более губителен, что до сих пор находятся влиятельные историки, старающиеся выдать нужду за добродетель: свою неспособность соответствовать современным требованиям науки — за принципиальную позицию ревнителей автаркии русистики.

Да, задача крайне сложна, и ее выполнение потребует усилий не одного поколения исследователей. Но уже есть обнадеживающие результаты; целый ряд успехов в изучении международных связей Руси последнего времени имел место на стыке собственно истории и языкознания, истории и археологии, а также тех дисциплин, которые традиционно принято относить к так называемым «вспомогательным историческим» — генеалогии, нумизматики, сфрагистики и т. п. Надеемся, что настоящая книга будет еще одним шагом в этом направлении.

Первоначальные варианты ряда глав уже публиковались в качестве статей; для настоящего издания они существенно переработаны и дополнены новой историографией. Многое, если не большинство, из изложенного в книге является результатом работы в библиотеках и архивах ФРГ, которая была бы невозможна без финансовой поддержки Фонда им. Александра Гумбольдта (Бонн) (Alexander von Humboldt-Stiftung) и Немецкого исследовательского общества (Deutsche Forschungsgemeinschaft), за что автор выражает им глубокую признательность.

Ѡже ся где буду описалъ или не дописал, чтите исправливая Бога дѣля, а не клените.

Два десятилетия назад мы вынуждены были начать свою статью, посвященную одному из аспектов вынесенной в заглавие темы, с безотрадной констатации, что вопрос о происхождении имени «Русь» в настоящее время, кажется, столь же далек от разрешения, как и в эпоху М. В. Ломоносова и А. Л. Шлёцера (Назаренко, 1980, с. 46). С тех пор положение мало изменилось, и проблема происхождения имени «Русь» продолжает оставаться в ряду тех cruces interpretum, по отношению к которым накопление историографии никак не приводит к качественным переменам в знаниях о предмете. Несмотря на это, в умах большинства историков и научной публики парадоксальным образом по-прежнему господствует убеждение, что вопрос, по сути дела, давно исчерпан и др.-русск. русь (написание со строчной указывает на то, что имеется в виду этноним), так же как фин. ruotsi «шведы» (и аналогичные формы в языках других финских народов со значением либо «шведы», либо «русские»), восходит к некоему древнескандинавскому прототипу, в качестве которого, за редкими исключениями (Кирпичников — Дубов — Лебедев, 1986, с. 202-203; авторы пребывают в необъяснимом заблуждении, что «советские лингвисты за последние двадцать лет детально исследовали происхождение этого северного названия»), обычно постулируются либо гипокористики от сложных слов с первой основой др.-сканд. *rōp- «грести», вроде *rōps-karlar, *rōps-menn «участники походов на гребных судах» (идея, восходящая еще к В. Томсену: Thomsen, 1879, s. 91-136; Томсен, 1891, с. 84-87; Фасмер, 3, с. 522-523, ст. «Русь»), либо др.-сканд. *rōp(u)z (этап до ротацизма: → *rōpR → др.-исл. rōþr) «гребля», с предполагаемым развитием значения «поход на гребных судах», «гребная дружина» (усовершенствованная модификация гипотезы, предложенная С. Экбу: Ekbo, 1958, s. 187-199). См., например (ограничиваемся только самыми последними работами): Мельникова, 1989, с. 297-298; она же, 1999, с. 12-13; Мельникова—Петрухин, 1989, с. 27; Goehrke, 1992, s. 159-160; Heller, 1993, s. 35; Петрухин, 1995, c. 27-28, 51; Петрухин—Раевский, 1998, с. 271; Franclin — Shepard, 1996, p. 29-30, и др.; более осторожные формулировки (Russ, 1981, s. 271-272) — редкость. В то же время из лагеря самих «норманистов» раздавались и продолжают раздаваться голоса, указывающие на лингвистические трудности, с которыми сталкивается эта хрестоматийная точка зрения. Не так давно немецкий историк и лингвист Г. Шрамм в своей претендующей на подведение итогов работе предложил вообще отказаться от поисков древнескандинавского прототипа финской (а значит, и восточнославянской) форм как от малоперспективных и, главное, иррелевантных для проблемы происхождения др.-русск. русь, для которой существенно только наличие фин. ruotsi (Schramm G., 1982, s. 14-16; ср. возражения С. Экбу: Ekbo, 1986, s. 354-356). Однако едва ли всякий согласится разделить уверенность автора в том, что, избавившись от этого «балласта» (Schramm G., 1982, s. 16), современный «норманизм» только упрочит свои позиции. Не молчат и «антинорманисты»: по-прежнему есть языковеды (об историках и археологах не говорим), которые не оставляют поисков потенциальных прототипов этнонима «русь» на юге Восточной Европы; так, О. Н. Трубачев (1978, с. 401-403; он же, 1993, особенно с. 34-38) пытается обосновать его происхождение из языка остатков индоарийского населения в Северном Причерноморье.

Всем этим как традиционным, так и новаторским гипотезам присущ один общий методический момент: проблема происхождения этнонима «русь» открыто или подспудно ставится и решается в прямой зависимости от того или иного представления о происхождении руси как этноса. Спору нет, такой подход оправдан и естествен, и он был бы единственно верным, если бы древнейшая этническая история носителей имени «русь» была в должной мере ясна современной науке. Однако это не так, и подобное положение вещей неизбежно делает слишком умозрительными предпринимавшиеся в последнее время попытки дать очерк истории названия «русь» в ее обусловленности этнополитическими и социальными процессами, сопровождавшими становление Древнерусского государства, иначе говоря — эволюцией той роли, которую в этих процессах играли первоначально скандинавские носители имени «русь» (Мельникова — Петрухин, 1989, с. 24-38; Mel’nikova—Petrukhin, 1990/1991, р. 203-234). Такого рода попытки создают впечатление законченности в деталях там, где нет определенности в самой основе.

Будучи увлечены соблазнительными поисками возможных исходных форм имени «русь» в той или иной этноязыковой среде, лингвисты до сих пор практически воздерживались от более прозаического анализа реально засвидетельствованных форм этого имени, как они донесены до нас различными языковыми традициями, порой весьма древними. Иными словами, изучение сложного и многообразного лингвистического факта оказалось заслонено конструированием более или менее правдоподобных артефактов. Лингвист невольно движется по следам историка, тогда как тот в данном случае сам бредет наощупь. Эта непонятная робость тем более непростительна, что по отношению к одному и тому же источнику (письменному) историк и лингвист находятся отнюдь не в равном положении. Не имея непосредственного доступа к реконструируемой им исторической реальности прошлых веков, историк «тянется» к ней через источник, так что всякое историческое построение по самой своей природе опосредовано источником, являясь его толкованием. Тот же источник, будучи взят как языковый памятник, представляет собой непосредственно язык в одной из форм его исторического бытования, т. е. является лингвистическим фактом. Между тем совокупность таких фактов в виде аллографов имени «русь» / «Русь» в древнейших языковых традициях остается, повторяем, в небрежении у лингвистов при всем подчеркнутом и неослабевающем внимании к проблеме происхождения этого имени.

В немалой степени сказанное справедливо даже относительно самой древнерусской (восточнославянской) традиции. Именно отсутствием лингвистической работы, в которой были бы в этом отношении расставлены все точки над «i», можно объяснить, например, незаслуженную популярность (впрочем, в последнее время порядком увядшую) в исторической литературе представления о связи др.-русск. русь с названием реки Роси, правого притока Днепра южнее Киева (Рыбаков, 1958, с. 741-744; он же, 1966, с. 349-350; он же, 1993, с. 83-84; и др.). Однако древнейшие памятники предполагают гидроним с редуцированным в корне: *Ръсь, который восстанавливается на основе форм косвенных падежей типа Рси (родит., предлож. падеж: ПСРЛ, 1, стб. 77, 150, 330; 2, стб. 65, 137, 426 и др.; НПЛ. с. 475: «Список русских городов, дальних и ближних»), а также названия жителей Поросья поршане (ПСРЛ, 1, стб. 321-322; 2, стб. 323, 378, 382). Так как в южнорусских диалектах подударный ъ прояснился в гласный полного образования, вероятно, только в первой половине XIII в. (ДРГ, с. 20-29, особенно 27 [автор раздела — В. В. Иванов]), то связь между гидронимом и предположительно локализуемыми в этом районе носителями этнонима «русь» становится с лингвистической точки зрения крайне проблематичной (на эту сторону дела уже указывалось в литературе: Соловьев А. В., 1957, с. 135; Хабургаев, 1979, с. 218; Назаренко, 1980, с. 46-47: Schramm G., 1982, s. 24-29; Железняк, 1987). Такую связь надо было бы специально доказывать, обосновывая наличие в двух этих nomina propria рефлексов индоевропейского аблаута *ой/*ай: *й (как в др.-русск. будити : бъдети); между тем, современной лингвистикой происхождение и этимология гидронима др.-русск. Ръсь → Рось признаются неясными (Трубачев, 1968, с. 237, 262). Вообще же др.-русск. русь трудно рассматривать как исконно славянское. Действительно, переход и.-е. *й → слав. *у (русск. ы) относится к числу наиболее ранних общеславянских фонетических явлений, поэтому й в предполагаемом слав. *rūsь мог развиться только из дифтонгов *ой/*ай, в общеславянском давших *ū; но в позиции перед гласным и после u праслав. *s не сохранялся, давая общеслав. *х: и.-е. *aus- (ср. лат. auris) → слав. uxo «ухо» (Mikkola, 1, s. 42, 56, §42, 50; Филин, 1962, с. 102-103, 107).

Известные нам попытки проследить варианты имени «Русь» по иностранным источникам носят беглый и преимущественно дескриптивный характер (Soloviev, 1957; Соловьев А. В., 1957, с. 134-155; Unbegaun, 1969, р. 128-135; Harder, 1978, S. 407-424); существующие обзоры упоминаний о руси/Руси в тех или иных группах текстов принадлежат обычно литературоведам (реже — историкам) и никогда не сопровождаются лингвистическим анализом (Lozinskij, 1929, р. 71-88, 253-269; Дробинский, 1948, с. 95-117; Шушарин, 1965, с. 420-452; Berkov, 1976, s. 297-310; Keller М., 1985а, s. 57-83; eadem, 1985b, s. 84-109). Учитывая сказанное, мы намерены, не связывая себя заранее никакой этноисторической теорией, рассмотреть ранние формы имени «русь»/«Русь» в западноевропейской традиции с чисто лингвистической точки зрения и постараться выяснить, что подобный подход может дать для реконструкции происхождения и первоначальной истории др.-русск. русь, а тем самым — и для древнерусской истории вообще. Западноевропейская (не только латиноязычная) традиция выбрана в качестве предмета для изучения не случайно. Во-первых, она чрезвычайно обильна и, наряду с греко-византийской и арабской, включает древнейшие упоминания имени «русь»/«Русь», относящиеся уже к первой половине — середине IX в., что на два столетия древнее, чем самые ранние письменные фиксации собственно восточнославянских лексем др.-русск. русь, русьскии, русинъ. Во-вторых, сравнительно с теми же византийской и арабской традициями, она поражает разнообразием форм этого этникона, которое обнаруживается уже при первых его упоминаниях. Если византийские источники знают, в сущности, только два аллографа: ῾Ρώς (или его склоняемый вариант ῾Ρώσ(ι)οι) и ῾Ρούσ(ι)οι, то западноевропейские отличаются исключительной пестротой: д.-в.-н. Rûzâra, лат. Rhos, Ruz(z)i, Rugi, Ru(s)ci, Ruszi, Ruizi, Ruzeni, Rus(s)i, Rut(h)eni, Rutuli, Ruzarii, Reuteni, с.-в.-н. Riuzen, Rûzen, Reuszen, Rauszen и др. (везде nominativus pluralis). Предметом рассмотрения является древнейший период бытования имени «русь»/«Русь» в западноевропейских текстах, а именно IX–XII вв., но в силу того, что филологический анализ форм этого времени часто бывает невозможен без привлечения их более поздних продолжений, фактический хронологический охват предлагаемого обзора много шире и по необходимости включает с большей или меньшей систематичностью также свидетельства XIII–XIV, а в некоторых случаях и XV–XVI вв.

 Кирилло-мефодиевистика, история становления письменной христианской культуры славянства, давно уже стала отдельной и обширной отраслью славистики, накопившей практически необозримую историографию (Ильинский, 1934; Попруженко—Романски, 1942; Дуйчев—Кирмагова— Паунова, 1983; Подскальски, 1996, с. 94-95, примеч. 294; КМЕ, 1-2). В ее рамках речь о Руси заходит обычно в связи с проникновением кирилло-мефодиевского письменного наследия на Русь в конце X— XI в., его укоренением здесь и дальнейшим развитием (Подскальски, 1996, с. 94-127, где прочая многочисленная литература). Значительно реже поднимается вопрос о возможном месте Руси в рамках собственно моравской миссии великих первоучителей славянства свв. Кирилла и Мефодия в 60—80-х гг. IX в. (см. прежде всего: Ламанский, 1903, апрель, с. 345-385; май, с. 136-161; июнь, с. 350-388; декабрь, с. 370-405; 1904, январь, с. 137-173). Однако за недостатком материала и вследствие трудностей с истолкованием даже тех скудных данных, что имеются (достаточно упомянуть, например, «Еуаггелие и Псалтирь, русьскыми писмены писано», обретенные преп. Константином-Кириллом, согласно его «Житию», в Херсонесе на пути к хазарам в 860/1 г.: Жит. Конст., гл. 8, с. 12; Gerhardt, 1953, S. 78-88; Schramm G., 1994, s. 89-91, где развивается гипотеза А. Вэйана, который предложил получившую широкое хождение конъектуру «сурьскыми письмены»: Vaillant, 1935, р. 75-77), историки, как правило, склонны ставить под сомнение какую-либо прямую связь между кирилло-мефодиевской миссией в Моравии и до-Олеговой Русью (Müller L., 1987, s. 46-48). И все же исследовательская мысль, углубляясь в первые века отечественной истории, неизбежно снова и снова сталкивается с этим вопросом. И дело здесь, конечно, не только в его очевидной важности для русского национального самосознания.

Едва ли подлежит сомнению, что очевидная активизация миссионерской деятельности Византии на севере в конце правления императора Михаила III (842—867), в первое патриаршество Фотия (858—867), явилась ответом на поразившее греков явление руси под стенами Константинополя в июне 860 г. (Cumont, 1894, р. 33 [так называемая «Брюссельская хроника»]; Müller С., 1870, р. 162 [современная осаде проповедь патриарха Фотия; русский перевод: Ловягин, 1882, с. 430-436]; Laehr, 1930, Exkurs I, s. 91-95 [сжатый, но емкий обзор источников]; Vasiliev, 1946; Mango, 1958, р. 74-82; Müller L., 1987, s. 32-44). Уже в конце того же 860 г. в Хазарию двинулось византийское посольство, миссионерскую подкладку которого, как она изложена в «Житии преп. Константина-Кирилла» (который был участником посольства) (Жит. Конст., гл. 8-11, с. 11-24), не стоит недооценивать из-за известной трафаретности «прений с иудеями». В 863 г. тот же Константин с братом Мефодием в ответ на просьбу моравского князя Ростислава (846—870) отправляется с миссией в Моравию. В следующем 864 г. следует крещение болгарского хана Бориса (Подскальски, 1996, с. 22-23, примеч. 62). Примерно на то же время приходится и почти чудесное в изложении патриарха Фотия превращение «в жестокости и в скверноубийстве всех оставляющих за собою так называемых» «рос»-руси из врагов Ромейской империи в ее «подданных и друзей» (῾υπήκοοι και πρόξενοι), вместе с христианством принявших греческого (архи)епископа (об этом, как и о крещении болгар, сообщается в энциклике Фотия восточным патриархам от 867 г.: PG, 102, col. 736D-737А; Phot., р. 49; русский перевод: Россейкин, 1915, с. 279-280; о крещении Руси ок. 865/6 г. сообщает также «Продолжатель Феофана»: Theoph. Cont. IV, 33; V, 97, р. 196.6-15, 342.20-344.18; Продолж. Феоф., с. 84, 142-143; Müller L., 1987, s. 57-66). Таким образом, сам ход исторических событий — приблизительная синхронность начала моравской миссии славянских первоучителей и упомянутого так называемого «первого крещения Руси», их соположенность в рамках миссионерских усилий Константинополя 860-х гг. — содержит провоцирующую исследователя загадку, настойчиво подталкивая его к поискам связи между этими фактами.

Мы предполагаем сосредоточить внимание на двух памятниках, прикосновенность которых к кирилло-мефодиевской теме обусловлена их связью с южнонемецким монастырем Райхенау, одним из древнейших культурных центров Германии (Reichenau, 1—2; Reichenau, 1974): «книге побратимства» (liber confratemitatum) этой обители (своеобразном соединении монастырского помянника со списками здравствующих лиц, находящихся в молитвенном общении с братией) и небольшой анонимной этногеографической записке, за которой в науке закрепилось, как выясняется, не вполне верное название «Баварский географ» («Geographus Bavarus»). Начнем с последнего, как наиболее проблематичного.

«Баварский географ» (продолжаем, во избежание недоразумений, пользоваться этим традиционным названием, условность которого станет видна из дальнейшего) дошел в единственном списке в составе сборника, хранящегося в Баварской государственной библиотеке (Die Bayerische Staatsbibliothek) в Мюнхене: Clm 560, fol. 149v—150r (Cat. Monac., №560, p. 154-155), и в оригинале носит заглавие «Descriptio civitatum et regionum ad septentrionalem plagam Danubii» («Описание городов и областей к северу от Дуная»); современное кодикологическое описание сборника см.: Herrmann Е., 1965, s. 212-213. Издания многочисленны; важнейшие из них перечислены нами в другой работе (Назаренко, 1993б, с. 12), где дано также новое издание латинского оригинала, полный русский перевод и подробный лингвистический и исторический комментарий к отдельным этнонимам (там же, с. 7-51). В настоящей главе, чтобы облегчить ориентацию в неудобочитаемом тексте, отсылки даются на листы и строки рукописи, поэтому адресуем читателя к изданиям, в которых имеются ее факсимиле или фотокопии (Schiemann, 1886, s. 24; Zakrzewski, 1917, s. 4; Horak — Travnicek, 1956; Herrmann E., 1965, s. 220-221; Hellmann, 1965, s. 712-713; Nový, 1968, s. 140-141), и слегка модифицируем (наряду с некоторыми исправлениями) собственное издание, воспроизводя в нем разбиение на строки в рукописи; лигатуры и титла раскрыты, однако сохранена пунктуация оригинала, а также свойственное ему употребление прописных и строчных (кроме числительных). Что касается транслитерации имен в переводе, то при обилии неясных названий необходимо было избрать единую систему передачи имен, чтобы избежать влияния на транслитерацию того или иного сугубо гипотетического толкования (или наоборот). Поэтому, исходя из фонетических норм древневерхненемецкого языка, нами приняты следующие соответствия: 1) буква «s» латинского оригинала передается через русскую «ш» везде, где неочевидно, что речь идет об этимологическом слав. s (например, в Surbi ← слав. *sъrb- «сорбы»); 2) латинская буква «z» транслитерируется как русская «с» за исключением ее положения в суффиксе слав. *-itj-, где мы пишем русскую «ц», и этнонима Caziri, в котором она соответствует, очевидно, греческой «ζ». При переводе от различения терминов civitas и urbs мы отказались, так как в памятнике они явно употребляются как синонимы.

 Уже два с половиной столетия изучение зарождения и ранней истории Древнерусского государства (IX–X вв.) как в отечественной, так и в зарубежной науке строится в целом под знаком двух постулатов: роли скандинавов в процессе генезиса древнерусской государственности и «византинизма» Руси. Эта устойчивая историографическая традиция привела к тому, что на переднем плане каждый раз оказываются два направления этнокультурных, экономических, политических связей формирующегося на просторах Восточной Европы государственного образования: северное, т. е. связи конца VIII–X и отчасти XI в. в рамках так называемого «циркумбалтийского культурного ареала» (термин Г. С. Лебедева), и южное — связи IX–XI вв. с византийской экуменой, прежде всего собственно Византией и (особенно с началом христианизации Руси) с Болгарией. Легко заметить, что эта схема в общем заложена уже в «Повести временных лет» включением в нее сказания о призвании варягов, описания «пути из варяг в греки» и т. п. — повод не только для комплиментов летописцу, столь проницательно уловившему основной «нерв» древнейшей русской истории, но и для упреков современному историку, пленная мысль которого вращается в давно очерченном кругу историографического предания.

Летописное выражение «путь из варяг в греки» хорошо известно даже многим из тех, кто никогда не держал в руках «Повести временных лет». Экономическая, а следовательно и политическая, роль этой водной магистрали в процессе образования Древнерусского государства, складывания его территории, оформления главных направлений его внешней политики в IX–X вв. не подлежит сомнению, независимо от существующих в науке разногласий относительно того, когда именно начинают функционировать отдельные участки пути, равно как путь в целом (Брим, 1931, с. 201-247; Бернштейн-Коган, 1950, с. 239-270; Свердлов, 1969, с. 540-545; Авдусин, 1972, с. 159-169; Davidson, 1976; Лебедев Г. С., 1975, с. 37-43; Lebedev, 1980, р. 91-102; Nosov, 1980, р. 49-62; Goehrke, 1984, s. 510-515; ПВГ, 1996), и несмотря на то, что представление о «пути из варяг в греки» как о меридиональном «хребте» Древней Руси явно заслонило в уме летописца воспоминание о несколько более раннем, но не менее важном волго-балтийском водном пути (Вилинбахов, 1947, с. 83-110; Носов, 1976, с. 95-110; Лебедев Г. С., 1985, с. 225-236; Кирпичников — Дубов — Лебедев, 1986, с. 218-235; Леонтьев, 1986, с. 3-9; Дубов, 1989); о существовании последнего по «Повести временных лет» можно только догадываться, исходя из того, что «из Оковьскаго леса ... потече Волга на въсток ... в море Хвалисьское (Каспийское. — А. Н.) ... в жребии Симов», а из того же леса «Двина ... потече ... в море Варяжьское (Балтийское. — А. Н.)», куда «из Оковского леса» можно добраться также по Ловати, Волхову и Ладожскому озеру (ПСРЛ, 1, стб. 7; 2, стб. 6). С «путем из варяг в греки» так или иначе связаны самые яркие эпизоды древнерусской истории того времени — походы киевских князей на Царьград: от похода 860 г. до русско-византийской войны 969—971 гг. при Святославе Игоревиче (см. главу VI), а может быть, и до последнего большого столкновения Руси и Византийской империи в 1043 г. Об этом прямо свидетельствуют торговые статьи русско-византийских договоров 911 и 944 гг.

Мы не намерены, разумеется, оспаривать ни значения скандинавского присутствия в ранней истории народов Восточной Европы (полемики достойны разве что некоторые тенденции современной историографии, вроде попыток релятивировать проблему роли отдельных этнических компонентов — славянского, скандинавского, угро-финского, тюркского — в формировании Древней Руси как иррелевантную для IX–X вв. и более важную для историков новейшего времени; см., например: Goehrke, 1992, s. 162-163, а также нашу рецензию на эту работу: Назаренко, 1996б, с. 178-179), ни, тем более, очевидных византийских элементов в церковной, государственной и культурной жизни Руси (типичный пример phenomene de longue duree). Ни к чему, да и невозможно опровергать справедливое представление о раннесредневековой Восточной Европе как своего рода «связующей зоне» (Brückenland: Goehrke, 1981, s. 68; ср. важные оговорки, ограничивающие место и роль в этих связях транзитной торговли как таковой: Ferluga, 1987, s. 640; Jansson, 1987, s. 792-796; Goehrke, 1992, s. 130-131) между Балтикой и очагами византийской и арабской культуры, что определило значение волжского и днепровского путей в период формирования Древнерусского государства. Мы видим свою задачу в другом: обратить внимание исследователей на то прискорбное, но бесспорное обстоятельство, что такое представление сплошь и рядом приводит к невольным аберрациям, когда речь заходит о времени возникновения и о роли других направлений в системе международных связей восточнославянских племен, а затем и Древней Руси.

В самом деле, если задаться вопросом, когда и где зародились, например, первые контакты восточного славянства с европейским Западом, то в рамках привычной схемы, подкрепленной к тому же броскими данными о движении арабского серебра в IX–X вв. по волго-донскому и волжскому пути и внутри «циркумбалтийского ареала» (см. главу IV), следовало бы искать такие контакты именно на Балтике, прежде всего в международных связях полиэтничной Ладоги (Kirpičnikov, 1988, s. 307-337; Кирпичников, 1995, с. 28-53). Подобные поиски, безусловно, оправданны, но их результативность сильно страдает от невозможности четкой зональной классификации этих контактов и их характеристики (непосредственные или опосредованные?). Дело в том, что основой в данном случае служат практически исключительно археологические материалы; между тем археологические культурные древности, по присутствию которых, собственно, и очерчивается «циркумбалтийский ареал», отличаются существенной нивелированностью и мобильностью мест производства, так что по находкам в Восточной Европе часто бывает нелегко судить, откуда именно они сюда попали. Более или менее содержательные сведения письменных источников появляются только со второй половины XI в., а строго говоря — еще веком позже. Снабженное хронометражем описание сухопутно-морских маршрутов, которые вели от Гамбурга и Шлезвига через Волынь (славянское название которого в науке неоправданно закрепилось в искаженной латинизированно-германизированной форме «Волин») в устье Одера и Бирку на восток в «Острогард Руси» («Ostrogard Ruzziae»), находим, например, в 70-е гг. XI в. в «Деяниях гамбургских архиепископов» Адама Бременского (Adam 11, 22, р. 80).[3] Более поздние источники связаны уже с так называемым «вторым основанием» Любека саксонским герцогом Генрихом Львом (1142—1180) в 1158 г. (Helm., cap. 86, р. 169: Гельм., с. 195)[4] и началом формирования Ганзы. Как видим, речь идет фактически о русско-немецких торговых связях.

В то же время, ошибся бы тот, кто, исходя из сказанного, сделал бы вывод, что торговые контакты между восточнославянскими и немецкими землями не древнее середины—второй половины XI в. Совершенно напротив, они восходят к IX в., только искать их надо не на Балтике, а совсем в другом месте — на территории немецкого Подунавья, куда не пришло бы в голову заглядывать историку, убежденному в скандинавских и (или) византийских приоритетах в первоначальную эпоху международных отношений Древней Руси.

Когда в начале века А. Допш (Dopsch А., 1-2, 1921-1922; idem, 1-2, 1923-1924) и его школа старались продемонстрировать, что экономически феодализм несводим к натуральному хозяйству, они, среди прочего, указывали на наличие в то время достаточно интенсивных международных связей. Усилия в этом направлении привели к открытию дальних, зачастую трансконтинентальных, коммуникаций, свойственных уже самым ранним этапам истории феодализирующихся обществ. Более того, есть основания рассматривать такие коммуникации не как особенность феодализма, а наоборот — как наследие предшествовавшей исторической эпохи. Несколько утрируя логику А. Пиренна, одного из главных оппонентов А. Допша (Pirenne, 1936), замирание международной торговли можно даже считать одной из принципиальных причин феодализации. С развитием региональных государственных структур и местного рынка значение дальней торговли постепенно падает; открытые торгово-ремесленные поселения типа балтийских «виков» — каркас дальней международной торговли — повсеместно сходят на нет, уступая как в Северной, так и в Восточной Европе место «нормальным» раннефеодальным городам.

Прослеживая историю древних межрегиональных коммуникаций, можно пойти еще дальше, признав, что «междиалектное общение и обмен, межэтническая торговля процветали, вопреки примитивности путей сообщения, с давних пор — с так называемой неолитической революции, выдвинувшей ремесленное производство», что с этими процессами связана и «макроэтническая консолидация предыдущих абсолютно изолированных микроэтносов» (Трубачев, 1985, с. 9). Проблема дальних межрегиональных контактов оказывается самым непосредственным образом связанной с проблемой вызревания государственности. В ходе межэтнического общения вырабатывалась система традиционных маршрутов, которые, в свою очередь, обусловливали преимущественные направления как расселения, этнических миграций,[5] так и межплеменной консолидации, а затем и формирования раннегосударственных территорий.

Если с этой точки зрения взглянуть на карту Древнерусского государства X—первой половины XI в., то легко убедиться, что находившиеся в даннической зависимости от Киева земли протянулись широкой полосой не только в меридиональном направлении (вдоль «пути из варяг в греки», захватывая и Ярославское Поволжье на волго-балтийском пути), но и в широтном — от Днепра до Сана и верховьев Западного Буга (племенные территории северян, полян, древлян, волынян, хорватов и лендзян), иначе говоря, от Киева до Червенских городов. Неслучайность этого обстоятельства подчеркивается бросающейся в глаза широтной конфигурацией Древнечешского государства середины—второй половины X в. (от Червенских городов и Перемышля через Краковскую землю до Праги), которое представляло собой своего рода западное продолжение направления Киев— Червенские города (см. интересную работу, где эта ориентированность на стратегический торговый путь Регенсбург—Прага—Краков—Киев положена в основу государствообразующих процессов в Чехии второй половины X в.: Žemlička, 1995, s. 267-278).

Неожиданным подобное наблюдение может показаться только тому, кто связал себя априорной уверенностью, что древнейшие коммуникации должны были непременно проходить вдоль крупных рек или по ним, т. е. в Восточной Европе главным образом с севера на юг и наоборот. Безусловно прогрессировавшая в раннее средневековье «флювиализация» внутриконтинентальных торговых путей (Fried, 1993, s. 152) вовсе не привела к исчезновению дальних сухопутных маршрутов: достаточно указать на по-прежнему активно функционировавшие маршруты через Альпы (Clavadetscher, 1955, s. 1-30; Mayer, 1965; Schnyder, 1-2) или трансъевропейскую магистраль от Испании на западе до Хазарии на востоке, о которой и пойдет речь в дальнейшем. В той или иной степени то же самое справедливо и относительно более древних эпох. Так, по данным исторической гидронимии, в Восточной Европе I тыс. до н. э. — I тыс. н. э. существовали архаические широтные, т. е. перпендикулярные по отношению к основным речным магистралям, коммуникации, проходившие внутри отдельных ландшафтных зон (Schramm G., 1973, s. 82-83, 123-154; Шрамм, 1997, с. 56-57, 79-100).

Приведенные географические наблюдения можно подтвердить и данными из области внешней политики Древнерусского государства, убеждающими, что военно-политическая активность Руси в X—первой половине XI в., помимо южного, византийского, имела еще одно преимущественное направление, которое по количеству приходившихся на него походов киевских князей не уступало вожделенному Царьграду — это земли к западу от верхнего течения Западного Буга (в «Повести временных лет» носящие название «Червенских городов») и по Сану (позднейшая Перемышльская волость; о ней и о Червенских городах в историко-географическом и политическом отношениях см.: Исаевич, 1972, с. 107-124, а также главу VIII). Впоследствии в этот ключевой район вошла и более северная Берестейская волость; хотя древнерусское освоение этой первоначально балтской (ятвяжской) территории шло не столько с юга, со стороны Червенских городов, сколько с востока, от Турова, по Припяти (Насонов, 1951, с. 127-133), особый интерес Киева к ней проявился, вероятно, столь же рано, как и к Червенским городам, поскольку заметная концентрация кладов куфического серебра в междуречье Вислы и Припяти на рубеже IX–X вв. говорит о начале торговых сообщений по Припяти и Западному Бугу не позднее 80-х гг. IX в. (Перхавко, 1983, с. 4-27; он же, 1996, особенно с. 237-238; Фомин, 1993, с. 78-79). Напомним лишь основные факты. Хорваты участвуют в войске киевского князя Олега во время похода последнего на Царьград в 907/11 г. (ПСРЛ, 1, стб. 29; 2, стб. 21), лендзяне упомянуты как «данники» (πακτιωται) Киева при Игоре (Const. DAI, cap. 9, 37, 1967, р. 56, 168; 1989, с. 45, 57; о лендзянах и их локализации см.: Назаренко, 19936, с. 31-34, коммент. 38 [где прочая литература], а также главу VIII). Вероятно, после убийства Игоря и временного отпадения древлян от Киева ок. 945 г. последний утратил контроль и над более западными племенами волынян, хорватов, лендзян, которые в некоторой своей части подпали под власть Древнечешского государства. Но в 977 г. здесь снова воюет киевский князь Ярополк Святославич (972—978) (см. главу VII), а вслед за ним, едва укрепившись на киевском столе, в 979 г. сюда идет походом его брат Владимир (978—1015) (ПСРЛ, 1, стб. 81; 2, стб. 69; см. главу VIII); его же видим в этих краях в 992/3 г. (там же, 1, стб. 122; 2, стб. 106; Ann. Hild., а. 992, р. 25). Оказавшись в 1018 г. в руках польского князя Болеслава I Храброго (992—1025), Червенские города снова присоединяются к Руси в результате походов Ярослава и Мстислава Владимировичей в 1030 и 1031 гг. (ПСРЛ, 1, стб. 144, 149-150; 2, стб. 131, 137), а несколько раньше, возможно, именно они стали причиной русско-польской войны 1013 г., о которой сообщает только Титмар Мерзебургский (Thietm. VI, 91, р. 382; Назаренко, 1993б, с. 135, 139, 151-154, коммент. 30).

В чем причина такого исключительного внимания киевских князей к далекой западной окраине своих обширных владений? Если продолжить аналогию с настойчивыми походами Руси на Византию, то легко прийти к мысли, что и в перемышльско-червенско-берестейский регион древнерусских правителей влек какой-то особый стратегический экономический интерес. В науке иногда высказывалось предположение, что упорная борьба Руси X–XI вв. сначала с Древнечешским, а затем с Древнепольским государством за овладение лендзянско-хорватскими землями связана с важным положением последних на торговом пути из Киева через Краков и Прагу в глубь Европы (Lewicki Т., 1, s. 148-149; Флоровский, 1961, с. 71; и мн. др.), но эта здравая идея по недостатку источников развития не получила, и вопрос о времени возникновения самого названного пути всерьез не ставился. Обоснованного представления о достаточно древнем трансъевропейском торговом маршруте, лишь центральным участком которого был путь из Среднего Поднепровья в южнонемецкое Подунавье, в науке не сложилось, хотя само существование такого пути постоянно постулируется (Skalsky, 1953, s. 35-37; Warnke, 1964, s. 76-80; Łowmiański, 4, s. 518-519; Třeštík, 1973, s. 887-890; Wyrozumska, 1977, s. 44-65; Fried, 1993, s. 152), а иногда высказываются и не подкрепленные анализом источников утверждения о его функционировании уже в IX в. (Brutzkus, 1943, р. 31-41; Verlinden, 1, р. 218-220; idem, 1974а, р. 30, not. 32, со ссылкой на Ю. Д. Бруцкуса). Заметим кстати, что и в целом феномен европейской раннесредневековой дальней торговли остается монографически не исследован, хотя подходы к этой большой теме постепенно определяются (UHV, 3-6). И снова бросается в глаза контраст с историографической судьбой «пути из варяг в греки» и его более раннего конкурента волго-балтийского торгового пути, активность которых в IX–X вв. производила столь сильное впечатление на историков, что даже послужила мотивом для создания В. О. Ключевским известной «торговой теории» происхождения Древнерусского государства (ср. современные попытки ее модификаций: Schramm G., 1983, s. 15-39; Mühle, 1991; ср.: Назаренко, 1993в, с. 202-208).

Среди причин такого положения дел есть как связанные с характером источников, так и историографические.

Духовный взор древнерусских летописцев и их современников был прикован к Царьграду, что, повторимся, способствовало осознанию ими значения «пути из варяг в греки» в зарождении и жизнедеятельности молодого государственного образования с центром в Киеве. На пути, который по аналогии можно было бы с известной условностью назвать «путем из немец в хазары», центра такой притягательной силы не было, поэтому он как цельное явление не вошел в сознание древнерусских книжников XI— XII вв., не отложился в древнейшем летописании и не был, тем самым, в виде готовой историографической схемы передан науке нового времени, как то случилось с «путем из варяг в греки». Исследователю приходится реконструировать его из мозаики разноязычных исторических, лингвистических и, в меньшей мере, археологических данных. Языковая, региональная и, наконец, жанровая разобщенность источников мешает сведению их воедино, что является непременным условием для создания относительно цельной картины торгового пути от мусульманского Востока и Хазарии до нынешней Франции и Кордовского халифата, на котором киевское Поднепровье было важным транзитным районом.

Эта разобщенность источников породила разобщенность в историографии.

С одной стороны, изучение раннесредневековых путей IX–X вв., связывавших баварское Подунавье с Венецией и, через южнонемецкие земли, — с Францией, не сопровождалось интересом к возможному восточному продолжению этих путей. Более того, зачастую здесь подспудно предполагается некий псевдоочевидный дисконтинуитет. Даже авторы, признающие активность торгового пути Киев—Краков—Прага в X в., и именно в области работорговли, склонны почему-то утверждать, будто эта работорговля питалась из западнославянских источников, тогда как древнерусский экспорт невольников шел якобы на среднеазиатские и ближневосточные рынки (Žemlička, 1995, s. 270). Недвусмысленные формулировки «Диденхофенского капитулярия» Карла Великого от 805 г. относительно «купцов, направляющихся в земли славян и аваров» («De negotiatoribus qui partibus Sclavorum et Avarorum pergunt»: Cap. Theod., cap. 7, p. 123), трактуются специалистами порой в том смысле, будто Карл запретил(!) этим купцам выходить за черту определенных пограничных пунктов (см., например: Warnke, 1987, s. 551; выражение источника «...quousque procedere cum suis negotiis debeant» — «...докуда они [купцы. — A. H.] обязаны доходить со своими товарами» — означает лишь, что отправляющиеся за пределы Франкской империи торговцы не имели права миновать перечисленные в капитулярии пограничные таможенные пункты, где контролировался вывоз стратегических товаров, в частности — предметов вооружения), хотя абсурдность такого запрещения очевидна именно на фоне других активных мер каролингских властей по стимуляции международной торговли на юго- востоке после разгрома в конце VIII в. Аварского каганата (Назаренко. 1990в, с. 132; см. также ниже).

С другой стороны, торговые связи Руси указанного периода со странами Востока через Волжскую Булгарию или Хазарский каганат реконструируются в первую очередь на основе нумизматических и других археологических данных, а так как главный поток арабского серебра в IX–X вв., судя по материалам монетных кладов, шел по волго-донскому и волжскому пути в направлении Балтики, то закрепилось мнение, что земли к западу от Днепра и южнее Припяти были значительно менее затронуты той дальней международной торговлей, свидетельством которой и служат куфические клады (к проблеме значения монетных кладов мы еще вернемся). Корпус данных письменных источников о торговых связях Древней Руси с Регенсбургом, собранный более столетия назад русским византинистом(!) В. Г. Васильевским (1888, с. 121-150), не выходил за пределы конца XI в., если не считать «Раффельштеттенского таможенного устава» начала X в., который в составе этого корпуса выглядел изолированным фактом; некоторое время спустя вышел немецкий вариант работы (Wasiliewski, 1905, s. 184-223), но это не привлекло внимания западных историков к вопросу о потенциальных восточных продолжениях центральноевропейских торговых путей.

В результате первые политические контакты Руси с латинской Европой при княгине Ольге или ее внуке Ярополке Святославиче в середине—второй половине X в. (см. главы V, VII) возникают как бы на пустом месте и производят впечатление случайных эпизодов, порожденных ex nihilo сцеплением тех или иных особых обстоятельств, а их значение или даже само существование подвергается сомнению (Свердлов, 19726, с. 286-287; Подскальски, 1996, с. 28, примеч. 73; и др.), как и сведения «Раффельштеттенского устава». Это и понятно. Политические посольства движутся чаще всего путями, проложенными купцами или миссионерами-энтузиастами, в данном же случае как будто не видно подобного «фона», который позволил бы вписать данные о древнейших политических контактах в «контекст» более или менее систематических межэтнических связей.

Полагаем, что это заблуждение, и беремся опровергнуть его с источниками в руках. Начать следует с уже названного «Раффельштеттенского устава», памятника для нашей темы ключевого во многих отношениях (ср. главу IV). Он уже был издан нами с русским переводом и подробным комментарием (Назаренко, 19936, с. 59-100), что избавляет от необходимости углубляться здесь в детали этого небольшого, но сложного текста.

«Устав» сохранился в единственном списке в составе вкладной книги пассауской церкви, датируемой 1254—1265 гг., временем пассауского епископа Оттона фон Лонсдорфа (Staatsarchiv München, Litteralien des Hochstifts Passau, №203: Codex traditionum ecclesiae Pataviensis ab Ottone de Lonsdorf, Pataviensi episcopo, compositus, fol. 58v-59; Breinbauer, 1991; кодикологическое описание: Maidhof, 1, s. XV-XXXIV; о политических обстоятельствах, сопровождавших создание cod. Lonsdorfianus, см.: Erkens, 1980, s. 5-21). Он был издан между концом 902 и первой половиной 907 г. (Dümmler, 3, s. 531, Anm. 4), а вероятнее всего — между 904 и 906 гг. (Назаренко, 19936, с. 69, коммент. 7), по распоряжению восточнофранкского короля Людовика IV Дитяти (900—911) и призван восстановить таможенные порядки на востоке Баварии (а не в Раффельштеттене, местечке на территории современного Лорха близ Энса, — недоразумение, которое прочно прижилось в литературе; см., например: Goehrke, 1992, s. 127; Перхавко, 1999, с. 210; и мн. др.), «как они по справедливости соблюдались во времена Людовика и Карломана, а также прочих королей» («...qualiter temporibus Hludowici et Karlomanni ceterorumque regum iustissime exolvebantur»: Telon. Raffel., praef., p. 250; Назаренко, 1993б, c. 63, 65); имеются в виду восточнофранкские короли Людовик II Немецкий (840—876) и Карломан (876—880), владевшие Баварией до Людовика IV и короля, а затем франкского императора Арнульфа (887—899), его отца. Аутентичность рукописной традиции не подлежит сомнению (Mayrhofer, 1985, s. 18). Хотя под пером переписчика (переписчиков) и возникли отдельные дефекты, в целом список производит впечатление исправного, тщательно копирующего свой протограф, который был древним, на что указывает наличие архаических древневерхненемецких флексий, совершенно анахронических для середины XIII в.: scot-i, Mutar-un, Raffoltestet-un и др. Поэтому вполне допускаем, что протограф сохранившегося списка мог быть одним из противней оригинала, изготовленным одновременно с изданием «Устава», поскольку пассауский епископ Бурхард входил в число королевских эмиссаров, которые председательствовали на судебном разбирательстве в Раффельштеттене, подготовившем создание «Устава» (откуда и название) (см. также: Fichtenau, 1971, s. 108; Johanek, 1982, s. 100).

«Раффельштеттенский таможенный устав» — памятник уникальный во многих отношениях. Он не имеет аналогов по своей жанровой природе; будучи в целом ближе всего к каролингским капитуляриям, «Устав» содержит, однако, несвойственный последним список свидетелей, а также имеет другие формальные особенности (Fichtenau, 1971, s. 108-109); исследования, посвященные «Уставу» как памятнику дипломатики, лишь подчеркнули его изолированное положение (Johanek, 1982, s. 87-103; idem, 1991, s. 211-229). «Устав» отличается от капитуляриев и по содержанию, представляя собой собрание конкретных таможенных норм, предназначенных для конкретной территории, а не только общих формулировок, как, например, «Постановление о торговцах» императора Людовика Благочестивого (814—840) («Praeceptum de negociatoribus»: MGH LL Сарр., 1, №143; в целом о таможенном деле при Каролингах см.: Stolz, 1954, s. 1-41 [здесь прочая литература по отдельным немецким областям]; Ganshof, 1959; Despy, 1970, р. 253-287; idem, 1976 [здесь важнейшая библиография]). Уникальность «Устава» усугубляется, наконец, тем обстоятельством, что ни от эпохи Каролингов, ни от более позднего времени, вплоть до конца XII в., наука не располагает каким-либо другим документом, специально посвященным вопросам дунайской торговли, хотя и сам Карл Великий (768—814) после победы над аварами, и его сын и преемник Людовик Благочестивый уделяли значительное внимание организации торговых связей по Дунаю. Показательны такие известные факты, как попытка Карла соединить судоходным каналом реки Редниц, приток Дуная, и Альтмюль, приток Майна, чтобы «как можно удобнее добираться на кораблях из Дуная до Рейна» («...рег- commode a Danubio ad Rhenum navigari»: Ann. reg. Franc., a. 793, p. 96), издание им в 805 г. уже упоминавшегося «Диденхофенского капитулярия» — основополагающего документа, регламентировавшего торговую политику Франкской империи в отношении славян (а на юго-востоке — и аваров) на всем протяжении восточной границы государства, в том числе и в Подунавье (Cap. Theod.), начало ок. 820 г. чеканки каролингского денария в Регенсбурге (Hahn W., 1976) и т. п. И хотя сам «Раффельштеттенский устав» только отчасти являлся торгово-политическим документом (основным его содержанием была регламентация местных таможенных порядков на востоке Баварии, во владениях маркграфа Арбо: Назаренко, 1993б, с. 68-71, коммент. 4, 9, 11), все же тесная политическая и экономическая зависимость восточнобаварских дунайских графств IX–X вв. от Регенсбурга, политического центра Баварии (Schmid Р., 1977), связи восточнобаварских должностных лиц (в частности, названных в «Уставе» «наместников» — vicarii) с регенсбургской церковью, особенно с монастырем св. Эммерама (Назаренко, 1993б, с. 70-73, 82-83, коммент. 10, 16, 37), являвшимся до 975 г. одновременно и кафедральным капитулом (Widemann. 1943, s. V), позволяют искать в «Уставе» отражение также и международной торгово-политической ситуации начала X в.

В самом деле, в памятнике есть упоминание о русских и чешских купцах, торговля которых на территории владений маркграфа Арбо подвергнута особой регламентации: «Славяне же, приходящие (в Восточную Баварию, область маркграфа Арбо. — А. Н.) для торговли от ругов или богемов, если расположатся торговать в любом месте на берегу Дуная или в любом месте у роталариев или реодариев, с каждого вьюка воска [платят] две меры стоимостью в один скот каждая; с груза одного носильщика — одну меру той же стоимости; если же пожелают продавать рабов или лошадей, за каждую рабыню [платят] по одному тремиссу, столько же — за жеребца, за раба — одну сайгу, столько же — за кобылу. Баварам же и славянам из этой страны, покупающим и продающим здесь, платить ничего не требуется» («Sclavi vero, qui de Rugis vel de Boemanis mercandi causa exeunt, ubicunque iuxta ripam Danubii vel ubicunque in Rotalariis vel Reodariis loca mercandi optinuerint, de sogma una de cera duas massiolas, quarum utraque scoti unum valeat; de onere unius hominis massiola una eiusdem precii; si vero mancipia vel cavallos vendere voluerint, de una ancilla tremisam I, de cavallo masculino similiter, de servo saigam I, similis de equa»: Telon. Raffel., cap. VI, p. 251; Назаренко, 1993б, c. 64-65, 67). Возможность усматривать в этом отрывке свидетельство о русско-немецкой торговле времен князя Олега есть следствие идентификации упоминаемых здесь «ругов» как руси. Такая точка зрения имеет давнюю историографическую традицию и по сей день остается наиболее распространенной, причем не только в отечественной науке (Büdinger, 1858, s. 157; Dümmler, 3, s. 533, Anm. 1; Waitz, 4, s. 72, Anm. 4; Васильевский, 1888, c. 127-132; Luschin von Ebengreuth, 1897, s. 404; Dopsch A., 2, 1922, s. 199; Флоровский, 1935, c. 159; он же, 1961, с. 69-70; Vernadsky, 1948, p. 338; Dvorník, 1974, p. 303; Widera, 1954, s. 5; Ganshof, 1966, p. 214-215; Новосельцев — Пашуто, 1967, с. 85; Ловмяньский, 1971, с. 42-53; Harder, 1978, s. 409, Anm. 10; Rüss, 1981, s. 226; Warnke, 1987, s. 56-57 и Anm. 34; и мн. др.). Действительно, в латиноязычных, по преимуществу немецких, источниках X–XI вв. термином Rugi не однажды именовалась русь (см. подробнее в главе I).

Вместе с тем, неоднократно высказывались и сомнения в тождестве «ругов» «Раффельштеттенского устава» с русью (Грот, 1881, с. 390-394; Lampel, 1902, s. 25; Vancsa, 1905, s. 157, Anm. 1), но они оставались неаргументированными. Экзотические гипотезы, вроде предположения К. Шиффманна, будто «руги» тождественны «богемам»-чехам (Schiffmann, 1916, s. 488; idem, 1922, s. 45), разве что только подчеркивали те трудности, к которым неизбежно вели подобные сомнения. Единственным основанием для К. Шиффманна послужило толкование союза «или» (vel) в выражении «от ругов или богемов» не в смысле рядоположения, а в смысле идентификации: «от ругов, то есть (выделено нами. —А. Н.) богемов». Однако обратившись к тексту «Устава», легко убедиться, что союз vel, встречающийся в документе многократно, ни разу не употреблен в значении, приписываемом ему К. Шиффманном: «у Росдорфа либо (здесь и ниже выделено нами. — А.Н.) в каком-либо ином месте» («ad Rosdorf vel ubicumque»: Telon. Raffel., cap. I), «ничего не заплатив и без объяснений» («nichil... solvens vel loquens»: ibid., cap. III), «с рабами, или лошадьми, или быками, или другим имением» («cum mancipiis vel cavallis vel bobus vel ceteris suppellectilibus»: ibid., cap. IV), «на берегу Дуная или в любом месте» («iuxta ripam Danubii vel ubicunque»: ibid., cap. VI), «рабов или лошадей» («mancipia vel cavallos»: ibid.), «ни покупать, ни продавать, ни останавливаться» («emendi vel vendendi vel sedendi»: ibid., cap. VII), «из этой страны или из иных стран» («de ista patria vel de aliis patriis»: ibid., cap. IX); и наконец, наиболее характерный пример, встречающийся дважды: «бавары и славяне» («Bawari vel Sclavi»: ibid., cap. IV, VI). Ни в одном из перечисленных случаев говорить о тождестве, разумеется, невозможно.

Первым, кто выступил с развернутой критикой «русской гипотезы», стал австрийский медиевист Э. Цёлльнер (Zöllner, 1952, s. 108—119). Его выводы не наши отклика у источниковедов, но зато спустя тридцать лет были подхвачены некоторыми этнологами и археологами (Wolfram, 1980, s. 20, 23, Anm. 29; idem, 1985, s. 123-124, Anm. 135; Herrmann J., 1985, s. 46; Tatzreiter, 1991, s. 207-208). Стержневая идея при этом состоит в сопоставлении «ругов» «Устава» со славянским населением древнего Ругиланда, т. е. территории, которую в V в. н. э. в течение примерно трети столетия занимало восточногерманское племя ругов. Земли этих ругов располагались к северу от Дуная приблизительно между Commagenae (современный Tulln несколько выше Вены по Дунаю) на востоке и Laureacum (близ города Энса в Австрии) на западе, как то видно из ясного свидетельства «Жития св. Северина» (Vita Sever. XXXI, 1-6, р. 98; Zöllner, 1952, s. 113), а их влияние простиралось еще много западнее, по меньшей мере до Boiodurum, современного Пассау (Vita Sever. XXII, 2, р. 86; Lotter, 1985, s. 48-49); поэтому представления о западной границе ругов в районе реки Камп (Schmidt L., 1941, s. 117, 119) или даже еще восточнее (Ertl, 1971, s. 104-116) нельзя признать убедительными. Государство ругов было разгромлено итальянским королем Одоакром в 80-е гг. V в.

Однако вся источниковедческая сложность вопроса, ясная, хотя и не в полной мере, самому Э. Цёлльнеру, оказалась, к сожалению, вне поля зрения его последователей. В ряде работ мы уже указывали на несостоятельность этой точки зрения (Назаренко, 1990в, с. 122-123; он же, 1990г, с. 87-92; он же, 1993б, с. 83-88, коммент. 38; он же, 1994а, с. 21-35; Nazarenko, 2000, s. 7-10), однако гипотеза Э. Цёлльнера, утратив притягательность новизны, успела взамен приобрести в славистике определенную историографическую инерцию: один из рецензентов, в целом положительно оценивая нашу книгу 1993 г., именно в части, касающейся отождествления «ругов» «Раффельштеттенского устава» и руси, предвидел неизбежные возражения (Lübke, 1996, s. 577-578); характерно также, что автор одной из последних работ об «Уставе», справедливо полемизируя с гипотезой Э. Цёлльнера, о «русской гипотезе» как естественной ее альтернативе даже не упоминает (Koller, 1995, s. 283-295).

Э. Цёлльнер рассматривал два возможных, по его мнению, толкования термина Rugi в «Раффельштеттенском уставе». Согласно первому, этот этноним здесь — чисто литературного происхождения и появился благодаря тому, что в Восточной Баварии того времени были известны «Житие св. Северина», главный источник о германских ругах на Дунае в V в., и, может быть, лонгобардская традиция о дунайском Ругиланде. С таким объяснением согласиться нельзя. Ясно, что его защитникам надо доказывать вовсе не то, что баварские книжники IX–X вв. могли быть знакомы с «Житием св. Северина», а то, что этноним Rugi был в Среднем Подунавье в ту эпоху термином живого языка, поскольку «Раффельштеттенский устав» составлялся не учеными монахами, а маркграфом Арбо «вместе с теми судьями востока, которые окажутся в этом (старых мытных порядках. — А. Н.) сведущими» («...cum iudicibus orientalium, quibus hoc notum fieret»: Telon. Raffel., praef., p. 250; Назаренко, 1993б, c. 62-64; здесь же, с. 69, коммент. 5, о содержании термина «судья» — iudex). Кроме того, этнонимическая номенклатура такого документа, как таможенный устав, призванный служить практическим руководством для сборщиков пошлин, должна была быть актуальной, а не представлять собой ученые реминисценции (Флоровский, 1961, с. 69), уникальность которых, даже на фоне весьма представительной актовой традиции немецких юго-восточных земель VIII–X вв., вынуждены признать и противники «русской гипотезы» (Wolfram, 1985, s. 148).

Сам Э. Цёлльнер видел эту трудность, которая в итоге и заставила его отказаться от такого объяснения (Zöllner, 1952, s. 115: словоупотребление «Устава» «указывает на то, что имелись в виду конкретные люди, которые еще носили это название» — Rugi), равно как и от напрашивающегося предположения, что термин Rugi мог быть книжной «антикизацией» реального этнонима «русь», подобно тому как готы именовались Getae, даны — Daci и т. п. (ibid.: в составителях источника типа «Устава» трудно заподозрить необходимое для этого «литературное тщеславие»). В результате историк вынужден был допустить, что имя ругов на территории бывшего Ругиланда пережило самих ругов, став названием позднейшего славянского населения в здешних краях в устах его баварских соседей; иными словами, по мнению Э. Цёлльнера, произошло то же, что случилось с чешскими славянами, которых немцы продолжали называть именем их кельтских предшественников — Böhmen (ibid., s. 116-118; в последнее время в «ругах» «Устава» иногда предпочитают видеть славизированные остатки германских ругов: Tatzreiter, 1991, s. 207-208). В принципе идея выглядит вполне здравой, но фактически обосновать подобный этнонимический континуитет Э. Цёлльнеру не удалось.

В самом деле, термин «Ругиланд» засвидетельствован единственным источником — анонимным «Происхождением лонгобардов» первой половины VII в. в контексте повествования об эпохе переселения народов — войне Одоакра с ругами в 487 г. («in Rugilanda»: Orig. Langob., cap. 3, p. 3). Все прочие тексты, в том числе и «История лонгобардов» Павла Диакона, упоминающие это название, относятся к концу VIII — концу IX в. и дают не более, чем буквальные выписки из «Происхождения лонгобардов» (Paul. Diac. I, 19-20, р. 65; Hist. Langob. Goth., cap. 3, p. 8; Andr. Bergom., p. 221). Усмотреть в перечисленных данных итальянской историографии VII — начала IX в., воспроизводящей эпическое предание V в., основание для мысли о бытовании живого хоронима «Ругиланд» в языке восточнобаварского(!) населения рубежа IX–X вв. (при полном отсутствии каких-либо следов этого хоронима в собственно баварских документах) можно только при очень большом желании. Впрочем, это признает и сам Э. Цёлльнер: «...было бы совершенно неоправданно заключать из слов Павла Диакона, что термин Rugiland был еще употребителен в конце VIII в.; это неочевидно даже для того времени, когда создавался его (Павла. — А. Н.) источник — “Происхождение лонгобардов”, который опирался на фольклорную традицию эпохи переселения народов, тогда как он (термин Rugiland. — А. Н.) мог быть уже давно забыт в тех местах», т. е. бывшем Ругиланде (Zöllner, 1952, s. 114-115). Под этим признанием, по сути дела, перечеркивающим все усилия автора, нам остается только подписаться, и совершенно непостижимо, как тремя страницами ниже из-под того же пера вышли совсем другие строки: «Rugiland “Происхождения лонгобардов” доказывает, что это имя продолжало существовать как повсеместно (! — А. Н.) распространенный хороним» (ibid., s. 118). Заключает Э. Цёлльнер неутешительным выводом: «После X в. (и до этого времени, если не принимать предлагаемую Э. Цёлльнером интерпретацию «ругов» «Раффельштеттенского устава». — А. Н.) имя “руги” ни разу не встречается в живой этнонимической номенклатуре Северной Австрии» (ibid.).

Мы столь подробно обсудили доводы Э. Цёлльнера, чтобы вполне продемонстрировать всю неоднозначность его крайне уязвимой позиции. Дело в том, что в последующей литературе слишком часты отсылки на его работу как на окончательное решение вопроса. Поучительно было убедиться, что сам Э. Цёлльнер отнюдь не столь радикален, как некоторые его последователи, для которых известный факт наличия в библиотеке уже упоминавшегося пассауского епископа Бурхарда списка «Жития св. Северина» (Lhotsky, 1963, s. 139; Erkens, 1983, s. 504-507) вообще исчерпывает проблему (см., кроме уже указанных работ X. Вольфрама: Wolfram, 1987, s. 307) — верный признак того, что они плохо знакомы с трудом, выводами которого пользуются. Из всего сказанного можно сделать только одно заключение: гипотеза Э. Цёлльнера не подтверждается источниками, которые не знают ни этнонима Rugi, ни хоронима Rugiland в Баварской восточной марке ни до «Раффельштеттенского устава», ни после него, тогда как по отношению к руси термин Rugi и в X, и в XI в. вовсе не был исключением. Характерно, что противники «русской гипотезы» предпочитают не обсуждать этого важного факта, произвольно изолируя «ругов» «Устава» и демонстрируя, тем самым, лишний раз источниковедческую шаткость своего построения; Э. Цёлльнер бегло упоминает лишь о «ругах»-руси из «Продолжения хроники Регинона» (Zöllner, 1952, s. 110), но в дальнейших своих рассуждениях этого никак не учитывает.

Если теперь обратиться к самому тексту «Раффельштеттенского таможенного устава» (чего почему-то не сделали ни Э. Цёлльнер, ни его сторонники), то легко убедиться, что он явно не согласуется с предлагаемой ими трактовкой.

Известно, что в VIII–IX вв. на северном берегу Дуная на территории современной Австрии присутствовало достаточно многочисленное славянское население, достигавшее на западе по меньшей мере Ридмарха — «реодариев» «Устава» (см., например: SNÖ; Friesinger, 1-2; Kronsteiner, 1980, s. 211-228, особенно 216; Holter, 1985, s. 319; Седов, 1995, с. 304-308). Где именно среди них следует искать гипотетических славянских «ругов»? Ведь Ругиланд V в. целиком попадает в пределы Баварской восточной марки IX в., восточная граница которой, по данным «Раффельштеттенского устава» в том числе, проходила между городом Маутерн (который был самой восточной таможней, обозначенной в «Уставе» — «ad Mutarun»; его роль как мытного пункта видна уже из названия: ← д.-в.-н. mûta «мыто, пошлина») и устьем Моравы, близ которого, по-видимому, находился упомянутый в «Уставе» «моравский рынок» (Telon. Raffel., cap. VIII, p. 252, где о торговцах баварской солью сказано: «Если же пожелают, ввиду торговой цены в то время, отправиться на моравский рынок, пусть заплатят с корабля по одному солиду и свободно отправляются» — «Si autem transire voluerint ad mercatum Marahorum iuxta estimationem mercationis tunc temporis, exsolvant solidum I de navi et licenter transeant»; Назаренко, 19936, c. 64, 67; о возможной локализации этого «моравского рынка» см.: там же, с. 98, коммент. 54; Třeštík, 1973, s. 869-894, особенно 878), т. е., очевидно, в районе Венского леса. Таким образом, «славяне из ругов» («Sclavi de Rugis»), если понимать это выражение как «славяне из Ругиланда», были бы частью местного населения — тех «баваров и славян из этой страны» («Bavari vel Sclavi istius patrie»), которым «Устав» обеспечивал льготы сравнительно с прочими торгующими, освобождая их от уплаты пошлин.

Правда, надо признать, что понимание термина «эта страна» («ista patria») сопряжено с известными сложностями. Он встречается в «Уставе» трижды: кроме анализируемой главы VI, также в главе IV, где речь идет о том, что «бавары и славяне из этой страны» освобождаются от уплаты пошлин на территории, административно подчиненной рынку в Линце, но на самом рынке платят обычную пошлину (ср., однако: Назаренко, 1993б, с. 80, коммент. 32), и в заключительной главе IX, где сказано, что профессиональные купцы, прежде всего еврейские («mercatores, id est ludei et ceteri mercatores»), даже если они «из этой страны», все равно платят везде законную пошлину. Видеть в жителях «этой страны» подданных Восточнофранкского королевства в отличие от иностранных купцов (глава VI) и профессиональных торговцев (глава IX) (Waitz, 4, s. 72; Luschin von Ebengreut, 1897, s. 404) невозможно, поскольку в таком случае неуместно было бы говорить только о «баварах и славянах». Следовательно, имеются в виду либо жители Баварии в целом (Dümmler, 3, s. 533; Lampel, 1902, s. 24; Zibermayr, 1956, s. 305; Pfeffer, 1955, s. 54; Ganshof, 1966, p. 209), ибо именно права «всех баваров» («cunctorum Bawariorum»), как сказано во введении к «Уставу», занимают его составителей, либо жители владений Арбо на востоке Баварии («orientales partes»), включавших, помимо собственно Баварской восточной марки, также Траунгау — графство между реками Энс и Инн (Назаренко, 1993б, с. 67, 82, коммент. 2, 32); экзотическая точка зрения М. Миттерауера, полагавшего, что «эта страна» тождественна Траунгау (Mitterauer, 1969, s. 117-119, 126), плохо согласуется с текстом источника (Назаренко, 19936, с. 79, коммент. 28, 29).

В любом из названных случаев предполагаемые славянские подунайские «руги» должны были попасть в число «баваров и славян из этой страны», однако, как видно из процитированной выше главы VI «Устава», его составители недвусмысленно трактовали «ругов» не как туземных славян, а как иностранцев, приравнивая их в правовом отношении к чехам («богемам»), таможенные сборы с которых особенно подробно регламентированы. Тем самым, для «славян из Ругиланда» попросту не остается места на карте.

На этом не кончаются те противоречия с источником, в которые, сами о том не подозревая, впадают сторонники автохтонности «ругов» «Раффельштеттенского устава». В поисках следов этих «ругов» X. Вольфрам, а вслед за ним и И. Херрманн, отождествили их с археологически фиксируемым славянским населением на северо-востоке бассейна реки Камп, впадающей в Дунай несколько ниже Маутерна, которое оставило, в частности, известное городище IX–X вв. Gars-Thunau (Friesinger, 1965, s. 47-53; Szameit, 1995, s. 273-282); это мнение быстро проникло в широкую литературу (см., например: Haider, 1987, s. 35). X. Вольфрам, сверх того, попытался сопоставить «ругов» с предполагаемым(!) им племенем предполагаемого(!) князя Иосифа, который упоминается в этих краях одним фрайзингенским документом ок. 902/3 г. («venerabilis vir Ioseph»: Trad. Freis., 1, №1037, p. 781). Для того, чтобы среди всех прочих именно славяне близ Кампа удостоились отдельного упоминания в «Раффельштеттенском уставе», они должны были представлять собой какое-то совершенно особое образование. И действительно, X. Вольфрам пишет о «славянском княжестве» Иосифа, видя в нем немецкого федерата вроде известных паннонских князей Прибины и Коцела (Wolfram, 1987, s. 307, 353-354): скромная фигура безвестного Иосифа разрастается до совершенно непропорциональных размеров! А ведь все, что мы знаем о нем, ограничивается указанной лапидарной заметкой во вкладной книге фрайзингенской кафедры: некто Иосиф передал ей имение в местечке Stiuuina (современный Stiefem близ города Langenlois: Weigl, 6, №S500) у реки Камп, причем среди свидетелей этого акта с его стороны было несколько лиц со славянскими именами.

Но и в чисто археологическом варианте эта модификация «автохтонной гипотезы» не может быть признана сколько-нибудь удовлетворительной, причем не только по причине, уже изложенной (славяне, селившиеся у Кампа, находились в пределах Баварской восточной марки). Согласно «Уставу», «славяне от ругов или богемов» по уплате таможенной пошлины получают право торговать в любом месте дунайского берега, но преимущественным районом их операций названы «роталарии или реодарии». В свое время комментаторы ошибочно искали «роталариев» в бассейне реки Rott, левого притока нижнего Инна, а «реодариев» — в районе современного Ried на правобережье Инна (Boretius — Krause, 1897, р. 250, not. 20; Friedrich, 1907, р. 35, not. 7); на самом деле речь идет об окрестностях реки Родль (Rodl, д.-в.-н. Rotala) и современной области Ридмарх (Riedmarch, д.-в.-н. Reoda и т. п.), т. е. компактной территории к северу от Дуная приблизительно от города Ашах, где, вероятно, располагалась первая таможня «Устава» (Tatzreiter, 1991, s. 198-199; Назаренко, 1993б, с. 72-73, коммент. 16), на западе и до города Энс, третьей таможни (там же, с. 82-83, коммент. 37), на востоке (Lampel, 1902, s. 25, Anm. 3; Zöllner, 1952, s. 108-109; Ganshof, 1966, p. 216, not. 71; в источниках эти топонимы упоминаются с конца VIII — начала IX в.: Schiffmann, 2, s. 281, 300; Erg. bd., s. 379; Назаренко, 1993б, с. 90-91, коммент. 40). По отношению к чешским купцам такое уточнение понятно; его причину нетрудно угадать, взглянув на карту: именно на территории «роталариев и реодариев» они и должны были оказываться прежде всего, если двигались из Праги естественным путем вверх по Влтаве или вдоль нее, преодолевая затем перевалы через Чешский лес (Шумаву). Но зачем было бы забираться так далеко на запад славянам, проживавшим близ Кампа? Ведь они располагали «законным рынком» («mercatus regitimus») совсем рядом, в Маутерне, близ устья Кампа (Telon. Raffel., cap. VII, р. 251; Назаренко, 1993б, с. 64, 67)? Впрочем, именно в Маутерне, игнорируя текст «Устава», и локализует торговлю «ругов» И. Херрманн (Herrmann, 1985, s. 46, Karte 13; см. также: Wiesinger, 1985, s. 197).

В самое последнее время В. В. Седов со ссылкой на собранный нами материал «русской» (т. е. производной от этникона «русь») топонимии в восточнобаварском Подунавье (см. подробнее ниже) интерпретировал «ругов» «Раффельштеттенского устава» как «антскую русь», попавшую на Дунай «в потоках аварской миграции» из Восточной Европы, и локализовал ее в районе реки Энса (Седов, 1995, с. 124-125 и рис. 45). К сожалению, и это предположение разбивается о текст источника — ведь «руги» в таком случае опять оказываются не пришельцами «из соседних (по отношению к Восточной марке. — А. Н.) славянских земель», как полагает В. В. Седов, а обитателями самой Восточной марки, что прямо противоречит содержанию «Устава» (лишь кстати заметим, что топоним Rosdorf, название первой таможни в «Уставе», вопреки В. В. Седову, лингвистически нет оснований связывать с именем «русь»).

Перечисленные ошибки делают гипотезу об автохтонности «ругов» «Устава» совершенно неприемлемой. Сам Э. Цёлльнер странным образом не замечает роковой противоречивости собственной позиции, а его последователи с облегчением ссылаются на авторитет, но не вникают ни в его аргументацию, ни даже в текст «Устава», и это удивительное обстоятельство заставляет подозревать, что главным в данном случае явилось не убеждение, вырастающее из анализа источников, а инстинктивное отталкивание от идентификации «руги» = русь, питающееся только одним — недоумением, почему в одном ряду с соседними баварам чехами упомянута именно русь при умолчании о более близких народах (Zöllner, 1952, s. 111; аналогичная мысль не раз высказывалась и другими авторами). Но о каких именно более близких народах может идти речь? О венграх, только что появившихся в Подунавье и занимавшихся в то время, как известно, грабительскими набегами, а не международной торговлей? О мораванах? Но они упомянуты в «Уставе», как мы видели, в своем месте, поскольку им вовсе не было необходимости двигаться в Восточную марку окольным путем через Прагу. Для древнерусских же купцов этот маршрут, напротив, был вполне естествен. Да и во всех прочих отношениях «русская гипотеза» безупречно вписывается в источник.

Откуда могли прибывать в Восточную Баварию русские купцы? Логично думать, что именно из Праги, где они прямо засвидетельствованы очевидцем — еврейским путешественником из Испании Ибрагимом Ибн Якубом в 965/6 г. (Куник — Розен, 1878, с. 49; Ibr. Ja’k., р. 49, 146). Если купцы из Руси добирались до Праги при Святославе (убит в 972 г.), когда хорватско-лендзянские земли временно выпали из сферы влияния Киева и оказались под властью Праги, то почему они не могли делать этого полувеком раньше, когда хорваты были так или иначе под рукой киевского князя (см. выше)? Во всяком случае, Прага как политический и, надо думать, торговый центр в то время уже существовала (Třeštík, 1983, s. 7-37; idem, 1995, s. 229-240) и до нее было не дальше, чем до Константинополя, куда русские купеческие караваны тогда ходили регулярно. Если так, то понятно, почему русские купцы выступают в «Раффельштеттенском уставе» в компании с чешскими, а также почему они предпочитают торговать «у роталариев или реодариев».

Возможность добираться до бассейна реки Родль и Ридмарха с севера, через Чешский лес, обеспечивалась наличием достаточно удобных коммуникаций между Чехией и долиной Дуная, существовавших еще в эпоху освоения славянами этих земель; инфильтрация славян в область современного Мюльфиртеля (Mühlviertel) на севере Австрии происходила в том числе и из дулебских земель на юге Чехии, в верховьях Влтавы, а не только из области карантанских славян из-за Дуная или с востока, вдоль дунайского берега (Reitinger, 1977, s. 65-67; Седов, 1995, с. 304-308), что находит подтверждение и в лингвистических данных (Kronsteiner, 1976, s. 25-27). Действовали эти коммуникации и в римское время (Jandaurek, 1951, s. 197-198; Pfeffer, 1953, s. 515, 579 et passim; Noll, 1958, s. 110; Ruprechtsberger, 1980, s. 27 и Anm. 148; Mayrhofer, 1985, s. 11, Anm. 3; s. 19). В средние века такие «перпендикулярные» Дунаю пути на север с XII–XIII вв. зафиксированы документально. Существующая и по настоящий день дорога от Линца, торгового центра и «законного рынка» «роталариев и реодариев», на город Цветль и далее к верховьям Влтавы (так называемая Saumstrasse, или Saumweg) упоминается в актовых материалах в 1198 и 1212 гг., причем в обоих случаях характеризуется как «древняя» («quaedam antiqua via Sawmstraze vulgariter apellata», «antiqua via, que Saumwech dicitur»: UBoE, 2, №316, 375; Pfeffer, 1960, s. 197-242). Современная дорога от Линца на Ческе- Будеёвице по долине реки Айст, т. е. по территории исторических «реодариев», засвидетельствована в актовых материалах не позднее XIII в. под названием «лесная дорога» («strata silvestris» или Schefwech: Pass. Urb., 1, s. 262-263, Anm. 1923); именно ею двигался в 1106 г. император Генрих IV (1056—1106), который из Восточной марки («australis plaga») шел в Чехию «дорогой, ведущей к Нетолице (крепость к северо-западу от современного Ческе-Будеёвице. — А. Н.)» («via, qua itur ad Netolic»: Cosm. III, 18, p. 182). Указывалось также и на наличие древнего более западного пути, ориентированного по реке Гросе-Мюль, по западной границе области «реодариев» (Wagner А., 1962, s. 33, 35). Были и еще более западные пути — например, известная «Золотая тропа» («der Goldene Steig») из Пассау на Прагу (Praxl, 1959, s. 112-123; Pauli, 1974, s. 133 ff.; ср. также дарственную короля Генриха II [1002—1024] от 1010 г. одному из пассауских монастырей на часть таможенных сборов в Пассау «со всем ... чешским мытом» — «...cum toto ... Boemensi theloneo»: DD Heinr. II, №214). He стоит преувеличивать неразвитость средневековых коммуникаций; это предубеждение нередко ведет к прямым ошибкам, вроде утверждений, будто в X в. Чешский лес пересекала единственная дорога — из Регенсбурга на Прагу (Fried, 1995, s. 14). Характерно, что даже при столь эпизодических свидетельствах именно в данном пункте «русская гипотеза» находит себе красноречивое подтверждение — на этот раз в данных топонимии.

Оказывается, что один из левых притоков Гросе-Мюль, берущий начало еще на чешской территории, в средневековье носил название «Русская Мюль» — Rûzische Muchel. В источниках оно встречается неоднократно по крайней мере с первой трети XII в. (Schiffmann, 2, s. 190-191, с рядом неточностей; Назаренко, 1984а, с. 108-110, здесь для №5с надо иметь в виду последнее издание земельного кадастра пассауской церкви, ок. 1200 г.: Pass. Urb., 2, s. 84), хотя возникло оно, разумеется, много раньше. Показательна последующая история гидронима: несколько позже на месте «Русской Мюль» застаем «Чешскую». Речь не идет о переименовании, потому что одно из еще более поздних названий реки — Rauschemühl («Шумная Мюль») — является очевидной народной этимологией с.-в.-н. Rûzische Миchel. Следовательно, в свое время река носила два конкурировавших названия: «Русской» и «Чешской» — прямая гидронимическая иллюстрация главы VI «Раффельштеттенского устава» о «ругах или богемах», как нельзя лучше подтверждающая показание «Устава» о том, что русские и чешские купцы приходили в Восточную Баварию одним и тем же путем и именно в этих местах. Географически положение «Русской»/«Чешской Мюль» в этом отношении оптимально: в своем верхнем течении она максимально близко подходит к Влтаве и была, видимо, связана с последней волоком. Спускаясь по ней (или вдоль нее), а затем по Гросе-Мюль, купцы выходили к Дунаю неподалеку от Ашаха, т. е. близ одной из таможен Траунгау.

Давно замечено, что товары, которыми, согласно «Раффельштеттенскому уставу», торгуют «славяне от ругов или богемов»: воск, рабы и лошади, — хорошо соответствуют традиционным статьям древнерусского экспорта, неоднократно упоминаемым в «Повести временных лет». По заключении договора с греками в 944 г. киевский князь Игорь отпустил византийских послов, одарив их «скорое (др.-русск. скора «шкура, мех») и чалядью и воском» (ПСРЛ, 1, стб. 54; 2, стб. 42); княгиня Ольга обещала византийскому императору Константину VII (945—959) дары — «челядь, воск и съкру» (там же, 1, стб. 62; 2, стб. 51); Святослав Игоревич говорил, что к нему в Переяславец Дунайский идут из Руси «скора и воск, мед и челядь» (там же, 1, стб. 67; 2, стб. 55); и т. д. Эти хрестоматийные данные подтверждаются и Ибрагимом Ибн Якубом, согласно которому из Праги вывозились рабы и меха (Куник — Розен, 1878, с. 49 и примеч. 2; Ibr. Ja’k., р. 49; впрочем, из текста трудно понять, в какой мере эти товары доставлялись в Прагу древнерусскими купцами, а в какой были местного происхождения). Лошади были, очевидно, чешским товаром («сребро и комони», по только что приведенным словам Святослава, шли к нему из Чехии и Венгрии). Обращает на себя внимание тот факт, что среди товаров «ругов» не названы меха («скора»); возможно, причина в том, что этот желанный на Западе товар не облагался таможенной пошлиной. Эти данные (помимо того, что они еще раз свидетельствуют в пользу тождества «ругов» «Устава» и руси) позволяют не только наметить пути дальнейшего движения русских товаров из Восточной Баварии (рабы были предметом дальней транзитной торговли, и трансконтинентальная работорговля достаточно часто упоминается в раннесредневековых источниках), но и поставить вопрос о времени возникновения торговых контактов между Средним Поднепровьем и немецкими землями по Среднему Дунаю.

Напомним, что сведения на этот счет, собранные в работе В. Г. Васильевского (1888, с. 121-150), относятся, если не считать «Раффельштеттенского устава», к XI–XII вв. и во всяком случае не дают оснований для суждения о возможных связях баварских земель с Восточной Европой в IX в., в эпоху, предшествовавшую созданию «Устава». Данные еврейских источников, не учитывавшиеся в своде В. Г. Васильевского, также не вносят ясности в вопрос, потому что сами не старше XI в. (Бруцкус, 1927, с. 3-11; Brutzkus, 1931, s. 97-110; idem, 1943, р. 31-41; Kupfer — Lewicki, 1956). Исключение составляет опубликованный менее двух десятилетий назад документ, происходящий из собрания Каирской генизы и представляющий собой, видимо, письмо еврейской (или иудаизированной хазарской) общины в Киеве (Golb — Pritsak, 1982, р. 3-71; Голб — Прицак, 1997, с. 17-98). О. Прицак относит письмо ко времени ок. 930 г., хотя есть основания датировать его более ранним временем: до 870/1 г. (Chekin, 1990, р. 384); однако, несмотря на такую древность, этот любопытный памятник мало что дает для нашей темы, поскольку, удостоверяя киевско-хазарские связи, он ничего не сообщает о связях Киева или хазар с Западом.

Еще меньше дают материалы археологии, так как, например, по нумизматическим находкам путь из Киева на Прагу и далее на Дунай, достаточно хорошо отраженный письменными источниками, практически не прослеживается ни на одном этапе его существования (Jakob, 1887, s. 36; Флоровский, 1961, с. 72-73; Потин, 1968, с. 50-51; Žemlička, 1995, s. 270; и др.). Можно указать на несколько кладов арабского серебра первой половины X в. в пределах позднейшей Галицкой земли и Закарпатья (Кропоткин, 1972, с. 197-202), но не ранее; наиболее древний из этих кладов (близ города Хуст Закарпатской области Украины) был зарыт, вероятно, ок. 902/3 г., т. е. одновременен «Раффельштеттенскому уставу» (Kupfer — Lewicki, 1956, s. 81; Кропоткин, 1972, с. 200; Fomin — Kovács, 1987). Западнее, на территории Венгрии, Словакии, Моравии, Чехии и Австрии, эти клады находят себе продолжение практически только в виде находок единичных куфических монет (Štĕpková, 1957, s. 73-96; Кропоткин, 1972, с. 201-202; Sláma, 1993, s. 1-3; Hahn W., 1991, s. 453-464). Разумеется, их можно так или иначе возводить к торговым отношениям с Восточной Европой, но и тогда нумизматические данные не дают оснований удревнять такие отношения за пределы рубежа IX–X вв.

Исследователи, насколько нам известно, пока не сумели дать удовлетворительного объяснения такому нумизматическому парадоксу — ведь на этих территориях не просто наличие, а и активное обращение серебряной монеты, в том числе и арабского дирхема, бесспорно засвидетельствовано письменными источниками: в баварском Подунавье — «Раффельштеттенским уставом» начала X в. (см. подробно в главе IV; напомним также, что с конца первой четверти IX в. в Регенсбурге чеканился каролингский денарий), в Праге — Ибрагимом Ибн Якубом в середине X в. Феномен имеет явно международный характер, и обширная зона почти полного отсутствия монетных кладов простирается далеко на восток, захватывая все земли южнее Припяти и западнее Днепра, а также территорию Хазарского каганата. Поэтому невозможно принять эпизодические попытки объяснить дело конкретными обстоятельствами в каждом отдельном случае: например, в Чехии — активной фискальной политикой пражских князей X в., которые якобы целенаправленно изымали монетное серебро из рынка в казну (Fiala, 1895, s. 12; Žemlička, 1995, s. 270). Очевидно, надо искать какие-то более общие причины, хотя такой поиск затруднен тем, что нумизматическая археология еще не выработала достаточно обоснованных методик анализа топографического распределения и монетного состава кладов, ограничиваясь чаще всего прямолинейными суждениями типа «есть клады — есть денежное обращение» (ср. меткие замечания А. В. Фомина: 1988, с. 109-113). Не будучи ни археологом, ни нумизматом, мы, разумеется, не можем браться за разрешение этой загадки и ограничимся здесь несколькими сугубо предварительными общими соображениями.

Наличие кладов указывает, понятно, на существование путей, по которым монета проникла к месту выпадения клада, но оно вовсе не говорит непременно об участии монеты в торговом обороте. Напротив, наиболее активная тезаурация должна была наблюдаться там, где деньги не на что было потратить. Об этом свидетельствуют и характерные наблюдения археологов, что арабский дирхем достигал отдаленных местностей Восточной Европы и оказывался в составе кладов на удивление быстро, в течение нескольких лет после чеканки (см., например: Колчин — Янин, 1982, с. 91-92; Фомин, 1982б, с. 16-21; Goehrke, 1992, s. 122); ясно, что такая монета не участвовала в денежном обращении на местном рынке, само существование которого в столь раннее время делается в силу сказанного проблематичным (о степени развитости или vice versa неразвитости денежного обращения в раннем средневековье, в отношении которой остается много неясного, см. в целом: Hatz, 1987, s. 86-112; Spufford, 1988). Равным образом и отсутствие кладов не может рассматриваться как достаточное основание для утверждения об отсутствии монетного обращения, а тем более — торговли (которая бывала, как известно, и безмонетной). Если деньги находились в основной своей массе в руках купцов, занимавшихся дальней торговлей, т. е. в обороте, не попадая к местному населению, то не следует ожидать и выпадения кладов, так как их зарывало, вероятно, главным образом именно местное население (Кирпичников, 1995, с. 47), мало участвовавшее в торговых операциях с крупными массами монеты (ср. характерные наблюдения над западнофризскими кладами: Hävernick, 1954, s. 147). Естественно поэтому, что куфическими кладами IX–X вв. оказываются насыщены социально и экономически менее развитые регионы: в Восточной Европе — Верхнее Поволжье и земли от Верхнего Поднепровья до Прибалтики, в Центральной Европе — южное побережье Балтийского моря и срединные районы Великой Польши, тогда как более развитый юг (хазарское Нижнее Поволжье, Киевщина, Волынь, Краковская земля, Чехия, Среднее Подунавье) демонстрируют внешне парадоксальное отсутствие монетных кладов. Вряд ли это можно объяснить с помощью слишком безыскусного предположения, что даже международная торговля в этих землях была преимущественно безмонетной, меновой (Noonan, 1982, p. 219-267 [применительно к Хазарии]; Haussig, 1987, s. 528-541, особенно 533-534 и Anm. 27; Goehrke, 1992, s. 128-129, 132; ср.: Назаренко, 1996б, с. 169-172), во что поверить очень трудно.

Так или иначе, но начало X в., время создания «Раффельштеттенского устава», вырисовывается в качестве «стихийной» верхней хронологической границы торгового пути, который связывал Среднее Поднепровье со Средним Подунавьем. Между тем о международной, в том числе транзитной торговле (в частности, работорговле) на путях, бывших в X–XII вв. западным продолжением маршрута из Киева в Баварию, наука располагает вполне надежными данными уже для IX столетия.

Обстоятельства европейской международной работорговли IX–X вв. изучены относительно хорошо; достаточно указать на труды бельгийского медиевиста Ш. Верлиндена (Verlinden, 1-2; idem, 1970; idem, 1974b, p. 721-730; idem, 1979a, s. 153-173; idem, 1979b), в которых можно найти прочую библиографию. Известно, что главными перевалочными пунктами этой работорговли были Венеция, Арль и Кордовский халифат Омейядов, который, сверх того, сам был крупнейшим рынком сбыта европейских, в первую очередь славянских, рабов. Отсюда живой товар поступал в мусульманские страны Африки и Ближнего и Среднего Востока. Ведущую роль в международной работорговле играли еврейские купцы (Hahn В., 1911; Caro, 1920; Kellenbenz, 1964, s. 202-206; Verlinden, 1974а, р. 21-37; Geissler, 1976; о еврейских купцах-«раданитах» см. ниже), в том числе и на территории славянской Европы (кроме указанных выше статей Ю. Д. Бруцкуса, см. материал, собранный в не лишенной ошибок работе: Widera, 1967, s. 341-347), а Прага занимала в ней одно из заметных, если не ключевых, мест. Об этом, помимо «Раффельштеттенского устава», можно судить по упомянутому сообщению Ибрагима Ибн Якуба (Westberg, 1898, s. 53, 20-21, где подробно о разночтении «мука»/«рабы» в арабском тексте) и по житиям первых чешских святых: свв. Вячеслава (Вацлава) и его бабки Людмилы (события первой трети X в.), а также пражского епископа св. Адальберта- Войтеха, в 980-е гг. безуспешно боровшегося против работорговли в своем кафедральном городе, что и стало одной из причин его конфликта с княжеской властью (Leg. Christ., cap. 7, р. 68; Vita Adalb. I, cap. 12, p. 18; Vita Adalb. II, cap. 11, p. 12). Еврейские торговцы участвуют в перекупке рабов и согласно «Раффельштеттенскому уставу»; из текста можно заключить даже, что именно рабы были главным товаром этих профессиональных торговцев, которых «Устав» лишает всяких привилегий, заставляя за все платить «справедливую пошлину» — во всяком случае, только рабы поименованы expressis verbis (Telon. Raffel. IX, p. 252; Назаренко, 1993б, с. 64, 67). Из Восточной Баварии рабы поступали через Австрийские Альпы в Венецию, а также через южнонемецкие земли — в долину Роны, затем в Арле грузились на корабли, отплывавшие в Испанию; ср. протесты против еврейской работорговли со стороны лионского архиепископа Агобарда (816— 840), который в своих посланиях неоднократно упоминает об Испании как пункте назначения транзитных рабов (MGH Ерр., 5, р. 183, 185; Verlinden, 1974а, р. 21-25). Оба пути функционировали уже в IX в.

На венецианский рынок основная масса рабов доставлялась, видимо, с восточного, славянского, побережья Адриатики (Hoffmann J., 1968, s. 165-181). Тем не менее, значительная их часть происходила с территории Франкского государства, о чем прямо говорят договоры IX в. (840, 880 и 888 гг.) между Венецией и франкскими императорами, в которых венецианцы вынуждены брать на себя обязательство не продавать рабов из имперских земель (MGH LL Сарр., 2, №233, 236, 238; Fanta, 1885, s. 51-128; Rösch, 1982, s. 3-7). Коль скоро эти обязательства фигурируют в трех последовательных документах, разделенных полувеком, то становится ясно, что франкским властям скорее всего не удавалось пресечь вывоз рабов на заграничный рынок; в X в. это направление международной работорговли еврейских купцов, очевидно, утратило размах, так как в соответствующих документах эпохи Оттона I (936—973) тема работорговли более не затрагивается (DD Ott. I, №350; 967 г.). Так или иначе, договоры с Венецией IX в. должны были стимулировать приток сюда рабов-язычников с земель, соседних с Франкской державой. Не может быть сомнения в том, что очень большая часть рабов, поступавших на европейские рынки в IX в., была славянского происхождения. Об этом недвусмысленно говорит само происхождение слова «раб» в западноевропейских языках: нем. Sklave, франц, esclave ← ср.-лат. sclavus «славянин», «раб» (Verlinden, 1943, р. 97-128). В Кордове уже при эмире ал-Хакаме (796—822) имелся пятитысячный корпус иноземных (вероятно, славянских: Verlinden, 1, р. 213) воинов-рабов (мамалик), а при халифе Абд-ар-Рахмане III (912—961), по данным трех переписей, в столице Омейядов насчитывалось соответственно 3750, 6087 и 13750 славянских невольников (Lévi-Provençal, 1932, р. 30, 53). Эти-то славянские рабы, переправляемые в Испанию, и имелись в виду в 76-м постановлении синода в Mo (Meaux) в 845 г. под «рабами-язычниками», которых «христианские и еврейские купцы сего королевства (Западнофранкского. — А. Н.) ... везут через столько христианских племен и городов, чтобы вручить неверным — злейшим врагам нашим (т. е. франков. — А. Н.)» («... mercatores huius regni, christiani sive iudei, qui mancipia pagana per tot populos et civitates fidelium transeuntes ad manus infidelium et saevissimorum hostium nostrorum perducunt»: MGH LL Capp., 2, №293, p. 419). Следовательно, главными поставщиками рабов на территории империи были области, пограничные со славянами, т. е. тот немецко-славянский лимес, который так отчетливо, от Атлантики (Бардовик) до Дуная, очерчен в «Диденхофенском капитулярии» 805 г. В этом документе среди торгово-административных центров связей со славянским хинтерландом названы и два южнонемецких на Дунае: Регенсбург и Лорх («...ad Ragenisburg ... et ad Lauriacum»: Cap. Theod., cap. 7, p. 123), место которого в течение IX в. занял соседний Энс, одна из таможен «Раффельштеттенского устава».

В позднеримскую эпоху из Laureacum (Лорха) в глубь империи вели две дороги: на юг, в Аквилею, и на запад, в обход Альп с севера, в Галлию. Первая шла через Ovilia (современный Вельс), Gabromagi (современный Виндишгарстен), Matucacio (близ современного Альтхофена), Viruno (неподалеку от нынешнего Клагенфурта) и далее на Филлах и Аквилею-Венецию (Miller, 1916, Sp. 448-453, Kart. 114, 129, 132, 133). Так как при Каролингах главные римские дороги пребывали еще в относительной исправности (Luschin von Ebengreuth, 1897, s. 404; Vancsa, 1905, s. 66-67, 148, Anm. 1; Bruhl, 1, s. 62 [литер.]; Störmer, 1966, s. 299-343; Szabó, 1984, s. 125-145), то существование торгового пути, по которому из восточнобаварского Подунавья в Венецию поступали в числе прочего и славянские рабы, в IX в. выглядит естественным. Оно ярко подтверждается, например, данными «Жития св. Наума» (старшее «Житие» создано в первой половине X в.), где описаны злоключения некоторых учеников славянского первоучителя св. Мефодия, которые своими политическими противниками в Моравии были проданы в рабство еврейским купцам. Те доставили их на продажу в Венецию: «...еретици овы мучише много, а другые продаше жидомь на цене, презвитеры и диакони. Ты же жидове поемше и ведоше к Беньтком, и ... продаху е по строению Б[о]жию...»; здесь они по счастливой случайности оказались выкуплены одним византийским чиновником (Жит. Наума, с. 181; Dvorník, 1926, р. 298-300; Tůma, 1985, р. 67-77). Эту историю «Житие» относит ко времени императора Василия I (867—886). Ср. грамоту императора Оттона III (983—1002) от 991 г., которой он подтверждает епископу Тревизо дарение середины X в. итальянским королем Беренгаром II (950—964) части городских пошлин «как с христиан, так и с иудеев, которые имеют обыкновение торговать здесь» («... tam de Christianis quamque Iudeis qui ibidem negocia exercere studuerint»: DD Ott. III, №69; cp.: ibid., №225 от 996 г., а также DD Heinr. II, №313 от 1014 г.). Небезынтересна и довольно многочисленная топонимия, производная от этнонима д.-в.-н. / с.-в.-н. jjûde «еврей», на территории Баварской восточной марки, особенно в Каринтии, на пути в Северную Италию. Она засвидетельствована со второй половины XI — первой половины XII в. (Grunwald, 1973, р. 101-108; Lohrmann, 1985, s. 120-121). Многих из этих поселений в IX в., возможно, еще не было, но тот факт, что они концентрировались вдоль дорог, ведших к Филлаху, откуда шел прямой путь на Понтеббу по ту сторону Альп и далее на Венецию, со всей очевидностью говорит об их «торговом» происхождении (Popelka, 1935, s. 57 ff.; Klein, 1960, s. 65 ff.; попытки связать появление топонимов типа Judendorf в Каринтии с еврейскими погромами в рейнских городах в 90-е гг. XI в., сопровождавшими первый крестовый поход, опровергнуты В. Нойманном, показавшим, что эти названия древнее рубежа XI–XII вв.: Neumann, 1962, s. 92-104).

Позднеримская дорога из Лорха на запад проходила через Ovilia-Вельс на Iuvavum-Зальцбург, откуда через современную Южную Баварию вела в Brigantium-Брегенц на восточном берегу Боденского озера (Miller, 1916, Sp. 281-285, Kart. 86, 91); здесь она раздваивалась, так что в долину Роны можно было попасть и через Санкт-Галлен, и двигаясь вверх по Рейну, а затем на запад вдоль Цюрихского озера. Существование этого пути в раннее средневековье тоже подтверждается рядом данных VIII–IX вв.

Так, из весьма ранних запретительных мер относительно вывоза рабов за рубеж именно в Баварии и Швабии можно заключить, что как раз в этих южнонемецких землях работорговля принимала международные формы (Verlinden, 1974а, р. 28-29). Подобные запрещения содержатся, например, в решениях баварского синода от 772 г., т. е. принятых еще при герцоге Тассило III (748—788), до установления непосредственной власти франкских королей в Баварии («...да не осмеливается никто продавать рабов, собственных ли, беглых ли, за рубеж его (герцога. — А. Н.) страны» — «...ut nullus a provincia sua mancipium limine venundare, vel proprium, vel fugitivum, presumpserit»: MGH LL Concil., 2/1, №16, cap. 1, p. 99; ср. также «Херистальский капитулярий» 779 г.: MGH LL Сарр., 1, №20, cap. 19, p. 51), и в «Алеманнской правде» («...да не продает никто рабов за рубеж страны, ни в [земли] язычников, ни христиан, разве что по приказу герцога» — «...ut mancipia foris provincia nemo vindatur [латынь памятника вполне варварская. — А. Н.] nec in paganos, nec in Christianos, nisi iussio ducis fuerit...»: Lex Alam., cap. 37/1, p. 97). Вследствие этого разрешения на транзитную торговлю были предметом особых привилегий, и некоторые из них своим содержанием указывают на то, что предназначались для употребления на южнонемецких территориях. Привилегия, выданная до 825 г. императором Людовиком Благочестивым раввину Домату и его племяннику Самуилу (MGH LL Form., р. 309; о других аналогичных охранных грамотах Людовика I еврейским торговцам см.: Inama-Stemegg, 1909, s. 589, Anm. 1), адресована среди прочих гастальдам и «клюзариям» (clusarii); поскольку в обязанности последних входила охрана горных проходов, а гастальды были сугубо южнонемецким и лонгобардским институтом, то ясно, что Домат и Самуил собирались торговать в том числе и в немецких предальпийских землях.

Каталог средневековых таможенных документов Ж. Депи содержит только один примерно современный «Раффельштеттенскому уставу» (Despy, 1976, р. 17-18) — фрагменты таможенных правил города Валенштадта (Ripa Vualahastad) в нынешней Восточной Швейцарии, располагавшегося на рассматриваемом пути; они сохранились в составе кадастра коронных земель середины IX в., вероятно, связанного с подготовкой к разделу Франкской державы между сыновьями Людовика Благочестивого в Вердене в 843 г. (Clavadetscher, 1953, s. 1-70; Ganshof, 1956, s. 320-321; об этих фрагментах с точки зрения дипломатики см.: Johanek, 1982, s. 91 и Anm. 25). Характерно, что речь в них идет именно о работорговле: «С каждого продаваемого там раба [взимается пошлина в] два денария» («De unoquoque mancipio, quod ibi venditur, denarii duo»: Bund. UB, s. 382-383). Отметим походя интересную деталь: за продажу раба, согласно «Раффельштеттенскому уставу», взималась пошлина в одну сайгу, которая в данном случае равна пяти денариям (Назаренко, 1996а, с. 27; см. также главу IV); тем самым размер пошлины в Валенштадте оказывается в два с половиной раза ниже, чем в Восточной Баварии менее чем полувеком раньше, — возможно, одно из средств побудить купцов не продавать весь свой товар на восточной границе, а доставлять его в глубь страны (Ш. Верлинден, напротив, считает эти пошлины практически равными, так как ошибочно приравнивает сайгу к трем денариям: Verlinden, 1979а, s. 157). Значение этого пути сравнительно с венецианским должно было возрасти после протекционистских мер правительства дожей против своих еврейских конкурентов на Средиземноморье в начале X в. (Aronius, 1902, №44, 54, 74).

Итак, по данным IX в. отчетливо намечается западная часть (Кордова — Южная Франция — Восточная Бавария) той трансъевропейской торговой магистрали от Пиренейского полуострова до Хазарии, которая в середине следующего, X, столетия была столь живо обрисована информантами кордовского министра еврейского происхождения Хасдая Ибн Шафрута. Они сказали Хасдаю, искавшему способ переправить письма в Хазарию: «Дай нам твои письма, и мы доставим их царю Г-б-лим’ов (чехов. — А. Н.), а он ... пошлет твое письмо к израильтянам, живущим в стране Х-н-г-рин (Венгрии. — А. Н.). Точно так же [те] перешлют его в страну Рус и оттуда в [страну] Б-л-гар, пока не придет твое письмо ... в то место, куда ты пожелаешь» (Коковцов, 1932, с. 65-66).[6] Именно вовлеченность еврейских купцов в дальнюю международную торговлю делала их удобными исполнителями подобных не совсем обычных дипломатических поручений: послом Карла Великого к халифу Харуну ар-Рашиду (786—809) оказался некто «Isaac Iudeus» (Ann. reg. Franc., a. 801, p. 76), а посол Оттона I в Кордову в 953 г., так же как и посол кордовского халифа к германскому королю двумя годами позднее, предпочли воспользоваться верденскими торговцами (очевидно, евреями, хотя, судя по имени, крещеными) в качестве проводников («Virdunensis quidam gnarus partium Hispanarum»: Vita Ioh. Gorz., cap. 116, 117, 130, p. 370, 375; Köpke — Dümmler, 1876, s. 279).

Но можно ли в той же мере удревнить и восточный (восточнее Праги) отрезок этой магистрали?

В этой связи необходимо прежде всего обратить внимание на известное свидетельство арабского географа IX в. Ибн Хордадбеха об одном из путей еврейских купцов-«раданитов», или «разанитов» (ар-Разанийа / ар- Ра(х)данийа: Велиханова, 1986, с. 38-41): «Что касается пути (раданитов. — А. Н.) по суше, то они выходят из Испании или Франции и идут сушей к отдаленному Сусу (Марокко. — А. Н.), отправляются к Танжеру, затем к Ифрикийе (Тунис. — А. Н.), затем к Египту, затем к Румле (в Палестине. — А. Н.), затем к Дамаску, затем к Куфе (на Евфрате близ Багдада. — А. Н.), затем к Багдаду, затем к Басре» и т. д. до Китая («Сина»); «иногда следуют позади Византии к областям славян, затем к Хамлиджу, городу хазар, затем в море Горгана (Каспийское. — А. Н.), затем к Балху (на севере Афганистана, древние Бактры. — А. Н.) и Маверранахру (междуречье Аму-Дарьи и Сыр-Дарьи. — А. Н.) ... затем к Сину» (перевод Т. М. Калининой: 1986, с. 72; см. также: Ибн Хорд., §73г, с. 124; Lewicki, 1, s. 77). Использованные нами русские переводы Т. М. Калининой и Н. Велихановой в одной существенной детали отличаются от польского перевода Т. Левицкого, в котором «ар-Румийа» источника понимается в обычном для Ибн Хордадбеха смысле — как «Италия», а не как «Византия». Трактовка Т. Левицкого ближе к картине, обрисованной нами выше (путь по северной кромке Альп), но для локализации «областей славян» это расхождение несущественно и, не будучи арабистом, мы не входим в его обсуждение. Таким образом, по Ибн Хордадбеху, еврейские торговцы, «выходящие из Испании и Франции», которых он именует «раданитами» (Rabinowitz, 1948; Cahen, 1964, р. 499-506; Gil, 1974, р. 299-328; Ashtor, 1977, р. 245-275), «иногда» достигали центра халифата не через Северную Африку, а через внутренние области Европейского континента: «области славян» и Хазарию.

Существовала ли только одна редакция труда Ибн Хордадбеха 80-х гг. IX в. или ей предшествовала еще другая, более ранняя, 40-х гг. (Булгаков, 1958, с. 127-136; Новосельцев, 1982, с. 121-122, 126; Калинина, 1986, с. 69; Велиханова, 1986, с. 17-28), относить ли текст о «раданитах» к ранней или поздней редакции (если их было две), все равно требуется определенная смелость, чтобы, исходя только из этого уникального и источниковедчески сложного (Велиханова, 1986, с. 38-42) свидетельства, настаивать на существовании трансъевропейского «широтного» торгового пути в IX столетии. Неудивительно, что предпринимаются попытки по-иному интерпретировать известие Ибн Хордадбеха о континентальном пути еврейских купцов. Так, Т. М. Калинина склоняется к отвергнутому в свое время М. де Гуе, издателем сочинения Ибн Хордадбеха, чтению Оксфордского списка «Арминийв» (вместо «ар-Румийа» Венского списка), считая, что чтение «по ту сторону (позади) Армении» лучше, чем традиционное «позади Византии (Рума)», согласуется с наблюдениями нумизматов о проникновении в первый период распространения арабского дирхема в Восточной Европе (первая треть IX в.) монет африканской чеканки в Хазарию именно через Закавказье (Калинина, 1986, с. 72, примеч. 23; с. 79; она же, 1994, с. 216-217).

Вполне вероятно, что африканский дирхем попадал в Восточную Европу, действительно, через Закавказье (Фомин, 1982а, с. 12-13). И фрагмент Ибн Хордадбеха о «раданитах», учитывая сбивчивость изложения, действительно, вполне возможно понимать так, как предлагает Т. М. Калинина. Ведь из текста, строго говоря, неясно, что следует считать отправной точкой интересующего нас пути — Испанию и Южную Францию, которые автор называет исходным пунктом обрисованного перед этим пути «раданитов» по суше, или какой-нибудь из других пунктов того же пути; если верно последнее, то выходит, что географ рассматривал путь через Хазарию как северное ответвление от основного маршрута, ведшего через Ближний Восток в Китай. Мы не в состоянии оценить текстологические преимущества или недостатки предлагаемых рукописями чтений. Но коль скоро и Т. М. Калинина, предпочитая одно чтение другому, также опирается не на текстологические, а на чисто исторические аргументы, решимся возразить, что маршрут, предложенный исследовательницей, выглядит не слишком логично. Зачем еврейским торговцам, стремящимся в «Балх и Маверранахр», из Сирии двигаться далеко в обход вокруг Каспия, к тому же отнюдь не по пути заворачивая в какие-то «области славян»? И еще: с точки зрения наблюдателя, находившегося в центре халифата или в Табаристане, где жил Ибн Хордадбех, «по ту сторону Армении» значило бы западнее и севернее ее; и опять непонятно, почему купцы шли таким путем, вместо того чтобы воспользоваться нахоженной дорогой через Бердаа и Дербентский проход, прямо приводившей их в Хазарию? Думаем, что традиционное прочтение фрагмента Ибн Хордадбеха о «раданитах», предполагающее маршрут по внутренним областям Европы, остается по- прежнему более предпочтительным.

Немаловажно и то, что эти данные арабского географа IX в. можно вывести из изоляции, подкрепив их столь же древними материалами другого рода, топографически более определенными. Но сначала зададимся вопросом, через какие именно «области славян» проходили купцы-«раданиты»?

Сам Ибн Хордадбех, в силу свойственного восточным авторам обобщенного представления о славянах как насельниках севера Европы, выражается неотчетливо. Вместе с тем, из его слов можно заключить не только, что искомые «области славян» помещались между «Фиранджем» (государством франков) и Хазарией. Ясно также, что географ не мог подразумевать какие бы то ни было коммуникации по Балтике или вдоль ее южного, славянского, берега, хотя, как о том свидетельствуют клады арабского серебра, эти земли находились в контакте с Волжской Булгарией и, вероятно, Хазарией по волго-балтийскому пути.[7] В самом деле, во-первых, Ибн Хордадбех недвусмысленно оговаривается, что ведет речь о «пути по суше». Во-вторых, нет никаких оснований относить проникновение еврейских торговцев так далеко на север уже к IX в.; их преимущественным ареалом в то время была Южная Европа. Даже маршруты через средненемецкие земли (например, Лион—Кобленц—Магдебург) возникли едва ли раньше первой половины—середины X в. в связи с упомянутой выше торговой войной, объявленной своим еврейским конкурентам Венецией (Brutzkus, 1943, р. 33; Kellenbenz, 1964, s. 205; Verlinden, 1979а, s. 154-155; idem, 1979b, р. 11-12). Так, еврейские купцы в Майнце и Аугсбурге упоминаются с начала X в., с середины—второй половины этого столетия — в Вормсе, Регенсбурге, Праге; с того же времени — в Магдебурге (в 965 г. «Iudei vel ibi manentes mercatores» передаются в юрисдикцию монастыря св. Маврикия: DD Ott. I, №300; ср. подтверждение этого акта императором Оттоном II в 973 г., в котором речь идет о «negotiatores vel Iudei ibi habitantes»: DD Ott. II, №29). В подробном таможенном уставе Кобленца от июня 1104 г. еврейские торговцы и вовсе не названы, хотя о торговле рабами речь идет («С одного раба на продажу — 4 денария» — «De sclavo empticio 4 denarii»: Telon. ConfL, p. 3-4; имеется в виду пошлина не за продажу, а провозная). Естественно поэтому думать, что дорога еврейских купцов по Ибн Хордадбеху совпадала с одним из намеченных выше маршрутов еврейской работорговли в Западной Европе IX в., а именно: из «областей славян» через Баварскую восточную марку и южнонемецкие земли в долину Роны (в Лион и Арль). Как проходила дорога «раданитов» в Восточной Европе, из сообщения Ибн Хордадбеха тоже неясно: так ли, как то описано веком позже у Хасдая Ибн Шафрута (через Волжскую Булгарию), или как-то иначе? В какой мере к этой дальней торговле IX в. была причастна среднеднепровская Русь?

Важное место среди новых данных, позволяющих возместить неопределенность сведений Ибн Хордадбеха, занимают историко-лингвистические материалы и сравнительные наблюдения над древнерусским и древнебаварским денежно-весовым счетом.

Данные лингвистики складываются главным образом из фактов двоякого рода. Во-первых, формальный анализ многочисленных аллографов имени «русь» в немецких диалектах IX–XI вв. показывает, что древнейшими и исходными среди них являются южнонемецкие варианты типа д.-в.-н. Rûzâri и *Rûz(e)o → с.-в.-н. Riuze / Reuze, возникновение которых, по чисто лингвистическим соображениям (наличию умлаута), нельзя относить ко времени позднее начала—первой половины IX в. (см. подробнее в главе I). Во-вторых: обращение к исторической топонимии Баварской восточной марки позволяет не только подтвердить и проиллюстрировать выводы, сделанные на основе анализа форм этнонима «русь» в верхненемецких говорах, одновременно несколько уточняя их хронологически, но и дать более дифференцированное представление о путях, которыми русские купцы попадали в баварское Подунавье в IX–X вв. Ведь путь через Прагу, предполагаемый в начале X в. «Раффельштеттенским уставом», в более раннее время мог быть иным или не единственным.

Естественно было бы думать, что в эпоху расцвета Великоморавской державы во второй половине IX в. действовали маршруты, связывавшие Верхнюю Вислу (о здешнем княжестве вислян, при моравском князе Святополке [870—894], очевидно, в 70-е гг. IX столетия, попавшем в зависимость от Великоморавского государства, см.: Łowmiański, 4, s. 445-472; Labuda, 1988b, s. 125-151) с Дунаем по Мораве и, возможно, через позднейшую Венгрию (Словакию), заглохшие на рубеже IX–X вв. из-за возникшей в это время венгерской опасности. Действительно, в «Раффельштеттенском уставе» уже ничего не говорится о каких-либо иностранных купцах, приходящих в Баварскую восточную марку по Дунаю с востока, хотя и упомянут «моравский рынок» («mercatus Marahorum»), куда следуют корабли с баварской солью (о соледобыче в раннесредневековой Баварии, прежде всего в Reichenhall близ Зальцбурга см.: Koller, 1983, s. 127-142; Назаренко, 1993б, с. 76, коммент. 21). Позднее положение дел было иным. Все три австрийских торгово-таможенных устава конца XII — первой трети XIII вв. (наиболее ранние документы такого рода после «Раффельштеттенского устава») упоминают древнерусских или торгующих с Русью купцов, и хотя в литературе принято говорить о торговом пути Регенсбург—Прага—Краков—Киев, эти уставы предполагают совсем иной, более южный, маршрут: из Регенсбурга вниз по Дунаю в Венгрию, откуда через карпатские перевалы — на Перемышль (позднее — Галич) и Киев.

К 1191/2 г. относится грамота штирийского герцога Оттокара IV, подтверждающая мытные порядки на рынке в Энсе (на Дунае, близ устья одноименной реки), как они были установлены его отцом штирийским маркграфом Оттокаром III. Одним из центральных положений этой грамоты является обязанность всех торговцев, проезжающих Энс после Благовещения (25 марта), оставаться здесь для участия в ярмарке (так называемый Marktzwang), которая происходила ежегодно в течение почти двух недель со вторника накануне Вознесения до кануна Троицына дня. Исключением были только «возы, направляющиеся на Русь или из Руси», которые по уплате обычной проездной пошлины в 16 денариев при переезде моста через реку Энс, «не могли быть задерживаемы» («...plaustrum [sic! надо «plaustra». — А. Н.] in Ruziam vel de Ruzia tendentia XVI. den[arios] persolvant nec retineri debent»: Regensb. UB, №43, s. 13). Из приведенного текста не видно, откуда именно шли на Русь эти «возы», хотя бесспорно, что перед нами, во всяком случае, не отрезок пути Регенсбург—Прага—Киев.

Больше ясности в другом документе, изданном спустя несколько месяцев, в июле 1192 г., австрийским герцогом Леопольдом V (которому в том году была передана Штирия) о торговых и таможенных привилегиях регенсбургским купцам в Энсе. Те из них, которые торгуют на Руси, обозначены здесь своеобразным термином Ruzarii (представляющим собой латинизированную разновидность одной из древних верхненемецких форм этнонима «русь»: Назаренко, 1980, с. 48-50; он же, 1984а, с. 104-105; см. также главу I) и, хотя выделены в отдельную рубрику (§33), в отношении таможенных пошлин приравнены к прочим, торгующим привозным товаром (например, из Кёльна: §28): «Ruzarii, когда бы ни шли, платят два таланта (т. е. два фунта серебра. — А. Н.) и по возвращении из Руси — полталанта; пусть заплатят двенадцать денариев, если пожелают куда- нибудь зайти (для торговли; эта последняя норма характеризует Ruzarii как купцов, по преимуществу транзитных: заворачивать со своим товаром на рынки Австрийского герцогства они могли, но здесь привилегии кончались — это облагалось обычной в таких случаях пошлиной — А. Н.)» («Ruzarii quocumque tempore vadant, duo talenta solvant et in reditu de Ruzia dimidium talentum; duodecim denarios dabunt ubicumque velint intrare»: UB Babenb., 1, №86, s. 118).

Итак, в данном случае регенсбургские купцы следуют на Русь не через Прагу (что, разумеется, не исключает существование в конце XII в. и такого пути), а через Австрийское герцогство, бывшую Баварскую восточную марку. Их дальнейший маршрут на Русь вырисовывается из торгового устава преемника Леопольда V, австрийского герцога Леопольда VI, полностью опубликованного только в 1977 г.; документ не датирован и потому приходится ограничиваться расплывчатым «первая треть XIII в.», т. е. временем правления Леопольда VI (1198—1230). Среди возов, минующих рынок в Энсе, как и в грамоте Оттокара IV, упоминаются возы из Руси; если их владельцы хотят избежать обязанности участвовать в здешней ярмарке, то платят «...с повозки, которая называется ringwagen, везомой из Венгрии или из Руси, три таланта» («...de curru, qui dicitur ringwagen, qui ducitur de Vngaria vel de Ruchia [ошибка копииста, очевидно, вместо Ruczia или Ruthia утраченного оригинала. — А. Н.], tria talenta»: Knittier, 1977, s. 350).

Исчерпывающий исторический комментарий к этим трем грамотам — дело будущего; пока в них много неясного.[8] Но в данном случае для нас важно отметить, что если в «Раффельштеттенском уставе» древнерусские купцы выступали в компании с чешскими, то в уставе Леопольда VI возы из Руси, напротив, названы в «связке» с возами из Венгрии. Это, конечно, не случайно и означает, что те двигались вверх по Дунаю из Венгрии. Такое заключение отчасти подтверждается и венгерским актовым источником то ли 1198, то ли 1288 г. — привилегией короля Имре (1196—1204) или Ласло IV (1272—1290) архиепископскому капитулу и монастырю в Эстергоме (на Дунае, несколько выше современного Будапешта), в которой упоминаются торговцы из Руси, привозящие свой товар на вьючных лошадях, а также продающие дорогие меха, за что платят полмарки пошлины («...mercator autem, de Ruscya veniens, unius equi, sive in Pest, sive Strigonii, sive alibi descendant, et similiter hii, qui pelles deferunt caras, solvunt dimidiam marcam»: CDH, 7, №76, p. 143; MES, 2, №215, p. 238-241).

Дорога, по которой двигались «русские» возы XII–XIII вв., известна издревле. В «Раффельштеттенском уставе» она фигурирует под названием «strata legitima» — «законная», а проще говоря, «большая дорога» (Telon. Raffel. V, р. 251; Назаренко, 1993б, с. 63, 65, 80-81, коммент. 33), потому что только главные коммуникации были экстерриториальны по отношению к местным владельцам, представляя собой государственную (королевскую) собственность, отчего именовались также «публичными», или «королевскими дорогами» («strata publica», «via regia» или т. п.: DD Lud. II, №90; DD Karlom., №16; DD Arn., №125; и др.); власти должны были обеспечивать на них некий гарантированный уровень безопасности: так, согласно «Баварской правде», «странники» — peregrini находятся на такой дороге под защитой закона (Lex Baiw., cap. 4, 31, р. 335-336; Dopsch А., 2, 1922, s. 241; Ganshof, 1966, p. 211). Эта дорога в средневековых источниках впервые упоминается, насколько нам известно, в 837 г. в дарственной восточнофранкского короля Людовика Немецкого (840—876) зальцбургскому монастырю св. Петра на земли «в Славянии ... близ реки Ибс (правый приток Дуная, к востоку от Энса. — А. Н.)» («in Sclavinia ... iuxta Ipusa flumen»), к югу «от известной публичной дороги» («illa publica strata»: DD Lud. II, №25). Так же, как и описанные выше пути из Восточной Баварии в глубь Западной Европы, она совпадала, в общем, с позднеримской дорогой Boiodurum (Пассау) — Carnuntum (между Веной и Братиславой, близ современного города Petronell), проходившей вдоль южного, правого, берега Дуная и существовавшей по меньшей мере с эпохи маркоманнских войн (начало II в. н. э.) (Eckhart, 1977, s. 28-29; Miller, 1916, col. 419-420; Ertl, 1971, s. 52-58, Karte). И вот именно на этом пути, несколько восточнее энсской таможни «Раффельштеттенского устава» одна из грамот Людовика Немецкого от 16 июня 862/3 г. (документ сохранился в оригинале, но неопределенность датировки вызвана противоречием в указаниях на год правления Людовика и индикт: Назаренко, 1993б, с. 58, коммент. 14) локализует местечко под названием Ruzaramarcha (DD Lud. II, №109; полное издание с русским переводом и комментарием: Назаренко, 1993б, с. 52-58).

Лингвисты (а следовательно и историки) обошли вниманием этот замечательный топоним. Между тем удается показать, что он стоит в ряду древнейших упоминаний имени «русь» (Назаренко, 1980, с. 47-50; он же, 1984а, с. 104-105; он же, 1993б, с. 55-57, коммент. 7; он же, 1994а, с. 50, примеч. 94; см. также главу I, где подробно анализируется лингвистическая сторона дела). Первая часть этого композита представляет собой д.-в.-н. Rûzâri — один из вариантов этнонима «русь» в средневековых верхненемецких диалектах. Название построено по топонимической модели, весьма распространенной в древневерхненемецком языке: топоним + суффикс -âri (образовывавший названия жителей местности от названия самой местности) + marcha, формант, часто встречающийся в немецкой топонимии и обозначавший имевшую более или менее определенные границы территорию сельской общины или ее центр (Benecke—Müller—Zarncke, 2/1, s. 64). Таким образом, Ruzaramarcha оказывается «Русской маркой».

Разумеется, подобное название вовсе не означает непременно, что это была местность с русским населением; достаточным основанием для возникновения топонима могла стать та или иная ее специфическая связь с русскими купцами. Какого рода была эта вероятная связь, подсказывает сама локализация «Русской марки». Вот в каком топонимическом окружении упоминается она в указанной грамоте, подтверждающей земельные приобретения восточнобаварского монастыря в (Нидер-)Альтайхе ([Nieder-]Altaich), которые были сделаны им на территории Баварской восточной марки во времена Карла Великого, т. е., очевидно, в начале IX в.: «Так, к имению названного монастыря принадлежала некая местность под названием Скалькобах, а эта речка протекает на запад до Дагодеосмархи и оттуда на восток до Русарамархи, а также до места, которое зовется Цидаларибах в лесу [у] реки Энс, который простирается между Дунаем и [реками] Ибс и Урль на юг до самой вершины горы...» («Fuerunt namque in vestitura praedicti monasterii quaedam loca nomine Scalcobah, sicut ipse rivulus fluit in occidentalem partem usque in Dagodeosmarcha et inde in ori[en]talem plagam usque in Ruzaramarcha, atque in locum quem vocant Cidalaribah in saltu Enisae fluvii, qui coniacet inter Danubium et Ibisam atque Hurulam in meridianam partem usque in verticem montis...»).

Ни одно из приведенных здесь названий (кроме гидронимов «Энс», «Ибс» и «Урль», существующих и на современной карте) не имеет точной идентификации (Herzberg-Frankel, 1928, s. 92-93). В свое время Э. Фёрсте манн, а вслед за ним и А. Бах отождествляли Ruzaramarcha с современным Rietz близ города Штайра (Steyr) в среднем течении Энса (Förstemann, 1863, s. 184; Bach, 2/1, s. 189-190, §216, 1). И. Людвиковски искал Scalcobah на месте нынешнего Salaberg у города Хаг (Haag), несколько юго-восточнее устья Энса (Ludvíkovský, 1969, р. 62, not. 6). В компендиуме по нижнеавстрийской исторической топонимии X. Вайгля название Scalcobah не учтено вообще, Dagodeosmarcha снабжено знаком вопроса, Ruzaramarcha помещена близ современного Нойштадля (Neustadl), на южном берегу Дуная, несколько выше устья Ибса, a Cidalaribah отождествляется с современным Zeitlbach близ Амштеттена (Amstetten), на левом берегу Ибса при впадении в него Урля (Weigl, 2, №D8a; 5, №R404; 7, №S9, Z28). Эти две последние локализации представляются наиболее убедительными. Из документа ясно, что речь идет о каком-то достаточно компактном земельном владении, ограниченном с запада населенным пунктом (и прилегающей к нему территорией) Dagodeosmarcha, а с востока — такой же территорией Ruzaramarcha и местностью Cidalaribah, лежащей уже в Энсском лесу (что согласуется с этимологией топонима: ← д.-в.-н. zîdalâri «пчеловод, бортник»). Таким образом, описываемая местность Scalcobah должна была располагаться где-то на освоенных землях либо близ западной или северо-западной кромки Энсского леса, т. е. скорее всего — на правом берегу Нижнего Энса (чему соответствовали бы локализации И. Людвиковского и, в меньшей степени, Э. Фёрстеманна — А. Баха), либо где-то на правом берегу Дуная в междуречье Энса и Урля, в южной своей части углубляясь в Энсский лес. Однако если внимательнее вникнуть в текст грамоты, то от первой из названных возможностей придется отказаться.

В самом деле, слова «...на юг до самой вершины горы», согласно принятой в издании П. Кера в DD Lud. II пунктуации (ей следует и наш перевод), относятся к описанию границ Энсского леса. Но такое прочтение нельзя признать удачным, так как Энсский лес «простирается ... на юг» не «до самой вершины» какой-то непонятной «горы», а до берегов Ибса и Урля, текущих здесь почти параллельно Дунаю. Поэтому в словах «на юг до самой вершины горы» следует видеть указание на южную границу владения Scalcobah, вполне уместное после того, как были очерчены его западная и восточная границы, и пунктуация П. Кера требует исправления: после «... atque Hurulam» должна стоять запятая. В таком случае получает естественное объяснение и анонимная «гора»: владения Альтайхского монастыря от берега Дуная простирались вдоль течения речки Scalcobah между Dagodeosmarcha и Ruzaramarcha, доходя на юге до «вершины горы», т. е. до водораздела Дуная и Ибса в глубине Энсского леса, где восточным пределом им служила местность Cidalaribah.

И еще одно наблюдение в том же направлении. Слова «...который простирается между Дунаем и [реками] Ибс и Урль...» выглядят как характеристика Энсского леса в целом: он действительно тянется сужающимся клином между указанными реками от Энса на западе до устья Ибса на востоке. Но зачем при описании столь локальной территории, как Scalcobah, совсем некстати уточнять общую протяженность Энсского леса, не играющую в этом описании никакой роли? Ясно, что Ибс и его приток Урль упомянуты отнюдь не для указания на южную границу Энсского леса на всем его протяжении, а в более узком смысле — давая понять, что альтайхские владения располагались в той части леса, где Урль впадает в Ибс. Локализации, предложенные X. Вайглем, вполне соответствуют этим заключениям.

В свете сказанного обозначается еще одно обстоятельство, немаловажное для понимания сути дела: участок Дуная примерно от Нойштадля на востоке и окончания Энсского леса на западе был опасен для судоходства, так как здесь находилась так называемая «Грайнская быстрина» (der Greiner Strudel). Следовательно, прибывавшие кораблями по Дунаю товары в каких-то удобных местах выше и ниже Грайнской быстрины должны были перегружаться на возы, чтобы обойти опасное место посуху, по упомянутой «законной дороге» вдоль южного берега Дуная (независимо от проблемы локализации Ruzaramarcha аналогичная мысль уже высказывалась: Lampel, 1902, s. 24-25 и Anm. 1; Mitterauer, 1964, s. 347; Koller, 1995, s. 285). Ha западе местом такой перегрузки товаров служила таможня в Энсе (Назаренко, 19936, с. 82-83, коммент. 37), а на востоке оно могло находиться в Ruzaramarcha или поблизости — во всяком случае, на такую мысль наталкивает ее местоположение при восточной оконечности Грайнской быстрины. Тем самым мы получаем и ключ к разгадке названия «Русской марки»: присутствие купцов из далекой Руси было достаточно ярким признаком, способным закрепиться в названии местности. В этой связи нельзя не отметить одной красноречивой детали. В разбираемой грамоте Людовика Немецкого среди подтверждаемых королем владений Альтайха в Восточной марке, помимо Scalcobah, названо еще одно имение (villa) — «ad Biugin». В отличие от первого, оно достаточно уверенно отождествляется с нынешним Persenbeug близ устья Ибса (Kehr, 1934, р. 157; Ludvíkovský, 1969, s. 63, not. 9; Weigl, 1, №B159), т. e. неподалеку от следующей за Энсом вниз по Дунаю таможни «Раффельштеттенского устава» Eperaesburch (Telon. Raffel. VII, р. 251; Назаренко, 1993б, с. 64, 66, 96-97, коммент. 50). Естественно, что влиятельный и богатый монастырь стремился владельчески утвердиться поблизости от экономически важных пунктов (таможен, рынков и т. д.), к числу которых, по нашим наблюдениям, относилась и Ruzaramarcha.

Идя по следам наших изысканий, О. Прицак высказался и по поводу Ruzaramarcha из документа 862/3 г. (Pritsak, 1986, р. 50-51). Со свойственной ему размашистостью гарвардский историк просто отождествил ее с «Русской маркой» из совсем другой эпохи и совсем другой области — с «marchia Ruthenorum», административной единицей Венгерского королевства, упоминаемой тремя веками позднее в «Житии зальцбургского архиепископа Конрада» (Vita Chunr. Salisb., cap. 18, p. 74). Эту идею нельзя признать удачной. Мы далеки от того, чтобы считать предложенную нами в свое время локализацию «Русской марки» из «Жития Конрада» (в междуречье Дравы и Савы: Назаренко, 1978, с. 302-306) доказанной, хотя употребление применительно к этому району термина marchia в XII–XIII вв. удостоверено другими источниками (см. примеры: Györffy, 1959, s. 22-24). Но даже если допустить, что «marchia Ruthenorum» располагалась на австрийско-венгерском порубежье, то дистанция от венгерской границы в районе Братиславы до Энса, близ которого находилась Ruzaramarcha, все равно чрезвычайно велика.

Итак, во-первых, мы получили еще одно основание полагать, что носители имени «русь» были известны в Восточной Баварии не только в начале X в., но и много раньше — в середине IX в., а если учесть, что к моменту фиксации топонима актовым источником, он, понятно, некоторое время уже существовал, то и того раньше. Во-вторых, само местоположение Ruzaramarcha на торговом пути вдоль Дуная указывает на то, что эти носители имени «русь» были скорее всего купцами, как и «руги»-русь «Раффельштеттенского устава». И, наконец, в-третьих, выясняется, что путь, которым русские купцы середины IX в. приходили в Баварскую восточную марку (с востока по Дунаю), был не таким (или по крайней мере не только таким), каким его приходится реконструировать по данным «Устава». По всей вероятности, вторжение венгров в Паннонию в конце IX в. заставило искать более северные и западные маршруты, в частности — через Прагу; не исключаем даже, что не в последнюю очередь именно этим объясняется активное развитие Праги в экономический и политический центр с рубежа IX–X вв.

Приведенные лингвистические соображения, уводящие нас далеко в глубь IX в., заставляют всерьез отнестись к утверждению составителей «Раффельштеттенского устава», что они не создают новых норм, а лишь восстанавливают таможенный обычай, как он соблюдался при Людовике Немецком и Карломане, т. е. в середине—третьей четверти IX столетия, хотя, вообще говоря, к подобным заявлениям надо относиться cum grano salis как к стереотипным оборотам, обычно сопровождавшим юридические обоснования такого рода документов и связанным с типичным для средневековья представлением о древности как критерии правовой справедливости (Гуревич, 1972, с. 150-151); ср., например, «древние справедливые пошлины» в «Диденхофенском капитулярии» («antiqua et iusta telonea»: Capit. Theod., cap. 13, p. 125) или утверждение трирского архиепископа Бруно в уставе 1104 г. из Кобленца, что, создавая устав, он «тщательнейшим образом исследовал, какие пошлины взимались в этом месте по древним законам» («...quidve in eodem loco thelonei antiquo iure solveretur, diligentissime exquisivit»: Telon. ConfL, p. 3).

Высказывая на основании грамоты Людовика Немецкого от 862/3 г. предположение, что в то время русские купцы могли приходить в Баварскую восточную марку с востока по Дунаю, мы тем самым еще не предрешаем ответа на вопрос, каким путем они попадали на Дунай — через (позднейшие) венгерские земли, как то рисуют нам источники XII–XIII в., или, скажем, через Моравию, спускаясь по Мораве. Последний маршрут выглядит более вероятным, потому что торгово-административные центры Моравского государства могли также представлять интерес для купцов из Руси. Даже в начале X в., т. е. уже после появления венгров в Центральной Европе, моравские рынки, по свидетельству «Раффельштеттенского устава», продолжали сохранять привлекательность для немецких купцов. Сообщение с ними в то время происходило, вероятно, не по Мораве, а по сухопутной дороге, которая уходила на север от Дуная уже в районе Кремса (Csendes, 1969, s. 140-141, 176-177), тогда как торговые контакты с территориями, располагавшимися ниже Маутерна по Дунаю, судя по молчанию о них в «Уставе», уже были прерваны из-за венгерского нашествия (попытка редуцировать в этой связи масштабы венгерской опасности [Koller, 1995, s. 283-295, особенно 286-287], не выглядит убедительной). Не вдаемся здесь в полемику, развернувшуюся вокруг проблемы, где располагались коренные, центральные области Великоморавской державы — Μεγάλη Μοραβία Константина Багрянородного (Const. DAI, cap. 13.5, 38.58, 40.33, 1967, p. 64, 172, 176; 1989, с. 52, 160, 164), — инициатором которой стал И. Боба с экзотической гипотезой о якобы паннонском ядре Великой Моравии (Boba, 1971 и ряд более поздних работ; аналогично: Bowlus, 1987, s. 1-24; Eggers, 1996; ср. возражения: Dopsch Н., 1985—1986, s. 5-28; Седов, 1995, с. 297; и др.).

Моравский маршрут для середины—второй половины IX в. выглядит предпочтительнее еще и потому, что в распоряжении науки давно есть источник, который при внимательном к нему отношении позволяет говорить об особой роли Моравии на реконструируемом нами «пути из немец в хазары» в IX в. Мы имеем в виду так называемый «Баварский географ», подробно рассмотренный нами в главе II, где сформулирована гипотеза о связи между составленной в известном швабском монастыре Райхенау этногеографической запиской второй половины IX в. и пребыванием здесь в начале 870-х гг. славянского первоучителя св. Мефодия. Таким образом, «Баварский географ» мог бы служить своеобразной скрепой сведений о двух половинах «пути из немец в хазары»: западной (от Восточной Баварии по северным предгорьям Альп в долину Роны) и восточной, связывавшей восточнобаварское Подунавье через Моравию, Малую Польшу, Волынь, Киевщину с Хазарией. В самом деле, с одной стороны, он документирует особые контакты Райхенау, расположенного, как и соседний Брегенц, на западном участке «пути из немец в хазары», с немецкими юго-восточными землями и с пограничной им Моравией, а с другой — явно аккумулирует сведения о восточном продолжении этого пути, упоминая, кроме собственно мораван (Marharii), также вислян в будущей Краковской земле (Vuislane), их восточных соседей лендзян (Lendizi), бужан (Busani), затем уличей в южном Поднепровье (?) (Unlizi), русь (Ruzzi), венгров (еще на территории Леведии) (Ungare) и, наконец, хазар (Caziri) (Geogr. Bav., fol. №149v.ll-12; 150r.8, 2; 149v.20, 19, 17-18; 150r.7, 6, 8; Назаренко, 1993б, c. 13-15, 21, коммент. 15; c. 46-47, коммент. 54; c. 31-34, коммент. 38; c. 25, коммент. 24; c. 24-25, коммент. 23; c. 26-28, коммент. 28; c. 41-42, коммент. 48; c. 40-41, коммент. 47). Всё это племена и народы, которые могут быть поставлены в связь с торговым путем из восточнобаварского Подунавья в Среднее Поднепровье и далее в Хазарию, а также в известной мере — с этнополитическим кругозором кирилло-мефодиевской миссии и отчасти — территориальной экспансией Великоморавского государства вдоль этого пути, предварявшей аналогичные действия чешского князя Болеслава II (967—999) в середине—третьей четверти X в.

Говоря об архаичности связей Руси с чехо-моравским регионом, следует уделить некоторое внимание также данным исторической лексикологии, тем самым завершая обзор лингвистических свидетельств о «пути из немец в хазары». Эта благодарная тема еще не подвергалась систематическому исследованию, но целый ряд достаточно ярких фактов можно привести уже сейчас.

Изучая лексику «Повести временных лет», А. С. Львов выделил в ней довольно представительный пласт, который, по его мнению, приходится квалифицировать как изустные заимствования в древнерусский из чехо-моравских диалектов. Наиболее значительным в рамках нашей темы выглядит др.-русск. платити, памятникам церковно-славянской письменности болгарского извода, в сущности, не известное (Львов, 1975, с. 262-264). Этимологически это слово восходит к слав. *poltъ «плат, платок», что объясняется употреблением в некоторых областях Славянщины кусков материи в качестве средств платежа при торговых операциях (Pošvař, 1962, s. 456-459). Одним из центров (вероятно, даже главным центром) производства таких стандартных «платов», по сообщению Ибрагима Ибн Якуба, в середине X в. была Прага (Куник — Розен, 1878, с. 49; Ibr. Ja’k., р. 49, 146); ср. аналогичное сообщение Хельмольда (вторая половина XII в.) относительно руян, славянских насельников острова Рюген: «У руян нет монеты, при покупке товаров они не имеют обычая [прибегать] к металлическим деньгам, но все, что ни пожелаешь купить на рынке, можно приобрести за льняное полотно. Золото и серебро, которое они, случается, добывают путем грабежей, пленения людей или какими-либо еще способами, они или навешивают в виде украшений на своих жен, или складывают в сокровищницу [при храме] своего бога» («Porro apud Ranos non habetur moneta, nec est in comparandis rebus nummorum consuetudo, sed quicquid in foro mercari volueris, panno lineo comparabis. Aurum et argentum, quod forte per rapinas et captiones hominum vel undecumque adepti sunt, aut uxorum suarum cultibus impendunt, aut in erarium dei sui conferunt»: Helm. I, 38, p. 77). Чехо-моравское происхождение др.-русск. платъ, платити (при отсутствии полногласных форм *полотъ, *полотити, за исключением полотьно, которое известно только в значении «ткань»: Срезневский, 2, стб. 1138) подтверждается тем, что и в лехитских языках это слово выступает в чешской огласовке: польск./в.-луж. placić (не *plocić). Осторожное предположение А. С. Львова (1975, с. 264-265) об аналогичном происхождении др.-русск. мыто «пошлина» подкрепляется наблюдениями немецкого слависта Ю. Удольфа над географическим распределением славянской топонимии, производной от этого термина: она оказывается свойственна южной Словении, Чехии, южной Польше и Украине (ее очаг вокруг Москвы — позднейшего происхождения) (Udolph, 1987, s. 596-598 и Abb. 6), т. е. именно территориям, располагавшимся вдоль древнего «пути из немец в хазары». Общепризнанное среди лингвистов мнение о древневерхненемецком происхождении слав. *myto ← д.-в.-н. mûta (соврем. нем. Maut) «пошлина» (Фасмер, 3, с. 26, ст. «мыто»; ЭССЯ, 21, с. 81-82, ст. *myto I, где прочая литература) нуждается в некотором уточнении: в рамках древневерхненемецких диалектов лексема mûta была употребительна преимущественно в древнебаварском, причем эпицентром ее распространения являлся, как предполагают, нижнеавстрийский регион (Schwarz, 1954, s. 37-38; Wiesinger, 1982, s. 345; idem, 1985, s. 194-195), что еще раз подчеркивает выявленную в ходе нашего исследования ключевую роль восточнобаварского Подунавья в древнейших контактах с Русью.

Культурно-историческое значение приведенных фактов усугубляется чешско-восточнославянской «торговой» изолексой др.-русск. годоваблъ : чеш. hedwáb «шелк» (польск. jedwab является заимствованием из чешского); отсутствие этого слова в южнославянских языках указывает на древность специфических контактов между населением Восточной Европы и чехо-моравского Подунавья, независимо от того, откуда эта лексема воспринята — из готского (гот. *gudwabi-) или из древневерхненемецкого (д.-в.-н. gotouuebi) (ЭССЯ, 7, с. 189-190, ст. *gъdovabjь; Schramm G., 1984а, s. 279-281, 289-292). О том же, вероятно, говорит и совпадение названия Дуная в восточнославянском именно с западнославянской формой гидронима: ср. др.-русск. Дунаи, чеш. Dunaj и т. д. в отличие от южнославянской — ст.-слав. Дѹнавъ, болг. Дунав и др. (Skok, 1928/1929, р. 721-731; ЭССЯ, 5, с. 156-157, ст. *dunajь / *dunavъ; Шрамм, 1997, с. 29-32).

Если предложенное нами толкование топонима Ruzaramarcha верно, то оно позволяет заключить, что среди прибывавших вверх по Дунаю в Баварскую восточную марку купцов древнерусские были наиболее примечательными, а, возможно, и наиболее многочисленными. Оценить интенсивность русско-немецких этнокультурных контактов на востоке Баварии в IX в. позволяют данные, которые, как и «русская» топонимия, до самого последнего времени (Назаренко, 1996, с. 22-40) ускользали от внимания исследователей, хотя из совершенно иной области — истории денежно-весовых систем. Денежно-весовые единицы, которые используются в «Раффельштеттенском таможенном уставе», никогда не были предметом специального изучения; между тем они вполне того заслуживают, так как образуемая ими структура является очень своеобразной. В деталях этот вопрос рассмотрен в главе IV, здесь же отметим только существенные для нашей темы выводы.

«Раффельштеттенский устав» удивительным образом не знает денария, принятого в качестве единственной(!) законной расчетной монетной единицы на всей территории Франкской державы еще с момента денежной реформы Карла Великого в конце VIII в. Место денария в «Уставе» занимает загадочный скот (scoti), в интерпретации которого в науке царит полный разнобой. Ясно лишь, что скот являлся специфически баварской и даже более того — восточнобаварской денежно-весовой единицей, так что костяк восточнобаварской денежно-весовой системы выглядел следующим образом: 1 тяжелый баварский солид = 20 скотам. Этот счет не имеет аналогий в Европе — кроме одной: древнерусская денежно-весовая система также построена на счете двадцатками серебряных монет: 1 гривна = 20 ногатам. Но аналогия простирается не только на структуру счета, но и на абсолютную стоимость самих платежных единиц! Оказывается, что стоимость баварского солида (1/8 части так называемого «Карлова фунта», в отличие от более дешевого франкского солида) была равна стоимости древнерусской гривны: обе единицы служили выражением в серебре стоимости стандартного золотого той эпохи — византийской номисмы, арабского динара. Все значение этого тождества станет понятно, если учесть, что происхождение древнебаварского счета на скоты объяснения не имеет, тогда как древнерусский счет на ногаты объясняется естественно: этот счет двадцатками был заимствован на Руси у арабов (1 золотой динар стоил 20 серебряных дирхемов), поскольку ходовой серебряной монетой в Восточной Европе с рубежа VIII–IX вв. был арабский дирхем, на Руси именовавшийся ногатой — термином, также заимствованным из арабского. В таком случае приходится думать, что этот специфический восточноевропейско-арабский счет был занесен в баварское Подунавье в течение IX в. именно древнерусскими купцами. Такое заключение подтверждается и самим названием scoti, которое фракция золотого получила в древнебаварском: лингвистически оно необъяснимо на местной почве, но без труда выводится из др.-русск. скотъ, которое в значении «деньги» (известном, заметим, только древнерусскому языку) было восточнославянским продолжением др.-сканд. *skattr «серебряная монета». Для того, чтобы древнерусский денежно-весовой счет оказался заимствован в Восточной Баварии по крайней мере к началу X в. (времени «Раффельштеттенского устава»), вытеснив даже денарий, который находился со скотом в не совсем удобном соотношении 1 скот = 1,5 денария, активность древнерусских купцов здесь должна была, разумеется, быть весьма высокой, так же как и их значение для местного рынка.

Удивительное по яркости и наглядности свидетельство живости этнокультурных связей вдоль «пути из немец в хазары» и подвижности торговцев из Руси, присутствие которых нашло себе в первые годы X в. законодательное оформление (пусть и различное по своей правовой сути) одновременно на двух столь удаленных друг от друга флангах Восточной Европы: на крайнем юге, в Константинополе, и на крайнем западе, в восточнобаварском Подунавье, своего рода восточных воротах в Западную Европу на трансконтинентальном торговом пути, описанном Ибн Хордадбехом.

 Вводные замечания (с. 114-116); древнерусские денежно-весовые единицы и денежный счет «Русской Правды»: обзор (с. 116-120); древнерусская куна и дирхем: гипотеза В. Л. Янина о первоначальной гривне ок. 68 г (с. 120-123); ее критика (с. 123-130); денежно-весовые единицы «Раффельштеттенского устава» (с. 131-132); новые фунт и денарий Карла Великого (с. 132-136); скот (scoti) вместо денария в «Раффельштеттенском уставе» (с. 136-138); scoti в «Грацской глоссе» (с. 138-141); баварский и франкский солиды (с. 141-142); гривна «Русской Правды» — это стоимость золотого солида (с. 142-146); происхождение ногаты (с. 146); относительная стоимость золота и серебра в Европе, Византии и на арабском Востоке (с. 147-149); еще раз о ногате (с. 149-151); scoti заимствован из Руси (с. 151-154); «скотъ» — первоначальное название ногаты (с. 154-155); скотъ → scoti: историко-лингвистический аспект (с. 155-156); куна, неоднозначность этого термина («куна смоленская», «тяжелая» куна), как и термина «гривна» (с. 157-160); сферические (бочкообразные) гирьки: их весовая шкала основана на эртуге-«тяжелой» куне (с. 160-164); «формула Пиппина», контрибуция 882 г. и происхождение марки в 196,47 г (с. 164-167); Ибн Якуб и Ибн Русте: «тяжелая» куна — стоимость меха куницы (с. 168-170); куна «Краткой Правды» и весовая шкала многогранных гирек, построенная на пересчете из золота в серебро и наоборот (с. 170-177); особая роль 12-граммовых сферических гирек (с. 177-180); и снова о весовой системе многогранных гирек (с. 180-183); византийская серебряная литра (с. 183-187); гривна договоров Руси с Византией — это полулитра (с. 187-188); датско-английский договор 880/90 г. и 40-гривенная вира (с. 188-189); контрибуция 1043 г. и южнорусская гривна кун (сорочек), ее происхождение (с. 189-196); векша — стоимость меха белки: в 1 резане 30 векш (с. 196-198); счет векшами и древнерусские резаны (1,02 и 1,36 г) (с. 198-199); статья «А се бещестье», «Устав» Святослава Ольговича 1137 г., записка ал-Гарнати и «Вопрошание Кириково»: гривна новых кун — это сорочек кун-резан «Пространной Правды» (с. 199-206); «векша новая» — это «драница» (шкурка ал-Гарнати): структура гривны статьи «А се бещестье» (XIII в.) (с. 206-208); общая схема эволюции древнерусского денежно-весового счета в IX–XIV вв. (с. 208-209); немного о древнерусских слитках — гривнах серебра (с. 209-213); резюме (с. 213-218).

В предыдущей главе мы постарались обосновать представление о Восточной Европе как пространстве, издревле пронизанном взаимоперпендикулярными дальними коммуникациями: меридиональными, вдоль больших рек, и широтными, по водоразделам бассейнов. В IX–X вв. два направления среди них приобрели для формировавшегося Древнерусского государства особое значение — коммуникации, связывавшие Балтику с арабским Востоком и Византией (по волжскому и волго-донскому путям, а также по «пути из варяг в греки»), и менее изученные коммуникации по суше между Западной и Центральной Европой, с одной стороны, и Хазарией и тем же арабским Востоком — с другой. Именно на этот коммуникационный «костяк» в течение IX–X вв. наросла «плоть» Древнерусского государства, именно межэтнические (торговые, культурные, затем и политические) связи по этим направлениям определили структуру международных связей Руси, ее внешнеполитические приоритеты и во многом даже территориальную конфигурацию.

Характерным и очень красноречивым примером такого культурно-экономического явления, выросшего в пору сложения Древнерусского государства из взаимного пересечения импульсов, исходивших из арабо-персидского мира, Византии и скандинавского Севера (а значит, опосредованно, — из Франкской державы), может служить совершенно оригинальная, несмотря на свой генетический синкретизм, древнерусская денежно-весовая система, которая, в свою очередь, благодаря упомянутым широтным коммуникациям (мы условно назвали их «путем из немец в хазары») повлияла на денежно-весовой счет на юго-восточной окраине Франкского государства, в Баварской восточной марке.

Тема происхождения древнерусской денежно-весовой системы в науке обсуждается давно, но итог на удивление скромен: в сущности, единственным крупным общепризнанным результатом этих усилий явилось определение структуры денежно-весового счета «Русской Правды». Что древнерусская денежно-весовая система включала в себя экзогенные элементы, было всегда ясно большинству исследователей; так, обилие в Восточной Европе кладов IX–X вв. с арабским монетным серебром (дирхемами) обязывало видеть одну из ее составляющих в арабском дирхеме, вес которого в IX в. (за некоторым исключением последней его четверти) отличался высокой стабильностью. Но превратить это убеждение в принцип, с помощью которого была бы построена доказательная модель возникновения древнерусской денежно-весовой системы, не удавалось.

Дело осложнялось тем, что по мере накопления археологического материала (монетных кладов, слитков стандартного веса и особенно весовых гирек) отчетливо вырисовывалась общность денежно-весовых систем Восточной и Северной Европы в IX–X вв. Между тем отсутствие сводок археологических данных и очевидная разобщенность исследований по древнерусской и скандинавской денежно-весовым системам тормозили и продолжают тормозить прогресс в этой области. Достаточно сказать, что монография В. Л. Янина (1956), в которой сделана попытка свести воедино и осмыслить большой археологический материал древнерусского происхождения, совершенно игнорирует северноевропейские данные, а итоговая статья X. Штойера о весах и весовых гирьках (прежде всего, в раннее средневековье) (Steuer, 1987, s. 405-527) учитывает древнерусские находки только эпизодически, хотя это находится в явном противоречии с убеждением самого исследователя, что высокостандартизованная система раннесредневековых весов и гирек Северной Европы выказывает несомненное ближневосточное влияние (автор справедливо жалуется на недостаток публикаций, но проходит даже мимо того, что давно опубликовано).

Недостаточная изученность раннесредневековой денежно-весовой метрологии в ее общеевропейском (вернее было бы сказать, европейско-арабо-средиземноморском) целом, в котором древнерусская часть представляет собой одно из важнейших, но и наиболее темных звеньев, приводит к тому, что специалистами высказываются порой взаимоисключающие в своей радикальности точки зрения. Так, если Ф. Грирсон позволил себе отрицать какой бы то ни было международный контекст монетных реформ Карла Великого (см., например: Grierson, 1959, р. 123-140; idem. 1965, р. 501-536), то С. Болин был убежден, что они осуществлялись под прямым влиянием арабской денежно-весовой системы (Bolin, 1953, р. 5-39).

И все же главным препятствием на пути создания доказательной теории происхождения древнерусской денежно-весовой системы, по нашему мнению, является отсутствие принципа, который помог бы нащупать ее стержень, ее становую ось. В настоящей работе мы как раз и пытаемся найти такой принцип и практически применить его.

Вряд ли подлежит сомнению, что средой, в которой сложились и северноевропейская, и древнерусская денежно-весовые системы, было интернациональное сословие купцов — носителей дальней международной торговли. Их целью были богатые рынки арабо-персидского Востока и Византийской империи — ареала, где господствовал биметаллизм, т. е. обращалась как серебряная, так и золотая валюта. В таком случае естественно было бы думать, что практическая необходимость постоянного пересчета золота в более привычное для Европы того времени серебро и наоборот должна была так или иначе отразиться на структуре денежно-весового счета. Если учесть, далее, что одним из важнейших экспортных товаров из Восточной Европы на указанные рынки были меха, то напрашивается мысль, что в эту структуру, очевидно, каким-то образом вписывались и стоимости главных меховых ценностей. Эта идея не нова и неизбежно возникала в связи с «меховыми» названиями некоторых древнерусских денежных единиц (куна, векша, бела). Комбинации двух названных принципов в сочетании с рамками арабской и византийской денежно-весовых систем, как мы стремимся показать, достаточно для того, чтобы выявить логику развития древнерусской денежно-весовой системы в ее уже известных элементах, обнаружить элементы, до сих пор остававшиеся неизвестными, а также установить происхождение тех и других.

* * *

В древнерусских письменных источниках упоминается целый ряд платежных единиц: гривна, куна, резана, ногата, векша (веверица), бела и др. Большинство из них с разной степенью частоты употребляется при расчетах вир и других штрафов уже в краткой редакции «Русской Правды». Содержащихся в ней данных достаточно, чтобы установить относительную стоимость главных из них. Статья 28, регламентирующая возмещение за скотину, построена в соответствии с убывающей стоимостью перечисляемых домашних животных: «А за княжь конь, иже тои с пятном (клеймо, свидетельствующее о принадлежности к княжескому стаду. — А. Н.), 3 гривне, а за смердеи 2 гривне, за кобылу 60 резан, а за вол гривну, а за корову 40 резан, а третьяк (трехлеток. — А. Н.) 15 кун, а за лоньщину (животное, родившееся в прошлом году. — А. Н.) пол гривне, а за теля 5 резан, за яря (ягненка. — А. Н.) ногата, за боран ногата» (РП, с. 399). Отсюда легко получить следующие неравенства: 1 гривна дороже 40 резан, 15 кун и 8 ногат, но дешевле 60 резан и 30 кун; они позволяют предполагать, что гривна равнялась 50 резанам. Этот результат можно уточнить на основе других упоминаний — в частности, прибавлений к пространной редакции «Русской Правды» по спискам Карамзинской группы, которые (прибавления) представляют собой, очевидно, примеры расчета возможного приплода различных животных и его стоимости (там же, с. 352-353, 377-379); несложные вычисления (Янин, 1956, с. 39-40) приводят к выводу, что гривна была равна 20 ногатам или 50 резанам; это дает, в свою очередь, равенство 1 ногата = 2,5 резанам. Соотношение между куной и резаной видно из статьи 42 «Краткой Правды» (или статьи 9 «Пространной Правды»), так называемого «Покона вирного», где денежное довольствие княжескому вирнику (чиновнику, расследующему убийство) в течение постной недели, составлявшее в целом 15 кун, по дням разверстано в резанах: по 1 резане в среду и пятницу (когда пост усугубляется) и по 7 резан в остальные рабочие дни (РП, с. 400, 406-407); получаемая сумма в 30 резан (7×4+2=30) дает равенство 1 куна = 2 резанам. В итоге вырисовывается следующая схема денежного счета «Краткой Правды»: 1 гривна = 20 ногатам = 25 кунам = 50 резанам; она давно и прочно вошла в науку (Карамзин, 2, примеч. 79; Казанский, 1851, с. 102-103; Мрочек-Дроздовский, 1881, с. 112-125, 190-194, примеч. 22; Бауер, 1937, с. 193-207; Янин, 1956, с. 35-40; и др.) и возражений не вызывает. Относительную стоимость веверицы-векши — очевидно, самой мелкой расчетной единицы «Краткой Правды» — на основании данных письменных источников домонгольского времени с точностью установить не удается; последняя попытка сделать это с привлечением более поздних материалов привела к заключению, что векша предположительно была равна 1/4 резаны (Семенченко, 1994, с. 245-251), но насколько этот результат верен, увидим ниже. В дальнейшем система денежных единиц «Краткой Правды» претерпевает некоторые изменения. В пространной редакции «Русской Правды», сложившейся в своей основе, вероятно, в первой четверти XII в., резана уже не упоминается, а ее место в качестве 1/50 части гривны занимает куна; по крайней мере с конца XII в. (более ранние примеры небесспорны) в источниках начинает встречаться термин «гривна серебра», стоимость которой оказывается вчетверо больше стоимости гривны «Русской Правды»; происходят и некоторые другие преобразования, о которых будет сказано ниже в своем месте.

Надо, однако, иметь в виду, что определение древнерусского денежного счета, как он отразился в «Русской Правде», само по себе нисколько не приближает нас к ответу на вопрос о его происхождении. Более того, он оказывается настолько своеобразным, что практически лишает исследователя возможности прибегнуть к аналогиям в денежно-весовых системах других стран и народов. Задача еще более осложняется тем, что древнерусские письменные источники не позволяют составить сколько-нибудь отчетливого представления об абсолютных стоимостях упомянутых денежных единиц, без чего об ответе на вопрос об их генезисе не может быть и речи. Ясно также, что структура расчетных единиц «Краткой Правды» как целое не может иметь единого корня. Состоя из номиналов, не являвшихся подразделениями друг друга (куна и ногата), она явно выдает свой контаминированный характер, а это значит, что отдельные ее компоненты могли возникнуть независимо друг от друга и в разное время. Это вносит в проблему дополнительные трудности.

Вместе с тем, очевидно, что главной «базовой» денежной единицей «Краткой Правды» служит гривна: все остальные единицы являются ее фракциями и только благодаря этому взаимно «не стыкующиеся» куна и ногата смогли быть включены в единую денежную систему. Древнейшая часть «Краткой Правды», в которой исчислены виры (штрафы за убийство), а также денежные пени за увечья или различного рода оскорбления действием (статьи 1—18), вообще знает только гривну. Архаичность гривны как платежного средства видна и из того, что это слово в значении денежной единицы (наряду с этимологически первичным значением «обруч, ожерелье») известно всем славянским языкам за исключением болгарского (ЭССЯ, 7, с. 130-131, ст. «*grivьna / *grivьnъ(jь)»). Поэтому определение абсолютной стоимости гривны и ее происхождения могло бы стать ключом к пониманию древнейшей истории древнерусской денежно-весовой системы.

Характер упоминаний в письменных источниках не оставляет сомнений в том, что под гривной понималась мера веса драгоценностей вообще (так, например, в надписи 1161 г. на известном кресте княжны св. Евфросинии Полоцкой: «А кованье его злото и серебро и каменье и жьнчюг в 100 гривн»: Алексеев Л. В., 1957, с. 231; Рыбаков, 1964, №27), но в первую очередь драгоценных металлов — серебра и золота. В грамоте киевского князя Мстислава Владимировича и его сына Всеволода новгородскому Юрьеву монастырю 1128/32 г. читаем: «А се я Всеволод дал есмь блюдо серебрьно в 30 гр[и]вн серебра» (ГВНП, №81, с. 140-141), а в киевском летописном своде конца XII в. под 1158 г. о дарении минского князя Глеба Всеславича киевскому Печерскому монастырю сказано: «Глеб же вда в животе своем с княгинею 600 гривен серебра, 50 гривен золота» (ПСРЛ, 2, стб. 492); и т. д. Во многих других случаях термин «гривна» явно обозначает уже абстрактную стоимость, как, например, в граффито конца XI–XII в. из киевского Софийского собора о покупке «княгиней Всеволожей» земли некоего Бояна: «...купи землю княгини Бояню вьсю, а въдала на неи семьдесят гривьн соболии, а в томь драниць семьсъту гривьн» (Высоцкий, 1966, №25, с. 61). Смысл слова «драница», ставящего в тупик комментаторов (СДРЯ, 3, с. 70, ст. «драница»), будет выяснен в ходе дальнейшего исследования; сейчас для нас важно только то, что в гривнах как в стандартных денежных единицах выражена стоимость определенного количества мехов. Такое значение единицы стоимости могло развиться путем отвлечения от стоимости гривны веса конкретного материала. Поскольку наиболее распространенным драгоценным металлом в Древней Руси IX–XII вв., как и в Европе в целом, несомненно, было серебро, то естественно думать, что основой для гривны в качестве единицы стоимости послужила стоимость серебра весом в 1 гривну. Это заставляет внимательнее присмотреться к неоднократно зафиксированному в текстах термину «гривна серебра».

Кроме тех случаев, когда контекст не дает никаких данных для суждения о величине упоминаемой гривны серебра (как в цитированной выше дарственной князя Мстислава Юрьеву монастырю), есть два памятника, в которых гривна серебра как главная расчетная единица противопоставлена гривне кун или гривне «ветхих» (старых, прежних) кун (ср. также берестяную грамоту №710 второй половины XII в.: «възьми у Тодоръка полъ деся[т](е) [г]ривне серебра, а 10 гривнъ кунами...»: Янин — Зализняк, 1996, с. 121); это — договорная грамота Новгорода с Готским берегом и немецкими городами от 1191/2 г. (ГВНП, №28, с. 55-56; о датировке см.: Рыбина, 1989, с. 43-48; Янин, 1991, с. 81) и договор Смоленска с Ригой, Готландом и немецкими городами от 1229 г. (Смол. грам., с. 18-62). Давно замечено, что вира за свободного человека, а также лицо, находившееся на княжеской службе, которая в «Русской Правде» выражена в гривнах без какого-либо определения, в названных договорах разверстана в гривнах серебра, причем сравнение этих пеней в обоих памятниках показывает, что гривна серебра приравнивалась к 4 гривнам «Русской Правды». Так, в новгородском договоре статьи 2—3 читаются: «А оже убьють новгородца посла за морем или немецкий посол Новегороде, то за ту голову 20 гривен серебра. А оже убьють купчину новгородца или немчина купчину Новегороде, то за ту голову 10 гривен серебра» (чему соответствует статья 1 смоленского договора: «Аже будет свободный человек убит, 10 гривен серебра за голъву»), тогда как в статье 1 «Пространной Правды» находим иное: «Аже убиеть муж мужа,... то положити за голову 80 гривен, аче будеть княжь муж или тиуна княжа; аще ли будеть ... купець ..., то 40 гривен положити за нь» (РП, с. 402-403); эти нормы присутствуют и в «Краткой Правде», но разнесены там по статьям 1 и 19, так как возникли в разное время (там же, с. 397-398). Все прочие пени в статьях 4—8 новгородского документа выражены в «старых гривнах», которые именуются также «гривнами старых (ветхих) кун», тогда как в смоленском договоре употребление гривны серебра носит более последовательный характер. Это дает возможность сравнить некоторые статьи обоих договоров. Статье 4 договора Новгорода — «А оже мужа свяжуть без вины, то 12 гривен за сором старых кун» — соответствует статья 20 в договоре Смоленска: «Аже мьжю русином и латинескъм свяжеть друг друга без вины, за то платити 3 гривны серебра». Аналогично вместо статьи 7 в первом случае — «Оже пошибають (подвергнут насилию. — А. Н.) мужеску жену любо дчерь, то князю 40 гривен ветхыми кунами, а жене или мужьское дчери — 40 гривен ветхыми кунами» — во втором находим: «Аже застанеть русин латинеского человека с своею женъю, за то платити гривьн 10 серебра». Сравнение дает все тот же результат: 1 гривна серебра приравнивалась к 4 старым гривнам «Русской Правды».

Так как старая и новая гривны противопоставлены и сосуществуют на страницах одного и того же документа, то появление новых норм пеней невозможно объяснить просто подорожанием серебра в связи с тем, что, как известно, с рубежа XI–XII вв. резко сокращается приток этого металла в Восточную Европу. Гривна «Русской Правды», т. е. гривна XI в., возникла, разумеется, много раньше, когда в IX–X вв. на Русь в изобилии поступала серебряная монета арабской чеканки. Это значит, что гривна «Русской Правды», так же как и гривна серебра, существовала преимущественно в серебряном выражении. В одном из списков договора 1229 г. есть тому прямое подтверждение в виде глоссы: «... а за гривну серебра — по 4 гривны кунами или пенязи» (Смол. грам., с. 36.22-23, 40.20-21, 46.49-50). Следовательно, термин «гривна серебра» вводит в заблуждение: и старая, и новая гривны были в равной мере гривнами серебра, различаясь, однако, следуя логике смоленского глоссатора XIII в., по форме, в которой в том и другом случаях серебро выступало как средство платежа. Старая гривна представляла собой единицу исчисления серебра в его монетной форме («пенязи»); это наводит на мысль, что новая гривна должна была выступать в виде слитка.

Действительно, прямое подтверждение такому предположению находим в часто цитируемом свидетельстве «Галицко-Волынской летописи» под 1288 г. о князе Владимире Васильковиче, который «и блюда великаа серебрянаа, и кубькы золотые и серебряные сам перед своими очима поби и полья в гривны (выделено нами. — А. Н.)» (ПСРЛ, 2, стб. 914). Со второй половины XI в. на Руси получают широкое распространение серебряные слитки чаще всего в виде палочек весом, колеблющимся, главным образом, между 195 и 200 г (Ильин А. А., 1921; Bauer, 1929, s. 77-120; 1931, s. 61-100; Медведев, 1963, с. 107-120; Kotljar, 1985; Котляр, 1996, с. 80-142). Если отождествить такие слитки стандартного веса с «гривной серебра», то в качестве серебряного наполнения гривны «Русской Правды» получим вес ок. 49 г (ок. 197 : 4). Эта точка зрения Η. П. Бауера (1937, с. 225) в несколько видоизмененном виде была поддержана В. Л. Яниным, который считал метрологически необоснованной величину ок. 197 г (в качестве среднего веса слитков исследователь принимал ок. 198 г). По мнению В. Л. Янина, за норму слитков надо признать вес ок. 204 г, т. е. половину западноевропейского фунта (ок. 409 г). Разницу между этой теоретической нормой и фактическим средним весом слитков исследователь объяснял угаром — утратой металла, неизбежно сопутствующей переплавке его в слитки. Если так, то гривна «Русской Правды» оказывается равной примерно 51 г серебра (ок. 204 : 4) (Янин, 1956, с. 44-48). В дальнейшем мы еще убедимся, что по-своему правы оба исследователя, ибо вес ок. 197 г (точнее — 196,47 г) все-таки имеет принципиально важный метрологический смысл и отражает реально существовавшую денежно-весовую единицу, но древнерусская гривна оказывается равной 1/4 не этой единицы, а именно полуфунта — ок. 51 г серебра. В таком случае для ногаты получаем величину 2,5-2,6 г, для куны — ок. 2 г, для резаны — примерно 1 г серебра (Янин, 1956, с. 48).

Применительно к интересующей нас проблеме происхождения древнерусского денежно-весового счета этот результат означает постановку двух вопросов. 1) Имеются ли археологические материалы, которые можно было бы поставить в соответствие этим вычисленным денежно-весовым единицам? Наличие таких материалов подтвердило бы верность реконструкции, основанной на письменных источниках, а их (материалов) возраст позволил бы составить суждение о древности денежно-весового счета «Русской Правды». 2) Есть ли подобные единицы в денежно-весовых системах других регионов: западноевропейской, византийской, скандинавской, арабской и т. п.? Если да, то круг источников по теме существенно расширяется, что открывает перед исследователем новые возможности.

Трехсотлетний период от конца VIII до конца XI в. был временем широкого бытования в Восточной Европе привозного монетного серебра: в IX–X вв. — почти исключительно арабского дирхема, а в XI в. — западноевропейского денария. Это — факт общеизвестный. Логично думать, что древнерусский денежно-весовой счет «Краткой Правды» сложился не в период письменной фиксации этого памятника, т. е. не в третьей четверти XI в., а несколько ранее. Иными словами, если искать археологические следы этого специфического счета, а среди них — прежде всего те артефакты, которые могли бы лежать в его основе, то естественно обратиться к эпохе активного хождения на Руси куфического монетного серебра (дирхемов). Территория Руси, за исключением правобережья Днепра (о возможной причине этой лакуны см. в главе III), чрезвычайно насыщена кладами серебряных монет арабской чеканки второй половины VIII–X в., иногда достигающими нескольких тысяч дирхемов (последняя известная нам сводная карта: Даркевич, 1985, с. 401, табл. 161). Вследствие своей высокой стандартизации дирхем вполне мог бы послужить отправным пунктом для формирования древнерусского денежно-весового счета. Трудность, однако, состоит в том, что вес стандартного дирхема ок. 2,9-3,0 г плохо согласуется с вычисленными выше фракциями древнерусской гривны. Правда, со второй трети X в. арабский серебряный чекан утрачивает свою стабильность и его средний вес сильно смещается в сторону увеличения. Но это наблюдение вряд ли способно помочь нам в решении поставленной задачи, так как, во-первых, номинал ок. 3,4-3,5 г столь же мало вписывается в реконструируемую на основе письменных источников древнерусскую денежно-весовую систему, как и стандартный дирхем предшествующего времени, а во-вторых, монета с весом, зыбко «плавающим» в пределах от 2,5 до 4,5 или иногда еще более граммов, уже по этой самой причине не могла бы лечь в основу какой бы то ни было расчетной схемы. Очевидно, невозможность «напрямую» соотнести денежный счет «Русской Правды» со стандартным дирхемом IX в. и объясняет, почему первая систематическая попытка рассмотреть всю совокупность наличного археологического материала (монет, слитков, гирек) в связи с темой денежно-весового счета Древней Руси была предпринята лишь в середине нашего века В. Л. Яниным, хотя идея о какой-то связи древнерусских денежно-весовых единиц с дирхемом высказывалась и раньше. Вышедшая в 1956 г. диссертация В. Л. Янина «Денежно-весовые системы русского средневековья: домонгольский период» широтой охвата материала и исчерпывающим их анализом произвела такое впечатление на исследователей, что с тех пор и до самого последнего времени оставалась единственной работой по проблеме в целом. Поэтому осветить главные аспекты занимающей нас темы удобнее всего в ходе критического разбора основных положений книги В. Л. Янина, на наблюдения которого мы не раз будем опираться в своих построениях.

Указанную трудность историк преодолевает следующим образом. Коль скоро вес стандартного дирхема IX—первой трети X в. не стоит ни в каком рациональном отношении к гривне «Русской Правды» и ее подразделениям, то надо признать, что гривне «Русской Правды» предшествовала какая-то другая древнерусская гривна с более «удобным» в этом смысле весом. Чтобы установить его, используется идея, которая уже неоднократно обсуждалась в литературе. Сравнение правовых норм, отразившихся в договорах Руси с Византией первой половины Х в., с нормами «Русской Правды» позволяет в ряде случаев обнаружить их известную близость; это давало и дает повод предполагать, что «Русская Правда» фиксирует более развитую ступень того древнерусского права, которое действовало уже по крайней мере в эпоху договоров (Черепнин, 1965, с. 139-146; Свердлов. 1988; и др.). Среди такого рода норм в договорах 911 и 944 гг. находим установление: «Аще ли ударит мечем или убьет кацем любо сосудом, за то ударение или бьенье да вдасть литр 5 сребра по закону Рускому» (ПСРЛ, 1, стб. 34, 52; 2, стб. 25, 40); его естественно сопоставить со статьями 3 и 4 «Краткой Правды» о штрафе за побои: «Аще ли кто ударить батогом, любо жердью, любо пястью, или чашею, или рогом, или тылеснию, то 12 гривне ... Аще утнеть мечем, а не вынем его, любо рукоятью, то 12 гривне за обиду» (РП, с. 398). Отсюда (в предположении, что величина штрафа в гривнах не менялась с течением времени) вывод: 12 древнерусских гривен первой половины X в. равнялись 5 литрам серебра. При теоретической норме византийской литры (или, что то же, древнеримского фунта) 327,45 г для гривны получаем вес ок. 136 г (Казанский, 1851, с. 114; Мрочек-Дроздовский, 1881, с. 74; Ключевский, 1, с. 225; и др.). Однако вес ногаты и куны при такой гривне (ок. 6,8 и 5,5 г соответственно) ни в коей мере не приближают нас к дирхему в 2,9-3,0 г. Из этого тупика В. Л. Янин находит остроумный выход. Он обращает внимание на то, что, в отличие от прочих списков «Повести временных лет», сохранивших договоры с греками, «Новгородская Четвертая» и «Софийская Первая» летописи (как и некоторые более поздние списки) вместо 5 литр серебра в договоре 944 г. указывают 10 литр (ПСРЛ, 4, с. 34; 5, с. 29; 6, стб. 43). Возведя это отличие к одной из редакций «Повести временных лет», историк строит далее сложную цепь умозаключений. Чем руководствовался редактор, исправивший 5 литр на 10? Тем, что в его время (в начале XII в.) более распространенной была именно полулитра, которая несколько позднее, в течение XII в., выступает в виде археологически фиксируемого слитка так называемого «южного» или «киевского» веса ок. 160 г. Но такое «исправление» было ошибочным, потому что в расчете, приравнивавшем 5 литр к 12 гривнам, по мнению В. Л. Янина, уже и так имелась в виду эта особая литра, равная полулитре. Тем самым в качестве гривны договоров с греками получается величина не в 136, а в 68 (136 : 2) г серебра (Янин, 1956, с. 51-52).

Куна при такой гривне составляла бы чуть больше 2,7 г, что существенно ближе к весу стандартного дирхема, но все-таки разница в 0,2 г представляется значительной, давая на гривну «недобор» в целых 5 г, т. е. почти в 2 куны из 25. Чтобы преодолеть это очередное препятствие, исследователь обращается к монетному составу древнерусских куфических кладов первого периода обращения дирхема в Восточной Европе (по периодизации Р. Фасмера), т. е. конца VIII—первой трети IX в. и отмечает одну его характерную особенность: в кладах представлен как азиатский, так и африканский чекан, причем в некоторых кладах последний даже преобладает. Это-то обстоятельство, с точки зрения В. Л. Янина, и оказалось очень важным для формирования древнерусского счета на куны, поскольку в среднем африканский дирхем заметно легче азиатского и весит как раз ок. 2,7 г. Следовательно, заключает историк, начало сложения денежно-весового счета «Русской Правды» пришлось на первую треть IX в., а в его основу был положен дирхем африканской чеканки в качестве куны (там же, с. 91-100).

Однако сложный счет 1/25 долями явно не мог быть изначальным, а это значит, что гипотетическая гривна в 68 г должна была возникнуть раньше, чем в Восточной Европе познакомились с легким африканским дирхемом. Неизбежно встает вопрос о происхождении гривны в 68 г, ответить на который В. Л. Янин пытается с помощью еще одной гипотезы. Она сводится к тому, что 68-граммовая гривна являлась древней славянской (восточнославянской?) денежно-счетной (именно счетной!) единицей, сложившейся еще в первые века н. э. на базе древнеримского денария в 3,4 г и архаического счета двадцатками: 3,4×20=68 г (там же, с. 193-201).

В дальнейшем эта первоначальная древнерусская денежно-весовая система претерпела, по В. Л. Янину, эволюцию, которая и придала ей тот вид, какой мы застаем в «Русской Правде». Причиной перемен стало расшатывание веса дирхема, активно прогрессировавшее со второй трети X в. Пока в течение IX—первой трети X в. доминировал стандартный дирхем весом ок. 2,9-3,0 г, его отклонение от нормы куны в 2,7 г было не столь велико, что позволяло, как полагает В. Л. Янин, сохранять в целом старую гривну в 68 г. Но примерно в середине Х в., когда вес дирхема окончательно утратил всякую стабильность и в среднем очень потяжелел, счет на дирхемы стал уже совершенно невозможен. Это привело к тому, что серебро начало приниматься на вес, появилась фракция куны резана (ок. 1,35 г в системе старой гривны в 68 г), а затем древнерусские земли переориентировались на денежно-весовые единицы, согласованные с единицами соседних стран: на севере возникла гривна весом ок. 51 г. а на юге — ок. 82 г (163,73 : 2) (в позднейших работах исследователь предпочитает говорить о «южной» гривне в 163 : 4 = ок. 41 г: Янин, 1985, с. 365); первая вписывалась в систему западноевропейского фунта, вторая — в систему византийской литры. Сама структура денежного счета (1, 1/20, 1/25, 1/50) при этом была сохранена (Янин, 1956, с. 141-171).

Перед нами стройная и опирающаяся на анализ огромного археологического материала теория происхождения древнерусской денежно-весовой системы. Вместе с тем — и это очевидно — не все ее звенья в равной мере обоснованны, причем наиболее уязвимым выглядит одно из ключевых для схемы В. Л. Янина положений — представление о древнейшей гривне в 68 г, на что указывали уже первые рецензенты (Монгайт, 1958, с. 185; Кропоткин, 1958, с. 183-188; он же, 1967, с. 44-47; см. также: Каменцева—Устюгов, 1975, с. 40; Кобрин—Леонтьева—Шорин, 1984, с. 133).

В самом деле, предложенная В. Л. Яниным гипотеза происхождения 68-граммовой гривны из сочетания римского денария I–II вв. н. э. в 3,4 г серебра и архаического славянского счета двадцатками вызывает целый ряд вопросов. Во-первых, непонятно, на какой территории происходило постулируемое исследователем взаимодействие славян II в. н. э. с импортной римской монетой? В. Л. Янин пытается подкрепить свое предположение материалами кладов юга Восточной Европы, но это противоречит представлениям современной археологии о времени появления славян в данном регионе в качестве одного из этнических компонентов Черняховской культуры, которая начинает формироваться только на рубеже II и III вв. (Седов, 1994, с. 233-286). Но даже если допустить, что славяне в ходе своего позднейшего продвижения на юг Восточной Европы позаимствовали здесь у местного населения денежно-весовую единицу, основанную на счетном приеме римского денария, то это все равно никоим образом не решает вопроса. Ведь фактический вес римских денариев (это — во-вторых), с которыми имело дело население юга Восточной Европы в I—первой половине III в. (т. е. до практического прекращения импорта сюда римского монетного серебра) был заметно ниже 3,4 г — того теоретического веса в часть римского фунта (ок. 327:96=ок. 3,4), который был установлен при императоре Нероне. По подсчетам В. В. Кропоткина (1961, с. 20-21), произведенным на материале 20 кладов, этот фактический вес колебался от 2,5 до 3 с небольшим граммов, что видно, впрочем, и на примере монет Безымянного клада из коллекции Гос. Эрмитажа, на которых основывается В. Л. Янин (1956, с. 199, рис. 55). Наконец, в-третьих, если бы контакт с римским денарием и породил счетную единицу стоимостью ок. 68 г серебра, то с исчезновением самого денария во второй половине III в. она должна была бы также исчезнуть (нечего стало считать); превратиться в весовую единицу в 68 г при отсутствии весов она никак не могла. А между тем, согласно В. Л. Янину, она не только пережила исчезновение денария, но и в неизменном виде просуществовала более полутысячелетия до рубежа VIII–IX вв., когда из столкновения ее с африканским дирхемом якобы родился древнерусский счет на куны. Каким образом это было возможно? Историк видит эту присущую его теории сложность, но обходит ее, предполагая, что консервация весовой единицы в 68 г, несмотря на отсутствие у восточных славян тонких весов, произошла вследствие активного литья в IV–IX вв. серебряных украшений стандартных форм (например, шейных гривен), которые именно из-за стандартности формы могли сохранить в течение нескольких веков и стандартный вес (там же, с. 201-202). В. Л. Янин высказал даже убеждение, что такие украшения «будут обнаружены безусловно и в большом количестве» последующими археологическими изысканиями (там же, с. 202). Насколько нам известно, эти надежды, за более чем сорок лет, истекшие со дня появления труда В. Л. Янина, успевшего тем временем стать хрестоматийным, не оправдались. Серебряные украшения относительно постоянного веса действительно известны, но уже для IX–X вв., причем их весовая шкала достаточно грубо воспроизводит подразделения фунта весом ок. 409 г: ок. 50 — ок. 100 — ок. 200 г; иногда вес ориентрирован на другую шкалу: ок. 75 — ок. 150 — ок. 300 г, которую можно связать с системой византийской литры (Рябцевич, 1965, с. 124-128; с сожалением и не без удивления приходится констатировать, что обширный материал восточноевропейских украшений раннего средневековья в виде гривен, отчасти каталогизированный, не содержит никаких данных о весе этих популярных изделий: Корзухина, 1954; Фехнер, 1967, с. 55-87).

Столь же труднообъяснима и даже парадоксальна дальнейшая судьба предполагаемой гривны в 68 г. Цепко удерживая ее точный(!) вес в течение столетий «безвесовой» эпохи, славяне севера Восточной Европы вдруг с легкостью отказываются от него в середине X в. Для чего же? Вовсе не для того, чтобы заимствовать какую-либо другую употребительную у соседей весовую единицу (гривна в 51 г ни в Скандинавии, ни в остальной Европе — за одним исключением, о котором еще пойдет речь — неизвестна), а для того чтобы самим создать новую на основе западноевропейского фунта. Но даже и этот мотив в данном случае не мог быть действенным по той причине, что гипотетическая первоначальная гривна в 68 г находилась во вполне удобном соотношении с западным фунтом, составляя ровно 1/6 его часть. Радикальная ломка традиционной весовой системы только затем, чтобы 1/6 фунта заменить на 1/8 нам представляется маловероятной. Она была бы оправдана только в одном случае: если бы новая гривна в 51 г обладала какими-то особыми выдающимися метрологическими преимуществами. Но в схеме В. Л. Янина — и это еще более осложняет дело — гривна в 51 г вообще остается без метрологического оправдания (если не считать таковым кратность западного фунта по отношению к ней).

Другим основополагающим моментом в теории В. Л. Янина является идея о происхождении специфического древнерусского счета на куны (1 : 25) из противостояния архаической гривны в 68 г и легкого дирхема в 2,7 г. Такая идея могла бы претендовать на убедительность только при одном условии: если бы в распоряжении науки были клады, состоящие целиком и исключительно из дирхемов африканской чеканки, разве что с небольшими примесями других монет, и если бы такие клады образовывали подавляющее большинство сравнительно с прочими. Но ведь ни то, ни другое не соответствует действительности. В кладах, которые В. Л. Янин привлекает для обоснования своего тезиса (10 из 25 учтенных историком кладов 1-го периода обращения дирхема), количество африканских монет составляет от 19 до 58%, не более; для сравнения укажем, что в тех же кладах процент дирхемов азиатской чеканки колеблется от 13 до 64% (Янин, 1956, с. 92, табл.), в других он еще выше. Таким образом, состав кладов показывает, что монеты африканского и азиатского происхождения обращались в Восточной Европе вперемешку: попытка выделить африканский чекан из общей массы куфического серебра при внешнем тождестве монет была бы неисполнимой без тщательно отлаженной процедуры индивидульного взвешивания. Вряд ли она мыслима. Отсутствие кладов, содержащих одни только африканские монеты, говорит о том, что такой процедуры и не было. Практическое значение для держателей монетного серебра при полной доминации достаточно стандартизованного дирхема мог иметь только средний вес монет, на величину которого должна была влиять не только африканская, но и азиатская составляющая общей монетной массы.

Несколько слов необходимо сказать и о том, как В. Л. Янин объясняет возникновение фракции гривны — ногаты. Было бы наивно предполагать, что восточные славяне могли в течение веков сохранить не только точный вес гривны в 68 г, но и счет на 1/20 ее доли, из которого она якобы и возникла. При отсутствии в фактическом обращении самих этих долей такое предположение абсурдно, да историк и не рассматривает подобной возможности. Согласно В. Л. Янину, обособление в древнерусских кладах монет с весом ок. 3,4 г прослеживается уже с начала X в., приобретает законченные формы к середине этого столетия и связано с появлением в указанный период большого количества тяжеловесных дирхемов: вес монет как бы «поплыл» в сторону его увеличения. Весовые диаграммы, наряду с главным пиком в районе 2,9-3,0 г, приобретают еще один, хотя и значительно менее выраженный — вокруг веса ок. 3,4 г. Отбор таких экземпляров из общей массы тяжеловесных дирхемов происходил, как полагает исследователь, на Руси; с ним связана и сама этимология термина «ногата» — от арабского глагола со значением «сортировать, отбирать хорошие монеты» (Бауер, 1937, с. 213, примеч. 1; Янин, 1956, с. 125-126).

Изложенная гипотеза вызывает, однако, большие сомнения; не лишена она, как нам кажется, и внутренних противоречий. Действительно, появление ногаты приходится в таком случае на третий период обращения дирхема в Восточной Европе, т. е. на первую треть X в. — время, когда, по мнению самого В. Л. Янина, дирхем вследствие своего пока еще в целом довольно стабильного веса принимался здесь на счет; средний вес монет, несмотря на увеличившиеся отклонения относительно немногочисленных экземпляров, оставался прежним (Янин, 1956, с. 122, 124). Но тогда возникают вопросы, на которые в рамках гипотезы В. Л. Янина, насколько мы можем судить, ответа нет. Во-первых, при приеме куфического серебра на счет, как уже отмечалось, был важен только средний вес внешне тождественных монет; если он оставался в общем неизменным, то непонятно, зачем вообще нужно было выделять новую фракцию? Во-вторых, прием дирхема на счет делал излишним употребление весов, на что, по мнению В. Л. Янина, указывает также практически полное отсутствие обломков монет в кладах данного периода (там же, с. 77-78). Не станем вникать в вопрос об обоснованности выделения особых «безобломочных» периодов в обращении дирхема на территории Древней Руси, поскольку он не имеет прямого отношения к нашей теме (заметим только, что ряд обнаруженных после выхода в свет книги В. Л. Янина кладов приходится на выделенные исследователем периоды 832—868 и 879—938 гг., когда древнерусское денежное обращение будто бы практически не знало обломков, но содержат, тем не менее, большой процент обрезков; например, в трех кладах с территории Белоруссии 841/2, 845/6 и 853/4 гг. их доля составляет от 15 до 55%: Рябцевич, 1965, с. 122 и примеч. 5); укажем на другое: в этом построении В. Л. Янина для нас остается совершенно непонятным, как же без постоянного и повсеместного употребления весов мог происходить отбор дирхемов с весом ок. 3,4 г из общей массы в среднем более легковесного куфического серебра? И в-третьих, если все-таки допустить, что такой отбор на древнерусской почве каким-то образом, тем не менее, совершался, то почему специфически древнерусский номинал, которому у арабов не было никакого соответствия, получил арабское название? Наконец, в-четвертых, еще одно весьма существенное обстоятельство, на которое обратил внимание сам автор гипотезы, хотя никак его не разъяснил. Оказывается, что обособление небольших групп дирхемов с весом ок. 3,4 г наблюдается уже на весовых диаграммах аббасидских монет из восточноевропейских кладов, чеканенных в последней четверти IX в., но В. Л. Янин отказывается усматривать в этом факте свидетельство появления древнерусской ногаты, так как в более позднем чекане Саманидов рубежа IX–X вв. он снова исчезает. «Было бы странным, — справедливо замечает историк, — если бы в начале X в. сортировке подвергались только аббасидские дирхемы, а не основная масса монет (т. е. саманидских. — А. Н.)», — и ставит на этом точку (Янин, 1956, с. 126-127). Но каким же образом на весовой диаграмме монет аббасидских халифов ал-Мутамида (869—892), ал-Мутадида (892—902) и ал-Муктафи (902—908) все-таки возникает небольшой пик в районе 3,4 г, В. Л. Янин не объясняет; ясно только, что гипотетическая сортировка дирхемов на древнерусской почве в данном случае, по его мнению, не при чем. Но тогда что заставляет полагать, что столь же небольшой пик на весовой диаграмме чекана саманидского халифа Насра Ибн Ахмада (914—933) и еще менее выразительный — среди монет его предшественника халифа Ахмада Ибн Исмаила (907—914) были следствием именно такой сортировки? Не логичнее ли думать, что и в том, и в другом случае отразились какие-то особенности арабской чеканки конца IX—начала X в., которые вскоре, уже во второй четверти X в., привели к тому, что тяжеловесные дирхемы (от 3,1 до 3,6 г) стали даже преобладать (там же, с. 134, рис. 32)? Известно, что во второй половине IX в. дирхем начинает чеканиться al pondo и контроль за весом каждого отдельного экземпляра утрачивается (Album, 1976, р. 252; Ilisch, 1985, Sp. 1105; Steuer, 1984, s. 479).

Итак, тезис о первоначальной древнерусской гривне в 68 г оказывается зыбким во всех трех своих главных компонентах. Нет уверенности в самом существовании этой гривны. Тот факт, что среди сотен кладов монетного серебра в Восточной Европе конца VIII–XI в. есть один, вес которого (69,13 г) примерно соответствует весу вычисленной В. Л. Яниным гривны (Янин — Гайдуков, 1996, с. 151-170), может ли служить доказательством такого существования? Тем более, что датировка клада (1020—1030 гг.: там же, с. 152-153) находится в резком противоречии с хронологией гривны в 68 г, которая, по В. Л. Янину, сменяется на севере Руси гривной в 51 г в середине X в. Кроме того, принимая такую методику, можно было бы указать и на клады с весом, примерно совпадающим с гривной в 51 г. Так, клад из 22 дирхемов (младшая монета чеканена в 923 г.) с городища Титчиха в Верхнем Подонье (Москаленко, 1965, с. 142-143, 188-189, 271-273 [описание монет С. А. Яниной]), также сохранившийся в виде единого нетронутого комплекса, имеет вес 58,96 г, причем совокупный вес дважды пробитых монет клада составляет 50,22 г. Наличие отверстий (одного или двух) в монетах обычно рассматривается как свидетельство того, что они служили в качестве украшений-подвесок, хотя наличие двойных отверстий, пробивавшихся явно одновременно сразу в небольшой стопке дирхемов, скорее можно трактовать совершенно иначе: специально отобранные по весу монеты нанизывались на проволоку или крепкую нить и такие связки соответствовали каким-то более крупным денежным единицам (идея С. С. Ширинского). В таком случае показательно, что суммарный вес пробитых монет клада из Титчихи всего лишь менее, чем на 1 г, легче расчетного веса гривны в 51,16 г, а общий вес клада на ту же величину легче устанавливаемого нами ниже арабского варианта этой гривны — 59,7 г, т. е. веса 20 стандартных дирхемов. Между тем клад относится ко времени (первая половина X в.), когда, по В. Л. Янину, на Руси еще господствовала гривна в 68 г.

Не убеждает и предложенное историком объяснение происхождения кунного счета. Оно исходит из естественного постулата, что в основе древнерусского денежно-весового счета должен был лежать дирхем — серебряная монета, безраздельно доминировавшая на территории Восточной Европы с конца VIII по конец X в., но в итоге соскальзывает на предположение, будто первоначальной древнерусской куной явился не этот господствовавший дирхем весом ок. 2,9-3,0 г, а его существенно более легкая разновидность африканской чеканки весом ок. 2,7 г, при помощи некоей волшебной процедуры выделенная из общей массы куфического серебра в течение весьма ограниченного периода — первой трети IX в. Это не мешает В. Л. Янину в дальнейшем иллюстрировать свое положение о дирхеме как куне материалами древнерусских кладов IX—начала X в., где абсолютно преобладающей весовой группой являются как раз стандартные дирхемы в 2,9-3,0 г (Янин, 1956, с. 110-112, рис. 18-20; с. 123-125, рис. 25-28). Исследователь полагает, что такое потяжеление сравнительно с весом гипотетической первоначальной куны было недостаточным для того, чтобы повлиять на сложившийся счет (там же, с. 110-111). С этим трудно согласиться, так как 25 подобных стандартных дирхемов давали вес 2,9(3,0)×25=72,5(75,0) г, что на полтора-два дирхема тяжелее исходной величины в 68 г, в которой оказывается не 25, а всего лишь примерно 23 куны-дирхема. Едва ли такую разницу можно признать несущественной.

В. Л. Янин, безусловно, прав, делая вывод, что в древнерусских кладах первой половины X в. наблюдается сортировка монет, выбраковка слишком легких и слишком тяжелых экземпляров, в результате которой весовые диаграммы кладов приобретают «стройность» в отличие от «размазанной» диаграммы арабского чекана этого времени в целом (там же, с. 114-116). хотя трудно согласиться с тем, что такая выбраковка происходила будто бы на глаз, без весов. Ведь В. Л. Янин предпочитает говорить не о сортировке монет, а об их чуть заметном обрезании («стрижке»), когда от всякой, как тяжелой, так и легкой монеты, отрезался примерно одинаковый по визуальной оценке сегмент. Факт «стрижки» отрицать невозможно, но в то же время совершенно ясно, что с помощью такой процедуры нельзя превратить «пологие» весовые диаграммы в пикообразные; единственное, к чему она может привести — это к параллельному смещению «пологой» диаграммы в сторону уменьшения веса на величину, равную примерному весу отрезавшегося сегмента. Далее, приводимые самим В. Л. Яниным материалы показывают, что в ходе сортировки на древнерусской почве отбирались монеты с весом именно в 2,9-3,0 г, т. е. стандартные дирхемы IX в., а вовсе не экземпляры с весом, приближавшимся к предполагаемой норме первоначальной куны — ок. 2,7 г. Небезупречно, как мы видели, и построение исследователя в отношении другой фракции гривны — ногаты.

Итак, наиболее прочным звеном в теории В. Л. Янина выглядит положение о гривне «Русской Правды» весом ок. 51 г. Сильным аргументом в пользу именно такой нормы гривны служит вес древнерусских гирек. В полной мере материал весовых гирек еще не собран и не проанализирован. Однако уже имеющихся данных достаточно для утверждения, что по крайней мере наиболее распространенная разновидность гирек (так называемые сферические или бочкообразные гирьки) имеет вес, кратный величине ок. 2 г, т. е., как можно полагать, калибрована в соответствии с нормой куны в системе 51-граммовой гривны (там же, с. 175-178). Дополнительные соображения относительно веса, вероятно, лежащего в основе сферических гирек, будут высказаны нами ниже. При гривне в 51 г наличный археологический материал вполне удовлетворительно объясняет и модификацию древнерусского денежно-весового счета, представленную «Пространной Правдой» — переход от 1/25 к 1/50 фракции гривны, т. е. от куны — к резане. После того как с рубежа X–XI вв. арабское серебро на древнерусских землях было вытеснено западноевропейским, ходовой монетой здесь стал денарий, вес которого в XI в. в общем колебался вокруг величины ок. 1 г (Бауер, 1937, с. 232-233, табл. 2, 3; Потин, 1968, с. 80), иными словами, примерно совпадал с весом резаны в системе гривны в 51 г, что и обеспечило счету на резаны решающее преимущество.

Вместе с тем гипотеза о гривне в 51 г в той форме, в которой она предложена В. Л. Яниным, имеет, как уже отмечалось, один роковой, на наш взгляд, изъян: остается совсем непонятным ее происхождение. Неясно, почему расшатывание веса дирхема в X в. должно было повести около середины этого столетия к появлению новой гривны. Да, оно обязано было de facto отменить практику приема дирхема на счет и заставить перейти к приему монет по весу, на что справедливо указал В. Л. Янин (1956, с. 139-140). Но при весовом приеме серебра величина гривны уже не имела никакого значения, и гипотетическая традиционная гривна в 68 г при таких условиях была бы столь же приемлема, как и гривна в 51 г. По мнению В. Л. Янина, еще одной причиной перехода на гривну именно в 51 г стала ее связь с «нормой веса, принятой в торговле с Западной Европой» (там же, с. 204), т. е., очевидно, с фунтом в 409 г. Но и это предположение вызывает сомнения. Величина в 68 г так же хорошо вписывается в систему фунта, как и 51-граммовая гривна (68,22×6=409,31 г), и в этом смысле последняя не обладает никакими преимуществами (на эту сторону дела мы уже обращали внимание). Весьма важным представляется также следующее обстоятельство. Можно согласиться с В. Л. Яниным, что относительно широкое распространение гирек-разновесов, упомянутых выше, именно со второй половины X в. вызвано переходом на весовой прием монетного серебра. Но для выяснения нормы, лежащей в основе гирек, были бы важны и более ранние находки (пожалуй, даже в первую очередь они), пусть и единичные, если они ориентированы на ту же норму, что и позднейшие материалы. И вот оказывается, что отдельные находки, вполне аналогичные бочковидным гирькам, калиброванным, как считает и В. Л. Янин, по весу куны при гривне ок. 51 г, имеются на севере Руси уже со второй половины IX в. (Давидан, 1986, с. 123; Пушкина, 1991, с. 232-233). В это же время, примерно в 870— 880 гг., они появляются и на севере Европы вместе с совершенно новым типом весов (складных весов), выдающим по ряду признаков свое переднеазиатское происхождение (Steuer, 1987, s. 459-469, 474-479); ср. найденные в Тимерёве в захоронении второй половины X в. чашечки весов с арабской надписью «налог, подать, таможенный сбор» (Фехнер — Янина, 1978, с. 184-188). Если так, то приходится решительно удревнить и самое гривну в 51 г, а это окончательно подрывает представление о ее вторичности по отношению к предполагаемой 68-граммовой гривне.

Очевидно, что всех описанных трудностей удалось бы избежать при допущении, которое напрашивается само собой: а не была ли гривна «Русской Правды» действительно изначальной древнерусской денежно-весовой единицей, существовавшей не только в XI, но и в IX–X вв.? К обоснованию этого тезиса мы и переходим. Ключ к разгадке, по нашему мнению, — в прояснении вопроса о метрологическом значении гривны в 51 г. Помогут сделать это, совершенно неожиданно, раннесредневековые источники совсем другого региона Европы, никогда в контексте обсуждаемой проблематики не привлекавшиеся.

* * *

Из Древней Руси перенесемся на юго-восток Германии, в Баварскую восточную марку рубежа IX–X вв., чтобы обратиться к уникальному юридическому памятнику — «Раффельштеттенскому таможенному уставу». В отечественной историографии он стал известен после выхода в свет работы В. Г. Васильевского о русско-южнонемецкой торговле в раннее средневековье (Васильевский, 1888, с. 124-134) благодаря своему сообщению о присутствии древнерусских купцов в баварском Подунавье уже в самом начале X в. («Устав» был издан в 904/6 г.). Таким образом, «Раффельштеттенский устав» является древнейшим текстом правового содержания (древнее знаменитых договоров Руси с Византией), характеризующим международную торговлю ранней Руси. О значении этого источника для истории внешних связей Древней Руси нам уже приходилось неоднократно писать (Назаренко, 1990в, с. 121-136; он же, 1993б, с. 59-100, где издание полного текста оригинала с русским переводом и подробным комментарием; он же, 1994а, с. 21-35; Nazarenko, 2000, s. 6-14; см. также главу III). Предметом нашего внимания в данном случае будет только система денежно-весовых единиц, применяемая в «Уставе».

«Раффельштеттенский таможенный устав» (названный так по небольшому местечку на Дунае, в котором происходили судебные разыскания, предварявшие издание памятника) был призван восстановить таможенные порядки на востоке Баварии, как они существовали в середине—второй половине IX в. Трудно сказать определенно, относятся ли к этому более раннему времени и нормы того раздела «Устава» (§VI), который посвящен русским и чешским купцам, или они являются новоучрежденными. Так или иначе, именно в этом разделе таможенные пошлины описаны наиболее детально и упомянуто большинство из фигурирующих в «Уставе» денежных единиц. Поэтому процитируем еще раз этот небольшой фрагмент, к которому нам уже приходилось обращаться в предыдущей главе: «Славяне же, приходящие (в Восточную Баварию. — А. Н.) для торговли от ругов (из Руси. — А. Н.) или богемов, если расположатся торговать в любом месте на берегу Дуная ... с каждого вьюка воска [платят] две меры стоимостью в один скот каждая; с груза одного носильщика — одну меру той же стоимости; если же пожелают продавать рабов или лошадей, за каждую рабыню [платят] по одному тремиссу, столько же за жеребца, за раба — одну сайгу, столько же — за кобылу» («Sclavi vero, qui de Rugis vel de Boemanis mercandi causa exeunt, ubicunque iuxta ripam Danubii ... loca mercandi optinuerint, de sogma una de cera duas massiolas, quarum utraque scoti unum valeat; de onere unius hominis massiola una eiusdem precii; si vero mancipia vel cavallos vendere voluerint, de una ancilla tremisam I. de cavallo masculino similiter, de servo saigam I, similis de equa»: Telon. Raffel. VI. p. 251; Назаренко, 1993б, c. 64-65). Кроме денежных единиц, поименованных в этом отрывке, «Устав» знает еще солид: в 1 солид назначена экспортная пошлина за каждый корабль баварской соли, вывозимой по Дунаю в Моравию («Si autem transire voluerint ad mercatum Marahorum ..., exsolvant solidum I de navi et licenter transeant...»: Telon. Raffel. VIII, p. 252; Назаренко, 19936, c. 64, 67). Скот, который составит основу нашего анализа в дальнейшем, помимо «русского» фрагмента, упоминается еще однажды в самом начале документа при описании пошлин на торговые корабли, приходящие по Дунаю с запада, из Баварии: «[Если] корабли с запада ... пожелают расположиться для торговли у Росдорфа (о его местоположении см.: Назаренко, 1993б, с. 72-73, коммент. 16. — А. Н.) либо в каком-нибудь ином месте, пусть платят пошлину в полудрахму, т. е. в один скот; если же пожелают спуститься ниже (по Дунаю. — А. Н.), пусть в Линце с каждого корабля внесут по три полумодия, т. е. по три скафиля, соли» («Naves vero, que ab occidentalibus partibus... ad Rosdorf vel ubicumque sedere voluerint et mercatum habere, donent pro theloneo semidragmam, id est scoti I; si inferius ire voluerint, ad Lintzam de una navi reddant III semimodios, id est III scafilos de sale»: Telon. Raffel. I, p. 250-251; Назаренко, 1993б, c. 63, 65). Таким образом, шкала денежных единиц, используемых при исчислении пошлин в «Уставе», состоит из следующих номиналов (перечисляем в порядке понижения стоимости): солид, тремисс, сайга, скот (приравненный к полудрахме). Чтобы оценить степень оригинальности этой шкалы, надо сравнить ее с денежно-весовым счетом, принятым в то время в других землях Франкской державы.

Основной расчетной денежной единицей в Западной Европе V–VII вв. продолжал оставаться позднеримский золотой солид, который после монетной реформы императора Константина Великого в первой четверти IV в. чеканился по весовой норме — римского фунта (Schilbach, 1970а, s. 160-161). Именно на солиды и его трети (триенты, или тремиссы) ведется, например, исчисление штрафов в варварских правдах. Однако в связи с прекращением притока золота в Западную Европу — причины которого дискуссионны, но их не место обсуждать здесь (см., например: Cipolla, 1962, р. 130-136; Suchodolski, 1981, s. 97-104, где прочая библиография) — с середины VII в. у франков совершился переход на монометаллическую валюту, и главным средством платежа стал серебряный денарий. Упорядочение серебряного чекана стало предметом нескольких монетных реформ VIII в. Сначала Пиппин (751—768) установил систему, согласно которой из одного римского фунта серебра чеканилось 264 денария, солид же, который ранее был весовой единицей и соответствовал 40 денариям при 240 денариях в фунте, теперь становился просто счетной единицей в 12 денариев, чем законодательно закреплялась достаточно древняя традиция, распространенная на части французской территории, как о том свидетельствует запись в так называемом «Codex Gudianus» середины VII в.: «У галлов денарий — это двадцатая часть унции, и 12 денариев составляют солид ... 12 унций дают фунт, содержащий 20 солидов. Но в старину солидом называли нынешний золотой» («Iuxta Gallos vigesima pars unciae denarius est, et duodecim denarii solidum reddunt... 12 unciae libram 20 solidos continentem faciunt. Sed veteres solidum, qui nunc aureus dicitur, nuncupabant»: Hultsch, 2, p. 139; Jesse, 1924, s. 3, №10), или в «Рипуарской правде» (до 803 г.): «Если случится платить [вергельд] серебром, [то] за солид (величина вергельда выражалась в солидах. — А. Н.) 12 денариев, как было установлено в старину (выделено нами. — А. Н.)» («Quod si cum argento solvere contigerit, pro solido 12 denarios, sicut antiquitus est constitutum»: Lex Rib. XXXVI, 11, p. 231). Таким образом, в 1 фунте насчитывалось 22 солида, что прямо декларируется в одном из капитуляриев короля Пиппина от 751/5 г. («Относительно монеты постановляем, чтобы в одном весовом фунте было не больше 22 солидов...» — «De moneta constituimus, ut amplius non habeat in libra pensante nisi 22 solidos...»: MGH LL Capp., 1, №13, cap. 5, p. 32; Jesse, 1924, s. 9, №28; новая датировка по Ganshof, 1961, s. 163). Вскоре, уже в начале своего правления, сын Пиппина Карл, будущий Карл Великий (768—814), внес изменения в эту систему: он вернулся к традиционной практике, согласно которой в фунте было 240 денариев (40 денариев в солиде, 6 солидов в римском фунте), но оставил счетный солид в 12 денариев, узаконенный Пиппином (Jesse, 1924, s. 10-11, №32, 38), так что в каждом фунте теперь насчитывалось 20 таких солидов. Сложилась та схема, которая дожила до наших дней в архаическом денежном счете Англии: 1 фунт = 20 шиллингам = 240 пенни. Однако решающей для всей последующей истории западноевропейского монетного дела стала вторая реформа Карла, предпринятая им ок. 793 г. Сохранив структуру денежного счета (20 солидов по 12 денариев в фунте), Карл резко повысил вес самого фунта, что привело к повышению монетной стопы денария.

Вопрос об этом новом фунте Карла Великого, причинах его введения и даже его величине — одна из вечных тем нумизматики; споры продолжаются до сих пор, так что одна из известных специалистов, подытоживая историографический обзор, писала даже о «мистическом тумане», обволакивающем Карлов фунт («pondus Caroli») (Nau, 1969, s. 278). Если вести речь только о весе нового фунта (именно эта сторона дела занимает нас в первую очередь), то здесь разброс мнений колеблется от ок. 367 (Soetbeer, 1864, s. 313; Luschin von Ebengreuth, 1916b, s. 17) до ок. 489/91 г (Prou, 1895, р. 244-263; Guilhermoz, 1906, р. 161, 214 etc.); см. обзоры точек зрения: Morrison — Grunthal, 1967, р. 32-64; Nový, 1967, s. 28; Suchodolski, 1982, s. 202-214; Witthöft, 1984, s. 69-70). В последние полвека, кажется, начало вырисовываться некоторое opinio communis: при всех нюансах позиции того или иного исследователя признается центральное значение величины ок. 409 г (Hilliger, 1927, s. 161-185; Naster, 1950, р. 221-223; Morrison, 1963, р. 416, 418 etc. [впоследствии автор изменил свою точку зрения: Morrison — Grunthal, 1967, р. 59]; Grierson, 1965, р. 530; Suchodolski, 1982, s. 202-214; Witthöft, 1984, s. 86-94).

В самом деле, несмотря на недостаток письменных источников, на который привычно сетуют вслед за А. Зётбеером (Soetbeer, 1864, s. 294), в них, как нам кажется, все-таки довольно данных, чтобы говорить о Карловом фунте именно ок. 409 г. В «Капитулярии о епископах» («Capitulare episcoporum») Карла Великого, по новой датировке Ф. Гансхофа относящемся не к 780, а к 792/3 г. (Ganshof, 1961, s. 163), который давно используется в качестве одного из главных источников по структуре пореформенного франкского денежного счета, находим разверстку милостыней и денежных компенсаций за освобождение от поста с разных категорий подданных: «Каждый епископ и аббат или аббатиса ... пусть дадут на милостыню фунт серебра, средние же — половину фунта, меньшие — 5 солидов ... Крупные же графы [пусть дадут] 1 фунт серебра..., средние — полфунта, вассал, [владеющий] двумястами дворами — полфунта, стами дворами — 5 солидов, пятьюдесятью или тридцатью дворами — 1 унцию ... И пусть соблюдают двухдневный пост ..., а кто пожелает откупиться, крупные графы [пусть дадут] 3 унции, средние — полторы унции, меньшие — 1 солид...» («Et unusquisque episcopus aut abbas vel abbatissa ... libram de argento in elemosinam donet, mediocres vero mediam libram, minores solidos quinque ... Comites vero fortiores libram unam de argento ..., mediocres mediam libram, vassus dominicus de casatis ducentis mediam libram, de casatis centum solidos quinque, de casatis quinquaginta aut triginta unciam unam ... Et faciant biduanas ...; et qui redimere voluerit, fortiores comites uncias tres, mediocres unciam et dimidiam, minores solidum unum...»: MGH LL Capp., 1, №21, p. 52). Размеры взносов на милостыню убывают в геометрической прогрессии: 1 фунт — 1/2 фунта — 1/4 фунта, или 5 солидов, откуда следует, что, капитулярий имеет в виду пореформенный фунт в 20 солидов. Очевидно, эта пропорция должна быть максимально соблюдена и в двух других ценовых рядах этого капитулярия: 1 фунт — 1/2 фунта — 5 солидов — 1 унция и 3 унции — 1,5 унции — 1 солид; однако вопрос упирается в величину унции.

Если считать, что унция в данном случае — это соответствующее подразделение нового Карлова фунта, его часть, то обе пропорции в своих последних звеньях оказываются не просто приблизительными, а весьма неточными. 5 солидов = 5×1/20 фунта = 1/4 фунта; половина этой суммы (1/8 фунта) существенно больше, чем 1 унция (1/12 фунта). 1,5 унции = 3/2×1/12 фунта = 1/8 фунта, тогда как 1 солид = 1/20 фунта. Это последнее несовпадение особенно смущает, так как означало бы послабление в 2,5 раза для «меньших графов» («comites minores»), которые по месту в ряду соответствуют «вассалам, владеющим стами дворами» во второй пропорции, где они платят солидную сумму в 5 солидов безо всяких скидок — ровно половину взноса «средних графов». Если же допустить, что унция «Капитулярия о епископах» — это привычная весовая унция, 1/12 часть римского фунта, то эта третья пропорция превращается в совершенно точную при фунте в 15 таких унций: 3 унции = 4 солидам = 12×4 денариям, следовательно, в унции получается 16 новых денариев, а в фунте — 240:16=15 унций (т. е. ок. 327 г : 12×15 = ок. 409 г). Вторая из приведенных в «Капитулярии» пропорций остается приблизительной, но очень близкой к расчетной величине: «вассал, владеющий тридцатью дворами», должен был бы платить в 3 раза меньше, чем «владеющий стами дворами», т. е. 5 солидов : 3.1/3 = 1,5 солида = 1,5×1/20 фунта = 3/40 фунта; это лишь чуть больше, чем 1 унция = 1/15 фунта = 3/45 фунта, что неудивительно — ведь такую же сумму платили и владевшие большим количеством дворов (до пятидесяти). Эти наблюдения делают, по нашему мнению, второе из рассмотренных толкований унции «Капитулярия о епископах» единственно вероятным, в отличие от первого, которого придерживался, например, такой авторитет, как Б. Хиллигер, высчитывавший на его основе Карлов фунт в 300 денариев (по 15 денариев в солиде!) (Hilliger, 1900, s. 202), или X. Виттхёфт, пытающийся спасти его с помощью чрезвычайно искусственных построений, других решений даже не рассматривая (Witthöft, 1984, s. 77-81).

Итак, новый Карлов фунт в 15 римских унций равнялся иракскому фунту (ратлю), превышая римский фунт в 12 унций на 1/4 последнего. Этот вывод вполне согласуется с данными о весе пореформенных денариев, выпущенных при Карле и его преемниках: этот чекан, остававшийся в целом довольно стабильным по крайней мере вплоть до начала X в., явно тендирует к величине ок. 1,7 г (ок. 409:240= ок. 1,7); см., например: Morrison, 1963, р. 414-424, tabl. I-X; или диаграммы №66-67, выполненные по материалам К. Моррисона, в кн.: Suchodolski, 1982, s. 208; вес в 1,7 г представлен как итог дискуссии о Карловом денарии Ф. Грирсоном (Grierson, 1965, р. 527). Попытки нумизматов высчитать фунт, исходя только из статистических оценок веса сохранившихся монет, который неизбежно колеблется в известных пределах, едва ли оправданны, так как спорны сами методики обработки статистического материала. Распространенному методу весовых диаграмм — «frequency tables», «Frequenzmethode» (распределение монет по более или менее дробным весовым группам и выявление статистических «пиков») противостоит метод ориентировки на наиболее тяжеловесные экземпляры («best coin method»), отстаиваемый X. Мискимином (Miskimin, 1967, p. 35-52), который пришел с его помощью к выводу о Карловом фунте в 16 римских унций (ок. 489 г) (ср. полемику: Metcalf — Miskimin, 1968, p. 296-298, 333-334). В свою очередь, предпочтение разных приемов в рамках метода весовых диаграмм способно дать существенно разнящиеся результаты; так, К. Моррисон в работе 1963 г. писал о фунте ок. 408-409 г (см. выше), а через четыре года в своем пособии по нумизматике каролингского периода предпочитал уже величину ок. 398 г (Morrison — Grunthal, 1967, p. 59 etc.). Ввиду такой принципиальной неоднозначности, считаем единственно правильным опираться на вдумчивую интерпретацию письменных источников, поверяя их археологическим материалом, и в дальнейшем будем исходить из теоретической величины Карлова фунта в 15 римских унций. Принимая за норму римского фунта вес в 327,45 г (Hultsch, 1882, s. 159-161), как то чаще всего делается в нумизматике, хотя и сознавая некоторую условность этой величины (существуют и иные оценки веса римского фунта — 322,56 г [Naville, 1920, p. 257-258], 326,16 г [Охе, 1942, s. 191] и др.), получим для Карлова фунта вес 327,45:12×15=409,31 г; им мы и будем пользоваться в наших расчетах. Вопрос о том, почему Карл пошел на введение нового фунта и почему этот последний составил именно такую величину, в полной мере не решен в науке. Тезис С. Болина о заимствовании Карлом Великим багдадского ратля вызвал активную критику, хотя преимущественно потому, что шведский историк, развивая взгляды школы А. Допша, выступил с теорией широкого присутствия арабской валюты в державе Каролингов, которая играла якобы роль посредника между арабами и севером и востоком Европы, пока в IX в. не установились непосредственные связи последних с арабским миром (Bolin, 1953, р. 8-25). Для наших целей, впрочем, достаточно принять к сведению вес нового фунта и нового денария (409,31:240=1,705 г).

Благодаря усилиям властей, этот новый денарий и соответственно счетный солид стоимостью ок. 20 г серебра (1,705×12=20,46 г) быстро стали господствующими на всей территории Франкского государства. Сам термин «новые денарии» («isti novi denarii») впервые встречается в постановлениях Франкфуртского синода 794 г. (MGH LL Сарр., 1, №28, cap. 5, р. 74), и целый ряд последующих распоряжений короля (а затем императора) были направлены на повсеместное утверждение новой монеты, угрожая 15-солидовыми штрафами и телесными наказаниями за отказ принимать ее, а также конфискацией всякой иной монеты, если она будет употреблена как средство платежа (см., например, капитулярий Людовика Благочестивого [814—840] от 823/5 г.: ibid., 2, №150, cap. 20, р. 306). Задолго до времени издания «Раффельштеттенского устава» новый Карлов денарий стал единственной серебряной монетой, имевшей хождение на территориях, подвластных франкам. Таким образом, приходится отметить первую особенность употребляемой в «Уставе» системы денежных единиц — удивительное отсутствие в ней денария. Этот замечательный факт требует объяснения, тем более что еще при императоре Людовике Благочестивом, в 820-е годы, в Баварии, а именно в Регенсбурге, началась собственная чеканка каролингских денариев (Sydow, 1961, s. 90-91; Prinz, 1967, s. 295; о регенсбургском чекане в целом см.: Sperl, 1928; Hahn W., 1976). В историографии такого объяснения мы не находим.

В связи с тем, что счет на денарии отсутствует также в «Баварской правде» (единственное упоминание денария в этом памятнике — Lex Baiw. IX, 2, р. 368 — носит характер глоссы), может сложиться впечатление, что денежный счет «Устава» не знает денария вследствие своей общей архаичности. В самом деле, суммы штрафов в «Баварской правде» разверстаны в солидах, тремиссах и сайгах. Именно эти номиналы встречаются и в «Раффельштеттенском уставе». Хотя происхождение и стоимость сайги в разное время и в разных областях не лишены некоторой загадочности (Dümmler, 3, s. 533; Waitz, 2/2, s. 313; Boretius — Krause, 1897, p. 251, not. 23; Luschin von Ebengreuth, 1897, s. 275; Schröder, 1904, s. 343; Gebhart, 1955, s. 55-56; Jung, 1977, s. 48), все же ясно, что это — древняя специфически южнонемецкая денежно-весовая, преимущественно баварская, единица, которая в своем баварском варианте занимала в системе фунта то же самое место, что и скандинавский эртуг, будучи равна 1/48 части фунта или 5 новым денариям (Назаренко, 1993б, с. 94-95, коммент. 47). Такая стоимость сайги указана в «Грацской глоссе», к «Баварской правде», о которой у нас еще будет речь. Во всяком случае, применительно к сайге «Раффельштеттенского устава» данные «Грацской глоссы» выглядят предпочтительнее, чем отождествление сайги с денарием на основании «Алеманнской правды» («saiga est quarta pars tremissi, h[oc] e[st] denarius unus»: Lex Alam. VI, 2, p. 72-73) или приравнивание ее к 3 денариям по некоторым указаниям «Баварской правды» («una saiga, id est III denarios»: Lex Baiw. IX, 2, p. 368; ср. также: ibid. I, 3, p. 271), поскольку разница в таможенных пошлинах на продажу рабыни и жеребца, с одной стороны, и раба и кобылы — с другой, была бы тогда несообразно велика: 10:1 или 10:3 соответственно. Итак, нельзя ли предположить, что в «Уставе» по какой-то причине просто используется традиционный древний баварский счет?

Такому сближению денежных единиц «Раффельштеттенского устава» и «Баварской правды» препятствуют два соображения. Во-первых, умолчание о денарии в «Баварской правде» не только не загадочно, но и естественно, так как она является памятником первой половины—середины VIII в., т. е. ее кодификация относится к периоду до каролингских реформ монетного дела. Кроме того, суммы вирных платежей, основанных на солиде, слишком велики, чтобы могла возникнуть потребность в столь мелкой серебряной монете, как денарий. Не забудем и о том, что «Баварская правда», как и всякий памятник подобного рода, является по самой своей сути сводом традиционных норм, чего никак нельзя сказать о таможенном уставе, который в силу своего предназначения обязан был быть терминологически максимально актуальным. Во-вторых же — и это главное — полного совпадения денежных единиц «Баварской правды» и «Раффельштеттенского устава» все-таки нет: в последнем присутствует еще и таинственный скот, который в стоимостной шкале занимает как раз место отсутствующего денария. Характер платежей, рассматриваемых в «Уставе», предполагает использование мелкой фракции солида, и она, как видим, действительно есть. Это существенно осложняет проблему, потому что приходится отвечать не только на вопрос, почему в «Уставе» нет денария, но еще и на другой: почему повсеместно распространенный и общеизвестный денарий в этом памятнике заменен на малопонятный скот.

В науке можно встретить самые разнообразные догадки по поводу того, какой именно вес или какая именно монета скрывается в данном случае под названием «скот». Его (ее) отождествляли то с новым Карловым денарием (Hilliger, 1927, s. 166; Бауер, 1937, с. 192, со ссылкой на Б. Хиллигера), то с его половиной (Schiffmann, 1916, s. 485-486; Ganshof, 1966, p. 216), то с половиной византийского милиарисия (Holzmair, 1952, s. 7; Jung, 1977, s. 46, 50-51), то с половиной дирхема (Luschin von Ebengreuth, 1897, s. 276; idem, 1919, s. 151), то даже с половиной сасанидской драхмы (т. е. по весу — с древнерусской куной: средний вес персидской драхмы конца VI — начала VII вв. составлял ок. 4 г) (Brutzkus, 1943, р. 32, not. 3). На мысль о половине исследователей наводило, очевидно, указание самого «Устава», что скот равен полудрахме. Между тем это указание мало что дает, так как отнюдь не ясно, что за драхма имеется в виду. Древнеримская и византийская драхма была весовой единицей, составляя 1/96 часть римского фунта (византийской литры) в 327 г; тем самым вес драхмы воспроизводился первоначальной нормой римского денария — 3,4 г. Если так. то скот надо было бы, действительно, вслед за Б. Хиллигером, идентифицировать как новый Карлов денарий (3,4:2=1,7 г). Но почему в таком случае он назван не своим общепризнанным и повсеместно распространенным также и в Баварии названием «денарий», а непонятным термином «скот»? В западноевропейских источниках раннего средневековья драхма в качестве денежно-весовой единицы практические не упоминается. Исключения крайне редки. Так, в одном древневерхненемецком глоссарии VIII в. она приравнена к тремиссу (Steinmeyer — Sievers, 1, s. 114-115, 31-32), т. е. 4 дореформенным денариям (1 тремисс = 1 солид : 3 = 12 денариев : 3 = 4 денариям), что никоим образом не сообразуется с указанным весом римско-византийской драхмы.

Ни одна из упомянутых точек зрения не опирается на какую бы то ни было аргументацию. Ввиду этого единственно обоснованной выглядит позиция тех исследователей (Luschin von Ebengreuth, 1897, s. 275-276; Vancsa, 1905, s. 158; Jung, 1977, s. 47), которые считают скот равным полутора новым денариям, исходя из данных, содержащихся в пространной приписке к Грацскому списку «Баварской правды», вероятно, второй половины XII в., которая (приписка) получила в науке название «Грацской глоссы». Действительно, вес полудрахмы в приведенном только что глоссарии VIII в. составляет 1 3/5 новых денария (учитывая, что новый денарий в 5/4 раза тяжелее старого, 2 старых денария = 2×4/5=1 3/5 у новых денария), а это всего лишь на 1/10 денария отличается от веса скота по «Грацской глоссе». Такая небольшая разница объяснима. В «Уставе» стоимость полудрахмы объясняется через стоимость скота: «полудрахма, то есть (выделено нами.— А. Н.) 1 скот»; это значит, что скот (который упоминается в «Уставе» и ниже, в отличие от полудрахмы) был ходовой реальной денежно-весовой единицей, а полудрахма представляла собой, по всей вероятности, ту самую пошлину, которая «по справедливости соблюдалась во времена Людовика и Карломана (Людовика Немецкого [840—876] и его сына Карломана [876— 880]. — А. Н.), а также прочих королей» и восстановить которую являлось целью «Устава» (торговля солью в Подунавье и по Дунаю имела к началу X в. уже многовековую историю). Следовательно, стремясь выразить традиционную стоимость в 1 полудрахму = 1 3/5 нового денария в употребительных тогда в Восточной марке единицах, составителям «Устава» вполне естественно было остановиться именно на 1 скоте, иначе пришлось бы прибегать к неудобным дробным величинам.

Темой «Грацской глоссы» являются особенности баварского денежно-весового счета в отличие от франкского. Согласно ей, этот своеобразный счет был дарован (оставлен) баварам Карлом Великим на съезде в Регенсбурге. Критического издания этого небольшого памятника до сих пор нет. Он был частями напечатан в качестве примечания к изданию «Алеманнской правды» и приложения к изданию «Баварской правды» И. Меркелем (MGH LL, 3, р. 132, not. 24; р. 495), причем небезошибочно. Даем поэтому здесь его полный текст на основании факсимиле cod. 40/8, fol. 192v—193r библиотеки Грацского университета (Luschin von Ebengreuth, 1870, s. 63-64).

«(Fol. 192v) Secundum legem Francorum et Alamannorum et Saxorum et Duringorum et Linbarinorum (a) tres denarios valet saiga, quatuor denarios tremissa, quatuor saige solidum faciunt. Secundum legem Bawariorum secundus semis denarius (b) scoti valet, tres duob[us] scotis, V denarios valet saiga et [X] (c) denarios tremissa, ter quinque semi solidum faciunt, sexies quinque denarii solidum faciunt, octo solidi libram faciunt. Secundum nobilitatem Bawariorum et eorum vi[r]tutis sublimitatem res et composiciones (fol. 193r) illorum pre ceteris gentibus augmentantur domino et serenissimo rege Karolo in placito Ratisponensi in honore Bawariorum id p[r]ivilegio confirmante.

De mensura modii Bavarici (d). Pugillus hominis mediocris, id est [nec] maximi nec minimi, trecies completus metretam facit, quinque metrete sextarium faciunt, tres sextarii semi modium faciunt, XXX metrete modium faciunt, semis modius scoti valet, tres modios di<...> (e) tremissa, VIIII modii solido valent».

(а) так в рукописи вместо вероятного Longobardorum

(b) в рукописи ошибочно denarius

(с) в изд. И. Меркеля аббревиатура для et ошибочно прочитана как цифра «7»: 7 denarios tremissa и т. д.

(d) этот подзаголовок выделен красным

(е) в рукописи di без какого-либо знака сокращения; в изд. И. Меркеля di (dicimus?)

«По закону франков, алеманнов, саксов, тюрингов и лонгобардов сайга стоит 3 денария, тремисс — 4 денария, 4 сайги составляют солид. По закону баваров скот стоит полтора денария, 2 скота — 3 [денария], сайга стоит 5 денариев, а тремисс — [10] денариев, трижды по 5 [денариев] составляют полусолид, шесть раз по 5 денариев составляют солид, 8 солидов составляют фунт. По благородству баваров и их высокой доблести имение их и порядки возвеличиваются перед другими народами, после того как государь сиятельнейший король Карл подтвердил это привилегией на Регенсбургском съезде в честь баваров.

О величине баварского модия. Три полных пригоршни среднего человека, не слишком большого и не слишком маленького, составляют меру.

5 мер составляют секстарий, 3 секстария составляют полумодий. Полумодий стоит скот, 3 модия — тремисс, 9 модиев стоят солид».

Совершенно очевидно, что сохранившийся текст является списком с какого-то более раннего протографа, о чем говорят явные искажения (нелепое «Linbarinorum»), непонятые переписчиком слова (начатое и недописанное «di»), наконец, несомненный пропуск числительного «X» («десять» или, возможно, «дважды 5») при указании на стоимость тремисса (Luschin von Ebengreuth, 1870, s. 64). О времени создания самого памятника на основании этого единственного списка можно только догадываться. Элементы «варварской» латыни сближают его больше с правовыми текстами каролингского времени типа правд, нежели с источниками XI–XII вв. О том же говорит и весьма архаическая форма термина «скот», воспроизводящая д.-в.-н. scoti; -i флексии является показателем nominativus singularis древневерхненемецких основ на -ja и в этой своей роли ослабился в -е уже в XI в., т. е. задолго до изготовления существующего списка «Раффельштеттенского устава». Стоимость различных единиц объема (очевидно, имеется в виду пшеница) совпадает с известными нормативными стоимостями каролингского времени — например, с расценками (3 денария за модий пшеницы из королевской житницы и 4 денария — за то же количество, продаваемое частным лицом), которые предписываются решениями уже упоминавшегося Франкфуртского синода 794 г. («... de ... modio frumenti denarii quatuor ... De vero anona publica domni regis, si venundata fuerit, de ... frumento modius denar[ii] III»: MGH LL Capp., 1, №28, cap. 4, p. 74). И еще одно: упомянув в самом начале о скоте, составитель «Грацской глоссы» в дальнейшем забывает о нем и ведет счет как бы сайгами: 5 денариев — 1 сайга, 1 тремисс — 10 денариев, т. е. 2 сайги, полусолид — трижды по 5 денариев, т. е. 3 сайги, 1 солид — шесть раз по 5 денариев, т. е. 6 сайг; почему бы не сказать просто (коль скоро пересчет ведется на франкские денарии) «15 денариев» или «30 денариев»? Ввиду архаичности сайги (Schröder, 1904) счет пятерками денариев выдает свой традиционный характер. Все эти наблюдения указывают на вероятную древность «Грацской глоссы».

Обратимся к наиболее интересному для нас номиналу — скоту. Примечательно, что он оказывается некратен не только денарию (1 скот = 1,5 денария), но и сайге (1 сайга = 3 1/3 скота), а это позволяет подозревать, что генетически скот скорее всего чужероден как системе, построенной на новом денарии, так и традиционной баварской денежно-весовой системе (вот почему «Грацская глосса» упоминает его, но считает привычными сайгами). В самом деле, «Раффельштеттенский устав» — самый ранний из твердо датируемых памятников, знающий скот, в «Баварской правде» он еще не встречается; да и сам «Устав» выдает относительную новизну скота, будучи вынужден, как мы видели, пересчитывать на скоты традиционную пошлину на соль. Кроме того, надо принять во внимание еще один важный момент, упущенный комментаторами. Эпизодические более поздние упоминания о скоте в актовых материалах XI–XIII вв. происходят, как и «Раффельштеттенский устав», все не просто с баварской территории, а со славянского пограничья на востоке Баварии — из зальцбургских земель, Тироля и др. (см. обзор: Luschin von Ebengreuth, 1919а, s. 151; некоторые конкретные примеры будут приведены ниже при лингвистическом анализе термина). Это наводит на мысль о заимствовании скота с востока в течение IX в. Наши подозрения укрепятся еще более, если учесть, что само слово д.-в.-н. scoti (опять-таки в отличие от д.-в.-н. saiga), не имея удовлетворительной германской этимологии, располагает, как нам предстоит убедиться, прочной и вполне очевидной славянской (вернее, славяно-германской). Как и в случае с древнерусскими куной и ногатой, которые, не сочетаясь друг с другом, могут быть поняты только в связи с их местом среди фракций гривны, так происхождение и метрологический смысл скота, не сочетающегося ни с франкским денарием, ни с древнебаварской сайгой, становятся ясны, лишь если принять во внимание его соотношение с солидом.

Напомним, что солид «Грацской глоссы», приравненный к 6 сайгам, иначе говоря, 30 новым денариям — это, разумеется, не тот франкский счетный солид в 12 денариев, который был узаконен реформой Пиппина в середине VIII в. В отличие от всех остальных земель, входивших во Франкское государство, Бавария официально удержала древний солид в 40 старых, до-Пиппиновых, или 30 новых Карловых денариев. Помимо «Грацской глоссы», этот тяжелый 30-денариевый солид неоднократно упоминается с самого начала IX в. в местных баварских документах — почти всегда с дополнительным определением типа «золотой» (aureus), «по цене золота» («auro adpreciatus») или т. п. (Trad. Freis., 1, №210g, 810 г.; №508, 824 г.; №620, 836 г.; и др.), чтобы отличить его от франкского 12-денариевого легкого солида, по терминологии источников — «короткого» («solidus brevis»), или «франкского серебряного солида» («argenti solidus franciscus») (ibid., №388). Несомненно, это — привычный дореформенный солид, который фигурирует и в «Баварской правде», часто и по той же причине с пояснением: «солид, ценимый по золоту» («solidus auro depreciatus») (Lex Baiw. I, 4, 6, 9; IV, 32, p. 273, 274, 280, 336). Активное проникновение франкского денария в Баварию, документальными материалами (грамотами, вкладными записями и т. п.) засвидетельствованное с 80-х гг. VIII в. (Trad. Freis., 1, №100, 179, 295 и т. д.), сделало неизбежным столкновение его с местным баварским солидом (т. е. старым, который после Карловых реформ из подвластных франкам земель удержался только в Баварии, как о том и сообщает «Грацская глосса»). Уже в одной грамоте Фрайзингенской церкви от 816 г. читаем: «...заплатить 1 золотой солид, или 30 денариев» («...I solidum de auro solvere aut XXX denarios»: ibid., №364; аналогичную формулу см. также в документе 846 г.: ibid., №679). Следовательно, относительная стоимость баварского солида к Карлову денарию как 1:30 установилась сразу же после введения последнего. Это говорит, с одной стороны, о достоверности данных «Грацской глоссы», а с другой — объясняет, что именно имел в виду глоссатор под денежно-весовым счетом «по закону баварскому»: счет, действительно основанный на традиционных баварских денежно-весовых единицах — тяжелом солиде и сайге; скот не был частью этого древнего счета, так как в источниках VIII–IX вв. не упоминается.

Если баварский солид был равен 30, а скот — 1,5 новым денариям, то, как нетрудно подсчитать, в 1 солиде содержалось 20 скотов (характерно, что сама «Грацская глосса» этого равенства не приводит). Далее, при фунте в 409,31 г и в 240 новых денариев баварский солид составлял 1/8 фунта и имел соответствующую стоимость 409,31:8=51,16 г серебра. Становится очевидно, что мы имеем дело с той же самой денежно-весовой единицей, что и гривна «Русской правды», составлявшая 1/4 полуфунта. Более того, так же, как древнерусская гривна подразделялась на 20 ногат, баварский солид делился на 20 скотов. Значение этого факта, до сих пор ускользавшего от внимания исследователей и древнерусской, и западноевропейской денежновесовых систем, трудно переоценить. Обнаружившееся тождество носит не чисто внешний, количественный, а структурный, фундаментальный характер, давая возможность как предложить решение загадке скота, так и дать простой и естественный ответ на вопрос о происхождении гривны «Русской правды» вместе с ее фракциями ногатой и куной. Оно не только выводит оригинальный древнерусский денежно-весовой счет из досадной изоляции, но и позволяет поднять проблему происхождения последнего на уровень типологических обобщений.

Коль скоро ясно, что ни о заимствовании баварского солида на Руси, ни о переносе древнерусской гривны в Баварию не может быть и речи, то остается допустить, что обе единицы возникли независимо друг от друга в сходных условиях. Если на вопрос о происхождении гривны «Русской правды», как мы убедились, до сих пор не было дано приемлемого ответа, то применительно к тяжелому баварскому солиду такой ответ очевиден. Постоянное противопоставление легкого франкского солида как серебряного баварскому солиду как золотому заставляет думать, что последний действительно сохранял стоимость реального золотого солида, основополагающую и для франков в пору кодификации правд, но впоследствии, с переходом на монометаллизм, утраченную в пользу счетного солида в 12 денариев. Вспомним прямое указание «Codex Gudianus», что «в старину солидом называли нынешний золотой». Старинный солид-золотой — это солид в 40 дореформенных денариев, который многократно упоминается в «Салической правде» (Lex Sal. I, 1-2; II, 1-2, 7, р. 28-31 etc.) и в других памятниках и который даже после каролингских реформ некоторое время цепко удерживался на периферии Франкского государства; так, еще в 816 г. Людовик Благочестивый, настаивая на переводе всех штрафов «Салической правды» на новые солиды, вынужден был делать одно исключение: «...кроме случая, когда возникла тяжба между саксами и фризами [и франками]: для этих случаев устанавливаем, чтобы солид имел величину в 40 денариев, им-то и должен расплачиваться сакс или фриз с салическим франком, с которым у него тяжба» («...excepto ubi contentio inter Saxones et Frisiones exorta fuit: ibi volumus, ut quadraginta denariorum quantitatem solidus habeat, quern vel Saxo vel Frisio ad partem Salici Franci cum eo litigantis solvere debet»: MGH LL Capp., 1, №134, cap. 3, p. 268). В то же время легко видеть, что старый золотой солид в 40 старых денариев и пореформенный золотой солид в 30 новых денариев, отражая стоимость реальных золотых, не тождественны друг другу. Это обстоятельство крайне важно.

Старый золотой солид выражал стоимость позднеримского золотого (солида) в 1/72 римского фунта золота и составлял 240:40=1/6 часть римского фунта серебра (откуда, заметим кстати, вытекает относительная стоимость золота к серебру в Европе того времени — 12:1; этот вывод понадобится нам в дальнейшем), тогда как новый золотой солид был равен 1/8 части нового Карлова фунта, т. е. 1/8×5/4=5/32 римского фунта, что на 1/96 (римско-византийскую драхму, равную 327,45:96=3,41 г) меньше (1/6−5/32=1/96), чем стоимость в серебре дореформенного золотого солида. Если последний воспроизводил стоимость полновесного позднеримского солида, чеканившегося с эпохи Константина Великого по норме 327,45:72=4,548 г, то новый золотой солид был равен по стоимости 409,31:8=51,16 г серебра, т. е. 4,264 г золота. Соответствует ли этому новому золотому солиду какая-то реальная золотая монета того времени? Да. это стандартный арабский динар, чеканившийся по норме 1/96 багдадского фунта: 409,31:96=4,264 г (Ф. Грирсон считает теоретической нормой динара после монетной реформы халифа Абд-ал-Малика (685—705) в конце VII в. вес в 20 карат = 4,25 г: Grierson, 1960, р. 241-264, особенно р. 251-254). Этот вывод получает себе непосредственное подтверждение в грамоте Людовика Благочестивого монастырю св. Зинона в Вероне от 816 г., в которой 20 золотых монет приравнены к 50 солидам серебра («... aut manculos [вар.: mancusos] viginti aut quinquaginta solidos argenti accipere debeat pontifex»: Soetbeer, 1862, s. 360; Grierson, 1979, Addenda et corrigenda, p. 2-4; критического издания грамот Людовика пока нет), т. е. к 12×50=600 денариям, откуда получаем уже знакомый нам тяжелый солид в 30 денариев (600:20=30). Данные веронского документа показательны в двух отношениях. Во-первых, они демонстрируют, что солид в 30 Карловых денариев не был какой-то чисто баварской локальной нормой, а был принят, например, также в Северной Италии, отражая стоимость реального золотого (20 золотых монет = 20 солидам по 30 новых денариев). Во-вторых, обращает на себя внимание само название этой золотой монеты — не solidus или aureus, a manculus/mancusus, в более распространенной форме — mancus. которое уже само по себе указывает на то, что мы имеем дело с неполновесным Константиновым золотым (солидом) (← лат. mancus «неполный, ущербный»). Так в Средиземноморье именовали именно арабский динар за его относительную легковесность (например, сравнительно со столичной византийской номисмой, норма которой продолжала составлять 1/72 римского фунта-византийской литры: Grierson, 1954, р. 1059-1074; idem, 1976. s. 315). Усвоению этого веса золотого в Италии (кроме возможного, но недоказанного хождения здесь самого арабского динара) способствовало то, что примерно такой же вес имела византийская номисма в ее периферийном итальянском варианте (Schilbach, 1970а, s. 167, таблица, колонка 6).

Итак, при счетном характере тяжелого солида (30 новых денариев) он был ориентирован на стоимость в серебре арабского золотого или византийской номисмы итальянской чеканки. Характерно, что он утвердился именно в Италии, а также в Баварии, тесно связанной в политическом и торговом отношении с Северной Италией. Насколько известно по письменным источникам, только итальянские купцы (кроме, возможно, еще древнерусских: Назаренко, 1994а, с. 33-35; см. также главу III, где особо об интенсивных восточнобаварско-венецианских торговых контактах в IX в.) имели в Регенсбурге свою улицу в рамках «купеческого квартала» («pagus mercatorum»; как и проблематичные «Русские ворота» в Регенсбурге, он упоминается в актовых источниках с 1138 г. под названием «under Walhen» или «inter Latinos»: Regensb. UB, 1, №23, s. 5; Trad. Weltenb., №121-122, s. 90-91). В этой связи показательно, что, судя по археологическим данным, вес номисмы, имевшей хождение в VI–IX вв. в балканских и дунайских провинциях Византийской империи, соответствовал весу итальянской, в отличие от веса провинциальных номисм, обобщенного в справочнике Э. Шильбаха на основе изданных материалов Британского музея (Wroth, 1-2) — ок. 3,9-4,0 г, что, заметим, совпадает с весом легкого меровингского солида, который, как и такая провинциальная номисма, возник, по нашему мнению, из древнего западносредиземноморского фунта в 8/7 римского фунта (см. подробнее ниже). Средний вес византийских четырехугольных и круглых гирек из собрания Сплитского музея (10 экз.) составил 4,28 ± 0,119 г (Kubitschek, 1892, s. 85-90), а 50 экземпляров из австрийских собраний — 4,276±0,168 г (Pink, 1938; Chantraine, 1961, Sp. 627; Steuer, 1987, s. 437). Известные нам попытки как-то объяснить устойчивость золотого солида как денежно-весовой единицы в Баварии сводятся к одной возможной причине: из всех подвластных франкам земель только Бавария сохраняла контакты с областью хождения византийской золотой валюты благодаря торговле по Дунаю (Vancsa, 1905, s. 158-159; Luschin von Ebengreuth, 1897, s. 276; Jung, 1977, s. 48; и др.). Роль раннесредневековой международной торговли по Дунаю, как и Балкан в качестве связующего звена между Западной Европой и Византией в разные периоды небесспорна (см., например: Bastian, 1929, s. 289-332; Obolensky, 1988, р. 47-66), и надо учитывать также упомянутые интенсивные баварско-итальянские связи. Но в принципе идея верна, нуждаясь, ввиду только что сказанного, лишь в обобщении: 30-денариевый солид был свойствен тому региону Европы, где привыкли иметь дело с провинциальной номисмой ок. 4,28 г (Италия, Балканы, Средний Дунай), фактически совпадавшей по весу с арабским динаром после реформ Абд-ал-Малика; таким образом, этот регион входил в огромный ареал (Средиземноморье, Ближний Восток), в котором денежно-весовой счет так или иначе покоился на арабском динаре. Теперь у нас есть достаточные основания для того, чтобы включить в этот ареал и Восточную Европу (Древнюю Русь), потому что в ходе предыдущего исследования выяснился метрологический смысл гривны «Русской Правды»: она является не чем иным как выраженной в серебре стоимостью стандартного золотого того времени — арабского динара.

При полной доминации на Руси в IX–X вв. серебряной валюты в виде куфического дирхема и при постоянных торговых контактах древнерусских купцов и знати с регионами, где имела хождение золотая валюта (Византия, халифат), существование денежно-весовой единицы, предназначенной для удобного пересчета из одной валюты в другую, более чем естественно — оно необходимо. Применительно к первой половине X в. договоры Руси с Византией и византийские источники рисуют впечатляющую картину практически постоянного русского торгового присутствия в Константинополе. Древнерусские купцы ежегодно большими караванами прибывают в столицу Византийской империи, остаются там по полгода, пользуясь исключительным покровительством константинопольских властей; единственной денежной единицей (кроме упомянутой лишь однажды «литры серебра»), на которую ведется счет в договорах с греками, является «золотник» (в договоре Олега 911 г. он назван однажды, в договоре Игоря 944 г. — шесть раз: ПСРЛ, 1, стб. 36, 49-50; 2, стб. 27, 37-39), т. е. византийская номисма, — было бы странным, если бы такое постоянное столкновение золота и серебра в торговой практике X и, несомненно, также IX в., не оставило никаких следов в древнерусском денежно-весовом счете (как увидим, в нем отразилась даже разница в номинальном весе столичной номисмы и динара). В этой связи a priori трудно согласиться с В. Л. Яниным (1956, с. 19), считающим «наивными» всякие подозрения о воздействии византийского солида на формирование древнерусской денежно-весовой системы, которые изредка робко высказывались в историографии (Казанский, 1851, с. 126, где автор, впрочем, говорит о золотнике не как о стоимости, а только как о весе; Прозоровский, 1865, с. 169). В свете сформулированной нами гипотезы становится понятным, почему именно золотник (4,26 г) и именно под этим названием лег в основу древнерусской весовой системы в качестве единицы, составлявшей долю так называемого «русского» фунта (он же Карлов, он же багдадский); в этой роли он упоминается уже в одном из списков смоленского договора 1229 г. (список F: Смол. грам., с. 45.8-9, 12).

Обнаружившаяся связь между золотым и гривной «Русской Правды» заставляет вспомнить одну из норм в правилах киевского митрополита Кирилла II (1242/7—1281), принятых на поместном соборе в 1273 г. (долгое время державшаяся в историографии датировка 1274 г. исправлена Я. Н. Щаповым: 1978, с. 181-184) и среди прочего установивших максимально допустимую сумму сбора за поставление священника или диакона: «...да възмуть клирошане 7 гривен от поповьства и от дьяконьства от обоего» (ПДРКП, стб. 92). Эта не совсем ясная норма еще Д. И. Прозоровским (1865, с. 169) была сопоставлена с византийским церковным установлением времен императора Исаака Комнина (1057—1059), согласно которому суммарная пошлина за поставление чтеца, диакона и священника равнялась 7 золотым (Dölger — Wirth, 1995, №943: подтверждение этого хрисовула Исаака патриархом Михаилом Кируларием [1043—1058] подвергается сомнению: Reg. patr. Const., №880; однако он, в сущности, повторяет более раннюю норму патриарха Алексея Студита [1025—1043] и подкрепляется синодальным декретом от 15 февраля 1101 г.: ibid., №851, 970). Идея Д. И. Прозоровского подверглась критике Π. Н. Мрочеком-Дроздовским (1881, с. 110-112), который указывал, что гривна (гривна кун) второй половины XIII в. отнюдь не равнялась по стоимости золотому; был отмечен и двухвековой разрыв между обоими юридическими памятниками. Справедливые сами по себе, эти соображения едва ли могут служить вескими контраргументами. Священноначалие не одобряло практики денежных поборов с новопоставляемых священнослужителей (она слишком походила на симонию), но будучи не в силах искоренить ее, стремилось хотя бы ограничить такие поборы определенной суммой. Естественно, что при этом оно могло обратиться к аналогичным византийским правилам, древность которых, по всеобщему воззрению средневековья, не только не служила помехой, а напротив — была гарантией справедливости. В таком случае избранная сумма (7 гривен) свидетельствовала бы, что на Руси второй половины XIII в. еще помнили о первоначальном смысле счетной гривны как выраженной в серебре стоимости золотого; то, что фактически гривна того времени была уже значительно дешевле этой первоначальной стоимости (см. ниже), вполне соответствовало стремлению церковной власти максимально ограничить подобные сборы.

Одним из критериев достоверности гипотезы может служить ее способность объяснить факты, которые не учитывались при ее построении. В этом отношении гипотеза о древнерусской гривне как о солиде немедленно демонстрирует свою эффективность, непринужденно объясняя происхождение 1/20 фракции гривны, т. е. ногаты.

Начиная с рубежа VII–XIII вв., после уже упоминавшихся реформ Абд-ал-Малика, общепринятым на арабском Востоке был счет, согласно которому за 1 динар давали 20 дирхемов, в соответствии с установленным соотношением между динаром и дирхемом по весу как 10:7, иными словами — при относительной стоимости золота и серебра как 14:1 (20 дирхемов были равны 14 динарам по весу и 1 динару по стоимости) (Grierson, 1960, р. 258-264; Хинц, 1970, с. 11-12). Это значит, что имея в течение IX в. в своем распоряжении в качестве платежного средства преимущественно стандартный дирхем, на Руси усвоили также и принятый у арабов способ его счета двадцатками, ориентированный на динар, отражением которого в серебре и была гривна: по своему происхождению 1 гривна = 20 дирхемам. При исключительно счетном приеме стабильной по весу монеты такое заимствование вполне понятно. Если так, то отсюда вытекает весьма важный вывод, принципиальный для понимания сущности первоначальной древнерусской денежно-весовой системы: генетически древнерусская гривна-солид, воспроизводившая в серебре стоимость золотого, была не весовой, а сугубо счетной единицей, а попросту говоря — двадцаткой дирхемов.

Это заключение влечет за собой другое.

Относительная стоимость серебра к золоту на арабском Востоке и в Европе была разной. Выше мы уже отмечали, что дореформенный счет по 40 денариев в солиде при 240 денариях в фунте предполагает относительную стоимость золота к серебру в раннесредневековой Западной Европе как 12:1 (1 солид = 240:40=1/6 римского фунта в серебре и 1/72 римского фунта в золоте). Именно такая ценовая пропорция прямо указана в эдикте западнофранкского короля Карла Лысого (840—877) от 864 г., согласно которому 1 фунт чистого золота высшей пробы стоил 12 фунтов серебра «новыми полноценными денариями» («Ut in omni regno nostro non amplius vendatur libra auri purissime cocti, nisi duodecim libris argenti de novis et meris denariis»: MGH LL Capp., 2, №273, cap. 24, p. 311; Jesse, 1924, s. 14, №43). Этот факт необходимо всячески акцентировать, так как среди нумизматов-практиков нередки попытки вычислить соотношение стоимостей золота и серебра на основании фактического веса тех или иных категорий монет, что приводит к самым противоречивым результатам. Так, опираясь на 40-денариевый солид «Салической правды», приходили к ценовому отношению между золотом и серебром то 11,2:1 (Fournial, 1970, р. 48), то 13:1 (Latouche, 1956, р. 154) в зависимости от того, какую стопу признавали за денарием (а вес денария заметно колебался — главным образом между величинами ок. 1 и ок. 1,2 г, но доходя до 1,5 г; см., например: Morrison, 1963, р. 416, table II на основе данных, собранных в работе: Prou, 1892) вместо теоретической нормы в 327,45:240=1,364 г. Еще более отчетливо ненадежность подобного рода подсчетов на базе определенных артефактов демонстрируют результаты С. Болина, полагавшего, что в середине VII в., в момент появления серебряного чекана у франков, золото было здесь в 15 раз дороже серебра, а спустя менее столетия, ок. 725 г. — только в 11 раз: в исламском регионе эта вилка, по С. Болину, выглядела вообще устрашающе: от 9 до 17 1/3 раз (Bolin, 1953, р. 15-16). По расчетам С. Суходольского, в IX в. относительная стоимость золота к серебру в Европе варьировала между 11,4:1 и 12,6:1, но в более раннее время золото было много дороже (Suchodolski, 1981, s. 97-104, особенно s. 102). Этот список можно было бы продолжить (см. обзоры: Luschin von Ebengreuth, 1891, s. 431-472; Witthöft, 1984, s. 26-27, Anm. 95). Сама пестрота мнений недвусмысленно указывает на ненадежность применявшихся методик, не говоря уже о том, что трудно удовлетвориться представлением о цене серебра к золоту, часто и резко менявшейся от эпохи к эпохе и от региона к региону. Следует также помнить, что нет ни одного письменного источника, который бы позволил подозревать в средневековой Европе какое-либо иное соотношение, кроме 12:1, которое вместе с целым рядом исследователей (Soetbeer, 1861, s. 626; idem, 1879-1880; Jesse, 1956, s. 11-20; Grierson, 1960, p. 263 [по крайней мере с начала VIII в.]; Witthöft, 1984, s. 28 et passim) мы также считаем достаточно прочно обоснованным и единственно верным (что, конечно же, не исключает возможности различных частных колебаний как отклонений от традиционной нормы, вызванных теми или иными конкретными причинами).

И применительно к Византии искомое соотношение оценивалось порой по-разному (см., например: Hahn W., 2, s. 16), но здесь также узаконенной нормой следует признать пропорцию 12:1, которая лежит в основе золотого и серебряного чекана Константина Великого (серебряный милиарисий-δικέρατον в 1/72 римского фунта соответствовал весовой норме номисмы: Schilbach, 1970а, s. 161); она стала традиционной для Византии, что подтверждается и позднейшими установлениями. Так, в глоссе к Женевскому списку «Книги эпарха» (эпарх — константинопольский градоначальник) находим буквальное повторение этой нормы: «Надобно знать, что ... 12 кератиев составляют половину номисмы. Безупречная же номисма содержит 12 милиарисиев или 24 кератия» (χρη γινώσκειν ҅ότι... τα γουν δώδεκα κεράτια εισι νομίσματος ҅ήμισυ τo γαρ ακέραιον νόμισμα έχει μιλλιαρίσια δώδεκα ήγουν κεράτια κδ: Eparchenbuch, s. 76, not. ad lin. 58; Кн. эпарха, с. 47, 73, где также русский перевод). Исследователи «Книги эпарха», созданной в конце правления императора Льва VI (886—912) в 911/2 г. и регламентировавшей, среди прочего, торговые и финансовые операции в Константинополе, считают, что эта схолия присутствовала уже в протографе Женевского списка, т. е. не может быть позднее конца XI в. (Koder, 1981, s. 49-50) (сама Женевская рукопись относится к середине XIV в.). Поскольку милиарисий приравнен здесь по стоимости к 2 кератиям, то ясно, что имеется в виду не реальная серебряная монета, которая также именовалась милиарисием, но вес которой менялся, а весовой милиарисий, чаще упоминаемый в источниках под названием эксагия (έξάγιον) и составлявший 24 кератия, т. е. 1/72 византийской литры, совпадая по весу с нормой золотой номисмы (Schilbach, 1970а, s. 183). Иными словами, перед нами все то же соотношение стоимости серебра к золоту 1:12. В основу же арабского чекана, как мы видели, положено другое соотношение — 1:14, золото было в халифате в 1 1/6 раза дороже, чем в христианском мире (возможно, эта разница и стала одной из причин активного оттока арабского серебра в Восточную Европу).

Таким образом, если древнерусская гривна по своей метрологической сути была стоимостью в серебре золотого динара, то ее фактическое серебряное наполнение должно было колебаться: при торговле в условиях принятого у арабов соотношения стоимостей драгоценных металлов оно составляло ок. 58-60 (2,9-3,0×20) г при норме 4,264×14=59,70 г серебра, тогда как в зоне, где господствовала пропорция 1:12, оно было равно, как мы уже знаем, примерно 51 г, а теоретически 4,264×12=51,16 г серебра. Более того, еще один вариант должен был бы возникнуть на константинопольском рынке, где номисма продолжала приниматься по традиционной теоретической норме в 1/72 долю золотой литры, т. е. 4,548 г (как то видно хотя бы из только что приведенного свидетельства «Книги эпарха»), хотя фактически весила в среднем несколько меньше: в IX–XI вв. — ок. 4,4 г (Schilbach, 1970а, s. 167, таблица, колонки 5-6); константинопольский вариант гривны составлял, таким образом, 4,548×12=54,58 г серебра. При сохранении счета 1/20 долями это вело к понижению теоретического веса ногаты до 2,558 и 2,729 г соответственно.

Существование арабского и константинопольского вариантов гривны подтверждается, как мы еще увидим, калибровкой некоторых многогранных гирек по весовым единицам, равным 1/100 веса этих вариантов (0,597 и 0,546 г). Кроме того, некоторым подкреплением могут служить и слитки второй половины X—начала XI в. весом в 58,66 и 119,5 г (Монгайт, 1961, с. 312-313; Корзухина, 1954, №28, 64), причем второй из них почти в точности равен расчетному весу 2 «арабских» гривен: 59,70×2=119,4. О кладе из Титчихи (970-е гг.), вес которого также приблизительно воспроизводит «арабскую» гривну, тогда как вес пробитых дирхемов совпадает с гривной «Русской Правды», уже говорилось.

На первый взгляд возможность подобного разнобоя кажется немыслимой. Однако такое неприятие покоится только на априорном предубеждении, что гривна по своему происхождению непременно должна была являться весовой единицей, составляя ту или иную твердую фракцию фунта, литры или т. п. Но суть и назначение гривны, как мы стараемся показать, совсем иные: по своему происхождению она была всего лишь счетным солидом (ему естественно было быть таким в условиях господства стандартной серебряной монеты), отражающим в серебре стоимость золотого. Более того, именно такое переосмысление не просто величины, а самой функции древнерусской гривны в период ее возникновения позволяет вывести вопрос о ее происхождении и происхождении ее фракций ногаты и куны из тупика.

Здравый смысл и археологические данные требуют, чтобы любая теория происхождения древнерусской денежно-весовой системы так или иначе покоилась бы на стандартном дирхеме как одной из своих основ. Из этого постулата совершенно справедливо исходит в своих построениях В. Л. Янин. Еще ранее на нем же пытался основать свою гипотезу Η. П. Бауер. Оба исследователя строят свои рассуждения на допущении о счетном приеме дирхема на Руси в начальный период — допущении, повторяем, вполне обоснованном — но убедительно согласовать фактический вес дирхема в 2,9-3,0 г с весом гривны «Русской Правды» ок. 51 г (по Η. П. Бауеру, ок. 49 г) ни тому, ни другому, по нашему мнению, не удалось. Так, Η. П. Бауер выдвинул идею, будто при фактическом весе ок. 2,9-3,0 г дирхем содержал всего лишь 2,46 г чистого серебра, что соответствовало бы весу куны в вычисленной историком гривне в 49 г (первоначальной куной он считал 1/20 а не 1/25 часть гривны). В дальнейшем ухудшение лигатурного состава дирхемов привело к приему их по 25 штук за гривну (в таких «плохих» дирхемах было якобы лишь 1,97 г чистого серебра); так, по Η. П. Бауеру, возникла куна «Русской Правды», тогда как «хорошие» дирхемы получили название ногат — «отборных» (Бауер, 1937, с. 212-213, 221). Это построение представляется излишне сложным и искусственным, требующим, кроме всего прочего, подтверждения путем металлографического анализа. В. Л. Янин, на наш взгляд, был совершенно прав, не согласившись с такой гипотезой, но сам пошел по пути, который привел его к еще более громоздкой теории, в которой «палочкой-выручалочкой», вместо догадки о «чистом» весе, стала идея о первоначальной гривне, отличной от гривны «Русской Правды». Мы уже видели, что историку не удалось в должной мере обосновать эту идею. Предлагаемая же нами интерпретация гривны, сохраняя исходный для Η. П. Бауера и В. Л. Янина тезис о счетном приеме стандартного дирхема как механизме возникновения древнерусского денежно-весового счета, снимает в принципе проблему согласования веса дирхема с весом гривны «Русской Правды», потому что в соответствии со своей функцией архетипическая гривна в 20 дирхемов, имевшая вес ок. 58-60 г, просто обязана была изменить его при перемене цены золота к серебру или веса самого золотого. Существование разных весовых изводов гривны чуть ниже будет практически подкреплено анализом весовой шкалы денежных гирек и самой традиционной для Севера Европы системы пересчета золота в эквивалентное ему количество серебра.

Итак, древнейшей составляющей древнерусского денежно-весового счета оказывается счет — долями гривны, которые во времена «Русской Правды» носили название ногат, а не долями, т. е. кунами, как считает В. Л. Янин. В этой связи укажем на сообщение проложного сказания о построении церкви св. Георгия в Киеве, создание которого, вероятно, примерно современно освящению храма (первая половина 50-х гг. XI в.): Ярослав Мудрый, желая ускорить строительство, «повеле возити куны на возех в камару Золотых ворот и възвестиша в торгу людем, да възметь кождо по ногате (выделено нами. — А. Н.) на день» (Жуковская, 1987, с. 40-41). Из этого текста отчетливо видно, что «ногата» — это название конкретной стоимости, а «куны» — обозначение денег вообще. Коль скоро их возили возами, то речь идет, конечно же, не о монете, а о меховых ценностях — очевидно, тех опломбированных связках вытершихся шкурок (драниц), которые, как о том будет подробно сказано ниже, пришли на смену серебру (на юге Руси — уже в XI в.). Каждая такая связка стоила дирхем, откуда и заключаем, что дирхем — это ногата, а не куна. Значительно менее ясно известие «Повести временных лет» о разграблении восставшими киевлянами в 1068 г. двора князя Изяслава Ярославича (1054— 1078, с перерывами): «... разграбиша бещисленое множьство злата и сребра кунами и белью (вар.: скорою)» (ПСРЛ, 1, стб. 171; 2, стб. 161). По В. Л. Янину (1956, с. 114), текст свидетельствует о том, что «слово "куна" на Руси применяется к серебряной монете», но мы не можем усмотреть в нем ничего, кроме указания на «бещисленое множьство» денег вообще, как меховых, так и металлических, т. е. термин «куны» выступает здесь в том же значении, что и в проложном сказании о построении церкви св. Георгия. Дополнительным подтверждением тому, что дирхем — это именно ногата, служит соотношение 20 скотов = 1 тяжелый золотой солид, с которым мы столкнулись, анализируя денежный счет «Раффельштеттенского таможенного устава». Как мы сейчас постараемся показать, и такое соотношение, и само название «скот» были заимствованы из Руси, что, ввиду датировки «Устава» 904/6 г., свидетельствовало бы о существовании подразделения древнерусской гривны на 20 частей уже в IX в.

Напомним, что происхождение термина д.-в.-н. scoti остается невыясненным. По своей морфологической структуре он представляет собой форму nominativus singularis древневерхненемецких имен мужского рода с основой на -ja типа hirti «пастух» (см., например: Schmidt W., 1969, s. 203). Показатель номинатива в этой парадигме как уже говорилось, весьма архаичен, и его сохранение и в «Раффельштеттенском уставе», и в «Грацской глоссе» может служить свидетельством древности оригиналов и верности списков (единственная рукопись «Устава» относится к середине XIII в.: Назаренко, 1993б, с. 59; см. также главу III). Этот морфологический вариант встречается и в более поздних текстах: scothen (accusativus pluralis, 1123/47 г., Зальцбург: Salzb. UB, 1, s. 600). Вместе с тем — и это важно — среди таких более поздних упоминаний имеются и варианты термина, оформленные по другим морфологическим моделям: по парадигме masculina на -а («твердое» склонение) типа д.-в.-н. tag «день» или даже по парадигме feminina на -о типа д.-в.-н. erda «земля»; см., например: «pro duobus schot» (1239 г., Тироль) или «c[entum] scotas» (accusativus pluralis, ок. 1200 г.) (Luschin von Ebengreuth, 1919a, s. 151). Неустойчивость морфологического оформления слова недвусмысленно указывает на его заимствованный характер. На ту же мысль наводит и ярко выраженная ареальность его распространения: мы имеем дело с восточнобаварской лексемой. И, наконец, последнее: термин не поддается этимологизации на германской почве, вернее сказать — он не имеет чисто германской этимологии. Смысл этого уточнения станет сейчас ясен.

Так как scoti означал стоимость, соответствовавшую стоимости серебряной монеты, то первым делом напрашивается сближение термина с общегерманским по происхождению названием серебряной монеты или — реже и уже в переносном смысле — названием имущества, дани, платежа: гот. skatts, др.-сканд. skattr, др.-англ. sceatt, др.-сакс. skat и др. Однако, несмотря на очевидное сходство, непосредственное включение scoti в этот ряд невозможно по формально-лингвистическим причинам. Во-первых, в таком случае была бы совершенно необъяснима огласовка основы -о- вместо отчетливо зафиксированного всеми германскими формами -ă-. Во-вторых, если бы д.-в.-н. scoti был действительно потомком герм. *skatta на баварской почве, то он обязан был бы выглядеть как scaz: -tt- дал в древнебаварском аффрикату [ts] (на письме «z») не позднее начала VII в. в ходе так называемого второго верхненемецкого передвижения согласных (Schmidt W., 1976, s. 175-176). Эта последняя форма и в самом деле засвидетельствована южнонемецкими памятниками уже с VIII в. — например, знаменитым глоссарием «Аброганс», где служит переводом для латинского термина «денарий»: «dinarius — scaz» (Steinmeyer — Sievers, 1, s. 112-113.33); ср. соврем. нем. Schatz «сокровище». Остается предположить, что scoti восходит к герм. *skatta не прямо, а опосредованно и попал в восточнобаварские говоры уже после завершения второго передвижения согласных, предварительно преломившись через какую-то языковую среду, для которой характерен переход ă→ŏ Такой переход, как известно, является типической особенностью славянских языков.

Идея о заимствовании в древнебаварский славянского термина *skotъ в значении «имущество, деньги» представляется плодотворной. Ввиду распространения лексемы на баварско-славянском пограничье первым делом возникает предположение об обратном заимствовании в древнебаварский из соседних славянских диалектов (например, из чехо-моравских), но эту мнимо естественную мысль приходится сразу же отбросить. Причина не только в том, что в таком случае пришлось бы допустить недопустимо раннее (не позднее VI в.!) первоначальное заимствование германского термина в эти диалекты. Важнее другое, на что исследовавшие славянское слово *skotъ, насколько нам известно, почему-то не обращали должного внимания: эта общеславянская лексема имеет значение «деньги» только в древнерусском языке. Именно в таком специальном значении (а не в расширительном и якобы первоначальном значении «имущество») термин неоднократно встречается в древнейших памятниках восточнославянской письменности XI–XII вв.: «Краткой Правде» (причем в древнейшей ее части), «Поучении Владимира Мономаха», «Повести временных лет», договоре Новгорода с немцами 1191/2 г. (Срезневский, 3, стб. 388, ст. «скотъ») и, что замечательно, всегда в собирательном смысле: «Начаша скот събирати от мужа по 4 куны, а от старост по 10 гривен, а от бояр по 18 гривен» (ПСРЛ, 1, стб. 143; 2, стб. 130-131). Уже в это время термин «скот» соседствует с более распространенным термином «куны» в том же обобщенном значении «деньги», а затем и вытесняется этим последним.

Сказанное позволяет думать, что др.-русск. скотъ в значении «деньги» уже к моменту фиксации в письменных источниках было пережиточной лексемой. Ее первоначальное значение, разумеется, не обязано было быть собирательным; более того, оно, вероятнее всего, таковым не было, как показывает эволюция значения в аналогичных случаях: куна «денежно-весовая единица» → куны «деньги», деньга «мелкая серебряная монета» → деньги и т. п. То обстоятельство, что в качестве collectivum использована форма единственного числа скотъ, а не множественного, как в случае с куны, деньги, не может служить препятствием для такой аналогии, тем более что эпизодическое употребление singularis вместо pluralis в собирательном смысле зафиксировано и применительно к термину «куна»: ср. выражение «черная куна» как обозначение государственного налога («...а то земли новгородцкие; а в то ся тебе, честному королю, не вступати, а знати тебе своя черна куна ... А черна куна имати ти по старым грамотам»: ГВНП, №77, с. 131, договор Новгорода с великим князем литовским Казимиром IV от 1471 г.). Тем самым собирательный смысл др.-русск. скотъ «деньги» никоим образом нельзя рассматривать как аргумент в пользу бытующей его этимологии, согласно которой это слово производно от общеслав. *srotъ «скот, животные» через промежуточную ступень «богатство, имущество вообще», подобно латинской паре pecus «скот» : pecunia «деньги» (ср., однако, сомнения Э. Бенвениста: 1995, с. 51-60) (как и во многих других случаях, здесь у истоков стоит идея Η. М. Карамзина: 1, примеч. 477); ограниченность же употребления лексемы *skotъ «деньги» рамками древнерусского языка прямо противоречит такой этимологии. Поэтому считаем единственно приемлемым предположение о заимствовании др.-русск. скотъ «деньги» из германских языков, отделяя его как омоним от слав. *skotъ «скот». Такая модификация распространенной этимологии, генетически объединяющей оба значения и квалифицирующей слав. *skotъ как германское заимствование (Фасмер, 3, с. 655, ст. «скот»; при отделении др.-русск. скотъ «деньги» от слав. *skotъ «скот» делаются неважны известные колебания среди этимологов, некоторые из которых высказывались в пользу самостоятельности славянского слова либо даже его первичности по отношению к германскому: Ильинский, 1916, с. 281-288; Мартынов, 1987, с. 28-29; и др.), выглядит предпочтительнее, так как учитывает ярко выраженную ареальность славянского слова в значении «деньги». Кстати говоря, вторичное семантическое сближение этих двух древнерусских омонимов и могло стать причиной того, что форма singularis стала господствующей при употреблении термина в собирательном смысле — ведь др.-русск. скотъ «скот» по определению collectivum, а в значении singulativum функционирует его производное с соответствующим формантом: скотина.

Из какого же языка было заимствовано др.-русск. скотъ «деньги»? Из готского ли, в котором skatts засвидетельствовано как перевод греч. δενάριον «денарий» (Feist, 1939, s. 429), или из древнескандинавского? Письменная фиксация скандинавских языков происходит относительно поздно, и потому неудивительно, что уже в самых ранних текстах мы застаем др.-сканд. skattr в продвинутом значении «имущество, подать» (de Vries. 1962, s. 486). В древнеанглийском sceattas именовались английские серебряные монеты, чеканившиеся с самого раннего средневековья и впервые упоминающиеся уже в законах короля Этельберта 601/4 г. (Liebermann, 1, s. 4; Jesse, 1924, s. 7, №21; Luschin von Ebengreuth, 1919b, s. 91). а это позволяет думать, что и древнескандинавскому было нечуждо это значение: английский sceatt в первой половине VIII в. имел широкое хождение на западе Балтики (Callmer, 1984; ср. попытки количественно оценить древнеанглийский чекан VIII в. в десятки миллионов монет [Metcalf. 1965. р. 478-479; idem, 1967, р. 354] и их критику: Grierson. 1967, р. 153-160), а во второй половине IX в. и на рубеже IX–X вв., как предполагают (Metcalf, 1984, р. 159-164; idem, 1985, s. 3-10), даже чеканился в Дании: в Хедебю или Рибе. «Скандинавская версия» представляется нам более вероятной, так как от заимствования из готского следовало бы ожидать более широкого (общеславянского) распространения, чего в данном случае нет. Так или иначе, позволительно предполагать, что не позднее начала проникновения варягов в Восточную Европу, т. е., весьма огрубленно говоря, не позднее рубежа VIII–IX вв., здесь стало известно герм. skatt- в качестве названия серебряной монеты. Это было бы тем более естественно, что сама активизация притока скандинавов в Восточную Европу объяснялась появлением здесь арабского серебра (неновая мысль, которую в последнее время не устает подчеркивать американский исследователь Т. Нунэн, см., например: Noonan, 1986, р. 321-348). В то время, а особенно в последующие десятилетия, оно (серебро) было представлено практически только одной монетой — куфическим дирхемом, который скандинавы и назвали привычным термином, впоследствии перешедшим также в восточнославянский.

Если наше предположение верно, то др.-русск. скотъ первоначально было наименованием дирхема, т. е. — фракции гривны, которая (фракция) в XI в., в эпоху кодификации «Русской Правды», называлась, как мы знаем, ногатой. Когда же и по какой причине произошла смена названия? На этот вопрос ответить нетрудно, учитывая известную арабскую этимологию др.-русск. ногата — «отборные, хорошие монеты». В. Л. Янин также пришел к выводу, что термин «ногата» возник не сразу, а только на известном этапе существования древнерусской денежно-весовой системы и его появление, по убедительному предположению исследователя, было связано со значительным ухудшением качества чеканки дирхемов, которое наблюдается с последней четверти IX в. (В. Л. Янин пишет о 910-х гг.) и, все более прогрессируя, приобретает катастрофический характер со второй трети X в. Однако дальнейшие заключения В. Л. Янина, будто название «ногата» служило для обозначения возникшей на древнерусской почве фракции гривны в 68 г — тяжеловесного дирхема ок. 3,4 г, выглядят шаткими. Их слабость в том, что причина и следствие разнесены по разным языкам: монеты весом ок. 3,4 г, в рамках гипотезы В. Л. Янина, имели значение как весовая категория только на Руси, но названы были «со стороны» арабами, и уже это арабское название было заимствовано затем в древнерусский язык. Зачем было арабам придумывать какое-то особое название для специфически древнерусской весовой группы дирхемов? Зачем на Руси было дожидаться, пока в арабском языке возникнет такое название, чтобы заимствовать его, вместо того чтобы дать новой фракции гривны свое собственное наименование? В предлагаемой нами схеме, напротив, термин «ногата» обозначает дирхемы с привычным весом стандартного дирхема IX в., которые приходилось выделять и на древнерусском, и, конечно же, в первую очередь на собственно арабском рынке, отбирая их из общей массы часто значительно более тяжеловесных монет. Было бы естественно, если бы такие отборные экземпляры получили у арабов название ногаты (← араб. nakd «полноценная монета, наличные деньги»: Баранов, 1976, с. 833), которое затем проникло и на Русь. По этой причине примерно в середине X в. старое древнерусское название стандартного дирхема в 2,9-3,0 г «скотъ» было вытеснено заимствованным из арабского термином «ногата». Древнерусские купцы, которым уделено столь большое внимание в «Раффельштеттенском таможенном уставе», принесли в баварское Подунавье навыки счета весового серебра — по 20 долей в привычном для баваров тяжелом солиде. Этот счет и закрепился здесь в виде локального восточнобаварского варианта, в отличие от собственно баварского счета 1 солид = 30 денариям. Вместе с самой 1/20 долей солида было заимствовано, что понятно, и ее древнерусское название: др.-русск. скотъ → вост.-бав. scoti.

Предполагаемая нашей гипотезой хронология событий (в течение IX в. — возникновение в восточнославянском лексемы скотъ как названия дирхема и не позднее последних десятилетий IX в. — проникновение этого термина в восточнобаварские говоры) вполне согласуется с хронологией перехода ă→ŏ в восточнославянских диалектах, насколько она поддается установлению. В целом этот общеславянский фонетический процесс датируется VIII–IX вв. (Бирнбаум, 1987, с. 101, 186), но в различных областях Славянщины он происходил в различное время. Если, скажем, в славянских диалектах Юго-Восточной Европы формы с о мы застаем уже в самом начале IX в. (см., например, племенное название тимочан, засвидетельствованное в 819 г: ср.-лат. Timociani ← греч. Τίμακος·: Ann. reg. Franc., p. 149-150; Schramm G., 1981b, s. 146-147), то у восточных славян лабилизация краткого а, как и многие другие общеславянские фонетические преобразования, имела место позже. Во всяком случае, ее претерпели отдельные скандинавские личные имена, проникновение которых в восточнославянский, разумеется, нельзя датировать временем ранее IX в. Так, например, др.-сканд. *Ingvar(a)r дало др.-русск. Иворъ (зафиксировано в договоре с греками 944 г: ПСРЛ, 1, стб. 46; 2, стб. 35), а др.-русск. корлязи «жители Франкской державы» (там же, 1, стб. 4; 2, стб. 4) ← герм. Karling- вошло в речевой обиход восточных славян заведомо позже, чем др.-русск. король ← герм. Karl, т. е. не ранее примерно середины IX в., поскольку последнее еще оказалось захваченным метатезой плавных, а первое — уже нет (Schramm G., 1980, s. 328-329). Следовательно, др.-сканд. skattr, будучи заимствовано в восточнославянские диалекты в течение IX в., успело принять участие в переходе ă→ŏ, который к концу этого столетия был уже свершившимся фактом, что видно из некоторых имен русских послов в договоре с греками от 911 г.: Карлы (не **Корлы или **Королы), Руалдъ (от древнескандинавского имени на -aldr) а не **Руолдъ или **Рулодъ (там же, 1, стб. 33; 2, стб. 23). Поэтому-то в «Раффельштеттенском уставе» фигурирует уже форма с -о- — scoti (эти наблюдения, к слову сказать, выводят нас на вопрос о языке, на котором говорили древнерусские купцы, приходившие в Баварскую восточную марку; см. подробнее в главе I). Г. Шрамм (Schramm G., 1980, s. 329; idem, 1982b, s. 278, Anm. 20) датирует переход ă→ŏ в восточнославянском периодом между 912 г. и серединой Х в., исходя из др.-русск. Игорь ← др.-сканд. *Ing(h)arir и Ίγγωρ у Константина Багрянородного (Const. DAI, cap. 9.5, 1967, р. 56; 1989, р. 44), но такая датировка представляется неоправданно поздней, так как относить проникновение древнескандинавского прототипа имени «Игорь» именно к 912 г., когда, по летописной хронологии, состоялось вокняжение в Киеве Игоря, нет оснований.

Некоторое противоречие с выдвинутой нами гипотезой происхождения вост.-бав. scoti можно было бы усмотреть в том, что этот термин и др.-русск. скотъ имеют разные типы основ: в первом случае— на -ja, во втором — на -а. Но это противоречие кажущееся. Выше уже указывалось, что среди вариантов лексемы scoti есть и оформленные по типу на -а — schot и т. п. Здесь имело место разнообразие морфологических типов, которое застаем и в другом южнонемецком заимствовании того же времени из древнерусского — этнониме «русь, русин»: при наличии «слабых» вариантов типа д.-в.-н. *Rûz(e)o → с.-в.-н. Rûze, Riuze, Reuze, исходом основы близких древнерусскому оригиналу русь, существовали и «сильные» варианты типа Rûz (см. главу I). Форма scoti могла испытать стороннее влияние широко известного в Центральной Европе того времени (вследствие активности ирландской миссии) этнонима д.-в.-н. Scoti «ирландец». В этом смысле показательно, что название денежной единицы орденской Пруссии Schöter, являющееся продолжением исследуемого нами восточнобаварского термина (заимствование совершилось, вероятно, в конце XII—начале XIII в., когда Орден пребывал в Венгрии, а в Вене находился орденский дом), оформлено по модели на д.-в.-н. -âri → с.-в.-н. -ære, -ere, типичной для верхненемецких этнонимов, как и модель на -ja.

Сказанное достаточно отчетливо демонстрирует, что гипотеза о древнерусской гривне как счетном солиде по своему происхождению не только естественно объясняет возникновение на Руси счета 1 гривна = 20 ногатам, но попутно приводит к решению ряда других вопросов, до сих пор остававшихся безответными. Однако картина становления древнерусской денежно-весовой системы будет неполной, если не уделить должного внимания другому подразделению гривны — 1/25 ее части, куне. Мы уже говорили, что взаимная некратность ногаты и куны указывает, вероятно, на их генетическую разнородность; их объединяет одно: и та, и другая служат подразделениями гривны. Ввиду происхождения самой гривны из обстоятельств пересчета золота в серебро и обратно, возникает подозрение, что не только ногата, но и куна так или иначе связана с системой такого пересчета. Действительно, и в данном случае идея о гривне как солиде снова дает ключ к отгадке.

* * *

В древнерусских письменных источниках домонгольского времени термин «куна» постоянно употребляется в значении денежной единицы: «Вдале есмь Гюрьгевицу без девяти кун 2 гривьне» (Арциховский — Борковский, 1958, №119, стратиграфическая дата 1110—1130-е гг.), «Начата скот събирати от мужа по 4 куны, а от старост по 10 грив[ьн]» (ПСРЛ, 1, стб. 143; 2, стб. 130-131), «...а от 12 гривну емъцю 70 кун» (РП, с. 400) и т. п. Значительно реже это слово встречается как обозначение меха куницы, шкурки: «Ты же облачишися и ходиши в паволоце и в кунах» (СДРЯ, 4, с. 330, ст. «коуна», сборник конца XII—начала XIII в.). Вместе с тем, в связи с повсеместным и широким распространением термина «куница» как обозначения куньего меха в роли платежного средства в так называемый безмонетный период («...а дасть мне оброка на год 5 куниць» [АСЭИ, 3, №238] и др.: СДРЯ, 4, с. 331, ст. «коуница») едва ли можно сомневаться, что и более раннее др.-русск. куна «денежная единица» этимологически восходит к названию пушного зверька, а его возникновение объясняется практикой употребления куньих мехов в качестве платежного средства в глубокой древности — во всяком случае, никак не позднее появления в Восточной Европе импортной звонкой монеты. О подобной практике есть и письменные свидетельства. Наиболее раннее из них — сообщение арабского географа Ибн Русте (начало X в.) о волжских булгарах: «Главное их имущество — куницы. У них нет денег ... дирхемы у них — куницы» (Хвольсон, 1869, с. 24-25; Заходер, 2, с. 34). Изложенное мнение является практически общим среди этимологов (Фасмер, 2, с. 417, ст. «куна I»), и останавливаться на нем не было бы нужды, если бы отождествление первоначальной куны с дирхемом, свойственное и Η. П. Бауеру, и В. Л. Янину, не провоцировало на возрождение совсем иной точки зрения, согласно которой др.-русск. куна «денежная единица» было заимствованием др.-фриз. сопа, соепе «монета». Эта точка зрения не нашла поддержки у специалистов-этимологов (речь может идти разве что о заимствовании в обратном направлении: см. литературу, приведенную в указанной только что статье словаря М. Фасмера, а также: Rohwer, 1937, s. 6-7), не можем согласиться с ней и мы: она, во-первых, без необходимости осложняет вторичной омонимией и без того ясную картину, а во-вторых, не объясняет всей совокупности фактов. Хотя термин «куна» в значении денежной единицы не носит, в отличие от слова «гривна», общеславянского характера, он, тем не менее, известен не только древнерусскому, но и хорватскому языку (ЭССЯ, 13, с. 102-104, ст. «*kuna I»). Предполагать и здесь независимое от древнерусского заимствование из древнефризского языка, разумеется, никто не станет, а вот типологическое сходство выглядит более чем вероятным ввиду совершенной естественности семантической эволюции куна «название меха» → куна «платежное средство». Таким образом, приходится заключить, что изначальным значением др.-русск. куна в значении «деньги» было «стоимость (вероятно, в серебре) шкурки куницы».

Полученный вывод перестанет быть трюизмом только в том случае, если нам удастся определить, какова же именно была эта стоимость. Некоторые данные на этот счет имеются.

Обратимся к двум древнерусским документам XIII в. — уже известному нам смоленскому договору с Ригой и Готским берегом от 1229 г. и договору Новгорода с Готским берегом и Любеком от 1263 г., а вернее — к имеющимся в них статьям о пошлине с иностранных купцов за взвешивание товара, которая платится присяжному весчему («весцу»). В последнем эта статья звучит так: «А немцьм, и гтъм, и всему латиньскому языку платити по две куне от капи (мера веса. — А. Н.) и от всякого весного товара, что кладут на скалви (весы. — А. Н.), и продавше, и купивше» (ГВНП, №29, с. 57). Аналогичное установление в смоленском договоре выглядит несколько иначе: «Латинескому дати от двою копию въску весцю куна смольнеская» (Смол. грам., с. 24.74-75, 29.128-129, 34.54, 38.109, 43.95-96, 49.215-217); здесь размер пошлины выражен не просто в кунах, как в новгородском документе, а в особых единицах — «кунах смоленских», которые упоминаются также в статье о пошлине за переплавку серебра: «Аже латинескии дасть серебро пожигати, дати ему от гривны серебра куна смольнеская» (там же, с. 24.78, 29.136-137, 34.45-57, 38.113-114, 43.100-101, 50.229-231). Если считать, что относительные размеры весчей пошлины в Смоленске и Новгороде были тождественны, то 1 такая смоленская куна оказывается равной 4 кунам по новгородскому счету, т. е., очевидно, 4 кунам «Пространной Правды». Ясно, что эта смоленская куна не может быть фракцией гривны «Пространной Правды» в 50 «новгородских» кун (50 не делится на 4 без остатка). Остается предположить, что смоленская куна составляла соответствующую долю от смоленской же особой гривны в 4×50=200 кун; иными словами, гипотетическая смоленская гривна — это гривна серебра, с которой мы уже познакомились выше по новгородскому договору 1191/2 г. Теперь понятно, почему в смоленском договоре шкала штрафов последовательно переведена на гривны серебра (они же — смоленские гривны), тогда как новгородский договор 1191/2 г., как мы помним, сохранял в этом отношении известную двойственность. В том, что смоленский счет того времени подразумевал под куной именно 1/50 (как в «Пространной Правде»), а не, скажем, более раннюю 1/25 часть гривны, убеждает приписка «А се погородие» к уставной грамоте Смоленской епископии (1136 г.): «А се от Крупля гривна урока, а пять ногат за лисицу. А се от Вержавска две гривне урока, а за три лисици 40 кун без ногаты» (там же, с. 79.111-112). Из этих данных легко получить равенство 40 кун = 16 ногатам, т. е. 1 ногата = 2,5 кунам — соотношение, свойственное и «Пространной Правде» (50 кун = 20 ногатам). Π. Н. Мрочек-Дроздовский (1881, с. 123-124) сомневался в доказательности такого подсчета, указывая на 22 куны за 2 лисиц, которые шли, согласно той же приписке, «от Поциня», и считая, что цены на лисиц колебались в разных местах Смоленской земли. Едва ли, однако, документ, регламентировавший сбор государственного налога и, значит, по сути своей претендовавший на стабильность указанных в нем сумм, мог исходить из каких бы то ни было изменчивых цен. Скорее всего, следует предполагать описку в рубрике «от Поциня»: 22 куны вместо правильных 25 (Казанский, 1851, с. 103; Бауер, 1937, с. 204-205).

Из сказанного следует важное заключение: термин «куна», как и термин «гривна», не имел однозначного содержания, обозначая во времена «Пространной Правды» 1/50 фракцию и гривны «Русской Правды» в 51,16 г серебра, и (во всяком случае, местами) гривны-полуфунта. Возникает вопрос: была ли такая двойственность исконной или она явилась результатом позднейшего развития, причем, быть может, только в отдельных землях Руси? Думаем, на этот вопрос надо ответить так: и то, и другое.

Слитки «северного» веса, ориентированные на полуфунт серебра, археологически засвидетельствованы со второй половины XI в.; по-видимому, примерно современны им или несколько им предшествуют и самые ранние «южные» слитки с весом, связанным с византийской полулитрой (о сложностях в отношении датировки слитков, которые редко встречаются в кладах с монетами, см.: Котляр, 1996, с. 82-90). Тем не менее ясно, что возникновение весовой единицы в полуфунт вовсе не связано с появлением слитков; напротив, существование весовой единицы в половину фунта обусловило появление слитков именно такого, а не иного веса. Шейные гривны и браслеты с весом ок. 200 г известны с IX в. (Рябцевич, 1965, с. 124-128). Кроме того, как нам еще предстоит убедиться, гривна, подразумеваемая договорами Руси с Византией первой половины X в., была, вероятно, равна полулитре, равно как и на севере Руси 40-гривенная вира исчислялась первоначально в гривнах серебра. Коль скоро, таким образом, неоднозначность была изначально присуща термину «гривна», то нет никаких причин полагать, что применительно к обозначению куны, твердой фракции гривны, такая неоднозначность возникла лишь с появлением слитков — гривен серебра. В дальнейшем в силу тех или других причин в разных местах могло закрепиться какое-то одно из первоначальных значений: в Новгороде XII–XIII вв. застаем куну в 1/50 гривны «Русской Правды», в Смоленске XIII в. — в 4 раза более тяжелую куну в 1/50 гривны серебра.

Если наши рассуждения верны, то логично думать, что древнейший вес такой «тяжелой» куны составлял не 1/50, а 1/25 гривны серебра, т. е. ок. 8 г серебра, так как древнейшая куна «Русской Правды» была не 1/50, а 1/25 долей гривны «Русской Правды». Есть ли у этой добытой путем теоретических умозаключений величины какая-либо опора в археологическом материале? Да, есть.

Пришла, наконец, пора бросить взгляд на восточноевропейские денежные гирьки, без надлежащего учета и интерпретации которых немыслима никакая претендующая на доказательность теория происхождения древнерусской денежно-весовой системы. Существует несколько типов таких разновесов, главными из которых являются так называемые сферические, или бочковидные гирьки и гирьки многогранные (в виде 14-гранника — куба с усеченными вершинами). Они различаются не только формой, но и весовой шкалой. Рассмотрим сначала бочковидные гирьки, на территории Руси представленные достаточно широко находками от середины X в. и позднее, а в странах Балтики встречающиеся и в несколько более раннее время. Вес таких гирек варьировал обычно примерно от 4 до 40 г, хотя попадаются отдельные более тяжелые экземпляры. На уплощенных поверхностях гирек (как бы «донышках» бочки) чаще всего нанесены точки — как правило, от одной до пяти сверху и снизу, иногда больше. Если видеть в количестве этих точек указание на кратность веса гирьки какой-то исходной весовой единице, то, складывая, как то принято делать, количество точек на обеих сторонах гирьки и поделив вес гирьки на полученную сумму, получим величину исходной единицы. Действительно, подобная операция дает почти всегда, независимо от веса гирьки, результат, колеблющийся в ту или другую сторону вокруг константы ок. 4 г; для гирек из датского Хедебю, по подсчетам X. Штойера, единица кратности заключалась между 3,90 и 4,10 г (Steuer, 1978, s. 156; в более ранней работе исследователь писал о величине между 4,0 и 4,266 г: idem, 1973, s. 9-22); та же единица кратности характерна и для бочкообразных гирек из шведской Бирки (Kyhlberg, 1980, s. 262-263). Метрологически эту величину трактовали по-разному: то как золотник (ок. 4,25 г) (Arne, 1914, р. 191; Херрман, 1986, с. 78), то как так называемый «легальный дирхем» в 3,97 г (Монгайт, 1947, с. 67) — но все эти толкования уступают в убедительности предложению В. Л. Янина, который совершенно оправданно, на наш взгляд, усматривает в весовой единице сферических гирек удвоенный вес древнерусской куны в гривне «Русской Правды» ок. 51 г (Янин, 1956, с. 178).

Вместе с тем, эта интерпретация, верная по сути, не лишена досадного дефекта. Если бочковидные гирьки калиброваны в соответствии с весом куны «Русской Правды» ок. 2 г, то следовало бы ожидать, что, во-первых, будут в наличии гирьки весом в 1 куну, а во-вторых, что именно вес куны (а не в два раза больший) будет образовывать «шаг» кратности гирек; иными словами, должны были бы существовать гирьки в 1, 2, 3, 4 куны и т. д. весом соответственно ок. 2, 4, 6, 8 и далее граммов. Однако ни того, ни другого в действительности не наблюдается. Гирек с весом ок. 2 г не найдено, а шаг кратности, по В. Л. Янину, составляет не ок. 2, а ок. 4 г. Исследователь сам замечает эту трудность и предлагает следующий выход. По его мнению, вес именно удвоенной куны при гривне ок. 51 г оказался удобным по той причине, что совпадал с весом ногаты в южнорусской денежно-весовой системе, построенной на гривне весом ок. 82 г (1/4 византийской литры): ок. 82:20= ок. 4 г (там же, с. 180). Такое объяснение трудно признать удачным. Особая южнорусская гривна указанного веса, производная от византийской литры, действительно существовала, но ее структура не совпадала со структурой гривны «Русской Правды»; ниже будет показано, что она делилась не на 25 особых южнорусских кун и 20 южнорусских ногат, а на 40 обычных кун «Краткой Правды». Интересно, что в более поздней работе В. Л. Янин говорит о «южной» гривне в 41 г серебра (т. е. уже не в 1/4, а в 1/8 литры: ок. 327:8= ок. 41) (Янин, 1985, с. 365). Отсюда заключаем, что сам исследователь более не настаивает на своем объяснении шага кратности сферических гирек, ведь ногатой при такой гривне был бы вес как раз в 2, а не в 4 г (ок. 41:20= ок. 2). Наши сомнения усилятся, после того как мы внимательнее присмотримся к весовой шкале этих гирек.

Сводного каталога бочковидных гирек, найденных на территории Древней Руси, пока нет (как, впрочем, и для Северной Европы); данные рассеяны по частным публикациям и отчетам о раскопках, обобщение которых является насущной задачей. Наши подсчеты построены на следующих материалах: 57 экз. из разных древнерусских земель, суммированные в книге В. Л. Янина (1956, с. 175-176; в тех случаях, когда есть основания для датировки, гирьки относятся, как правило, ко второй половине X в.); 51 экз. X в. из смоленского Поднепровья, преимущественно из Гнездова (Пушкина, 1991, с. 236-240; она же, 1996, с. 184-185), 22 экз. (до XIII в. включительно, из них 8 экз. X–XI вв.) с территории Белоруссии (Бектинеев, 1987, с. 236, табл. 2), 10 экз. главным образом IX–X вв. (одна гирька не датирована, еще одна имеет максимально широкую датировку XI–XV вв.) из Ладоги (Давидан, 1986, с. 119-126), 9 экз. X—начала XI в. из Тимерёва под Ярославлем (Фехнер—Недошивина, 1987, с. 74, табл. 3), 4 экз. первой половины XI в. с Березовецкого могильника на берегу Селигера (Успенская, 1976, с. 39-40; она же, 1993, с. 110, табл. 2) и 4 экз. первой половины XI в. из юго-западного Приильменья (Ершевский—Конецкий, 1985, с. 63) — всего 153 экз. (4 гнёздовских гирьки присутствуют и в сводке В. Л. Янина). Если ограничиться пока находками X–XI вв., чтобы обеспечить аккуратность сопоставления с материалами Хедебю и Бирки, а также в связи с тем, что во второй половине XI—первой половине XII в. в денежно-весовой системе Руси, как мы увидим ниже, происходит перестройка, то, за исключением единичных тяжеловесных экземпляров, оказывающихся вне диаграммы (50,54; 56,08; 56,17; 91,2; 98,11; 98,77; 124,96; 144,3 г), получим следующую картину:

Рис. 1. Весовая диаграмма бочкообразных гирек X–XI вв., найденных на территории Древней Руси (вверху — с точностью до 1 г, внизу — с точностью до 0,5 г)

Весовая диаграмма сферических гирек из Бирки и Хедебю (по X. Штойеру: Steuer, 1973, s. 9-22; idem, 1987, s. 502, Abb. 16; автор не учитывает редких тяжеловесных экземпляров), совершенно аналогична:

Рис. 2. Весовая диаграмма бочкообразных гирек из Бирки и Хедебю по X. Штойеру (Steuer, 1973; Steuer, 1987, Abb. 16)

Оба графика достаточно красноречивы. Вес гирек, как правило, действительно кратен примерно 4 г, и в этом надо согласиться с В. Л. Яниным, X. Штойером, О. Кюльбергом и рядом других исследователей. В таком случае, принимая за норму куны 2,047 г (409,31:200), получим в качестве норм веса соответствующих групп гирек:

Такая шкала хорошо подтверждается и пятью из семи приведенных выше тяжеловесных гирек, веса которых довольно точно укладываются в 28 кун (2,0466×28=57,305 г), 48 кун (2,0466×48=98,237 г) и 60 кун (2,0466×60=122,796 г). Подобные гирьки имеют аналогии и в скандинавских разновесах, среди которых встречаются также экземпляры в 96 кун — ок. 196-197 г (Steuer, 1987, s. 496); особое значение этой величины, которая в XI–XIV вв. выступала как одна из норм древнерусских слитков, прояснится ниже. Интересно, что в отличие от древнерусских находок, среди гирек Хедебю присутствует и группа в 24 куны, опущенная на весовой диаграмме X. Штойера; вес этих гирек: 49,045: 49,452; 49,662; 49,919 г (Jankuhn, 1972, s. 219), что очень хорошо соответствует норме при принятом нами весе куны: 2,0466×24=49,118 г. Заметим, что гирек в 25 и 50 кун, т. е. в 1/8 и 1/4 фунта (51,164 и 102,328 г), нет ни в Скандинавии, ни на Руси (за исключением 1 экз. из Ладоги весом в 50,56 г, датировка которого, однако, неопределенна: XI–XIV вв.). Это значит, что сферические гирьки представляли собой не подразделения фунта, а доли весовой единицы в 96 кун — 196,47 г. Далее, легко заметить, что наибольшим общим кратным для веса большинства гирек служит не двойная куна, а учетверенная — 8,186 г; их численное превосходство станет подавляющим, если учесть, что единственная относительно многочисленная фракция гирек, калиброванных по весу двойной куны — 12-граммовые гирьки, как выяснится ниже, выполняли совершенно особую функцию, которая и обусловила их вес. В результате возникает впечатление, что практически употребительным шагом кратности бочкообразных гирек, т. е. единицей, лежащей в основе системы этого рода разновесов, является не куна и не удвоенная куна «Русской Правды», а выделенная нами выше «тяжелая» куна в долю фунта или в долю гривны серебра. Как автор «Грацской глоссы» считал сайгами, так пользователь набора сферических гирек считал «тяжелыми» кунами. Эта аналогия вовсе не внешняя, а принципиальная. Напомним, что сайга была древней южнонемецкой весовой единицей в 1/48 часть фунта и по своему месту в структуре весового счета соответствовала древнескандинавскому и древнеанглийскому эртугу, а «тяжелая» куна — не что иное как эртуг в системе фунта, равного 96×2=192 кунам «Краткой Правды» или 2 гривнам серебра по Η. П. Бауеру: 8,186×24=196,47 г, 196.47×2=392,94 г. В чем смысл существования такой гривны серебра параллельно с несколько превосходящим ее полуфунтом в 204,66 г, с которым она находилась в хорошо знакомом для метрологии отношении 96:100 (в гривне серебра 48 эртугов-«тяжелых» кун, в полуфунте — 50)? Эта величина замечательна во многих отношениях; ее исследование проливает дополнительный свет на способы пересчета стоимости золотых ценностей в серебро и наоборот (т. е., как мы уже начали понимать, стержень древнерусского денежновесового счета), а тем самым помогает понять и происхождение куны, и весовую систему гирек.

В документах франкских мажордомов, начиная с Пиппина Среднего (ум. в 714 г.), неоднократно сталкиваемся с установлением, согласно которому фунт золота приравнивается по стоимости к двум «пондам» (прибегаем к транслитерации вместо привычного перевода «фунт», чтобы избежать путаницы с римским и Карловым фунтами) серебра: «... да внесет в казну 10 фунтов золота, в серебре же должен заплатить 20 пондов» («... et inferat... fisco auri libras 10, argenti pondo 20 coactus exsolvat»: DD maior. dom., №4, 706 г.; аналогичные формулы см.: ibid., №5, 6, 9, 11, 14). В литературе, следуя Ф. Леблану, иногда ссылаются на грамоту короля Пиппина, относящуюся якобы к началу его правления: «... 10 фунтов чистейшего золота ... из королевской сокровищницы выкупаются по 20 “пондов” серебра» («... decern libras auri purissimi... viginti pondo argenti regalibus thesauris solvere compellatur» [латынь канцелярии Пиппина оставляет желать лучшего]: Leblanc, 1690, р. 88), но среди грамот Пиппина, изданных в MGH DD, таковой нам обнаружить не удалось; несколько подобного рода свидетельств конца VI—начала VIII в. были собраны А. Зётбеером (Soetbeer, 2, s. 303). Отсюда ясно, что для взвешивания серебра — во всяком случае в ситуации, связанной с оценкой в серебре золотых ценностей, выраженных в обычных римских фунтах (libra) — применялся какой-то особый фунт-«понд». Вес этого «понда» легко подсчитать; если 10 римских фунтов (речь идет о периоде до введения нового Карлова фунта) по стоимости были равны 20 «пондам», то по весу эти последние должны были равняться 120 римским фунтам (золото в 12 раз дороже серебра), т. е. 1 «понд» = 120:20=6 римским фунтам = 327,45×6=1964,7 г. Перед нами величина, ровно в 10 раз превышающая рассчитанную нами норму гривны серебра в 96 кун (196,47 г), которая, соответственно, оказывается в роли «понда», если в исходном равенстве 10 римских фунтов заменить на 1:1 римский фунт стоит 20 таких гривен серебра. Тем самым, обнаруживается метрологический смысл 96-кунной гривны серебра. Именно эта последняя величина (а не обозначенный в приведенных франкских грамотах «понд») закрепилась в качестве марки у скандинавов, как показывает тот факт, что во второй половине IX в. она была положена в основу шкалы сферических гирек. Вернее было бы сказать наоборот: именно она закрепляется у скандинавов, потому что по своей метрологической функции удобно подходила в качестве основы для шкалы разновесов, коль скоро их целью, как мы сейчас убедимся, было организовать пересчет золота в серебро и обратно. О том, что в 880-е гг. учет больших масс серебра в марках-гривнах серебра у скандинавов был обычным, свидетельствует одно давно известное метрологам, но до сих пор остававшееся неразъясненным сообщение «Фульдских анналов».

Под 882 г. в этом источнике описана выплата восточнофранкским королем и франкским императором Карлом III (876—887) контрибуции датским викингам под предводительством конунгов Готфрида и Зигфрида, разорявшим Нижнюю Лотарингию. По условиям мира Готфрид получил в качестве имперского лена знаменитый фризский торговый центр Дорестад, которым недавно владел пресловутый датский конунг Рорик (вокруг его фигуры вот уже более полутора веков не затихает спор: тождествен он древнерусскому Рюрику из «Сказания о призвании варягов» или нет), и большую денежную контрибуцию (Zettel, 1977, s. 165-166). Сумма этой контрибуции указана по-разному в двух редакциях «Анналов»: согласно одной, Карл выплатил «к собственному позору и позору всего бывшего с ним войска» 2412 фунтов («... ad confusionem sui totiusque exercitus qui illum sequebatur, libras II.CCCC.XII eisdem dedit inimicis»: Ann. Fuld., a. 882, p. 99), согласно другой — «2080 фунтов и даже немного больше, если брать фунт по 20 солидов» («... duo mille libras et LXXX vel paulo plus; quam libram XX solidos computamus expletam»: ibid., p. 109). Исследователи не раз пытались понять, в каких же фунтах выражена сумма контрибуции в том и в другом случае и какова она была? Но испробованные ими комбинации названных в источнике чисел не дали разумного результата. А. Зётбеер считал, что «2080 фунтов и даже немного больше» — это вес во франкских фунтах, которому соответствуют гипотетические 2000 фунтов норманнского веса (Soetbeer, 4, s. 55); такого же мнения придерживался и Б. Хиллигер, который, сверх того, высчитал вес фунта в сообщении первой редакции: 409,31×2080:2412= ок. 352 г (Hilliger, 1932, s. 5). X. Виттхёфт, учитывая, что в основе первой редакции лежит майнцская традиция, отождествляет ее фунт с майнцской маркой в 235,34 г; затем, вслед за А. Зётбеером, он предполагает в качестве величины контрибуции круглую сумму в 2000 норманнских фунтов и вычисляет этот норманнский фунт (235,34×2412:2000=283,82 г) и некую франкскую марку, которой якобы пользовался составитель второй редакции (235,34×2412:2080=272,91 г или чуть меньше) (Witthoft, 1983, s. 460-463). Но ни норманнскому фунту по А. Зётбееру (несколько более 425 г), ни фунту по Б. Хиллигеру ок. 352 г невозможно подыскать никакого реально засвидетельствованного веса. Вряд ли в IX в. существовала уже особая майнцская марка, известная (как и другие региональные марки) только начиная с XII–XIII вв., да и предполагаемым в расчетах X. Виттхёфта величинам ок. 284 и 272 г также нет соответствия среди фактически функционировавших весовых единиц (автор обращается с реконструируемыми им фунтами, марками и унциями, как фокусник, и за большинством вычисляемых им величин не стоит ничего, кроме арифметической процедуры).

Однако исследовавшие этот текст, думается, правы в одном — что сумма контрибуции должна была выражаться той или иной круглой величиной в единицах, принятых у викингов; так, Карл Лысый, дядя Карла III, в 866 г. вынужден был уплатить норманнам «по уговору 4000 фунтов серебра по их весу (т. е. по норманнскому; выделено нами. — А. Н.)» («...in quattuor milium libris argenti ad pensam eorum paciscitur»: Ann. Bert., 1883, a. 866, p. 81). Обратим внимание на ремарку составителя второй редакции «...если брать фунт по 20 солидов», т. е. если пользоваться пореформенным Карловым фунтом; это значит, что в тексте первой редакции имелся в виду какой-то иной фунт. Какой? Естественно думать, что дореформенный, состоявший, как мы помним, из 6 солидов по 40 денариев — римский фунт. В таком случае контрибуция, полученная Готфридом, составляла бы 327,45×2412=789 809,4 г серебра. Если, далее, допустить, что и в 882 г. шла речь о тех же самых 4000 норманнских фунтов, то в качестве норманнского фунта получим 789 809,4:4000=197,45 г, что только на 1 г (!) превышает норму марки-гривны серебра, франкского «понда». Если же исходить из суммы не в 2412, а в 2400 римских фунтов, то норманнский фунт окажется в точности равен расчетной норме марки: 327,45×2400:4000=196,47 г, что и понятно, ведь 2400:4000=12:20, а это то самое отношение между римским фунтом и маркой, какое присутствует в приведенных выше грамотах Пиппина Среднего и его преемников (назовем это соотношение для краткости «формулой Пиппина»). «Излишек» в 12 римских фунтов сверх оговоренной суммы мог иметь какую-то особую причину — например, мог быть адресован лично двум предводителям викингов; напомним в этой связи, что денежное возмещение за оскорбление действием «по закону Русьскому» в договорах Руси с Византией, древнейший из которых был заключен через тридцать лет после мира с Готфридом, составлял именно 6 византийских литр серебра (эта норма будет подробно рассмотрена в дальнейшем). Но что представляет из себя, в таком случае, величина в 2080 фунтов из второй редакции «Фульдских анналов»? Составитель имел в виду, как говорилось, скорее всего Карловы пореформенные фунты, но 2080 новых фунтов вовсе не равны 2400 старым римским, потому что новый фунт в 15 римских унций состоял к старому фунту в 12 римских унций в отношении 15:12=5:4, а не 2400:2080=15:13, и 2400 литр составляют 2400×4/5=1920 новых фунтов, а не 2080. Разгадка, как нам кажется, проста до курьеза и, возможно, именно этим объясняется, почему она до сих пор не была найдена. Составитель второй редакции, желая выразить сумму в 4000 норманнских марок, иначе говоря — в 2000 соответствующих фунтов (как и предполагал А. Зётбеер), в новых Карловых фунтах и зная пропорцию между ними (уже знакомую нам) 1 новый фунт : 1 норманнский фунт (удвоенная марка) = 100:96 (12 римских фунтов = 20 норманнским маркам, т. е. 10 норманнским фунтам, следовательно, 12×4/5 новых фунтов = 10 норманнским фунтам или 96 новых фунтов = 100 норманнским фунтам), вместо того чтобы умножить 2000 на по недосмотру разделил на эту величину (ошибка обычная) и получил как раз 2000×100/96=2080 новых фунтов.

Смысл этого экскурса для нашей темы состоит в том, что при такой интерпретации сообщение «Фульдских анналов» удостоверяет использование скандинавами марки в 196,47 г, т. е. фунта в 196,47×2=392,94 г — величин, как показывает «формула Пиппина», по своему происхождению предназначенных для пересчета серебра в золото, — в качестве весовых единиц в 80-е гг. IX в., как раз в то время, когда в Восточной и Северной Европе появляются складные весы восточного типа и гирьки-разновесы, ориентированные на подразделения этой марки. Начавшие проникать в Восточную Европу с рубежа VIII–IX вв. скандинавы (варяги) принесли с собой навыки традиционного пересчета из весовых единиц одного драгоценного металла в весовые единицы другого, а именно: 1 римский фунт (византийская литра) золота приравнивался к 20 маркам-гривнам серебра или, если говорить только о структуре счета: 1 условная весовая единица золота — к 20 условным весовым единицам серебра. В отличие от Западной и Северной Европы, где монетное золото в то время было довольно редким, в Восточной Европе, с подключением к исламскому монетному рынку, варяги получили в руки естественную готовую весовую единицу золота — арабский динар, вес которого сохранялся на Руси и в России в качестве меры веса драгоценных металлов до самого последнего времени. Тот факт, что на собственно арабском рынке (ориентируясь на местную цену золота к серебру 14:1) за 1 золотой динар давали 20 серебряных дирхемов, т. е. употребляли пересчет, структурно тождественный привычному для скандинавов, естественно, способствовал его дальнейшему утверждению. Но за пределами арабского рынка, в Византии, в Восточной Европе, в Скандинавии и на Западе, где господствовала другая пропорция между стоимостью золота и серебра — 12:1, этот традиционный пересчет, идущий теперь от динара как от данности, привел к формированию новых денежно-весовых единиц серебра: ногаты (которая первоначально, как выяснилось, называлась скотом) и гривны «Русской Правды» (20 ногат = 1 динару = 1 гривне); кроме того, специально для константинопольского рынка, где, как можно предполагать, византийская золотая номисма ходила по принудительному курсу 4,548 г (по норме золотого, установленной еще Константином Великим), должны были образоваться несколько отличные ногата и гривна: 1 номисма = 20 «константинопольским» ногатам = 1 «константинопольской» гривне.

Таким образом, возникновение древнерусской гривны и ее подразделения на 20 ногат не было просто калькой с принятого у арабов счета 1 динар = 20 дирхемам, а являлось в то же время традиционным для скандинавов счетом, в свое время заимствованным ими из Западной Европы, но только примененным к стандартной весовой единице золота — динару. Быстрому усвоению гривны помогло то, что она удобно вписывалась в хорошо знакомый варягам Карлов фунт, составляя ровно 1/8 его часть (1 динар = фунта по весу = 1/96×12=1/8 фунта по стоимости). Но именно в силу того, что гривна была подразделением Карлова фунта, она никак не сочеталась с привычной скандинавской маркой. Учитывая, что Карлов полуфунт разнился от марки на 1/25 первого (1 марка = 96/100 = 24/25 полуфунта), т. е. на «тяжелую» куну, по принятой нами терминологии, легко видеть: гривна превосходила соответствующее подразделение марки на 1/25 своей величины. Перед нами не что иное как куна «Русской Правды». В том, что такое соответствующее подразделение марки (1/4 марки или 2 эре) действительно существовало, убеждает весовая шкала бочковидных гирек, калиброванная по весу «тяжелой» куны, т. е. по величине эртуга именно в системе марки (а не Карлова фунта); марки или 6 эртугов («тяжелых» кун) — это вес упоминавшихся гирек из Хедебю (норма — 49,12 г), который меньше гривны «Русской Правды» ровно на 1 куну.

В чем же смысл этой величины — «тяжелой» куны, т. е. куны при гривне, равной гривне серебра (выражаясь древнерусской терминологией), или эртуга в системе марки (по терминологии скандинавской)? Полагаем, что ответ на этот вопрос скрыт в самом древнерусском слове «куна», которое, как мы старались показать выше, первоначально обозначало (также или исключительно) именно «тяжелую» куну, 1/25 долю не гривны «Русской Правды», а гривны серебра. Этимология древнерусского термина, послужившего названием скандинавского эртуга, выдает его происхождение: «тяжелая» куна соответствовала стоимости шкурки куницы в IX–X вв.

Подобные предположения, естественно, возникали не раз, но применительно к куне «Русской Правды» (поскольку исследователи не знали никакой другой куны), величине в 4 раза меньшей, и потому не приводили к убедительным результатам. Так, Η. П. Бауер, считавший первоначальной древнерусской куной дирхем, исходил из стоимости 1 дирхем за шкурку куницы; это мнение неоднократно повторялось и в последующей литературе (Бауер, 1937, с. 216; Херрман, 1986, с. 82; и др.). Между тем не вполне понятно, на каких источниках оно базируется. Насколько нам известно, единственным свидетельством такого рода является сообщение Ибрагима Ибн Якуба, что в Праге ок. 965 г. кунья шкурка шла за дирхем (Ibr. Ja’k., р. 46). Однако эти данные вызывают сильные сомнения в связи с тем, что Ибрагим Ибн Якуб (на что никто не обращал внимания) по неизвестной причине чрезвычайно завысил покупательную способность серебра. Действительно, за дирхем, по Ибн Якубу, в Праге можно было купить также 25 кур или пшеницы на 75 дней пути, т. е. ок. 50 кг (Jakob, 1927, s. 12). Это дает возможность сравнить данные испанского еврея с другими известными ценами на зерно в Центральной и Западной Европе той эпохи. Вспомним, что, согласно «Грацской глоссе», полумодий жита стоил 1 скот или 1,5 новых денария (эта цена, как уже указывалось, примерно соответствовала ценам, приведенным в каролингских капитуляриях рубежа VIII–IX вв.). Римский модий при фунте в 327,45 г составлял 8,732 л; при весе 1 л пшеницы ок. 750-800 г, а ржи — ок. 700-730 г (Witthöft, 1979, s. 501; idem, 1984, s. 121) для веса ок. 50 кг получим объемы ок. 62,5-66,7 и ок. 68,5-71,4 л или ок. 7,2-7,6 и 7,8-8,2 модиев соответственно; это ведет к ценам ок. 36,8-39,0 и 40,0-42,0 г серебра, т. е. 12-14 дирхемов. Если же составитель «Грацской глоссы» имел в виду не римский модий, а, что вероятнее, модий, введенный реформами Карла Великого («modium publicum et noviter statutum»: MGH LL Capp., 1, №28, cap. 4, p. 74; 794 г.) и составлявший 1,5 римских («Et qui antea dedit tres modios, modo det duos»: ibid., №35, cap. 44, p. 104; ок. 802/6 г.) — именно он более всего подходит к описанию «Грацской глоссы»: 1 модий = 90 пригоршням среднего человека — то итог будет еще выразительней: 18-21 дирхем. К такому же результату можно прийти другим путем, исходя не из нормы 50 кг пшеницы на 75 дней пути, а из свидетельства трактата некоего испанского епископа Эльдефонса (845 г.; трактат посвящен метрической стороне процедуры печения просфор), что новый Карлов модий (Эльдефонс называет его секстарием) пшеницы был достаточен для испечения 7 больших хлебов («... sextarium tritici ... ex quo septem panes formari possent»: Mabillon, 1724, p. 197); если посчитать 1 такой хлеб дневной нормой человека, то получим на 75 дней 75 хлебов, т. е. 10,71 модия пшеницы. При цене 2 скота за модий это дает 21,42 скота или 18,55 дирхемов. Таким образом, цена на зерно у Ибрагима Ибн Якуба сравнительно с ценами IX в. оказывается выше примерно в 20 раз! Конечно, следует считаться с возможностью изменений в уровне цен к середине X в., но, думается, не столь катастрофических. Можно также предполагать, что Ибн Якуб сообщает цену не на зерновой хлеб, а на муку, но и это не может уменьшить полученный результат более, чем в полтора раза.

Итак, на сведения о ценах в Праге, приведенные в записке Ибрагима Ибн Якуба, полагаться нельзя. Но других источников, которые бы сообщали о том, что мех куницы стоил 1 дирхем, нет. Зато есть текст, который подтверждает наше предположение о «тяжелой» куне как стоимости куницы.

Уже цитированное выше известие Ибн Русте (начало X в.) о куницах у волжских булгар в более полном виде звучит так: «У них нет денег ... дирхемы у них — куницы, причем одна куница обращается среди них [по цене] в два с половиной дирхема» (Заходер, 2, с. 34). В таком случае, принимая за дирхем Ибн Русте относительно стандартный дирхем IX— начала X в. с весовой нормой 2,986 г, получим в качестве стоимости куницы 7,465 г серебра. Эта величина весьма близка к весу «тяжелой» куны в 8,186 г, а если принять во внимание, что «тяжелая» куна, вероятно, соответствовала не стоимости куницы на «внутреннем рынке», которую приводит Ибн Русте, а ее экспортной стоимости, по которой мех куницы продавался древнерусскими купцами, то разницей между ценой по Ибн Русте и «тяжелой» куной можно будет пренебречь. Во всяком случае, сказать «три дирхема» для арабского автора значило бы допустить еще большую неточность (2,986×3=8,958 г). Данные Ибн Русте известны давно: знал о них и Η. П. Бауер, который, однако, не принимал их в расчет под тем предлогом, что у арабского писателя речь идет якобы о цене, которую хитрые аборигены навязывали заезжим арабам, тогда как фактически шкурка куницы стоила вовсе не 2,5, а 1 дирхем (Бауер, 1937, с. 216; забавно, что высказав эту ни на чем не основанную догадку, известный нумизмат в то же время упрекал в опрометчивости В. О. Ключевского, который-де положился на цены, «встречающиеся случайно [! — А. Н.] у одного восточного автора»: там же, с. 216, примеч. 3). Если же учесть, что теория Η. П. Бауера требовала, чтобы первоначальная куна была тождественна дирхему, то такое «опровержение» прямых показаний современника станет еще менее убедительным.

В свете сказанного происхождение древнерусской куны видится нам примерно следующим. Скандинавы принесли с собой в Восточную Европу две крупных весовых единицы — Карлов фунт и марку, а также более мелкую — эртуг, составлявший разницу между полуфунтом и маркой (в марке было 24, в полуфунте — 25 эртугов). Так как мех куницы служил в Восточной Европе не только одной из важнейших меновых стоимостей, но и имел большое значение как предмет экспорта, то логично было бы ожидать, что будет найден удобный способ оценки стоимости больших количеств шкурок (ведь на вывоз шли не отдельные меха, а целые партии) в привычной для скандинавских торговцев весовой системе. При местной стоимости шкурки куницы ок. 7,5 г серебра соотнесение экспортной стоимости с эртугом напрашивалось само собой. После того как параллельно сложился счет на гривны в 1/8 нового фунта, возникло соответствующее подразделение в 1/25 долю и этой гривны. Кроме того, 1/25 гривны, куна «Краткой Правды», играла существенную роль в системе многогранных гирек, к рассмотрению которых мы и переходим.

Внешне многогранные гирьки представляют собой обычно куб с усеченными вершинами, являясь, таким образом, 14-гранником; на гранях гирек, как и у бочковидных, часто в виде точек присутствуют указания на кратность. Многогранные гирьки встречаются много реже, чем сферические, и в весовом отношении значительно более пестры, что делает определение их шкалы трудной задачей. Ясно, что многогранные гирьки построены на единицах веса более дробных, чем единица сферических гирек: в целом, их вес заключается в промежутке от долей грамма до 8 г, а преимущественно — до 4 с небольшим граммов. Это обстоятельство представляется существенным: мы имеем дело, похоже, с двумя взаимодополняющими весовыми шкалами — шкалой, основанной на единице в 8,186 г (первоначальной куне-эртуге), отчасти на ее половине, и другой, дающей, очевидно, какие-то подразделения куны-эртуга (или ее половины). Эта взаимодополняемость позволяет полагать, что различия между двумя группами разновесов вызваны их разным функциональным назначением, а не тем, что они ориентированы на разные весовые системы — старую с гривной ок. 68 г и новую с гривной ок. 51 г, как предполагает В. Л. Янин; многогранные гирьки, калиброванные, по мнению исследователя, в единицах обеих систем одновременно, обслуживали переходный период от одной системы к другой (Янин, 1956, с. 180-181). В. Л. Янин располагал только 4 многогранными гирьками второй половины X в. К настоящему времени накоплен уже много более значительный материал, не только древнерусский. Наблюдения над скандинавскими находками привели некоторых исследователей к предположению, что в основе шкалы многогранных гирек может лежать вес динара (золотник) с соответствующими подразделениями; так, X. Штойер чисто эмпирически делит его на 12 долей (Steuer, 1973, s. 9-2; idem, 1987, s. 501, Anm. 305; Kyhlberg, 1980, s. 262-263). Эта идея содержит рациональное зерно, так как является попыткой найти в материале гирек отражение работы не только с серебряной, но и с золотой валютой. Осталось сделать еще один шаг, чтобы понять: если основная масса бочковидных гирек (но не все! см. ниже) предназначалась для взвешивания в единицах серебра — кунах-эртугах, то многогранные гирьки имели целью пересчет из весовых единиц серебра в таковые золота и обратно. Наш анализ опирается на 29 экземпляров с территории Древней Руси: 18 из Гнёздова (Пушкина, 1991, с. 240-242), 7 из Ладоги (Давидан, 1986, с. 126), 2 из Новгорода (Янин, 1956, с. 176) и 2 из Тимерёва (Фехнер — Недошивина, 1987, с. 74) — а также сводку из 104 гирек из Бирки (56 экз.) и Хедебю (48 экз.), составленную X. Штойером (Steuer, 1987, s. 502, Abb. 15; вес указан с точностью до 0,1 г).

Приведем для начала сводные данные по древнерусским материалам:

Полученные данные о единицах кратности достаточно очевидно объединяются в следующие группы: I: 0,58-0,60 г (4 экз.); II: 0,65-0,70 г (6 экз. с учетом Гн.-66, где предполагаем кратность 1); III: 0,94-1,06 г (5 экз.); IV: 1,31-1,37 г (если предполагать в Гн.-74 кратность 1, как в Лад.-19); V: 1,62-1,72 г (предполагая в Гн.-70 кратность 1, как в Гн.-76) и VI: 2,67-2,70 г (2 экз.). Эти результаты вполне согласуются с материалами Бирки и Хедебю по X. Штойеру (сам исследователь подобных единиц не выделяет, группируя гирьки, как говорилось, по кратности весу 1/12 золотника): I — 10-12 экз., причем 8 из них — гирьки кратности 6, как Лад.-21-23; II — наиболее многочисленная, как и среди древнерусских гирек, группа: 15-16 экз. (большинство составляют гирьки кратности 4 и 3); III — 9 экз. преимущественно кратности 1; IV — 1 экз. кратности 1, но надо заметить, что в отличие от древнерусских гирек, есть 3 экз. весом 1,3-1,4 г кратности 2; V — 1 экз. кратности 1, но также имеются гирьки весом 1,6-1,7 г кратности 2 (3 экз.), 3 (2 экз.) и 4 (1 экз.); VI — в сводке X. Штойера не значатся.

Представим теперь базу данных в виде сводной весовой диаграммы. За основу взята указанная сводка-диаграмма X. Штойера; скандинавские находки обозначены квадратиками (белыми — из Бирки, серыми — из Хедебю, черным цветом представлены хорошо сохранившиеся экземпляры), древнерусские гирьки показаны в виде жирных вертикальных черт; пунктиром соединены указания на экземпляры, калиброванные одновременно по двум или трем единицам кратности:

Рис. 3а. Сводная весовая диаграмма многогранных гирек (находки из Бирки и Хедебю — по X. Штойеру: Steuer, 1973; idem, 1987, Abb. 15)

В рамках нашей гипотезы о значении процедуры пересчета золота в серебро и серебра в золото для формирования основных параметров древнерусской денежно-весовой системы этим величинам находится вполне естественное объяснение.

В самом деле, стоимость базовой единицы сферических гирек — «тяжелой» куны-эртуга в 8,186 г серебра в золоте составляла 8,186:12=0,682 г (группа II). Группы III, IV и VI формируются как кратные этой величине или (группа III) ее половине — 0,341 г (стоимости в золоте двойной куны «Краткой Правды»): 0,341×3=1,023 г, 0,682×2=1,364 г, 0,682×3=2,047 г, 0,682×4=2,728 г (в дальнейшем мы убедимся, что группа III относится скорее всего к несколько иному ряду). Перед нами простая и удобная система соотнесения бочковидных и многогранных гирек, первые из которых предназначены для серебра и калиброваны преимущественно с шагом в 8,186 г (хотя есть и кратные только 4,093 г), а вторые служили для взвешивания золота и калиброваны в единицах, соответствующих в золоте стоимости 8,186 г (или реже — 4,093 г) серебра, т. е. 0,682 (или 0,341) г. Таким образом, владельцу набора сферических и многогранных разновесов, пожелавшему перевести стоимость того или иного количества серебра в золото, достаточно было взвесить серебро с помощью сферических гирек, заметить суммарную кратность, а затем, прибегнув уже к многогранным гирькам группы II, отвесить золото такой же кратности. Немудрено поэтому, что гирьки этой группы (кратные 0,682 г), оказываются самыми многочисленными, причем среди них преобладают экземпляры кратности 2, 3 и 4, соответствующие 16, 24 и 32-граммовым сферическим гирькам, которые, в свою очередь, также являются преобладающими весовыми категориями среди бочковидных разновесов. Сразу же бросается в глаза отсутствие среди многогранных гирек соответствия довольно многочисленным сферическим гирькам кратности 5 (5 эртугов) весом 40,93 г; кратность 5 для многогранных разновесов, действительно, нехарактерна. Следовательно, 40-граммовые бочкообразные гирьки, несмотря на свою кратность эртугу, принадлежат к какой-то другой системе счета, нежели система, основанная на величине в 0,682 г. К какой именно, сказать пока затрудняемся.

В группе III многогранных гирек замечаем экземпляры с весом, равным норме резаны «Краткой Правды» — 1,023 г. Это естественно, если принять во внимание принцип пересчета, который в данном случае вытекает из базового равенства 1 фунт золота = 12 фунтам серебра (по стоимости). Следовательно, серебру, взвешенному в эре и эртугах, будет соответствовать вес золота, выраженный в 1/100 фунта (1 эре серебра = 1/8 марки = 1/8×96/100 фунта серебра = 1/8×96/100 фунта золота = 1/100:12 фунта золота = 1/100 фунта золота); тем самым, 1 эре серебра стоит 1/4 эртуга (или 1 куну «Краткой Правды») золота, 1/2 эре — 1 резану «Краткой Правды» и т. п. Эти соответствия проще представить в виде таблицы:

Однако при всей элегантности этого результата он охватывает только многогранные гирьки с шагом кратности в 0,682 г и шагами кратности, производными от него, тогда как вне полученной схемы остаются группы I и V с шагами кратности 0,58-0,60 и 1,62-1,72 г. Последнюю есть соблазн включить в число производных от счета на 0,682 (0,341) г как 0,341 х 5 = 1,705 г; мы так и склонны были считать в более ранней работе (Назаренко, 1996, с. 54, 75, 78). Но при ближайшем рассмотрении выясняется, что такому решению препятствуют два обстоятельства. Во-первых, из 9 экз. только 1 весит 1,70 или чуть более граммов, а остальные 8 имеют вес между 1,6 и 1,7 г. Во-вторых, — и это важнее — кратность 5 вообще не характерна для системы многогранных гирек (таких не известно вообще); действительно, все гирьки данного веса имеют кратность 1 (3 экз.), 2 (3 экз.), 3 (2 экз.), 4 (1 экз.), что несовместимо с формулой 5×0,341 г и заставляет предполагать более дробные шаги кратности: ок. 0,82-0,83, ок. 0,55 и, возможно, ок. 0,42 г. Гирьки, кратные этим величинам (кроме 1,6-1,7 г), есть: ок. 0,82-0,83×3 = ок. 2,46-2,49 г (3 экз., указание на кратность — 3), ок. 0,55×4= ок. 2,2 г (4 экз. с указанием на кратность 4). Как можно истолковать эти данные?

Пересчет, опирающийся на единицу в 0,682 (0,341) г, связывал крупные подразделения марки (эре, эртуг и их доли) для серебра с величинами, выраженными в 1/100 долях (полу)фунта для золота. Это естественно, поскольку марка, эре и эртуг были привычными для скандинавов единицами веса именно серебра — вспомним само происхождение марки как стоимости в серебре 1/20 части римского фунта золота («формула Пиппина»). Следовательно, исходя из этого традиционного равенства, можно было бы ожидать и пересчета, ориентированного не на доли Карлова фунта, а на доли римского фунта (византийской литры). В таком случае гирьки с весом 1,6-1,7 г, и в самом деле, соотносились бы с 1/100 полулитры или 1/200 литры (327,45:200=1,637 г), соответствуя 1/100 полуфунта, т. е. куне «Краткой Правды», в пересчете, основанном на 0,682 (0,341) г. Представим этот вариант пересчета в виде таблицы:

В таком случае нормой многогранных гирек с весом между 2,4 и 2,5 г и кратностью 3 будет 0,819×3=2,457 г, а гирек с весом между 2,1 и 2,2 г кратности 4 — 0,546×4=2,184 г; золоту таких весов соответствовали бы по стоимости в серебре 2,457×12=29,48 и 2,184×12=26,21 г. Сферических гирек весом ок. 26 г не известно, а вот между 29 и 31 г весовая диаграмма сферических гирек демонстрирует ярко выраженный локальный пик (наряду с главным вокруг нормы в 32,73 г); аналогичный малый пик обнаруживается и между 9,5 и 10,0 г, тогда как гирек весом ок. 6,5 г снова нет. О чем это говорит? Вероятно, о том, что у гирек, кратных 0,546 г, была несколько иная функция.

Обратим внимание на величину в 0,512 г = 1/15 эртуга = 1/800 фунта в таблице 3; в ней опознается 1/100 гривны «Русской Правды» (1 гривна = 1/8 фунта). Это наблюдение позволяет в 0,546 г (1/600 литры) увидеть 1/100 константинопольского варианта гривны, необходимость которого прогнозировалась нами выше; 1 литра серебра по стоимости была равна 6 номисмам (1/72×12=1/6), т. е. 6 «константинопольским» гривнам (в этой связи интересно, что и вес серебра, соответствующий 0,512 г золота — 6,132 г — также не представлен среди сферических гирек). Отсюда делаем напрашивающийся вывод: единственная оставшаяся необъясненной единица кратности 0,58-0,60 г — это 1/100 «арабского» варианта гривны (2,986×20=59,72 г; 59,72:100=0,597 г). В чем практический смысл этих величин? Иначе говоря: какую процедуру взвешивания они предполагают? Ведь тот факт, что этим весам в «золотой» шкале нет соответствия среди гирек «серебряной» шкалы, вроде бы говорит (повторяем) об их ином предназначении, нежели пересчет из золота в серебро. Интересно, что более всего представлены разновесы, кратные 4 единицам в 0,546 и 0,597 г, т. е. равные куне в «константинопольском» и «арабском» вариантах гривны; гирек весом в 1 куну (2,047 г) кратности 4 (0,512×4) нет, но, думается, в них и не было необходимости, так как этот вес хорошо представлен экземплярами кратности 3 (0,682×3), а также мог быть скомбинирован из гирек в 1 резану (1,023 г). Но если цель — вес куны, почему, спрашивается, не использовать единиц кратности, равных самим этим кунам или их половинам, аналогам гирек в 2,047 и 1,023 г? Прежде чем предложить вероятный ответ на этот вопрос, отметим еще одно характерное обстоятельство. Среди встречавшихся нам до сих пор единиц многогранных гирек пока не было ногаты или каких-то ее рациональных долей. Само по себе это достаточно странно, учитывая место ногаты в стержневом для первоначального древнерусского денежно-весового счета соотношении 20 ногат = 1 гривне. В таком случае имеет смысл обратить внимание на то, что выявленные величины в 1/100 трех вариантов древнерусской гривны суть одновременно как подразделения куны, так и ногаты: они представляют собой, с одной стороны, 1/4 куны, а с другой, — 1/5 ногаты в соответствующих вариантах гривен. Поэтому допустимо предположение, что гирьки, калиброванные в единицах 0,546 и 0,597 г, были предназначены для работы «внутри» зарубежных вариантов гривны «Русской Правды»; используя их, возможно было получить вес как кун или ногат этих вариантов, так и их долей. Например, суммарный вес двух наиболее ходовых гирек, основанных на величине 0,597 г — кратностей 4 и 6, давал вес 2 «багдадских» ногат, т. е. 2 стандартных дирхемов (4/5+6/5=10/5=2). Аналогичных гирек кратности 6 в системе «константинопольской» гривны не требовалось, так как вес «константинопольской» ногаты в точности воспроизводился распространенными гирьками из шкалы по 0,682 г кратности 4: 0,682×4=2,728 г; в самом деле, 0,682 г = Карлова фунта = 5/4×1/600 литры, а 1/600 фунта × 4 = 5/600 литры = 5/100 × 1/6 литры =1/20 «константинопольской» гривны. Далее, 1 куна + 0,512 г = 1 ногате (1/25 гривны + 1/100 гривны = 1/20 гривны); аналогично, 1 «константинопольская» куна (0,546×4) + 0,546 г = 1 «константинопольской» ногате и 1 «арабская» куна (0,597×4) + 0,597 г = 1 «арабской» ногате (дирхему). Но в целом эта функция многогранных гирек выражена много бледнее, чем функция пересчета из золота в серебро.

И все же некоторые следы существования пересчета из золота в ногаты (или, если угодно, из серебра, выраженного в ногатах, в золото) имеются. Обратим внимание на небольшой пик среди гирек кратности 6 в районе чуть более 2,7 г; если считать, что он коррелирует с пиком 4×0,682 г, т. е. весом «константинопольской» ногаты, то в качестве единицы кратности получим 2,728:6=0,455 г. 1/10 теоретического веса номисмы (1/150 фунта:6 = 1/900 фунта = 1/900×5/4 = 1/720 литры = 1/10 номисмы). Таким образом, вес в 0,455 г золота соответствовал бы по стоимости 2 «константинопольским» ногатам. Аналогичных гирек кратности 6, калиброванных по 1/10 динара, пока не найдено, но среди разновесов других кратностей есть такие, которые можно было бы рассматривать как 4×0,426, 2×0,426 и 1×0,426 г (стоимость в золоте 8, 4 и 2 ногат «Русской Правды» соответственно).

Обнаружив, что вес в 0,512 г функционально выпадает из шкалы долей эртуга в табл. 3, имеет смысл обратить внимание и на вес вдвое больший — 1,023 г, резану «Краткой Правды»; хотя он и имеет соответствие среди сферических разновесов (12-граммовые гирьки), но последние уже тем отличаются от всех остальных, что имеют половинный шаг кратности — не эртуг, а куну «Краткой Правды». Самого по себе этого обстоятельства еще, разумеется, недостаточно для того, чтобы усомниться в истолковании 12-граммовых гирек как веса в 1,5 эртуга; дело, однако, в том, что довольно многочисленную группу гирек весом ок. 12 г от других бочкообразных разновесов с территории Руси отличают некоторые характерные особенности. Во-первых, все 12-граммовые гирьки, за исключением 3 экземпляров (из Новгорода, Тимерёва и Довбор в Белоруссии), происходят из Гнёздова; и вообще, если, например, среди 53 «бочек» из каталога В. Л. Янина абсолютно доминируют тяжеловесные — ок. 16 г и более (их 46), то среди гнёздовских находок — совершенно напротив — легковесные (ок. 12 г и менее), причем количественно господствуют именно 12-граммовые (16 экз. из 35 с известным весом). Во-вторых, по крайней мере в отношении гнёздовских находок кратность 2+1, обычно приводимая для 12-граммовых гирек, вызывает сомнения; не для всех 12-граммовых экземпляров из Гнёздова в сводке Т. А. Пушкиной кратность указана, но там, где она известна, она оказывается отличной от 2+1. Представим данные о 12-граммовых сферических гирьках с территории Древней Руси в виде таблицы:

Кроме уже отмеченных в сносках к таблице отличий между описаниями В. Л. Янина и Т. А. Пушкиной, есть еще одно: в первом из названных каталогов указана гирька из Гнёздова с весом 10,80 г кратности 2+1 (№ 56, курган 33), отсутствующая во втором, где среди находок в кургане 33 обозначены три совсем других экземпляра (№ 13-15).

 Прежде всего, приходится констатировать, что подсчеты количества точек кратности оказываются далеко не всегда надежны; виной тому, конечно, в первую очередь неудовлетворительное зачастую состояние самих гирек, но невольно возникает также вопрос, не тяготеет ли над умами исследователей уже успевшее стать повсеместным убеждение, что шаг кратности сферических разновесов составляет именно величину ок. 4 г? Между тем, как выяснилось, он равен скорее весу, вдвое большему — 1 эртугу (8,186 г). Если полагаться на данные Т. А. Пушкиной как более поздние, то обнаруживается, что шаг кратности гнёздовских 12-граммовых гирек совсем иной, нежели у остальных сферических разновесов: ок. 6 или ок. 12 г. Согласовать это с наличием 12-граммовых гирек с кратностью 2+1 (а таковые присутствуют в достаточном количестве и в сводке X. Штойера) можно только в предположении, что кратность гирьки — это не сумма точек на обеих сторонах «бочки», а количество их на каждой из сторон в отдельности, т. е. экземпляры с кратностью 2+1 имеют указание на двоякую кратность — 1 или 2, соответствуя, таким образом, экземплярам как с кратностью 1+1, так и 2+2. Это наблюдение еще более утверждает нас в уверенности, что шаг кратности сферических гирек составляет именно 8,186 г., т. е., что 8-граммовые гирьки с 1 точкой кратности на каждой из сторон имеют кратность 1, а не 2; 16-граммовые с 2 точками на каждой из сторон — кратность 2, а не 4 и т. д. Да это понятно и из чисто практических соображений: желая указать кратность 3, незачем было делать это в виде суммы 2+1, заставляя пользователя производить совершенно излишние действия: переворачивать гирьку и суммировать точки кратности. Значительно проще было обозначить 3 точки на одной стороне или на каждой из сторон. Заметим, что изредка встречающиеся гирьки цилиндрической формы чаще всего имеют указания на кратность только на одной стороне (Давидан, 1986, №27-29). Но в таком случае 12-граммовые гирьки должны быть изъяты из шкалы сферических разновесов ок. 8 — ок. 16 — ок. 24 — ок. 32 — ок. 40 г и выделены в отдельную группу. Следовательно, и среди многогранных гирек экземпляры с единицами кратности 0,512 и 1,023 г надо рассматривать как особое ответвление счета, сливающееся с общим «стволом» на весе 2,047 г (куна):

Каково же назначение 12-граммовых гирек? Конечно, их можно было использовать для определения веса серебра, соответствовавшего весу золота, выраженного в резанах «Краткой Правды», но калибровка по величине ок. 6 г или ок. 12 г указывает на то, что эти разновесы употреблялись главным образом для других целей. Легко видеть, что выявленный шаг кратности весьма близок к весу 2 (или 4) стандартных дирхемов; обращают на себя внимание 4 гнёздовских экземпляра в 11,89 г (все хорошей сохранности), практически точно совпадающие с весом 4 стандартных дирхемов (2,986×4=11,94 г). В этой связи возникает предположение, не предназначались ли 12-граммовые гирьки для пересчета дирхемов в единицы древнерусской гривны (куны, резаны)? Действительно, при расчетах стандартными дирхемами на восточноевропейском рынке (а они, судя по распространенности дирхема здесь, были постоянны) должен был существовать достаточно простой способ «вписать» дирхем в систему гривны, пусть и приблизительный, но достаточно точный для практических платежей в несколько монет. Да, равенство 4 дирхема = 6 кунам не вполне точно: на 4 дирхема оно дает погрешность ок. 0,35 г, т. е. несколько менее 0,09 г на дирхем, но в быту во многих случаях подобная точность, думается, была удовлетворительной. Другого объяснения калибровки 12-граммовых гирек мы не видим. Понятно, что в аналогичной роли могли выступать также другие гирьки весом, кратным примерно 6 г: ок. 18, ок. 24, ок. 30, ок. 36, ок. 42 г; однако при нарастании кратности увеличивалась и неточность, присущая этому пересчету, так что его практическая целесообразность становилась проблематичной. В то же время естественно было бы ждать присутствия гирек весом ок. 6 г, которые реализовывали бы приблизительное равенство 2 дирхема = 3 кунам. К таким разновесам можно с известной вероятностью отнести гнёздовскую гирьку в 5,7 г кратности 1+1 (Пушкина, 1991, с. 239, №51) и тимерёвскую в 6,60 г без указания на кратность, что предполагает скорее всего кратность 1 (Фехнер — Недошивина, с. 74, табл. 3).

Некоторое подтверждение нашему предположению можно обнаружить, задавшись вопросом, почему гирьки с весом ок. 12 г, встречающиеся в таком изобилии в Гнёздове, столь редки в других местах? Почему, наоборот, среди гнёздовских находок совсем нет наиболее ходовых гирек весом ок. 24, ок. 32 и ок. 40 г? Рискнем высказать догадку, что такое очевидное несходство объясняется самими обстоятельствами, при которых находимые археологами артефакты попали в землю. Так, разновесы из каталога В. Л. Янина происходят главным образом из находок на поселениях (дисперсных или в составе наборов, вроде кошелька с 20 гирьками, обнаруженного в Новгороде в 1938 г.: Монгайт, 1951, с. 133-137), тогда как гнёздовские гирьки из сводки Т. А. Пушкиной все без исключения — из курганных захоронений. Если верно наше предположение о функции 12-граммовых гирек, то выполнять ее они могли только в период доминации стандартного дирхема; как только достаточно явно обозначилась тенденция к размыванию стандарта, употребление 12-граммовых гирек, и без того не обеспечивавших полной точности, для пересчета дирхемов в куны все более утрачивало смысл. В связи с таким падением практической ценности этого рода разновесов 12-граммовые гирьки в течение X в. и становились частью погребального инвентаря, в который не включались продолжавшие употребляться разновесы, калиброванные по эртугу.

Несмотря на то, что нашли объяснение все шесть групп многогранных гирек с единицами кратности, выделенными на материале древнерусских находок, структура данных разновесов в ее целом этим, безусловно, не исчерпана. Если обратиться к скандинавским гирькам, которые пока привлекались только как аналоги древнерусским, но представляют собой вместе с последними, вне всякого сомнения, часть единой системы, то сразу же обнаружится по меньшей мере еще одна единица кратности.

«Магистральный» способ пересчета золота в серебро, как выяснилось, был основан на гирьках, кратных величине 0,682 г, отражавшей стоимость эртуга-«тяжелой» куны серебра в золоте. 3-кратный ее вес (6 экз.) равнялся куне «Краткой Правды» (2,047 г), а 6-кратный (2 или 3 экз.) — двойной куне (4,093 г). Но на шкале 6-кратных гирек рядом с небольшим пиком в районе двойной куны видим более ярко выраженный всплеск между 4,2 и 4,3 г (3 или 4 экз.); едва ли возможны сомнения в том, что это вес динара (древнерусского золотника) — 4,264 г. Ту же единицу кратности 0,711 г (4,264:6) имеют не менее 5 экз. кратности 4 (между 2,8 и 2,9 г, норма 2,844 г); возможно, были также гирьки кратности 3 (2,133 г, 2 экз.) и 2 (1,422 г, 2 экз.), но они выделяются только предположительно ввиду слишком большой близости соответствующим кратностям веса 0,682 г. Итак, перед нами динар, подразделенный на 6 долей, — та структура, которую X. Штойер выделяет в качестве главной и единственной. Таким образом, мы имеем группу гирек, которые давали вес в золоте не эртуга серебра и ему кратных (от 8,186 до 49,117 г), а гривны «Русской Правды» в 51,164 г и ее долей или, что то же, долей не марки, а (полу)фунта. Логика этого пересчета как бы обратная, нежели пересчета, основанного на единице в 0,682 г: если последний шел от привычного стандартного веса в серебре — эртуга, то первый — от стандартного веса в золоте (динара-золотника).

На первый взгляд, несколько странным может показаться выделение именно 1/6 доли золотника как единицы кратности, ведь соответствующая ей в серебре 1/6 гривны, хотя и является эртугом в системе фунта (1/48 фунта), никак не согласуется с подразделением гривны на 25 кун и 20 ногат. На самом деле, располагая наиболее ходовым набором многогранных и сферических гирек, калиброванных по единицам веса в 0,682 и 8,186 г соответственно, нетрудно было образовать веса, кратные 1/6 гривны. Гирьки с единицей в 0,711 г и кратностью 6 соответствовали в серебре полной гривне; гирьки с кратностью 4 — 2/3 гривны или 13 1/3 ногаты, что давало вес 34,10 г, равный сумме весов стандартной сферической гирьки в 32,74 г (4 эртуга) и многогранной гирьки из шкалы по 0,682 г кратности 2, т. е. 1,364 г (разница между полуфунтом и маркой равна 1 эртугу, следовательно, разница между 1/6 полуфунта и 1/6 марки равна 1/6 эртуга, т. е. 2/12 эртуга = 2×0,682 г); аналогично гирьки 3×0,711 г давали в серебре 1/2 гривны = 10 ногатам = 25,58 г, т. е. весу сферической гирьки в 24,56 г (3 эртуга) плюс вес многогранной гирьки в 1,023 г, т. е. в 1 резану (3×0,341 г = 1,5×0,682 г); 2×0,711 г в золоте соответствовало в серебре 16,27 г (2 эртугам) плюс 2×0,341=0,682 г. Достойно внимания, что среди сферических гирек имеются немногочисленные экземпляры с весами несколько более 34 г (2 экз.), между 25 и 26 г (6 экз.), 2 экз. с весом ок. 17 г и, наконец, экземпляры с весом ок. 8,5 г, которые обычно считаются просто тяжеловесными представителями весов в 4, 3, 2 и 1 эртуг, но, ввиду только что сказанного, вполне могут быть гирьками из набора со счетом не по 0,682, а по 0,711 г. Считаться с такой возможностью следует тем более, что гирьки, только изредка находимые археологами в составе наборов, в свое время функционировали, несомненно, в подавляющем большинстве в составе таких наборов.

После того как мы обнаружили счет, основанный на 1/6 динара, напрашивается интерпретация гирьки Гн.-64 весом в 4,5 г и кратностью 1 и 6 как номисмы (норма — 4,548 г), а гирьки из Хедебю весом между 2,2 и 2,3 г кратности 6 — как 1/2 номисмы, что предполагало бы наличие такого же счета, но только долями номисмы в золоте и, соответственно, «константинопольской» гривны в серебре. Этот «византийский след» слабо выражен, но все-таки очевидная «размазанность» пиков вокруг величин 2×0,711, 3×0,711 и 4×0,711 г в сторону увеличения веса (вправо) дает некоторые основания полагать, что более тяжеловесные экземпляры могли принадлежать к счету не по 1/6 динара, а по 1/6 номисмы.

Разумеется, наш анализ весовой системы древнерусских (а тем самым и северноевропейских) денежных гирек ни в коем случае нельзя считать исчерпывающим. Так, среди сферических разновесов, наряду с главной шкалой, калиброванной по эртугу-«тяжелой» куне, явно, хотя и не столь ярко, прослеживается параллельная шкала, ориентированная на единицу веса несколько менее 7,5 г; на весовой диаграмме она выражена малыми пиками в районе весов от 7,0 до 7,5 г, от 14,5 до 15,0 г, от 21,5 до 22,0 г, от 29,0 до 29,5 г, от 36,0 до 37,0 г, наконец, возможно, гирькой из Ладоги весом 43,08 г (Давидан, 1986, №8). Метрологический смысл величины ок. 7,3-7,4 г нам выяснить пока не удалось. Если говорить о многогранных гирьках, то не очень понятен очевидный «шлейф» в районе пиков 4×0,597 и 6×0,597 г в сторону увеличения веса; без интерпретации остается пик ок. 2,9 г с кратностью 3, которому среди гирек кратностью 2 соответствует группа из 3 гирек весом ок. 1,9 г.

Для наглядности результаты нашего исследования имеет смысл представить в виде уже приведенной выше весовой диаграммы, но с нанесенными «линиями кратности», соответствующими нормам вычисленных единиц кратности и соединяющими группы гирек с одной и той же единицей веса:

Рис. 3б. Система кратности многогранных гирек (ср. рис. За)

Итак, мы предложили гипотезу происхождения гривны «Русской Правды» в 51,16 г и ее подразделений ногаты и куны. Вне наших рассуждений пока оставалась единственная, самая мелкая, фракция гривны — векша. Понять ее место в системе будет проще после того, как обнаружится принцип построения южнорусской (киевской) системы денежно-весового счета, покоившейся на древнерусском сорочке.

* * *

Вначале необходим небольшой экскурс в область византийской денежно-весовой системы. Ее исследователи уделили немало внимания каталогизации археологического материала — прежде всего монет и весовых гирек, но при том прошли мимо такого замечательного факта, как наличие в Византии, наряду с обычной литрой в 327,45 г — так называемой «счетной литрой» (λίτρα λογαρικη), — другой, особой, литры, применявшейся, судя по своему названию «серебряной литры» (λίτρα αργυρικη), преимущественно или только для взвешивания серебра. Правда, этот термин засвидетельствован лишь метрологическими текстами поздневизантийского времени (Schilbach, 1970b, s. 144), но есть основания отождествить эту серебряную литру с «большим талантом» (μέγα τάλαντον), упоминаемым уже в хрисовуле Василия II (976—1025) и Константина VIII (976—1028) от 978 г., в котором идет речь о дарении императорами Лаврскому монастырю на Афоне «десяти больших талантов серебра» (δέκα τάλαντα αργυρίου μεγάλα: Rouillard — Collomp, 1937, p. 7; Dölger, 1924, №760). Прав Э. Шильбах, отказываясь понимать термин «талант» в данном случае в его наиболее распространенном значении «кентенарий» (100 литр), поскольку это привело бы к немыслимо большой сумме дарения — более 300 кг серебра, и предлагая видеть в нем синоним литры (Schilbach, 1970а, s. 173). Такое словоупотребление известно и другим источникам. В тексте клятвы Боэмунда, сына южноитальянского норманнского герцога Роберта Гвискара, императору Алексею I Комнину (1081—1118) в 1108 г. говорится об обязательстве последнего выплачивать Боэмунду ежегодно «двести литров в монетах чеканки Михаила (императора Михаила VII [1071—1078]. — А. Η.)» (τας διακοσίας λίτρας της Μιχαηλάτου χαραγης); чуть ниже та же сумма названа «двумястами талантов в монетах настоящего качества, имеющих изображение прежнего императора кира Михаила» (τάλαντα διακόσια του προβεβασιλευκότος κυρίου Μιχαήλ ποιότητά τε και χαραγην αποφέροντα: Ann. Comn. XIII, 12, t. 3, p. 136.19-22, 137.7-9; Анна Комн., с. 371). Но в отличие от «простых» талантов-литр из клятвы Боэмунда, в хрисовуле 978 г. мы имеем дело с «большими талантами». Эта разница объясняется тем, что Василий II и Константин VIII дарили монахам серебро, а Алексей I собирался расплачиваться с воинственным предводителем норманнов золотыми монетами, т. е. золото взвешивалось в обычных литрах, а серебро (по крайней мере в больших количествах) — в каких-то «больших» литрах; их предназначение для взвешивания именно серебра подтверждается тем, что счетная литра изредка именуется в источниках «золотой литрой» (λίτρα χρυσαφική) (Schilbach, 1970b, s. 144).

Почему же измерение больших количеств серебра производилось (во всяком случае иногда) в каких-то особых тяжелых серебряных литрах? Внятного ответа на этот вопрос в научной литературе нам обнаружить не удалось. Характерно, что Э. Шильбах в своем справочнике по византийской метрологии его даже не ставит, ограничившись констатацией самого факта и указанием, что в поздневизантийское (или послевизантийское) время серебряная литра, по данным источников, составляла 12,5 римских унций, т. е. 1 1/24 счетной литры (Schilbach, 1070а, s. 175). В этой связи важно учесть, что различие между весовыми единицами золота и серебра не является специфически византийским явлением, оно свойственно и другим обществам, в которых, как и в Византии, сосуществовали золотая и серебряная валюты. Так, например, ассиро-вавилонская денежно-весовая система наряду с золотой миной ок. 409 г знала и серебряную весом ок. 546 г и соответственно — золотой и серебряный сикли (1/60 мины) ок. 8,2 и 10,9 г. Подобный параллелизм объяснялся необходимостью организовать удобный пересчет из золотых единиц в серебряные и наоборот; при относительной стоимости золота и серебра в Ассиро-Вавилонии как 13 1/3:1 величина этих единиц была установлена таким образом, чтобы 1 золотая мина или 1 золотой сикль стоили бы 10 серебряных (Кауфман, 1906, с. 155-157). Заметим, что уже знакомый нам пересчет золота в серебро по «формуле Пиппина»: 12 римских фунтов золота = 20 маркам серебра по весу или 1 римский фунт золота = 20 маркам серебра по стоимости — организован по тому же принципу: 1 римский фунт золота стоит 10 серебряных фунтов (относительная стоимость золота к серебру 12:1; 1 серебряный фунт = 2 маркам). Если допустить, что этот принцип лежит и в основе византийской литры, и учесть, что она тождественна римскому фунту, то серебряный фунт в 2 марки и будет искомой византийской серебряной литрой: 1 серебряная литра = 1 счетной литре × 12 : 10 = 327,45 × 12 : 10 = 392,94 г, что составляет 2 марки-гривны серебра по 196,47 г.

Эта величина существенно отличается от серебряной литры в 12,5 римских унций, т. е. в 327,45:12×12,5=341,01 г, которую принимает Э. Шильбах на основе свидетельства XV в. и которую он распространяет и на более раннее время, указывая на археологические материалы, предполагающие литру ок. 330-340 г (Schilbach, 1970а, s. 177-178). Однако насколько оправдана такая экстраполяция? Если присмотреться к этим материалам (гирькам, изделиям с помеченным весом и т. п.), на базе которых исследователь определяет вес византийской литры IV–VII вв., то легко убедиться, что они примерно с равной плотностью распределяются внутри весового промежутка, дающего на литру вес от несколько менее 275 г до 335-345 г. Сам автор выделяет из всей этой массы данных вес между 305 и 326 г, объявляя его соответствующим византийской литре того периода (ibid., s. 162-165). Но почему с весом ок. 340 г как с серебряной литрой надо соотносить именно эту литру в 305-326 г, а не, скажем, значительно более легковесную, ок. 275-290 г, столь же хорошо представленную данными самого Э. Шильбаха? А такой вес дал бы серебряную литру ок. 340 г по обычной формуле 1 серебряная литра = 1 литра × 12 : 10. Подобный вариант следовало бы учитывать хотя бы по той причине, что вес ок. 340 г имеет аналоги в местных литрах Трапезунда, Кипра и некоторых других областей по сведениям XV в. (ibid., s. 192, 200, 208), и потому серебряная литра такого веса могла быть исчислена на основе не столичной, а той или иной провинциальной литры, которая, повторяем, отчетливо фиксируется в материалах, собранных Э. Шильбахом.

Более того, есть достаточно данных, чтобы сделать и вполне конкретное предположение, что это была за литра. Ведь в Галлии и на прилегающих островах Корсике, Сардинии и даже Сицилии, по письменным источникам Константиновой эпохи и чуть более поздним, был в употреблении фунт, на 1/7 более тяжелый, чем римский, и состоявший из 14 римских унций; такой галльский фунт упоминается в декрете императоров Валинтиниана I и Валента от 366/7 г. (Nau, 1971, s. 104). Э. Нау видит здесь свидетельство существования не тяжелого фунта, а напротив, — легкой унции, которых надо было давать 14 (а не 12) за фунт, но она, очевидно, ошибается; ведь еще ранее, в 325 г., Константин Великий применительно к упомянутым островам установил унцию в 7 солидов по 4 скрипула (т. е. обычных солидов в 1/72 римского фунта) вместо положенных 6 (72:12=6), имея в виду, тем самым, все тот же тяжелый фунт в 14 римских унций (Seebohm, 1903, р. 185; Witthöft, 1984, s. 31). Но со временем, очевидно, примерно с первой половины VI в. (судя по тому, что идущий с юга облегченный солид начинает чеканиться в державе Меровингов в середине VI столетия — см., например: Suchodolsky, 1982, s. 135-137, хотя объяснения такому более легковесному золотому автор не дает), обычай считать в фунте не 72, а 6×14=7×12=84 солида привел к образованию легкого золотого солида весом ок. 3,9 г (327,45:84=3,898) и соответственно — легкого фунта в 1/84×72=6/7 римского фунта, т. е. 280,67 г. Серебряный фунт от такого провинциального галльского фунта составлял бы как раз 280,67×12:10=336,81 г. (К слову сказать, в интерпретации Э. Шильбаха ярко проявляется порочность, на наш взгляд, самой методики, в силу которой можно якобы, изучая конкретные артефакты, в том числе монеты, проследить постоянное понижение нормы(!) литры на протяжении V–XV вв. Тенденция к понижению фактического веса, действительно, была, но понятие нормы предполагает официальную фиксированность, а такого рода византийские установления, которые бы официально меняли вес литры, науке не известны, да и трудно себе представить, как они могли бы быть осуществлены. Менялась монетная стопа номисмы, т. е. количество монет, чеканившихся из одной литры золота, но не норма самой литры.)

Ввиду сказанного куда более важными, чем данные о литре ок. 330-340 г, выглядят материалы, указывающие на значительно более тяжеловесную литру ок. 380-390 г. Такие большие отклонения невозможно объяснить плохой точностью взвешивания, тем более что среди сохранившихся разновесов есть тяжелые экземпляры в 30 номисм и целую литру (Schilbach, 1970а, s. 165: гирька в 30 номисм весом 162 г дает литру в 388,8 г; гирька в 1 литру весит 387 г; гирька в 2 унции весом 63,48 г дает литру в 380,9 г), а это заметно понижает возможную неточность, которая, понятно, многократно возрастает в случае подсчета веса литры на основе мелких эксагиев, монет и т. п. Насколько затруднительно объяснить появление такого рода разновесов, показывает мнение, высказанное в свое время А. Пападопуло-Керамевсом, который предположил, что они изготовлялись с целью обвешивания (Papadopoulos-Kerameus, 1878, р. 262). Однако обвешивание имеет смысл только тогда, когда остается незамеченным, в данном же случае оно настолько дерзко, что сразу же должно было бы броситься в глаза. Значительно резоннее догадка Э. Шильбаха, что здесь имелась в виду какая-то иная литра (Schilbach, 1970а, s. 165), но какая именно, исследователь не поясняет.

Полагаем, что выдвинутые нами выше соображения позволяют отождествить эту тяжелую литру с византийской серебряной литрой. Что касается серебряной литры XV в. в 12,5 унций, то ее соотношение с литрой 25:24, воспроизводящее соотношение между маркой и Карловым полуфунтом или, если угодно, между вычисленной нами серебряной литрой (двойной маркой) и фунтом, наводит на мысль: эта весовая единица могла бы возникнуть самым естественным образом в качестве фунта (литры) в системе, в которой византийская полулитра по тем или иным причинам воспринималась как марка. Существовала ли такая система? Тут настало время вспомнить об уже упоминавшемся сообщении договоров Руси с Византией, что за оскорбление действием «по закону Русьскому» полагается штраф в 5 литр серебра. Мы помним, что соблазнительное сопоставление этой нормы с пеней за аналогичное преступление по «Русской Правде» (12 гривен) не давало приемлемого результата: подстановка в равенство 12 гривен = 5 литрам обычной литры или ее половины (по В. Л. Янину) ведет к гривне ок. 136 или 68 г, что не находит должной опоры в источниках. Неудачность этих попыток даже послужила основанием для такого авторитета в истории древнерусского права как В. И. Сергеевич отказаться в принципе от сопоставления обоих документов в данном пункте; исследователь полагал, что в формуле договоров «...да вдасть литр 5 серебра по закону Русьскому» замечание «по закону Русьскому» относится не к сумме штрафа, а к самому характеру наказания — денежной пене, так как по византийскому праву за подобные преступления полагалась иная кара (Сергеевич, 1910. с. 654; см. также: Кауфман, 1906, с. 166-169). Между тем ситуация не столь безнадежна.

Исходя из суммы штрафа в 5 литр серебра, можно было бы, например, догадываться, что мы имеем дело с первым упоминанием 40-гривенного штрафа, следующего за 12-гривенным в шкале денежных пеней «Русской Правды». В самом деле, 40 гривен серебра составляют ровно 5 фунтов (40:8), замену же фунта его аналогом — византийской литрой — допустимо было бы объяснить просто тем, что расчеты велись с греками. Вместе с тем, такое подкупающее своей простотой предположение не кажется нам вероятным. Дело не только в том, что штрафы в 40 и 12 гривен полагаются в «Русской Правде» за совершенно разные преступления — убийство и оскорбление действием. Здесь можно было бы выйти из положения, допустив, что 40 гривен как вира — нововведение древнейшей «Русской Правды» (в договорах убийство карается смертью: см. статью «Аще кто убьет или хрестьянина Русин, или хрестьянин Русина»: ПСРЛ, 1, стб. 34, 51-52; 2, стб. 25, 40), которое повлекло за собой смещение всей шкалы штрафов. Сложнее преодолеть другую трудность: если сумма в 5 литр серебра и возникла из пересчета в литры какого-то древнерусского эквивалента, выраженного в гривнах, то это не были гривны «Русской Правды». Теперь мы знаем, что последние по своему происхождению и величине являлись стоимостью в серебре золотой монеты, в данном случае, как естественно думать, такой монетой должна была бы быть номисма. Она неоднократно встречается как платежная единица в других статьях договоров, в том числе и как единица исчисления штрафов — например, в статье договора 944 г. «Аще ускочит челядин...»: «...а еже что принесл будет все цело, и да возьметь от него золотника два» (там же, 1, стб. 49-50; 2, стб. 38). Более того, если отвлечься от интересующего нас пассажа с 5 литрами серебра, в договорах вообще не употребляется никаких иных денежных единиц, кроме золотника. Поэтому для перевода стоимости 40 или 12 гривен «Русской Правды» в византийские деньги проще и естественнее было бы говорить о 40 или 12 золотниках, а вовсе не о 5 литрах серебра. Коль скоро составители договоров прибегли, тем не менее, к выражению «литр 5 серебра», то это наводит на мысль, что имевшиеся в виду гривны не поддавались такому пересчету. Что же это могли быть за гривны?

Речь идет о довольно большой сумме — несколько литр. В свете сказанного выше о византийской серебряной литре логично думать, что именно она упоминалась в греческих оригиналах договоров и слова λίτραι αργυρικαι ε могли быть переведены как «литр 5 серебра». Если так, то при известном соотношении 12(6) счетных литр = 10(5) серебряным литрам получим, что 12 гривен = 6 счетным литрам, т. е. гипотетическая гривна договоров была равна полулитре. Но тогда выходит, что 12-гривенная величина пени первоначально выражалась не в гривнах «Русской Правды», а в более крупных гривнах (в договорах с греками — в полулитрах). Как это понимать? Приведем еще один аналогичный факт, до сих пор, насколько нам известно, остававшийся незамеченным; думается, он проливает свет на только что полученный нами результат.

Наряду со штрафом за оскорбление действием другой древнейшей денежной пеней являлась вира — возмещение за убийство свободного человека; по «Русской Правде», как уже упоминалось, она составляла 40 гривен (РП, с. 397, 402-403). А теперь обратимся к подобному установлению из договора английского короля Альфреда (871—899) с датским конунгом Гутрумом от 880/90 г., в статье 3 которого сказано: «...если будет убит свободный человек, мы оцениваем англичанина и датчанина одинаково дорого в 8 полумарок чистого золота» («...gif man ofslaegen weorþe, ealle we laetaþ efen dyrne Engliscne Deniscne, to VIII healfmearcum asodenes goldes»: Liebermann, 1903, s. 126; Jesse, 1924, s. 7, №22). 8 полумарок или 4 марки золота — это 48 таких же марок серебра; однако, помня, что марка-гривна серебра в 196,47 г по своей метрологической сути была предназначена не для взвешивания золота, а для взвешивания количеств серебра, соответствовавших золоту, выраженному в римских фунтах-литрах, по формуле 12 литр золота = 20 маркам серебра (по весу), под маркой золота логично видеть не сам вес в 196,47 г, а количество золота, которое соответствует этому весу по «формуле Пиппина»: 196,47×5/6=163,73 г, т. е. полулитру. В таком случае между золотом, выраженным в марках золота (или долях литры), и серебром, выраженным в марках серебра (или соответствующих долях серебряной литры), имелось бы удобное соотношение 1 марка золота = 10 маркам серебра (по стоимости), а вира в 4 марки золота по датско-английскому договору 880/90 г. составляла бы ровно 40 марок-гривен серебра, структурно (но не по весу) совпадая с 40-гривенной вирой «Русской Правды». Такая интерпретация пени в 5 литр серебра из договоров с греками и виры в 8 полумарок золота из примерно одновременного им датско-английского договора подводит к предположению, что первоначально по «закону Русьскому» штрафы выражались в тяжелых гривнах, в роли которых на севере Руси выступали марки-гривны серебра, а на юге — полулитры (по метрологической сути — марки золота), и только впоследствии в какой-то момент гривна серебра на севере была заменена на гривну в 51,16 г при сохранении, однако, структуры (именно 12 и 40 гривен) шкалы штрафов. Когда это произошло и как проявилась такая замена на юге — ведь здесь уже в X в. была иная гривна серебра? Ответить на этот вопрос, как нам представляется, можно, изучив размер окупа, который был потребован с Византии во время последнего русского похода на Царьград в 1043 г.

Величина в 12 гривен эпохи договоров с греками встречается в «Повести временных лет» еще однажды — именно ее (причем на это раз названную expressis verbis) истребовал от Византии в 907 г. князь Олег в качестве окупа «на ключ» (на уключину), т. е. на каждого воина, который одновременно был и гребцом на своем корабле: «И заповеда Олег дань даяти на 2000 корабль по 12 гривен на человек, а в корабли по 40 мужь. И яшася греци по се...»; и чуть далее: «И заповеда Олег дата воем на 2000 корабль по 12 гривен на ключь» (ПСРЛ, 1, стб. 30-31; 2, стб. 21-22). Такая, а не иная величина окупа показывает, что он не был произволен, а диктовался представлением, что военный поход — это своего рода возмездие за оскорбление и потому компенсация за него должна быть равна соответствующему штрафу «за обиду», выплачивавшемуся каждому участнику похода. Вспомним в этой связи об уже обсуждавшихся 12 «лишних» литрах в окупе, выплаченном в 882 г. Карлом III норманнскому войску во главе с двумя вождями Готфридом и Зигфридом, согласно «Фульдским анналам», отметив заодно важный нюанс. Мы показали, что контрибуция составляла 2400 римских фунтов (литр) серебра; между тем в тексте обеих редакций анналов недвусмысленно отмечено, что платеж осуществлялся не только в серебре, но и в золоте («auri purissimi atque argenti», «in auro et argento»). Однако очевидно, что бессмысленно говорить об общем весе золота и серебра, не сообщая, сколько именно было того и другого. Теперь эта странность разъясняется: весь окуп был в серебре, а в золоте — только доля для двух предводителей, которая должна была составлять в таком случае дважды по 12 золотых марок, т. е. по 12 полулитр золота, что и давало в сумме 12 «лишних» литр, но именно золота.

В свете сказанного взглянем на сумму, которую требовали вожди древнерусского войска от Константинополя в 1043 г.; ее сообщают два хорошо осведомленных византийских автора: современник событий Михаил Пселл и писавший несколькими десятилетиями позже Иоанн Скилица. Первый говорит о «1000 статиров на каждое судно» (εϕ ҅εκάστω σκάϕει στατηρας χιλιους·: Psell., cap. 92.4-6, t. 2, p. 9; Пселл, с. 95); второй — о сумме «по 3 литры золота всему следующему с ним (русским предводителем. — А. Н.) войску» (δουναι πάντι τω ҅επομένω αυτω στρατω ανα χρυσίου λίτρας τρεις: Scyl., p. 431.69-70). 1000 «статиров»-номисм составляют ок. 13,9 литр золота (если статир Пселла — это традиционная номисма в 1/72 литры) или 12,5 литр золота (если статир — это новый золотой, который начал чеканиться при Константине IX Мономахе [1042—1055] по норме 1/80 литры); в любом случае, такой результат совершенно не сообразуется с 3 литрами золота на человека у Скилицы — суммой, которая и сама по себе представляется несоразмерно большой. Согласовать данные Пселла и Скилицы между собой можно только в предположении, что «литру золота» у Скилицы следует понимать как «золотую литру», т. е. обычную счетную литру в отличие от серебряной литры, но примененную для взвешивания серебра, откуда и необходимость уточнения — «золотая литра», что под пером позднейшего хрониста превратилось в более привычную «литру золота» (такое «исправление» только подчеркивало нереальность, с точки зрения византийца, русских требований). Тогда, предполагая, что в корабле находилось в среднем 50 человек (на 10 больше, чем при Олеге в начале X в. — иначе сведения Пселла и Скилицы согласовать не удается), получим по Пселлу окуп в 20 статиров «на ключ» или (при норме 80 статиров из литры золота) 1/4 литры золота на человека. Это в точности соответствовало бы сообщению Скилицы о 3 литрах серебра (1/4×12=3).

Принимая такую трактовку (а разумной альтернативы ей не видно) и допуская, что речь шла о 12-гривенном окупе-возмещении «за обиду» на человека, как во времена князя Олега, получим для гривны величину в 1/4 литры, в два раза меньшую, чем при Олеге, откуда вывод: на юге уценка штрафов также произошла и совершилась она до 1043 г. Возможно, она была связана с законодательной деятельностью начального периода киевского княжения Ярослава Владимировича Мудрого, а именно — первой кодификацией «Русской Правды», которая, по наиболее обоснованному мнению, приходится на время около 1016 г. (Зимин, 1954, с. 171-176; он же, 1999, с. 89-98; Черепнин, 1965, с. 131-139; Свердлов, 1988, с. 30-35). Кстати говоря, именно такое соотношение 2:1 между южнорусской гривной серебра, в которой исчислялись первоначальные штрафы, и гривной, в которой исчислен окуп в 1043 г., и могло послужить причиной разночтения «литр 5 серебра» и «литр 10 серебра» в различных списках договора 944 г., на чем, напомним, строит свою гипотезу о гривне в 68 г В. Л. Янин. Кто-то из киевских редакторов «Повести временных лет», знавший о древней практике взимания штрафов в единицах, в два раза больших, чем современные ему, перевел сумму в гривны, известные читателю того времени (начала XII в.), но почему-то не перенес эту правку последовательно и на договор 911 г.

Возникает законный вопрос (вернее, даже два): в чем причина такой перестройки и почему на юге в этой связи выступает гривна в 1/4 литры, отличная от общерусской гривны в 51,16 г? Ответ на первый вопрос угадать нетрудно: прекращение поступления дирхема на Русь на рубеже X–XI вв. вызвало нараставший дефицит серебра, так что старые нормы пеней, разверстанные в гривнах серебра, стали восприниматься как непомерно высокие. Ответной мерой властей вполне могло стать понижение абсолютной стоимости пеней путем замены гривны серебра на гривну «Русской Правды». Для ответа на второй вопрос нам придется, наконец, заняться древнерусским сорочком.

Зная соотношение между литрой и Карловым фунтом 4:5, нетрудно было уже давно сделать элементарное заключение, что в литре насчитывалось 40 эртугов-«тяжелых» кун. Однако всю важность этого вывода возможно осознать только после того, как стало известно, что как южнорусская (киевская) гривна серебра (1/2 литры = 163,73 г), так и киевский вариант гривны «Русской Правды» (1/4 литры = 81,86 г) были подразделениями литры. Ведь тем самым выясняется, что киевский извод древнерусской денежно-весовой системы покоился на полусорочке «тяжелых» кун (гривна серебра) и сорочке кун «Русской Правды» (гривна), тогда как на севере в этой роли выступали марка-гривна серебра (24 эртуга), на 1 эртуг легче, чем половина Карлова фунта (25 эртугов-«тяжелых» кун), и гривна в 1/4 этой половины (25 кун «Русской Правды»). Существование денежно-весовых единиц в 40(20) «тяжелых» кун и в 40 кун представляется весьма многозначительным ввиду обоснованного нами выше происхождения самой «тяжелой» куны и ее четверти (куны «Русской Правды») из стоимости шкурки куницы.

Действительно, счет сороками (сорочками) был в употреблении на Руси именно применительно к меховым ценностям и только к ним: «Продал есмь сорок бобров Миляте...», — читаем в одной из берестяных грамот середины XIII в. (Арциховский — Янин, 1978, №420); штраф за нарушение межи в «Двинской уставной грамоте» (1397/8 г.) исчислен в белках: «...а межы сел межа — тритцать бел; а княжа межа — три сороки бел» (Двин. уст. гр., ст. 4, с. 181) и т. п. Лексема сорокъ — чисто восточнославянская и другим славянским языкам неизвестна. Когда же и почему в древнерусском появляется этот термин наряду с исконно славянским четыре десяте? Если бы счет сороками и двадцатками был архаическим, как считает В. Л. Янин (1956, с. 200-201), то следовало бы ожидать, что слово сорокъ будет общеславянским, чего, однако, нет. Стало быть, оно возникло в древнерусском языке, а значит — достаточно поздно. О многом говорит сама этимология термина.

На этот счет существуют три конкурирующих гипотезы, хотя и далеко не равноценных. Согласно первой и главной из них, др.-русск. сорокъ является заимствованием из среднегреческого языка и восходит к греч. τεσσαράκοντα «сорок», вернее — к средневековому варианту этого слова ср.-греч. σαράκοντα, откуда нов.-греч. σαράντα. Вторая связывает его с др.-сканд. serkr «рубаха», «200 шкур». Третья реконструирует др.-русск. *съркъ и сопоставляет его с тур. kirk «сорок», считая возможным заимствование из тюркских языков (Фасмер, 3, с. 722-723, ст. «сорок»; здесь и основная литература). Ни скандинавскую, ни тюркскую этимологии нельзя признать серьезно обоснованными. Даже если допустить, что заимствование гипотетического тюрк. *kirk или подобного сопровождалось диссимиляцией k→s на восточнославянской почве (что само по себе проблематично, вероятнее было бы др.-русск. **чьркъ), все равно в итоге ожидалось бы нечто вроде др.-русск. **сьркъ, а не постулируемое **съркъ, что дало бы после падения редуцированных **серк/серек, но никак не сорок. Кроме того, сама форма со вторым полногласием сорок←**съркъ заставляла бы относить заимствование к севернорусским диалектам (ДРГ, с. 147-152 [В. В. Иванов]), а это плохо сочетается с его предполагаемым тюркским источником, отражение которого естественнее было бы искать в говорах Южной Руси. Др.-сканд. serkr вряд ли могло быть заимствовано в древнерусский в значении «рубаха, кафтан»: во-первых, это место уже было занято исконно славянским *sarka → др.-русск. *сорока, сорочька, имеющим общие корни с герм. *sark- → др.-сканд. serkr; во-вторых (говорим об этом как курьезе, чего, как и многого другого, не понял автор торопливой, хотя и пространной рецензии на нашу предыдущую работу на данную тему: Кистерев, 1997, с. 218 [мнение самого С. Н. Кистерева о происхождении термина сорокъ от др.-русск. соро(чь)ка этимологически и морфологически невероятно]), тогда пришлось бы, сверх всего прочего, предполагать, что кафтан, на который в Скандинавии уходило 200 шкурок, на Руси умудрялись шить из 40. Если же заимствование совершилось во вторичном значении «200 шкурок», то становится тем более непонятным, как на Руси оно эволюционировало в «40 шкурок».

Еще более, чем эти конкретные соображения, важно то, что и тюркская, и скандинавская этимологии отрывают др.-русск. сорокъ, сорочькъ от явно родственного им др.-русск. сорокоустъ «поминальная служба в течение сорока дней», которое имеет — на этот раз совершенно бесспорную! — греческую этимологию: от ср.-греч. σαρακοστή←τεσσαρακοστή «сорокодневный пост» (Фасмер, 3, с. 724, ст. «сорокоуст»). Ее семантическая безупречность подчеркивается тем, что это слово в варианте сорокоустия засвидетельствовано в древнерусских текстах также и в значении «Великий пост, Четыредесятница» (Срезневский, 3, стб. 465, ст. «сорокоустия»). Крайне трудно и даже невозможно представить себе, чтобы др.-русск. сорокъ и сорокоустъ при их семантическом тождестве имели совершенно разные корни. Надо признать, что уникальное древнерусское слово все-таки было заимствовано из среднегреческого, т. е. греческого языка византийского периода. Мотивами, по которым противники этой гипотезы отклоняли ее, служили два соображения: неясность причин заимствования и раннее, уже в IX в., выпадение -ко- в ср.-греч. σαράκοντα. Оба эти сомнения легко развеиваются, если учесть, что византийская литра была первоначальным древнерусским сорочком.

Нет нужды доказывать, что меха были важнейшей составляющей древнерусского экспорта, в том числе — а быть может, главным образом — в Византию. Продавая их крупными партиями на константинопольском или каком-либо ином византийском рынке за греческое серебро, древнерусский купец отдавал за каждую литру серебра четыре десятка куниц и, думается, неоднократно имел случай слышать от своего греческого контрагента слово σαράκοντα «сорок» или σαρακοστή «сороковая часть». Не было бы ничего удивительного, если бы это греческое числительное попало сначала в лексикон древнерусских купцов в значении единицы исчисления куньих мехов (со временем — мехов вообще), а затем стало общим достоянием древнерусского языка в значении абстрактного числа «сорок». Не исключаем, что первоначальная, в IX–X вв., форма этого термина несколько отличалась от фиксируемой письменными источниками формы сорокъ, будучи более близкой к оригиналу (скажем, *сорокотъ → *сорокутъ), но впоследствии, в ходе христианизации и связанного с ней усиленного проникновения в древнерусский язык греческой церковной лексики, подверглась усечению под влиянием ложной этимологизации явно родственного др.-русск. сорокоустъ, которое было истолковано как сложное слово со вторым компонентом др.-русск. уста. Что касается якобы слишком раннего появления в среднегреческом синкопированной формы без -ко-, то этот факт никоим образом не препятствует греческой этимологии, а только дает основание для датировки заимствования именно IX в., что вполне согласуется с предложенной нами гипотезой и исторической реальностью: как раз на IX в. и должно было прийтись начало регулярных торговых контактов между Русью и Византией.

Отсюда следуют два важных вывода. Первый: счет сороками не являлся каким-то архаическим (восточно)славянским счетом, а родился из специфического совпадения стоимости 40 куньих шкурок со стоимостью литры серебра. Это совпадение было, разумеется, «запрограммировано» приравниванием фунта серебра к 50 куницам, так как теоретическое соотношение между литрой и фунтом составляло 4:5. Второй вывод состоит в том, что счет на сорочки оказывается практически столь же древним, как и гривенный счет; он возникает в IX в. и существует параллельно с этим последним. Поскольку счет на сорочки был вписан в систему литры, на юге Руси, благодаря ее особым связям с Византией, этому счету было обеспечено даже практическое преимущество перед счетом на гривны «Русской Правды», а возраставший недостаток здесь монетного серебра в XI в. привел к тому, что счет сорочками вытеснил гривенный счет, который продолжал по традиции употребляться только при исчислении судебных штрафов по «Русской Правде». С XII в., как мы еще убедимся, сорочек вытесняет гривну «Русской Правды» уже по всей Руси.

Мы помним, что тезис об особой южнорусской денежно-весовой системе на основе литры является частью теории В. Л. Янина. Поэтому необходимо подчеркнуть его принципиальное отличие от нашего построения. По мнению В. Л. Янина, отказ во второй половине X в. от первоначальной гривны ок. 68 г привел к формированию на севере и юге Руси двух параллельных денежно-весовых систем, первая из которых была производной от Карлова фунта, а вторая — от византийской литры; при этом и та, и другая системы сохранили структуру первоначальной гривны, делившейся на 20 ногат, 25 кун и 50 резан. С резаной в южнорусской системе (81,86:50=1,637 г) ученый связывает средний вес обрезанных в кружок дирхемов из Стародединского клада (Смоленщина, 980-е гг.) (Янин, 1956, с. 148), а с куной (81,86:25=3,28 г) — норму киевского серебряного чекана, предпринятого при Владимире Святославиче (978—1015) и Святополке Владимировиче (1015—1019, с перерывом) в конце X—начале XI в. (там же, с. 169-171); ногата же в южнорусской системе была равна двойной «северной» куне: 81,86:20=4,09 г (там же, с. 150). В нашей схеме дело обстоит иначе. Наряду с первоначальной маркой-гривной серебра в 196,47 г и общерусской гривной в 51,16 г, основанных на эртуге-«тяжелой» куне и его четверти (куне «Краткой Правды»), существует параллельный счет сорочками «тяжелых» кун (327,45 г). На юге Руси, наиболее активно связанной с ареалом византийской литры, равной по стоимости этому сорочку, такой счет уже к X в. стал преобладающим, что привело к вытеснению марки-гривны серебра полулитрой-гривной серебра в 163,73 г (по происхождению — маркой золота), а гривны в 25 кун — гривной-сорочком кун в 81,86 г. Эта гривна-сорочек, в отличие от гривны «Русской Правды», вследствие своего «мехового» происхождения получила название «гривны кун». Именно тождество с сорочком объясняет, почему новой южнорусской гривной стала именно 1/4 литры, а не 1/8, как следовало бы ожидать, если бы южная и северная системы калькировали одну и ту же структуру — только первая, исходя из литры, а вторая — из фунта.

Таким образом, структура южнорусского денежно-весового счета совсем иная, чем на севере Руси, где сохранялся первоначальный гривенный счет, хотя единицы, на которых оба эти счета были основаны, оставались одними и теми же — эртуг-«тяжелая» куна и куна «Краткой Правды». Никаких особых южнорусских ногат, кун и резан, полагаем, не существовало. Вес южнорусской резаны по В. Л. Янину воспроизводит одна из выделенных выше единиц многогранных гирек — 1,637 г, но это совпадение свидетельствует не в пользу, а против гипотезы В. Л. Янина. Во-первых, при наличии единицы в 1,637 г (якобы резаны) среди многогранных гирек нет единицы в 1,637×2=3,273, т. е. куны. Во-вторых, гирьки в 1,637 г происходят не только из Гнёздова (2 экз.), но и из Бирки и Хедебю (4 экз.), где использование южнорусской весовой системы вряд ли возможно предполагать. Более половины этих гирек (3 из 4) имеют кратность 2, т. е. калиброваны по весовой единице 0,819 г, в два раза меньшей, чем 1,637 г, которой нет места среди гипотетических кун и резан южнорусской гривны в 81,86 г (учтем также 2 экз. из Бирки и 1 из Гнёздова весом 3×0,819 г). Это говорит о том, что единицы кратности весовых гирек 1,637 и 0,819 г никак не связаны с южнорусскими резанами и кунами, а предназначались, как выяснено выше, в рамках основной функции многогранных гирек для пересчета золота, выраженного в 1/100 долях полулитры-марки золота, в серебро, выраженное в 1/10 долях марки серебра.

Обрезанные в кружок дирхемы Стародединского клада В. Л. Янин считает южнорусскими резанами. Это значит, что Смоленская земля X в. была, по мнению исследователя, захвачена ареалом южнорусской денежно-весовой системы; по результатам картографирования находок слитков «южного» веса с нормой в полулитру (Янин, 1956, с. 149, рис. 48), к нему следовало бы присоединить Юго-Западную Русь и Полоцкую землю. Однако другие данные не подтверждают использования в Смоленске и Полоцке южнорусской системы веса: приведенный выше материал сферических гирек из Гнёздова и Белоруссии отчетливо показывает, что они калиброваны, как обычно, по весу удвоенной куны «Русской Правды» или вдвое большему («тяжелой» куне), т. е. ориентированы на единицу, которую В. Л. Янин считает принадлежащей севернорусской денежно-весовой системе, а мы — общерусской системе. «Куна смоленская» договора 1229 г., вычисленная нами выше, также оказалась равна двойной куне «Краткой Правды». Что же касается веса вырезков Стародединского клада, то при ближайшем рассмотрении он оказывается довольно далек от 1,637 г. Даже на основе весовой диаграммы, приведенной по данным Р. Фасмера в книге В. Л. Янина (1956, с. 148, рис. 47), можно подсчитать их приблизительный средний вес. Если взять главную массу клада, отвлекаясь от немногочисленных слишком легких и слишком тяжелых экземпляров, получим следующее весовое распределение: между 1,2 и 1,3 г — 20 экз., между 1,3 и 1,4 г — 23, между 1,4 и 1,5 г — 30, между 1,5 и 1,6 г — 33, между 1,6 и 1,7 экз. — 24, между 1,7 и 1,8 — 11 экз.; принимая за средний вес перечисленных групп 1,25, 1,35 и т. д. граммов соответственно, получим приблизительный средний вес 1,486 г; такой же средний вес (1,503 г) дает и подсчет на основе вырезков от 1,3 до 1,7 г, которые В. Л. Янин, между тем, считает «приближающимися к норме 1,6-1,7 г». Таким образом, в весе круглых вырезков Стародединского клада, по нашему мнению, правильнее было бы видеть половину стандартного дирхема (2,986:2=1,493 г); ранее мы усматривали в них вес 0,341×5=1,705 г, вписывающийся в шкалу многогранных гирек (Назаренко, 1996а, с. 48, 75, 78), что сейчас, как уже говорилось, считаем неверным. Добиться желаемого эффекта путем простого разрезания дирхема пополам, как то делалось ранее, в конце X в. уже было невозможно ввиду того, что вес дирхема к этому времени утратил всякую нормированность; вот почему прибегли к процедуре, обычно применявшейся при изготовлении древнерусских резан — обрезанию монет в кружок. Точно так же на привычный, но иссякавший во второй половине X в. стандартный дирхем была, скорее всего, ориентирована и норма киевских серебреников Владимира и Святополка, которую и сам В. Л. Янин считает колебавшейся между 2,9 и 3,3 г (вернее было бы говорить о разбросе по крайней мере от 2,6 до 3,3 г), что гораздо больше согласуется с весом стандартного дирхема IX в., чем с предполагаемой южнорусской куной в 3,28 г.

Итак, наши наблюдения подтверждают гипотезу В. Л. Янина о существовании южнорусской денежно-весовой системы в той ее части, где речь идет об особой гривне серебра (полулитре) и гривне кун в 1/4 литры. Но предполагаемые историком специфически южнорусские фракции гривны в 81,86 г (ногата, куна, резана) в материале источников, насколько мы можем судить, соответствия не находят. Гривна кун в 81,86 г имела не обычную «гривенную» структуру (25 кун, 20 ногат), а подразделялась на 40 кун, поскольку генетически она и являлась сорочком кун «Краткой Правды».

Прежде чем мы попытаемся проследить историю противостояния на Руси гривны «Русской Правды» и сорочка-гривны кун, применим идею о сорочке к реконструкции места в древнерусской денежно-весовой системе ее самого мелкого подразделения — векши.

Векша или веверица (оба слова служили в древнерусском названиями белки) в качестве денежной единицы упоминается с XI в.: в одной из берестяных грамот, относящейся к этому столетию, автор напоминает адресату о давнем долге — очевидно, за напрестольный крест: «Како ты у мене чьстное древо възъм и вевериць ми не присълещи, то девятое лето» (Арциховский — Борковский, 1963, №246); здесь термин употреблен как обозначение денег вообще (при небольших бытовых платежах). В одной из берестяных грамот XII в. слово «векша» встречается в значении «наименьшая денежная единица»: «...а не виновате есьмь ни век(ъ)шею...» (Янин — Зализняк, 1999, с. 10, №834). Аналогично в древнерусском переводе (вероятно, XII в.) «Пандектов» Никона Черногорца термин служит для передачи греч. ϕόλλις (разновидность медной монеты): «...уставих убо даяти на д[ь]нь 5 вевериць убогым» (ГИМ, Син., №836, л. 78об.; СДРЯ, 2, с. 287, ст. «веверица»). Присутствует веверица и в «Русской Правде»; в статье 9 «Пространной Правды» («поконе вирном») о пошлине вирнику читаем: «Вирнику 8 гривен, а 10 кун перекладная, а метелнику 12 векше» (РП, с. 406-407); соответствующее место в статье 42 «Краткой Правды» («А вирнику 60 гривне и 10 резан и 12 веверици»: там же, с. 400) явно испорчено: указание на 60 гривен не может быть верным. Не вдаемся в объяснение не очень понятных терминов «перекладная» и «метелник» (первый, возможно, обозначал пошлину, уплачивавшуюся при отъезде вирника из верви по окончании дела, второй — род княжеского чиновника), для нас важны указанные в статье денежные суммы. Прежде всего, из последовательности «10 резан и 12 веверици» или «10 кун ... а ... 12 векше» следует, что 12 вевериц-векш меньше 1 резаны. Η. П. Бауер (1937, с. 206-207) возражал против такого вывода, ссылаясь на встречающиеся обозначения сумм вроде «60 резан» вместо, казалось бы, более естественного «1 гривна и 10 резан»; однако подобные примеры неприложимы к данному случаю, так как в нем 12 вевериц-векш не просто названы, а включены в сумму по нисходящим разрядам денежных единиц. Далее, учитывая это последнее обстоятельство и заметив, что 10 кун-резан составляют 1/5 гривны, единицы предшествующего из названных разрядов, так же как 8 гривен составляют 1/5 виры (40 гривен), можно было бы с известной вероятностью предположить, что и 12 векш равны 1/5 предыдущей единицы, т. е. куны-резаны. Если так, то в 1 резане следовало бы предположить 60 векш.

Добытое равенство подтверждается и данными об относительной стоимости беличьих и куньих мехов. Такого рода сведения, современные исследуемому периоду (IX–XI вв.), нам не известны, но сравнение несколько облегчается тем, что относительная стоимость мехов, при всех переменах абсолютных цен, вряд ли была подвержена сильным колебаниям. Это позволяет с известной осторожностью прибегнуть к более поздним материалам. Так, на рынке фламандского города Брюгге в самом начале XV в. цены на русские меха составляли: белка (за 1000 шкурок) — ок. 10 фунтов, куница (за одну шкурку) — ок. 50 шиллингов (сведения любезно сообщены А. Л. Хорошкевич). Зная, что в 1 фунте 20 шиллингов, получаем стоимость белки ок. 0,2 шиллинга, т. е. куница оказывается примерно в 250 раз дороже белки. Накладные расходы при транспортировке мехов из Руси были, по наблюдениям Μ. П. Лесникова (1951, с. 457-459), ничтожно малы и не могли повлиять на относительную стоимость мехов, как она бытовала на Руси. Если исходить из естественного предположения, что векша-веверица как денежная единица возникла из стоимости шкурки белки, как первоначальная куна («тяжелая» куна) возникла из стоимости меха куницы, то результатом будет приблизительное равенство 8 кун-резан «Русской Правды» = 250 векшам. Естественно предположить, что куна и резана должны были быть кратны векше; таким ближайшим удобным кратным является 240 векш; следовательно, куна насчитывала бы 60, а резана — 30 векш, что ровно в два раза меньше, чем мы получили выше на основании «покона вирного». Но такая поправка понятна, поскольку сумма 8 гривен + 10 резан + 12 векш, очевидно, являлась традиционной, а значит (ведь исходной единицей была не резана, а куна), ее первоначальный вид выглядел иначе: 8 гривен + 5 кун + 12 векш. Поэтому, видимо, не будет слишком неосторожным говорить о равенстве 1 куна = 2 резанам = 60 векшам.

Такой результат хорошо согласуется и с вычисленными выше весовыми единицами, по которым калиброваны многогранные гирьки. Коль скоро среди них обнаруживаются и куна (2,047 г) и резана (1,023 г) «Краткой Правды», то следовало бы ожидать присутствия также и векши, которую логично было бы в таком случае соотнести с наиболее мелкой весовой единицей многогранных гирек — 0,341 г, 1/3 резаны и 1/6 куны. Как видим, эта величина ровно в 10 раз больше стоимости вычисленной нами только что векши. Стоит обратить внимание на то, что В. Л. Янин, исходя из наблюдений над чисто археологическим материалом, т. е. двигаясь совершенно иным, чем мы, путем, находил возможным отождествить с векшей небольшую группу мелких вырезков из дирхемов, найденных в составе Березовского клада 950-х гг., весом именно 0,3-0,4 г (Янин, 1956, с. 160); об 1/3 резаны как величине векши писал и А. А. Зимин (1952, с. 105). Сама векша была, таким образом, по своему весу достаточно велика, чтобы улавливаться весами того времени. Точность наиболее чувствительной их разновидности — складных весов восточного образца IX— середины X в. типа 1 по X. Штойеру — достигала 0,008 г; складные весы типа 3 по X. Штойеру (вторая половина IX—рубеж Х и ХI вв.) были способны с точностью до 1% взвесить вес ок. 3 г, для чего потребовались бы гирьки порядка 0,03 г (Steuer, 1987, s. 463). Однако гирек весом менее трети грамма (0,35 г) пока не найдено; это значит, что по стоимости векша была, очевидно, слишком мала, чтобы платежи в несколько векш могли практически осуществляться в серебре. Как меховая стоимость векша должна была учитываться сорочками и полусорочками; это объясняет популярность обрезанных в кружок монет с весом, ориентированным на 0,341×4=1,364 г, т. е. 10×4=40 векш. Так, они практически безраздельно доминируют в Безлюдовском кладе 930-х гг. и весьма многочисленны в Берёзовском кладе 950-х гг., в котором, однако, их количественно превосходят вырезки веса, близкого к другой резане — резане «Русской Правды» в 1,023 г. Стоимость сорочка векш в серебре воспроизводят и достаточно распространенные многогранные гирьки весом ок. 1,36 г (7 экз. кратности 1 и 2), а наиболее ходовая весовая единица многогранных гирек в 0,682 г соответствовала стоимости в серебре полусорочка векш.

Наличие для «меховых» по происхождению денежных единиц векши и куны счета сорочками наряду с гривенным счетом позволяет понять эволюцию древнерусской денежно-весовой системы в XI–XIII вв., до сих пор остававшуюся загадочной как в целом, так и в большинстве деталей.

Среди дополнительных статей к «Пространной Правде» имеется раздел «А се бещестие», обычно датируемый XIII в. (Щапов, 1984, с. 126-127); в нем находим прямое указание на стоимость гривны кун того времени относительно гривны серебра: 1:7,5 («...а за гривну сребра пол осме гривне»: РП, с. 316, 341, 391). Поскольку в конце XII в., как мы помним, гривна серебра приравнивалась к 4 гривнам «Русской Правды», т. е. к 100 кунам «Краткой Правды» или 200 кунам-резанам «Пространной Правды», то выходит, что 1 гривна статьи «А се бещестие» составляла 200:7,50=26 2/3 кун-резан. Здесь, конечно, замечательно не то, что новая гривна оказывается почти в два раза дешевле гривны «Русской Правды»; это — факт тривиальный, если вспомнить меткий афоризм Э. Шрёдера: «История денег есть, как правило, история их обесценения». Интереснее другое: новая гривна возникла явно не на основе гривенного счета (она находилась с гривной «Русской Правды» в замысловатом соотношении 8:15), а из счета на сорочки, составляя ровно 1/3 сорочка-гривны кун в 1/4 литры. Перед нами еще одно реальное доказательство существования счета сорочками кун параллельно с гривенным счетом по 25 кун. Однако уценка гривны, которая фиксируется статьей «А се бещестие», была не первой. Ей предшествовало по крайней мере еще одно преобразование денежно-весового счета, также отталкивавшееся не от гривны «Русской Правды», а от сорочка-гривны кун. Мы имеем в виду «гривны новых кун», упоминаемые в «Уставе о десятине» новгородского князя Святослава Ольговича местной епископской кафедре от 1137 г. В этом сложном документе нас будет интересовать исключительно использованная в нем денежная система, соотношение которой с денежной системой «Русской Правды» наукой до сих пор не было раскрыто.

Упорядочивая поступление десятины «от вир и продаж», т. е. от доходов суда, в епископскую казну, князь устанавливает ее твердую сумму — 100 гривен новых кун: «...уставил есмь Святои Софьи, а ть емлеть пискуп за (т. е. вместо. — А. Н.) десятину от вир и продажь 100 гривен новых кун, иже выдаваеть домажиричь (видимо, род управляющего, если это не личное имя. — А. Н.)». Эта сумма распределена по отдельным заонежским погостам: «В Онеге на Волдутове погосте два сорочка, на Тудорове погосте два сорочка, на Ивани погосте с даромь 3 сорочькы, на Ракуле 3, на Спиркове два, у Вихтуя сорочек, в Пинезе 3, в Кегреле 3, устье Емьце два, устье Ваг два, у Пуите сорочек, у Чюдина пол сорочька, у Лигуя с даром два, у Вавдита с даром два, у Вели два, у Векшензе два, на Бору сорочек, в Отмине сорочек, у Поме пол сорочка, у Тошьме сорочек, у Пененича сорочек, у Порогопустьць пол сорочка, у Валдита два сорочка, на Волоце в Моши два, у Еми скора, а на мори от чрена и от салги по пузу, у Тудора сорочек» (ДКУ, с. 148). В сумме получаем 43,5 сорочка, не считая стоимости мехов, идущих от еми, и, очевидно, соли «от чрена и от салгы по пузу», собираемой на морском побережье (чрен и салга — разновидности солеварных котлов, пуз — мера объема сыпучих тел).

Денежный счет Святославовой грамоты представляет собой загадку; единственная попытка разобраться в ней, насколько нам известно, принадлежит В. Л. Янину. Сначала исследователь полагал, что «новые куны» документа 1137 г. — это те куны, по отношению к которым являлись старыми уже известные нам «ветхие» или «старые куны» новгородского договора 1191/2 г. Коль скоро последние представляли собой звонкую монету, то новые куны были, очевидно, какими-то «товаро-деньгами» (Янин, 1956, с. 41-43). Впоследствии эта точка зрения подверглась пересмотру. Теперь «под гривнами новых кун, которые к концу XII в. стали гривнами ветхих кун», В. Л. Янин предложил понимать гривны «Пространной Правды». Учитывая ту часть десятины, которая выражена не в сорочках, по мнению ученого, «можно говорить об итоге, близком к 45 сорочкам». Если теперь принять за вес гривны «Пространной Правды» не вес, вычисленный самим В. Л. Яниным — 51,16 г, а «Бауерову» гривну ок. 49 г, то получим сначала вес сорочка — ок. 109 г (100 новых гривен : 45 сорочков = ок. 4900 г : 45), а затем и единицы, лежащей в основе последнего — ок. 2,73 г (ок. 109 : 40), «что поразительно совпадает с куной-дирхемом русской денежно-весовой системы IX–X вв.» (Янин, 1984, с. 229; он же, 1991, с. 140-141).

Первый вопрос, который сразу же возникает в связи с этим построением: если гривна «Устава» Святослава Ольговича — это гривна «Пространной Правды», то почему она называется гривной новых кун? Почему она вообще именуется не просто гривной, как в «Пространной Правде»? Ведь по стоимости она совпадала с гривной «Краткой Правды»; их единственное отличие — в структуре (одна состояла из 25 кун или 50 резан, другая — из 50 кун-резан), но 100 гривен как тех, так и других кун были тождественными величинами. Второе, что настораживает: на куне-дирхеме в 2,73 г была построена, по предположению В. Л. Янина, первоначальная гривна в 68 г, которая, как считает сам историк, отмерла еще во второй половине X в. Теперь же выходит, что, несмотря на исчезновение 68-грамовой гривны, лежавшая в ее основе куна благополучно продолжала существовать в составе сорочка по крайней мере до второй трети XII столетия. Нам это представляется странным. Наконец, третье: все нарочно приведенное нами in extenso рассуждение В. Л. Янина зиждется на ряде произвольных допущений. Почему общую сумму десятины надо приравнивать именно к 45 сорочкам, а не, скажем, к 48 или 50? Почему в качестве гривны «Пространной Правды» следует принимать не вес ок. 51 г, которым оперировал историк в своей книге 1956 г. и от которого вовсе не собирается отказываться, а вес ок. 49 г — ведь считая так, В. Л. Янин молча возвращается к точке зрения Η. П. Бауера, им же подвергнутой критике? Разъяснение «за вычетом угара» вряд ли что-либо разъясняет, ибо гривна «Русской Правды», в отличие от гривны серебра, не ходила в слитках. Это не педантичные придирки. Ведь всякому, работавшему с денежно-весовым материалом, хорошо известно, что слегка меняя исходные параметры, в результате арифметических процедур очень просто можно получить давно знакомые величины; в сущности, вся метрология от древнейшей переднеазиатской до нового времени вращается в обширном, но все-таки ограниченном кругу одних и тех же констант. Вот и в анализируемом случае, взяв, например, за гривну новых кун гривну в 51,16 г, а за общую сумму десятины 50 сорочков, получим в качестве единицы веса в сорочке ни много ни мало как ногату «Русской Правды» — 2,56 г. Необходимую ясность здесь могли бы внести другие источники, отражающие тот же денежный счет, что и уставная грамота Святослава Ольговича. Такие источники, к счастью, есть и они — известны, хотя в связи с «Уставом» 1137 г. никогда не рассматривались.

Первое и главное сообщение такого рода — это знаменитый пассаж о кожаных «ассигнациях» на Руси из путевых записок арабского путешественника середины XII в. (1150—1153 гг.) Абу Хамида ал-Гарнати. Согласно ал-Гарнати, на Руси «рассчитываются между собой старыми беличьими шкурками, на которых нет шерсти, и которые нельзя ни на что использовать, и которые совсем ни на что не годятся. Если же шкурка головы белки и шкурка ее лапок целы, то каждые восемнадцать шкурок стоят по счету серебряный дирхем, связывают [шкурки] в связку и называют ее джукн. И за каждую из таких шкурок дают отличный круглый хлеб, которого хватает сильному мужчине. На них покупают любые товары: невольниц, и невольников, и золото, и серебро, и бобров, и другие товары. И если бы эти шкурки были в какой-нибудь другой стране, то не купили бы и тысячу их вьюков за хаббу (мельчайшая весовая единица в четверть карата, т. е. ок. 0,05 г; очевидно, имеется в виду хабба серебра. — А.Н.) и не пригодились бы они совсем ни на что. Когда они [шкурки] испортятся в их домах, то их, даже рваные, несут в мешках, направляясь с ними на известный рынок, на котором есть некоторые люди, а перед ними их работники. И вот они кладут их перед ними, и работники нанизывают их на крепкие нитки, каждые восемнадцать в одну связку, и прикрепляют на конец нитки кусочек черного свинца, и припечатывают его печаткой, на которой имеется изображение царя. И берут за каждую печать одну шкурку из этих шкурок, пока не опечатают их все. И никто не может отказаться от них, на них продают и покупают» (Гарнати, с. 35-36).

Сразу же после того, как известие ал-Гарнати было введено в отечественную науку А. Л. Монгайтом (1959, с. 169-181; он же, 1961, с. 319-324), оно стало прочным достоянием историографии. С пломбами, скреплявшими, по ал-Гарнати, пучки шкурок, был сопоставлен обширный класс сфрагистических материалов — так называемые пломбы дрогичинского типа, находимые практически повсеместно на древнерусских землях (Монгайт, 1959, с. 177; он же, 1971, с. 114-116; Янин, 198, с. 381; Ершевский, 1991, с. 44; и др.; о пломбах дрогичинского типа см.: Перхавко, 1996, с. 211-247, где обширная прочая литература). Однако известие ал-Гарнати занимало исследователей, как правило, в рамках традиционной контроверзы о наличии или отсутствии на Руси меховых денег (Свердлов, 1965, с. 132-136; он же, 1978, с. 83), тогда как денежный счет 18 шкурок = 1 дирхему, засвидетельствованный на Руси одновременно со счетом «Устава» Святослава Ольговича наблюдательным арабом, странным образом остался совершенно без внимания. Между тем оба источника описывают, каждый по-своему, один и тот же феномен.

Прежде всего, заметим, что равенство 18 шкурок = 1 дирхему при стандартном дирхеме в 2,986 г дает стоимость шкурки 0,166 г серебра, весьма близкую к половине от величины 0,341 г, которую мы выше определили как 10 векш. То, что это равенство приблизительно, не должно смущать, так как счет на шкурки был, разумеется, производным не от дирхема, который как более или менее распространенная монета исчез из древнерусского денежного оборота более чем за столетие до издания «Устава» 1137 г.; цена же в 17 шкурок за 1 дирхем повела бы к еще большей ошибке примерно в 0,005 г серебра (2,986:17=0,176 г). Таким образом, есть основания считать, что 1 шкурка стоила 5 векш «Русской Правды» или 1/6 куны-резаны «Пространной Правды».

Если счет на ветхие шкурки не мог развиться из счета на дирхемы, то в не меньшей степени это должно быть верно и относительно гривны новых кун «Устава» Святослава. Но принимая то соотношение между сорочком и гривной новых кун, которое предлагает В. Л. Янин (45:100), пришлось бы констатировать, что и из счета на сорочки гривна новых кун также не могла возникнуть. В качестве исходной основы для гривны новых кун отпадала бы и гривна «Русской Правды», которая находилась бы с гривной новых кун в не слишком рациональной пропорции 25:18 (45 сорочков = 45×40 кунам = 1800 кунам = 1800:25 = 72 гривнам «Русской Правды» = 100 гривнам новых кун). В то же время ясно, что гривна новых кун не могла быть абсолютным нововведением, не состоявшим ни в каком разумном соотношении с предшествовавшими денежно-весовыми единицами того же порядка (сорочком-гривной кун, гривной «Русской Правды»). Остается предположить, что неверна пропорция между сорочком и гривной новых кун, избранная В. Л. Яниным. В самом деле, синхронность сведений ал-Гарнати и «Устава» Святослава Ольговича позволяет думать, что система учета вытершихся беличьих шкурок и гривны новых кун были элементами одного денежно-весового счета. Поскольку счет сорочками кун — это одновременно счет сорочками векш, а 1 ветхая шкурка ал-Гарнати стоила 5 векш, то счет сорочками и счет шкурками должны были соотноситься как единицы шкал 40—80 и т. д., с одной стороны, и 50—100 и т. д. — с другой. Это значит, что единственным приемлемым соотношением между сорочком и гривной новых кун является не 45:100 и не 48:100 или т. п., а 50:100; иными словами, гривна новых кун была равна полусорочку «Устава» 1137 г. Понять, какой сорочек имелся в виду в «Уставе» — сорочек кун «Краткой Правды» или кун-резан «Пространной Правды», не составляет труда. Если принять последнее, получим 2000 резан = 100 гривнам новых кун, т. е. 1 гривна новых кун = 20 резанам. Такой результат не может устроить, потому что гривна новых кун выходит дешевле, чем позднейшая гривна из статьи «А се бещестье». Следовательно, гривна новых кун равнялась полусорочку кун «Краткой Правды». Но почему она именуется гривной новых кун, а не новой гривной? Потому что эта гривна произошла из южнорусской гривны-сорочка старых кун в результате известного нам процесса приравнивания резаны «Краткой Правды» к куне «Пространной Правды», что и уменьшило величину новой гривны кун ровно вдвое. Таким образом, новые куны — это резаны, а гривна новых кун — это сорочек новых кун-резан; 1 гривна новых кун = 40 резанам = 1200 векшам = 240 шкуркам =4/5 гривны «Русской Правды». Ср. берестяную грамоту №810 (стратиграфическая дата — третья четверть XII в.): «...кадь дови осмини (и четв)ьртину а п[о] сороку ризано...» (Янин — Зализняк, 1999, с. 5); резаны не были генетически меховыми денежными единицами и не считались сороками, тогда как выражение «по сороку резан» говорит о существовании такого счета в Новгороде XII в., который объясним именно тем, что сорочек выступал как гривна.

Еще одно подтверждение этому счету находим в другом новгородском памятнике, синхронном грамоте Святослава Ольговича и запискам ал-Гарнати, — «Вопрошании Кириковом» второй четверти XII в. Среди канонических и литургических правил, собранных новгородским иеромонахом Кириком в его «Вопрошании» в форме ответов местного епископа Нифонта, есть и расценки на заупокойные службы: «А за упокои сице веляше служите сорокоустье: на гривну пятью, а на 6 кун единою...» (ПДРКП, стб. 23-24). Это сообщение не осталось незамеченным в науке. Начиная с Η. М. Карамзина, его толкование сводилось к следующему. Речь, понятно, идет о плате за сорокоуст — поминальное богослужение в течение сорока дней после кончины. За 6 кун треба служится однажды в неделю: 6 кун за 6 недель, т. е. по одной куне за требу. За ежедневные требы в течение всех 6 недель (по 5 дней в неделю, так как по воскресеньям служить за упокой не положено, а в субботу происходит общее поминовение усопших) выходит 6×5=30 кун, но такому «оптовому» заказчику делается скидка до 1 гривны (до 25 кун) (Карамзин, 2, примеч. 79; Мрочек-Дроздовский, 1881, с. 117). Это рассуждение можно было бы, пожалуй, признать вполне удовлетворительным, если бы не одна существенная деталь, которая его совершенно компрометирует: гривна того времени (если понимать под ней гривну «Русской Правды», как то делал Η. М. Карамзин и его последователи) состояла уже не из 25 кун, а из 50 кун-резан. Это значит, что плата в 1 гривну за полный сорокоуст не только не означает какой-либо скидки, а напротив — обнаруживает наценку почти в два раза. Такого рода затруднения заставляли некоторых исследователей вообще воздерживаться от каких бы то ни было толкований этого места «Вопрошания» (Бауер, 1937, с. 205). Кроме того, сам расчет общей платы пропорционально дням, исходя из цены 1 куна за дневную службу, сомнителен ввиду имеющегося у процитированной фразы продолжения, которое обычно опускается: «...а на 12 кун двоичю (дважды.— А. Н.) или како мога»; иными словами, за 12 кун (двухнедельную плату) можно служить дважды в неделю или сколько посильно. Предлагаем следующее решение проблемы.

В договоре Новгорода 1191/2 г. регламентировались правила международной торговли и взаимоотношений с иностранными купцами, поэтому логично, что суммы в нем исчислены в гривнах серебра и старых гривнах «Русской Правды», предполагавших серебряное наполнение. На внутреннем рынке и, тем более, на уровне бытовых платежей — а именно о них идет речь у Кирика — уже по крайней мере в 1130-е гг. мы видим гривны новых кун, которые, согласно нашим вычислениям, равнялись не 50, а 40 новым кунам-резанам. Если сделать естественное допущение, что эти новые гривны-сорочки и имел в виду Кирик, то окажется, что плата за полный сорокоуст исходила не из количества дней, в которые реально совершалась служба (30), а из общей длительности периода поминовения (40 дней); собственно, ведь потому-то полная служба и называлась сорокоустом. В таком случае точной пропорции между ценой полного сорокоуста и платой за его самый короткий вариант (1 треба в неделю), в самом деле, нет: общая плата оказывается несколько больше. Становится ясно, почему за две минимальных цены священник может служить не дважды в неделю, а чуть меньше — «како мога». Разумеется, случай с 12-кунной платой приведен Кириком для примера; при плате за три дня (18 кун) и т. д. его оговорка «... или како мога» делается еще более существенной. На связь между сорочком и обычной платой за сорокоуст прямо указывают некоторые тексты: «Дадуть мои племеньники игумену Савастьяну сорочек за со[ро]коуст» (духовная грамота второй четверти XV в. чернеца Артемия Никольскому Чухченемскому монастырю: ГВНП, №239, с. 256; Янин, 1991, с. 312-313). Подобная связь, как мы уже имели случай убедиться, существует и на чисто лингвистическом уровне.

Завершая разбор источников, свидетельствующих об изменениях в древнерусской денежно-весовой системе в течение XII–XIII вв., произошедших вследствие вытеснения счета по 25 кун (или гривнами «Русской Правды») счетом по 40 кун (сорочками-гривнами кун), уместно остановиться на одной крайне интересной бочкообразной гирьке, превосходно иллюстрирующей этот переход. Она найдена на территории современной Белоруссии, имеет стратиграфическую дату XII–XIII вв. и весит 20,50 г. Вся ее исключительность состоит в том, что она имеет на редкость подробные и многообразные указания на кратность. На одной стороне «бочки» плоскость разделена исходящими из одного центра лучами на 8 равных секторов, в каждом из которых нанесено по 2 точки. На другой стороне видим две концентрических окружности из точек: 20 — во внешней, 15 — во внутренней (Бектинеев, 1987, с. 236, табл. 2). Сразу же отметим, что вес гирьки практически точно равен половине гривны новых кун (2,047×10=20,47 г). Далее, деля 20,47 г на 8, получаем точный вес ногаты «Русской Правды» (2,56 г), что понятно, так как в гривне новых кун, действительно, было 16 ногат: 25 кун = 20 ногатам, 20 кун = 16 ногатам. Сопоставляя 16 точек (2×8) на этой стороне с 20 — на другой, без труда узнаем в получающейся пропорции 16:20, т. е. 4:5, соотношение между гривной новых кун и гривной «Русской Правды» (40:50). Но почему, спрашивается, в таком случае не поставить на второй стороне не 20, а 10 точек, которые соответствовали бы 8 долям-секторам (ногатам) на первой стороне? Зачем ногату подразделять на половинки, которые, насколько известно, никогда никакой метрологической роли не играли? Все очень просто: именно 20 точек кратности нужны были для того, чтобы указать на единицу, лежавшую в основе гривны новых кун, сорочка кун-резан, т. е. на новую куну (куну-резану); в гирьке весом в половину гривны новых кун таких единиц было именно 20. Это и заставило к 8 секторам на первой стороне гирьки добавить еще по 2 точки в каждом из них. Но что же обозначает внутренний ряд точек, числом 15, на второй стороне? Ответ нам опять-таки уже известен. Гривна статьи «А се бещестье» состояла к гривне серебра в пропорции 1:7,5 или 2:15; так как гривна серебра приравнивалась к 4 гривнам «Русской Правды», то, следовательно, пропорция 15:8 задает соотношение между последней и гривной статьи «А се бещестье».

Таким образом, мы имеем дело с гирькой, функционировавшей в переходный период от гривны новых кун в 1/2 сорочка старых кун к гривне в 1/3 такого сорочка (100 кун : 7,5 = 13 1/3 куны = 40 кун : 3). Весьма показательно, что оба эти счета соотнесены не прямо, а как бы опосредованно через гривну серебра — но, заметим, отнюдь не через гривну «Русской Правды»! В самом деле, 8 ногат «Русской Правды», равняясь 1/10 гривны серебра, не составляют никакой фракции в гривне «Русской Правды». Следовательно, гривна серебра продолжала оставаться эталоном стоимости, по отношению к которому исчислялись единицы стоимости в других шкалах. Это наблюдение подтверждается продолжавшимся вплоть до XIV в. бытованием на Руси слитков «северного» веса. Гривна же «Русской Правды», напротив, с падением роли монетного серебра в древнерусском внутреннем обороте теряет свои позиции и продолжает употребляться только в расчетах с иностранцами и в нормах договоров, когда платежи были достаточно велики и по необходимости производились в серебре. На внутреннем рынке получает преобладание, а затем и вытесняет гривну «Русской Правды» сорочек кун-резан, получивший название гривны новых кун по аналогии с сорочком-гривной старых кун «Краткой Правды», которая (гривна) бытовала на юге Руси уже с IX–X вв. Материальной формой гривны новых кун, как можно думать, были скрепленные княжеской пломбой пучки ветхих беличьих шкурок, которые наблюдал ал-Гарнати (240 шкурок за 1 гривну новых кун).

Можно догадываться, что именно эти вытершиеся остатки беличьих шкурок стоимостью по 5 векш каждая, судя по очевидной этимологии, скрываются под именем загадочных «драниц» в уже цитированном киевском граффито о покупке княгиней Всеволожей Бояновой земли: «...а въдала на неи семьдесят гривьн соболии, а в томь драниць семьсъту гривьн» (Высоцкий, 1966, №25, с. 61). Гривны драниц в надписи рассматриваются как основные, ходовые расчетные единицы, в которые для ясности переведена сумма, фактически выплаченная в соболях; 10 таких гривен приравнены к «гривне соболей». Сколько же стоила гривна драниц? Если снова прибегнуть к более поздним (начало XV в.) данным об относительной стоимости русских мехов на рынке в Брюгге, где куница оценивалась примерно в 2,5 фунта, а соболь, в зависимости от качества — в сумму от 4 до 7 фунтов (сведения А. Л. Хорошкевич), то окажется, что шкурка соболя была в 2-2,5 раза дороже шкурки куницы. Исходя из цены IX–X вв. 1 «тяжелая» куна-эртуг за 1 куницу, получим для соболя в то время цену 8-10 кун «Краткой Правды» за 1 шкурку. Что такое гривна соболей? Если по аналогии с сорочком-гривной кун (как старых, так и новых) предположить, что это был сорочек соболей, то стоимость гривны соболей окажется равной 320-400 кунам или 3840-4800 драницам (в куне было 12 драниц: 60 векш : 5 = 12), а стоимость гривны драниц — в 10 раз меньшей: 384-480 драниц. Вспомним, что в гривне новых кун было 240 драниц; отсюда с известной вероятностью делаем вывод: 1 гривна драниц = 2 гривнам новых кун-резан = 1 гривне старых кун, т. е. южнорусской гривне-сорочку XI в. (81,86 г серебра).

Этот результат, как представляется, немаловажен для понимания сущности изменений, происходивших в денежно-весовой системе Руси в XI–XIII вв. Коль скоро гривна драниц оказывается равной южнорусской гривне кун (сорочку), возникшей, по нашим расчетам, не позднее первой половины XI в. (поскольку она засвидетельствована суммой окупа, затребованного во время похода на Византию в 1043 г.), то она древнее гривны новых кун (а не тождественна ей, как мы считали в предыдущей работе: Назаренко, 1996а, с. 68). Но последняя явилась следствием метаморфозы с куной «Краткой Правды», которая в «Пространной Правде» уже равна резане. Эта «уценку» куны, полагаем, справедливо связывают с тем, что арабский дирхем на рубеже X–XI вв. практически исчезает с древнерусского рынка; на севере и северо-западе Руси на смену ему, как уже говорилось, приходит западноевропейский денарий, средний вес которого в XI в. колебался вокруг величины ок. 1 г, близкой к резане «Русской Правды» (1,023 г серебра), что и обеспечило куне-резане решающее преимущество. Следовательно, идущая с севера замена куны на куну-резану и, соответственно, совершившийся в результате на юге переход от сорочка кун к сорочку кун-резан, т. е. от гривны старых кун — к гривне новых кун, имели место уже в XI в. Это, в свою очередь, означает, что гривна драниц сложилась еще раньше, когда еще не отмер сорочек кун. Когда? Сама функция драниц как заменителей монетного серебра подсказывает, что они должны были появиться в период нехватки последнего и там, где такая нехватка дала о себе знать раньше всего, т. е. на юге Руси в конце X—начале XI в. Здесь обращение драниц заменило собой дирхем, как на севере его заменил денарий. Если предложенная схема верна, то она объясняет, почему драницы пломбировали в связки по 18 шкурок, т. е. по цене дирхема, на смену которому они и пришли. Иначе истолковать это известие ал-Гарнати мы затрудняемся, так как стоимости такой связки (18×5=90 векшам = 3 резанам = 1,5 куны) оказываются некратны и гривна «Русской Правды» (50 резан), и южная гривна старых кун (80 резан), и гривна новых кун (40 резан); термин «джукн», которым обозначены эти связки в сохранившихся списках сочинения ал-Гарнати, не вносит в дело никакой ясности, потому что он явно и практически до неузнаваемости искажен, как то часто бывает с иноязычными словами в арабских текстах (Большаков, 1971, с. 73-74, примеч. 99). Таким образом, хронологический зазор между исчезновением на юге дирхема и появлением драниц был минимален или вообще отсутствовал. С конца XI в. приток импортного серебра прекращается и на севере Руси, и на эти территории распространяется счет гривнами новых кун, реальным наполнением которых были «ассигнации»-драницы; возможно, со сменой гривны-сорочка старых кун гривной-сорочком новых кун стоимость гривны драниц была приравнена к последней; в таком случае датировка киевского граффито о покупке Бояней земли могла бы служить terminus post quem для уценки гривны драниц, но эта датировка, к сожалению, достаточно неопределенна: последняя четверть XI—первая половина XII в. (Всеволожая — жена Всеволода Ярославича [1078—1093]? Всеволода Ольговича [1039—1046]?).

Впоследствии, очевидно, ближе к рубежу XII–XIII вв. (точное время установить не удается) сорочек-гривна кун подверглась еще одной уценке по отношению к серебру. Гривна статьи «А се бещестье» считает уже не кунами-резанами (их в ней 26 2/3), а векшами (800) и драницами (160); если видеть в ней также сорочек, то в качестве единицы она имела бы 0,682 г серебра, некогда самую ходовую весовую единицу многогранных гирек (которые к тому времени давно уже вышли из употребления), т. е. двадцатку векш «Русской Правды». Видимо, она имелась в виду под названием «гривена новая» в одной из берестяных грамот первой четверти XIII в. (Янин — Зализняк, 1996, с. 122, №713). Есть некоторые основания полагать, что и драница носила еще одно название — «векша новая», встречающееся в одной из берестяных грамот 70-х годов XII в. (Арциховский — Янин, 1978, № 440). Попробуем подтвердить это.

В смоленском договоре 1229 г. упоминаются пошлины за официальное взвешивание при покупке иностранными купцами золота и серебра в слитках: «А купить латинескыи гривну золъта, даст весити, дати ему весце ногата смольнеская; ... аже латинескии купить гривну серебра, дати ему вьсцю две векши» (Смол. грам., с. 24.75, 77-78; 34.54-56; 38.110-111; 43.96-97, 99-100; 49.217-219, 225-228). Здравый смысл требует, чтобы эти пошлины были пропорциональны стоимости покупки, т. е. можно предположить, что 1 смоленская ногата во столько же раз дороже 2 векш (очевидно, тоже смоленских), во сколько 1 гривна золота дороже 1 гривны серебра. Учитывая датировку статьи «А се бещестье» XIII в., примем стоимость гривны золота, сообщаемую этой статьей: «50 гривен за гривну золота» (РП, с. 316, 341, 391). Величину гривны кун в этой статье мы уже знаем: 7,5 гривны = 1 гривне серебра. Следовательно, 1 гривна золота стоила 50:7,5 =20/3 гривны серебра. Как смоленская куна составляла 1/25 гривны серебра, так смоленская ногата должна была равняться 1/20 гривны серебра. В таком случае получаем: 2 смоленских векши = 1/20 × 3/20 = 3/400 гривны серебра, а 1 смоленская векша = 3/800 гривны серебра = 3/4 резаны «Русской Правды» = 90/4 векш «Русской Правды» = 4,5 драницы. Дробные величины показывают, что полученное равенство приблизительно, ведь точную пропорцию при такой величине мельчайшей единицы стоимости — векши соблюсти было невозможно. Поэтому полагаем, что 1 смоленская векша была равна 20 векшам «Русской Правды» или 4 драницам. Так как 1 смоленская куна = 4 кунам-резанам «Русской Правды», а смоленская гривна — гривне серебра или 4 гривнам «Русской Правды», то отсюда заключаем, что 1 смоленская векша в 4 драницы предполагает существование векши, равной дранице, векши новой, коль скоро привычная векша «Русской Правды» стоила 1/5 драницы.

Таким образом, структура гривны XIII в. (гривны статьи «А се бещестье») приобретает вид: 1 гривна кун = 40 кунам-резанам по полусорочку векш «Русской Правды» = 160 новым векшам-драницам, а 1 новая векша = 1/4 куны-резаны XIII в. Мы пришли к той самой величине векши, которая вычислена Г. В. Семенченко (1994, с. 245-251) на основании сравнительного анализа данных московско-новгородских докончаний конца XIII–XIV в., с одной стороны, и аналогичных московско-тверских документов XIV в. — с другой. Построение исследователя вполне убедительно за исключением одного: автор не учел, что полученный им результат может отражать положение дел не XI–XII вв., а более позднего времени, когда стоимость кун-резан и векш «Русской Правды» уже успела претерпеть сложные изменения (тем не менее, совпадение выводов Г. В. Семенченко с итогом наших расчетов «векши новой» может служить подтверждением последних).

В свете этих изменений становится понятным, что низовской (московский) и новгородский денежные счета XIV–XV вв., согласно которым в гривне серебра было 10 и 15 гривен кун соответственно (Янин, 1970, с. 150-178; он же, 1979, с. 251-259), всего лишь каждый по-своему продолжают общерусскую эволюцию денежно-весовой системы XI–XIII вв., только в новгородском варианте последовательность девальвации гривны новых кун «Устава» Святослава Ольговича выглядела как 1 — 2/3 — 1/3, а в низовском — как 1 — 2/3 — 1/2. В виде схематической таблицы эта эволюция выглядит так:

В заключение несколько слов о гривне серебра — слитках стандартного веса, о которых неоднократно шла речь выше. Внимательный читатель, безусловно, заметил, что в своих расчетах мы везде исходили из равенства 1 гривна «Русской Правды» = 1/8 Карлова фунта, признавая в то же время, в отличие от В. Л. Янина, одной из норм слитков «северного» веса 196,47 г, а не полуфунт 204,66 г. При такой норме соотношение гривны «Русской Правды» и гривны серебра (если в последних усматривать слитки «северного» веса) как 1:4, из которого исходили новгородский договор 1191/2 г. и смоленский договор 1229 г. и из которого, вслед за В. Л. Яниным, исходили также мы при вычислении гривны «Русской Правды», становилось бы не точным, а приблизительным. В. Л. Янин на основе данных Η. П. Бауера о 600 «северных» слитках (Bauer, 1929, s. 36-42, 46-50, 52-58) вычислил их средний вес, который оказался равен ок. 198 г (по Η. Π. Бауеру — ок. 197 г); отклонение от веса полуфунта (его исследователь считает весовой нормой слитков) относится на счет угара — потери веса при плавке (Янин, 1956, с. 46-48). Представление о полуфунте как норме слитков «северного» веса привилось в науке (Медведев, 1963, с. 107; Котляр, 1996, с. 87-89, в обоих случаях без аргументации). Между тем многочисленные «северные» слитки отнюдь не являют собой совершенно монолитной единообразной массы. По форме их можно подразделить на три группы: наиболее многочисленны палочкообразные слитки, реже встречаются слитки шестиугольные (воспроизводившие форму слитков «южного» веса) и так называемые «черниговские» плющеные слитки. Последние были недавно специально исследованы Η. Ф. Котляром (ученый предпочитает называть их севернорусскими) в связи с открытием в 1967 г. на Готланде клада, в состав которого входили 34 таких слитка (Котляр, 1996, с. 80-142). Показательно, что средний вес плющеных гривен по подсчетам на основе 74 экз. заметно отличается от среднего веса «северных» слитков в целом и, по Η. Ф. Котляру, колебался между 195,56 и 196,42 г.; однако указывая на практически тождественный вес (196,72 и 196,74 г) 2 экз. с обрезанными концами («таким способом ... удаляли излишний вес с монетного слитка, приводя его к стандарту»), исследователь склонен видеть именно в нем норму плющеных гривен (там же, с. 101). Со своей стороны отметим, что средний вес плющеных слитков в целом равен 195,96 г. Думаем, этот вес можно смело соотнести с теоретическим весом марки в 196,47 г.

Тот факт, что внутри общей массы «северных» слитков можно выделить представительную группу (всего плющеных гривен, согласно сведениям Η. Ф. Котляра, известно ок. 120 экз.) с весом, достаточно точно нормированным по марке, сильно подрывает гипотезу о несоответствии среднего веса «северных» слитков норме в полуфунт (204,66 г) в результате угара при литье. Почему изготовители плющеных гривен могли учесть величину угара, а изготовители палочкообразных гривен — нет? Возникает естественное предположение, что среди «северных» слитков есть как нормированные по марке (вроде плющеных гривен), так и ориентированные на какой-то больший вес — именно из-за этого их общий средний вес оказывается равен примерно 198 г.

Отвлечемся на некоторое время от древнерусских слитков и бросим взгляд на слитки, обнаруженные в Хедебю и ряде других мест (Rantrum, Witzworth). Вот данные о 13 экз. весом ок. 50 г, опубликованные X. Янкуном: 48,5, 49,0 (3 экз.), 49,5, 50,0, 50,5, 51,0 (5 экз.), 51,5 г (Jankuhn, 1972, s. 219); средний вес — 50,15 г, а с учетом двух обручей стандартного веса 49,5 и 48,0 г — 49,97 г. Если принять во внимание, что взвешивание явно произведено с точностью до 0,5 г, то полученные усредненные величины имеют допуск 50,15±0,25 и 49,97±0,25 г, т. е. в равной мере не соответствуют ни 1/4 полуфунта, гривне «Русской Правды» (51,16 г), ни 1/4 марки (49,12 г). Такую же неопределенность обнаруживают и 10 слитков в 1/2 марки или полуфунт из тех же находок: 98,5 (2 экз.), 99,5, 100,0 (2 экз.), 100,5, 101,0, 101,5, 102,0 (2 экз.), что дает средний вес 101,40±0,25 г вместо 98,24 и 102,33 г соответственно. Как видим, слитки почти всегда превышают норму в 1/2 и 1/4 марки и никогда не превышают норму в 1/2 и 1/4 полуфунта, откуда возникает впечатление, что они, в отличие от упоминавшихся выше гирек в 6 эртугов, которые явно нормированы по полумарке, ориентированы на какую-то усредненную величину между полумаркой и 1/2 полуфунта или между 1/4 марки и 1/4 полуфунта. Однако если для наглядности представить эти данные в виде весовых диаграмм, то при всей немногочисленности материала станут заметны взаимно коррелирующие пики в районе 98,5 и 102,5 г, с одной стороны, и 49,0 и 51,0 г — с другой:

Рис. 4. Весовая диаграмма слитков из Хедебю (по данным X. Янкуна: Jankuhn, 1972, s. 219)

Таким образом, есть основания думать, что в датских слитках представлены экземпляры, изготовленные по двум нормам — весу марки и весу полуфунта.

Если с учетом этого результата вернуться к древнерусским слиткам и обратиться к их весовым диаграммам по трем хронологическим группам (XI—начала XIII в., XIII и XIV вв.; надо, однако, учитывать, что находки слитков датируются с большим трудом и во многом эти датировки условны), приведенным в книге В. Л. Янина (1956, с. 47-48, рис. 1-3), то обнаружится картина сходная, но не тождественная. На всех трех диаграммах отчетливо выделяется пик в районе 196 г, который ввиду сказанного выше следовало бы, по нашему мнению, соотнести с нормой марки. В то же время в районе 204 г ожидаемого пика нет, за исключением локального «всплеска» на диаграмме слитков XIV в. (у слитков XIII в. он выражен совсем слабо, а у более ранних его нет вообще). Зато обнаруживается ярко выраженный абсолютный максимум, приходящийся на вес ок. 198 г, и значительно более слабый — в районе 200 г. Чем это объяснить? Выше мы уже обращались к статье 40 договора Смоленска с немецкими городами и Готским берегом от 1229 г. для того, чтобы вычислить вес специфической «куны смоленской». Вернемся еще раз к этому тексту: «Аже латинескии дасть серебро пожигати, дати ему от гривны серебра куна смольнеская» (Смол. гр., с. 24.78, 29.136-137 и др.). Если эта пошлина литейщику (вероятно, тому же лицу, которое в соседних статьях договора выступает в роли присяжного весчего — «весца») платилась не особо, а вычиталась из того количества серебра, которое подлежало переплавке в слитки, то заказчик должен был получать слиток, фактически весивший на 1 смоленскую куну легче нормы. Так как смоленская куна была равна 2 кунам «Краткой Правды», т. е. 4,093 г (это выясняется, напомним, из сопоставления с нормами новгородского договора 1191/2 г.), то слиток, изготовленный в Смоленске по норме полуфунта, весил не 204,66 г, а 204,66−4,093=200,57 г. Вполне допустимо, что в других городах Руси (например, в том же Новгороде, где, видимо, изготовлялась основная масса слитков «северного» веса) пошлина за «пожигание» серебра была иной — скажем, не 4 куны-резаны, как в Смоленске, а 6 кун-резан; таким образом, на весовой диаграмме древнерусских слитков «северного» веса могли образоваться два максимума ок. 200 и ок. 198 г.

 Если наша гипотеза справедлива, то из нее вытекал бы важный вывод, что под термином «гривна серебра» на Руси подразумевался (как правило или преимущественно) слиток не в марку, а именно в полуфунт; по крайней мере такой смысл вкладывали в него составители смоленского договора 1229 г. Действительно, коль скоро слитки, нормированные по весу марки, не обнаруживают вычетов за «пожигание» (если не считать немногочисленную группу вокруг малого пика в районе 192 г на диаграмме слитков XI—начала XIII в.), то приходится думать, что они изготовлялись обычно вне официальной процедуры, т. е. не с помощью присяжного литейщика-«весца», а частным образом. Это, в свою очередь, означало бы, что вес марки в 196,47 г не был в официальном употреблении, тогда как вес полуфунта был, напротив, мерой публичной — официальной гривной серебра, как на то и указывает словоупотребление смоленского договора. Очевидно, слитки по норме полуфунта иногда также изготовлялись неофициальным путем (например, несвободным ремесленником для своего хозяина), чем мы и объясняем заметный пик вокруг веса ок. 204 г на диаграмме слитков XIV в. (напоминаем, что хронология слитков, предложенная Η. П. Бауером, условна).

* * *

Подведем важнейшие итоги.

В основе древнерусской денежно-весовой системы лежала гривна. Однако этот термин уже с самой ранней поры (с IX в.) не был однозначен. Самой ранней гривной, как можно предполагать, являлась скандинавская марка в 196,47 г, которая генетически представляла собой стоимость в серебре 1/20 римского фунта золота. Именно в этих гривнах первоначально, в IX–X вв., были разверстаны древнейшие пени «Русской Правды»: 12-гривенный штраф за оскорбление действием и 40-гривенная вира. В древнерусских памятниках XII–XIV вв. эта марка (наряду с близким ей весом в полуфунт: см. ниже) именуется гривной серебра; думаем, что такое название может восходить уже к IX в. и объясняться тем, что надо было терминологически различить весовую единицу для золота — римский (полу)фунт (гривну золота) и таковую для серебра (гривну серебра).

Одной из причин активного проникновения древних скандинавов (варягов) в Восточную Европу с рубежа VIII–IX вв. служило стремление подключиться к дальней международной торговле с арабским Востоком по волжскому пути. И халифат, и Византия (торговые контакты с которой завязываются чуть позже, но еще в течение IX в.) являлись ареалами с двойной — золотой и серебряной — валютой, что вызвало потребность в денежной единице, служившей целям пересчета из золота в серебро и наоборот в условиях биметаллизма. Такой единицей стал вес в серебре, соответствовавший стоимости стандартной арабской золотой монеты — динара (4,264 г = 1/96 фунта), который также получил название гривны (но уже без какого-либо дополнительного определения) — 59,69 г. В ареале, где господствовала относительная стоимость золота к серебру 14:1, характерная для халифата, за 1 динар давали 20 стандартных арабских серебряных монет — дирхемов (2,986 г). Этот счет был заимствован скандинавами с тем большей легкостью, что структурно он совпадал с традиционным для них способом пересчета: 1 условная единица золота (римский фунт) = 20 условным единицам серебра (гривнам-маркам). Поскольку в Восточной Европе так же, как на Западе, в Скандинавии и Византии, в отличие от халифата, было принято соотношение стоимостей золота и серебра 12:1, то вес гривны здесь был, естественно, в 14/12=7/6 раза меньше, чем в халифате, и равнялся 51,16 г. Эта величина составляла 1/8 нового фунта, который был веден монетной реформой Карла Великого ок. 792/3 г. и совпадал с арабским фунтом (багдадским ратлем). Карлов фунт был также хорошо знаком скандинавам; его половина находилась с маркой в соотношении 100:96. В соответствии с функцией гривны можно предполагать, что при торговле на рынках Царьграда должна была возникнуть еще одна (наряду с «арабской» и собственно древнерусской) ее разновидность — гривна «константинопольская», воспроизводившая в серебре стоимость столичной номисмы в 1/72 литры (4,548 г): 4,548×12=54,58 г (см. также пункт 4).

Гривна в 1/8 Карлова фунта (51,16 г) сохранила отпечаток своего происхождения из двадцатки дирхемов: она также подразделялась на 20 долей. На эти доли было перенесено и первоначальное название стандартного дирхема IX в. в языке восточноевропейских скандинавов — skattr (традиционное наименование серебряной монеты, развившееся, быть может, вследствие широкого распространения на скандинавском Севере монет древнеанглийской чеканки — sceatt'ов), что в языке восточных славян закономерно дало «скотъ». Этот восточнославянский термин, равно как и сама структура древнерусского денежного счета IX в. (1 гривна = 20 скотам) благодаря интенсивным торговым связям Руси с Баварской восточной маркой оказались заимствованы там уже к рубежу IX–X вв. Тяжелый баварский серебряный солид, сохранивший, в отличие от легкого франкского солида, первоначальную стоимость — стоимость стандартного золотого (в данном случае — так называемого mancus, т. е. динара или примерно совпадавшего с ним итальянского и балканского варианта провинциальной византийской номисмы), приобрел здесь специфическое подразделение на 20 долей-scoti, тогда как в остальной Баварии он подразделялся на 30 новых Карловых денариев. В течение X в. вес дирхема утратил всякую стабильность, что привело не только к приему монет на вес, а не на счет, но и к появлению заимствованного из арабского языка термина «ногата», обозначавшего отборные дирхемы привычного стандартного веса ок. 2,986 г. Этот новый термин в роли названия гривны вытеснил старое наименование «скот», которое приобрело обобщенное значение платежного средства, денег (видимо, именно металлических) вообще.

С расшатыванием изначально весьма стабильного веса дирхема, которое стало заметным уже с 70—80-х гг. IX в., с переходом к приему монетного серебра на вес связано также появление в Восточной Европе и землях прибалтийского региона (Дании, Швеции, славянских территориях на южном побережье Балтийского моря) высокоточных весов и стандартизованных весовых гирек. Абсолютно преобладающими являлись две разновидности гирек — сферические (бочкообразные) и многогранные (14-гранные, кубооктаэдрические). Вес первых заключен обычно в промежутке примерно от 8 до 40 г и калиброван по величине скандинавского эртуга (1/24 марки = 8,186 г): 8,186, 2×8,186, 3×8,186 г и т. д. Вес вторых, напротив, никогда не превышает эртуга и калиброван в соответствии с довольно многочисленными единицами кратности, но магистральной линией среди них является калибровка по величине 0,682 г, которая соответствовала стоимости в золоте 1 эртуга серебра. Следовательно, главной функцией многогранных разновесов было обеспечить пересчет серебра, выраженного в эртугах, в золото. Наличие среди многогранных гирек экземпляров, калиброванных по единицам кратности 0,546 и 0,597 г, т. е. — «константинопольской» и «арабской» гривен, подтверждает существование этих вариантов древнерусской гривны.

С практикой международной торговли было связано и возникновение еще одной древнерусской денежно-весовой единицы — куны, а также обычая считать меха сороками (см. пункт 6). Первоначальная куна («тяжелая» куна, по принятой нами терминологии) — это стоимость в серебре шкурки куницы (ходового экспортного товара), равнявшаяся 1 скандинавскому эртугу; в марке-гривне серебра насчитывалось 24 таких куны, в полуфунте-гривне серебра — 25 (50 на фунт). Метрологическая роль этой куны-эртуга была велика: она лежала в основе весовой шкалы сферических гирек, она же связывала систему Карлова фунта с системой марки (разница между маркой и полуфунтом составляла 1 куну-эртуг). Последнее обстоятельство заставило выделить 1/25 долю не только в полуфунте, но и в 1/4 его, древнерусской гривне, чтобы обеспечить пересчет из гривны в соответствующую (1/4) фракцию марки. Так родилась куна «Краткой Правды» в 1/25 гривны (2,047 г). Значение такой куны усугублялось еще и тем, что ее вес был одним из самых распространенных среди многогранных гирек (3×0,682 г) и в золоте соответствовал весу традиционной скандинавской единицы — 1 эре (1/8 марки). Однако, вполне возможно, «тяжелая» куна-эртуг сохранялась в течение всего домонгольского времени по крайней мере в некоторых областях Руси — например, в Смоленске, где «тяжелая» куна-резана в 4 куны-резаны «Русской Правды» («куна смоленская») фиксируется в первой половине XIII в.

Так как Карлов фунт и византийская литра (римский фунт) состояли в теоретическом соотношении 5:4, то в литре насчитывалось 40 «тяжелых» кун-эртугов. Вследствие того, что куньи меха занимали центральную роль в меховом экспорте Руси, а также вследствие установления уже в IX в. активных торговых связей Руси с Византией счет куньих мехов (а затем — мехов вообще) сороками (сорочками) стал стандартным, что привело к заимствованию из греческого языка самого термина «сорокъ», который из всех славянских языков свойствен только древнерусскому. Со счетом на сорочки связано становление южнорусской модификации древнерусской денежно-весовой системы, которая (модификация) стала исходным пунктом последующей эволюции в общерусском масштабе. Уже к рубежу IX–X вв. на юге Руси (в Киеве) в качестве гривны серебра выступала не марка в 196,47 г, а полулитра — 163,73 г; именно в таких гривнах исчислена 12-гривенная пеня в договорах Руси с греками 911 и 944 годов. Вероятно, связь южнорусской гривны серебра и сорочка с системой литры стала причиной того, что на юге Руси первоначально общерусская гривна в 51,16 г оказалась вытеснена сорочком-гривной кун в 81,86 г (1/4 литры = 40 × 2,047 г); этот процесс уже завершился к середине XI в., поскольку окуп с Византии в 1043 г. был разверстан именно в гривнах-сорочках. Однако структура южнорусской гривны не дублировала структуру гривны в 51,16 г (25 кун, 20 ногат), а состояла, в силу самого своего происхождения, из 40 общерусских кун. К первой половине XI в. мы склонны относить и переход в исчислении штрафов с марок-гривен серебра на гривны в 51,16 г; вероятно, этот переход совершился в ходе кодификации «Русской Правды» при Ярославе Мудром.

Как «тяжелая» куна, а затем и куна «Краткой Правды», были абстрагированы от стоимости в серебре шкурки куницы, так самая мелкая денежная единица Руси — векша или веверица — от стоимости беличьей шкурки: 1 «тяжелая» куна-эртуг = 240 векшам; следовательно, в куне «Краткой Правды» содержалось 60 векш. Одна из весовых шкал многогранных гирек (с шагом кратности 0,682 г) находилась в соответствии со стоимостью векши, поскольку 0,682 г = 1/3 куны = 20 векшам, т. е. полусорочку векш (векши, как меховые стоимости, учитывались в сорочках). Вероятно, со счетом на векши связано и происхождение древнерусских резан — обрезанных в кружок дирхемов. Существовали две главных разновидности резан — с нормой веса в 1/2 куны, т. е. в 1,023 г, и в 0,682×2=1,364 г, которые соответствовали стоимости 30 и 40 векш; таким образом, выстраивается последовательность весовых единиц, нормированных по 10 векшам: полусорочек (0,682 г), 3/4 сорочка (1,023 г) и сорочек векш (1,364 г). Со временем, с рубежа X–XI вв., когда в связи с иссяканием притока дирхема в Восточную Европу Северная Русь перешла на западноевропейское монетное серебро, название резаны закрепилось только за 1/2 куны, потому что средний вес западноевропейского денария был близок к 1 г. После этого структура денежно-весового счета приобрела ту форму, которая известна по «Краткой Правде»: 1 гривна = 20 ногатам = 25 кунам = 50 резанам = 1500 векшам (спорным в этой формуле всегда было только количество векш). Эта не имевшая аналогов структура объединила генетически никак не связанные между собой единицы — «серебряные» (гривна, ногата) и «меховые» (куна, векша). В дальнейшем доминация западноевропейского денария привела в течение XI в. к тому, что куна как самостоятельная денежно-весовая единица исчезла, а ее название было перенесено на резану. В результате, структура гривны «Пространной Правды» приобрела вид: 1 гривна = 20 ногатам = 50 кунам = 1500 векшам. Превращение резаны в куну привело на юге к превращению сорочка-гривны кун (1/4 литры) в сорочек-гривну кун-резан (1/8 литры, 40,93 г серебра) или гривну новых кун (см. пункт 8).

На рубеже XI–XII вв. прекращается поступление на север Руси также и западного монетного серебра. Это привело к тому, что и Северная Русь последовала по пути перестройки денежного счета за Южной, в которой недостаток монетного серебра стал ощущаться столетием раньше. Перестройка заключалась в двух главных моментах. Первый: серебро начало употребляться только для крупных и международных платежей, а также для тезаурации, причем чаще всего в виде слитков стандартного веса — гривен серебра (см, пункт 10). Второй: на внутреннем рынке на смену серебру пришли «ассигнации» — связки вытершихся беличьих шкурок, скрепленных княжеской пломбой, так называемых драниц, или (другое название) новых векш. Эта новая система оплаты возникла на юге Руси (письменно она зафиксирована на рубеже XI–XII вв.) и потому гривна драниц по стоимости была равна гривне-сорочку новых кун-резан: 1 гривна новых кун = 40 кунам-резанам = 1 гривне драниц = 240 драницам-новым векшам; таким образом, 1 векша-драница стоила 5 векш «Русской Правды». На севере Руси (в Новгороде) гривна драниц впервые упомянута в 1137 г. в «Уставе о десятине» князя Святослава Ольговича, но переход на счет сорочками кун «Краткой Правды» («южными» гривнами старых кун) совершился и здесь еще раньше, как это видно из того же «Устава», в котором сорочки пересчитываются в гривны новых кун.

Денежно-весовой счет, основанный на гривне в 51,16 г, гривне «Русской Правды», и действовавший до XI в. включительно, был в своих главных чертах общим для Руси и скандинаво-славянского ареала вокруг Балтики, как показывает унифицированная система весовых гирек IX— XI вв. Похоже, XI в. стал в этом отношении переломным. Резкий спад международной торговли с арабским Востоком, приведший к утрате контакта с динаром, лишил гривну в 51,16 г ее функционального смысла. Она исчезла как на скандинавском севере Европы, где, насколько нам известно, не оставила никаких следов, так и на Руси. С этого момента пути развития скандинавской и древнерусской денежно-весовых систем разошлись.

Время появления на Руси серебряных слитков стандартного веса (гривен серебра) нельзя считать твердо установленным, но представленная выше хронология процессов, приведших к массовому производству слитков, заставляет думать, что оно должно было начаться в XI в., причем на юге Руси раньше, чем на севере. Среди слитков серебра «северного» веса надо, вероятно, различать отлитые по норме скандинавской марки в 196,47 г и по норме полуфунта в 204,66 г; последние воспроизводили вес севернорусской гривны серебра, равной 4 гривнам в 51,16 г, который и был официальным весом, судя по тому, что только из этих слитков делались вычеты за «пожигание» (от 4 до 6 кун-резан), свидетельствующие об участии в производстве присяжных мастеров-литейщиков. Слитки по норме марки изготовлялись, очевидно, в частных кустарных условиях. Слитки «южного» веса, ориентированные на гривну серебра в полулитру (163,73 г), имеют средний вес ок. 159-160 г, что также говорит о наличии пошлины за литье, по величине близкой к тем же 4 кунам-резанам.

В XII–XIII вв. происходила девальвация драниц по отношению к гривне серебра, продолжавшей служить эталоном стоимости. Если по крайней мере до середины XII в. бытовала гривна новых кун, равная 1/2 сорочка-гривны старых кун «Краткой Правды», то позднее (точное время установить трудно) гривна кун составляла уже только 1/3 его, так что в гривне серебра было 7,5 таких гривен кун. На каком-то этапе эта прогрессировавшая девальвация развела новгородскую и низовскую (московскую) денежно-весовые системы, в которых гривна стала стоить 1/6 и 1/4 сорочка старых кун «Краткой Правды» соответственно.

 Введение (с. 220-221); прием Ольги по De cerim. II, 15 и его датировка в историографии (с. 221-223); Роман II коронован на Пасху 946 г. (с. 223-227); рукописная традиция «De cerimoniis» и характер текста (с. 227-229); проблема аутентичности заголовков (с. 229-232); в тексте главы II, 15 есть противоречия с заголовком (с. 232-234); датировка критской экспедиции патрикия Гонгилы 949 г. в заголовке главы II, 45 сомнительна (с. 234-235); содержание главы II, 15 может быть отнесено к 957 г. (с. 236-239); описание обмена пленными 946 г. у ал-Масуди противоречит описанию в «Продолжении Феофана» (с. 239-240); как мог возникнуть заголовок к главе II, 15 (с. 240); IV индикт, указанный в заголовке, необязательно относить ко всем событиям главы II, 15 (с. 241-242); из текста главы II, 15 не следует, что августа и ее невестка восседали на одном троне (с. 242-248); «Константин и Роман, порфирородные василевсы, и порфирородные их дети»: попытки внести «исправления» в этот текст неубедительны (с. 248-252); когда родился Василий II? (с. 252-255); вероятная старшая дочь Романа II (Елена?) и датировка второго брака Романа II (с. 255-261); адресник в De cerim. II, 48 дает основания думать, что Игорь погиб после 946 г. (с. 261-263); латинские источники о посольстве Ольги к Оттону I (с. 263-266); Скилица о крещении Ольги в Константинополе (с. 266-267); гипотезы о крещении Ольги при Романе I или Романе II (с. 267-269); сообщение о крещении Ольги в контексте повествования Скилицы (с. 269-270); другие гипотезы о времени и месте крещения Ольги (с. 270-272); из содержания главы II, 15 неясно, была ли Ольга уже христианкой (с. 272-273); из главы II, 15 неясно также, была ли Ольга еще язычницей (вопрос о тронном имени Ольги, Владимира, Ярослава и Святополка) (с. 273-276); молчание «De administrando imperio» о визите Ольги в Константинополь — аргумент против датировки визита 946 г. (с. 276-277); недостаток гипотезы Г. Г. Литаврина — необходимость предполагать две поездки Ольги в Царьград (с. 277-278); древнерусские источники в своем большинстве относят крещение св. Ольги к 6463(955) г. (с. 278-280); существующие попытки оспорить эту датировку неосновательны (с. 280-281); альтернативная древнерусская датировка 6466 (957 сентябрьским) г. и ее вероятное происхождение (с. 281-285); Ольга ездила в Царьград в 957 г. и тогда же приняла крещение (с. 285-286); сведения о посольстве Ольги к Оттону I в памятниках херсфельдской традиции и их независимость от «Продолжения Регинона» (с. 286-291); взгляды в историографии на цели посольства Ольги в Германию (с. 291-293); это посольство преследовало церковно-политические цели (с. 293-297); это посольство — реакция на неудачу переговоров Ольги в Константинополе (с. 297-300): в чем могла состоять неудача (с. 300-303); расстройство немецко-византийских отношений в 960 г. — следствие посвящения немецкого епископа для Руси (с. 303-305); причина задержки с отправлением епископа — попытка немецко-византийских переговоров (с. 305-307); воцарение Романа II сопровождалось урегулированием отношений с Русью (с. 307-308); это урегулирование — главная причина неудачи немецкого миссийного епископа (с. 308); резюме (с. 309-310).

Под 969 г., годом кончины св. Ольги, летописец поместил прочувствованную похвалу княгине, которую именует «блаженной»: «Си бысть предътекущи хрьстияньстеи земли, акы деньница пред сълньцем и акы заря пред светом; си бо сияше, акы луна в нощи, тако и си в неверных человецех светяшеся, акы бисер в кале ... Си бо омыся купелию святою, и съвлечеся греховныя одежа ветъхаго человека Адама ... Мы же рьцем к неи: радуися, русьское познание к Богу ... Си пьрвое въниде в цесарьство небесьное от Руси; сию бо хвалять русьстии сынове, акы начальницю...» и т. д. (ПСРЛ, 1, стб. 68; 2, стб. 56). С той поры и по сей день фигура княгини Ольги, «яже бе мудреиши вьсех человек» (там же, 1, стб. 108; 2, стб. 94), находится в одном из фокусов отечественной историографии и исторической науки. Главный мотив этого непреходящего интереса со всей определенностью сформулирован уже в процитированных словах «Повести временных лет» — провиденциальная роль Ольги как предтечи своего внука, крестителя Руси св. Владимира. Поэтому естественно, что в центре внимания историков неизменно пребывает проблема крещения киевской княгини и ее деятельности как христианской правительницы Древнерусского государства. Современного исследователя в истории княгини Ольги привлекает еще и то немаловажное обстоятельство, что она относительно хорошо обеспечена источниками — не только древнерусскими, но и иностранными (византийскими, немецкими); возможность сопоставления и противопоставления аутентичных текстов различного происхождения создает благоприятную для историка исходную ситуацию, применительно к Руси X в. крайне редкую, почти исключительную.

Поскольку (о чем подробно пойдет речь ниже) все независимые друг от друга и примерно одновременные историографические традиции — древнерусская, византийская, немецкая — говорят о Константинополе как месте крещения Ольги, то ключевым вопросом, тот или иной ответ на который фактически жестко детерминирует всю картину в ее целом, является вопрос чисто хронологический: о времени путешествия киевской княгини в столицу Ромейской империи.

Главным источником на этот счет является трактат ученого византийского императора Константина VII Багрянородного (913—959) «О церемониях византийского двора», где в 15-й главе книги II с протокольной сухостью, но подробно описаны приемы, которых Ольга удостоилась в императорском дворце (Const. De cerim., p. 594.15-598.12; русский перевод с комментарием: Литаврин, 1981б, с. 42-45; английский перевод, не лишенный, однако, неточностей: Featherstone, 1990, р. 292-312). В самом тексте трактата эти события не имеют полной даты, указано лишь, что княгиня побывала во дворце дважды: 9 сентября в среду и 18 октября в воскресенье. Но этих данных достаточно, чтобы установить, что приемы состоялись либо в 946, либо в 957 г., так как в период самостоятельного правления Константина VII — 945—959 гг. — только в эти годы имело место указанное сочетание чисел и дней недели.

В упомянутой главе рассказано не только об Ольге. Большую часть текста занимает повествование о приемах двух арабских посольств. Числа и дни недели этих приемов (31 мая, 9 августа и 30 августа, все три раза — в воскресенье: Const. De cerim., р. 570.13-14, 592.2-3, 593.3) также указывают на 946 или 957 г. Вместе с тем в заголовке раздела о первом арабском посольстве, равно как и в соответствующих местах пинака (оглавления) книги II, оно отнесено к IV индикту (ibid., р. 511.1, 570.15, 588.16), т. е. к сентябрю 945—августу 946 г. Казалось бы, вопрос исчерпан и визит Ольги тоже надо отнести к осени 946 г. Однако такой датировке радикально противоречит то обстоятельство, что на десерте после первого приема киевской княгини присутствовали Константин VII, его сын и соправитель Роман II и «багрянородные их (выделено нами. — А. Н.) дети» (ibid., р. 597.21): в 946 г. у семилетнего Романа детей, понятно, не было, зато они вполне могли иметься осенью 957 г., потому что второй брак Романа с Феофано, как бы его ни датировать, состоялся существенно ранее сентября 957 г. (подробнее см. ниже). Поскольку в хронике Иоанна Скилицы, единственном греческом источнике, помимо обрядника Константина VII, сообщающем о пребывании Ольги в Царьграде, дата этого события не приводится (Scyl., р. 240.77-81), а год, обозначенный в древнерусской «Повести временных лет» — 6463 (955/6, если считать, что речь идет о мартовском годе) (ПСРЛ, 1, стб. 60; 2, стб. 49) — не совпадает ни с одним из двух возможных по Константину, то мнения историков с самого начала разделились.

Насколько нам известно, впервые вопрос о времени поездки Ольги в Царьград специально рассмотрел гёттингенский профессор И. М. Геспер, высказавшийся в пользу 946 г. ввиду указания на IV индикт в заголовках (Gesner, 1756, s. 168-184). Это мнение поддержал известный исследователь северно- и восточноевропейских древностей И. Тунманн, подкрепив его рядом новых соображений. Так, например, вследствие того, что в рассказах о приемах арабов и Ольги Роман представлен соправителем отца, И. Тунманн высказался против принятой в то время вслед за Дюканжем (Du Cange, 1680, р. 143, со ссылкой на Скилицу [см. ниже] и некую грамоту Константина VII и Романа II от 958 г. II индикта, датированную 47-м годом Константина и 10-м годом Романа, которую нам по современным изданиям идентифицировать не удалось) датировки коронации Романа II Пасхой 948 г. и отнес ее к Пасхе 945 г. (Thunmann, 1774, s. 394-405). Решительным оппонентом такой точки зрения выступил А. Л. Шлёцер, для которого, в отличие от И. Тунманна, ее несогласие с хронологией древнерусской летописи было существенным контраргументом и который предпочитал держаться поздней даты коронации Романа; историк обратил также внимание на упомянутый пассаж о детях Константина и Романа. Интересно, что при этом поездку Ольги А. Л. Шлёцер датировал по летописи 955 г., курьезно замечая, что «не занимается проверкой календарей» (Шлёцер, 1819, с. 434-445; немецкое издание вышло в 1809 г.). В результате сумма аргументов достигла относительной полноты. Обзор полемики дал в своем фундаментальном труде по византийской хронологии Ф. И. Круг, высказавшись в пользу 957 г. (Krug, 1810, s. 267-282, 289-291). Эта гипотеза, «раздваивающая» события, описанные в главе II, 15 обрядника, т. е. хронологически разделяющая приемы арабов (946 г.) и Ольги (957 г.), вошла затем в комментарий И. И. Райске к боннскому изданию «De cerimoniis» (Reiske, 1830, р. 700, примеч. к р. 595.21, где присутствовавшая на приеме Ольги жена Романа II отождествлена с Феофано) и компендиум Э. Муральта (Muralt, 1855, р. 529). После того как ее своим авторитетом поддержал митрополит Макарий (Макарий [Булгаков], 1868, с. 253-254; он же, 1994, с. 215), она стала безраздельно господствовать в умах историков, так что о самой возможности альтернативной датировки было забыто. Даже такие знатоки, как Е. Е. Голубинский (I/1, с. 76), А. А. Шахматов (1908в, с. 117) или Г. А. Острогорский (1967, с. 1465), были убеждены, что 957 г. является единственным, вытекающим из данных трактата «О церемониях».

Однако новое, как известно, — это забытое старое. В серии работ 80-х гг. Г. Г. Литаврина возможность датировать поездку киевской княгини в Константинополь 946 г. была открыта заново. Решающими для исследователя явились два момента. Во-первых, поскольку календарные порядки дат приемов арабов и Ольги совпадают и поскольку все эти приемы расположены в хронологической последовательности, то их естественно относить к одному и тому же году, т. е. к 946, прямо названному в заголовках к разделу о первом арабском посольстве. Во-вторых (и здесь в дискуссию привносится новый остроумный аргумент), описание обеда 9 сентября в честь Ольги Г. Г. Литаврин предлагает понимать так, будто жена Константина VII императрица Елена Лакапина и ее невестка, жена Романа II, сидели за столом вместе на одном троне — троне императора Феофила (829—842); это было бы неудобно для Феофано, но допустимо для девочки Берты, первой супруги Романа, умершей в 949 г. Отсюда извлекается terminus ante quem для приемов Ольги. Место же, где речь идет о детях Константина и Романа, историк считает испорченным (Литаврин, 1981а, с. 173-183; он же, 1981в, с. 138-141; он же, 1983, с. 68-71; он же, 1986а, с. 41-52; он же, 1986б, с. 49-57; он же, 2000, с. 174-190).

Предпринятый Г. Г. Литавриным пересмотр вопроса о дате поездки княгини Ольги в Константинополь, несомненно, вполне оправдан. Как показывает аргумент с троном Феофила, ресурсы самого текста главы II, 15 использованы пока далеко не полностью. Но и в работах Г. Г. Литаврина затронуты не все аспекты проблемы. Так, например, обойден вниманием вопрос об аутентичности заголовков, а он важен, коль скоро ориентация на их данные вынуждает предпринимать исправления в основном тексте. Круг источников может быть расширен за счет некоторых арабских авторов, содержащих сведения о византийско-арабских отношениях середины X в. Отнюдь не достаточно учтены и данные древнерусских источников. Все это заставляет считать проблему все еще далекой от окончательного решения, которое требует не только привлечения новых текстов, но и кропотливого, источниковедчески вдумчивого прочтения уже известных (подступы к такому пересмотру темы мы пытались предложить в некоторых предыдущих публикациях: Назаренко, 1989а, с. 66-83; он же, 1990а, с. 24-40; он же, 1995а, с. 154-168). Между тем в целом ряде статей последних лет проблема обсуждается, по сути дела, только под одним углом зрения: какие изменения следует внести в уже давно оформившиеся гипотезы в зависимости от того, принимает или нет автор передатировку, предложенную Г. Г. Литавриным (Müller L., 1988, s. 785-796; Obolensky, 1990, р. 145-158; Featherstone, 1990, р. 293-312; Poppe, 1992, р. 272-277).

Начать естественно с датировки коронации Романа II, которая, согласно De cerim. II, 15, состоялась ранее приема арабов. Если бы оказалась верной распространенная точка зрения, относящая ее к Пасхе 948 г., то вопрос о времени визита Ольги в Царьград решился бы сам собой в пользу 957 г. Как уже упоминалось, о коронации в 945 г. на основании данных заголовков к главе II, 15 обрядника Константина Багрянородного говорил еще И. Тунманн; этого же мнения (допуская и 946 г.) придерживался И. И. Райске (Reiske, 1830, р. 645, примеч. к р. 570.12), о 945 г. писали Э. Муральт (Muralt, 1855, р. 519), Г. Шлюмберже (Schlumberger, 1890, р. 4), Г. А. Острогорский и Э. Штайн (Ostrogorsky — Stein, 1932, s. 197, Anm. 3) и мн. др. Однако параллельно в историографии продолжала существовать давнишняя точка зрения Дюканжа, которой предпочитал держаться А. Л. Шлёцер (см. выше) и которая позднее вошла даже в современные справочные пособия Ф. Дёльгера (Dölger, 1924, s. 80: не позднее весны 948 г.; впоследствии историк высказался в пользу 945 г.: idem, 1953а, s. 173, Anm. 30) и В. Грюмеля (Grumel, 1958, р. 358; см. также работы, перечисленные в статье: de Jerphanion, 1935, р. 490).

Источником, питающим такой хронологический разнобой, служит хроника Иоанна Скилицы, а именно то ее место, где после сообщения о смерти в изгнании бывшего императора Романа I Лакапина (919—944) в июле VI индикта, т. е. 948 г., пишется, что «на Пасху того же индикта (выделено нами. — А. Н.) [Константин VII] Порфирогенит, устранив все подозрительное и правя один самовластно», венчал сына Романа в соправители руками патриарха Феофилакта (̔О δε Πορφυρογέννητος τα ̔υποπτα περιελων εκ μέσου, και μόνος την αυτοκράτορα περιζωσάμενος αρχήν, κατα τо θειον πάσχα της αυτης ινδικτιωνος και τω υιω ̔Ρωμανω περιτίθησι διάδημα: ScyL, p. 237.5-8). Таким образом, согласно буквальному смыслу этого известия, Роман II стал соправителем с весны 948 г., под «подозрительным» же могли иметься в виду заговоры в пользу Романа и его сына Стефана Лакапинов, о которых сам Скилица говорит чуть погодя (ibid., р. 238.49-239.58); дата второго из них известна благодаря «Продолжению Феофана» — декабрь 947 г. (Theoph. Cont., р. 441.3; Продолж. Феоф., с. 182) и подтверждается данными информированного сирийского хрониста начала XI в. Яхъи Антиохийского (Розен, 1883, с. 077, 086; впрочем, как отмечает В. Р. Розен [там же, с. 087-089], Яхъя имел под рукой источник, близкий «Продолжению Феофана»). Но эта ясность обманчива. Дело в том, что у Скилицы — и именно в рассказе о низложении Романа I — есть примеры двусмысленного употребления выражения «в тот же индикт».

Так, в первом сообщении о выведении Романа Лакапина из дворца его собственными сыновьями-соправителями и Константином VII Скилица не указывает точной даты, а говорит только, что это случилось «в тот же индикт» (τη δε αυτη ινδικτιωνι: Scyl., p. 232.83). Последнее не может относиться к ближайшему предыдущему указанию на индикт (ibid., р. 231.58: II индикт в известии о сватовстве Константином VII Берты, дочери итальянского короля Хуго Провансальского [926—947], за своего малолетнего сына Романа II), так как известно, что Роман I смещен 16 декабря 944 г., в III индикт (ibid., р. 235.64-65). Тогда с чем же его сопоставить? Ближайшее перед ним датируемое событие — перенесение в Константинополь Эдесского мандилия (нерукотворного образа Спасителя) (ibid., р. 231.66-232.72) — приходится на август 944 г., т. е. все равно на II индикт. Последующие сообщения о появлении в царствующем граде сиамских близнецов и о предсказании Роману I его судьбы монахом Сергием не датированы и датировке не поддаются. Тем самым, в данном случае слова «в тот же индикт», в тексте Скилицы опоры себе вообще не находят. О чем это может говорить? Думаем, неувязка произошла вследствие недосмотра автора при работе со своим источником (источниками), где известие, к которому относится отсылка к «тому же индикту», присутствовало, но оказалось исключенным в хронике Скилицы. Это значит, что безусловно связывать выражение «в тот же индикт» в сообщении о коронации Романа II с индиктом смерти Романа I, строго говоря, нельзя: оно может происходить из текста-первоисточника Скилицы и быть либо отделены от своего коррелята вставным экскурсом, либо вообще лишены такого коррелята, опущенного Скилицей, как в только что разобранном примере. Рассмотрим первую возможность, поскольку иначе пришлось бы совершенно исключить хронику Скилицы из числа источников по интересующему нас вопросу.

Отрезок текста между первым сообщением о низложении Романа Лакапина и приведенным известием о коронации Романа II (Scyl., р. 232.85-237.4) начинается следующими словами: «Кто именно лишил его власти и каким образом, сказано ниже»; далее действительно дан подробный рассказ о подготовке заговора против Романа I. Так как первое известие о свержении Романа Лакапина хронологически помещено совершенно правильно среди происшествий конца 944 г., то намерение автора изложить после него события, ему предшествовавшие, говорит о том, что перед нами, как мы и подозревали, экскурс. Заканчивается он, как нетрудно видеть, повторным известием о высылке Романа I на остров Проту, теперь уже прямо датированным 16 декабря 944 г. Далее повествуется о конфликте Константина VII с Лакапинидами Стефаном и Константином и ссылке последних 27 января 945 г. (ibid., р. 235.68-236.92); о спокойном поведении в изгнании Стефана, который прожил на Лесбосе еще 19 лет (ibid., р. 236.92-94); о попытках Константина Лакапина, напротив, бежать, во время одной из которых он и был убит «на второй год после низложения с царства» (ibid., р. 236.94-02; о сложностях, связанных с пониманием этой фразы, см. ниже); о смерти их отца Романа Лакапина в июле 948 г. (ibid., р. 237.3-4). Если вообще соотносить указание на «тот же индикт» в известии о коронации Романа II с какой-либо датой в тексте Скилицы, то только с одной из перечисленных четырех.

Из них, конечно же, следует сразу отбросить дату смерти Стефана, о которой упомянуто кстати. Остаются три варианта. Первый: опорная дата — низложение Лакапинидов (январь 945 г.), о смерти же всех троих представителей семейства Лакапинов сказано к слову. Тогда «на Пасху того же индикта» значило бы на Пасху 945 г., и мы получили бы одну из дат, представленных в историографии, исходя из De cerim. II, 15. Второй вариант: опорной датой служит дата смерти Романа I (июль 948 г.), упомянутая в порядке хронологического рассказа о событиях после ссылки Романовичей. В таком случае получилась бы другая из фигурирующих в историографии дат коронации Романа II — Пасха 948 г. Наконец, третья возможность: исходная дата — дата смерти Константина Лакапина, т. е. сообщение о последней стоит на хронологически положенном ему месте (на месте ближайшего после изгнания Лакапинидов события из тех, что интересовали хрониста), а Роман I и Стефан названы по ассоциации, как то сплошь и рядом случается у Скилицы.

Анализируя эту третью возможность, мы сталкиваемся с известной трудностью: хронист предлагает только относительную дату смерти Константина, причем его выражение μετα δεύτερον χρόνον του της βασιλείας εκπεσειν понималось по-разному: «через два года после низложения с царства» (Muralt, 1855, р. 522) и «на второй год после низложения» (Scyl., 1839, р. 325, латинский перевод И. И. Райске). Из этих двух переводов верным нам представляется последний. Действительно, предлог μετα + accusativus во временном смысле обычно означает «после чего-либо, через некоторое время»; в этом значении его употребляет и Скилица. Вот несколько примеров из ближайшего контекста: μετα μικρόν «немного спустя» (Scyl., р. 229.87, 233.11, 255.76), μετ ου πολύ в том же смысле (ibid., р.239.64), μετα ταυτα, μετα τουτο «после этого» (ibid., p. 244.10, 266.43 и passim), μετ ου πολυν χρόνον «немного времени спустя» (ibid., p. 260.69), μετα τρεις ἡμέρας του την πόλιν ̔҅αλώναι «через три дня по взятии города» (ibid., p. 269.26), μετα τo ̔αλωυαι τας εν Συρία και Κιλικία πόλεις «после захвата сирийских и киликийских городов» (ibid., р. 278.77) и т. д. На этом же отрезке текста не удается обнаружить ни одного примера употребления предлога μετα в значении «в, во время» (как в переводе И. И. Райске); в таких случаях Скилица повсеместно пользуется оборотом dativus absolutus, реже — предлогом κατα + accusativus, еще реже — εν + dativus. Примеры, формально наиболее близкие к интересующему нас случаю: τω δευτέρω της βασιλείας χρόνω «на второй год царствования» (ibid., p. 270.45), τω δ επιόντι ετει «на следующий год» (ibid., p. 248.3), τω δε δευτέρω έτει «на второй (или следующий) год» (ibid., p. 250.62), κατα τo δεύτερον έτος с тем же значением (ibid., p. 268.90). Следовательно, выражение μετα δεύτερον χρόνον надо понимать как «после истечения второго года», т. е. через два года на третий, и прав в своем переводе Э. Муральт? Вряд ли. В таком случае естественно было бы ожидать употребления не порядкового, а количественного числительного: μετα δύο έτη или т. п. Думаем поэтому, что из двух обычных значений слова δεύτερος — «второй» и «следующий» — здесь присутствует последнее и выражение имеет смысл «по прошествии года после низложения с царства», т. е. на второй год после него; воспользоваться таким оборотом автора побудило, возможно, то, что ходовые формулы τω δευτέρω χρόνω или κατα τo δεύτερον χρόνον имели, как мы видели, совсем иное значение — «на следующий год», т. е. в течение года после события.

Итак, Константин был убит на второй год после низложения, иными словами — после 27 января 946 г., но до 26 января 947 г. Тем самым в предположении, что исходной датой для выражения «того же индикта» в известии о коронации Романа II была дата убийства Константина Лакапина, в качестве времени коронации надо принять Пасху 946 г.

Из трех полученных датировок вторую (Пасхой 948 г.), кажется, следует исключить по следующим соображениям. Вчитаемся внимательнее в текст фрагмента о начале самостоятельного правления Константина Багрянородного, до перехода к изложению внешнеполитических событий (ibid., р. 237.5—239.58). Начало его мы уже привели выше: «На Пасху того же индикта Порфирогенит, устранив все подозрительное (выделено нами. — А. Н.) и правя самовластно, возложил венец и на сына своего Романа»; далее идет характеристика Константина VII как монарха и человека (ibid., р. 237.8-238.35), за которой логически следует рассказ о перемещениях, предпринятых им в государственном аппарате (ibid., р. 238.35-46). В конце фрагмента помещено сообщение об уже упоминавшемся заговоре в пользу Романа и Стефана Лакапинов (ibid., р. 238.47-239.58). Открывается этот последний отрывок любопытными словами: «Утвердив свое правление, как казалось, нерушимыми крепами и устранив все подозрительное (выделено нами. — А. Н.)», Константин чуть было не потерял все вследствие заговоров (’Αδαμαντίνοις δ’, ως ωετο, δεσμοις τηυ βασιλείαν ασφαλισάμευος και πασαν ̔υποψίαν αποσεισάμευος ... μικρου δειν εκινδύνευσε δυσι μεγίσταις επιβουλαις περιπεσων). Эта фраза недвусмысленно адресует нас к началу фрагмента — к сообщению о коронации Романа II, что и понятно: после экскурса о личных качествах Константина Багрянородного (о новых назначениях сказано здесь как о проявлениях государственной мудрости нового автократора) Скилица снова переходит к изложению по хронологическому принципу. Итак, под «нерушимыми крепами», с помощью которых Константин VII надеялся утвердить свое правление, следует разуметь назначение им своих сторонников на ведущие посты и венчание сына соправителем. О заговорах, потрясших это новое государственное здание, говорится как о последовавших вскоре после коронации. Так как заговор в пользу Стефана относится к декабрю 947 г., то датировка коронации Романа II Пасхой 948 г. делается невозможной. Заметим, что эти наблюдения одновременно существенно подрывают вероятность датировки коронации 945 г., поскольку тогда между нею (коронацией) и заговорами оказался бы примерно полуторалетний промежуток.

Таким образом, проведенный анализ приводит нас к заключению, что рассказ Скилицы совместим только с двумя вероятными датами коронации Романа II: 6 апреля 945 (de Jerphanion, 1935, p. 490-495) или 22 марта 946 г., причем вторая выглядит предпочтительнее. Именно она находит себе подтверждение и в актовых материалах. Н. Икономидис обратил внимание на сохранившиеся в оригиналах южноитальянские грамоты времен Романа II, датированные не только индиктом, но и годом правления василевса (Oikonomides, 1965, р. 173-176). Правда, сам историк, будучи, очевидно, введен в заблуждение неверным пересчетом индиктов в годы от Рождества Христова, сделанным издателями корпуса барийских актов, извлек из них неверную дату коронации — Пасху 945 г. (эту ошибку разделил и ряд других исследователей: Tinnefeld, 1987, s. 32; Kresten, 2000, s. 4, Anm. 5). Единственно правильной датировкой, вытекающей из грамот, является Пасха 946 г. (Cod. Barese, 1, №1-4; 2, №2; 20, №10-16; Назаренко, 1989a, c. 7, примеч. 68; см. также примеч. 15 в главе VII). Надо, однако, заметить, что этот вывод, полученный на основе данных Скилицы и барийских документов, находится в противоречии со свидетельством хорошо информированного Яхъи Антиохийского о коронации Романа II в воскресенье 23 февраля 945 г. (Розен, 1883, с. 077, 085); затрудняемся отдать предпочтение той или иной дате. Вместе с тем, и та, и другая вполне сочетаются с гипотезой о 946 г. как времени поездки княгини Ольги в Царьград. Это значит, что вопрос о начале соправления Романа II из дискуссии вокруг крещения Ольги надо исключить. Перейдем к проблеме аутентичности заголовков в De cerim. II, 15.

Общеизвестно, что как сама система членения текста на главы, так и заголовки, которыми в средневековых рукописях снабжались эти структурные единицы текста, были подвижны и изменчивы — они могли отличаться даже в списках, представляющих одну и ту же редакцию того или иного сочинения. Поэтому, сталкиваясь с противоречием между заголовком и самим текстом, следовало бы начинать не с исправления текста, а с испытания на надежность заголовка. Такого испытания до сих пор, насколько нам известно, проведено не было. Между тем некоторые соображения на этот счет возможны, даже если ограничиться только заголовками к главе II, 15, не анализируя оглавления трактата в целом.

Рукописная традиция «De cerimoniis» такова, что сомнения в аутентичности заголовков имеют право на существование. Единственная полная рукопись (cod. Lipsiensis Bibl. Univ. Rep. I 17, graec. 28) является не автографом, а, как обычно считается, копией XII (или, осторожнее, конца XI—начала XIII) в. (Vogt, 1935, р. XVII; Moravcsik, 1, s. 382; Mango—Ševčenko, 1960, р. 247; Rochow, 1963, s. 311). В самое последнее время О. Крестен уверенно («mit Sicherheit») констатировал датировку cod. Lipsiensis 963—969 гг., т. е. временем правления Никифора II, но аргументы пообещал привести в другом месте (Kresten, 2000, s. 6, Anm. 10); исследователь ссылается на более раннюю работу, в которой якобы выдвинута датировка списка примерно серединой X в. (Irigoin, 1959, р. 178-179), но нам ничего подобного в указанной статье Ж. Иригуэна обнаружить не удалось. Большие фрагменты «De cerimoniis» были уже в середине нашего века обнаружены в качестве первоначального текста на палимпсесте не младше XI в. (Cod. Chalcensis S. Trinitatis [125] 133); они ориентировочно датируются XI в. (Mango — Ševčenko, 1960, р. 247-249; idem, 1962, р. 61-63), но до сего дня не введены в науку. По оценке первооткрывателей, отклонения текста фрагментов от Лейпцигского списка весьма значительны, чему противоречат, однако, наблюдения О. Крестена, что палимпсест скорее всего воспроизводит вместе с cod. Lipsiensis один и тот же протограф и датируется примерно тем же временем — 960-ми гг.; датировку К. Манго и И. Шевченко XI в. исследователь считает ошибочной (Kresten, 2000, s. 44-45, Anm. 117; 46, Anm. 122; автор привлекает также cod. Athous Vatopedensis 1003, содержащий, очевидно, часть упомянутого палимпсеста).

Впрочем, удревнение кодекса в принципе мало меняет ситуацию, так как в любом случае бесспорно, что он является не автографом труда Константина Багрянородного, а списком, прошедшим редактирование (см. ниже), и вопрос только в том, насколько оно было велико и в чем именно заключалось. Проделанная О. Крестеном новая колляция текста главы II, 15 в издании И. И. Райске с cod. Lipsiensis, а также предварительное сравнение последнего с textus inferior палимпсестов (часть которого доступна благодаря тому, что использована Н. Икономидисом в его издании «Клиторология Филофея»: Oikonomides, 1972, р. 72-73, 79-81) привели автора к заключению, что сомнительные чтения Лейпцигского списка не поддаются корректировке на основе палимпсестов, которые представляют собой, по его выражению, «Schwesterhandschrift» cod. Lipsiensis. Если это так, то логично думать, что протограф палимпсестов и Лейпцигского списка (коль скоро он у них, действительно, общий) не был оригиналом. Таким образом, возможностей для редакторского вмешательства в текст было бы вполне достаточно.

Структура сочинения, история его возникновения в целом, равно как и отдельных его частей, пока изучены далеко не удовлетворительно. В то же время ясно, что текст трактата в том виде, в каком он дошел до нас, не может принадлежать времени Константина VII (умер в ноябре 959 г.). Позднейшим добавлением являются, например, последние, 96-я и 97-я, главы книги I, где, в частности, описана коронация в 963 г. императора Никифора II Фоки (963—969), преемника Романа II (Const. De cerim., р. 433.10-440.11). Несомненно, в позднейшей переработке сохранилась глава II, 42, в которой среди погребений членов Македонского дома названо и захоронение Константина VII (ibid., р. 643.6-8); чуть ниже Константин здесь еще раз упомянут как покойный (ibid., р. 643.20). Итак, следы вмешательства в текст после Константина налицо (Krumbacher, 1897, s. 255; Hunger, 1, s. 360-367; Karayannopulos — Weiss, 1982, s. 342). Понятно, что оно могло затронуть и заголовки главы II, 15.

Ввиду сказанного особое значение приобретает тот факт, что прием арабов датирован IV индиктом только в заголовках, в тексте этого уточнения нет. Поэтому те историки, которые, с одной стороны, следовали естественному впечатлению, что приемы арабов и киевской княгини происходили в одном и том же году, а с другой — относили пребывание Ольги в византийской столице к 955 или 957 г., давно уже высказывали подозрения относительно достоверности заголовков. Так, архиеп. Евгений (Булгар) предположил, что в числе, обозначающем индикт, пропущена ι: вместо δ (4) должно быть ιδ (14), т. е. поездка Ольги, по мнению архиеп. Евгения, происходила в 955/6 г. (Евгений, 1792, с. 96-98). Такую возможность не исключал и А. Л. Шлёцер, который, сверх того, отметил следующий нюанс: в тексте главы II, 15 Ольга именуется αρχoντισσα ̔Ρωσίας (Const. De cerim., p. 594.18; см. также в другом месте аналогично: αρχοντες ҅Ρωσίας·: ibid., p. 595.3, 597.9), тогда как в заголовке внутри текста она названа ’Έλγα ̔η ̔Ρωσένη (ibid., p. 594.15; в пинаке αρχοντίση [так! — А. Η.] των ̔Ρως·: ibid., p. 511.5-6). По мнению историка, такая разность может указывать на разновременность текста и заголовков (Шлёцер, 1819, с. 442-445). Если идею архиеп. Евгения приходится, естественно, отвергнуть, то наблюдение А. Л. Шлёцера заслуживает внимания и может быть подкреплено другими.

Прежде всего обратим внимание на то, что своим объемом и формой заголовки к главе II, 15 резко выделяются сравнительно с прочими. Вот несколько примеров, взятых подряд из ближайшего контекста. «Что следует соблюдать в обычное воскресенье (παγάνη κυριακή) или в иной обычный день, если государи вознамерились направиться на моление к св. Апостолам (церковь при императорском дворце. — А. Н.) или в иной какой-нибудь храм» (II, 13); «Что следует соблюдать при хиротонии патриарха константинопольского» (II, 14); «Что следует соблюдать, когда архонты четырех тагм (главы цирковых партий. — А. Н.) направляются на ипподром» (II, 16); «Венчание Романа Порфирогенита, сына василевса Константина» (II, 17; заголовок есть только в пинаке, в cod. Lipsiensis соответствующая глава отсутствует) (Const. De cerim., р. 510.12-15, 557.2-3; 510.16-17, 564.2-3; 511.7-8, 598.14-15; 511.9-10) и т. п. А теперь сравним с этими лапидарными заглавиями заголовок к главе II, 15: «Что следует соблюдать, когда прием происходит в Большом триклине Магнавры, а государи восседают на Соломоновом троне. О приеме, происходившем в этом триклине при Константине и Романе в честь прибытия послов эмира ал-муменин, явившихся из Тарса ради обмена пленными и мира, 31 мая в воскресенье в IV индикт. Здесь и о приеме испанов и о случившихся тогда играх на ипподроме. Равным образом и о празднике Преображения Господня и о приеме дайлемита. Еще [о приеме] игемона и архонтиссы Руси Эльги. Как все это было» (̔Oσα δει παραφυλάττειν δοχης γενομένης εν τω μεγάλω τρικλίνω της μανναύρας, των δεσποτων καθεζομένων επι του Σολομοντείου θρόνου. περι της δοχης της γενομένης εν τω αυτω τρικλίνω επι Κωνσταντίνου και Ρωμανου επι τη παρουσία των παρα του Αμεριμνη απo Ταρσου ελθόντων πρέσβεων περι του αλλαγίου και της ειρήνης, μηνι Μαίω λα, ҅ημέρα α, ινδικτιώνι δ. εν ω και περί της των ҅Ισπανων δοχης και περι του γεγονότος τότε ҅ιπποδρομίου, ҅ωσαύτως και περι της ҅εορτης της του Κυρίου μεταμορφώσεως και της του Δελεμίκη δοχης. έτι της ҅ηγεμόνος και της αρχοντίσης [так! — Α. Η.] Eλγας των ҅Ρως. όποίως ταυτα πάντα ετελέσθησαν: ibid., p. 510.18-511.16). Так заголовок выглядит в пинаке; внутри текста он разбит на части и иногда несколько видоизменен; например, в разделе об играх на ипподроме сказано: «Об играх на ипподроме, произошедших в честь друзей-сарацинов по поводу мира и обмена пленными в IV индикт при Константине и Романе Порфирородных василевсах» (Περι του γεγονότος ҅ιπποδρομίου επι τη ελεύσει των φίλων Σαρακηνών, δια την ειρήνην και τo αλλάγιον, εις ινδ. δ επι Κωνσταντίνου και ̔Ρωμανου των Πορφυρογεννητων βασιλέων: ibid., p. 588.15-17). Совершенно очевидно, что «нормальным» заголовком здесь является только первое предложение (заключая словами «...на Соломоновом троне»); все остальное — многословная конкретизация с именами и датами — вовсе не свойственно манере Константина и характеру произведения. Свои церемониальные предписания василевс-писатель составлял, абстрагируясь от частных прецедентов и тщательно устраняя из использованных им протоколов все данные, указывавшие на конкретные обстоятельства. Ведь его целью было не рассказать, «как все это было», а дать развернутый каталог придворных обрядов на всевозможные случаи. Именно в такой манере выполнены, например, детализованные, но лишенные какой бы то ни было конкретики коронационные церемониалы, живые прототипы которых, однако, улавливаются (Ostrogorsky — Stein, 1932, s. 185-233).

Читая трактат, сразу же убеждаешься, что автора, как правило, не интересуют абсолютно точные даты с указанием года или индикта, а только место того или иного события внутри церковного годового календаря: ведь детали церемониала менялись в зависимости не от года, а от того, происходил ли он, скажем, в один из главных церковных праздников, в Великий пост, в обычное воскресенье или просто в будний день. Это достаточно хорошо видно уже из приведенных заголовков. Описания арабских и русского приемов в главе II, 15 явно не соответствуют норме. Возникает впечатление, что они представляют собой как раз один из тех находившихся в работе материалов, которые автор не успел препарировать и вполне включить в текст и на наличие которых именно во II-й книге уже указывалось (Bury, 1907, р. 209-227; Karayannopulos — Weiss, 1982, s. 342: «unredigierte Materialsammlung»; о незавершенности труда Константина см. также: Moffatt, 1995, р. 377-388). Из сказанного видно, что уверенности в принадлежности заголовков в разбираемой нами главе перу самого Константина Багрянородного нет: они придают тексту вид формальной законченности, тогда как, учитывая манеру автора, он выглядит скорее недоработанным.

Настораживают и несоответствия между текстом и заголовками. Кроме указанного А. Л. Шлёцером гапакса ’Έλγα ̔η ̔Ρωσένη, обращают на себя внимание следующие моменты. Три из четырех датированных приемов, описанных в главе II, 15, имели место в воскресенье. Всякий раз в тексте в этом случае употреблен термин ҅ημέρα κυριακή (Const. De cerim., p. 592.3, 593.1, 598.3), в то время как в заголовке стоит как в пинаке, так и внутри текста ҅ημέρα α, т. е. «первый день» (ibid., р. 511.1, 570.15). Далее, здесь вскользь упоминается какой-то прием «испанов» (ibid., р. 571.11-16, 580.11-12) — видимо, по той причине, что он несколько отличался от приемов арабов-тарситов (по крайней мере, только на этих отличиях и сосредоточился Константин). Назван и день приема — 24 октября, о годе же умалчивается (что, повторяем, вовсе не странно), хотя текст можно понять и так, что кордовские послы принимались тогда же, когда тарситы. Именно так и трактуется дело в заголовке: «Здесь и о приеме испанов, и о случившихся тогда (выделено нами. — А. Н.) играх на ипподроме»; иными словами, представление на ипподроме, произошедшее до Преображения (до 6 августа), по мнению автора заголовка, имело место одновременно с приемом «испанов». По традиции, идущей еще от И. И. Райске (Reiske, 1830, р. 651-652), этих «испанов» принято отождествлять с теми послами кордовского халифа Абд-ар-Рахмана III (912—961), которые прибыли в Константинополь примерно в одно время с Лиудпрандом, т. е. около середины сентября 949 г. (Liudpr. Antap. VI, 4-5, p. 154: «...ob Hispanorum nuntios, qui tunc eo noviter [выделено нами. — A. H.] venerant»). Полемизируя с нами. К. Цукерман реконструирует более раннее кордовское посольство 946/7 г. и именно с ним связывает испанов в «De cerimoniis» (Zuckerman, в печати; благодарим автора за возможность познакомиться с рукописью его работы). Против этого можно было бы возразить, что 24 октября в 946 г. приходилось на субботу, тогда как все описанные в главе II, 15 приемы имели место либо в воскресенье, либо в заметный церковный праздник (9 сентября — это не просто среда, а день памяти св. прав. Богоотец Иоакима и Анны, а также попразднество Рождества Пресв. Богородицы). Дело, однако, в том, что, во-первых, 24 октября 949 г. также было будним днем, а во-вторых, закрепившаяся датировка первого посольства Лиудпранда именно 949—950 гг. не выглядит совершенно бесспорной (Kresten, 2000, s. 33-38, Anm. 101). О. Крестен склоняется к мысли, что Лиудпранд, возможно, пребывал в Византии в 948—949 гг., а посольство испанских арабов было принято 24 октября 947 г. (см. также: Kresten, 1998, s. 185-186; от себя заметим, что в 947 г. 24 октября было, действительно, воскресеньем). Проблема датировки посольств Лиудпранда и «испанов» чрезвычайно сложна источниковедчески и должна составить предмет особого исследования. Здесь же для нас важно одно: даже если приемы «испанов» и тарситов состоялись в один год, это никоим образом не помогает спасти заголовок от анахронизма. Заголовок подразумевает, что празднества на ипподроме состоялись в ходе приема «испанов» и в их честь, тогда как они были даны, как минимум, тремя месяцами раньше и в честь тарситов. Трудно признать, что подобное недоразумение могло выйти из-под пера автора, и напротив — оно вполне объяснимо, если заголовок в данном случае был добавлен более поздним редактором, не вникавшим в детали, а обратившим внимание только на то, что об «испанах» говорится в контексте рассказа о тарситах.

Наконец, надо учитывать, что даже и в самом cod. Lipsiensis некоторые заголовки находятся не собственно в тексте, а являются приписками на полях. Так, например, один из подзаголовков внутри главы II, 15 «Прием другой — дайлемита» (Const. De cerim., р. 593.1: Δοχη ҅ετέρα του Δελεμίκη) является маргиналией на левом поле fol. 199v (Kresten, 2000, s. 17, Anm. 51).

Указание на IV индикт вызывает определенные сомнения и само по себе, вне текстологии.

Темой переговоров с арабами в заголовках названы «обмен пленными и мир» (τo αλλάγιον και ҅η ειρήνη) (Const. De cerim., p. 510.23-511.1, 570.14-15, 588.16); здесь, заметим, мы снова сталкиваемся с тем странным обстоятельством, что информация заголовка не имеет соответствия в тексте, где ни о мире, ни об обмене пленными нигде речи нет — ясно только, что велись какие-то византийско-арабские переговоры. Известно, что в октябре 946 г. в самом деле имел место один из обменов, происходивших относительно регулярно раз в восемь-десять лет. Единственным источником, в подробностях сообщающим о переговорах 946 г., является арабский историк ал-Масуди (умер в 956 г.). И вот оказывается, что описания ал-Масуди и обрядника Константина Багрянородного существенно расходятся в ряде ключевых моментов. Инициатором обмена 946 г. был эмир Египта и Сирии Унуджур ал-Ихшид (933—946), во владения которого входила тогда сирийская пограничная область. Он направил в Константинополь своего посла Абд-ал-Баки ал-Адани (т. е. «из Аданы»), который вместе с греческим послом монахом Иоанном вернулся в Дамаск в начале июля. После внезапной смерти ал-Ихшида 11 июля послы, взяв деньги для целей обмена, вернулись через Тарс в Константинополь. Сирийская пограничная область перешла под власть эмира Алеппо Сайф ад-Даулы (944—967), который и довел обмен до конца. Таковы данные ал-Масуди (Васильев А. А., 1904, прилож., с. 41-42). Иную картину наблюдаем у Константина.

Тарситы, которых принимали 31 мая, были «послами эмира ал-муменин» (των παρα του Αμεριμνη ... πρέσβεων) (Const. De cerim., p. 570.13-14), т. е. багдадского халифа, которым в то время был ал-Мути (946—974) (в литературе их часто ошибочно считают послами тарсского эмира: Obolensky, 1990, р. 149; Featherstone, 1990, р. 298; и др.). Титул «повелителя правоверных» (эмир ал-муменин, Αμεριμνη в греческом тексте), изначально принадлежавший багдадским халифам, в середине X в. применялся уже и к некоторым другим арабским государям: с 909 г. — к Фатимидам в Северной Африке и с 929 г. — к Омейадам в Испании. Это обстоятельство, естественно, было известно Константину VII, см. упоминание о «трех эмирах ал-муменин» (τρεις αμερμουμνεις) — «в Багдаде», «в Африке» и «в Испании» (εν τω Βαγδάδ, εν Αφρικη, εν Ισπανία) — в другом его произведении (Const. DAI, cap. 25.56-62, 1967, p. 106; 1989, p. 94). Но по отношению к прочим правителям, тем более, номинально подчиненным Багдаду (как египетские эмиры), титул «эмир ал-муменин» не был в употреблении. В главе II, 47 обрядника Константина изложена официальная титулатура, бывшая в ходу в императорской канцелярии применительно к иноземным государям. Здесь титул Αμεριμνη относится, похоже, только к халифу Багдада, так как послы Αμεριμνη прибывают из Сирии (οι απo Συρίας και του Αμερμουμνη ερχόμενοι πρέσβεις: Const. De cerim., p. 682.18), а это не подходит к кайруванским (северноафриканским) или, тем более, кордовским послам. Характерно, что в формуляре письменного обращения к Фатимидам этот титул отсутствует — африканский халиф назван «эмиром Африки» (Αμερας Αφρικης) и «благороднейшим владыкой мусульман» (ευγενέστατος εξουσιαστης· των Μουσουλημιτων: ibid. 11, 48, p. 689.15-18), тогда как багдадский халиф и здесь титулуется Αμεριμνη (ibid., p. 686.14). Эмиры Египта, Персии и т. п. попадали в рубрику «независимых от василевса ромеев, но находящихся под властью эмира ал-муменин или не находящихся» (... μη oντος· ҅υποτεταγμένου τη βασιλεία ҅Ρωμαίων, αλλ η τε ҅υπo την ҅υποταγην του Αμερμουμνη oντος, ειτε και μή: ibid., p. 685.7-9). Далее, по ал-Масуди, арабский посол был один и отбыл из Константинополя, вероятно, около середины июня, а согласно Константину, послов было двое (ibid. II, 15, р. 585.18, 590.8, 592.10, 594.13) и они пребывали в византийской столице еще в августе. Эти несообразности дают право усомниться в том, что у обоих авторов речь идет об одних и тех же событиях.

В самое последнее время к сравнению сведений De cerim. II, 15 и ал-Масуди обратился австрийский византинист О. Крестен. Желая непременно доказать, что речь в эти двух источниках идет об одних и тех же событиях, историк предполагает, что ал-Ихшид претендовал на титул «эмир ал-муменин» и что эти претензии «были, видимо (один из редких случаев уклончивости у автора, склонного к крайней категоричности суждений. — А. Н.) признаны Византией» (Kresten, 2000, s. 22, Anm. 73); О. Крестен, естественно, знаком с процитированным нами выше известием Константинова трактата «Об управлении империей» о «трех эмирах ал-муменин» (ibid., s. 15, Anm. 43), но в данном случае его игнорирует, хотя, с точки зрения О. Крестена, «De administrando imperio» написано позже «De cerimoniis». Контаминируя рассказ ал-Масуди и Константина Багрянородного (что, впрочем, свойственно даже справочной литературе: Dölger, 1924, №653), он рисует следующую картину: незадолго до 31 мая 946 г. ал-Баки и двое его спутников-тарситов прибыли в Константинополь в качестве послов ал-Ихшида, затем ал-Баки вместе с монахом Иоанном отправился к ал-Ихшиду, тогда как двое тарситов оставались в византийской столице вплоть до появления там посла Сайф ад-Даулы — дайлемита эмира Амиды (ibid., s. 29-30). Однако О. Крестен не обратил внимания на тот важный факт, что уже во время первого приема тарситов 31 мая их было, как и впоследствии, только двое (Const. De cerim. II, 15, p. 585.18: τοις δυσι φίλοις) — для ал-Баки не остается места. К 9 августа, дню второго приема тарситов, ал-Баки с византийским послом, по контаминированной версии О. Крестена, должны были уже вернуться в Константинополь с деньгами, но арабских послов на клитории опять только двое (ibid., р. 592.8: οι δύο φίλοι Ταρσιται); где же ал-Баки? Не было ал-Баки и на третьем, заключительном, приеме, на котором снова видим двух тарситов и посла Сайф ад-Даулы (ibid., р. 594.13-14: οι δύο Ταρσιται φίλοι και ... o του Αποχαμβδαν αποκρισιάριος). Если ал-Баки отсутствовал потому, что он был послом именно ал-Ихшида, а теперь дело обмена взял на себя Сайф ад-Даула, то ведь и тарситы были, по О. Крестену, послами ал-Ихшида? Они теперь стали подданными Сайф ад-Даулы (Тарс перешел под его власть), но ведь и ал-Баки тоже стал подданным алеппского эмира, ибо тоже был тарситом (он был имамом главной мечети Тарса); впрочем, и соседняя с Тарсом Адана также подчинилась Сайф ад-Дауле. Как видим, до совпадения данных ал-Масуди и «De cerimoniis», о котором с такой уверенностью говорит О. Крестен, далеко.

Если пойти немного дальше и рассмотреть все даты, содержащиеся в заголовках cod. Lipsiensis, но отсутствующие в самом тексте (случаи, когда одинаковые даты есть и в тексте, и в заголовках, не могут интересовать нас, так как даже позднейший редактор, составляя или редактируя заголовки, мог заимствовать их из текста), то окажется, что их всего две: помимо занимающего нас IV индикта, это VII индикт в заголовке главы II, 45 о неудачном походе на Крит при Константине VII. И тут выясняется одно знаменательное, на наш взгляд, обстоятельство: уязвима не только первая, но и вторая дата. В самом деле, критский поход под командованием патрикия Константина Гонгилы, окончившийся практически полным истреблением византийского войска, как правило, относят к 949 г., но эта господствующая точка зрения покоится исключительно на данных заголовка в De cerim. II, 45 (Krug, 1810, s. 292-293; Rambaud, 1870, p. 429; Васильев A. A., 1904, c. 279; и мн. др.). Насколько нам известно, только в хронологическом справочнике Э. Муральта критская катастрофа помещена под 956 г. — впрочем, без каких бы то ни было пояснений (Muralt, 1855, р. 528); к этой датировке склонялся и Г. Шлюмберже (Schlumberger, 1890, р. 38-44). Между тем, хотя ни у Скилицы, ни у Льва Диакона точной даты критского похода Гонгилы, действительно, нет, нельзя не заметить, что в сочинениях обоих этих авторов имеются кое-какие датирующие указания, которые противоречат 949 г.

Лев Диакон пишет, что повторная экспедиция на Крит в 960—961 гг. под предводительством Никифора Фоки была вызвана непрерывными грабежами побережья империи со стороны критских арабов, вдохновленных «несчастием, только что (выделено нами. — А. Н.) постигшим ромеев» (εξ ҅υπογυίου τοις ҅Ρωμαίοις συμβεβηκότι ατυχήματι: Leo Diac. 1,2, p. 6.13-14; Лев Диак., с. 8). Мог ли автор, все сочинение которого в целом обнимает временной промежуток в два десятка лет, выразиться так о событии, отстоявшем от описываемого момента более, чем на десятилетие? Вряд ли (к такому же выводу приходят и комментаторы последнего издания Льва Диакона: Сюзюмов — Иванов, 1988, с. 168, примеч. 24). В хронике Иоанна Скилицы рассказ о поражении Гонгилы помещен в следующем контексте. Поставление 3 апреля 956 г. на патриаршество Полиевкта (956—970) и связанные с этим события (Scyl., р. 244.89-15); смена порочного первосвященника и в римской церкви: папа Иоанн XII (избран в 955 г.) смещен императором Оттоном I (в 963 г.) (ibid., р. 245.16-20); церковные события первого года патриаршества Полиевкта (ibid., р. 245.21-32); взятие Никифором Фокой арабской крепости Хадат (без даты; Хадат завоеван в июне 954 г.) (ibid., р. 245.33-35); далее цитируем: «Василевс, желая внушить страх также и (выделено нами. — А. Н.) критским сарацинам, непрерывно воюющим и разоряющим побережье Ромейской державы» (҅о δε βασιλευς βουλόμενος και τους εν τη Κρήτη Σαρακηνους ... εκφοβησαι), собирает войско и поручает его патрикию Гонгиле, но экспедиция оказывается неудачной (ibid., р. 245.35-246.52); заговор Романа II против отца, который и погибает от яда 9 ноября 959 г. (ibid., р. 246.53-247.83). Как видим, поход на Крит помещен Скилицей среди событий последних лет царствования Константина VII; более того, историк выражается так, будто сама идея критской экспедиции возникла у императора под впечатлением военных успехов против арабов Никифора Фоки. В результате трудно избежать напрашивающегося вывода, что в источнике, которым здесь, как полагают, в равной мере пользовались и Лев Диакон, и Скилица (Каждан, 1961, с. 106-128), поражение Гонгилы было приурочено ко второй половине 50-х гг., а вовсе не к 949 г.

Следовательно, безусловно полагаться на данные о VII индикте в заголовке De cerim. II, 45 нельзя, что усугубляет и сомнения относительно IV индикта в заголовке главы II, 15. Но одних сомнений недостаточно; надо еще проверить, в какой мере описание арабских посольств в обряднике Константина согласуется с тем, что известно об арабо-византийских отношениях ок. 957 г.

Вторая половина 50-х гг. X в. ознаменована целым рядом мирных соглашений Византии с арабскими правителями. На это время приходится мир с северноафриканским халифом Кайрувана, который, согласно «Продолжению Феофана», был облегчен удачными действиями Мариана Аргира в Южной Италии и Сицилии (в 956 г.: Eickhoff, 1966, s. 329). По сведениям того же источника, примеру Фатимидов немедленно последовали эмиры Египта и Персии, причем отношениям с последним император придавал столь большое значение, что даже отправил к нему заложников (Theoph. Cont., р. 455.13-20; Продолж. Феоф., с. 188). Неясно, можно ли вполне доверять «Продолжению Феофана», когда оно сообщает именно о мирном договоре между Константинополем и Кайруваном, но во всяком случае переговоры о нем действительно велись, так как в 346 г. хиджры (4 апреля 957 — 24 марта 958 г.), по арабским источникам, при дворе халифа ал-Муизза действительно побывало греческое посольство (Васильев А. А., 1904, прилож., с. 155; Stem, 1950, р. 239-258). Следовательно, если принимать логику «Продолжения Феофана», примерно этим же временем можно датировать и мирные переговоры с Египтом и Персией. Что за персидский эмир имеется в виду и почему поддержание дружеских отношений с ним ок. 957 г. было столь важно для Византии? Ведь, по сути дела, империя не могла иметь с ним даже сколько-нибудь протяженной общей границы, потому что как месопотамская, так и сирийская (последняя с момента смерти ал-Ихшида) пограничные области находились в руках заклятого врага греков Сайф ад-Даулы (Васильев А. А., 1904, прилож., с. 41). Найти ответ на этот вопрос будет несложно, если учесть, что с 945 г. Аббасиды оказались под опекой западноиранских эмиров из династии Буидов (Босворт, 1971, с. 139; Toynbee, 1973, р. 377). Дружба с эмиром Кирмана и Хузистана Муиззом ад-Даулой Ахмадом, основателем багдадской ветви Буидов, означала взаимопонимание с номинальным владыкой мусульманского Востока. В лице персидского эмира-шиита византийская дипломатия могла не без основания (как показала роковая для Хамданидов борьба с сыном Ахмада в 70-е гг.) искать союзника против воинственного Сайф ад-Даулы, коль скоро мир с этим последним оказался, как мы увидим ниже, неосуществимым. К. Цукерман упрекает нас в том, что мы «превратили тарситов в послов иракских (? — А. Н.) Буидов, которые, к тому же, не контролировали Тарса» (Zuckermann, в печати). Но Буиды контролировали Багдад, а тарситы — факт налицо — были послами багдадского халифа. И вообще багдадские послы, как правило, были тарситами; это видно из вопросника логофета дрома (главы внешнеполитической службы) в главе II, 47 «De cerimoniis»: первый вопрос, который следует задать послам халифа после вопроса о здоровье самого багдадского правителя, — это вопрос: «Как здоровье эмира и сената Тарса?» И только «если послы эмира ал-муменин пришли из другого эмирата, надобно спросить о том эмире и его сенате» (ibid., р. 683.7-10:... πως έχει ҅o Αμερας και ҅η γερουσία Ταρσου, ει δε απo άλλης Αμηραδίας έλθωσιν οι του Αμερμουμνη αποκρισιάριοι, oφείλουσιν ҅υπερ εκείνου ερωταν του Αμηρα και της γερουσίας αυτου). Тот факт, что тарситы были послами Багдада, смущает К. Цукермана (ведь халиф ал-Мути, по ал-Масуди, никак не участвовал в обмене пленными в 946 г.), но никакого объяснения историк не предлагает. Оставаясь при датировке описанных у Константина арабо-византийских переговоров 946 г., предложить его, действительно, трудно.

Отметим в этой связи одну важную деталь. В главе II, 48 обрядника Константина VII, в которой перечислены формуляры письменных обращений византийских императоров к иноземным государям, обращение к багдадскому халифу (εις τον Αμηρμουμνήν) не содержит имен Константина VII и Романа II, как то имеет место во всех других случаях, предполагавших такое поименование (т. е. за исключением посланий к подчиненным правителям, к которым отправлялись «распоряжения» — κέλευσεις — не содержавшие имен василевсов): «Такие-то и такие-то верные во Христе Господе самодержцы августы великие василевсы ромеев ... такому-то ... правителю агарян» (Const. De cerim. II, 48, p. 686.18-22: ҅o δεινα και ҅o δεινα πιστοι εν Χριστω τω θεω αυτοκράτορες αύγουστοι μεγάλοι βασιλεις ҅Ρωμαίων τω ... ҅o δεινα ... διατάκτορι των Αγαρηνων). Почему? Остается догадываться, что в период между коронацией Романа II весной 946 г. и моментом оформления адресника в «De cerimoniis» (видимо, в начале 950-х гг.) никакой официальной переписки с Багдадом не было, и отсутствие формуляра обусловлено отсутствием прецедента. В самом деле, адресник открывается аналогичным анонимным обращением к римскому папе (ibid., р. 686.5-10), которое, однако, несколько ниже дополнено формуляром, уже содержащим имена Константина и Романа (ibid., р. 688.22-689.4); несомненно, это добавление, сделанное довольно механически (так как помещено не рядом со старым формуляром, а в другом месте), объясняется появившимся прецедентом, на что указывает, между прочим, и разный вес печатей: в два солида вместо прежнего в один солид. Если так, то это прямо противоречило бы датировке 946 г. тех переговоров с тарситами — послами багдадского халифа, которые описаны в De cerim. II, 15.

Так или иначе, переговоры, которые, согласно анализируемой нами главе «De cerimoniis», вели в Константинополе послы багдадского халифа с мая по август 946 или 957 г., могли быть теми мирными переговорами, которые, по «Продолжению Феофана», происходили между Византией и эмиром Персии ок. 957 г. Это объяснило бы и две другие странности. Константин постоянно именует тарситов «друзьями сарацинами» (οι φίλοι Σαρακηνοί), что было бы явно неуместно по отношению к послам Сайф ад-Даулы, который в 946 г. активно воюет с греками и именно в августе, когда император чествует «друзей сарацинов», наносит им очередное поражение (Васильев А. А., 1904, с. 266; прилож., с. 42; О. Крестен мимоходом со ссылкой на «Илиаду» [!] квалифицирует такое словоупотребление как трафаретное обозначение любых иностранных послов [Kresten, 2000, s. 15, Anm. 43] — крайне сомнительно); между тем после смерти ал-Ихшида 11 июля и перехода тарсского эмира под власть Сайф ад-Даулы тарситы неизбежно становились представителями последнего, тогда как у Константина, наряду с тарситами, напомним, фигурирует другой, особый, посол Сайф ад-Даулы — эмир Амиды. И еще: послам египетского или алеппского эмиров вряд ли приличествовала та совершенно исключительная торжественность, с какой Константин VII принимал «друзей сарацинов». В их честь император внес в традиционный ритуал торжественного выхода на Преображение характерные изменения: василевсы были облачены в лоры, а в руках несли не скипетры, а кресты и акакии (Const. De cerim., р. 591.2-4), что было атрибутом только наиболее торжественного пасхального выхода (Беляев, 1893, с. 206 и примеч. 1; с. 207, примеч. 1). Думается, такие почести объяснимы только в предположении, что, во-первых, «друзья сарацины» представляли багдадского халифа, номинального владыку всех ближневосточных и египетских мусульман, а во-вторых, что император связывал с переговорами какие-то особые политические виды.

В самом конце августа к послам халифа присоединился посол «Абу-Хамдана» (Const. De cerim., р. 593.2-3: του Αποχαβδα), τ. е. одного из Хамданидов: либо старшего — Наср ад-Даулы ал-Хасана, эмира Мосула (как считал еще Э. Муральт: Muralt, 1855, р. 521), либо его младшего брата Сайф ад-Даулы Али, эмира Алеппо (непонятно, почему Г. Г. Литаврин предпочитает говорить об Абу-Хафсе, эмире Мелитины: Литаврин, 19816, с. 48). Последняя идентификация предпочтительнее, так как Амида, эмир которой выступал в качестве посла «Абу-Хамдана», принадлежала Сайф ад-Дауле. Известно, что Константин VII неоднократно направлял к нему мирные предложения. Историки насчитывают три таких случая (возможно, их было больше): в марте 953, июне 954 и начале 956 г. (Васильев А. А., 1904, с. 291, 294, 296; Dölger, 1924, №662, 663, 665), причем два первых были связаны с предложениями об обмене пленными, а последний — о мире. Но соглашение тогда так и не было заключено. В 956 г. борьба продолжалась с переменным успехом. Нанеся поражение Иоанну Цимисхию, при котором греки потеряли около четырех тысяч убитыми, Сайф ад-Даула удалился в Амиду. Но в это время сын доместика Варды Фоки Лев Фока разбил оставленный алеппским эмиром для починки и обороны крепости Арандас отряд его двоюродного брата Абу ал-Ашаира Ибн Хамдана, а самого Абу ал-Ашаира взял в плен (Васильев А. А., 1904, с. 296-297). Хамданид был отправлен в Константинополь, где во время триумфа император, согласно протоколу (Const. De cerim. II, 19, р. 511.14-16, 610.17-19), наступил на шею лежавшего ниц араба, но потом, уже вопреки протоколу, поднял его, обласкал и одарил подарками (Scyl., р. 241.18-24). Константин, без сомнения, рассчитывал использовать пленение близкого родственника Сайф ад-Даулы для достижения, наконец, перемирия с этим последним. Едва ли его расчет был совсем беспочвенным, так как известно, что эмир Алеппо повел себя аналогично: благосклонно принял в Адане разбитого греками эмира Тарса, милостиво обошелся с византийскими пленными в Алеппо, велев снять с них оковы и раздать подарки (Васильев А. А., 1904, с. 298-299). Таким образом, не было бы ничего удивительного, если бы посол сирийского эмира оказался в августе 957 г. в Константинополе — тем более, если переговоры с послами багдадского халифа, как мы предположили, были направлены против Сайф ад-Даулы. Другое дело, что мир все-таки не состоялся вследствие неудачного покушения на жизнь Сайф ад-Даулы, инспирированного Византией (там же, с. 300). В итоге Абу ал-Ашаир умер в плену.

В этой связи имело бы смысл вернуться к приведенному выше сообщению «Продолжения Феофана» о мире с эмиром Персии. Заложники, отправленные к нему Константином VII, «прибыв в эту иссушенную землю, преклонились, припали к гробнице святого апостола Фомы» (Theoph. Cont., p. 455.20-22; Продолж. Феоф., с. 188-189). Но мощи апостола Фомы с 385 г. почивали в Эдессе (Сергий, П/2, с. 415-416, под 6 октября), Эдесса же входила во владения Сайф ад-Даулы, а вовсе не персидского эмира. Выходит, в несколько сбивчивом рассказе «Продолжения Феофана» сведения о мире с «эмиром Персии» контаминированы с припоминаниями о каком-то мимолетном договоре с Сайф ад-Даулой, заключенном примерно тогда же, т. е. ок. 957 г. Возможность подобной контаминации сказывается и на трактовке другого существенного для нашей темы известия «Продолжения Феофана» — о византийско-арабском обмене пленными.

«Человеколюбивый Константин замыслил совершить обмен пленными с тарсийцами ... И послал он ... магистра и бывшего доместика схол (главнокомандующего. — А. Н.) Иоанна по прозвищу Куркуас, ... а вместе с ним и магистра Косьму, первого из [городских] судей ... Они совершили обмен у реки Лам...» (Theoph. Cont., p. 443.1-11: ҅o δε φιλάνθρωπος Κωνσταντινος διενοήθη αλλάγιον ποιησαι μετα τους Ταρσίτας ... και αποστείλας τον ... μάγιστρον και γεγονότα δομέστικον των σχολων Iωάννην τον λεγόμενον Κουρ κουαν ... και Κοσμαν μάγιστρον ... κριτηρίων πρώτιστον και εις τον ποταμoν τον Λάμον τo αλλάγιον εποιήσαντο ...; Продолж. Феоф., с. 183). Это сообщение помещено в рассказе о первых мероприятиях единодержавного правления Константина VII, и потому упомянутый в нем обмен естественно отождествлять с обменом 946 г., о котором писал ал-Масуди. На пути такого логичного заключения есть, однако, одна трудность: руководителем обмена с византийской стороны в «Продолжении Феофана» назван магистр Иоанн Куркуас, а у ал-Масуди — монах амфипат патрикий Иоанн Мистик. Это противоречие, разумеется, было замечено; так, Ф. Дёльгер (Dölger, 1924, №653), как и многие другие, берет за основу «Продолжение Феофана», но О. Крестен привел, на наш взгляд, убедительные аргументы в пользу версии ал-Масуди (Kresten, 2000, s. 26-29), который очень точно охарактеризовал Иоанна: тот был действительно и мистик, и амфипат, и патрикий, и монах (Theoph. Cont., p. 410.4-6, 411.3; Продолж. Феоф., с. 170). Поскольку для О. Крестена (разделяющего здесь opinio communis) тождество описанного у ал-Масуди и в «Продолжении Феофана» вне всяких сомнений, то он ограничивается выводом, что автор последнего перепутал Иоанна Мистика с грозным для арабов экс-доместиком схол Иоанном Куркуасом. Но ведь византийский хронист не только заменил одного Иоанна на другого, он добавил еще в качестве руководителя обмена магистра Косьму, о котором у ал-Масуди нет речи. Между тем ҅o μάγιστρος Κοσμας присутствовал и на заключительном клитории с тарситами 30 августа (Const. De cerim. II, 15, р. 594.12). О. Крестен видит здесь, разумеется, еще одно доказательство датировки приемов 946 г. (Kresten, 2000, s. 20), но если быть непредвзятым, то следовало бы признать, что дело весьма далеко от ясности и надо учитывать возможность контаминации в «Продолжении Феофана» двух различных обменов — в 946 г. под руководством Иоанна Мистика и более позднего во главе с магистром Косьмой и магистром Иоанном Куркуасом; судя по присутствию Косьмы на обеде 30 августа, он (обмен), похоже, планировался в 957 г., но, как то видно по изложенным выше событиям этого года, так и не состоялся.

Из всего сказанного заключаем, что, с одной стороны, заголовки главы II, 15 испытания на достоверность в должной мере не выдерживают — ни текстологически, ни в отношении политических обстоятельств 946 г.: несмотря на то что в начале V индикта (осенью 946 г.) действительно состоялся обмен пленными, его детали во многом противоречат описанию Константина. С другой стороны, все, что известно о византийско-арабских отношениях в 957 г., не только не противоречит этому описанию, но и достаточно удачно с ним согласуется. Следовательно, надо всерьез считаться с возможностью позднейшего происхождения заголовков. Редактор, обнаружив к главе II, 15 «приложение» в виде описания приемов арабов и киевской княгини, решил отразить это обстоятельство в заголовке. Он заметил, что на обеде 30 августа присутствовали арабские пленники, и на этом основании квалифицировал описанные переговоры как переговоры об обмене пленными, а такой обмен в правление Константина VII и Романа II был только один — осенью 946 г. Так или примерно так мог бы возникнуть IV индикт в заголовке. Совпадение календарных порядков года, когда происходили описанные в главе II, 15 приемы, и IV индикта приходится признать случайным — так же, впрочем, как и если к 957 г. относить только прием Ольги. Надо учитывать, что годов с одним и тем же календарным порядком в течение столетия бывает 14—15; так, в X в. тот же календарный порядок, что и 957 г., имели еще 901, 907, 912, 918, 929, 935, 940, 946, 963, 968, 974, 991 и 996 гг. Вероятность совпадения, таким образом, вполне реальна — около 15 %.[9]

Итак, категорически утверждать, что описанные в главе II, 15 приемы (если они и в самом деле все относились к одному году) происходили именно в 946 г., было бы, с нашей точки зрения, преждевременно. Осторожнее пока признать вопрос открытым. Но даже допуская достоверность указания заголовка на IV индикт, нельзя безусловно относить его ко всем приемам, о которых идет речь в рассматриваемой главе.

Исходя из совпадения календарных порядков года приема арабов и года приема Ольги, Г. Г. Литаврин писал: «Создается впечатление, что для написания 15-й главы император затребовал из канцелярии ведомства логофета дрома ... протоколы за один год (946) и при рассказе о церемониях во время приемов следовал тому порядку, в каком протоколы хранились в архиве ... Таким образом, указание на IV индикт играет роль общей датировки следующих далее документов» (Литаврин, 1981в, с. 140; он же, 1981а, с. 180). Но ведь перед нами не просто копии с дипломатических протоколов или выписки из них, а текст, уже в достаточной степени препарированный, как то видно из неоднократных перекрестных отсылок типа «все было в соответствии с описанным выше приемом» и т. п. Зная манеру работы Константина над обрядником (о которой шла речь выше), естественно думать, что приложение к «формульной» части главы II, 15 — это нечто вроде заготовки со сведениями о прецедентах, на основе которых автор намеревался «абстрагировать» новые нюансы церемониала, но по какой-то причине не смог (не успел?) этого сделать. Во всяком случае, мы имеем дело не просто с иллюстративным материалом, который нетипичен для Константина и в других местах, а с характерными примерами, когда протокол развернулся с наибольшей полнотой, т. е. создал максимум различных прецедентов, либо вследствие своей экстраординарной торжественности, как в случае с «друзьями-сарацинами», либо вследствие необычности самих обстоятельств — приема женщины-архонтиссы, в котором пришлось потому участвовать женской половине царствующего семейства и двора. Для таких целей, конечно же, никак не подошел бы просто любой годовой комплект протоколов из архива, тем более что его, вообще говоря, и нет: даже если прием «испанов» относить к 946 г. (а это, как мы помним, маловероятно), все равно на время между приемами тарситов, с одной стороны, и Ольги и «испанов» — с другой, приходится начало следующего индикта (1 сентября). Тем самым, IV индикт в заголовке о первом приеме тарситов в любом случае не может относиться ко всем приемам и играть роль их общей датировки. Эту трудность видит и Г. Г. Литаврин, но считает, что аргумент с троном Феофила дает право решить вопрос и предпочесть 946 г. 957-му (Литаврин, 1986б, с. 51). Но так ли весом и бесспорен этот аргумент? В самом общем плане сомнения в его доказательности уже высказывались (Obolensky, 1990, р. 149; Featherstone, 1990, р. 304, 306, not. 20; Kresten, 2000, s. 9, Anm. 22); рассмотрим вопрос более детально, развивая уже излагавшиеся нами соображения (Назаренко, 1989а, с. 74-76; он же, 1995а, с. 156-159).

Предположим, что исследователь прав и императрица сидела за обедом в честь Ольги на одном троне со своей невесткой. Пусть даже такое соседство и не было физически стеснительным благодаря возрасту первой жены Романа II и величине трона — все же невольно возникают сомнения относительно того, насколько оно совместимо с известной чинностью византийского дворцового этикета. Оно было бы естественно только в одном случае — если бы трон Феофила был двойным. Такую возможность Г. Г. Литаврин отклоняет со ссылкой на миниатюры к Мадридскому кодексу хроники Иоанна Скилицы, на которых император Феофил не единожды изображен сидящим на одноместном троне (Литаврин, 1981б, с. 45, примеч. 92). Однако даже с учетом последней достаточно ранней датировки Мадридской рукописи серединой XII в. (Wilson, 1978, р. 209-219), которая принята специалистами (Фонкич, 1981, с. 229-230), и в предположении, что миниатюры ее всего лишь копируют иллюстрации в оригинале Скилицы конца XI в. (Weitzmann, 1975, р. 45), трудно быть уверенным, что изображения на миниатюрах с точностью воспроизводят соответствующие реалии. Применительно же к трону Феофила это почти наверняка не так, поскольку на всех трех миниатюрах с изображением Феофила, вошедших в издание А. Божкова, известный император-иконоборец показан сидящим на разных тронах (Божков, 1972, с. 41, 43, 46, илл. 14, 15 [верх], 16). На условность иллюстраций к Мадридскому кодексу по крайней мере в данном отношении указывает и то обстоятельство, что трон Льва VI (886—912), на одной из миниатюр показанный в качестве двойного (для Льва и его соправителя Александра), на другой представлен как одноместный (там же, с. 74, 77, илл. 38, 39).

Однако допустим все же вслед за Г. Г. Литавриным, что трон Феофила был одноместным; допустим также, далее, что «золотое кресло» (χρυσoν σελλίον), на котором жена Романа II сидела во время приема Ольги, было слишком низким, так что остаться на нем за столом было нельзя — причем низким не в силу возраста семилетней Берты-Евдокии, а, как полагает Г. Г. Литаврин (1989а, с. 83), в соответствии с рангом сидевшей на нем жены соправителя по сравнению с рангом императрицы-августы. Все равно трудно представить себе, что во дворце не нашлось подходящего кресла, достаточно высокого для того, чтобы супруга одного из василевсов чувствовала себя удобно за столом. Дело в том, возражает Г. Г. Литаврин, что она не могла сидеть в любом кресле, а только на троне, каковым и было, в частности, «золотое кресло». Пусть даже историк и прав, считая, что всякий член императорской фамилии (о том, что жена Романа II скорее всего еще не была коронована, пойдет речь ниже) при всех обстоятельствах непременно должен был восседать на троне. Но ведь, во-первых, и в разнообразных тронах во дворце недостатка тоже не было: кроме прямо поименованных в главе II, 15 тронов Соломона, Феофила, Аркадия (395—408) и св. Константина (324—337), здесь бегло упомянуты «остальные царские троны» (οι λοιποι βασίλειοι θρόνοι), стоявшие в Хрисотриклине (Const. De cerim., p. 587.9). Мы не говорим уже о том, что и низкий трон можно было сделать выше — например, с помощью подушек, которые, кстати говоря, часто изображались в качестве атрибута тронов в византийской иконографии. И совсем уж непонятно, почему невестка августы, не имевшая права, согласно Г. Г. Литаврину, сидеть с ней даже на одном уровне во время приема, могла, тем не менее, помещаться на одном троне с императрицей во время последовавшего затем обеда? Здесь наш оппонент явно вступает в противоречие с самим собой. Во-вторых, надо заметить, чтo отождествление «золотого кресла» и «трона» (θρόνος) никоим образом не согласуется со словоупотреблением Константина: эти термины у него четко разделены, причем не только при описании приема Ольги женской половиной императорского семейства. Так, в том же Большом триклине, кроме трона Соломона, были установлены «золотые кресла» (в конхе на юг от трона Соломона: ibid., р. 567.10-11), сидя в которых Константин VII и Роман II принимали, например, тарситов 30 августа перед приемом посла Сайф ад-Даулы (ibid., р. 593.5-17). Достойно внимания, что во время приема эти «золотые кресла» стояли уже не в конхе, а «посредине Большого триклина» (μέσον του μεγάλου τρίκλινου), τ. е. были переносными. Из описания Константина ясно, что прием в «золотых креслах» был менее официально-торжественным: на нем не было кувикуляриев, а только китониты (стражники царской опочивальни) и другие дворцовые служители достаточно низкого ранга (евдомадарии); перед приемом посла Сайф ад-Даулы Константин надел восьмиугольную хламиду и большой белый венец, а также пересел на трон Соломона (ibid., р. 593.18-20). В случае с тарситами это и понятно: данный прием был для них уже третьим по счету, и они не представлялись василевсу, а только «говорили, о чем хотели» (дело явно касалось предстоявших переговоров с послом алеппского эмира). К. Цукерманн пытается усовершенствовать аргумент с троном Феофила: по его мнению, Берта-Евдокия, сидевшая в ходе приема в «золотом кресле» «сбоку» (εκ πλαγίου) трона Феофила, где и тогда, так же как во время обеда, помещалась августа Елена, не могла остаться в нем за обедом еще и потому, что на этом месте во время трапезы, сначала стоя, а затем сидя, расположилась княгиня Ольга: «...архонтисса же стояла сбоку» (ibid., р. 597.1: ...҅η δε αρχοντίσσα εκ πλαγίου έστη) (Zuckermann, в печати). Однако это соображение не представляется сколько-нибудь доказательным: во-первых, кресло невестки могло стоять с одной стороны от трона императрицы, а Ольга — с другой; во-вторых, стоять (а затем и сидеть) княгиня могла, естественно, в равной мере и «сбоку» «золотого кресла» жены Романа II — все зависит от того, как мы понимаем ключевую фразу, к анализу которой и переходим. Этот анализ призван показать, что аргумент с троном Феофила является небезупречным также и в формально-текстологическом отношении.

Вот как выглядит интересующее нас место главы II.15, лежащее в основе рассуждений Г. Г. Литаврина: Eκαθέσθη εν τω προρρηθέντι θρόνω ҅η δέσποινα και ҅η νύμφη αυτης, ҅η δε αρχoντισσα εκ πλαγίου έστη (Const. De cerim., p. 596.22-597.1); Г. Г. Литаврин переводит его так: «На упомянутый выше трон сели деспина (императрица. — А. Н.) и невестка, архонтисса же стояла сбоку» (Литаврин. 1981б, с. 44). Перевод буквален за исключением одной детали: в оригинале сказуемое стоит в единственном числе — «села», но именно такая внешне очевидная смысловая поправка (помимо умолчания о том, куда села невестка) и позволила Г. Г. Литаврину сделать вывод о том, что супруги обоих василевсов заняли место якобы на одном троне. В его обоснование ученый заметил, что подобное употребление singularis сказуемого вместо pluralis при многих подлежащих встречается в рассказе об Ольге неоднократно (там же, с. 54, примеч. 92). Такие случаи, действительно, есть. Приведем их, пронумеровав для облегчения анализа (обсуждаемому фрагменту присвоим при этом №1): 2). во время приема (не за столом) «... деспина же села на упомянутый выше трон (Феофила. — А. Н.), а ее невестка — в кресло» (Const. De cerim., p. 595.20-21: ... ҅η δε δέσποινα εκαθέσθη εν τω προρρηθέντι θρόνω, και νύμφη αυτης εν τω σελλίω); 3). «сел василевс с августой и своими порфирородными детьми» (ibid., р. 596.17-18: καθεσθεις ҅ο βασιλευς μετα της αυγούστης και των πορφυρογέννητων αυτου τέκνων); 4). на десерте после обеда 9 сентября: «сел василевс и Роман, порфирородный василевс, и порфирородные их дети, и невестка, и архонтисса» (ibid., р. 597.20-22: εκαθέσθη ҅о βασιλευς και ҅o ҅Ρωμανoς ҅o πορφυρογέννητος βασιλευς και τα πορφυρογέννετα τούτων τέκνα και ҅η νύμφη και ҅η αρχοντίσσα); 5). на обеде 18 октября: «села деспина с порфирородными своими детьми, с невесткой и с архонтиссой» (ibid., р. 598.6-8: και εκαθέσθη ҅η δέσποινα μετα των πορφυρογέννητων αυτης τέκνων και της νύμφης και της αρχοντίσσης). Строго говоря, фрагменты №3 и 5 нужно было бы исключить из рассмотрения, так как фразы с логическим подлежащим во множественном числе формально-грамматически переданы конструкциями с подлежащим в единственном числе. Однако оставляем их для вящей очевидности вывода.

Во фрагменте №2 точно указано, на чем именно сидели как императрица, так и невестка — и это естественно: ведь речь идет не об обеде, а об официальном приеме, вполне подобном тому, который только что состоялся у императора, но только дававшемся женской частью правящего семейства. В подобных случаях Константин предпочитает приводить названия тронов: так, второй прием тарситов происходил не в Большом триклине, а в Хрисотриклине, и потому Константин VII сидел не на Соломоновом троне, а, очевидно, на троне св. Константина (немаловажно, что об этом приходится только догадываться, так как трон Константина VII, в отличие от трона соправителя, прямо не назван!), тогда как Роман II — на троне Аркадия, который поименован expressis verbis (ibid., p. 587.4-7). Во всех остальных случаях говорится о менее официальных мероприятиях: о присутствии членов царской фамилии при беседе после официального приема (№3) или за столом; в этих случаях нигде не уточняется, кто где сидел — за единственным исключением обсуждаемого эпизода с деспиной (№1). Если так, то логично ли из отсутствия подобного уточнения по отношению к невестке в описании обеда 9 сентября заключать, что она непременно сидела на одном троне с деспиной, про которую в виде исключения (его возможная причина станет ясна чуть ниже) сказано, что она по-прежнему восседала на троне Феофила? Как бы то ни было, стилистическую неловкость, к которой Г. Г. Литаврин (1981б, с. 45, примеч. 109) сводит дело в пассаже о детях Константина и Романа (№4), скорее можно усмотреть здесь, в №1, где по недосмотру переписчика легко могло быть пропущено εν τω σελλίω («в кресло») — по аналогии с непосредственно предшествующим №2; в №4 столь естественной конъектуры, как мы увидим, предпринять не удается.

Не отвергая в принципе такой возможности, Г. Г. Литаврин замечает все же, что «в 15-й главе всюду, где указано, на каком троне восседал василевс (или деспина), обязательно (выделено автором. — А. Н.) отмечено, на чем сидел соправитель — Роман II или невестка старшей царственной пары» (Литаврин, 1989а, с. 83). Подобная формулировка у читателя, не знакомого с текстом источника, может вызвать впечатление, будто таких случаев в De cerim. II, 15 — множество, во всяком случае — достаточное количество для того, чтобы установить констатируемую историком закономерность. Между тем на пятнадцать приемов, описанных здесь, не считая упомянутого вскользь приема «испанов», их всего лишь три. Это второй прием тарситов, когда указано, что Роман II восседал на троне Аркадия, а Константин VII, вероятно, — на троне св. Константина Великого; третий прием тарситов 30 августа, когда оба василевса сидели в «золотых креслах» (оба эти примера уже приводились выше); и, наконец, официальный прием (не обед-клиторий!) Ольги императрицей и ее невесткой, который и является предметом нашего разбирательства. Нетрудно видеть, почему именно в этих трех случаях информация столь подробна, хотя и не всегда ясно изложена. Глава II.15 посвящена церемониалу приемов в Большом триклине Магнавры, «когда государи восседают на Соломоновом троне» (Const. De cerim., p. 510, 566.12-14), установленном там. Все три упомянутых приема в этом отношении представляют собой исключения: первый имел место в Хрисотриклине, а третий — в триклине Юстиниана, так что император (императрица) не мог (не могла) сидеть на Соломоновом троне и потому приходилось оговаривать название трона. В ходе же второго из названных приемов, хотя он и происходил в Большом триклине, император помещался опять-таки не на Соломоновом троне, а, как мы помним, в одном из стоявших там «золотых кресел».

Иногда читателю предоставлено путем умозаключений устанавливать, где во время того или иного даже официального приема восседал император. Об умолчании о троне Константина VII во время второго приема тарситов уже говорилось. Другой пример — весьма краткое описание первого приема Ольги Константином VII 9 сентября. Из того, что прием происходил в Большом триклине[10] и что «все было в соответствии с описанным выше приемом»,[11] можно заключить, что император сидел на Соломоновом троне.

При описании клиториев мы, как правило, вообще остаемся в неведении, на каких тронах сидели царственные особы: во время первого обеда с тарситами (ibid., р. 584.24-585.19), на обеде с ними же в Триклине Юстиниана 9 августа (ibid., р. 592.2-19), на совместном обеде с тарситами и послом Сайф ад-Даулы 30 августа (ibid., р. 594.3-14), во время беседы правящего семейства с киевской княгиней 9 сентября после официальных приемов последней раздельно императором и императрицей (ibid., р. 596.17-20), на десерте после обеда с Ольгой 9 сентября (ibid., р. 597.16-598.2), наконец, на обеде в честь Ольги в Хрисотриклине 18 октября (ibid., р. 598.2-12). Более того, есть случаи, когда автор не считает нужным упомянуть даже о том, кто же именно из членов императорской фамилии участвовал в приеме. Так, неясно, был ли Константин VII один или в присутствии соправителя Романа II на клитории с тарситами и послом Сайф ад-Даулы или на клитории с русскими послами после первого приема Ольги, в то время как сама княгиня обедала с императрицей и невесткой (ibid., р. 597.7-16). В последнем случае, как и при описании обеда с тарситами 9 августа и русскими послами — 18 октября (ibid., р. 598.2-4), источник говорит о василевсе в единственном числе (имея в виду Константина VII), хотя, исходя из того, что на проходившем одновременно обеде императрицы с Ольгой присутствовала жена Романа II, следовало бы думать, что и сам Роман должен был участвовать в церемонии.

И еще один пример, противоречащий слишком категорическому, на наш взгляд, выводу Г. Г. Литаврина относительно трона Феофила. Во вводной части к главе II.15, где идет речь об элементах церемониала вне связи с тем или иным конкретным приемом, «когда государи восседают на Соломоновом троне», говорится не об одном троне, т. е. троне Соломона (как следовало бы ожидать, если видеть здесь просто обобщенное описание приема), а о тронах: государи «садятся на троны» (καθέζονται επι των θρόνων) и «сходят с тронов» (κατίασιν απo των θρόνων) (ibid., p. 567.19, 570.4). Если множественное число «государи» (οι δεσπόται) позволительно было бы объяснять тем, что Константин-де (или его секретари) мог подразумевать императоров вообще (прошлых, настоящих и будущих), то применительно к форме «троны» такое объяснение уже не подходит: трон Соломона — один на всех. Именно так понимал дело автор заголовков, когда писал, что «государи восседают на Соломоновом троне (курсив наш. — А. Н.)» (ibid., р. 510: των δεσποτων καθεζoμένων επι του Σολομοντείου θρόνου). Это место привело в затруднение и издателя и переводчика трактата «О церемониях» И. И. Райске, который в своем латинском переводе превратил греческое множественное число θρόνοι в латинское единственное — thronus. Между тем текст можно понять только в одном смысле: кроме Соломонова трона, в Большом триклине стоял по меньшей мере еще один трон, предназначенный, очевидно, для Романа II. Действительно, Роман должен был, как мы уже отмечали, присутствовать на первом приеме Ольги, а стало быть — и на чем-то сидеть, когда его отец восседал на троне Соломона. Естественно было бы участие соправителя и в приеме посла Сайф ад-Даулы — иначе пришлось бы сделать маловероятное допущение, что после предварявшей этот прием встречи с тарситами, когда Роман назван среди присутствовавших, ему было велено удалиться; но если так, то он, видимо, должен был куда-то пересесть из «золотого кресла», как Константин пересел из такового на трон Соломона. Как видим, в ряде случаев, указывая, что василевс сидел на Соломоновом троне, автор, вопреки Г. Г. Литаврину, ничего не говорит о троне соправителя — более того, даже забывает иногда упомянуть о его присутствии.

Эти постоянные неясности и недоговоренности, свидетельствующие как о том, что текст, вероятно, не прошел окончательной авторской обработки, так и о том, что многое для читателя (ведь первым и главным из них был сам Роман II) и без того должно было быть очевидно или понятно из контекста, укрепляют нас в уже высказывавшемся (Назаренко, 1989а, с. 74-75; он же, 1995а, с. 156-159) мнении: из анализируемого оборота («на упомянутый выше трон села деспина и невестка») — особенно взятого в паре с его «двойником», где недвусмысленно сказано об особом кресле невестки — нельзя делать вывода о совместном восседании василиссы и ее невестки на одном троне. Здесь мы имеем дело, скорее всего, даже не с испорченным местом, а как раз с одной из многочисленных недомолвок, и в этом смысле текст, вообще говоря, вовсе не требует конъектуры. Так или иначе, если и рассматривать легко подразумеваемое εν τω σελλίω как конъектуру, то по степени прозрачности ее никак нельзя сопоставить с пассажем о детях Константина и Романа, где радикальная конъектура совершенно необходима, но при том крайне затруднительна.

В самом деле, гипотеза о 946 г. как дате описанного в обряднике Константина Багрянородного приема Ольги требует признать вполне ясную и, главное, грамматически абсолютно безупречную фразу «сел василевс, и Роман, порфирородный василевс, и порфирородные их дети, и невестка, и архонтисса» (№4 из разобранных нами выше) испорченной. Так как в имеющейся рукописи явных дефектов (лакун, порчи пергамена и т. п.) здесь не отмечено, приходится предполагать ошибку копииста, а это значит, что сторонники 946 г. обязаны предложить удобную конъектуру. Г. Г. Литаврин обсуждает сразу две возможности, хотя обе вскользь: по его мнению, следует либо читать τούτων («их») как τούτου («его», т. е. одного Константина VII), либо предполагать, что пропущено слово δέσποινα («императрица»), и тогда «их» обозначало бы детей Константина и его жены Елены (Литаврин, 1981а, с. 183; он же, 1986а, с. 42; он же, 19866, с. 50-51).

Оба предложенных варианта кажутся нам неудачными, так как сопряжены с необходимостью дополнительно переставлять слова внутри фразы, помещая упоминание о «порфирородных детях» перед упоминанием о «Романе, порфирородном василевсе», тогда как в оригинале дело обстоит наоборот. Видимо, желая объяснить это новое затруднение, Г. Г. Литаврин (1986а, с. 42, примеч. 10) и, вероятно, независимо от него, немецкий византинист Ф. Тиннефельд (Tinnefeld, 1987, s. 30-37) предположили, что имя соправителя при всех обстоятельствах необходимо было упомянуть на втором месте и это создавало, согласно Ф. Тиннефельду, для автора непреодолимые «семантические трудности». Иными словами, далеко не малограмотный автор, желая сказать одно, не по ошибке, а совершенно сознательно (в силу «семантических трудностей») сказал совсем другое. Вряд ли такое предположение можно назвать конъектурой, а тем более — признать его удовлетворительным (Müller L., 1988, s. 786) или даже «убедительным и окончательным» (Kresten, 2000, s. 8, Anm. 13; 10, Anm. 28; 11) решением проблемы. Да и никаких особенных грамматических трудностей мы здесь, откровенно говоря, не видим: вполне достаточно было сказать ҅o βασιλευς και ҅o ҅Ρωμανoς ҅o πορφυρογέννητος βασιλευς, ҅o υίoς αυτου, και τα λοιπα πορφυρογέννητα τούτου τέκνα («василевс, и Роман, порфирородный василевс, его сын, и прочие порфирородные его дети»)[12] или просто ҅o βασιλευς Κωνσταντίνος και ҅o Ρωμανoς ҅o πορφυρογέννητος βασιλευς και τα του Κωνσταντίνου πορφυρογέννητα τέκνα («василевс Константин, и Роман, порфирородный василевс, и порфирородные дети Константина»), или т. п. Характерно, что в своей более поздней работе Ф. Тиннефельд отказался не только от этой конъектуры, но и от датировки путешествия Ольги в Царьград 946 г. (Tinnefeld, 1993, р. 193-213).

Теоретически предположение о том, что Роман как соправитель должен был обязательно быть поименован на втором месте, сразу после отца, выглядит вполне убедительно. Но оно влечет за собой другое, значительно менее убедительное и даже маловероятное: приходится допускать, что послеобеденная беседа за десертом 9 сентября — единственное из связанных с приемом княгини Ольги мероприятий, в котором принял участие василевс-соправитель, во всех же остальных случаях (даже когда прием был организован не одной только женской половиной двора) под «порфирородными детьми» Константина VII (например, в приведенном выше фрагменте №3) подразумевались исключительно его дочери. Разумеется, для отсутствия Романа, скажем, на приеме 9 сентября (до десерта) могли быть свои причины, и даже не связанные с дворцовым протоколом. Но разве не странно, что соправитель, присутствовавший с отцом, матерью и сестрами на десерте 9 сентября, отсутствовал на наиболее официальной части приема в этот же день, хотя в ней приняли участие его сестры, едва ли имевшие на то по этикету больше права? Следовательно, надо признать, что выражение «порфирородные дети» — особенно во фрагменте №3 — покрывало всех детей Константина VII, в том числе и Романа. Выходит, что о Романе не только не было надобности упоминать непременно на втором месте, но и упоминать отдельно от других детей Константина вообще. В таком случае его единственное отдельное поименование (№4) должно было иметь какие-то особые причины, и такой причиной могла быть именно необходимость сообщить о его отпрыске наряду с детьми Константина.

Возражая против такого естественного, на наш взгляд, понимания слов «и порфирородные их дети», Г. Г. Литаврин (1986а, с. 42, примеч. 10) замечает, что если бы жена Романа была уже матерью порфирородного дитяти, то именовалась бы скорее не «невесткой» (νύμφη), а «младшей царицей»; кроме того, в этом случае она должна была бы быть названа не на последнем месте, а по крайней мере перед своим ребенком — как жена Константина названа прежде своих детей; коль скоро, однако, невестка упоминается последней, то из этого, как полагает Г. Г. Литаврин, «с несомненностью» следует, что у Феофано в 957 г. (если относить приемы Ольги к 957 г.) еще не было детей или по крайней мере они были незаконнорожденными, что, понятно, делало их участие в церемонии проблематичным (Литаврин, 2000, с. 181). Последнюю возможность надо сразу же отвергнуть, поскольку все дети, присутствовавшие на десерте 9 сентября, в источнике прямо названы порфирородными. Что касается первой, то ведь неизвестно, была жена Романа II к тому времени коронована августой или нет. Если считать, что такая коронация была условием для возможности участвовать в официальной церемонии (Литаврин, 1986б, с. 51), то имя «невестки» столь же мало подходило бы Берте в 946 г., сколь и Феофано в 957. О том, что Феофано не стала августой даже после рождения ею порфирородного дитяти при жизни Константина VII, можно с известной уверенностью судить по сообщению «Продолжения Феофана», что умирая, Константин Багрянородный «оставил самодержцем Романа и августой — Елену, мать Романа» (Theoph. Cont., p. 469.2-4: καταλείψας αυτοκράτορα τον ҅Ρωμανoν και ҅Ελένην αυγούσταν την μητέρα ҅Ρωμανου; Продолж. Феоф., с. 193), а не Феофано.

В своей реплике на нашу работу 1989 г. Г. Г. Литаврин (1989а, с. 84) обсуждает уже только одну возможную конъектуру. По его мнению, вследствие все той же необходимости сказать о василевсе-соправителе на втором месте для «упоминания о деспине не нашлось места», т. е. τούτων («их») историк относит к Константину VII и подразумеваемой в данной фразе императрице. Таким образом, подробно перечисляя всех присутствовавших, упоминанием о василиссе якобы пожертвовали ради упоминания о ее детях. Кроме того, указывает Г. Г. Литаврин, упоминание невестки на последнем месте, после упоминания о «порфирородных детях», отделяло бы ее от них, т. е. и от ее собственного ребенка (если бы «их» относилось к Константину и Роману). Натянутость этих общих соображений представляется нам очевидной; они сталкиваются и с конкретными контрпримерами. Достаточно вернуться к фрагменту №3, где конструкция фразы аналогична: «сел василевс с августой и порфирородными его (выделено нами. — А. Н.) детьми». Из него хорошо видно, что, несмотря на то, что дети были общими, указана только их принадлежность автократору: «его (а не «их». — А. Н.) детьми», и императрица, действительно, выглядит «отделенной» от своих детей; поэтому если в разбираемом нами пассаже (№4) и домыслить деспину, как предлагает Г. Г. Литаврин, то выражение «их дети» все равно пришлось бы отнести не к ней и Константину, а, по прямой аналогии с фрагментом №3, — именно к Константину и совасилевсу Роману. Но есть смысл пойти еще дальше и задаться неочевидным вопросом: а действительно ли супруга Константина VII присутствовала на десерте 9 сентября?

Присмотримся повнимательнее к структуре состоявшихся в тот день мероприятий и к составу их участников. Вся «программа» разбита на шесть эпизодов: 1) официальное представление Ольги императору и, вероятно, соправителю (хотя последний, как уже отмечалось нами выше, не упомянут); 2) аналогичное представление Ольги супругам василевсов; 3) неофициальная беседа, на которой с византийской стороны названы император, деспина и их дети; 4) клиторий императора (и, как можно предполагать, соправителя, который, однако, снова не упомянут) с русскими послами; 5) одновременный клиторий для Ольги в присутствии деспины и ее невестки; 6) заключительный десерт, состоявшийся в третьем месте (Аристирии), где были император, соправитель, их дети и невестка. Для наглядности представим эти данные в виде схемы:

официальные мероприятия

1) император, соправитель;

2) деспина, невестка;

4) император, соправитель;

5) деспина, невестка;

их неофициальное продолжение

3) император, деспина, их дети (т. е. и соправитель?);

6) император, соправитель, невестка и их дети.

Как видим, обычная схема — официальное представление, неофициальная беседа, клиторий (как, например, при приеме «друзей-сарацинов») — усложнилась, но принцип этого усложнения достаточно ясен: из-за того, что принимали женщину-архонтиссу, к ним надо было подключить женскую половину императорской семьи. В результате, первый и третий этапы приема просто раздвоились на «мужскую» и «женскую» части, но в отношении второго поступить так было нельзя: императору нелепо было бы беседовать с русскими послами «о чем они хотели», когда во дворце находилась сама русская «игемон и архонтисса». Поэтому он присутствовал на неофициальной беседе с княгиней вместе с женской частью своего семейства, но чтобы не лишать систему стройности и сохранить парность, имеющую место в двух остальных случаях, был организован, так сказать, неофициальный клиторий (десерт). Только к этим двум мероприятиям неофициальной части (№3, 6) были допущены дети василевсов, что явилось существенным расширением протокола сравнительно с приемами послов, которое объяснялось, надо думать, рангом принимаемой особы: Ольга получала возможность пребывать как бы в домашнем кругу императорской фамилии. Перед нами, несомненно, хорошо продуманная симметричная схема, в которой пункт 6 со всей очевидностью соответствует пункту 3. В таком случае нельзя не обратить внимания на то, что не только деспина не названа в пункте 6, но и, совершенно симметрично, невестка отсутствует в пункте 3. Вряд ли это «рифмующееся» умолчание случайно. Следовательно, императрица не названа при описании десерта не по оплошности автора или недосмотру переписчика, а скорее всего, в соответствии с замыслом приема, и конъектура, требующая введения деспины в число присутствовавших на десерте с Ольгой 9 марта, несостоятельна еще и по этой причине.

Итак, приходится констатировать, что противникам толкования фрагмента о детях Константина и Романа в его прямом, буквальном смысле пока не удалось выдвинуть сколько-нибудь убедительной конъектуры (которая, повторяем, совершенно необходима), а это, в свою очередь, может служить косвенным аргументом в пользу такого буквального толкования. Тем самым, главным их контраргументом по-прежнему остается отсутствие сведений (если, конечно, не брать в расчет свидетельство обрядника) о детях Романа II до Василия (будущего императора Василия II [976—1025]), тогда как рождение последнего, по установившейся в науке традиции, относят к 958 г. (Muralt, 1855, р. 529; Ostrogorsky—Stein, 1932, s. 197. Anm. 1: Oikonomides, 1965, p. 178, not. 4; Литаврин, 1986б, c. 50; Kresten. 2000. s. 10: и др.). Однако этот контраргумент, даже если отвлечься от его природы ех silentio, вовсе не так тверд, как то требуется, чтобы опровергнуть прямое свидетельство обрядника Константина Багрянородного по крайней мере об одном ребенке Романа II, присутствовавшем на приеме Ольги. Возражения, которые могут быть выдвинуты против него, двоякого рода: во-первых, устоявшаяся датировка рождения Василия II, как выясняется при ближайшем рассмотрении, представляет собой источниковедческую проблему, которая на настоящий момент не имеет однозначного решения; во-вторых, есть данные, пусть отчасти косвенные, а отчасти довольно смутные, о дочери Романа II и Феофано, родившейся прежде Василия. Остановимся на этих возражениях по порядку.

Сведения о возрасте Василия II в источниках разноречивы и, похоже, восходят к двум взаимоисключающим традициям. Первая из них представлена Симеоном Логофетом, сообщающим, что Василий родился на 14-м году самостоятельного правления своего деда Константина VII, который всего правил 15 лет, и что в момент смерти Константина в ноябре 959 г. его внуку Василию был один год (Sym. Mag., p. 755.20-22, 757.5). Последняя информация содержится также и в «Продолжении Феофана» (Theoph. Cont., p. 469.13; Продолж. Феоф., с. 194). Поскольку самодержавное правление Константина VII началось, как твердо известно по данным Скилицы. после удаления Лакапинидов в январе 945 г. (см. выше), то в качестве времени рождения Василия, согласно первому известию, получим февраль 958 — январь 959 г. (если первым годом правления считать полный год с февраля 945 по январь 946 г.) или (по другой системе счета царских годов, когда в качестве первого года рассматривается период до начала ближайшего индикта, т. е. в данном случае — до 31 августа 945 г.; счет царских годов в Византии представляет собой дискуссионную проблему, о которой см. подробнее в примеч. 15 в главе VII) 957/8 сентябрьский год. Согласно же второму известию, Василий должен был появиться на свет не ранее декабря 957 г., но не позднее ноября 958 г. К этой же традиции следует отнести и сообщение Скилицы, по которому император Константин VIII родился на следующий год после событий, приходившихся на III индикт: воцарения своего отца Романа II (ноябрь 959 г.) и коронации старшего брата Василия II (на Пасху, 22 марта, 960 г.) (Scyl., р. 248.92-04), т. е., очевидно, в IV индикт (960/1 сентябрьский год). Поскольку Константин был младше Василия на два года (или на три по римскому счету: ibid., р. 314.53-54), то рождение последнего должно было бы приходиться на 958/9 сентябрьский год или на срок, несколько более ранний, но не более, чем на полный год. Необходимо помнить и о дате, приводимой поздним арабским историком ал-Айни (умер в 1451 г.), информацию которого А. А. Васильев (1904, прилож., с. 179) считает заслуживающей внимания как восходящую, возможно, к более ранним источникам; по ал-Айни, Василий II родился в 346 г. хиджры (апрель 957—март 958 г.). Если воспринимать перечисленные датировки как точные, то их сопоставление дает дату рождения Василия II февраль-апрель 958 г.

Вторую традицию воспроизводят несколько более поздние памятники второй половины XI в. Михаил Пселл сообщает, что Василий II скончался на 72-м году жизни, а Константин VIII воцарился единодержавно в возрасте 69 лет (Psell., 1, р. 23-25; Пселл, с. 17-18). Вытекающую отсюда дату рождения Василия (умершего в декабре 1025 г.) — до декабря 954 г. — надо признать необоснованно ранней, даже исходя из данных самого Пселла. В самом деле, знаменитый историограф тут же оговаривается, что названные 72 года складываются из 20 лет совместного правления и 52 лет самодержавства; таким образом, этот срок приходится уменьшить, как минимум, на два с лишним года, потому что между смертью Иоанна I Цимисхия (969—976) в январе 976 г., т. е. началом самостоятельного правления Василия II, и его смертью в декабре 1025 г. прошло не 52, а неполных 50 лет, точнее — 49 лет и 10 месяцев. Более исправно эта традиция донесена до нас Скилицей, который знает, что Василий II скончался 15 декабря 1025 г. 70-летним стариком (Scyl., р. 368.84-86, 369.15). Расчет, приведенный Пселлом (72=52+20), объясняет, как получились 70 лет у Скилицы. С одной стороны, он, как и Пселл, считал, что к моменту смерти Иоанна Цимисхия Василию уже исполнилось 20 лет (ibid., р. 314.52-53), а с другой, — действительно насчитывал полных 50 лет самодержавного правления Василия II, поскольку смерть Цимисхия по каким-то причинам ошибочно относил не к январю 976, а к декабрю 975 г. (ibid., р. 314.51-52). Довершает сходство данных Пселла и Скилицы общее их ошибочное убеждение, что Василий правил все время своей жизни, т. е. с самого рождения. Характерно, что в другом месте Скилица сообщает о коронации Василия отцом на Пасху 960 г. (ibid., р. 248.95-96), откуда видно, как историк в данном случае механически соединил данные двух разных традиций. Для полноты картины необходимо упомянуть еще об одном, явно анахроничном, известии Скилицы, будто в момент воцарения Цимисхия в декабре 969 г. Василию II шел седьмой год, а Константину VIII — пятый (ibid., р. 284.95-01); верно здесь лишь то, что Константин младше Василия на два года. Не относятся ли эти данные на самом деле к моменту воцарения Никифора Фоки в августе 963 г.? Очевидно, к тому же корню, что Пселл и Скилица. восходят хронологические данные тех малых византийских хроник, которые в расчете лет правления отводят самостоятельному правлению Василия II именно 50 лет; см., например, продолжение «Летописца вскоре» патриарха Никифора в списке ГИМ. Син. греч. 467 (XI в.) (Бенешевич, 2, с. 229.13-14).[13] Итак, согласно этой группе источников, Василий II родился между декабрем 954 и ноябрем 955 г.

Какая же из приведенных традиций заслуживает предпочтения? Достоинством первой является то, что она содержится в источниках, по времени своего создания близких к описываемым событиям. Правда, следует учитывать два обстоятельства. Во-первых, интересующее нас место в «Продолжении Феофана» безнадежно испорчено (напомним: издание в боннском корпусе основано на рукописи XVI в., тогда как ее протограф XI в., cod. Vaticanus graec. 167, до сих пор не опубликован: Любарский, 1992, с. 217): в качестве опорной даты — дня смерти Константина VII — вместо 9 ноября 6468 г., в III индикт (Scyl., р. 247.76), т. е. 959 г., стоит 6 ноября 6469, т. е. 960 г., да еще в VI индикт — две даты, несогласные не только с истиной, но и друг с другом; 6469 г. в данном случае не является опиской, так как повторен хронистом в другом месте, хотя и с правильным на этот раз указанием на III индикт (Theoph. Cont., p. 469.1-2; Продолж. Феоф., с. 193; в отличие от перевода М. Я. Сюзюмова [Лев Диак., с. 99], в комментариях к переводу Я. Н. Любарского указанные ошибки остались неотмеченными). Во-вторых, немаловажно и то, что в сущности, мы имеем дело не с двумя независимыми источниками, а с одним; это видно из полной тождественности свидетельств Симеона и «Продолжения Феофана», хотя считается, что в занимающей нас VI-й, заключительной, книге «Продолжения» сочинение Симеона использовано только в первой ее части — до 8-й главы о Константине VII (Krumbacher, 1897, s. 348-349; Любарский, 1992, с. 218-219). Точно так же и оба известия Симеона Логофета следует рассматривать фактически как одно, поскольку, зная, что Василий родился в предпоследний год правления Константина VII, легко было заключить, что в момент смерти деда внуку должен был исполниться год (ход рассуждений, разумеется, мог быть и обратным). То, что в лице Михаила Пселла и Иоанна Скилицы мы имеем дело с авторами второй половины XI в., само по себе едва ли может умалить весомость их данных. Известно, что именно жизнеописания Василия II и Константина VIII, в отличие от всего остального текста «Хронографии», создавались Пселлом не по воспоминаниям или свидетельствам современников, а на основе более ранних письменных источников; так, Пселл сам уверяет, что у него в руках было какое-то сочинение о Константине VIII (Psell., 1, р. 25.1; Пселл, с. 18). Возможно, один из этих источников был общим со Скилицей (Любарский, 1977, с. 187), что вполне согласуется с приведенными выше хронологическими данными обоих писателей. Хотя источники Скилицы для середины и второй половины X в. неизвестны (Thurn, 1973, Ρ. VIII; для периода правления Василия II установлено использование Скилицей произведения Феодора Севастийского, до нас не дошедшего), в целом аутентичность их не вызывает сомнений, что, собственно, и определяет значение его труда для науки.

Ввиду сказанного было бы, на наш взгляд, преждевременно соглашаться с безапелляционной датировкой рождения Василия II 958 г. Подробному источниковедческому рассмотрению, насколько нам известно, этот вопрос не подвергался; краткие обзоры источников, сопровождающиеся вердиктом в пользу 958 г. (см., например: Ostrogorsky — Stein, 1932, s. 198 и Anm. 1; Oikonomides, 1965, p. 178 и not. 4), разумеется, не в счет. В таком случае указание в главе II, 15 обрядника на детей Константина VII и Романа II могло бы иметь в виду Василия, которому, не исключено, было уже два с лишним года (такого мнения придерживается Дж. Фидерстоун, который, правда, ограничивается ссылкой на Скилицу: Featherstone, 1990, р. 306). Однако эта возможность представляется нам менее вероятной, чем другая, к рассмотрению которой мы и переходим.

Единственное свидетельство, перечисляющее детей Романа II поименно, есть у Скилицы и относится оно к моменту смерти Романа в марте 963 г.; хронист называет Василия, Константина и дочь Анну, родившуюся за два дня до кончины отца (Scyl., р. 254.37-39). Но значит ли это, что шестью годами раньше, в 957 г., у 18-19-летнего[14] соправителя Константина VII не было других детей? Конечно, не значит. Речь могла идти и о первенце, умершем в детстве, к тому же женского пола, так что не было бы ничего удивительного, если бы его рождение не нашло отражения в историописании. Красноречивейший тому пример дает нам в руки каталог погребений членов Македонской династии (Const. De cerim. II, 42, p. 642-649; см. также комментированное издание этого каталога: Downey, 1959, р. 27-51), где фигурирует следующее потомство Василия I: Стефан, Александр, Константин, Варда, Мария, Анна, Елена, Анастасия, а у Льва VI, кроме Константина VII, назван еще один сын — Василий. Половину этих имен тщетно искать в источниках, помимо «De cerimoniis», как и имя первенца Романа II.

Вероятность положительного ответа на вопрос о детях Романа II до Василия можно оценить, если, по возможности, уточнить дату второго брака Романа с Феофано. В историографии его обычно относят ко времени около 956 г. Очевидно, эта дата является производной от распространенной датировки рождения Василия II 958 г., обсужденной выше, в предположении, что Василий был первенцем. Однако такое предположение совершенно необязательно, и теоретически для датировки второго брака Романа есть только одна твердая основа — terminus post quem 948/9 г., когда умерла Евдокия-Берта Провансальская, первая супруга юного соправителя; по свидетельству «Продолжения Феофана», брак Романа и Берты состоялся в сентябре III индикта, т. е. в 944 г., но уже через пять лет супружества Берта скончалась (Theoph. Cont., р. 431.16-19; Продолж. Феоф., с. 178; см. также: Scyl., р. 231.58-62).

У Скилицы сообщение о женитьбе Романа на Феофано прямо не датировано, но помещено в следующем контексте: неудачные заговоры в пользу Романа и Стефана Лакапинов (последний — в декабре 947 г.); возобновление венгерских набегов на империю (948 г.?) и их прекращение только после крещения вождей Вулчу и Дьюлы (в 948 и 952 гг., как принято считать [Moravcsik, 1970, р. 56, 104, 106], хотя надежных оснований для этих дат, насколько нам известно, нет); крещение в Константинополе княгини Ольги; брак Романа; события арабо-византийской войны 953—956 гг.; смерть патриарха Феофилакта в феврале 956 г. и поставление в апреле патриарха Полиевкта (Scyl., р. 238.49-244.15). Поскольку о крещении Ольги сказано явно по ассоциации с крещением венгерских архонтов (см. подробнее ниже), а последнее упомянуто в связи с рассказом о событиях конца 940-х гг., то выходит, что Скилица помещает второй брак Романа II между концом 940-х гг. и 956 г., т. е., учитывая дату смерти Берты-Евдокии, датирует его первой половиной—серединой 950-х гг.

Далее, известно, что после смерти первой супруги Романа возник проект нового политического брака византийского соправителя и престолонаследника — на этот раз с Хедвигой, племянницей германского короля Оттона I (936—973), дочерью его младшего брата баварского герцога Генриха (948—955). Предварительная договоренность на этот счет была уже достигнута, судя по тому, что византийские евнухи не только рисовали с Хедвиги портрет для императора (Константина VII изображают большим любителем и знатоком живописи: Theoph. Cont., р. 450.12-17; Продолж. Феоф., с. 186-187; Liudpr. Antap. III, 37, р. 92), но и обучали ее греческому языку (Ekkeh. Cas. Galli, cap. 90, p. 123; Böhmer, II/l, №174a). Византийское брачное посольство к Оттону I относят примерно к 952 г. (Leyser, 1973, р. 36; Lounghis, 1980, р. 200);[15] едва ли подлежит сомнению, что именно с этими брачными переговорами связана та переписка, следы которой отложились в каталоге адресатов обрядника Константина Багрянородного, где бок о бок упомянуты «король Саксонии» (Оттон) и «король Баварии» (Генрих) (Const. De cerim. 11, 48, р. 689.5: ρηξ Σαξωνίας, ρηξ Βαιούρη).[16]

Однако планам не суждено было осуществиться: в конце 954 г. Хедвига была выдана за швабского герцога Бурхарда III (Köpke — Dümmler, 1876, s. 241-242). Греки или немцы разорвали брачную договоренность, источники умалчивают, но более или менее определенные суждения на этот счет все-таки возможны. Несмотря на неудачу попытки вступления в Рим и коронации уже в 951—952 гг. (ibid., s. 199-200; Böhmer, II/l, №201a), Оттон I, как показывают дальнейшие события, не оставил своего намерения восстановить Западную империю в ее былой мощи, как при Карле Великом (император в 800—814 гг.). Самым трудным препятствием на пути международного признания императорского титула за франкскими, а затем и германскими королями всегда было сопротивление василевсов, которые рассматривали Восточноримскую (Византийскую) империю («Ромейское царство» — βασιλεία ҅Ρωμαίων) как единственно законную. Следовательно, Оттон I едва ли добровольно отказался бы от слишком перспективного для него в этом отношении брака Романа II с дочерью своего младшего брата. Отсюда вывод: в конце 954 г., когда Хедвига была выдана за Бурхарда, немецкий двор уже был свободен от брачных обязательств, и скандальная женитьба Романа на харчевнице (по одной из версий) Анастасии, в браке принявшей имя Феофано, которая, возможно, и стала причиной отказа от руки немецкой принцессы, должна была состояться в 953—954 гг. Тем самым для предположения, что у Романа и Феофано могли быть дети и до Василия, хронологических препятствий не видно. Попытаемся подкрепить это заключение положительными сведениями.

Доподлинно известно, что в 967 г. Оттон I сватал за своего 12-летнего сына Оттона II дочь покойного Романа II, падчерицу тогдашнего императора Никифора II Фоки (Cont. Regin., р. 179: «privigna ipsius Nichofori, filia scilicet Romani imperatoris»). Это, конечно, могла быть и четырехлетняя Анна, впоследствии жена киевского князя Владимира Святославича (Kresten, 1991, s. 408-410), хотя допустимо думать, что германский император имел в виду другую, старшую, дочь Романа, примерную сверстницу Оттона II, которая и упоминается в рассказе о приеме Ольги (Ostrogorsky — Stein, 1932, s. 198). В этой связи А. Поппэ обратил внимание на загадочное сообщение Титмара Мерзебургского: Владимир Киевский «взял жену из Греции по имени Елена, ранее просватанную за Оттона III, но коварным образом у него восхищенную. По ее настоянию он принял святую христианскую веру» и т. д. (Thietm. VII, 72, p. 486; Назаренко, 1993б, с. 135, 140 и соответствующий комментарий; см. также главу IX). Почему немецкий хронист, весьма информированный как раз в делах Владимирова семейства, ошибочно называет супругу киевского князя Еленой? А. Поппэ предположил, что под этим именем и может скрываться старшая дочь Романа II, о существовании которой, исходя из De cerim. II, 15, догадывались Г. А. Острогорский и Э. Штайн. Имя «Елена» для нее было бы естественным, потому что так звали ее бабку, царствовавшую во время ее рождения императрицу Елену Лакапину. Если допустить далее, что именно эту старшую дочь Романа II, а не Анну, сватал Оттон I за своего сына в 967 г., то остается сделать последний шаг, предположив, что сватовство 967 г. и имел в виду Титмар, перепутав Оттона II (973—983) с Оттоном III (983—1002) (Poppe D. — Poppe А., 1976, s. 454, przyp. 8; Poppe, 1976, p. 230, not. 114; 234, not. 127).

Эта гипотеза в той форме, в какой она изложена А. Поппэ, сталкивается с одним существенным возражением. Ведь Титмар в своем месте сообщает о сватовстве Оттона II, но не называет невесту по имени (как не называет ее имени ни один другой источник), говоря лишь о «просватанной девице» («virgo desiderata») из византийского императорского семейства (Thietm. II, 15, р. 56). Это было бы странным, если бы хронист знал ее имя «Елена». Следовательно, Титмар скорее всего не подозревал о допущенной им фактической путанице со сватовством Оттона II в 967 г. и сознательно, а не по необъяснимому недосмотру, как полагает польский историк, приписал сватовство к Елене именно Оттону III. Если удастся найти удовлетворительный ответ на вопрос, почему он это сделал, идея А. Поппэ будет в необходимой степени усовершенствована.

Ведя речь об Оттоне III, Титмар допускал очевидный анахронизм, так как было хорошо известно, что сватовство Оттона III к византийской принцессе, оставшееся без последствий из-за проволочек византийского правительства, приходилось на 995 г. (Uhlirz М., 1954. s. 180, 232, 341; Schramm Ρ. Е., 1969, s. 218), когда Владимир уже давно был женат на Анне; об этом посольстве Оттона III в Византию говорит в своем месте и сам мерзебургский хронист, хотя и умалчивает о его брачных целях (Thietm. IV, 28, р. 167). Если полагать, что Титмар просто не знал, когда именно вступил в брак киевский князь, а потому мог заблуждаться, думая, будто это случилось после 995 г., то необъяснимым окажется имя «Елена». Ведь Оттон III мог свататься только к одной из трех дочерей Константина VIII (976/1025—1028) (речь шла о браке именно «с дочерью греческого императора» — «ob Graeci imperatoris filiam sibi matrimonio adquirendam»: Ann. Quedl., a. 997, p. 74), вернее же, — к одной из двух младших, его приблизительных ровесниц (Зое или Феодоре), так как старшая (Евдокия) к тому времени была уже в монастыре.

Иногда считают, что «Елена» как имя супруги Владимира у Титмара могло возникнуть вследствие путаницы с именем бабки Владимира Ольги, в крещении Елены: информант Титмара видел в 1018 г. в Киеве саркофаги Владимира и Елены-Ольги, стоявшие посредине Десятинной церкви, и принял-де раку Ольги за захоронение жены Владимира (Ильин Η. Н., 1957, с. 75; Рапов — Ткаченко, 1980, с. 61, примеч. 42; и др.). Это подкупающее своей простотой объяснение кажется соблазнительным. В самом деле, о погребении княгини Ольги именно в Десятинной церкви пишет Иаков Мних (Зимин, 1963, с. 69); возможно (хотя такое предположение и необязательно), останки некогда полновластной правительницы Киевского государства были перенесены туда еще при жизни Владимира. Тогда, после погребения в 1015 г. здесь же и самого Владимира Святославича (ПСРЛ, 1, стб. 130; 2, стб. 115), рака Ольги действительно могла бы оказаться рядом с ракой ее великого внука, и слова Титмара о том, что Владимир «похоронен в большом городе Киеве в церкви мученика Христова папы Климента (так, по почивавшим там весьма почитавшимся мощам св. Климента Римского киевляне именовали Десятинную церковь: Назаренко, 1993б, с. 178-179, коммент. 72. — А. Н.) рядом с упомянутой своей супругой, саркофаги их стоят на виду посреди храма» («... sepultus in Cuiewa civitate magna et in aecclesia Christi martiris et papae Clementis iuxta predictam coniugem suam, sarcofagis eorundem in medio templi palam stantibus»: Thietm. VII, 74, p. 488; Назаренко, 1993б, c. 136, 141), можно было бы отнести именно к саркофагам Владимира и Ольги.

И все же мысль, что Анна была перепутана с Ольгой-Еленой, приходится отвергнуть, даже если не задаваться естественным вопросом, а где же в таком случае была погребена Анна? Дело в том, что глава VII, 74 хроники Титмара является позднейшей авторской вставкой в VII книгу, в которой (вставке) использована информация, полученная от саксонских участников (участника?) захвата Киева польским князем Болеславом I (992—1025) летом 1018 г. (они-то и видели стоявшие «посредине храма» саркофаги), но работая в 1017 г. над VII книгой, в том числе и над главой VII, 72, в которой жена Владимира именуется Еленой, хронист еще не располагал сведениями очевидцев (очевидца), побывавших в Киеве (Назаренко, 1982, с. 179-180; он же, 1993б, с. 160-162, коммент. 44; см. также главу X). Кроме того, в таком случае оставалось бы без объяснения другое ошибочное убеждение Титмара, будто жена Владимира была прежде просватана за Оттона III. Поэтому предлагаем другое решение вопроса.

В ответ на отказ Никифора II Фоки отдать Оттону II руку порфирородной дочери Романа II Оттон I отправил в 968/9 г. на юг Италии карательную экспедицию во главе с Зигфридом, графом в Хассегау, и мерзебургским маркграфом Гюнтером (Widuk. III, 71—72, р. 148-149; Thietm. II, 15, р. 56), которым, думается, должно было быть известно имя несостоявшейся невесты германского престолонаследника. Поэтому, когда скандальный слух о женитьбе киевского князя на порфирогените, дочери покойного императора Романа II, быстро докатившийся до европейских дворов (так, при французском дворе Хуго Капета [987—996], также планировавшего сватовство своего сына Роберта к Романовне, о том, что их опередил Владимир, узнали уже в январе 988 г.: Poppe, 1976, р. 232-235), муссировался среди восточносаксонской знати, он как раз здесь мог быть сопоставлен с памятными многим событиями двадцатилетней давности. Имени дочери Романа II, доставшейся Владимиру, здесь не знали, а потому отождествили ее с другой Романовной — несостоявшейся невестой Оттона II, что, разумеется, усугубило досаду, которая явно сквозит и в интонациях Титмара. Эти-то слухи и разговоры и запомнились 14—15-летнему (Титмар родился, вероятно, в 975 г.: Thietm. III, 16, р. 104; Holtzmann R., 1935, s. 160, Anm. 1) сыну вальбекского графа, будущему хронисту, а возможно, были им записаны (о еженедельных записях, ведшихся Титмаром еще в магдебургский период, см.: Chron. episc. Merseb., р. 174). Когда он через четверть века вносил сведения о Владимире Киевском в свой труд, то хорошо помнил лишь наиболее яркие моменты: предпочтение, оказанное русскому князю перед германским императором, крещение князя в связи с женитьбой, имя его жены-гречанки; датирующим признаком всего этого комплекса событий было воспоминание, что слухи (или запись о них) относились ко времени учебы Титмара в школе при магдебургском кафедральном соборе, куда он попал в 990 г. Вот почему в памяти хрониста германское посольство к Елене и женитьба Владимира отложились как события, примерно одновременные, к тому же имевшие место в правление Оттона III. А так как Титмар знал, что Оттон III действительно безрезультатно сватался к порфирогените, то в итоге у него и сложилось представление, будто жена Владимира была поначалу просватана за Оттона III, но потом «коварным образом у него восхищена». Так Елена на страницах Титмаровой «Хроники» могла стать женой киевского князя.

Мы не собираемся настаивать на этой гипотезе, предполагающей, что старшая сестра Анны была жива еще в 967 г., хотя другого объяснения данным Титмара не видим и не считаем, в то же время, возможным последовать за теми, кто просто оставляет эти последние в стороне как явно ошибочные (даже ошибки столь осведомленного автора, как Титмар Мерзебургский, должны иметь свое объяснение). Заметим только, что уже приводившееся выше известие Скилицы с перечислением детей Романа II на момент его кончины в 963 г. (Василий, Константин, Анна) не может служить опровержением наших построений, поскольку, вполне вероятно, хронист (или его источник) просто сгруппировал имена, которые неоднократно упомянуты в других местах его сочинения.

Итак, тезис, что осенью 957 г. у Романа II заведомо не было детей, неверен: у василевса-соправителя могли быть дети — вероятно, дочь по имени Елена, а возможно, сын Василий. Но позволительно ли было им по малолетству присутствовать на церемонии? Для определенного ответа на этот вопрос нет данных, но по косвенным соображениям на него можно ответить утвердительно. Отпрыск Романа не упоминается в числе присутствовавших на неофициальной беседе после представления Ольги императору, а затем — императрице, до клитория — единственном эпизоде (кроме обсуждаемого десерта после клитория), когда в приеме участвовали «порфирородные дети»; но в ней не участвовала и невестка — жена Романа. И невестка, и ее дитя появляются только на заключительном десерте — самом «камерном» мероприятии приема Ольги. Не является ли причиной тому именно малолетство дочери Романа и Феофано? Немаловажно и то, что другие церемонии — например, даже такая наиофициальнейшая, как коронация василевса-соправителя — не предполагали возрастного ценза, о чем можно заключить из факта коронации Константина VIII в возрасте примерно полутора лет (Константин родился в 960 и коронован на Пасху 962 г.).

Завершая рассмотрение данных «De cerimoniis aulae byzantinae» в связи с темой путешествия княгини Ольги в Константинополь, необходимо также обратить внимание на формуляр обращения к русским князьям, приведенный в главе II, 48; выше у нас уже был случай убедиться, что из подобных формуляров можно извлечь существенные датирующие указания. Русский раздел адресника краток: «К архонту Росии. Булла — золотая в два солида. [Заглавие:] Послание Константина и Романа, христолюбивых василевсов ромеев, к архонту Росии» (Const. De cerim. II, 48, p. 690.21-691.1: Εις τον άρχοντα ҅Ρωσίας. βούλλα χρυση δισολδία. γράμματα Κωνσταντίνου και ҅Ρωμανου των φιλοχρίστων βασλέων ҅Ρωμαίων προς τον άρχοντα ҅Ρωσίας). Этот формуляр почти полностью (за исключением singularis «архонт», не «архонты») совпадает с формуляром обращения к венгерским князьям и печенежским ханам — «архонтам турок» и «архонтам пацинакитов» (ibid., р. 691.-7: προς τους άρχοντας των Τούρκων, εις τους άρχοντας των Πατζινακίτων); полнота аналогии подчеркивается и тождеством стоимости хрисовула — в два солида. Отсюда заключаем, что обращение к русскому князю построено в соответствии с трафаретом, действовавшим в отношении независимых языческих правителей и тем самым отражает дипломатическую переписку периода до крещения Ольги. Поскольку обращение адресовано от имени Константина VII и Романа II, то это значит, что эта переписка между Царьградом и Киевом имела место уже после Пасхи 946 г., когда Роман II, как установлено нами выше, стал соправителем отца. В то же время послание, формуляр которого отложился в адреснике, было направлено к «архонту», а не «архонтиссе Росии», иными словами, было написано еще до смерти князя Игоря и перехода власти к его жене княгине Ольге.

В докладе «Грамота Константина и Романа архонту Росии» на Чтениях памяти В. Т. Пашуто в 1999 г. Г. Г. Литаврин указал на эту важную деталь, но в соответствии со своей датировкой поездки Ольги в Константинополь 946 г. был вынужден отодвинуть постулируемую грамоту-прецедент на краткий период от декабря 919 до 921/2 г. — самое начало совместного правления Константина VII и Романа I Лакапина, когда Константин еще оставался в роли первого, главного, из императоров-соправителей (Theoph. Cont., p. 400.19-20; Продолж. Феоф., с. 167; Scyl., р. 214.91-92). Такая датировка нам представляется большой натяжкой, ибо заставляет выбирать между двумя равно маловероятными возможностями: либо за более чем четвертьвековой промежуток после 921/2 г. и до момента написания De сеrim. II, 48 византийские императоры не направляли никаких грамот киевскому князю, либо Константин VII сознательно ориентировался на более ранний прецедент, по какой-то причине игнорируя более поздние. Первое предположение выглядит совершенно немыслимым: по крайней мере в связи с заключением русско-византийского договора 944 г. письменные обращения ромейских василевсов к киевскому князю должны были иметь место. Можно, конечно, думать, что для Константина VII было одиозным воспоминание о периоде, когда сначала Роман I, а затем, на некоторое время, и сын последнего Христофор оттеснили его на второе и третье место, и потому он намеренно предпочитал дипломатические образцы предыдущего этапа своего правления. Действительно, в адреснике нет примеров обращений от имени Романа I и Константина VII или Романа I, Христофора и Константина VII, но это потому, что в нем доминируют образцы последнего времени — периода соправления Константина VII и Романа II. Несомненно, следует согласиться с Ф. Дёльгером (BZ, Bd. 36, 1936, s. 167), полагавшим, что конкретные прототипы формуляров из De cerim. II, 48 надо искать среди посланий, хронологически по возможности максимально близких времени написания адресника. Если же составитель по той или иной причине считал нужным привести более ранние формуляры, он вполне мог сделать это, устранив из них конкретные имена, как, например, в случае с обращением к римскому папе и багдадскому халифу: «такие-то и такие-то ... василевсы ромеев» (Const. De cerim. II, 48, p. 686.7-8, 17-19: ҅o δεινα και ҅o δεινα ... βασιλείς ҅Ρωμαίων).

Нам могут возразить, что и наш вывод о каком-то послании Константина VII и Романа II к князю Игорю также сталкивается с хронологическими трудностями, ведь, согласно «Повести временных лет», Игорь погиб уже осенью—зимой 6453 (945) г. (ПСРЛ, 1, стб. 54-55; 2, стб. 42-43), до коронации Романа II. Однако за этой традиционной датой, как есть основания думать, не стоит ничего, кроме вековой историографической привычки. Еще А. А. Шахматов (1908в, с. 108) проницательно отметил, что по своему происхождению 6453 г. — это всего лишь дата окончания правления Романа I. Она присутствовала уже в «Начальном своде» (НПЛ, с. 110), составитель которого имел в своем распоряжении «Хронограф по великому изложению», откуда он почерпнул сведения о походе Игоря на греков вместе с ошибочной датой похода — 6428 г. (там же, с. 107; Шахматов, 1908в, с. 99; Творогов, 1975, с. 71, 260, 273). Последняя возникла из-за того, что поход, произошедший при Романе I, при проставлении в летописи точных дат оказался приурочен к первому году правления Романа. Аналогично и смерть Игоря, которого на основании «Хронографа» составитель «Начального свода» считал современником Романа Лакапина, была совмещена с окончанием правления этого императора. Весьма характерно, что автор «Повести временных лет» поступил в точности таким же образом, датируя смерть князя Олега 6420 г., т. е. годом смерти императора Льва VI (ПСРЛ, 1, стб. 42; 2, стб. 31), поскольку из русско-византийского договора 911 г., вставленного им в летопись, знал, что Олег и Лев VI были современниками.

Таким образом, мы приходим к выводу, имеющему значение и помимо нашей темы: киевский князь Игорь погиб не в 944/5, а не ранее 946 г. Применительно же к проблеме датировки приемов княгини Ольги, описанных в De cerim. II, 15, это дает нам в руки еще один довод против точки зрения тех исследователей, которые предпочитают относить их к осени 946 г.

Подведем промежуточный итог. Источниковедческий анализ De cerim. II, 15 не дает твердых оснований для совершенно определенного решения вопроса о времени описанных здесь приемов: есть целый ряд моментов, которые несовместимы с датировкой 946 г., тогда как в пользу последней имеется, в сущности, только один аргумент — эксплицитное указание на IV индикт в заголовке, который, однако, по некоторым признакам выдает свое более позднее происхождение. При рассмотрении же исторических обстоятельств, отразившихся в главе II, 15 Константинова обрядника, обнаруживается, что они отнюдь не согласуются ни с данными самого Константина Багрянородного в других разделах его сочинения «О церемониях византийского двора», ни с показаниями иных источников — в том числе и о византийско-арабских переговорах 946 г., но зато достаточно хорошо вписываются в рамки того немногого, что известно о происшествиях 957 г.

* * *

Обратимся к другим текстам, в которых отразилось путешествие княгини Ольги в Константинополь и ее крещение.

В анонимном «Продолжении хроники Регинона Прюмского» (Prüm — монастырь в Верхней Лотарингии неподалеку от Трира), охватывающем промежуток с 907 по 967 г., читаем под 959 г.: «Король снова отправился против славян; в этом походе погиб Титмар. Послы Елены, королевы ругов, крестившейся в Константинополе при императоре константинопольском Романе, явившись к королю, притворно, как выяснилось впоследствии, просили назначить их народу епископа и священников». Затем под следующим 960 г.: «Король отпраздновал Рождество Господне (959 г.: в «Продолжении Регинона» год начинается с Рождества. — А. Н.) во Франкфурте, где Либуций из обители св. Альбана (в Майнце. — А. Н.) посвящается в епископа народу ругов достопочтенным архиепископом Адальдагом (гамбургско-бременским. — А. Н.)». Далее повествуется о новом походе германского короля Оттона I против славян и о прибытии к нему послов от папы Иоанна XII (955—963) с просьбой освободить Италию от тирании короля Беренгара II, а в статье 961 г. снова заходит речь о епископе для «ругов»: «Либуций, который не смог отправиться в путь в прошлом году из-за каких-то задержек, умер 15 февраля сего года. Его, по совету и из-за вмешательства архиепископа Вильгельма (майнцского. — А. Н.), сменил Адальберт из обители св. Максимина (в Трире. — А. Н.), который, хотя и ждал от архиепископа лучшего и ничем никогда перед ним не провинился, должен был отправиться на чужбину. С почестями назначив его [епископом] для народа ругов, благочестивейший король, по обыкновенному своему милосердию, снабдил его всем, в чем тот нуждался». Затем идет рассказ о приготовлениях Оттона I к походу в Италию, собственно походе, императорской коронации Оттона в Риме в феврале 962 г. и его войне с Беренгаром, после чего следует скорая развязка миссии Адальберта: «Адальберт, назначенный епископом к ругам, возвращается, не сумев преуспеть ни в чем из того, ради чего он был послан, и убедившись в тщетности своих усилий. На обратном пути некоторые из его [спутников] были убиты, сам же он, после больших лишений, едва спасся. Прибывшего к королю (Оттону II, который управлял Германией во время итальянской кампании своего отца. — А. Н.) приняли милостиво, а любезный Богу архиепископ Вильгельм в возмещение стольких тягот дальнего странствия, которого он и был устроителем, предоставляет ему имущество и, словно брат брата, окружает всяческими благами. В защиту его он даже отправил письмо императору, возвращения которого [Адальберту] приказано было дожидаться во дворце».[17]

Под термином Rugi в данном случае, как и в целом ряде других западноевропейских памятников X–XI вв., имеется в виду Русь (подробнее см. в главах I, III); в старой историографии это порой необоснованно оспаривалось (Карамзин, 1, стб. 110, примеч. 395; Barthold, 1839, s. 229, 283-284; и др.). Однако сообщение о посольстве «ругов» и миссии Адальберта есть также в некоторых анналах XI в., в которых народ, обратившийся к Оттону I за епископом, именуется не Rugi, a Rusci, т. е. именем, обычным для Руси в немецких источниках XI в. (см. главу I). Все эти анналы в части до 973 г. восходят к утраченным анналам монастыря в Херсфельде (в северо-восточной Франконии; об анналах херсфельдской традиции см.: Lorenz, 1885; Tradelius, 1936; Wattenbach — Holtzmann, 1, s. 40-46). В «Хильдесхаймских анналах» под 960 г. находим следующее сообщение: «К королю Оттону явились послы от народа Руси с мольбою, чтобы он послал кого-либо из своих епископов, который открыл бы им путь истины; они уверяли, что хотят отказаться от языческих обычаев и принять христианскую веру. И он согласился на их просьбу и послал к ним правоверного епископа Адальберта. Они же, как показал впоследствии исход дела, во всем солгали» (Ann. Hild., p. 21-22: «Venerunt legati Rusciae gentis ad regem Ottonem, et deprecati sunt eum, ut aliquem suorum episcoporum transmitteret, qui eis ostenderet viam veritatis; et professi sunt se velle recedere a paganico ritu et accipere religionem christianitatis; et ille consensit deprecationi eorum et transmisit Adalbertum episcopum fide catholicum; illique per omnia mentiti sunt, sicut postea eventus rei probavit»). «Альтайхские» и «Кведлинбургские анналы» дают тот же текст, добавляя только в конце: «... ибо упомянутый епископ едва избежал смертельной опасности от их происков» («... ut vix ille predicts episcopus evaserit letale periculum ab insidiis eorum»), причем в «Кведлинбургских анналах» вместо «едва избежал» («ut vix ... evaserit») по ошибке стоит «не избежал» («nec ... evasit») (Ann. Altah., p. 9; Ann. Quedl, p. 60). Ламперт Херсфельдский в своих «Анналах» также варьирует только конец сообщения: «... послал к ним правоверного епископа Адальберта, который с трудом ускользнул из их нечестивых рук» (Lamp., р. 30: «... mittens Adalbertum episcopum fide catholicum, qui etiam vix evaserit manus eorum»). Сокращенная редакция содержится в «Оттенбойренских анналах», хотя и в них текстуальная связь с приведенными записями очевидна: «К королю Оттону явились послы от народа Руси с просьбой прислать туда кого-либо, кто открыл бы им путь истины. Когда же к ним прибыл правоверный епископ Адальберт, то с трудом ускользнул из их нечестивых рук» (Ann. Ottenb., p. 4: «Venerunt legati Rusciae gentis ad regem Ottonem, orantes, ut mitteretur illuc aliquis, qui eis viam veritatis ostenderet. Ad quos cum venisset Adalberts episcopus catholicus, vix eorum impias manus evasit»).

Есть и другие источники, которые свидетельствуют о том, что Адальберт был в свое время послан епископом именно на Русь, хотя они и не говорят о предшествовавшем посольстве княгини Ольги; все эти источники не зависят ни от «Продолжения Регинона», ни от анналов херсфельдской традиции, но зато так или иначе связаны с магдебургской кафедрой, первым предстоятелем которой впоследствии стал Адальберт. Титмар Мерзебургский краток: император Оттон I в 968 г. «возвел в архиепископское достоинство Адальберта, трирского монаха, но ранее назначенного епископом Руси и изгнанного оттуда язычниками» (Thietm. II, 22, р. 64: «... Aethelbertum Treverensem, professione monachum, sed Rusciae prius ordinatum presulem et hinc a gentilibus expulsum, ad archiepiscopatus apicem ... promovit»). Более цветисто излагают дело «Деяния магдебургских архиепископов» (середина XII в.): «Адальберт ... был послан для проповеди ругам, но грубый народ, свирепый видом и неукротимый сердцем, изгнал его из своих пределов» (Gesta archiep. Magdeb., cap. 9, p. 381: «Adelbertus ... ad predicandum Rugis fuerat destinatus, sed populus exasperans dura fronte et indomabili corde, expulit illum de finibus suis»). Упоминание о «русском эпизоде» в биографии первого главы Магдебургской митрополии встречаются и в ряде актовых материалов, изданных по поводу ее основания или ею самой, — например, в учредительной грамоте Оттона I Адальберт назван «достопочтенным мужем, ... некогда назначенным и посланным епископом к ругам» (DD Ott. I, №366: «virum venerabilem Adalbertum episcopum Rugis olim destinatum et missum»). Характерно, что в этих данных магдебургского происхождения (более подробный их анализ см. в главе VI), применительно к Руси также употреблен термин Rugi, что лишний раз подтверждает господствующее в науке мнение об Адальберте как авторе «Продолжения Регинона» (Werra, 1883, s. 90-92; Isenbarth, 1889, s. 5-14; Wattenbach — Holtzmann, 1, s. 167-170 [автор соответствующего раздела — P. Kirn]; и мн. др.). В литературе нередко можно встретить также ссылки на «Саксонского анналиста» (40-е гг. XII в.) (Ann. Saxo, p. 615-619) или еще более поздние (70— 80-е гг. XII в.) «Магдебургские анналы» (Ann. Magdeb., p. 147-150); однако их данные самостоятельного значения не имеют, являясь компиляцией на основе перечисленных выше текстов, главным образом — «Продолжения Регинона» и Титмара. Вслед за А. Л. Шлёцером (1819, с. 451-452) в отечественной историографии часто (Воронов, 1879, с. 5; Голубинский, 1/1, с. 103-104; Полонская, 1917, с. 64; Левченко, 1956, с. 223; Алпатов, 1973, с. 65, примеч. 18; Рапов, 1998, с. 169; и т. д.) привлекается и сообщение так называемых «Древних анналов Корвеи Саксонской» («Annales antiqui Corbeiae Saxoniae»: Leibniz, 1710, p. 310), которые, между тем, еще в прошлом веке были разоблачены как ученая мистификация XVII столетия (Wigand, 1841, s. 41-50; Backhaus, 1906, s. 18-22).

Все эти данные в совокупности с именем «королевы ругов» «Елена», которое, как хорошо известно по древнерусским источникам (ПСРЛ, 1, стб. 61; 2, стб. 49; Зимин, 1963, с. 67; см. также «Проложное житие» Ольги: Серебрянский, 1915, прилож., с. 6-8), было крещальным именем княгини Ольги, не оставляют ни малейших сомнений в том, что посольство 959 г. прибыло из Руси и именно от Ольги. К изучению политической стороны посольства 959 г. обратимся чуть позже, а сейчас сосредоточимся на данных «Продолжения Регинона» о крещении киевской княгини, которое источник приурочивает к Константинополю и времени правления «императора константинопольского Романа».

В том, что крещение Ольги произошло в Царьграде, с «Продолжением Регинона» солидарны и древнерусские, и греческие источники. Скилица сообщает об этом так: «Супруга архонта Руси, некогда приводившего флот против ромеев, по имени Эльга, после смерти своего мужа прибыла в Константинополь. Крестившись и явив свою преданность истинной вере, она была почтена по достоинству этой преданности и вернулась восвояси» (Scyl., р. 240.77-81: Και ҅η του ποτε κατα ҅Ρωμαίων εκπλεύσαντος άρχοντος των ҅Ρως γαμετή, Eλγα τούνομα, του ανδρoς αυτης αποθανόντος παρεγένετο εν Κωνσταντινουπόλει. και βαπτιστεισα και προαιρεσιν ειλικρινους επιδεικνυμένη πίστεως, αξιως τιμηθεισα της προαιρέσεως επ οικου ανέδραμε). Аналогично и летописная повесть о крещении княгини Ольги начинается словами: «Иде Ольга в греки и приде Цесарюгороду» и т. д. (ПСРЛ, 1, стб. 60: 2. стб. 49). Но вот указание немецкого источника на императора Романа стало в историографии причиной многих разногласий. В самом деле, хорошо засвидетельствованные даты правления как Романа I (919—944), так и Романа II (959—963) не согласуются ни с «Повестью временных лет», где поездка Ольги в Царьград помещена в статье 6463, т. е. 954/5 сентябрьского или 955/6 мартовского года, ни с обеими альтернативными датировками приемов Ольги в Константинополе по De cerim. II, 15 — 946 или 957 г. Учитывая тот факт, что Адальберт, вероятный автор «Продолжения Регинона», лично побывал на Руси в 961—962 гг., где, надо думать, встречался с Ольгой, и потому должен был быть хорошо осведомлен о своем предмете, ряд историков склонны полагаться на данные «Продолжения» и датировать крещение княгини Ольги временем самостоятельного правления Романа II, т. е. после 9 ноября 959 г. (Пархоменко, 1913, с. 133-145; Ариньон, 1980, с. 123-124; Obolensky, 1983, р. 151-171; idem, 1984, р. 159-176: idem, 1990, р. 145-158); при этом Д. Оболенский, вслед за В. А. Пархоменко, говорит о двух поездках в Царьград — описанной у Константина Багрянородного (ее историк в более ранних работах относил к 957 г., а в последней из названных статей принял датировку Г. Г. Литаврина 946 г.) и позднейшей, летом 960 г., до прибытия в Киев епископа Адальберта, тогда как Ж.-П. Ариньон считает версию о двух поездках маловероятной и предполагает, что княгиня крестилась в Киеве. И даже мысль о крещении при Романе I, т. е. до декабря 944 г., нашла себе сторонников (Рапов, 1998, с. 153-162).

Последнее предположение на первый взгляд кажется курьезным, так как требует передатировки русско-византийского договора, отнесенного в «Повести временных лет» к 944/5 сентябрьскому году (ПСРЛ, 1, стб. 46; 2, стб. 35), но прямо опровергнуть его нелегко. Дело в том, что в самом тексте договора эксплицитной даты его заключения нет, и устоявшееся представление, согласно которому он состоялся в 944 г., основано на летописной датировке в совокупности с упоминаемыми в тексте именами византийских императоров, от имени которых заключается соглашение: «Равно другаго свещания, бывшаго при цесари Романе и Костянтине [и] Стефане, христолюбивых владык», т. е. в период совместного правления Романа I, Константина VII и Стефана Лакапина, сына Романа (еще один соправитель, другой сын Романа I, Константин Лакапин остался не назван). Коль скоро Роман Лакапин был детронизирован своими сыновьями и Константином VII, как уже говорилось, в декабре 944 г., то договор не мог быть подписан после этого срока. Но учитывая, что сам факт вторичного похода Игоря на Византию в 944 г. под вопросом (Шахматов, 1940, с. 72; надо также учитывать, что в «Начальном своде» есть только один поход Игоря), можно было бы с некоторым основанием отодвигать заключение договора на период между 941 и 944 гг. (сам О. М. Рапов проблему летописной датировки договора не обсуждает). И все же приведенная в «Повести временных лет» дата договора выглядит не случайной; летописец не мог не заметить, что в результате в его тексте возникло две статьи 6453 г., и, значит, должен был иметь какие-то причины датировать договор именно так, а не иначе. Ведь он мог поступить так, как его предшественник, составитель «Начального свода», разделивший первый, неудачный, поход на Византию и второй, успешный, годичным промежутком: «Том же лете препочиша и другое, а на третьее идоша» (НПЛ, с. 108), — после чего датировать мирный договор следующим 6452 г. Думаем поэтому, что скорее всего он все-таки нашел дату 6453 г. в своем источнике, пусть и не в самом тексте договора. Таким источником служили, очевидно, греческие копии с договоров, по какому-то случаю сделанные по копийным книгам ведомства логофета дрома (внешних сношений), которые, как можно думать, иногда содержали не только тексты договоров, но и официальные комментарии к ним (Malingoudi, 1994, s. 79-87). Дата 6453 г. приведена по сентябрьскому стилю, что свидетельствует о ее происхождении из греческого источника.

Другим весьма существенным, на наш взгляд, недостатком гипотезы о крещении Ольги в Царьграде в 944 г., который в равной мере присущ также и гипотезе, относящей это событие к 960 г., является необходимость постулировать две поездки киевской княгини на берега Босфора. Мысль о двух поездках, как мы сейчас увидим, возникала и продолжает возникать в умах и других исследователей — всякий раз из желания примирить противоречивые данные источников; она не казалась бы столь неестественной, если бы и в самом деле была вынужденной, т. е. и в самом деле обеспечивала взаимонепротиворечивую интерпретацию имеющихся данных. Однако это отнюдь не так. Принимая на веру сообщение «Продолжения Регинона», будь то в редакции В. А. Пархоменко — Д. Оболенского или О. М. Рапова, мы должны тем самым поставить под сомнение рассказ Иоанна Скилицы, который недвусмысленно помещает прибытие Ольги в столицу империи и ее крещение среди событий самостоятельного правления Константина Багрянородного, т. е. после января 945 г. и до ноября 959 г. Значение этого факта ничуть не уменьшается оттого, что о крещении Ольги упоминается по ассоциации с обращением в христианство двух других языческих правителей — венгерских вождей Вулчу и Дьюлы (см. ниже). Приходится отвергать и дату древнерусских источников; согласно предположению С. Фрэнклина, разделяемому Д. Оболенским, известие Иакова Мниха о том, что «по святом же крещении си блаженная княгыни Олга живе лет 15 ... и успе месяца июля в 11 день в лето 6477» (Зимин, 1963, с. 70), возникло в результате ошибочного прочтения «лет ѳ» (9) как «лет ЕI» (15) (Obolensky, 1990, p. 156), тогда как О. М. Рапову (1998, с. 161) приходится допускать, будто первоначальное «не» (25) было неверно прочтено как греческое числительное «ιε» (15). О палеографической вероятности предложенных конъектур предлагаем судить специалистам, от себя же заметим, что и в том, и в другом случае в жертву принесен важнейший методический принцип всякого научного построения: оно обязано быть максимально экономным. Применительно к данному случаю это значит следующее: поскольку ни один из источников не сообщает, что Ольга побывала в Константинополе дважды, то любой гипотезе, вынужденной предполагать две поездки, следует предпочесть всякую другую, коль скоро она обходится предположением о единственной поездке при таком же или меньшем количестве источниковедческих издержек — текстологически немотивированных конъектур, необходимости отвергать показания источников только из соображений данной гипотезы и т. п.

Этот методический постулат может служить удобным критерием при оценке представленных в науке разнообразных точек зрения по вопросу о крещении княгини Ольги, число которых заметно возросло после того, как Г. Г. Литаврин возобновил дискуссию о датировке приемов Ольги, описанных в обряднике Константина Багрянородного.

В свое время А. А. Шахматов предложил «совершенно элементарный способ» согласовать дату приемов Ольги (которые он относил, напомним, к 957 г.) с датой «Повести временных лет» (6463 г.): достаточно предположить, что княгиня крестилась в Киеве в 955 г., а в Царьград прибыла уже христианкой. Историк не видел ничего невозможного в том, что Скилица и древнерусские авторы, независимо друг от друга, «впали в ту же ошибку», «поместив под одним годом и слив в одно два разных события — крещение Ольги и ее поездку в Царьград» (Шахматов, 1908в, с. 117). Однако если вспомнить о том, что «та же ошибка» была свойственна и Адальберту, вероятному автору «Продолжения Регинона», то подобную уверенность известного ученого разделить будет уже много труднее. Впрочем, у А. А. Шахматова было особое основание думать именно так, поскольку он был убежден, что Скилица, приурочивая крещение Ольги к пребыванию княгини в Царьграде, в то же время приписывал его патриарху Феофилакту, который, как известно, умер уже в 956 г. Между тем это убеждение неверно.

Выше, при обсуждении датировки брака Романа II и Берты, мы уже очертили тот контекст, в который у Скилицы помещен рассказ об Ольге; поэтому здесь только напомним его, несколько расширив, но без подробных ссылок: заговоры в пользу сосланных Лакапинидов (последний — в декабре 947 г.); венгры возобновляют свои набеги на Фракию (948 г.?), после чего Византии удается добиться крещения венгерских архонтов Вулчу (Βουλοσουδης) и Дьюлы (Γυλας) (948 и 952 гг.?), причем с последним в Венгрию отправляется Иерофей, рукоположенный патриархом Феофилактом в «епископа венгерского» (επίσκοπος Τουρκίας); Дьюла остается верным Византии, а Вулчу продолжает нападения, но гибнет во время похода «на франков» (κατα Φράγγων) (после знаменитой битве на Лехе в августе 955 г.: Кöрке — Dümmler, 1876, s. 261); также и Ольга прибывает в Константинополь и принимает крещение; Роман II вторым браком женится на Феофано (в 953/4 г.: см. выше); военные действия против арабов в 953— 956 гг.; смерть патриарха Феофилакта (февраль 956 г.) и поставление в апреле на кафедру Полиевкта; в то же самое время и на Западе явился столь же порочный (как и Феофилакт) патриарх — римский папа Иоанн XII (избран в 955 г.), смещенный затем императором Оттоном (963 г.); в первый же год своего святительства Полиевкт вернул в диптихи имя патриарха Евфимия, некогда одобрившего четвертый брак императора Льва VI; перенесение в Константинополь из Антиохии мощей св. Иоанна Предтечи, честной его руки; Варда Фока отвоевал у арабов Хадат (июнь 954 г.); неудачная экспедиция на Крит под командованием патрикия Гонгилы (обычная датировка — 949 г, но вероятнее представляется более поздняя — середина или вторая половина 950-х гг.: см. выше). В целом перед нами хронологически более или менее последовательное изложение событий самостоятельного царствования Константина VII, иногда прерывающееся небольшими экскурсами по ассоциации с главной сюжетной линией. К числу таковых, например, явно принадлежит упоминание о папе Иоанне XII, включенное в связи с осуждением недостойной жизни патриарха Феофилакта; эта ассоциативная связь подчеркнута и в самом тексте: «... также и (выделено нами. — А. Н.) у западных ромеев церковь оказалась в управлении Альберикова сына Иоанна, склонного ко всяческому распутству и нечестию» (Scyl., р. 245.17-19: ... και την των ҅εσπερίων ҅Ρωμαίων εκκλησίαν ιθύνειν έλαχεν Ιωάννης ҅o του Αλβερίχου υιός, προς πασαν ασέλγειαν και κακίαν ҅υπάρχων επιρρηπής). Полагаем, что и рассказ о крещении Ольги находится там, где он находится, по ассоциации с рассказом о крещении венгерских архонтов: некогда ее муж, архонт Руси, как и венгерские архонты, нападал на ромеев, теперь же его супруга, подобно упомянутым венграм, принимает от ромеев крещение. И снова связь русского и венгерского сюжетов выражена начальным «также и»: «Также и супруга архонта Руси, некогда приводившего флот против ромеев...» (Και ҅η του ποτε κατα ҅Ρωμαίων εκπλευσαντος άρχοντoς των ҅Ρως γαμετή...).

Итак, Скилица действительно сообщает о кончине патриарха Феофилакта после экскурса об Ольге, но из этого вовсе не следует, что крещение Ольги состоялось при Феофилакте. Тем самым рушится вся логика рассуждений А. А. Шахматова.

Сходная идея встречается у целого ряда других исследователей (подробный обзор старой литературы вопроса см.: Полонская, 1917, с. 63-71; отсюда он буквально заимствован М. В. Левченко: 1956, с. 221-228): коль скоро Константин Багрянородный о крещении Ольги молчит, то, стало быть, его (крещения) тогда в Царьграде и не было; оно состоялось в 955 г. в Киеве, в Византию же княгиня прибыла христианкой, о чем свидетельствует и присутствие в ее свите «священника Григория» (Const. De cerim. II, 15, р. 597.13, 598.9: ҅o παπας Γρηγόριος), вероятно, ее духовника (см., например: Голубинский, I/1, с. 76-79; Грушевський, 1, с. 451; Müller L., 1967, s. 32 [впоследствии историк изменил свою точку зрения, о чем ниже]; Vlasto, 1970, р. 250; Высоцкий, 1989, с. 154-161; Лихачев Д. С., 1996, с. 441; и др.). После того как эту схему попытался развить Г. А. Острогорский (1967, с. 1458-1473; Ostrogorsky, 1974, s. 35-52), мнение авторитетного византиниста и слависта стало иногда излагаться даже как единственно обоснованное (Rüss, 1980, s. 292 [без ссылки на Г. А. Острогорского]; Подскальски, 1996, с. 26). Единодушие всех источников, прямо называющих местом крещения княгини Ольги Константинополь, — факт для этой гипотезы крайне неприятный, но ее сторонники склонны думать, что молчание столь осведомленного автора, как Константин Багрянородный, перевешивает все и что у всякого, кто знал о крещении Ольги и о ее путешествии в Царьград, должно было естественным образом сложиться представление об одновременности этих двух событий. Слабость такого контраргумента очевидна, и потому немудрено, что возникли разновидности названной гипотезы, которые, сохраняя ее мотив и наиболее сильную сторону (согласование дат «Повести временных лет» и De cerim. II, 15), стремились избежать указанной трудности: так, по мнению М. Д. Приселкова (1913, с. 10-12), поездок Ольги было две — в 955 и 957 гг., во время первой из них княгиня и приняла крещение. Эта идея М. Д. Приселкова не так давно была поддержана А. Поппэ, который, как в свое время А. А. Шахматов, совершенно напрасно убежден, будто относительная хронология повествования Скилицы способна служить аргументом в пользу летописной даты крещения — 955 г. (Poppe, 1992, р. 271-277). Таким образом, мысль исследователей вращается в очевидном порочном кругу: от одной натяжки приходится избавляться с помощью другой — допущения, что киевская княгиня путешествовала в столицу империи дважды.

Наряду с историками, исходившими из достоверности даты крещения Ольги, сообщаемой древнерусскими источниками, всегда были и такие, которые предпочитали данные, извлекаемые из обрядника Константина VII, т. е., принимая согласное свидетельство источников о крещении именно в Константинополе, датировали его 957 г. (Карамзин, 1, примеч. 378; Laehr, 1930, s. 103-104; Левченко, 1956, с. 228-229; и др.). Модификацией этой точки зрения является гипотеза К. Ханника, что в 955 г. в Киеве произошло лишь оглашение Ольги, тогда как собственно крещение имело место в Царьграде в 957 г. (Hannick, 1978, s. 340-346; повторимся, однако, что ученый ошибается, считая, что это случилось при патриархе Феофилакте). Молчание «De cerimoniis» об обращении киевской княгини объясняется, как то делал еще А. Л. Шлёцер (1819, с. 417, примеч. 1; 427), жанровыми особенностями трактата о церемониях, посвященного сугубо протокольным вопросам дворцовых приемов. Отвести этот контраргумент трудно. Г. А. Острогорский в указанной работе пытался дезавуировать его, доказывая, что характер книги Константина Багрянородного не совсем таков, что в нее сплошь и рядом, в том числе и в главе II, 15, включены отнюдь не протокольные, а чисто нарративные сюжеты. В этом исследователь, безусловно, прав. Но что же отсюда следует? Что автор обрядника мог бы при случае упомянуть о совершившемся недавно крещении «архонтиссы Руси», но вовсе не то, что он обязан был это сделать: de possibilitate ad realitatem non valet conclusio. Главный недостаток изложенной точки зрения в другом: приходится признавать неточной или вообще произвольной датировку крещения Ольги в «Повести временных лет» и у Иакова Мниха.

Эта и без того противоречивая историографическая ситуация еще более осложнилась, после того как Г. Г. Литаврин напомнил, что пребывание Ольги в Царьграде, описанное в De cerim. II, 15, отнюдь не обязательно датировать 957 г., и попытался обосновать другую дату — 946 г. Для тех историков, которые считали, что Ольга прибыла в Царьград уже крещеной, присоединение к датировке Г. Г. Литаврина означало необходимость отодвинуть крещение киевской княгини на 945 — весну 946 г. (Muller L., 1987, s. 78-80) или даже на конец княжения Игоря (idem, 1988, s. 793), а летописную датировку признать произвольной (idem, 1988, s. 789-791). Такой поворот вызывает неизбежные вопросы, независимо от того, насколько основателен сам по себе пересмотр отношения к летописной дате, вызванный гипотезой Г. Г. Литаврина. Главным методическим достоинством и мотивом схемы, согласно которой в Константинополь Ольга прибыла христианкой (назовем ее для краткости схемой Г. А. Острогорского), была возможность согласовать данные древнерусских и греческих источников; если изъять из нее этот стержень, то она утратит всю свою привлекательность. За признание датировки 946 г. приходится теперь платить не только отрицанием всех свидетельств, что княгиня крестилась именно в Царьграде, но и отказом от 6453 г. древнерусских источников — цена, конечно же, непомерно завышенная. Разумеется, показания трактата «О церемониях византийского двора» имеют преимущественное значение по сравнению с другими источниками, но из этих показаний, к сожалению, невозможно сделать однозначного вывода о том, была ли Ольга в момент приемов во дворце уже крещеной или нет.

В самом деле, кроме наличия в русской делегации священника, в пользу того, что император принимал архонтиссу-христианку, был выдвинут только один аргумент. А. Поппэ (Poppe, 1992, р. 272-273 и not. 11) напомнил, что во время обеда 9 сентября Ольга «по уставу» (κατα τον τύπον) сидела вместе с двумя высшими придворными дамами — зостами-патрикиями за одним столом (Philoth. Klet., p. 135.27 28, 137.1-6; Ostrogorsky, 1974, s. 49; Литаврин, 1981, с. 45, примеч. 96) с императрицей и ее невесткой (Const. De cerim. II, 15, p. 597.2-5: ҅η αρχόντισσα ... εκαθέσθη τo αποκοπτoν μετα των ζωστων). Это, по мнению польского историка, может означать только одно: киевская княгиня была удостоена звания зосты-патрикии («препоясанной зосты») по случаю своего крещения и вступления в византийскую идеальную «семью государей» (см. об этой политической теории: Ostrogorsky, 1973, s. 119-141; Dölger, 1953b, s. 34-69), как звание патрикиев получили, согласно Скилице, после крещения венгерские архонты Вулчу и Дьюла. Это заключение кажется убедительным; однако тот факт, что Ольга удостоилась необычной чести восседать рядом с зостами был, естественно, замечен и раньше, причем оценку ему давали совсем иную. Так, Г. А. Острогорский, который уделил достаточно много внимания интерпретации этого фрагмента главы II, 15, усматривал здесь всего лишь свидетельство высокого дипломатического уровня приема правительницы Древнерусского государства: «у нас нет оснований предполагать, что Ольга официально получила чин зосты», — специально оговаривался историк (Ostrogorsky, 1974, s. 50), осмотрительно не включая сюжет с зостами в число аргументов в пользу своей точки зрения на проблему крещения Ольги. Что же касается «священника Григория», то ведь в многочисленной русской делегации, как допускает и А. Поппэ, могли быть и другие христиане, помимо Ольги. По месту, которое священник занимает в перечислении членов русской делегации, невозможно решить, принадлежал ли он к сопровождению собственно княгини или входил в «обслуживающий персонал» делегации в целом: в первом случае он назван вне группы родственников Ольги и ее «свиты» (οι ίδιοι αυτης) после «послов» и «гостей» (купцов) (οι αποκρισιάριοι, οι πραγματευταί), рядом с переводчиками (οι ҅ερμενευταί), а во втором, напротив, — между «анепсием» (племянником?) княгини и женской частью свиты (αι ίδιαι αυτης).

В то же время нельзя согласиться и с теми исследователями, которые убеждены, будто данных De cerim. II, 15 достаточно для вывода о том, что в ходе приемов в императорском дворце киевская княгиня была еще язычницей. Главный аргумент один: в обряднике Ольга выступает под своим языческим именем (’Έλγα), тогда как в предположении, что она была уже крещена, в протокольном документе типа описания дипломатического приема следовало бы ожидать употребления «официального» христианского имени «Елена» (Laehr, 1931, s. 104; Литаврин, 1986б, с. 52-54; Obolensky, 1990, p. 151). Оппоненты, на наш взгляд, всегда недооценивали этот довод, ограничиваясь возражением, что ведь и после крещения Ольга как в древнерусских, так и в греческих (Скилица) источниках продолжала именоваться преимущественно своим прежним княжеским именем, что было обычным и в других аналогичных случаях — например, в отношении болгарского хана Бориса-Михаила (Ostrogorsky, 1974, s. 41, Anm. 23; Poppe, 1992, p. 272 и not. 9; и др.). Однако в столь общей форме это возражение, пусть и верное само по себе, бьет мимо цели, так как не делает различия между источниками нарративного характера (летописями, хрониками и т. п.) и источниками, так или иначе отражающими практику официального именования. Послы Ольги, представляясь Оттону I, как мы помним, называли ее Еленой; точно так же под своим крещальным именем «Димитрий» выступал в 1075 г. в переговорах с германским королем Генрихом IV (1056—1106) изгнанный из Руси киевский князь Изяслав Ярославич (1054—1078, с перерывами) («Ruzenorum rex Demetrius nomine»: Lamp., а. 1075, p. 202). Тот же Борис-Михаил, по справедливому замечанию Г. Г. Литаврина (1986б, с. 53), в дипломатической переписке с патриархом Фотием (858—867, 877—886) или с римскими папами Николаем I (858— 867) и Иоанном VIII (872—882) называется только Михаилом; это же имя фигурирует и на его печатях.

Другое дело, что сам объем сферы официально-протокольной не всегда ясен; более того, даже в случаях, казалось бы, бесспорно официальных именование первых христианских князей Древней Руси лишено единообразия. Обнаруженная недавно печать Ярослава Владимировича Мудрого, очевидно, периода его новгородского княжения (до 1014 г.), имеет легенду: ѨР[О]СЛА[.ВЪ] K[.]NѦ[.Ь] РОУС[Ь]СК[ИИ], т. е. «Ярослав, князь русский», тогда как христианское имя князя присутствует только на другой стороне печати при изображении его патронального святого — св. Георгия: аналогично выглядит и единственный сохранившийся экземпляр печати киевского князя Святополка Владимировича (1015—1019, с перерывом), в крещении Петра, с той лишь разницей, что надпись при изображении князя сохранилась крайне плохо и практически не читается (Янин — Гайдуков, 1998, №2а, 2б, с. 13-19, 113, 259, 307; Янин, 1999, с. 292-303). Эту традицию продолжают печати киевского князя Святослава Ярославича (1073—1076), несущие изображение как св. Николая Мирликийского (в честь которого князь был назван в крещении), так и самого Святослава с шестиконечным крестом в руке и надписью СВ[ЯТОСЛ]А[ВЪ] или С[ВЯ]ТО[С]Л[АВЪ] (Янин, 1970а, №10, 11, с. 34-35, 167-168, 250, 282). На монетах Ярослава опять-таки христианским именем сопровождается лишь изображение св. Георгия, в то время как княжеский знак на обороте снабжен кириллической легендой ѨРОСЛАВЛЕ СЪРЕБРО, официально-христианский «статус» которой явствует и из добавленного по краю ΑΜΗΝ «аминь» (Сотникова, 1995, с. 114-120, № 222-227). Еще выразительнее картина с монетами Святополка. На лицевой стороне, как и на печати, находим изображение не св. Петра, а самого князя, восседающего на престоле, и надпись С[ВЯ]ТОП[Ъ]ЛКЪ НА СТОЛѢ (вторая часть искажена, но угадывается), на оборотной — княжеский знак и слова А СЕ ЕГО СЕРЕБРО (там же, с. 96-109, №177-205). На неустойчивость того, что можно было бы назвать «официальным» именем князя, указывает наличие других, хотя и не столь многочисленных, вариантов серебреников Святополка, на которых изображен св. Петр и княжеский знак (как на монетах Ярослава), причем на обеих сторонах присутствует одна и та же искаженная греческая легенда: ПЕТРОС (аверс) и О АГIОС ПЕТРОС «святой Петр» (реверс) (там же, с. 109-110, №206-210). Есть, наконец, и третий, в известном смысле контаминированный, вариант: изображение князя на престоле и княжеского знака (как на серебрениках первого типа) сопровождается христианским именем Святополка ПЕТОР (там же, с. 111-114, №211-218). Печатей Владимира Святославича (978—1015) до нас не дошло, но учитывая, что оформление печатей и монет восходило, похоже, к одним и тем же иконографическим образцам, то приходится констатировать, что и для Владимира было свойственно употребление княжеского династического имени в качестве официального. И даже более того, ни на золотниках, ни на серебрениках крестителя Руси ни разу не встречается изображение св. Василия, во честь которого князь был наречен в крещении; на всех типах монет находим только самого Владимира на троне (с легендами: ВЛАДИМИРЪ НА СТОЛЕ [так!]; ВЛАДИМИРЪ А СЕ ЕГО ЗЛАТО; ВЛАДИМИРЪ А СЕ ЕГО СРЕБРО) и княжеский знак (с легендой А СЕ ЕГО СРЕБРО) или образ Спасителя (там же, с. 19-96, №1-176). В дальнейшем господствует совсем иное оформление княжеской буллы — с изображением патронального святого и греческим или славянским молитвенным обращением типа ГОСПОДИ ПОМОЗИ РАБУ СВОЕМУ имярек, причем, что важно, имя может быть названо и христианское, и языческое, княжеское.

Вывод из сказанного очевиден: имеющиеся данные не дают возможности утверждать, что древнерусские князья конца X–XI вв. в качестве официального «протокольного» рассматривали исключительно свое христианское имя; сфрагистические и нумизматические материалы наиболее раннего времени (конца X — начала XI в.) свидетельствуют, скорее, о том, что официальным именем считалось княжеское, династическое, «тронное» имя. Так же вполне могло обстоять дело и при Ольге-Елене. В византийских протокольных записях, сделанных в связи с подготовкой визита киевской княгини и самим визитом, она именовалась, разумеется, тем именем, каким предпочитала называть себя сама в своем обращении к императору. Исключить, что этим именем было династическое «Ольга», никоим образом нельзя, а следовательно аргумент, апеллирующий к имени ’Έλγα в обряднике Константина VII, теряет силу.

На других аргументах нет нужды подробно останавливаться, так как их условность, по нашему мнению, очевидна. Так, Д. Оболенский полагает, что, будь Ольга уже крещеной, ее прием в императорском дворце не мог бы быть «во всем подобным преждереченному приему» (Const. De cerim. II 15, p. 594.16-17: κατα πάντα ҅oμοια της προρρηθείσης δοχης), τ. е. приему арабских послов; в него «наверняка были бы включены те или иные элементы христианского церемониала» (Obolensky, 1990, р. 151). Этот внешне логичный тезис выглядел бы убедительнее, если бы его автор уточнил, какие же именно «элементы христианского церемониала» он ожидал бы увидеть. Между тем он этого не делает, и причина тому ясна: мы не знаем, чем именно прием христианского государя должен был отличаться от приема послов иноверного правителя — быть может, возможность пребывать во внутренних покоях дворца в кругу семьи императора и служила таким отличием? Отсюда, между прочим, видно, что выражению обрядника «во всем подобный преждереченному приему» нельзя придавать буквального значения, поскольку из рассказа Константина Багрянородного прекрасно видно, что ни о каком полном подобии не может быть и речи. Но чем объясняются эти различия? Тем ли, что Ольга была христианкой, или тем, что в ее лице византийский двор имел дело не с послом, а с самой иноземной правительницей собственной персоной? Снова неясно.

Итак, исследователю надо смириться с принципиально важным обстоятельством: сам по себе текст De cerim. II, 15 не содержит неоспоримых данных для суждения о том, была ли Ольга во время своего пребывания в Константинополе еще язычницей или уже христианкой. Это значит, что в вопросе о времени крещения княгини решающее значение приобретают другие данные, а также результаты их источниковедческого анализа.

Когда Г. Г. Литаврин (19866, с. 56—57; ему следует В. А. Водов: Vodoff, 1988, p. 53) приходит к выводу о двух поездках «архонтиссы Руси» в Константинополь — в 946 (по «De cerimoniis»; Ольга прибыла и уехала язычницей) и 955 г. (по древнерусским источникам; Ольга крещена), то исходит главным образом из трех соображений; первые два — языческое имя княгини и датировка крещения вдовы Игоря ок. 955 г., извлекаемая из Скилицы, — как мы стремились показать, ненадежны, но третье заслуживает внимания. Среди многочисленных сочинений василевса-писателя Константина VII, помимо трактата «О церемониях византийского двора», есть еще одно, в котором Руси уделено заметное место, — «Об управлении империей» («De administrando imperio»), и в нем, по наблюдениям Г. Г. Литаврина, автор «пишет о русских “архонтах” ... как о язычниках»; поскольку этот труд был закончен ок. 952 г. (таково общепринятое мнение: Литаврин, 1989б, с. 24), то, следовательно, как полагает историк, Ольга приняла крещение после этого срока. Нам, правда, не удалось обнаружить в «De administrando» никаких известий, где бы русские князья прямо назывались язычниками; Константин упоминает Игоря (Ίγγωρ), «архонта Росии», и его сына Святослава (Σφενδοσθλάβος), а также анонимных «архонтов», каждой осенью выходящих в полюдье (Const. DAI, cap. 9.4-5, 106, 1989, p. 44, 50), но expressis verbis ничего не говорит об их язычестве. Вместе с тем уже одно умолчание Константина Багрянородного о крещении правительницы Руси в столице империи, если бы таковое имело место к моменту написания трактата, было бы странным и требовало бы специального объяснения (в отличие от молчания «De cerimoniis»). Добавим к этому отмеченный нами выше еще более красноречивый факт, что формуляр письменного обращения к русским князьям в De cerim. II, 48 совпадает с обращением к правителям-язычникам и отличается от обращений к христианским государям, включающих оборот «во имя Отца, Сына и Святого Духа» (εν oνόματι του πατρoς και του υιου και του ҅αγίου πνεύματος), как, например, то имеет место в обращениях к римскому папе, западноевропейским королям, к правителям Болгарии или Алании (на что, заметим, уже указывалось в литературе: Пархоменко, 1911, с. 11; он же, 1913, с. 128).

Однако приведенный аргумент (который, кстати говоря, окончательно подрывает и без того уязвимые гипотезы О. М. Рапова и Л. Мюллера о крещении Ольги до 946 г.) значительно сильнее, чем то требуется для гипотезы Г. Г. Литаврина: ведь умолчание о совершившемся недавно визите в Константинополь правительницы Руси, пусть и язычницы, также нельзя признать естественным. Можно было бы предположить, что глава 9 «De administrando imperio» написана прежде 946 г., но с таким предположением крайне трудно согласовать ее начало, где сообщается о княжении Святослава Игоревича в Новгороде: απo του Νεμογαρδας, εν ω Σφενδοσθλάβος ... εκαθέζετο (Const. DAI, cap. 9.4-5, 1989, p. 44-45). Имперфект εκαθέζετο «сидел» обычно рассматривается как свидетельство того, что к моменту написания главы 9 новгородское княжение Святослава уже закончилось — по мнению некоторых историков, со смертью Игоря в 944/5 г. (Ловмяньский, 1985, с. 154, примеч. 1; Const. DAI, 1989, с. 311, примеч. 7; 312, примеч. 9 [комментарий Е. А. Мельниковой и В. Я. Петрухина]; и др.). Как, однако, совместить такую точку зрения с известным рассказом летописи, что к моменту смерти отца Святослав едва вышел из младенчества: «бе велми детеск» (ПСРЛ, 1, стб. 58; 2, стб. 46)? Значительно вероятнее думать, что имперфектом греческий переводчик неудачно передал древнерусский аорист сѣде, которым русский информант выразил всего лишь факт вокняжения сына Игоря в Новгороде: «Святослав седе в Новегороде» (и продолжает там сидеть); иными словами, по нашему мнению, Святослав княжил в Новгороде не при Игоре, а при Ольге, будучи уже отроком, видимо, под опекой дядьки-кормильца (как позднее его сыновья Ярополк и Владимир княжили под присмотром воевод Блуда и Добрыни), и Константин VII знал об этом.

Таким образом, молчание «De administrando imperio» о поездке Ольги в Царьград и характер формуляра обращения к «архонту (не «архонтиссе»!) Росии» в De cerim. II, 48 трудно совместимы с любой гипотезой, принимающей датировку этой поездки (или одной из поездок) 946 г., и, напротив, вполне объяснимы в рамках «традиционалистских» гипотез, относящих путешествие Ольги, описанное Константином, к 957 г., т. е. гипотез о крещении Ольги в 955 г. в Киеве (схема Г. А. Острогорского) и mutatis mutandis Константинополе (М. Д. Приселков, А. Поппэ) или в 957 г. в Константинополе.

Другой очень существенной, с нашей точки зрения, слабостью гипотезы Г. Г. Литаврина является необходимость допустить два путешествия киевской княгини в Византию. В других случаях это противоречащее принципу экономичности допущение делается с целью «спасти» либо летописную дату крещения Ольги (схема М. Д. Приселкова — А. Поппэ), либо свидетельство «Продолжения Регинона» о крещении ее «при константинопольском императоре Романе» (схема В. А. Пархоменко — Д. Оболенского); здесь же нет и такого оправдания, и говорить о двух поездках приходится независимо от того, признается или нет достоверность летописной даты. Иными словами, датировка Г. Г. Литаврина уже сама по себе в скрытом виде имплицирует маловероятный постулат о двукратном пребывании Ольги в византийской столице. Любое построение, включающее такой постулат, ео ipso уступает всякому другому, которое при прочих равных условиях обходится предположением об одном-единственном путешествии. Возможно ли такое?

Мы помним, что многие из тех, кто исходили из 957 г. как даты приемов Ольги, описанных в обряднике Константина VII, не считали возможным думать о крещении княгини там же и тогда же по двум причинам: стремясь объяснить молчание «De cerimoniis» о таком важном событии, как обращение в христианство правительницы Древнерусского государства (Г. А. Острогорский), или не желая отвергать древнерусскую традицию о крещении Ольги в 6463 г. Первую из названных причин мы уже признали недостаточно состоятельной; здесь добавим только, что нам остается непонятным, как одни и те же исследователи могут находить совершенно необъяснимым умолчание о крещении Ольги в 957 г. и в то же время — вполне естественным умолчание о крещении в 955 г., всего двумя годами ранее. Чтобы оценить, насколько веской яляется вторая причина, нужно задаться вопросом, в какой мере основательны хронологические указания древнерусских источников о времени обращения княгини Ольги в христианство.

Надо признать, что они, эти указания, довольно сбивчивы. Так, в «Начальном своде» императором-восприемником русской княгини назван Иоанн I Цимисхий («... бе тогда цесарь именемь Чемьскыи»: НПЛ, с. 113-115). Кроме Лаврентьевского списка «Повести временных лет» (ПСРЛ, 1, стб. 60), эту же ошибку находим в древней севернорусской редакции (по терминологии Н. И. Серебрянского) «Проложного жития св. Ольги» (Серебрянский, 1915, прилож., с. 7: «... тогда цесарствующу Цемьскею») и в древнерусских добавлениях к славянскому переводу «Летописца вскоре» патриарха Никифора во втором виде его второй распространенной редакции XIII в. (по классификации Е. К. Пиотровской): «Роман цесарствова лет 36, 27 лето цесарства его убьен Игорь. Поча княжити Олга с сыномь Святославомь. Иван, рекомыи Цемьскыи, цесарствова. В 1 лето цесарства его иде Олга Цесарюгороду и крестися. От Адама лет 6463» (Пиотровская, 1998, с. 132; по списку в составе «Климентовской кормчей» последней четверти XIII в.: Св. каталог, №183). В Радзивиловском и Академическом списках, так же как и в списках группы Ипатьевского, читаем: «И бе тогда цесарь Костянтин, сын Леонтов» (ПСРЛ, 1, стб. 60, примеч. 52; 2, стб. 49; 38, с. 31). Имя Цимисхия — это, конечно же, плод недоразумения, но и указание на Константина VII — не более чем позднейшая интерполяция; в первоначальном древнерусском источнике XI в. о крещении Ольги, будь то древнейшая житийная повесть, по А. А. Шахматову (к которой якобы восходят и летописный рассказ, и сохранившиеся агиографические тексты: Шахматов, 1908в, с. 111-118), будь то гипотетическое церковное «Сказание о распространении христианства на Руси», по Д. И. Лихачеву (1947, с. 62-70; он же, 1996, с. 304-306), будь то народное предание (Müller L., 1988, s. 785-796), не называлось, по всей вероятности, ни имени императора, ни имени патриарха (Серебрянский, 1915, с. 5), как нет их, например, у Иакова Мниха и в других редакциях «Жития Ольги». Поэтому невозможно придавать какое-либо значение данным «Густынской летописи» (ПСРЛ, 1-е изд., 2, с. 244) и аналогичным сведениям некоторых других источников XVII в. (например, «Мазуринского летописца»: ПСРЛ, 31, с. 39), будто Ольга крестилась при патриархе Полиевкте (интронизован 3 апреля 956 г.), как то иногда делают (Pritsak, 1985, р. 16-18), или столь же поздним свидетельствам, приурочивающим крещение ко времени патриарха Василия I Скамандрина (970—974) (см., например, «Палинодию» Захарии Копыстенского [ум. в 1627 г.]: РИБ, 4, стб. 972), так как эти последние явно производны от перечисленных выше известий о крещении Ольги при Иоанне Цимисхии. В «Хронографе 1512 г.» и зависящих от него позднейших редакциях «Русского хронографа» традиционная летописная дата сопровождается указанием на царствование Романа II: «При сем цари Романе в лето 6453 г. крестися Олга» (ПСРЛ, 22, с. 359, гл. 175). По мнению Б. М. Клосса (1971, с. 244-255), принятому и О. В. Твороговым (1975, с. 40, 163), источником сведений по древнерусской истории в «Русском хронографе» служил сокращенный летописный свод 1495 г., в котором, однако, речь идет не о Романе, а об Иоанне Цимисхии (ПСРЛ, 27, с. 312). Так как «Хронограф по великому изложению» был доведен только до Романа I, а греческий оригинал «Летописца вскоре» — до Льва VI и Александра, то на хронологические данные статей, выходящих за эти пределы и скомпилированных на основе различных материалов уже на древнерусской почве, полагаться нельзя. Например, по приведенному выше расчету лет в «Летописце вскоре» видно, что он объединил царствования Романа I и Романа II, из-за чего выпало второе самостоятельное правление Константина VII (с 945 по 959 г.), и опустил царствование Никифора II Фоки (с 963 по 969 г.). При этом подсчеты строятся на двух опорных датах — воцарения Романа I (6428 г.) и крещения Ольги (6463 г.), между которыми, по древнерусскому счету, действительно получается 36 лет (первый год Иоанна Цимисхия совпадает с последним годом Романа). Ясно также, что и указание на гибель Игоря якобы в 27-й год Романа производно от летописной датировки этого события — 6453 г.: Игорь был убит в полюдье осенью («И приспе осень, и нача мыслити на деревляны...»: ПСРЛ, 1, стб. 54; 2, стб. 42), и потому анонимный древнерусский автор, учитывая, что имеет дело с византийским памятником, основанным на сентябрьском годе, аккуратно переводит 6453 мартовский год «Повести временных лет» в 6454 сентябрьский, тем самым получая как раз 27-й год от начала правления Романа I.

Для нас все это нагромождение недоразумений важно лишь постольку, поскольку показывает, что дата 6463 г., под которой уже в «Начальном своде» повествовалось о путешествии княгини Ольги в Царьград и крещении ее там, не просто присутствует в хронографических компиляциях (она ведь могла быть включена в них чисто механически), но и лежит в основе расчета лет; следовательно, мы имеем дело не с несколькими, а с одной традицией, лишь осложненной ошибочными выкладками, так что необходимо сосредоточиться именно на происхождении и степени достоверности датировки 6463 г.

Обсуждая эту тему, в литературе обычно ограничиваются беглыми замечаниями о том, можно ли считать известие Иакова Мниха, что «по святом ... крещении си блаженная княгыни Олга живе лет 15, и угодив Богу добрыми делы своими и успе месяца июля в 11 день в лето 6477-е» (Голубинский, 1/1, с. 242; Зимин, 1963, с. 70), независимым от летописных дат крещения и преставления св. Ольги или, напротив, высчитанным на их основе. Зависимость могла быть, разумеется, и обратной, если допустить, что Иаков Мних сохранил древнюю относительную хронологию, исходя из которой летописец определил год крещения: 6477−15=6463 (на Руси, напомним, учитывался как первый, так и последний год временного отрезка). Ответы на этот вопрос давались разные, но наиболее правильным был бы тот, что однозначному решению проблема не поддается. Вместе с тем, независимо от взаимоотношений между летописной традицией и той, которая представлена у Иакова Мниха, сама по себе датировка 6463 г. источниковедческой проверке, в сущности, не подвергалась. Те исследователи, которые придерживались мнения, что Ольга крестилась в 957 г. в ходе своего визита в Константинополь, считали уже само отличие летописной датировки от извлекаемой из «De cerimoniis» достаточным опровержением первой (любопытным исключением был Η. М. Карамзин [1, примеч. 378], который свое примечание-экскурс о крещении Ольги начал словами: «Мы следуем Несторовой хронологии, но...», — а заключил признанием: «...надобно, чтобы Ольга крестилась в 957 году»). Большинством же историков летописная дата признавалась достойной доверия; еще А. А. Шахматов (1908в, с. 118) находил возможным считать ее «первой достоверной датой в Начальном своде», ибо она «не выдумана и не заимствована из греческого хронографа».

Насколько нам известно, единственная попытка оспорить датировку 6463 г. средствами внутренней критики текста была предпринята Л. Мюллером. Известный немецкий славист отметил, что летописная статья о крещении Ольги находится в окружении «пустых» годов; промежуток между последней статьей о мероприятиях Ольги после гибели Игоря (6455 г. — «уставление» Новгородской земли: ПСРЛ, 1, стб. 60; 2, стб. 48-49) и статьей о начале самостоятельного правления Святослава (6472 г.: там же, 1, стб. 64-65; 2, стб. 52-53) насчитывает шестнадцать лет, а рассказ о путешествии Ольги в Царьград помещен ровно посередине этого промежутка — на восьмой год после объезда Новгородчины и за восемь лет до статьи «Князю Святославу възрастшю и възмужавшю...». По мнению Л. Мюллера, такая симметричность может служить свидетельством искусственного происхождения даты 6463 г. (Müller L., 1988, s. 790-791). При всем остроумии это предположение не убеждает. Исследователь отвергает гипотезу А. А. Шахматова о древнейшей церковной повести об Ольге, которая содержала даты крещения и смерти княгини, но вместо этого готов конструировать целую летопись X в. с датами походов киевских князей, начала и окончания их княжений. В это крайне трудно поверить. О том, что по крайней мере летописная дата смерти князя Игоря (6453 г.), ключевая для построения Л. Мюллера, сомнительна, уже говорилось выше: данные De cerim. II, 48 дают основание думать, что Игорь погиб не ранее 946 г.

Опираясь на летописную датировку крещения Ольги 6463 г. или, наоборот, отвергая ее, историки почему-то обошли вниманием весьма важный момент: указанная датировка, действительно, господствует в древнерусских источниках, но, вообще говоря, она не единственная. В свое время А. А. Шахматов (1908в, с. 117, примеч. 1) мимоходом заметил: «Составитель Новгородской 4-й летописи исправил 6463 год на 6466 (ПСРЛ, 4, с. 41. — А. Н.). Поправка эта в высшей степени интересна. Кажется, она восходит к Ростовской летописи, по которой Новгородская 4-я правила свой основной источник — свод 1448 года». Несмотря на то, что сам исследователь считал эту альтернативную дату «в высшей степени интересной», он не уделил ей никакого внимания и даже не поставил естественного вопроса: а откуда же она могла взяться в самом летописном своде ростовского архиепископа Ефрема (1427—1454), одном из источников «Новгородской Четвертой летописи» (Шахматов, 1938, с. 186-187)? Кроме А. А. Шахматова, о наличии датировки 6466 г. упомянул лишь О. Прицак, который, однако, почему-то уверен, будто дата 6466 г. встречается только в «Новгородской Пятой летописи» (Pritsak, 1985, р. 15), хотя известно, что в части до 1446 г. последняя представляет собой одну из редакций «Новгородской Четвертой летописи» (Лурье, 1989а, с. 56), в примечаниях к которой она и издана. Со своей стороны отметим, что крещение Ольги отнесено к 6466 г. еще в «Новгородской Карамзинской летописи» (РНБ [бывшая ГПБ], F. IV. 606, л. 208), которая, вероятно, представляет собой архетип «Новгородской Четвертой», т. е. новгородскую переработку «Свода 1448 г.», предшествовавшую «Новгородской Четвертой» (Лурье, 1974, с. 207-213; он же, 1976, с. 81-83; он же, 1989б, с. 54-55; ср., однако: Шахматов, 1938, с. 190-195; Прохоров, 1977, с. 165-198). Как расценить датировку 6466 г.? Чтобы определить степень ее возможной достоверности, надо прежде всего узнать ее происхождение. Сделать это можно только сугубо предположительно, так как «Новгородская Карамзинская летопись» до сих пор не издана и относится к числу наименее изученных летописных памятников.

Думать об ошибочном прочтении писцом своего оригинала не приходится, поскольку путаница между ѮГ (63) и ѮЅ (66) ни в полууставе, ни в скорописи XV в. не представляется сколько-нибудь вероятной. Следовательно, дата была заимствована из какого-то более раннего источника. В этой связи надо иметь в виду, что в «Новгородской Карамзинской летописи», в ее первой выборке («Новгородская Карамзинская», как известно, состоит из двух отдельных выборок из летописных источников, которые в совокупности дают текст, практически тождественный «Новгородской Четвертой»), где находится статья 6466 г. об Ольге, есть также другие необычные датировки известных событий.

Например, сообщение о подготовке второго похода Олега и Игоря на греков, читающееся в «Новгородской Первой летописи» под 6429 г. («Игорь и Олег пристроиста вся многы» и т. д.: НПЛ, с. 108), присутствует с датой 6411 г. (ее же находим и в «Новгородской Четвертой»: ПСРЛ, 4, с. 18). Известие о смерти жены Ярослава Мудрого, якобы матери новгородского князя Владимира Ярославича, которое в «Повести временных лет» составляет статью 6558 г. (ПСРЛ, 1, стб. 155; 2, стб. 143), представлено дважды под разными годами — 6549 и 6553, причем во втором случае с прибавлением «в лето 1-е, егда начя (Владимир. — А. Н.) здати святую Софию». Интересно сравнить его со статьей 6558 г. Комиссионного списка «Новгородской Первой летописи»: «Свершена бысть святая Софея в Новегороде ... И преставися жена Ярославля княгыни» (НПЛ, с. 181; в старшем изводе ни того, ни другого сообщения нет). Как видим, и «Новгородская Карамзинская», и «Новгородская Первая» соединяют сведения о кончине княгини со сведениями о постройке новгородского Софийского собора, хотя делают это по-разному. Отсюда заключаем, что какая-то специфическая связь между названными двумя событиями была свойственна новгородской традиции. Но какой вариант первичен? Думаем, вариант, представленный в «Новгородской Карамзинской летописи», поскольку в нем княгиня именуется не женой Ярослава, а матерью Владимира, как то естественно было бы ожидать именно от новгородского источника (см. главу X). Составитель Комиссионного списка принял дату заложения Софийского собора 6553 г. (как в Синодальном списке и в «Повести временных лет»), а в качестве даты смерти матери Владимира — 6558 г., и потому, чтобы сохранить указанную специфическую связь, переделал заложение собора в свершение; иными словами, он поступил так же, как и при согласовании «новгородского» известия о заложении Софийского собора в Киеве в 6525 (1017) г. с «киевской» датой того же события — 6545 (1037) г.: под первой датой он оставил заложение, а под второй решил поместить свершение, чего характерным образом нет в Академическом и Толстовском списках младшего извода (НПЛ, с. 180, примеч. 24; впрочем, аналогичная операция была проделана и в «Своде 1448 г.»: Шахматов, 1908в, с. 229). Следовательно, вариант «Новгородской Карамзинской летописи» первичен, точнее воспроизводя новгородскую традицию, к которой логично отнести и саму датировку смерти жены Ярослава Владимировича 6553 г.

Это, конечно, еще не значит, что она (датировка) тем самым делается предпочтительнее, чем 6558 г. Более того, можно даже предположить, как она могла возникнуть. Сообщение о пожаре первоначальной деревянной Софии в Новгороде в 6557 г. (НПЛ, с. 181) давало основание для внешне естественного заключения, что заложение каменного собора, призванного заменить сгоревший, должно было состояться в том же году или на следующий (Шахматов, 1908в, с. 218). В результате возникала коллизия с датировкой заложения 6553 г.; соблазн согласовать их привел, например, составителя Синодального списка к переносу известия о пожаре в статью 6553 г. (НПЛ, с. 16). Вполне вероятно, что имел место и другой вариант — перенос известия о заложении Софии в статью, следующую за статьей с сообщением о пожаре, т. е. под 6558 г., где была обозначена смерть матери князя Владимира, вследствие чего как раз и сложилась та связь между этими двумя свидетельствами, о которой говорилось выше. В ходе обратной правки этого варианта по дате 6553 г. под ней оказалось не только заложение Софийского собора (что правильно), но и кончина княгини (что ошибочно). Хотим особо подчеркнуть, что предложенное объяснение помогает одновременно понять, откуда могла взяться другая датировка смерти жены Ярослава в «Новгородской Карамзинской летописи» (вернее, в одном из ее новгородских источников) — 6549 г. Пожар деревянной Софии в статье 6557 г. имеет полную дату: «Месяца марта в 4, в день суботныи»: эти указания верны, и в 1049 г. 4 марта действительно приходилось на субботу, что можно рассматривать как свидетельство правильности годовой даты. При переносе в статью 6553 г. эту полную дату необходимо было, понятно, прокорректировать, что и было сделано («в суботу ... месяца марта в 15»), но не вполне удачно, так как в 1045 г. 15 марта было не субботой, а пятницей. Но зато 15 марта было субботой в 1041 (6549) г. Допускаем поэтому, что ошибочность полной датировки 15 марта 6553 г. не осталась незамеченной и дала повод к очередному «исправлению» — 15 марта 6549 г.

Думается, сказанного достаточно, чтобы осознать: «неканонические» датировки «Новгородской Карамзинской летописи», только отчасти перешедшие в «Новгородскую Четвертую», восходят к тем или иным ответвлениям новгородской летописной традиции. Какое из них могло послужить источником для интересующего нас 6466 г., как даты крещения княгини Ольги? Вопрос о происхождении «неканонических» дат нельзя рассматривать в отрыве от вопроса о происхождении уникальных («неизвестно-откуда-взятых», по терминологии Г. М. Прохорова) известий «Новгородской Карамзинской летописи». По наблюдениям Г. М. Прохорова (1977, с. 187-188 и примеч. 86-88), они делятся на, условно говоря, «хронографические» (числом девять) и прочие, в подавляющем большинстве касающиеся Новгорода (числом 52). Если связывать датировку цареградского путешествия Ольги 6466 г. с первой из названных двух групп уникальных известий, то источником окажется «Начальный свод» 1090-х гг. В самом деле, наличие хронографических черт в «Своде 1448 г.» объясняется использованием в новгородском летописании «Начального свода», который, как известно, имел больше общего с «Хронографом по великому изложению», чем «Повесть временных лет» (Творогов, 1974, с. 112-113). Что касается прочих гапаксов «Новгородской Карамзинской летописи», то они отличаются важной особенностью: хронологически они простираются до 6623 (1115) г., после чего следует перерыв практически до 6820 г. Следовательно, составитель «Новгородской Карамзинской» пользовался каким-то источником, доходившим примерно до второй половины 1110-х гг. Г. М. Прохоров говорит об особой редакции «Повести временных лет», но ввиду того, что по содержанию почти все дополнительные известия связаны с Новгородом, нам кажется вероятнее новгородское происхождение этого источника. В таком случае им мог быть тот свод, который, согласно последним изысканиям (Гиппиус, 1997, с. 40, 69), был создан в Новгороде в начале правления Всеволода Мстиславича (1117—1136) или в 1116— 1117 гг., в самом конце правления его отца и предшественника Мстислава Владимировича, на основе «Начального свода» и новгородского летописания XI—начала XII в. Таким образом, датировка поездки княгини Ольги в Константинополь 6466 г. могла бы восходить как к «Начальному своду», так и к древнейшему новгородскому летописанию. Последнее предпочтительней, так как в Комиссионном списке «Новгородской Первой летописи», воспроизводящем «Начальный свод», крещение Ольги отнесено к 6463 г.

Коль скоро датировка путешествия княгини Ольги в Царьград и ее крещения 6466 г., донесенная некоторыми новгородскими летописями, в рамках чисто текстологического подхода может рассматриваться как альтернативная господствующей в других древнерусских источниках «киевской» датировке 6463 г., то на очереди другой вопрос: какая из них ближе к истине? И тут чрезвычайно веским аргументом в пользу 6466 г. может служить его совпадение с одной из возможных дат пребывания Ольги в Константинополе по «De cerimoniis» — сентябрь-октябрь 957, т. е. 6466 сентябрьского года.[18] Это предполагало бы ее греческое происхождение, как и других известных сентябрьских дат в древнерусских источниках — дат договоров с греками: сентябрь 6420 (911) и осень 6453 (944) гг., что, в свою очередь, вводило бы 6466 г. в число дат древнерусской истории, зафиксированных в самый ранний ее период, в данном случае, вероятно, еще при жизни княгини или вскоре после ее кончины, как и полная дата самой кончины (11 июля 6477 г.) или полная дата гибели Ярополка Святославича (11 июня 6486 г.; ее мы возводим к древнейшему княжескому помяннику: см. главу VII). Вполне допускаем, что год крещения был обозначен в какой-то древнейшей похвале св. Ольге, типа той, которая дошла в некоторых списках в составе «Памяти и похвалы» Иакова Мниха, где, однако, как указывалось, присутствует только относительная датировка: княгиня прожила христианкой пятнадцать лет. Не возник ли вариант 6463 г. на основе неправильного прочтения вi (12) как еi (15)? Палеографически такая путаница допустима, так как в уставе XI в. встречается написание в в виде дужки с двумя небольшими полукруглыми петельками по концам, весьма напоминающее дужку буквы е и снова появляющееся потом только в XV столетии (Черепнин, 1956, с. 154, табл. 2, перв. стб., вариант №3; с. 244, табл. 4, втор. стб., вариант №6; с. 249, табл. 5, вариант №5).

Такое совпадение одной из древнерусских датировок путешествия Ольги в Царьград с одной из датировок этого события по обряднику Константина VII не только служит дополнительным весомым подтверждением обеих, но и автоматически устраняет все те мотивы, которые побуждали одних предполагать крещение в Киеве в 955 г. до поездки в Константинополь, а других — две поездки, в 955 и 957 гг. Теперь в рамках гипотезы, относящей приемы «архонтиссы росов», описанные в De cerim. II, 15, к 957 г., ничто не препятствует вслед за всеми источниками признать, что тогда же княгиня и приняла крещение, вероятнее всего, еще до своего первого приема во дворце 9 сентября. Дж. Фидерстоун предполагает, что это могло случиться накануне, 8 сентября, в праздник Рождества Богоматери (Featherstone, 1990, р. 311) — довольно правдоподобное предположение; во всяком случае, мы не усматриваем в нем никакого противоречия (как то делает А. Поппэ: Poppe, 1992, р. 277, not. 29) с выражением источника, что прием 9 сентября состоялся επι τω εφόδω ’Έλγας, которое А. Поппэ понимает как «upon the arrival», т. е. «вслед за прибытием», но которое здесь скорее всего значит «по поводу прибытия, в связи с прибытием»; ср. в заголовке об играх на ипподроме 6 августа, несколько месяцев спустя после прибытия тарситов: επι τη ελεύσει των φίλων Σαρακηνων. Зато польский историк оказывается, по всей вероятности, все-таки прав в другом: к моменту приема во дворце киевская княгиня в связи с крещением, в ходе которого император и/или августа выступали в качестве посаженных отца и матери, стала членом идеального «семейства государей» во главе с византийским василевсом (того же мнения придерживался Г. А. Острогорский и другие историки), а может быть, и удостоилась придворного чина зосты-патрикии (эту мысль с А. Поппэ разделил, кажется, только Дж. Фидерстоун); сообщение летописной повести, что император нарек Ольгу «дщерью» выглядит, таким образом, вполне достоверным. Но теперь это уже вывод на основе правдоподобности датировки 957 г., а не наоборот — довод в пользу такой правдоподобности.

В результате, гипотеза о путешествии Ольги в Царьград и крещении в 957 г. становится наиболее экономной: она способна объединить данные древнерусской и византийской традиций, не отвергая свидетельства всех источников о крещении именно в Константинополе и не прибегая к сомнительному предположению о двух поездках; не вписывается в эту картину только известие «Продолжения Регинона», что Ольга крестилась «при императоре константинопольском Романе», но этот дефект свойствен не только гипотезе о крещении в 957 г., но и ее конкурентам. С гипотезами, исходящими из данных «Продолжения Регинона», дело обстоит много хуже: они вступают в противоречие и с датировкой (датировками) древнерусских источников, и с рассказом Скилицы, и, сверх того, вынуждены либо мириться с представлением о двух путешествиях (В. А. Пархоменко, Д. Оболенский), либо допускать, вопреки всем источникам, что крещение имело место в Киеве (Ж.-П. Ариньон). Ниже будет показано, что Адальберт работал над «Продолжением хроники Регинона» не в 965—967 гг., как обычно думают, а после 973 г., так что упоминание императора Романа мы вправе объяснить банальным lapsus memoriae. Адальберт прибыл в Киев летом-осенью 960 г. и застал здесь в полном разгаре переговоры княгини Ольги с Романом II, которые (переговоры) и стали одной из причин неудачи его миссии (см. ниже). Неудивительно, что имена Ольги и Романа II оказались в его памяти прочно связанными; эта-то связь и дала о себе знать через пятнадцать лет при написании статьи 959 г. «Продолжения Регинона». Таким образом, слабая информированность Адальберта относится не к обстоятельствам крещения Ольги (это было бы, в самом деле, странным), а к точной хронологии византийских императоров, что вовсе не выглядит удивительным.

Для того, чтобы быть во всеоружии при анализе международной политики княгини Ольги, нам придется еще раз вернуться к уже обсуждавшимся выше немецким источникам, так как важно по мере возможности установить происхождение сведений о русском посольстве в анналах херсфельдской традиции. В литературе утвердилось представление, будто информация анналов является всего лишь пересказом соответствующих мест «Продолжения хроники Регинона» (Воронов, 1879, с. 5; Фортинский, 1888, с. 118; Пархоменко, 1911, с. 135, примеч. 1; Полонская, 1917, с. 164; Левченко, 1956, с. 223; Алпатов, 1973, с. 65; Свердлов, 1976, с. 106 [впоследствии историк изменил свое мнение, высказавшись в пользу независимости «Херсфельдских анналов» от «Продолжения Регинона», но не вдаваясь в источниковедческую суть вопроса: он же, 1, с. 111-112, примеч. 1]; Ариньон, 1980, с. 115; Сахаров, 1980, с. 261; и др.). Как то нередко бывает, распространенность мнения оказывается обратно пропорциональна его обоснованности (наша аргументация в ее главных чертах была уже изложена в работах: Назаренко, 1990а, с. 25-26; он же, 1994а, с. 63-65).

Вопрос об отношении рассказа о русском посольстве в «Продолжении Регинона» к сведениям анналов херсфельдского корня специально не ставился. В немецком источниковедении обсуждалась более общая проблема: присутствовало ли «Продолжение Регинона» среди источников, использованных при составлении «Херсфельдских анналов», причем решалась она по-разному. Текстуального сходства между обоими памятниками в данном случае нет (кроме, разве что, выражения «vix evasit»), но известная сюжетная близость давала повод думать как о зависимости «Продолжения Регинона» от херсфельдской анналистики (Wattenbach, 1880, s. 298; в 6-м издании своего компендиума [Wattenbach, 1893, s. 341] автор, со ссылкой на X. Лоренца и Ф. Курце, уже склонялся к мнению, что «Херсфельдские анналы» использовали «Продолжение Регинона», но этой точки зрения не разделял Э. Дюммлер, который в вышедшем под его редакцией 7-м издании труда В. Ваттенбаха [Wattenbach, 1904, s. 376] опустил соответствующую часть текста), так и об обратной (Waitz, 1838, s. 682-683 [интересно, однако, что в число статей «Херсфельдских анналов», в которых предположительно было использовано «Продолжение Регинона», статью 960 г. историк не включил]; Werra, 1883, s. 61-68; Lorenz, 1885, s. 74-76 [со ссылкой на Г. Вайтца и И. Верру]). Предложенная X. Лоренцем реконструкция текста «Херсфельдских анналов» с указанием мест, восходящих, по мнению исследователя, к «Продолжению Регинона», была отклонена О. Хольдер-Эггером (Holder-Egger, 1894, р. XXXVI, not. 4), но принята Ф. Курце (Kurze, 1890, s. 329-330). Вероятно, последняя точка зрения и стала причиной убеждения, что статья 960 г. анналов херсфельдской традиции является парафразом рассказа «Продолжения Регинона»; попав в фундаментальный свод регестов И. Бёмера — Э. фон Оттенталя (Böhmer, II/1, №276b), это убеждение стало доминирующим в историографии.

Между тем, оно представляется неверным по многим причинам. Начнем с того, что в анналах сообщение о посольстве княгини Ольги и последующих событиях помещено под 960, а не под 959 (этим годом в «Продолжении Регинона» помечено прибытие посольства) или 961 г. (поставление Адальберта в епископа и его отправление на Русь, согласно «Продолжению»). Далее, все анналы употребляют по отношению к Руси один и тот же этноним — Rusci; следовательно, именно он и стоял в их херсфельдском протографе, тогда как в «Продолжении Регинона» Ольга названа королевой «ругов». Такая терминологическая разница существенна, потому что в «Херсфельдских анналах» не было никакой другой информации о Руси и их составителю незачем было бы «выравнивать» этническую номенклатуру в соответствии с более употребительным вариантом Rusci. Странно, что при пересказе исчезла такая важная деталь, как имя «королевы ругов» и даже вообще упоминание о ней. Наконец, вряд ли «Продолжение Регинона» было закончено ранее 973 г., а ведь это — conditio sine qua non для гипотезы Г. Вайтца — И. Верры — X. Лоренца. Херсфельдский анналист начал работу вскоре после середины X в., судя по тому, что с этого времени текст носит характер записей о текущих событиях; в основу «Хильдесхаймских» и «Кведлинбургских анналов» положен список, доведенный до 973 г., из чего надо заключить, что изготовлен он был ок. 973/4 г.

К. Хаук, автор последнего исследования, специально посвященного Адальберту как историографу, характеризует распространенное мнение о случайности, внезапности прекращения Адальбертом работы над «Продолжением Регинона» на статье 967 г. как одно из «цепких заблуждений предыдущих исследователей» (Hauck К., 1974, s. 296); однако с гораздо большим основанием к такого рода традиционным заблуждениям можно отнести неосновательный постулат, будто «Продолжение» писалось до назначения Адальберта на магдебургскую кафедру в 968 г. (Kurze, 1899, s. 446-447; Wattenbach — Holtzmann, 1, s. 168; Свердлов, 1, с. 36; и мн. др.); по непонятной причине его придерживается и сам К. Хаук (Hauck К., 1974, s. 299, 332), хотя это плохо согласуется с главным тезисом автора об идейной и композиционной завершенности «Продолжения Регинона». Ни К. Хаук, ни его предшественники не обратили должного внимания на отмеченный еще в конце прошлого века в малоизвестной кильской диссертации К. Изенбарта (Isenbarth, 1889, s. 14) факт: в заключительной статье «Продолжения Регинона» при описании съезда в Вормсе летом 967 г., проведенного Оттоном II накануне отправления к отцу в Италию, говорится, что Оттон II уже тогда, «во время своего первого съезда, загодя выказал многие признаки своих будущих (выделено нами. — А. Н.) мудрости и милосердия» (Cont. Regin., р. 178: «... in primo suo placito ... plurima futurae prudentiae simul et clementiae suae indicia premonstravit»). Совершенно ясно, что эти слова никак не могли быть написаны в том же 967 г. и, будучи сказаны о двенадцатилетнем мальчике (Оттон II родился в 955 г.), отсылают читателя к позднейшему времени — очевидно, к периоду самостоятельного правления Оттона II (после марта 973 г.).

В пользу традиционного взгляда о завершении работы над «Продолжением Регинона» в 967 г., насколько нам известно, выдвигалось только два соображения. Во-первых, «Продолжение» послужило одним из источников для анналов, которые были начаты в швабском монастыре Айнзидельн ок. 966 г. (Keller Н., 1964, s. 57). Во-вторых, сообщая о болезни и выздоровлении майнцского архиепископа Вильгельма летом 967 г., Адальберт пишет так, как будто ему ничего не известно о смерти Вильгельма 2 марта следующего года (Lintzel, 1961, s. 400, Anm. 5). Первый аргумент легко отвести, так как в «Айнзидельнских анналах» труд Адальберта содержится не целиком, а только в части до 939 г.; видимо, именно это обстоятельство дало повод в свое время В. Ваттенбаху высказать догадку, что Адальберт работал над «Продолжением Регинона» примерно до 964 г., а затем сочинение было продолжено неизвестным монахом трирского монастыря св. Максимина (Wattenbach, 1893, s. 367; idem, 1904, s. 410). Однако, вероятнее, прав К. Хаук, который говорит о первой редакции «Продолжения», доведенной до 939 г. (так называемой Continuatio I). Второй же довод свидетельствует, вообще говоря, лишь о том, что в момент работы над статьей 967 г. Адальберт вовсе не намеревался заканчивать своего труда и рассчитывал сказать о смерти Вильгельма в своем месте. Таким образом, этот аргумент М. Линтцеля ничего не доказывает, ибо, согласно принятому мнению, которого не оспаривает и сам М. Линтцель, работа над «Продолжением Регинона» оборвалась внезапно в силу каких-то внешних причин (обычно считается, что такой причиной стало назначение Адальберта на магдебургскую кафедру в 968 г., с чем нельзя согласиться ввиду приведенного выше наблюдения К. Изенбарта).

Другое дело, что само мнение о формальной незавершенности «Продолжения Регинона» было оспорено К. Хауком. Впрочем, именно в этом пункте историк не вполне считается со всеми текстологическими фактами. Рассматривая рассказ о рождественских торжествах Оттонов, отца и сына, в Риме в 967 г. как заранее запланированный композиционный финал, К. Хаук не придает должного значения тому факту, что рассказ этот имеется только в выписках из «Продолжения» в составе созданной почти через двести лет компиляции «Саксонского анналиста» (Ann. Saxo, p. 620). Не исключено, что эта концовка вовсе не принадлежит перу Адальберта; во всяком случае добавлена она достаточно неумело: в результате в статье 967 г. оказалось два Рождества. Но даже если описание рождественского празднества 967 г. и добавлено самим Адальбертом, то сделано это было после значительной паузы, во время которой успели возникнуть списки, такого добавления еще не содержащие. Следовательно, тезис о внезапном прекращении работы над «Продолжением Регинона» на статье 967 г. остается в силе.

Итак, утвердившееся убеждение, будто «Продолжение Регинона» было создано в 965—967 гг., оказывается, в сущности, ни на чем не основанным. Между окончанием первой редакции (по К. Хауку) ок. 965 г. и возобновлением работы (по всей вероятности, уже в правление Оттона II после 973 г.) имел место перерыв, так же как и в статье 967 г. между описанием выступления Оттона II в Италию в сентябре и рассказом о его коронации на Рождество того же года. Если так, то «Продолжение хроники Регинона» из числа потенциальных источников херсфельдского анналиста, скорее всего, следует исключить по чисто хронологическим соображениям: ведь составитель «Херсфельдских анналов» должен был успеть воспользоваться «Продолжением» до 974 г.

Из сказанного следует весьма важный для обсуждаемой темы вывод: «Продолжение Регинона» и анналы херсфельдской традиции являются не зависящими друг от друга источниками о посольстве княгини Ольги к германскому королю Оттону I.

Допустимо думать, что сведения о русском посольстве в «Херсфельдских анналах» имеют херсфельдское же происхождение: аббаты Гюнтер (959—962) и Эгинольф (962—970) были близки ко двору Оттона I (Wattenbach — Holtzmann, 1, s. 42; Свердлов, 1, с. 112, примеч. 1). Вероятно, однако, дело обстояло иначе. В части до 973 г. «Хильдесхаймские» и «Кведлинбургские анналы» восходят к херсфельдскому протографу не прямо, а через посредство «Больших хильдесхаймских анналов», в самостоятельном виде не сохранившихся; эти последние были использованы также Лампертом и составителем «Альтайхских анналов», но уже наряду со списками «Херсфельдских анналов» (см. стемму). Таким образом, интересующие нас сведения теоретически могли бы иметь как херсфельдское, так и хильдесхаймское происхождение. Но есть памятник, который воспринял херсфельдское летописание непосредственно, помимо «Больших хильдесхаймских анналов»: это анналы Вайсенбургского монастыря в Эльзасе (изданы в качестве приложения к Lamp.), и данных о русском посольстве в них нет.

Отсутствие сведений о русском посольстве в «Вайсенбургских анналах» обычно объясняют тем, что вайсенбургский историограф сокращал свой херсфельдский оригинал (Holder-Egger, 1894, р. XXVIII; Wattenbach — Holtzmann, 1, s. 42), однако не всегда такое универсальное объяснение выглядит удачным. Так, приходится считать опущенной статью 973 г. с повествованием об имперском съезде в Кведлинбурге перед кончиной Оттона I. Еще более несообразным представляется исключение вайсенбургским автором статьи 960 г. со сведениями об Адальберте, поскольку в 966— 968 гг. этот последний был здешним настоятелем (Cont. Regin., р. 177), а в 968—981 гг. — непосредственным священноначальником Вайсенбургской обители (с 968 г. Вайсенбург — несомненно, по инициативе Адальберта — был приписан к магдебургской митрополичьей кафедре: DD Ott. I, №365). В силу сказанного считаем, что источником сведений о посольстве 959 г. в анналах херсфельдской традиции были «Большие хпльдесхаймские анналы», т. е. добавления к херсфельдскому протографу, сделанные на основе записей, которые начали вестись при кафедральном соборе в Хильдесхайме при епископе Отвине (954—984). В этой связи показательно, что фраза «Хильдесхаймских», «Кведлинбургских» и «Альтайхских анналов» «il lique per omnia mentiti sunt» («они же во всем солгали») находит себе буквальное соответствие в статье 992 г. «Хильдесхаймских анналов», которая заведомо восходит не к «Херсфельдским», а к «Большим хильдесхаймским анналам» и в которой о славянских послах во время войны под Бранибором-Бранденбургом сказано: «sed illi more solito mentiti sunt per omnia» («но они по обычаю во всем солгали») (Ann. Hild., р. 25).

Эти источниковедческие наблюдения помогают дать правильную оценку противоречивым суждениям историографии о посольстве киевской княгини к германскому королю.

* * *

До недавнего времени господствовала точка зрения, что просьба Ольги прислать на Русь «епископа и священников» действительно имела место, хотя расценивался этот факт по-разному. Иногда считалось, что высказанная русскими послами просьба отражала реальные намерения Ольги в связи с неудачей ее поездки в Константинополь (Пархоменко, 1911; он же, 1913, с. 133-146; Приселков, 1913, с. 12; Poppe, 1992, р. 276); чаще же в русском посольстве в Германию усматривался только политический маневр с целью оказать давление на Византию, занявшую якобы неуступчивую позицию в деле крещения Руси, как оно виделось властной киевской правительнице, или не пожелавшую пойти навстречу каким-то другим ее пожеланиям (Фортинский, 1888, с. 118-119; Vernadsky, 1949, р. 41; Левченко, 1956, с. 223; Пашуто, 1968, с. 66-67; Свердлов, 1972б, с. 285-286; Алпатов, 1973, с. 67; Müller L., 1987, s. 84-85; Рапов, 1998, с. 170-172 [автор высказывает, кроме того, догадку, что властную Ольгу привлекала созданная Оттоном I система, инкорпорировавшая церковь в общегосударственные структуры]; и др.); высказывалось даже мнение, что русская княгиня действовала «в духе кирилло-мефодиевской традиции, проявив понимание идеи единства христианского мира» (Paszkiewicz, 1954, р. 43; idem, 1996, s. 50). Для традиционных представлений об изначальности и исключительности церковно-религиозных связей Руси с Византией сведения немецких источников об Ольге были, конечно, «неудобны», так что в результате возникали даже беспочвенные догадки, будто люди, представившиеся русскими послами, на самом деле были просто авантюристами, искавшими богатых подарков (Соловьев С. Μ., 1, с. 302, примеч. 217; Карташев, 1959, с. 103), или будто посольство вымышлено Адальбертом, чтобы «как-нибудь оправдать свою киевскую авантюру»(!) (Рамм, 1959, с. 35). И даже критически мыслившие исследователи уступали соблазну так или иначе скомпрометировать эти сведения, поставив их в один ряд с одиозными попытками позднейших католических авторов, по характерному выражению Е. Е. Голубинского, «восхитить нас у греков». В результате история с Адальбертом приписывалась миссионерскому рвению самого Оттона I, тогда как Ольга преследовала будто бы какие-то иные цели, о которых остается только догадываться (Макарий [Булгаков], 1868, с. 252; он же, 1994, с. 216; Голубинский, 1/1, с. 82-83; Грушевський, 1, с. 456). Именно этот тезис взят под защиту в появившихся почти одновременно исследованиях А. Н. Сахарова (1979, с. 25-51; он же, 1980, с. 293-298) и Ж.-П. Ариньона (1980, с. 113-124); в многочисленных работах по истории древнерусской церкви, появившихся в связи с юбилеем крещения Руси, сведения «Продолжения Регинона» затрагивались только при обсуждении вопроса о времени крещения княгини Ольги.

Исходным для А. Н. Сахарова стало общее суждение, что «русское феодализирующееся общество в то время еще не было готово ... принять крещение»; языческая «партия» в Киеве доминировала, так что дальновидная Ольга не могла помышлять о введении христианства (Сахаров, 1979, с. 40). Главный аргумент Ж.-П. Ариньона, напротив, предельно конкретен: если Ольга действительно имела в виду утверждение церковной организации на Руси, то почему, задается вопросом французский историк, она обратилась к германскому королю, а не к папе, в компетенцию которого, собственно, и входило создание новых епископий (Ариньон, 1980, с. 121)? Этих сомнений оказалось достаточно для того, чтобы оба исследователя отвергли согласные показания немецких источников, объявив их тенденциозной фальсификацией. Такое заключение кажется нам поспешным, даже если не выходить за пределы аргументации, предложенной его авторами.

Во-первых, всякая фальсификация должна иметь свои мотивы, но в названных работах они отнюдь не разъясняются. Коль скоро инициатива отправления на Русь епископа исходила от Оттона I, а русские послы, прибывшие для общих переговоров о «мире и дружбе», только дали на то свое согласие, как предполагает А. Н. Сахаров (1980, с. 295-296), то почему бы Адальберту так и не написать в своей хронике? Разве миссионерская активность могла быть предосудительна в глазах ее читателей? Далее, для убедительной дискредитации источника необходима источниковедческая критика. Такой критики ни тот, ни другой историк не дали, обсуждая только данные «Продолжения Регинона» и ошибочно считая сведения херсфельдской анналистики их парафразом. Но поскольку херсфельдская (на самом деле, по всей вероятности, хильдесхаймская) информация о русском посольстве и информация Адальберта в «Продолжении Регинона», как мы старались показать выше, не зависят друг от друга и поскольку, далее, и в том, и в другом случае недвусмысленно сообщается о церковно-религиозных целях посольства, то мысль о фальсификации надо оставить.

Во-вторых, оба приведенные критиками «Продолжения Регинона» соображения уязвимы и сами по себе. Пусть даже уровень общественноэкономической и идеологической зрелости Древнерусского государства при Владимире Святославиче в 80-е гг. X в. был качественно иным по сравнению с началом 60-х гг., но отказывать только по этой причине киевской княгине в намерении крестить народ было бы все-таки несправедливо. Вошедшая в пословицу ревность неофитов нередко заставляла самых практичных из них браться за решение непосильных или несвоевременных задач (ср., например, попытку Владимира сломать традиционный порядок престолонаследия на Руси, заменив практику наследственных разделов примогенитурой по византийскому образцу: Назаренко, 1995в, с. 85-86, 91-92, примеч. 14-15; Поппэ, 1997, с. 116-117). Если же верить летописному рассказу о прениях между Ольгой и Святославом, княгиня как раз вынашивала планы крещения Руси, для чего ей было необходимо крещение сына: «Аще ты крестишися, все имуть то же створити» (ПСРЛ, 1, стб. 63; 2, стб. 52); именно так понимает летопись и А. Н. Сахаров (1979, с. 40). Но признавая стремление Ольги крестить Русь, как можно отрицать, что деятельная правительница могла предпринимать практические шаги в этом направлении? Ольга приняла крещение, но якобы не пыталась установить церковной организации, хотя и старалась христианизовать Русь (Сахаров, 1980, с. 282-284). Но как одно возможно без другого? Думаем, положение дел на Руси было далеко от определенности. Здесь шла активная внутриполитическая борьба, борьба христианской «партии» внутреннего устроения и языческой «партии», мыслившей привычными понятиями внешней экспансии. Раздор внутри княжеского семейства по этому принципиальному вопросу — всего лишь наиболее заметное проявление такой борьбы, которое потому и было зафиксировано преданием, попавшим затем в «Повесть временных лет». То же продолжавшееся противостояние христианской и языческой частей верхушки древнерусского общества наложило свой отпечаток и на позднейший конфликт между братьями Ярополком и Владимиром Святославичами (см. главу VII).

Об участии папы в поставлении Либуция, а затем и Адальберта миссийными епископами для языческой Руси сведений действительно нет — в этом Ж.-П. Ариньон прав. Однако в данном случае не стоило бы так полагаться на argumentum ex silentio. Ок. 948 г. Оттоном I было организовано пять новых епархий: две — на славянских землях Германского королевства (в Хафельберге и Бранденбурге) и три — в Дании (в Шлезвиге, Рибе и Орхусе); вероятно, в 968 г. к ним присоединилось также новоучрежденное епископство для славян-ободритов в Старграде-Ольденбурге. О том, что Рим так или иначе участвовал в этом, известно только относительно Хафельберга и Бранденбурга, да и то исключительно потому, что сохранились их учредительные грамоты, в которых отмечено присутствие при акте основания папского легата Марина (DD Ott. I, №76, 105; Böhmer, II/l, №134, 169; Lübke, 2, №83-84). Нарративные источники об ...

[отсутствуют страницы 294-295]

...

дебургской архиепископии только потому, что натолкнулся на противодействие майнцского и хальберштадтского прелатов (которые должны были поступиться частью своих диоцезов), терпеливо ожидавший естественного устранения этого досадного препятствия (митрополия была учреждена лишь после смерти Бернхарда Хальберштадтского: Hauck А., 3, s. 113-123; Claude, 1972, s. 63-95; см. также главу VI), был целеустремленным, но расчетливым и практичным политиком. По Ж.-П. Ариньону, затея с русским епископом была следствием желания Оттона I продемонстрировать папе, что он, Оттон, «de facto осуществляет императорские прерогативы» (Ариньон, 1980, с. 122). Однако право устраивать новые епархии, как мы видели, было совершенно официально уступлено королю папой Агапитом II еще в 955 г. Догадка французского историка неудачна еще и потому, что предполагает, будто папа сопротивлялся каким-то церковно-организационным планам германского короля. Но для подобных подозрений нет ровным счетом никакого основания. Очевидно, здесь имеет место нередкая и в других случаях (на это обстоятельство обратил внимание Г. Телленбах: Tellenbach, 1984, s. 170, 172-173) невольная, но совершенно неоправданная, ретроекция конфликтности отношений между папством и империей, которая (конфликтность) была типична для второй половины XI в. (борьба за инвеституру), на период, столетием более ранний. Никаких свидетельств такой конфликтности для времени ок. 960 г. не видно; напротив, Иоанн XII надеялся на помощь Оттона I в Северной Италии.

Отрицая, как и А. Н. Сахаров, религиозные мотивы посольства княгини Ольги, Ж.-П. Ариньон (1980, с. 122-123) представляет дело так, будто киевской правительницей руководила только забота о русских торговых интересах в Европе (ср. ниже аналогичные аргументы применительно к целям поездки Ольги в Константинополь). Трудно, разумеется, спорить против предположения, что тема торговли могла присутствовать на переговорах 959 г., но при всем том из известных фактов русско-немецких торговых связей X в. (см., в частности, главу III) еще невозможно вывести никаких определенных заключений относительно намерений Ольги в 959 г. Не убеждает и гипотеза французского историка о связи между ролью майнцского митрополита Вильгельма в назначении Адальберта и предполагаемой особой заинтересованностью Майнца в торговле с Русью. Если бы дело обстояло так, то Вильгельм должен был бы проявить себя уже при поставлении Либуция, тем более что этот последний происходил из майнцского монастыря св. Альбана, аббатом которого был сам Вильгельм (при Оттоне I монастырь св. Альбана переживает новый расцвет: Falck, 1972, s. 29-30, 35, 94). Между тем Либуция рукополагал гамбургский архиепископ Адальдаг, причем делал это во Франкфурте, т. е. на канонической территории майнцской церкви. Трудно не видеть во всем этом демонстративного самоустранения Вильгельма от дел церковного устроения миссийных территорий на Востоке — следствия его конфликта с отцом (Вильгельм был внебрачным сыном Оттона I и славянки), длившегося с 955 г. и вызванного первоначальными планами короля организовать миссийную митрополию для славян на базе кафедры в Хальберштадте, которая, тем самым, отторгалась от Майнца. Урегулирование конфликта приходится как раз на конец 960—начало 961 г. (Claude, 1972, s. 66-78, особенно 76-77); именно с этим урегулированием скорее всего и связана внезапная активность Вильгельма в деле создания епархии для Руси весной 961 г. Ходатайство майнцского архиепископа за трирского монаха (Трир был отдельной митрополией) не выглядит неестественным, так как Адальберт был продолжительное время нотарием королевской канцелярии (это на основании анализа ряда актов канцелярии 954—958 гг. показал еще Т. Зиккель: Sickel, 1885, s. 361-362; впервые Вильгельм назван эрцканцлером в грамоте Оттона I от февраля 956 г. [DD Ott. I, №176], в составлении которой принимал участие Адальберт), а ее, наряду с кёльнским архиепископом Бруно, братом короля, возглавлял Вильгельм. Практика подбирать кандидатуры на вакантные епископские должности из состава королевской канцелярии, вопреки неосновательным сомнениям М. Б. Свердлова (1, с. 35), была обычной для церковной политики государей Саксонской династии, являясь составной частью так называемой Reichskirchensystem (Fleckenstein, 1966, s. 52-58).

Итак, при анализе событий 960-х гг. в связи с посольством киевской княгини Ольги к германскому королю Оттону I необходимо исходить из следующего. Во-первых, нет никаких оснований сомневаться в достоверности двух взаимонезависимых немецких источников — «Продолжения хроники Регинона» и анналов херсфельдской традиции, согласно свидетельствующих, что русское посольство преследовало религиозно-политические цели. Во-вторых, этому дипломатическому шагу Киева невозможно дать верной и полной оценки, опираясь только на общие соображения. Несомненно, он имел вполне определенные политические причины и вполне определенные политические цели. Понять их можно только при условии максимально полного, насколько то позволяют источники, учета конкретной международной обстановки той поры, в первую очередь — русско-византийских и немецко-византийских отношений.

Коль скоро мы продолжаем считать предпочтительной датировку визита Ольги в Царьград 957 г., то, исходя из времени ее последнего приема императором — 18 октября, приходится думать, что княгиня вернулась в Киев либо в самом конце этого года, либо уже в следующем навигационном сезоне, так как путь из Киева в Константинополь по воде занимал около шести недель (Dvorník et al., 1962, p. 37 [комментарий Д. Д. Оболенского]; Dimitroukas, 1997, s. 603-605); если верна интерпретация фресок лестничной башни киевского Софийского собора С. А. Высоцким (1989б, с. 164-201), который связывает их сюжеты с пребыванием Ольги в византийской столице, то изображение на них новогодних празднеств, «брумалий» (Кондаков, 1888, с. 293; Айналов — Редин, 1890, с. 336; о возобновлении Константином VII праздника брумалий, отмененного Романом I, см.: Const. De cerim. II, 53, p. 606; Theoph. Cont., p. 456.21-457.8; Продолж. Феоф., с. 189). свидетельствовало бы в пользу предположения о зимовке княгини в Константинополе. Вскоре, в 958 или самое позднее в 959 г., если верить летописи, она принимала ответное греческое посольство (ПСРЛ, 1, стб. 62-63; 2, стб. 51; эти летописные данные не вызывают подозрений, так как ответные посольства были обычной чертой византийской дипломатической практики). В том же 959 г. киевская правительница отправила своих послов в Германию, которых Оттон I принял (в предположении, что верна последовательность изложения событий в «Продолжении Регинона») после возвращения из похода против славян. Это позволяет сделать некоторые хронологические уточнения. Речь идет о войне против полабских славян в 957—960 гг. (Lübke, 2, №105, 106, 108, 109). Точность «Продолжения Регинона» в данном случае иногда подвергается сомнению; считают, что хронист ошибочно отнес к 959 г. поход, на самом деле состоявшийся в предыдущем году (Köpke — Dümmler, 1876, s. 310, Anm. 2; Böhmer, II/l, №263a, 275b; Lübke, 2, №108). Однако надо отметить, что итинерарий Оттона I в 959 г. хорошо согласуется с данными «Продолжения» — по крайней мере с 3 апреля по 2 июля король пребывал в Восточной Саксонии (Кведлинбурге, Вальбеке, Магдебурге: Böhmer, II/l, №265а—273), т. е. на границе с полабскими славянами. Гибель Титмара, графа Северной Тюрингии (Nordthüringgau), о которой сообщает «Продолжение Регинона», есть основания относить к 3 октября (Schölkopf, 1957, s. 53-54); следовательно, военные действия продолжались еще в октябре. Отсюда заключаем, что русское посольство было принято Оттоном I не ранее октября, а прибыло в Германию не ранее июля и было вынуждено дожидаться возвращения короля из похода. Сказанное означает, что прибытие греческого посольства в Киев и отправление русского посольства в Германию хронологически оказываются максимально сближены и уже одно это заставляет подозревать связь между ними.

Действительно, и древнерусские, и византийские, и немецкие источники о визите Ольги в Царьград («Повесть временных лет», хроника Иоанна Скилицы, «Продолжение хроники Регинона Прюмского») независимо друг от друга выдвигают на первый план именно религиозные мотивы киевской княгини, т. е. те, которыми она руководствовалась и отправляя послов к Оттону I. Отсюда следует неизбежный вывод — и его неоднократно делали историки — что Ольга была неудовлетворена результатами своей поездки на берега Босфора. Поколебать этот вывод можно, только отвергнув данные всех источников о целях киевской княгини в ее сношениях с византийским императором и германским королем; сделать это по крайней мере относительно русско-немецких переговоров, как мы старались показать, трудно. Усомниться в религиозно-политическом характере поездки Ольги в Константинополь возможно, если стать на одну из следующих точек зрения: либо княгиня прибыла туда уже крещеной (в 955 г. в Киеве), либо она посетила византийскую столицу дважды, причем в первый раз (и якобы именно это ее пребывание описано в обряднике Константина Багрянородного) она покинула Византию еще язычницей. Обе эти точки зрения, как мы видели, представлены в историографии, и об их неудовлетворительности сказано достаточно. Признаки ухудшения русско-византийских отношений можно усматривать уже в ходе пребывания Ольги в Константинополе, сравнивая описания Константином VII двух ее приемов, которые разделены промежутком в шесть с половиной недель, очевидно, наполненных переговорами. Г. Г. Литаврин (1982, с. 91-93) справедливо указал на кричащую разницу в сумме даров, полученных княгиней после первого и второго приемов — 500 и 200 милиарисиев (милиарисий — византийская серебряная монета) (Const. De cerim. II, 15, p. 597.22-598.1, 8); то не был просто нейтральный нюанс протокола, так как послы багдадского халифа получили после обоих приемов одну и ту же сумму в 500 милиарисиев (ibid., р. 585.18-19, 592.10). Эти наблюдения заставляют внимательно отнестись и к сообщению летописной повести об Ольге, вкладывающей в уста княгини высокомерный отказ на просьбу василевса прислать ему «вои в помощь»: «Аще ... такоже постоиши у мене в Почаине (днепровская затока, служившая стоянкой кораблей в Киеве. — А. Н.), якоже аз в Суду (константинопольская гавань; вероятно, ← др.-сканд. sundr «залив, бухта». — А. Н.), то тогда ти дам» (ПСРЛ, 1, стб. 63; 2, стб. 51).

Летописной повести присуща определенная противоречивость: с одной стороны, Ольга недовольна итогами своего путешествия в Царьград, с другой, — император нарек ее «дщерью», что означало бы не просто включение княгини (а тем самым и Руси) в византийскую идеальную иерархию правителей и государств (Dölger, 1953а, s. 170, Anm. 24; Сахаров, 1979, с. 36-37), но и усвоение ей в этой иерархии весьма высокого места, равного, например, месту болгарского царя — духовного «сына» императора.[19] Причину такой противоречивости искали в предполагаемом контаминировании летописью двух первоначально самостоятельных преданий о крещении Ольги (условно говоря, «церковного», относительно раннего, и позднейшего «светского», фольклорного: Шахматов, 1908в, с. 108-118; Приселков, 1913, с. 8-9; Лихачев Д. С., 1947, с. 63-65; он же, 1996, с. 440-441) или рассказов о двух поездках ее в Константинополь (Литаврин, 1986б, с. 56). В более ранней работе мы также были склонны придавать этому диссонансу в летописной повести особое значение, подвергая сомнению версию о наречении киевской княгини императорской «дщерью» (Назаренко, 1990а, с. 31). Между тем информация летописной повести об Ольге имеет,возможно, более единообразное происхождение (Müller L., 1988, s. 785-796). Кроме того, необходимо учитывать также, что крещальное имя Ольги «Елена», данное в честь супруги Константина VII августы Елены Лакапины, действительно предполагает наречение ее духовной дочерью императорской четы — такова была практика «политических» крещений средневековья (Angenendt, 1984, s. 5-11). Думаем, считать наречение Ольги императорской «дщерью» и ее неудовлетворенность итогами своего визита в Константинополь вещами несовместимыми совершенно необязательно. Крещение княгини произошло до приемов во дворце и переговоров (прав Г. Г. Литаврин [1986б с. 55], считая, что крещение «после встреч с императором и переговоров ... было бы крупным дипломатическим промахом»), во время которых и обозначились расхождения сторон, вызвавшие раздражение Ольги. Какова могла быть его причина?

Трудно согласиться с предположением, что император мог препятствовать киевской княгине в христианизации Руси, как иногда думают (см., например: Пашуто, 1968, с. 66). Если у Оттона I Ольга просила «епископа и священников», то едва ли она требовала большего от Константина VII; между тем в представлении императора Русь была достойна архиепископа — именно архиепископом именуется анонимный архиерей, отправленный на Русь в 60-х гг. IX в. якобы Василием I (867—886), дедом Константина VII, в написанной или отредактированной этим последним биографии Василия Македонянина (Theoph. Cont., р. 342.1; Продолж. Феоф., с. 142; на значение этого известного свидетельства для обсуждаемой проблемы указал Л. Мюллер: Müller L., 1987, s. 82). Проявившееся, как мы видели, уже к моменту второго приема Ольги недовольство императора прошедшими переговорами мешает принять объяснение, предложенное А. Поппэ: по его мнению, обещанный Ольге епископ так и не прибыл из-за неурядиц в отношениях между императором и патриархами Феофилактом и Полиевктом (не помог даже вторичный визит княгини!), после чего раздосадованная правительница Руси обратилась к германскому королю (Poppe, 1992, р. 275-276); напомним также, что эти неурядицы не стали препятствием для отправления несколькими годами ранее в Венгрию епископа Иерофея.

Очевидно, причину недовольства Ольги надо искать вне сферы церковно-политических отношений, которые были лишь одной из тем русско-византийских переговоров. Действительно, состав русской делегации во время приемов Ольги во дворце, если отвлечься от присутствия княгини и ее личной свиты, схож с тем, в каком она (делегация) выступала во время переговоров при заключении договора 944 г.: в обоих случаях присутствует большая группа послов (oι αποκρισιάριοι) и купцов (οι πραγματευταί) или, по древнерусской терминологии договора, «слов и гостей»; в договоре их обозначено соответственно 24 и 28 (или 29) (ПСРЛ, 1, стб. 46-47; 2, стб. 35-36), на приемах во дворце с Ольгой — 20 и 43 во время первого приема и 22 и 44 — во время второго (De cerim. II, 15, р. 597.12, 598.10-11; склонный к экстравагантным догадкам О. Прицак видит в несовпадении числа «слов и гостей» 9 сентября и 18 октября, как и в некоторых других различиях, свидетельство того, будто первый прием происходил в 946, а второй — в 957 г. [Pritsak, 1985, р. 12-14], что трудно расценить иначе как курьез). Итак, принятие христианства «архонтиссой росов» было лишь составной частью масштабных межгосударственных переговоров. Обратим внимание на то, что снижение сумм дара коснулось только Ольги, ее людей и купцов, которые после второго приема получили по шесть милиарисиев, тогда как после первого им было выплачено вдвое больше. Эта диспропорция — самая крупная, за исключением Ольги, которой сумма была уменьшена в 2,5 раза; «анепсию» (родственнику) княгини во второй раз выплатили только на 1/3, людям княгини — на 40% меньше, тогда как величина даров послам, переводчикам и священнику осталась неизменной. Особенно показательно, что уменьшение выплат не коснулось послов, т. е. представителей других членов княжеского семейства (Назаренко, 1996г, с. 58-63). Эти наблюдения наводят на мысль, что Ольга безуспешно пыталась добиться для древнерусских купцов каких-то новых преимуществ при торговле на византийских (прежде всего, столичных) рынках сравнительно с теми, которые были зафиксированы договором 944 г. В чем именно они состояли, можно только гадать, но ясно другое: княгиня явно рассчитывала, что ее крещение и перспектива христианизации Руси дают право на новый, более выгодный для русской стороны договор с империей. Однако она, похоже, ошиблась.

В то же время бесспорное присутствие торгово-политической темы на переговорах Ольги с Константином VII, разумеется, никоим образом не может служить не только аргументом против тезиса о крещении княгини в ходе этого пребывания в Византии, но и самодостаточным основанием для того, чтобы объяснить ее визит, как вынуждены считать те исследователи, которые в том или ином варианте относят крещение Ольги к более позднему времени (Obolensky, 1990, р. 157; Kresten, 2000, s. 9, 40-41; и др.). Практика заключения торговых договоров, как то хорошо видно и из древнерусской летописи, вовсе не предполагала приезда князя в Константинополь; напротив, она была выстроена подчеркнуто симметрично, чтобы избежать впечатления неравноправности договаривающихся сторон: текст договора писался одновременно «на дъвою харатию», а для его клятвенного скрепления посылались греческие послы в Киев и русские — в Константинополь (Malingoudi, 1994, s. 101-106); тем более присутствие князя не требовалось на предварительных переговорах. В этом отношении более убедительным представляется даже несколько старомодное предположение Е. Е. Голубинского (I/1, с. 78), что в Царьград Ольгу привело простое любопытство неофитки.

Если продолжить сравнение первого и второго приемов, то придется отметить еще одну деталь: на первом присутствовали «люди Святослава», число которых не названо (οι άνθρωποι του Σφενδοσθλάβου: Const. De cerim. II, 15, p. 597.14; есть основания думать, что их было пятеро: Литаврин, 1982, с. 73); они получили по пять милиарисиев — меньше, чем не только «люди», но даже рабыни (!) (αι δουλαι: ibid., р. 598.10) Ольги во время второго приема, а на втором приеме они вообще не упоминаются. Нам кажется крайне маловероятным, чтобы такая картина отражала реальное положение Святослава Игоревича в древнерусской правящей верхушке, как полагает Г. Г. Литаврин (1982, с. 85-86), будучи убежден, будто протокольная иерархия внутри русской делегации была исключительно внутренним делом русской стороны. В договоре 944 г. посол Святослава, тогда еще совершеннейшего дитяти, назван на втором месте — после посла самого Игоря и перед послом Ольги. Конечно, во время правления матери Святослав был оттеснен на второй план и, видимо, княжил (первое время под надзором дядьки-воеводы) в далеком Новгороде (см. выше), но, тем не менее, в русской делегации он, в отличие от прочих «архонтов», был представлен не просто (или не только) послом, а (также и) целой группой своих «людей», что явно свидетельствует о его выделенном положении. Поэтому дискриминация «людей» Святослава в Константинополе выглядит слишком скандальной. Следовательно, она исходила скорее всего от византийских властей. Если так, то не столь уж невероятной выглядит не раз высказывавшаяся в историографии мысль (последний раз, кажется, Л. Мюллером: Müller L., 1987, s. 81-82), что среди прочего Ольга вынашивала, возможно, и планы русско-византийского династического союза, будучи осведомлена о соответствующем болгарском прецеденте — браке в 927 г. болгарского престолонаследника (впоследствии — царя) Петра с внучкой императора Романа I Марией (Shepard, 1995, р. 121-149). Эти планы были вряд ли осуществимы, так как взгляды Константина VII на матримониальные союзы представительниц императорского семейства с «варварами» отличались крайним консерватизмом: подобные предложения он именовал не иначе как «неразумными и нелепыми домогательствами» (Const. DAI, cap. 13.104-105, 1967, р. 70; 1989, р. 58-59: αιτησις παράλογος και απρεπής). Распространяясь на эту тему в широко известных пассажах главы 13 своего трактата «Об управлении империей», он не мог скрыть чрезвычайного раздражения — в том числе и поступком Романа I. Предлагая брак Святослава с гречанкой, киевская княгиня, не подозревая о том, наступила на больную мозоль, и потому понятно, что реакция Константина VII могла оказаться столь нервной и отразиться на деталях протокола. Ввиду сказанного выше о демонстративно ущемленном статусе «людей» Святослава во время первого дворцового приема, естественно задаться вопросом, не оказались ли те или иные обстоятельства, связанные именно с персоной Святослава, одной из причин недовольства Константина Багрянородного и Ольги друг другом? Если наши наблюдения соответствуют действительности, то приходится констатировать, что и в этих своих надеждах русская княгиня обманулась. «Люди» Святослава были оскорблены и покинули столицу империи уже после первого приема. Не исключаем даже, что отказ Святославу в греческой невесте повлиял на его (и его советников) решение остаться в язычестве.

Таким образом, источники дают достаточно возможностей верифицировать сообщение «Повести временных лет» о недовольстве княгини Ольги результатами своего визита в Царьград. Запланированное радикальное сближение с Византией, одним из элементов которого стало крещение правительницы Руси, в той мере, в какой оно представлялось мысленному взору Ольги, не удалось; перезаключение русско-византийского договора на новых началах не состоялось. Разочарование было велико, так что княгиня, со своей стороны, позволила себе политическую демонстрацию: она отказалась взять на Русь греческого (архи)епископа в надежде, что через некоторое время по зрелом размышлении император изменит свою жесткую позицию. Однако с прибытием на следующий год византийского посольства стало ясно, что этого не произошло, и княгиня предприняла еще один демонстративный шаг— отправила послов в Германию. Как показали последующие события, он произвел впечатление на Константинополь. Думать так позволяют некоторые обстоятельства немецко-византийских отношений той поры.

В декрете венецианского дожа Петра IV Кандиана от июня 960 г. находим не вполне понятное на первый взгляд сообщение: глава венецианского правительства запрещает перевозить в Константинополь на венецианских кораблях переписку из Саксонии, Баварии и Ломбардии, поскольку раздражение, которое она вызывает при византийском дворе, отражается на престиже Венеции; раздражение это было столь велико, что «с нашими (венецианскими. — А. Н.) грамотами, которые мы по обычаю направили императору с поздравлениями от нашей республики», поступили «с бесчестьем, ... обращаясь с ними, как с пустым местом» (Urk. Venedig, №13, p. 21: «... nostri homines accipiebant epistolas de infra regno Italico et de Baioaria, similiter et de Saxonia, et de aliis partibus, et eas ad Constantinopolim ad imperatorem deferebant. Unde magna vituperatio erat in nobis et nostra patria, et dishonorem (так! — A. H.) in nostras cartulas, quas ad imperatorem pro salutatione nostre patrie consueti eramus transmittere. Ad magnam utilitatem erant recepte, et pro nihilo eas habebant»). Дата документа в сохранившихся списках — в 24-й год Романа II, в III индикт — явно ошибочна; от какого бы года ни вести счет лет правления Романа II, от начала ли соправления с отцом, т. е. 946 г., или от начала самостоятельного царствования в 959 г., 24-го года получить никак нельзя, потому что Роман умер в 963 г.; остается положиться на датировку III индиктом, который в правление Романа II приходился на 959/60 сентябрьский год. В том же 960 г. известный дипломат, специалист по «византийским делам», кремонский епископ Лиудпранд почему-то пребывал на острове Паксос близ эпирского побережья, т. е. в районе византийской границы (Liudpr. Antap. III, 1, p. 74; Lintzel, 1933, s. 57). Оказаться здесь он мог только по пути в Константинополь, поэтому историки говорят кто о состоявшемся (Ohnsorge, 1958d, s. 36; idem, 1962, s. 115), кто о несостоявшемся (Leyser, 1973, p. 30) посольстве Оттона I в Византию; заметим, что ни в компендиум Р. Кёпке — Э. Дюммлера (Köpke — Dümmler, 1876), ни в сборник регестов И. Бёмера — Э. Оттенталя (Böhmer, II/1) данные о посольстве 960 г. не включены. Со слов самого Лиудпранда мы знаем всего о двух его пребываниях в византийской столице: в 949 г. (или чуть ранее? см. выше) по поручению итальянского короля Беренгара II и в 968 г. — Оттона I, так что вряд ли предполагаемое посольство Лиудпранда в 960 г. имело завершение. Почему? Оно не было принято византийскими властями? Нельзя ли связать эти несколько неопределенные данные с резким обострением немецко-византийских отношений в 960 г., отразившимся в венецианском документе? Ответить утвердительно на эти вопросы было бы легче, если бы удалось установить, чем такое обострение могло быть вызвано.

Разлад между Германией и Византией при Никифоре II Фоке (963— 969) имел причиной упорное нежелание властного василевса признавать за Оттоном I императорский титул, принятый им в феврале 962 г., а потому говорить о подобном разладе для последних лет правления Константина VII (ум. 9 ноября 959 г.), по всей видимости, преждевременно. Все, что мы знаем о византийско-немецких отношениях в период самостоятельного царствования Константина VII, характеризует их как лояльные. Хотя проект второго брака престолонаследника Романа II с племянницей Оттона I ок. 952/3 г., как мы помним, не осуществился, это не повело к расстройству отношений между Германией и Ромейской державой; во всяком случае, в феврале 956 г. во Франкфурте среди прочих иностранных посольств, поздравлявших Оттона с решительной победой над венграми при Лехе, было и греческое (Köpke—Dümmler, 1876, s. 278; Dölger, 1924, №664; Lounghis, 1980, p. 203, 476-477). Ничего определенного о немецко-византийских отношениях в последующие три года неизвестно, но не видно и причин, которые могли бы нарушить их мирный характер. Стремление саксонского короля к императорской короне, с которым иногда связывают его безуспешное посольство к папе Агапиту II в 951 г. (Köpke—Dümmler, 1876, s. 199-200: Böhmer, II/l, №201a; король просил папу принять его в Риме, но получил отказ, продиктованный тогдашним хозяином города Альбериком), тогда еще не было явным, а итальянская политика, ставшая позднее главным предметом политических раздоров между Восточной и Западной империями, ограничивалась эпизодическими военными действиями в Ломбардии (поход Оттона I в 951—952 гг. и его сына Людольфа — в 957 г.) и была неудачной: оба похода закончились восстановлением власти Беренгара II.

Итак, судя по всему, немецко-византийский конфликт в первой половине 960 г. был внезапным. На это указывают и болезненная резкость реакции Константинополя, и то ложное положение, в какое неожиданно для себя попало венецианское правительство: вряд ли оно допустило бы доставку дипломатической почты из Германии в Византию на своих кораблях, если бы враждебность между двумя державами не была бы для него новостью. Сделанные наблюдения позволяют предложить следующую реконструкцию хода событий.

В ноябре 959 г. умер Константин VII. Став единодержавным василевсом, Роман II сразу же разослал «дружественные послания» «к болгарам и [прочим] народам запада и востока», в ответ на которые все с радостью «подкрепили мирные договоры» с Византией (Theoph. Cont., p. 470.19-471.2: προς πάντα αρχηγόν ... της Βουλγαρίας και της δύσεως και ҅εωας εθνων αποστελλομένων φιλικων γραμμάτων αυτου πάντες τη τύχη και φιλία αυτου του αυτοκράτορος κράτιστον ανύμνον και φιλικας σπονδας ҅ωμολόγουν; Πрοдолж. Феоф., с. 194; Dölger, 1924, №685). Надо думать, такое послание было отправлено и к Оттону I, с которым новый император наследовал от отца, как мы видели, в целом, дружественные отношения. Однако, рисуя идиллическую картину единодушного подтверждения «мирных договоров», автор «Продолжения Феофана», по меньшей мере, несколько упростил реальное положение дел. Посольство Романа II в Германию прибыло во Франкфурт по расчету времени (путь по морю от Константинополя до Венеции занимал около трех недель: Liudp. Antap. VI, 4, p. 154) приблизительно на Рождество 959 г. или некоторое время спустя. Здесь оно застало русских послов и узнало — вероятно, как о только что свершившемся факте — о посвящении немецкого епископа для Руси. Разумеется, греки не замедлили донести об этом своему императору. Пути официальных посольств более неспешны, чем дипломатических гонцов, и когда венецианцы приблизительно в начале весны 960 г. прибыли в столицу Византийской империи с поздравлениями ее новому владыке, доставив, как обычно, с оказией и какие-то дипломатические бумаги из Германии, они встретили тот обескураживающий прием, который по возвращении посольства в Венецию вызвал весьма нервный декрет дожа. Расстройство немецко-византийских отношений в 960 г. не находило себе удовлетворительного объяснения (Hiestand, 1964, s. 211), пока на его вероятную связь с посольством Ольги в Германию не указал английский историк К. Лейзер (Leyser, 1973, р. 30, 50, not. 8).

Аффектированность, с какой византийское правительство отреагировало на известие о русско-немецком сближении, указывает на сугубую важность для него тех вопросов, которые так и не были решены во время визита Ольги на берега Босфора. Если русские послы говорили с Оттоном I о крещении Руси, то, думаем, об этом же, пусть и наряду с другими вопросами, шла речь и на русско-византийских переговорах в 957 г. Вопрос о крещении есть не в последнюю очередь вопрос о церковно-политической ориентации молодого государства и связан с целым рядом политических условий и двусторонних обязательств, как то хорошо иллюстрируют обстоятельства крещения киевского князя Владимира Святославича в 987— 988 гг. Законы дипломатической игры оставляли за Киевом свободу выбора: довести до конца начатое в Германии или вернуться к переговорам с греками, если те поведут себя достаточно уступчиво. Но ведь в аналогичной позиции находился и Оттон I. Несомненно, он, как и Ольга, отчетливо представлял себе, что официальное включение Руси в сферу миссионерской активности германской церкви в тех условиях означало конфликт с Византией. Король стремился в Рим. Признание его имперских чаяний византийскими императорами было для него, разумеется, много важнее, чем проблематичные выгоды от сближения с Русью. Поэтому, не решая окончательно вопроса о епископе для Руси, он использовал его в качестве козыря в своей византийской политике.

Вот какую миссию, наряду с поздравлениями Роману II, должно было выполнить посольство Лиудпранда, с которым он оказался на Паксосе в 960 г. Именно попытка германского короля завязать переговоры с греками, используя «русский вопрос», и стала, очевидно, причиной задержки уже рукоположенного епископа. О том, что эта причина лежала в сфере тайной дипломатии, тщательно скрывавшейся не только от русских послов, но и от Адальберта, свидетельствует неопределенность, с какой последний пишет в своей хронике о «каких-то задержках» («quibusdam dilationibus»). Еще и поэтому внешне естественную мысль о болезни миссийного епископа, с самого начала помешавшей выполнению его задачи, приходится отбросить (не говоря уже о том, что хворого монаха едва ли поставили бы во главе столь хлопотного предприятия). Высказывалось предположение, что Либуция могли задержать трения между майнцским и гамбургским митрополитами по поводу церковного подчинения новой епископии (Dehio, 1877, s. 124; Rhode, 1964, s. 46). Однако рукоположение Либуция именно Адальдагом скорее всего уже означало его подчинение Гамбургу (Abraham, 1904, s. 8) — такова была ординационная практика (Hauck А., 3, s. 105). Борьба между двумя митрополиями, если она имела место, могла вестись либо до поставления Либуция, либо после его смерти. Мы видели, что посвящение Либуция не кем иным как гамбургским архиепископом имело особые основания: Адальдаг обладал соответствующими полномочиями в качестве папского викария. Кто хиротонисал Адальберта, неизвестно, но не видно никаких веских доводов в пользу мнения, что это делал майнцский архиепископ; вопреки Д. Клауде (Claude, 1972, s. 77), из текста «Продолжения Регинона» это отнюдь не следует. В момент посвящения Адальберта (после 15 февраля 961 г.) Адальдаг скорее всего пребывал при дворе. Исключительная роль, которую гамбургский митрополит играл при особе Оттона I во время второго итальянского похода (конец 961—965 гг.) (Glaeske, 1962, s. 9-12), позволяет предполагать, что и в период подготовки похода он не отлучался от двора; некоторое подтверждение тому — грамота Оттона II от 961 г., в которой Адальдаг упоминается как присутствующий (DD Ott. II, №2).

Момент для Оттона I был благоприятный: уже летом-осенью 960 г. к нему начинают прибывать представители северноитальянской знати, а также папские послы, настойчиво зовущие его на защиту от злодейств Беренгара II. Зная манеру германского короля тщательно готовить осуществление своих политических планов, можно быть почти уверенным, что это не было для него сюрпризом и в 959—первой половине 960 г. поход на Рим был уже делом решенным. Смена власти в Константинополе и посольство из Руси оказались как нельзя кстати. Судя по тому, что летом 961 г. немецкий епископ все-таки отправился на Русь, а упорный отказ греков признать Оттона I императором привел в 960-е гг. Германию и Византию к открытой войне, посольство Лиудпранда 960 г. оказалось безуспешным; неясно даже, добралось ли оно вообще до византийской столицы.

Немецко-византийская война началась в 967/8 г. при Никифоре II, но конфликт 960 г. в течение короткого правления Романа II (959—963), судя по всему, так и не был улажен. Во всяком случае, в первые годы царствования Никифора отношения между Восточной и Западной империями уже были (продолжали оставаться?) враждебными. Так, появление болгарских послов при немецком дворе в 965 г. (Куник — Розен, 1878, с. 52; Ibr. Ja’k., р. 51, 148) можно расценивать как свидетельство антивизантийского союза между Оттоном I и Болгарией накануне болгаро-византийской войны (Иванов, 1981, с. 96; см. также главу VI). Об этой враждебности говорит и попытка папы Иоанна XII, предпринятая им в конце своего понтификата, весной 963 г., втянуть Византию в вооруженную борьбу против Оттона I в Италии. Примерно в мае дружественный Оттону герцог Беневента и Капуи Пандульф I перехватил папских послов, направлявшихся в Византию и Венгрию (!) с просьбами о военной помощи против германского императора (Liudpr. Hist., cap. 6, p. 163; Böhmer, II/5, №315). Эти посольства, несомненно, находились в связи с переменой политики Иоанна XII относительно Германии, что выразилось и в тайных переговорах с Адальбертом, сыном короля Беренгара, который (Адальберт) был в итоге торжественно принят папой в Риме в начале июня 963 г. (Böhmer, II/5, №312, 313, 317). За предположением, что императорский титул Оттона I был якобы признан Романом II, тогда как Никифор II дезавуировал это признание, не стоит ничего, кроме авторитета В. Онзорге (см. прежде всего: Ohnsorge, 1966, s. 176-207). Историк справедливо указывает на титулование Оттона «императором франков» в хронике Скилицы (Scyl., р. 239.75-76, 245.19-20: вождь венгров Вулчу побежден в 955 г. ҅υπo Ωτου του βασιλέως αυτων, т. е. Φράγγων; в 963 г. Ωτος ҅o των Φράγγων βασιλεύς изгоняет папу Иоанна XII) и заключает, что таково было словоупотребление и в источнике Скилицы второй половины X в. Все это так. Но когда именно оформилось такое словоупотребление? Естественнее думать, что не в правление Романа II, а после немецко-византийского мира при Иоанне I Цимисхии в 972 г.; во всяком случае, автор времен Романа II должен был бы знать, что Оттон стал императором только в 962 г., и под его пером допущенный Скилицей анахронизм (Оттон I — «василевс франков» уже в 955 г.) едва ли мыслим.

Такая жесткая позиция правительства Романа II по отношению к Германии означает, что русско-византийские противоречия были к тому времени уже, скорее всего, урегулированы. Те самые «вои в помощь», в которых было отказано Ольгою Константину VII, при Романе II участвуют в операциях Никифора Фоки против арабов на Крите в августе 960—марте 961 г. (Theoph. Cont., p. 476.14; Продолж. Феоф., с. 198; Muralt, 1855, р. 535; Schlumberger, 1890, р. 46-47); упомянутые выше «дружественные послания» Романа II достигли Киева не позже весны или начала лета 960 г., так что пополнение к русскому корпусу, в течение лета отправившись в Царьград, в августе уже вполне могло отплыть на Крит. Впрочем, этот аргумент следует воспринимать cum grano salis, так как трудно сказать со всей определенностью, был ли этот русский отряд вновь прибывшим подкреплением или одним из тех, что находились на византийской службе уже в середине 950-х гг., т. е. в силу договора 944 г. Действительно, по данным арабских источников (правда, довольно поздних — первой четверти XIII в.) какие-то русские участвовали в 954 г. в битве с войсками Сайф ад-Даулы под стенами Хадата (Васильев А. А., 1904, с. 279); согласно более современному свидетельству ал-Масуди, русские воины, наряду с болгарскими и армянскими, были и в составе гарнизонов, размещенных в 956 г. по сирийской границе (Бейлис, 1961, с. 28-29; Пашуто, 1968, с. 66). Однако если датировать катастрофическое поражение предыдущей критской экспедиции под командованием патрикия Гонгилы не 949 г., а серединой 950-х гг. (см. выше). то острая заинтересованность Константинополя в пополнении русского корпуса, проявленная им в переговорах 957 г., станет понятна: ведь в войске Гонгилы находился довольно крупный русский отряд (Const. De cerim. II, 45, р. 664.15: ок. 600 человек), вероятно, истребленный арабами. Кроме того, завоевания Святослава, прежде всего, окончательное разрушение им Хазарского каганата, результатом которого явилось установление русской доминации в Восточной Европе, были бы невозможны без благожелательного нейтралитета Византийской империи (Сахаров, 1991, с. 205). Можно догадываться, что такой нейтралитет (так же, как и приглашение Святослава в качестве союзника Византии против Болгарии в 968 г.: см. главу VI) был обусловлен одним из пунктов договора, сопровождавшего урегулирование русско-византийского конфликта при Романе II.

Ясным свидетельством перемен в политическом курсе Константинополя по отношению к Руси служит и быстрая неудача миссии Адальберта. Вполне вероятно, что эти перемены были облегчены и случившимся приблизительно в то же время вокняжением в Киеве возмужавшего Святослава, не проявлявшего (по крайней мере, в начале своего правления) интереса к проблеме крещения Руси. Возможно, антихристианские эксцессы, сопровождавшие приход к власти языческой «партии» во главе с молодым князем, и послужили причиной гибели кого-то из спутников Адальберта. М. Д. Приселков (1913, с. 14) предполагал, что Ольга не удовлетворилась той степенью автономии, которую предложил русской церкви Оттон I. При всей гадательности этого мнения оно часто повторяется в литературе (Vernadsky, 1948, р. 41; Пашуто, 1968, с. 120; и др.), но не представляется вероятным: вопросы такого рода должны были обсуждаться и решаться еще во время переговоров.

* * *

Главные итоги нашего исследования сводятся к следующему.

Датировки пребывания княгини Ольги в Константинополе в разных источниках (древнерусских, «Продолжении Регинона», трактате Константина VII «О церемониях») противоречивы. Данные обрядника Константина следовало бы, разумеется, предпочесть всем остальным как показания не только современника, но и очевидца, если бы они сами не допускали различных толкований и двоякой датировки — 946 и 957 г.

Попытки решить дилемму, не выходя за пределы De cerim. II, 15, не приносят успеха. В пользу 946 г. свидетельствует указание на IV индикт в заголовках, однако применительно к приемам Ольги такой датировке препятствует упоминание во время одного из них ребенка Романа II, у которого в 946 г. детей быть не могло. Невозможность поправить дело с помощью сколько-нибудь приемлемой конъектуры также является косвенным аргументом против 946 г. В то же время ряд наблюдений говорит о вероятности более позднего происхождения заголовков.

Описание приемов арабских послов (тарситов) в De cerim. II, 15, которые (приемы), согласно заголовкам, имели целью заключение мира и обмен пленными, вступает в противоречие с подробным рассказом о византийско-арабском обмене пленными (не мире!) в 946 г. у современного арабского историка ал-Масуди; плохо согласуется с ал-Масуди и известие об обмене пленными в «Продолжении Феофана». Подобных противоречий с тем, что известно о византийско-арабских отношениях в 957 г., не наблюдается. Исходя только из содержания главы II, 15, надо констатировать, что описанные в ней приемы арабов и Ольги могли относиться к 957 г. Вероятная датировка второго брака Романа II 953/4 г. позволяет думать, что в 957 г. у него могли быть дети — вероятно, дочь Елена (не исключено, что и сын Василий). В такой ситуации решающий голос приобретают источники помимо De cerim. II, 15.

Все они приурочивают крещение Ольги к ее пребыванию в Константинополе, поэтому неубедительна гипотеза о том, что обращение княгини состоялось в Киеве до ее поездки в Царьград (Е. Е. Голубинский, Г. А. Острогорский). В древнерусской традиции господствует дата крещения 6453 (955) г., Скилица относит его неопределенно ко времени Константина VII, а «Продолжение Регинона» — к правлению Романа. Предположения о крещении при Романе I (не позднее 944 г.: О. М. Рапов) или Романе II (после 959 г.: Д. Оболенский) малоперспективны. Разнообразные попытки согласовать эти противоречивые даты, допуская, что Ольга путешествовала в Византию дважды — в 955 и 957, 946 и 955, 946 и 960 гг. (М. Д. Приселков, Д. Оболенский, Г. Г. Литаврин, А. Поппэ) — ео ipso уступают любой гипотезе, которая достигает той же цели, не прибегая к столь искусственному допущению. Такая гипотеза может быть выдвинута на основе альтернативной датировки крещения Ольги в некоторых древнерусских летописях — 6466 (т. е. 957/8 сентябрьским) г., которая, вероятно, через посредство новгородского летописания XI в. восходит к древнейшей киевской историографии. Тем самым одна из двух возможных датировок приемов Ольги в Константинополе по De cerim. II, 15 совпадает с одной из возможных датировок поездки княгини в Царьград в древнерусской традиции, что является существенным аргументом в пользу той и другой. В силу этого наиболее вероятной представляется гипотеза, согласно которой Ольга ездила в Константинополь в 957 г., тогда же была крещена, после чего состоялись ее приемы во дворце, описанные в «De cerimoniis».

Против датировки (единственной или хотя бы одной) поездки Ольги в Византию 946 г. говорят также наблюдения над формуляром обращения к «архонту Росии» в адреснике Константинова трактата (De cerim. II, 48), которые заставляют отодвинуть гибель князя Игоря на время после коронации Романа II (т. е. после Пасхи 946 г.), и молчание о приезде русской княгини в другом сочинении Константина Багрянородного — «Об управлении империей», относящемся, в целом, к началу 950-х гг.

Визит русской княгини в Царьград в 957 г. преследовал церковно-политические цели (личное крещение, переговоры о первоначальной церковной организации Руси), что подтверждается и аналогичными целями посольства, которое Ольга отправила через два года в Германию; сомнения, неоднократно высказывавшиеся по этому поводу, источниковедчески и чисто исторически неосновательны. Крещение Ольги сопровождалось ее принятием в византийскую идеальную «семью государей» в высоком ранге «дочери» императора. Вместе с тем, по составу русской делегации видно, что в Константинополе велись также переговоры на торгово-политические темы с перспективой заключения нового, более выгодного для Руси договора с Византией, чем договор 944 г., а быть может, и переговоры о династическом союзе. Они не привели к успеху, чем и объясняется обращение Ольги к германскому королю Оттону I.

Киевская правительница рассматривала свои сношения с Германией прежде всего как средство дипломатического давления на Византию. Оттон I, в свою очередь, назначив епископа для Руси, не отправлял его, стремясь использовать как козырь в переговорах с Константинополем. Поставление немецкого миссийного епископа для Руси в конце 959 г. стало причиной напряженности в немецко-византийских отношениях, которая отмечается в 960 г. Новое византийское правительство Романа II предпочло уладить конфликт с Киевом, что, вероятно, было облегчено произошедшей в начале 960-х гг. сменой власти в Киеве.

 Если для правления княгини Ольги (не ранее 946[?]—ок. 960), а затем и ее внука киевского князя Ярополка Святославича (972—978) характерны тесные политические взаимосвязи с латинским Западом (см. главы V, VII), представленным прежде всего Германской империей, то период киевского княжения Ольгиного сына Святослава Игоревича (ок. 960— 972) выглядит в этом отношении очевидной цезурой. Коль скоро русско-немецкие связи как при Ольге, так и при Ярополке имели ярко выраженную религиозно-политическую окраску, то отсутствие каких-либо сведений о подобных связях при Святославе может служить лишним подтверждением равнодушия князя к проблеме христианизации, которое так выпукло обрисовано в «Повести временных лет»: «Живяше же Олга с сыном своим Святославом и учашеть его мати креститися, и небрежаше того, ни в уши внимаше, но аще кто хотяше волею креститися, не браняху, но ругахуся тому» и т. д. (ПСРЛ, 1, стб. 63; 2, стб. 51-52).

Между тем чрезвычайно активная внешняя политика Святослава, выливавшаяся в практически постоянные войны далеко за пределами Руси, грандиозная по размаху и, несомненно, хорошо продуманная (некоторым вполне солидным трудам зарубежных русистов последнего времени [Rüss, 1981, s. 294-298; Goehrke, 1992, s. 167-168] свойственно представление о Святославе как о «последнем викинге» на киевском столе, который не имел никакой политической концепции и был озабочен исключительно захватом все новой военной добычи; однако оно покоится, на наш взгляд, не столько на историческом анализе, сколько на программном стремлении к общей архаизации общественного и государственного строя Древней Руси: Назаренко, 1996б, с. 180-182; см. также Предисловие), вне связи с общеевропейской политикой осуществляться едва ли могла, причем в Европу того времени, естественно, в полной мере следует включить и Византийскую империю. Так, например, бесспорно, что многие обстоятельства и предыстории балканских войн Святослава, и самой русско-болгарско-византийской вооруженной борьбы 968—971 гг. не могут быть правильно и до конца поняты без учета византийско-немецких отношений той поры (см., например: Иванов, 1981, с. 88-100). Поэтому следовало бы ожидать, что Западная империя саксонских королей должна была так или иначе оказаться в поле зрения воинственного киевского князя. Однако ни в «Повести временных лет», ни в иностранных (главным образом, византийских и, отчасти, восточных) источниках, на которых основаны наши знания о русско-византийской войне при Святославе (их критический разбор дан в работах П. О. Карышковского: 1952, с. 53-61; 1953а, с. 36-71; 19536, с. 224-243), никаких сведений о сношениях между Русью и Западом в то время нет. Неудивительно, что и в историографии (см. ее обзор: Сахаров, 1991, с. 49-90) эта тема полностью отсутствует. Было отмечено только, что военные действия против Византии Святослава на Балканах и германского императора Оттона I (936—973) на юге Италии летом 970 г. замечательным образом синхронны (Пашуто, 1968, с. 71; Manteuffel, 1970, р. 41). Остается только вслед за В. Т. Пашуто (1968, с. 127) повторить, что этот скудный историографический итог еще раз «дает повод с ужасом думать о той хрупкой фактической основе, на которой возводим мы здание средневековой истории русской внешней политики». Все же и здесь обращение к иностранным — в первую очередь, к менее всего учитывавшимся до сих пор немецким — источникам, мобилизация рассеянных по ним косвенных, но порой весьма красноречивых указаний, обостренное внимание к деталям (следуя девизу медиевистики: Der Teufel steckt im Detail) позволяет заметно расширить круг данных и вывести изучение проблемы на новый уровень.

В предыдущей главе подробно рассмотрено отправленное в 959 г. к германскому императору Оттону I посольство княгини Ольги, которому было поручено просить для Руси епископа и священников. Отбывшая в 961 г. в Киев миссия во главе с Адальбертом, новопоставленным епископом Руси, успеха не имела, и уже в следующем году Адальберт вернулся. Как бы ни расценивать акцию Ольги, надо признать, что за ней стояли определенные политические силы при киевском дворе, стояла, условно говоря, «партия» княгини Ольги, т. е. «партия» христианская, «партия» внутреннего государственного устроения (Goehrke, 1995, s. 149), которой обычно приписывают произошедшие в правление Ольги административные преобразования (организацию сети административно-даннических центров — погостов и др.), хотя их характер не всегда до конца понятен (Юшков, 1939, с. 31; Греков, 1953, с. 300-303; Rüss, 1981, s. 293-294; Свердлов, 1982, с. 62-64; Goehrke, 1992, s. 156; и мн. др.). Оттону, конечно же, было ясно, что прохристианская группировка в Киеве, пусть и отодвинутая в первой половине 960-х гг. на второй план языческой «партией» возмужавшего Святослава, продолжала существовать. Следовательно, неуспех Адальберта вряд ли рассматривался в Германии как безусловный и окончательный. Логично думать поэтому, что Русь как фактор международной политики и именно в смысле возможного восстановления церковно-политических связей между Германией и Русью должна была бы так или иначе учитываться в масштабной внешнеполитической программе германского императора периода его третьего итальянского похода в 966—972 гг. Такое предположение тем более оправданно, что на имперском съезде в Кведлинбурге на Пасху 973 г., целью которого было продемонстрировать латинской Европе итог урегулирования немецко-византийских противоречий и торжество оттоновской политики renovatio imperii (если, несколько забегая вперед, воспользоваться формулировкой, изобретенной на рубеже X–XI вв. идеологами Оттона III [983—1002]), среди многочисленных иностранных представительств присутствовало и русское (Lamp., а. 973, р. 43; об источниковедческих проблемах, связанных с этим сообщением Ламперта Херсфельдского, см. в главе VII).

Кведлинбургский съезд был мероприятием чрезвычайным. То был апофеоз имперской политики Оттона I. Оплот политического традиционализма, церемонный и щепетильный Константинополь наконец-то признал de iure за саксонским королем многообещающий титул императора — хотя и без принципиального определения «римский» (подробнее — в главе VIII). Особый блеск новому императорскому двору придавало присутствие супруги Оттона II (973—983), соправителя и престолонаследника, — гречанки Феофано, родственницы (вероятно, племянницы) царствовавшего тогда василевса Иоанна I Цимисхия (969—976). Несомненно, «имперская аура» придавала совершенно новое качество и восточной политике Оттона I, которая далеко не в последнюю очередь являлась политикой церковно-миссионерской (церковная миссия по традиции рассматривалась как одна из главнейших задач империи) и была направлена на создание на территориях государств, лежавших за пределами непосредственных границ Германского королевства, церковной организации, руководимой немецкими митрополиями. Так, в частности, в Кведлинбурге, судя по всему, обсуждался вопрос об открытии, наконец, Пражской епархии (Böhmer, П/5, №512). Значение кведлинбургского съезда для северно- и центральноевропейских соседей новой империи очевидно уже из одного необычайно представительного списка иностранных посольств: кроме послов киевского князя Ярополка, здесь присутствовали посольства из Дании, Венгрии, Болгарии, чешский князь Болеслав II (967—999) прибыл лично, а польский князь Мешко I (ок. 960—992) прислал своего сына (кроме указанного выше сообщения Ламперта см. также: Ann. Hild., а. 973, р. 23; Ann. Alt., а. 973, р. 11; Böhmer, II/1, №562d; Lübke, 2, №163); вскоре после съезда прибыло даже посольство от северноафриканских Фатимидов (Widuk. III, 75, p. 152; Köpke—Dümmler, 1876, s. 509; Böhmer, II/l, №567a) — верный признак того, что новая империя Оттона I рассматривалась как реальная политическая сила и в Средиземноморье.

В силу итогового характера кведлинбургского съезда факт участия в нем представителей Руси как бы отсылает нас к предыдущему историческому периоду, т. е. к правлению Святослава. В политике Оттона I 966—972 гг., успех которой венчали кведлинбургские торжества, можно выделить два стратегических направления. Во-первых, это борьба за признание Византией в лице властного, несговорчивого и прямолинейно-грубоватого Никифора II Фоки (963—969), проверенного в боях полководца, поднятого Феофано, вдовой Романа II (959—963), до престола василевсов, императорского титула за германским королем и, как следствие, за уступку Германии сюзеренитета над Центральной Италией — не только над Римом, но и над лонгобардскими герцогствами Капуи, Сполето и Беневента. Во-вторых, стремление учредить в Магдебурге на Эльбе, на крайней восточной оконечности королевства, митрополию с практически неограниченными миссийными полномочиями по отношению к славянским соседям. Трудно не заметить, что оба эти направления вряд ли могли миновать Русь, которая, как уже говорилось, была фактической союзницей новой империи в ее войне против Византии и, сверх того, с 959 г., пусть и лишь формально, являлась миссийной епископией, подчиненной германской церкви. Эти общие соображения позволяют конкретизировать область наших разысканий.

Прежде всего, важно ответить на два взаимосвязанных вопроса. Где проходила восточная граница миссийной Магдебургской митрополии, учрежденной Оттоном I для славян в 968 г.? Иными словами, мыслилась ли в то время ее организаторами Русь частью этой митрополии? И далее, поскольку первым магдебургским архиепископом стал именно миссийный епископ Руси Адальберт, возникает другой вопрос: случаен ли такой высокий взлет миссионера-неудачника? Что он значил (и значил ли) в плане русско-немецких отношений?

Начать необходимо с краткого очерка предыстории Магдебургской архиепископии (Claude, 1972, s. 1-95). Впервые план устройства миссийной митрополии для славян к востоку от немецких границ был представлен Оттоном I на рассмотрение папы Агапита II (946—955) в 955 г. Тот одобрил его, оставив конкретную организацию новой архиепископии на усмотрение короля (речь шла о переносе хальберштадтской кафедры в Магдебург и о переподчинении ему Хафельбергской и Бранденбургской епархий, находившихся на заэльбских землях со славянским населением и входивших тогда в состав Майнцской митрополии) и даже снабдив его, как есть основания думать (см. подробнее в главе V) для того особыми полномочиями. Единственным условием папы, которое он не мог бы отменить при всем желании, было соблюдение канонического права, т. е. согласие на реорганизацию со стороны Майнца. Однако майнцский архиепископ Вильгельм, добрачный сын Оттона I от неизвестной по имени славянки, наотрез отказался поступиться частью своего диоцеза. Впрочем, через некоторое время компромисс между императором и архиепископом был достигнут: синод в Риме решением от 12 февраля 962 г., принятым в присутствии папы Иоанна XII (955—963/4) и только что коронованного императора Оттона I, подтвердил магдебургский проект. Но планам императора вновь не суждено было осуществиться, на этот раз из-за решительного сопротивления опытного (он занимал кафедру с 924 г.!) хальберштадтского епископа Бернхарда, который, согласно новой редакции проекта, оказывался главной страдающей стороной и должен был выделить Магдебургу (располагавшемуся на канонической территории Хальберштадтского диоцеза) часть своей епархии. Оттон предпочел выждать естественного устранения этого нового препятствия. В феврале 968 г. престарелый Бернхард скончался, а его преемника Хильдеварда император утвердил в должности только после того, как добился от него желаемых уступок. Предчувствуя приближение решающего момента, Оттон еще за год до смерти Бернхарда получил подтверждение санкции на создание Магдебургской митрополии от нового папы Иоанна XIII (965—972) на равеннском синоде в апреле 967 г. Официально она была оформлена учредительными грамотами папы и императора в октябре 968 г.

Вопрос о восточной границе Магдебургской архиепископии в первое время ее существования чрезвычайно спорен. Острота и затяжная дискуссионность проблемы во многом объясняются тем, что она непосредственно связана с оценкой юрисдикциональной принадлежности первой кафедры на территории Польши — Познанской епархии, возникшей, вероятно, ок. 966/8 г. вместе с крещением польского князя Мешка I или вскоре после него. Таким образом, как то часто бывает, чисто научный вопрос оказался осложнен национально-политическими соображениями новейшего времени. Мы не видим нужды вникать в обильную и крайне противоречивую историографию на «познанскую тему» (см. ее сжатые обзоры: Claude, 1972, s. 106-112; Labuda, 1974, s. 174-182). Во-первых, тот или иной статус познанских епископов в первые годы после открытия магдебургской кафедры вовсе не предрешает ответа на поставленный нами вопрос о месте Руси в магдебургском проекте Оттона I: новый митрополичий диоцез, хотя бы в силу его миссийного характера, не следует представлять себе непременно в виде той или иной компактной связной территории. Во-вторых, что еще важнее, затянувшийся спор вокруг юридического положения Познанской епископии многими десятилетиями вращается в кругу одних и тех же источников; в сущности, это те же тексты, которыми приходится пользоваться и обсуждая более широкую тему восточной политики первых двух Оттонов: замыкался ли их политический горизонт Одером (Poppe, 1997, s. 24-28) или простирался дальше, охватывая также древнепольские, древнерусские и другие земли? Поэтому суть дела требует сосредоточиться на главнейших текстах и их интерпретации sub specie источниковедения. Возможный результат позволит конкретнее ответить и на общие вопросы.

Разногласия по вопросу о восточной границе Магдебургской митрополии при Оттоне I вызваны тем, что многие исследователи, следуя авторитетному суждению А. Бракманна, усматривают различие в формулировках на этот счет между решением римского синода при Иоанне XII в 962 г. и документами периода понтификата Иоанна XIII (Brackmann, 1941b, s. 140-153; idem, 1937; Seppelt, 2, s. 365; Baethgen, 1950, s. 56-57; Schmid H. F., 1962, s. 85; Schlesinger, 1968, s. 30-31; Claude, 1974, s. 90-95; Böhmer, II/5, №304, 418, 450; Papsturk., s. 374, 378 [в обоих последних случаях комментарий X. Циммерманна]; и др.). 12 февраля 962 г. папа предоставил Оттону I и его преемникам право основывать в стране славян «епископства по обстоятельствам и в подходящих местах», а будущему магдебургскому митрополиту — рукополагать их («... in convenientibus locis secundum opportunitatem episcopatus constitui et in eisdem ... ab archiepiscopo Magdeburgensi episcopos consecrari volumus suffraganeos»: Papsturk., №154). Постановление равеннского синода от 20 апреля 967 г. выглядит и формально, и по существу дела не более, чем возобновлением или подтверждением другим папой санкции 962 г. Никаких принципиально новых формулировок в нем нет, а есть только уточнения: говорится о передаче Магдебургу хафельбергской и бранденбургской кафедр и об основании новых, но не анонимных (как в 962 г.), а конкретно в Мерзебурге, Цайце и Майсене. Это уточнение невозможно понимать в смысле географического ограничения, так как оно сопровождается общей формулой о праве основывать епархии также в любых других «подходящих местах, где благодаря их (магдебургских архиепископов.— А. Н.) проповеди произрастет христианство» («Postea vero idem archiepiscopus et successores eius habeant potestatem per congrua loca, ubi per illorum predicationem Christianitas creverit, episcopos ordinare, nominative nunc et presentaliter Merseburg, Cici et Misni»: ibid., №177). Мерзебург, Цайц и Майсен — это не пределы будущего Магдебургского диоцеза, а только часть его, о которой можно говорить уже «сейчас и конкретно» («nunc et presentaliter»). В булле же, врученной Адальберту в Риме в связи с получением им архиепископского паллия 18 октября 968 г., сказано, что Адальберту как митрополиту «подчиняются епископы в подходящих местах за Эльбой и Заале, как уже посвященные, так и подлежащие посвящению в будущем (здесь и везде далее курсив в цитатах наш. — А. Н.) ... дабы столь многочисленный славянский народ, недавно приобщенный к Богу, не оказался бы в плену происков ненавистника веры, лукавого врага [рода человеческого], чего да не будет» («... ultra Albiam et Salam in congruentibus locis subiectos episcopos, qui nunc ordinati sunt et ordinandi futuris post temporibus erunt, habeat... ne per invidiam fidei tanta Sclauorum plebs Deo noviter acquisita callidi hostis, quod absit, rapiatur insidiis»: ibid., №190; такие же формулировки содержатся и в изданной одновременно другой булле Иоанна XIII о полномочиях магдебургских митрополитов: ibid., №192).

Согласно А. Бракманну и его сторонникам, буллы Иоанна XIII, в отличие от документов, изданных при его предшественнике, ограничивают новую митрополию с востока Одером вследствие изменившегося взгляда курии на церковное подчинение христианизированной части Польши Магдебургу. Но где же основания для такого суждения? Их можно искать разве что при известном желании в выражении «за Эльбой и Заале» и в словах о «славянском народе, недавно приобщенном к Богу». Однако «за Эльбой и Заале» — вовсе не то же самое, что «по сю сторону Одера», а крестившаяся вместе со своим князем ок. 966 г. часть Польши вполне могла в 968 г. считаться частью «славянского народа, недавно приобщенного к Богу» — так же, заметим, как и Русь, если смотреть на посольство Ольги и поставление немецкого епископа для Руси не с точки зрения сиюминутного фактического положения, а с точки зрения формально-юридической.

Недавно А. Поппэ попытался не столько усилить, сколько модифицировать аргументацию А. Бракманна; по его мнению, русь уже потому нельзя включать в число «славянского народа» («Sclavorum plebs», «Sclavorum gens»), как названа паства магдебургских архиепископов и в папской, и в императорской (см. чуть ниже) грамотах 968 г., что немецкие источники X–XI вв. якобы строго отличали русь от славян (Poppe, 1997, s. 25). Доказать обратное не составляет труда — достаточно указать на «славян из Руси» («Sclavi de Rugis») «Раффельштеттенского таможенного устава» начала X в. (Telon. Raffel., cap. VI, p. 251; Назаренко, 1993б, с. 64, 83-88, коммент. 38; подробнее об этом памятнике см. в главе III). Ссылка польского русиста на «Sclavania et Ruzzia» Адама Бременского, автора 70-х гг. XI в. (Adam II, 35, р. 95, schol. 24; IV, 32, р. 267), не вполне удачна в силу сугубой неопределенности термина Sclavi/Sclavania и его синонима Winuli у Адама. Так, первый из них обозначает то славян, подлежащих юрисдикции гамбургских митрополитов, т. е. ободритов и часть лютичей до реки Пеене (ibid. I, 16, 27; II, 1, 6, 26, р. 22-23, 33, 61, 66, 86 и др.), то всех полабских славян до Одера (ibid. I, 52, 56; II, 5, 15-16, р. 53, 56, 65, 71 и др.), чехи то противопоставлены «славянам» (ibid. I, 56, р. 56), то, напротив, отождествляются с ними (ibid. I, 38, р. 40; ср.: II, 21, р. 76). Более того, Магдебург Адам именует кафедрой для «винульских народов» («Winulorum populi»: ibid. II, 24, p. 83), к которым прямо относит и Ruzzi-русь (ibid. IV, 13, р. 241).

Далее, если действительно усматривать в приведенных выражениях буллы 968 г. какие-то географические ограничения, возникшие в связи с крещением Мешка I, то следовало бы ожидать, что они появятся уже в решениях равеннского синода 967 г., однако в последних ничего подобного нет и право магдебургских архиереев основывать епископии везде, «где благодаря их проповеди произрастет христианство», явно несовместимо с каким бы то ни было изначальным ограничением будущей митрополии с востока (на это указывал также и Г. Телленбах, охарактеризовавший трактовку А. Бракманна как Überinterpretation: Tellenbach, 1984, s. 171-172). Таким образом, тезис А. Бракманна существенно проигрывает оттого, что, противопоставляя позиции Иоанна XII и Иоанна XIII в магдебургском вопросе, приходится противопоставлять не решения римского синода 962 г. решениям равеннского синода 967 г., а последние, принятые с согласия Иоанна XIII, — булле того же Иоанна XIII от октября 968 г. Все частные отличия перевешиваются главным и принципиальным сходством: три документа объединены общей формулой о праве Оттона I и магдебургского архиепископа открывать новые епархии «в подходящих местах».

И еще один принципиально важный нюанс. Коль скоро сам Оттон I в учредительной грамоте Магдебургу совершенно определенно высказывается в том смысле, что новой архиепископии предполагается подчинить «весь славянский народ за Эльбой и Заале, как недавно обращенный, так и подлежащий обращению» в будущем («totius ultra Albiam et Salam Sclavorum gentis modo ad Deum conversae vel convertendae»: DD Ott. I, №366), то неизбежным следствием гипотезы А. Бракманна станет вывод о каком-то конфликте между императором и папой относительно Магдебурга. Так, В. Шлезингер и Д. Клауде усматривают в грамоте Оттона I несомненные признаки раздражения императора позицией папы в магдебургском деле, но в чем именно состоят эти признаки, исследователям разъяснить не удалось (Schlesinger, 1968, s. 31; Claude, 1972, s. 92-95); совершенно непонятно, почему распоряжение Оттона I саксонским маркграфам Вигберту, Виггеру и Гюнтеру позаботиться о материальном обеспечении новых епископий следует расценивать как проявление недовольства императора папой (?!) (эта же мысль повторена X. Любке: Lübke, 2, №152, s. 214). Еще решительнее о противоречиях между Оттоном I и Иоанном XIII пишет X. Циммерманн (Zimmermann, 1965/1966, s. 79-80). Однако очень трудно поверить в наличие таких противоречий, причем настолько острых, что они отразились якобы даже в официальных документах. Одно дело употреблять риторические формулы в духе геласианского примата духовной власти над светской (они действительно обнаруживаются в указанных буллах Иоанна XIII: Schlesinger, 1968, s. 29-31), не имевшие в X в. никакого реального содержания, и совсем другое — практически зачеркнуть далеко идущие планы императора в Центральной и Восточной Европе. Мыслить империю и папство второй половины X в. как две противоборствовавшие политические силы значило бы проецировать на эту эпоху отношения, сложившиеся более столетия спустя, в пору конфликта германского короля Генриха IV (1056— 1106) и папы Григория VII (1073—1085) из-за инвеституры епископов. Все, что мы знаем о папах X в., рисует их политиками, озабоченными практически исключительно борьбой партий и группировок в самом Риме; именно внутриполитическими обстоятельствами диктовались, как правило, и внешние союзы пап.

В этом отношении Иоанн XIII являл собой типичный пример. Он был избран в октябре 965 г. в присутствии императорских легатов (Böhmer, II/5, №386); изгнанный враждебной партией из Рима уже в декабре, папа возвратился на первосвятительский престол через год с военной помощью Оттона I (ibid., №391, 406); Иоанн XIII был в полном смысле слова креатурой императора; их взаимопонимание было скреплено не только сотрудничеством в магдебургском деле, но и восстановлением папского суверенитета над рядом центральноитальянских территорий, прежде всего — Равеннской областью (так называемый «patrimonium sancti Petri») (ibid., №413), а также коронацией Оттона II императором-соправителем в Риме на Рождество 967 г. (ibid., №433). Неудивительно поэтому единодушие источников, свидетельствующих, что после равеннского синода папа вернулся в Рим в мае 967 г. «в великой радости» (ibid., №423).

Итак, мы не видим оснований для утверждения о принципиальной разности позиций императора и папы по вопросу о Магдебургском архиепископстве. Позиция же Оттона I у исследователей особых споров не вызывает: издавая в конце 968 г. грамоту об учреждении Магдебургской митрополии, император, как указывалось, имел в виду всех славян (естественно, кроме обитавших к юго-востоку от империи и уже входивших в юрисдикцию зальцбургских архиепископов), т. е. руководствовался представлением о Польше и Руси как потенциальной пастве нового миссийного архиепископства. По всей видимости, такое представление сложилось ранее 968 г.; во всяком случае, его контуры сквозят уже в феврале 962 г., когда в ходе бесед Оттона I и Иоанна XII обсуждались «положение дел и управление всем христианским миром» («...de statu et regimine totius christianitatis»: Papsturk., №154). Из этой лапидарной, но емкой формулировки со всей отчетливостью видно, что магдебургский проект к тому времени приобрел характер важнейшей идейно-политической составляющей имперских (а стало быть — вселенских par excellence) планов Оттона I в целом, и странно было бы думать, что именно Русь, где, напомним, именно в это время еще пребывал немецкий миссийный епископ, по каким-то причинам была исключена из них (возвращение Адальберта в Германию ко двору Оттона II в «Продолжении хроники Регинона» отнесено к 962 г.; для того чтобы сведения об этом достигли Рима до 12 февраля, его следовало бы отнести, как минимум, к середине января; совершенно исключить такой возможности нельзя, но ясно, что она весьма маловероятна).

Максимально широкая в территориальном отношении трактовка магдебургского проекта Оттона I диктуется и обстоятельствами его возникновения: ведь, в сущности, он был прямым результатом исторической победы германского короля над язычниками-венграми при Лехе 10 августа 955 г. (Beumann, 1974, s. 238-275).

Идея подвижности восточной границы Магдебургской митрополии как один из мотивов немецкой имперской политики проявлялась и позже, в конце X в. Так, в последние годы правления Мешка I в статусе Древнепольского государства и польской церкви произошли изменения: известный, но до сих пор загадочный регест «Dagome iudex» (Dag. iud., p. 394-395) историки чаще всего толкуют как свидетельство передачи Польши под покровительство папского престола (Wamke, 1980, s. 127-177; Fried, 1980, s. 345-359; idem, 1993, s. 123-124; Labuda, 1986, Sp. 430-431; и мн. др.). Тогда же к державе Мешка отошла Силезия, что должно было повести к притязаниям Познани на церковную власть над этой территорией. Вследствие всего этого, очевидно, обострился вопрос о юрисдикции Магдебурга над Познанской епископией, и в декабре 995 или 996 г. Оттоном III была издана подтвердительная грамота майсенской кафедре с продвинутой далеко в глубь Силезии и Чехии восточной границей (DD Ott. III, №186). Видимо, юридическую стабилизацию восточной границы Магдебургской митрополии следует относить лишь ко времени учреждения польской архиепископии в Гнезне в 1000 г.

Если в 968 г. император настаивал на принципиальной разомкнутости восточной границы новой миссийной митрополии, то назначение ее главой именно фактически безместного миссийного епископа Руси выглядит неслучайным. Догадки о связи магдебургского проекта в редакции 968 г. с планами Оттона I относительно Руси высказывались неоднократно (см., например: Laehr, 1930, s. 57; Schmid Н. F., 1962, s. 35; Angenendt, 1993, s. 16-17; и др.). Здесь, конечно же, невозможно ограничиться общей констатацией, что дело заключалось в уже состоявшейся причастности Адальберта миссионерской деятельности на востоке (Hlawitschka, 1986, s. 129). Ведь русская миссия была Адальбертом провалена. Независимо от того, что эта неудача могла иметь и объективные причины (перемена политической обстановки в Киеве), интонация, с какой Адальберт описывает свое назначение епископом Руси, воспринимавшееся им как досадная необходимость, чуть ли не как изгнание (по его словам, он был поставлен «по совету и ходатайству архиепископа Вильгельма,... хотя и ждал от архиепископа лучшего и ничем никогда перед ним не провинился» и т. д. — «... machinatione et consilio Willehelmi archiepiscopi, licet meliora in eum confisus fuerit et nihil unquam in eum deliquerit...»: Cont. Reg., a. 961, p. 170; Назаренко, 1993б, c. 106, 108; об Адальберте как авторе «Продолжения Регинона» см. в главе V), выдает в нем полное отсутствие миссионерского рвения, тем более заметное, что монастырь св. Максимина в Трире являлся одним из центров монастырской реформы (там же, с. 126-127, коммент. 28). И именно этого человека Оттон I избирает для возглавления миссийной архиепископии, охватывавшей территории с преимущественно еще языческим населением? Почему?

По мнению А. Бракманна, тот факт, что император остановил свой выбор на Адальберте, а не на ком-либо из братии монастыря св. Маврикия в Магдебурге (которому этнополитическая ситуация между Эльбой и Одером была, разумеется, известна много лучше, чем аббату одного из эльзасских монастырей), свидетельствует о важности в 968 г. для Оттона I именно дальних славян (Brackmann, 1941b, s. 144).[20] Такой устойчивый интерес императора к Киеву объясняют неудачей немецко-византийского сближения при Никифоре II (Manteuffel, 1970, р. 41). К приведенным наблюдениям можно добавить еще и следующее: после своего возвращения из Руси Адальберт снова оказался в составе придворной канцелярии, на этот раз Оттона II (Bresslau, 1925, s. 665-666, 668; Wattenbach — Holtzmann, 1, s. 167; Fleckenstein, 2, s. 38, Anm. 130), но о его неудачном епископстве отнюдь не пытались забыть; в 965 г., во время пребывания Оттона I в Магдебурге, среди сопровождавших императора был и «епископ Адальберт», который, наряду с архиепископом Вильгельмом Майнцским и некоторыми другими иерархами, выступил ходатаем в одной из грамот, касавшейся хальберштадтской церкви (UB Magdeb., №45), что говорит о его известном авторитете при дворе.

Однако этим общим соображениям, пусть и вполне справедливым, не хватает определенности, основанной на анализе конкретных текстов, связанных с поставлением Адальберта. Обратимся к ним.

Отметим сначала многозначительную деталь в сообщении об Адальберте в «Хронике мерзебургских епископов» Титмара Мерзебургского (ум. в 1018 г.): император «возвел в архиепископское достоинство Адальберта, трирского монаха, но ранее назначенного епископом Руси и изгнанного оттуда язычниками» («Aethelbertum Treverensem, professione monachum, sed Rusciae prius ordinatum presulem et hinc a gentilibus expulsum, ad archiepiscopatus apicem ... promovit»: Thietm. II, 22, p. 64; Назаренко, 1993б, c. 134, 138). Между монашеством Адальберта и его назначением епископом для Руси нет никакого противоречия, поэтому «но» Титмара приходится понимать так, что в представлении хрониста друг другу противоречили старое и новое назначения Адальберта, т. е. он был поставлен на митрополию, несмотря на то, что прежде уже был рукоположен в епископы Руси.

С точки зрения канонического права, сомнения Титмара вполне оправданы. Дело в том, что перемена епископом своей кафедры, вообще говоря, запрещалась канонами; связь между епархией и ее предстоятелем мыслилась раз и навсегда данной и не подлежавшей расторжению (Trummer, 1951, s. 62-75; Zimmermann, 1965, s. 132-134, Anm. 15, 24; Scholz, 1992; Успенский Б. А., 1998, с. 68-73) и потому каждый отдельный случай такой перемены нуждался в специальном правовом обосновании. Это одно из древнейших и наиболее стабильных церковно-правовых установлений (что, впрочем, не мешало регулярно нарушать его); оно содержалось уже в 14-м апостольском правиле, неоднократно подтверждавшемся затем постановлениями соборов (см., например, греческий оригинал: Бенешевич, 1, с. 64, 90 [15-й канон I Никейского собора], 115 [5-й канон Халкидонского собора], 262 [21-й канон Антиохийского собора], 280 [1-й канон Сардикского собора] и др.). Епископа, оставившего свою епархию, ждало отлучение от церкви. Единственным исключением мог быть случай, когда епископ бывал не принят «не по собственной вине, а по злонравию паствы» (там же, с. 69 [36-е апостольское правило]: ου παρα την ҅εαυτου γνωμην, αλλα παρα την του λαου μοχθηρίαν). Позднее появляются и другие извинительные формулы — например, соображения «общественной пользы» («communis utilitas» и т. п.; см. уже в IX в. в «Псевдо-Исидоровых декреталиях»: Fuhrmann, 2, s. 289-290) или «опустошительные набеги язычников» и «преследования» с их стороны («paganorum vastatio», «propter persecutionem paganorum», наряду с обычным «насильственным изгнанием или давлением необходимости» [«... aut vi a propria sede pulsus, aut necessaritate coactus»], согласно рассуждениям папы Адриана II [867—872] в связи с переводом епископа Актарда из Нанта в Тур в 871 г.: Epist. Hadr., №36, р. 739), — но всякий раз переход иерарха на другую кафедру толковался как исключение и подкреплялся соответствующими оправданиями, которые, однако, никогда не воспринимались как юридически безупречные и при случае могли стать причиной юридических осложнений. Примеры таковых отнюдь не редки. Приведем только несколько наиболее скандальных.

В 835 г. решением поместного собора франкской церкви и по желанию императора Людовика I Благочестивого (814—840) был смещен реймсский архиепископ Эбон; в 845 г., уже после смерти Людовика, он получил новую кафедру в Хильдесхайме из рук протежировавшего ему восточнофранкского короля Людовика Немецкого (840—876). Хотя этот шаг был санкционирован восточнофранкскими архиереями, положение Эбона в Хильдесхайме оставалось сомнительным настолько, что его преемник Альтфрид был вынужден даже аннулировать все рукоположения Эбона (Dümmler, 1, s. 259—262). Назначение восточнофранкским королем Арнульфом (887—899) в 899 г. епископа нитранского Вихинга (известного противника св. Мефодия в Моравии) на епископию в Пассау вызвало категорический протест зальцбургского архиепископа Теотмара, в диоцез которого входило Пассау, как неканоническое (Dümmler, 3, s. 465; Böhmer, I, №1902a), произошедшее «против святоотеческих установлений, [поскольку] ранее он был назначен папой епископом моравским» («... contra instituta patrum, prius Marahavensis episcopus ab apostolico destinatus»: Ann. Fuld., p. 133). Пресловутая «формозианская смута», потрясшая Рим после смерти в 896 г. папы Формоза (891—896), имела юридическим основанием именно неканоничность избрания Формоза, уже бывшего к тому времени епископом в Порто. Интересно, что несколько раньше, в 866 г., того же Формоза папа Николай I (858—867) отказался поставить архиепископом Болгарии, несмотря на просьбу болгарского хана Бориса I (852—889), по той причине, что тот «не имел права оставить паству, ему доверенную» («plebem dimittere sibi creditam non oportebat»: Vita Nic., cap. 74, p. 165). Нелишне напомнить также, что правовые споры, горевшие вокруг упразднения Мерзебургского епископства в 981 г. и его восстановления в 1004 г., возникли из-за перехода магдебургского архиепископа Гизелера с мерзебургской кафедры на магдебургскую. Переход Гизелера и упразднение епархии в Мерзебурге были одобрены папой Бенедиктом VII (974—983), но это не помешало германскому королю Генриху II (1002—1024) апеллировать к неканоничности этих действий, когда изменившаяся ситуация сделала выгодным восстановление мерзебургской кафедры (Claude, 1972, s. 139-149, 227-231). Неустойчивым было и положение епископа Госберта в Оснабрюке, типологически схожее с положением Адальберта в Магдебурге (см. подробнее ниже). Необходимо еще учитывать, что покинувший свою паству епископ, пусть даже сделавший это по уважительной причине, под давлением необходимости, обязан был вернуться, как только то позволят обстоятельства; такая норма, со ссылкой на прецеденты времен папы Григория I Великого (590— 604), зафиксирована, например, в известных канонических сборниках вормсского епископа Бурхарда (начало XI в.) (Burch. Lib. decret. I, 123, col. 585-586) и Грациана (первая половина XII в.) (Grat. decr. II, causa VII, quest. 1, cap. 42, p. 52; процитировав Григория Великого, от себя Грациан замечает: «Но тот, кто перемещается по соображениям пользы, отнюдь не обязан возвращаться на первоначальное [место]» — «Qui vero causa utilitatis transferatur, nequaquam ad priorem redire cogitur» [ibid., p. 53], что говорит о начавшемся разложении этой древней нормы).

Если так, то очевидно, что указание на насильственное удаление Адальберта из Руси, его изгнание оттуда было совершенно необходимым для того, чтобы его назначение на магдебургскую кафедру выглядело юридически приемлемым. Действительно, Титмар после своего знаменательного «но» не преминул между строк собственноручно добавить: «...и изгнанного оттуда язычниками». Характерно, что такую же оговорку мы найдем и в других источниках, упоминающих о назначении Адальберта в Магдебург. Укажем лишь те из них, которые имеют самостоятельное значение, т. е. текстуально не зависят от других. В «Продолжении хроники Регинона Прюмского», хотя и доведенном только до 967 г., но зато принадлежащем, как принято считать, перу самого Адальберта и созданном уже в магдебургский период его жизни, после 973 г. (см. подробно в главе V), мысль о лукавстве русских послов и бесплодности усилий Адальберта на Руси проведена весьма отчетливо («Послы Елены, королевы ругов, ... притворно, как выяснилось впоследствии, просили назначить их народу епископа и священников ... Адальберт ... вернулся ... убедившись в тщетности своих усилий» — «Legati Helenae reginae Rugorum ... ficte, ut post claruit, episcopum et presbiteros eidem genti ordinari petebant. ... Adalbertus ... inaniter se fatigatum videns revertitur»: Cont. Regin., a. 959, 961, p. 169, 172; Назаренко, 1993б, c. 106-108). В хильдесхаймском по происхождению протографе записи о русской миссии Адальберта, возникшем, вероятно, также после 968 г. и легшем в основу известий об этом событии в анналах так называемой херсфельдской традиции (см. главу V), сходным образом акцентируется мысль, что русские послы «во всем солгали, ибо упомянутый епископ (Адальберт. — А. Н.) не избежал даже смертельной опасности от их происков» («... illique per omnia mentiti sunt, ut vix ille predictus episcopus evaserit letale periculum ab insidiis eorum»: Ann. Altah., a. 960, p. 9; Lamp., a. 960, p. 30; Ann. Quedl., a. 960, p. 60; Ann. Ottenb., a. 960, p. 4). Аналогичная формула есть и в магдебургском документе ок. 995 г. (см. ниже). Равным образом в «Деяниях магдебургских архиепископов» (середина XII в.) читаем: «Адальберт... был послан для проповеди ругам (Руси. — А. Н.), но грубый народ, свирепый на вид и неукротимый сердцем, изгнал его из своих пределов, ... ибо по Божественному промыслу ему должен был быть препоручен народ в наших краях, недавно обращенный» («Adelbertus ... ad predicandum Rugis fuerat destinatus, sed populus exasperans dura fronte et indomabili corde, expulit ilium de finibus suis,... quia Dei providentia in terra nostra illi populus committendus erat nove acquisitionis»: Gesta archiep. Magdeb., cap. 9, p. 381). Первоначальные магдебургские планы Оттона I были уже давно неактуальны, и связь между ними и Русью автору XII в. была неизвестна, поэтому он противопоставляет первоначальную паству Адальберта его магдебургскому стаду — «народу, ... недавно обращенному». Зато оправдание бегства Адальберта из Руси логически непосредственно увязывается с его поставлением на митрополию в Магдебурге, которое делается тем самым почти что «перемещением по соображениям пользы» (вспомним оговорку Грациана).

Таким образом, следовало бы ожидать, что в официальных, папских и императорских, грамотах, сопровождавших назначение Адальберта магде бургским архиепископом, этот момент его канонической легитимации будет представлен в тем более отчетливой форме. Но тут мы сталкиваемся с неожиданностью. Хотя и в папской булле Адальберту, и в учредительной грамоте, изданной для Магдебургской митрополии в канцелярии Оттона I, указание на недавнее прошлое Адальберта как миссийного епископа Руси присутствует, но ни в одном, ни в другом документе нет ни слова о том, что Адальберт покинул Русскую епархию не по своей воле. В императорской грамоте, например, сказано просто, что «мы назначили архиепископом ... досточтимого мужа Адальберта, некогда поставленного и посланного епископом к ругам (на Русь. — А. Н.)» («... virum venerabilem Adalbertum episcopum Rugis olim praedicatorem destinatum et missum, archiepiscopum et metropolitanum ... fieri decrevimus»: DD Ott. I, №366). Можно, конечно, предположить, что императора не интересовали тонкости канонического права, хотя такое предположение и кажется маловероятным ввиду той обстоятельности, с какой Оттон I в течение многих лет готовил базу (в том числе и каноническую) для создания Магдебургской архиепископии. Но зачем тогда вообще упоминать о «русском эпизоде», тем более неудачном? Ведь не упоминается же, скажем, о том, что Адальберт был аббатом монастыря в Вайсенбурге, хотя именно с поста вайсенбургского настоятеля он и попал на митрополичью кафедру (Cont. Regin., а. 966, р. 177).

Это обстоятельство рождает вопросы не только у современного исследователя; оно вызвало законное недоумение и в канцелярии магдебургского архиепископа Гизелера, когда там на рубеже X–XI вв. (Claude, 1972, s. 178-179; Lübke, 3, №314b) составляли проект подтвердительной грамоты Магдебургу со стороны папы, используя документы 968 г. В то время специфическая связь между Русью и магдебургским проектом Оттона I была уже неясна, так что формулировки учредительных грамот воспринимались как канонически явно некорректные и потому были дополнены обычным оправданием: «... епископ Адальберт, поначалу поставленный для земли ругов, но изгнаный не по своему нерадению, а вследствие их злонравия» («... Athelbertum episcopum inprimis Rugorum provincie destinatum, non sua autem ignavia, sed illorum nequitia depulsum»: UB Magdeb., №130; Böhmer, II/5, №738). В оценке этого документа исследователи расходятся; данная нами выше характеристика восходит к X. Бойманну (Beumann — Schlesinger, 1961, s. 332-344) и представляется наиболее обоснованной, хотя, например, в польской медиевистике продолжает господствовать точка зрения П. Кера, считавшего так и не изданную грамоту фальсификатом (Kehr, 1920, s. 56-57; Banaszat, 1968, s. 214-228; Fried, 1993, s. 172).

По другому пути пошли в канцелярии императора Оттона II, оформляя в 975 г. (т. е. еще при жизни Адальберта!) подтверждение принадлежности монастыря в Вайсенбурге магдебургской кафедре: здесь предпочли не просто умолчать о том, что Адальберт был епископом Руси, а прямо прибегнуть ко «лжи во спасение», утверждая, будто во время своего пребывания в Риме первый магдебургский митрополит «был рукоположен» («esset consecratus») папой Иоанном XIII (DD Ott. II, №93), тогда как на самом деле он уже принял архиерейскую хиротонию при отправлении на Русь, а в 968 г. только получил от папы архиепископский паллий. Оттон II не подозревал, что всего лишь через несколько месяцев Киев Ярополка Святославича сделается одним из его союзников в войне против баварско-чешско-польской коалиции и вопрос о Русской миссийной епархии снова станет как нельзя более актуальным (см. главу VII).

Итак, создается впечатление, что какие-то соображения, диктовавшиеся обстоятельствами 960-х гг. (ибо через семь лет с ними уже можно было не считаться, а через четверть века о них было забыто даже в самом Магдебурге), побуждали императора, с одной стороны, непременно напомнить о пребывании Адальберта на Руси, а с другой — характерным образом умолчать о причинах его удаления оттуда. Что это могли быть за соображения и обстоятельства?

Определенный свет проливает на них папская булла первому магдебургскому предстоятелю. Если император мог позволить себе обойти молчанием канонические нюансы, связанные с поставлением русского епископа на новую кафедру, то этого, разумеется, не мог себе позволить римский первосвященник. И в самом деле, в булле Иоанна XIII Адальберту читаем: «Так как тебя (Адальберта. — А. Н.), собрата и соепископа нашего, некогда посланного к язычникам, клир и прихожане святой магдебургской церкви, памятуя о том, что блаженной памяти предшественник наш папа Захария поставил во главе майнцской церкви блаженного Бонифация, [ранее] посланного к язычникам, просят возвести в архиепископский сан ... считаю тебя достойным быть их архиепископом» («Unde quia, confrater et coepiscope noster, clerus et populus sancte Magadaburg[ensis] ecclesie te olim ad gentes missum ad archiepiscopalem sedem promoveri ... querit, sicut bone memorie predecessorem nostrum, Zachariam papam, beatum Bonifacium ad gentes destinatum ecclesie Mogonciensi inthronizasse sciunt, ... dignum te eis esse archiepiscopum iudico»: Papsturk., №190). Перед нами текст, в высшей степени многозначительный. На первый взгляд, ссылка Иоанна XIII на эпизод со св. Бонифацием (ум. в 754 г.), действовавшим двумя с половиной столетиями ранее, выглядит искусственной риторикой. В науке на нее нечасто обращают внимание, еще реже пытаются объяснить. Обычно в апелляции к св. Бонифацию, известному миссионеру, усматривают выражение претензий папства на организационное оформление миссионерской деятельности среди славян (Schlesinger, 1968, s. 30; и др.). Вряд ли эту мысль можно признать удачной. Вся история организации миссионерского центра в Магдебурге показывает, что Оттон I не только не пытался отстранить от нее пап, а напротив; постоянно обращался к ним за советом и поддержкой; поэтому подчеркивать свои претензии в этом вопросе значило бы для папы доказывать бесспорное для X в. через проблематичное для VIII в. Кроме того, при таком объяснении остается непонятным, к чему папа дважды упоминает о миссии к язычникам как факте, и в том, и в другом случае предшествовавшем главному назначению.

Правильный ответ дал в свое время известный историк церкви А. Хаук, причем ответ, для нас уже очевидный: прецедент со св. Бонифацием понадобился папе для того, чтобы тем самым предупредить сомнения относительно каноничности назначения на магдебургскую кафедру иерарха, уже рукоположенного в епископа другого диоцеза (Hauck А., 3, s. 129); эта высказанная мимоходом мысль не была развита ее автором и осталась незамеченной в последующей историографии. Но почему в таком случае папа не сделал того же самым простым, верным и обычным способом — указав на «злонравие паствы», как несколько позже, ничтоже сумняшеся, поступили магдебургские легисты при архиепископе Гизелере? Думается, тому должны были иметься определенные причины и, очевидно, причины те же самые, которые побудили и Оттона I, упоминая о «русском эпизоде», избегать прямых антирусских формулировок.

Присмотримся внимательнее к параллели Адальберт — Бонифаций, коль скоро именно она избрана папой в качестве юридического оправдания. Св. Бонифаций, часто именуемый «апостолом Германии», до своего поставления в 747/8 г. на майнцскую кафедру был миссийным епископом Гессена и Тюрингии, где им были организованы епископии в Эрфурте и Бюрабурге, которые после 747/8 г. вошли в состав майнцской церкви (Semmler, 1983, Sp. 418-419; Borgolte, 1992, s. 9). Следовательно, если в полной мере оставаться при аналогии Адальберта Магдебургского со св. Бонифацием, то выходит, что в представлении папы, во-первых, Адальберт продолжал пребывать главой Русской миссийной епархии, а во-вторых, последняя должна была в качестве составной части быть включена в Магдебургский диоцез. В этом отношении весьма показательна еще одна аналогия. В 832 г. реймсский архиепископ Эбон, бывший тогда папским легатом по вопросам миссионерской деятельности среди язычников Скандинавского Севера, назначил с санкции франкского императора Людовика Благочестивого миссийным епископом в Швецию некоего Госберта (Vita Ansk., cap. 14, p. 36). Ок. 845 г. Госберт в результате языческой реакции был изгнан из Швеции и почти сразу же оказался на епископской кафедре в Оснабрюке (ibid., cap. 17, p. 38; Querim. Egilm., p. 54; Hauck A., 2, s. 812). Характерно, однако, что, будучи оснабрюкским епископом, Госберт продолжал в то же время рассматриваться как глава Шведской миссийной епископии, поскольку в 850-е гг. гамбургский архиепископ Ансгар был вынужден согласовывать с ним планы продолжения проповеди в Швеции (Vita Ansk., cap. 25, p. 54; подробнее об истории Госберта см.: Seegrün, 1967, s. 27-33; Spicker-Wendt, 1980, s. 56-59, где и о проблеме каноничности его назначения).

И все же — даже если император и рассматривал Русь как возможное поле деятельности магдебургских миссионеров, он вовсе не обязан был при этом назначать на митрополию незадачливого епископа Руси. Трудно избавиться от впечатления, что, остановившись именно на кандидатуре Адальберта, Оттон I, а вслед за ним и Иоанн XIII, намеренно подчеркивали, настойчиво и в то же время политически деликатно выпячивали как раз «русский аспект» магдебургского проекта. Они как будто хотели представить дело так, что речь шла не просто о новом назначении экс-епископа Руси, а о логическом развитии славянской миссии Германской церкви на востоке, в ходе которой миссийный епископ Руси естественным образом становился митрополитом всех славян, как миссийный архиепископ Гессена и Тюрингии Бонифаций некогда стал митрополитом правобережной Германии. В этой связи интересно отметить, что Иоанн XIII не просто ссылается на действия папы Захарии (741—752) в отношении св. Бонифация как на юридический прецедент, но и повторяет логику послания Захарии к Бонифацию от 751 г. (MGH Ерр., 3, р. 373): успешная миссионерская деятельность Бонифация требует организации митрополичьей кафедры; в ее юрисдикцию должны войти все немецкие территории, которые были охвачены проповедью Бонифация; этот шаг папа предпринимает по просьбе паствы. Все эти три момента присутствуют и в буллах Иоанна XIII Адальберту.

В этой связи хотим высказать a propos предположение, которое трудно как доказать, так и опровергнуть, но которое хорошо вписывается в вырисовывающиеся контуры магдебургского проекта Оттона I. Среди перечисленных епископий на землях заэльбских славян, образованных в 948 (Бранденбург, Хафельберг) и 968 гг., была еще одна — епископия для ободритов в Ольденбурге (Старграде). Время ее учреждения в точности не известно (скорее всего — 968/72 г.); Ольденбургская епархия входила в состав Гамбургско-Бременской митрополии (Adam II, 16, р. 26; Hauck А., 3, s. 105-108; Glaeske, 1962, s. 17 и Anm. 60; Beumann, 1972, s. 54-62; Seegrün, 1976, s. 78-79; Petersohn, 1979, s. 19-20). В принадлежности Ободритского епископства именно гамбургской церкви была своя логика: датско-ободритские связи были весьма тесными, а образованные в 948 г. три датские епархии составляли часть именно Гамбургского диоцеза. И все же естественно возникает вопрос, почему об Ольденбурге ни разу не заходит речь в контексте магдебургской темы, хотя Магдебургу, по мысли Оттона I, как мы помним, должны были подчиняться все славяне восточнее Эльбы? Ответа на него источники не дают, и историки вынуждены ограничиваться глухими указаниями на «юридические претензии Гамбурга» (Lübke, 2, №154, s. 217). В то же время, говоря о юридическом статусе Русской миссийной епархии в момент ее образования в конце 959 г., мы уже отмечали, что рукоположение Адальберта гамбургским архиепископом Адальдагом, согласно ординационной практике того времени, означало церковное подчинение ее Гамбургу-Бремену (см. главу V). Напрашивается вывод: не стала ли передача Ольденбурга в состав Гамбургской митрополии своеобразной компенсацией Гамбургу за утрату в 968 г. в пользу Магдебурга номинальной Русской епархии? Думается, таким же образом и Пражское епископство, решение об организации которого было принято, как уже говорилось выше, вероятно, еще при Оттоне I на кведлинбургском съезде в 973 г., будучи изъято из Регенсбургского диоцеза (т. е. Зальцбургской митрополии), явилось вознаграждением Майнцу за потерю им в 967— 968 гг. в пользу Магдебурга двух своих саксонских епархий — Хафельберга и Бранденбурга (применительно к Праге эта мысль уже высказывалась: Baethgen, 1960, s. 60-61; Büttner, 1965, s. 1-22; Borgolte, 1992, s. 12).

Вернемся, однако, к вопросам, связанным с назначением Адальберта магдебургским архиепископом. Оно выглядит тем более многозначительным, что император сознательно шел тем самым на существенный риск в отношении канонического статуса первого магдебургского предстоятеля. Уязвимость положения иерархов, лишившихся своих первоначальных епархий пусть даже по уважительной причине, хорошо иллюстрирует история передачи гамбургскому архиепископу Ансгару (после того как он в середине IX в. вынужден был покинуть Гамбург в результате постоянных датских набегов) бременской кафедры, до тех пор подчинявшейся Кёльнской митрополии. Вот как пишет об этом в 70-е гг. XI в. историк гамбургской церкви Адам Бременский: «Тогда Людовик Благочестивый (надо: Людовик Немецкий. — А. Н.)... сожалея о запустении гамбургской церкви, передал достопочтенному Ансгару Бременское епископство. Тот же, хотя и знал, что каноническими правилами предусмотрено, чтобы епископ, изгнанный из своего города в результате преследования, мог быть принят на другую пустующую [кафедру], все же долго противился королю в этом деле, опасаясь стать соблазном для зависти других» («At ille, quamvis canonum decreta non ignoraret, quibus cautum est, ut episcopus, qui a sua civitate persecutionem passus expellitur, in alia vacanta recipiatur, tamen, ne pro invidia ceteri scandalizarentur, cesari super hac re diu restitit»: Adam I, 24, p. 30). Опасения Ансгара были не напрасны: его переход в Бремен был неоднократно опротестован кёльнским архиепископом; вопрос о законности этого шага обсуждался на синодах в 847 и 848 гг., и решение в пользу Гамбурга было принято папой Николаем I только в 864 г., что не помешало кёльнскому архиепископу Херманну снова поднять вопрос в 890-е гг., вынудив папу Формоза дать уклончивую и двусмысленную резолюцию (Hauck А., 2, s. 702-711). Вспомним, сколько препятствий — и именно канонического порядка — пришлось преодолевать Оттону I, прежде чем в 968 г. были улажены, наконец, взаимоотношения Магдебурга с Майнцем и Хальберштадтом. Выжидать так терпеливо и так долго, чтобы в конце концов уже по собственной воле создать юридический казус, способный если не немедленно, то в будущем осложнить судьбу новообразованной митрополии, — для такого шага император должен был иметь веские причины.

Основательность этих наблюдений усугубляется рядом обстоятельств поставления Адальберта.

Кандидатура Адальберта в 968 г. возникла не сразу. На этот счет сохранилось уникальное свидетельство Титмара, согласно которому император поначалу собирался поставить митрополитом аббата магдебургского монастыря св. Маврикия Рихара: «Император вызвал к себе (в Италию. — А. Н.) Рихара, третьего аббата магдебургской церкви ... желая украсить его епископским званием. Но ознакомившись с каким-то тайно доставленным ему письмом, передумал» и назначил Адальберта («Imperator vocavit ad se Richarium, Magadaburgensis ecclesiae abbatem tercium ... volens hunc dignitate sacerdotali decorare. Sed visa quadam epistola, quae clanculum sibi deferebatur, omisit»: Thietm. II, 22, p. 64; Назаренко, 1993б, c. 134, 138). Сомневаться в достоверности этого рассказа только на том основании, что он слишком похож на устную традицию («монастырские сплетни»: Hauck А., 3, s. 127, Anm. 3), вряд ли уместно (Holtzmann R., 1935, s. 64, Anm. 2; Claude, 1972, s. 114); рискнем предположить, что сведения об Оттоне и Рихаре почерпнуты Титмаром из того же монастырского предания, что и сентиментальный рассказ о беседе Оттона с новым хальберштадтским епископом Хильдевардом, преемником Бернхарда (Thiem. II, 20-21, р. 54). Скажем больше: назначение магдебургским архиепископом именно Рихара было ожидаемо и совершенно естественно. Монастырь св. Маврикия в Магдебурге был основан в 937 г. самим Оттоном I, который в течение десятилетий щедро одаривал его (Lübke, 2, №52, 54, 60, 62, 67, 69, 71-73, 78, 81, 82а, 89, 110-112, 115-117, 127, 128, 130-135, 137, 140, 141а), готовя в нем базу будущей митрополии (из перечисленных дарений №127-141а относятся уже ко времени после официального признания Магдебурга центром будущей митрополии в 962 г.). Понятно, что из такого расчета должны были подбираться и кандидаты в монастырские настоятели. Данные Титмара ценны еще и тем, что позволяют установить довольно подробную хронологию событий. Дело в том, что уже 14 мая 968 г. прибывший в Италию аббат Рихар умер (Köpke — Dümmler, 1876, s. 451, Anm. 3; Holtzmann R., 1935, s. 64, Anm. 1). Под 14 мая его смерть обозначена в «Магдебургском синодике» (Necr. Magdeb., 2, р. 21, №r43; р. 47 [факсимиле]), год же следует из рассказа «Деяний магдебургских архиепископов», где сказано, что Рихар умер «сломленный болезнью вскоре» после своей отставки («brevi pulsatus valetudine»), а также, что его преемник принял аббатство в то самое время, когда организовалась магдебургская кафедра («in ipsa sedis mutatione»: Gesta archiep. Magdeb., cap. 7, p. 380). Это значит, что вся история с его отставкой и внезапным появлением на сцене Адальберта разыгралась до этого срока, но, разумеется, после смерти хальберштадтского епископа Бернхарда (см. выше), которая последовала 2 или 3 февраля 968 г. (Köpke — Dümmler, 1876, s. 438, Anm. 3); поэтому неправ Д. Клауде, связывающий прибытие Адальберта в свите Оттона II Италию осенью 967 г. с отставкой Рихара (Claude, 1972, s. 114). Следовательно, получение Оттоном некоего тайного донесения и возникновение в связи с этим кандидатуры Адальберта надо отнести к марту-апрелю 968 г.

Для того чтобы уяснить возможные причины столь резкого поворота в планах императора относительно Магдебурга, в которых с появлением среди главных действующих лиц Адальберта важную роль начинает играть Русь, необходимо бросить взгляд на политическую ситуацию, в которой оказался Оттон I весной 968 г.

К 967 г. германский император был хозяином практически всей Италии, за исключением только византийских провинций Апулии и Калабрии. Весной этого года он принимал в Равенне послов византийского императора Никифора II Фоки, прибывших с предложением союза против сицилийских арабов и, как кажется, с требованием отказаться от сюзеренитета над Беневентом и Капуей (Dölger, 1924, №709; Böhmer, II/l, №450a; Lounghis, 1980, p. 204). Оттон I ставит условием брак своего сына Оттона II с дочерью покойного императора Романа II. С этим к Никифору отправляется посольство во главе с венецианцем Домиником, вернувшееся незадолго до Рождества 967 г. (Cont. Regin., р. 179; Liudpr. Legat., cap. 31, p. 188; Böhmer, II/l, №461a). Вслед за ним ко двору Оттона I прибыло новое греческое посольство, о котором известно благодаря посланию самого германского императора в Саксонию от 18 января 968 г.: «... к нам едут послы константинопольского короля (эта титулатура под пером Оттона отражает, несомненно, неурегулированность немецко-византийских отношений после коронации германского короля императором в 962 г. — А. Н.) с настойчивыми, насколько нам известно, просьбами о мире. Как бы ни обернулось дело, начать войну против нас они, с Божьей помощью, не посмеют. Если мы не договоримся, они лишатся провинций Апулии и Калабрии, которыми владели до сих пор» («Caeterum nuntii Constantinopolitani regis nos ... adeunt, pacem, ut intelleximus, admodum quaerentes. Quoquomodo tamen res agatur, bello Deo volente nullo modo nos temptare audebunt. Apuliam et Calabriam provincias, quas hactenus tenuere, nisi conveniamus, dabunt»: Widuk. III, 70, p. 146-147; Видук., c. 193-194 [перевод Г. Э. Санчука здесь, как и в целом, полон недоразумений]). Так как уже в марте немецкое войско вступает в пределы Апулии и осаждает Бари (Böhmer, II/1, №468а, b), ясно, что переговоры оказались безуспешны. Согласно Лиудпранду, Никифор соглашался на брак порфирогениты не иначе, как ценой отказа германского императора от Рима (Liudpr. Legat., cap. 15, p. 184), т. е. выдвигал (возможно, сознательно) требование, заведомо неприемлемое для Оттона I, потому что его выполнение было бы равносильно отказу от политики восстановления Западной империи.

Итак, подвергнув осаде Бари, главный опорный пункт Византии на юге Италии и административный центр византийской фемы Лагувардия, Оттон начал открытую войну с Восточной империей. Однако логического продолжения эта кампания по какой-то причине не получила (на что историки почему-то не обращают внимания): уже в апреле Оттон внезапно снимает осаду, покидает пределы Апулии, а в Константинополь отправляет посольство во главе с Лиудпрандом (Köpke — Dümmler, s. 437; Böhmer, II/l, №468c). Цель Лиудпранда была той же, что и год назад у Доминика: переговоры о браке Оттона II и дочери Романа II. В чем же дело? Лиудпранд, безусловно, преувеличивал, когда уверял, будто Оттон снял осаду с Бари, поддавшись на его уговоры («precibus ... meis»: Liudpr. Legat., cap. 57, p. 206-207): с чего бы это северноитальянский епископ вдруг проникся сочувствием к барийцам? Ясно, что появились какие-то мотивы для возобновления переговоров, и Лиудпранд убедил императора в их перспективности. Безуспешная демонстрация силы под стенами Бари не могла, разумеется, породить у германского императора надежд на смягчение жесткой позиции Никифора, скорее наоборот. Следовательно, к марту-апрелю 968 г. при германском дворе стали известны какие-то новые обстоятельства в международной политической ситуации, которые, с его точки зрения, могли повлиять на характер немецко-византийских отношений. Какие же?

Не вдаемся здесь в ученый спор о том, прав или неправ Лев Диакон, сообщая о прямом военном конфликте между Болгарией и Византией в 967 г., имел ли место на самом деле поход Никифора II на болгар летом этого года или все ограничилось инспекцией фракийских крепостей, как пишет о том Скилица (Leo Diac. IV, 5, p. 62.11-63.2; Scyl., p. 276.23-277.28; у Льва Диакона год похода не обозначен; подробнее о проблеме см.: Иванов, 1981, с. 88-100). Ясно одно (и именно это сейчас важно для нас): непосредственно или потенциально Болгария в 967 г. угрожала Ромейской державе. Вероятно, именно по этой причине германский император был в январе 968 г. так уверен, что греки не решатся на войну с ним. Гипотеза о наличии в это время какого-то немецко-болгарского союза (там же, с. 97) представляется основательной; в 965/6 г. Ибрагим Ибн Якуб видел при дворе Оттона I болгарское посольство (Куник — Розен, 1878, с. 52; Ibr. Ja’k., р. 51, 148).

После несостоявшегося в 967 г. примирения с Болгарией (Zonar., 3, р. 513.1-7) Никифор II засылает в Киев патрикия Калокира, направляя Святослава Игоревича против болгар (Leo Diac. IV, 6, р. 63.7-13; Лев Диак., с. 36-37; Scyl., р. 277.28-31; Dölger, 1924, №711), и завязывает затяжные переговоры с Германией. Характер византийских требований на этих переговорах показывает, как уже отмечалось, что главным для византийского императора было выиграть время. Никифор не отваживался идти на открытую войну с Оттоном (и в этом последний был прав) и выступить на стороне Адальберта, сына свергнутого Оттоном итальянского короля Беренгара, пока не получит известий о результатах миссии Калокира. Судя по тому, что 19 июля 968 г. в Италию был отправлен флот, везший деньги для наемников Адальберта, а 22 июля сам византийский император выступил против арабов (Liudpr. Legat., cap. 29, 34, р. 191, 193), эти результаты к тому времени были налицо, хотя русское войско появилось на Балканах только в августе того же 968 г. (датировка по П. О. Карышковскому [1952, с. 127-138, особенно 133] на основе данных Скилицы: Scyl., р. 277.32-34; эта точка зрения представляется наиболее обоснованной, хотя в науке остаются сторонники летописной версии, относящей появление Святослава в Болгарии к 967 г.: ПСРЛ, 1, стб. 65; 2, стб. 53; Сахаров, 1991, с. 131; не вдаваясь глубже в этот источниковедчески сложный вопрос, обремененный большой и противоречивой историографией, заметим только, что датировка начала балканской кампании Святослава 967 г. никоим образом не препятствует нашим построениям, а даже облегчает хронологические выкладки).

Несомненно, в планы Никифора II не мог входить полный разгром Болгарии царя Петра (927—969) Святославом, что было бы гибельно для Византии. Константинополю было вполне достаточно нейтрализовать Болгарию с помощью русской угрозы, а еще лучше — связать руки как Руси, так и Болгарии затяжной взаимной войной. Именно поэтому пребывание Калокира в Киеве едва ли осталось тайной для болгарского двора. Дружественные переговоры, которые в июне 968 г. вело в Константинополе болгарское посольство (Liudpr. Legat., cap. 19, р. 185-186), свидетельствуют, что в тот момент угроза готовившегося вторжения Святослава на Балканы стала действенным фактором реальной политики. Естественно, что это обстоятельство, которое к июню 968 г. определило поворот в политике Болгарии по отношению к Византии, вполне могло повлиять также на византийскую, болгарскую и русскую политику Германской империи.

В пользу такого вывода говорят и наблюдения над хронологией событий. Мы видели, что неожиданная отставка Рихара и не менее внезапное посольство Лиудпранда в Константинополь относятся к марту-апрелю, т. е. актуализация идеи о миссии германской церкви на Руси и резкий поворот в позиции Оттона I относительно Византии в 968 г. произошли одновременно. Более того, синхронны оказываются также крах миссии Лиудпранда и официальное поставление Адальберта на митрополию. Такое совпадение достойно внимания.

В самом деле, получив, наконец, после смерти хальберштадтского епископа Бернхарда долгожданную свободу рук в магдебургском вопросе, Оттон I, казалось бы, должен поспешить с его окончательным решением. Так оно поначалу и было, судя по тому, что уже не позднее марта-апреля 968 г., если верить Титмару, кандидат в архиепископы Рихар пребывал в Италии. Однако вместе с отставкой Рихара в деле вдруг наступила заминка, так как официальное назначение Адальберта приходится только на осень, вероятнее всего — на 3 октября. Действительно, поставление Адальберта папой имело место, как указывалось, 18 октября (этой датой помечена папская булла Адальберту); следовательно, его инвеститура императором должна была произойти раньше. Первым документом, в котором Адальберт титулуется архиепископом, является грамота Магдебургу Оттона II от 3 октября (DD Ott. II, №18); поскольку в аналогичных грамотах Оттона I от 2 октября Адальберт еще не поименован (DD Ott. I, №361-363), думаем, что 3 октября и есть дата инвеституры Адальберта. Задержка с поставлением Адальберта тем более странна, что бывшего епископа Руси вовсе не приходилась вызывать в Италию из-за Альп, ибо он прибыл в Рим в свите Оттона II еще в конце 967 г. (такое заключение обычно делается, исходя из подробного описания пути Оттона II в Италию в «Продолжении хроники Регинона»: Cont. Regin., р. 177-178; Claude, 1972, s. 114; и др.).

Однако это малопонятное промедление станет вполне логичным, если допустить связь между сменой кандидатур в магдебургские митрополиты и большой политикой, в частности, — отправлением в Византию посольства Лиудпранда. Похоже, Оттон I повел себя так же, как уже поступил однажды при сходных обстоятельствах в 959—961 гг. Тогда, приняв посольство из Киева, он хотя и назначил епископа для Руси уже на Рождество 959 г., но не торопился с его отправлением до 961 г., пытаясь использовать «русский фактор» как средство дипломатического давления на Византию. С этой целью к византийскому императору (тогда им был Роман II) был отправлен все тот же Лиудпранд (см. главу V). В 968 г. ситуация повторилась: Адальберт выступает кандидатом в митрополиты уже весной, одновременно с отправлением Лиудпранда, но с его инвеститурой медлят до тех пор, пока не определилась неудача посольства в Константинополь, что должно было случиться в конце августа-сентябре. Греческий флот, покинувший берега Босфора 19 июля, не мог прибыть в Италию раньше начала августа. Но вопрос о войне тогда еще не был окончательно решен, потому что Константинополь собирался поддержать Адальберта, сменившего своего отца в роли соперника Оттона I в Италии, только в случае его военной состоятельности (он обещал выставить против немцев восемь тысяч панцирных воинов), в противном же случае выдать его Оттону (Liudpr. Legat., cap. 30, p. 191). Следовательно, некоторое время должно было уйти на ознакомление византийских эмиссаров с обстановкой. Положение дел стало им ясно скорее всего в середине или второй половине августа, как можно думать, исходя из того, что окончательный ответ, выдержанный в самых резких тонах, продолжавший до тех пор томиться неопределенностью Лиудпранд получил, наконец, 17 сентября (ibid., cap. 56, p. 206). Ответ был дан после длительных проволочек, заставлявших нервничать немецкого посла (ibid., cap. 53, p. 203), а объяснялись они среди прочего еще и тем, что в Константинополе ждали вестей из Италии.

Примерно в то же время, т. е. во второй половине августа-сентябре, надо полагать, и произошло то внезапное нападение византийского войска на немецкий отряд, поджидавший возвращения Лиудпранда, которое так драматично, но без указания даты описал Видукинд: «Вполне поверив греческим послам, император отправил часть войска [во главе] со многими князьями на условленное место, где им по обещанию послов должны были передать невесту, чтобы с почетом проводить ее к [его] сыну (Оттону II. — А. Н.). Греки же, прибегнув к привычным хитростям — ибо почти с начала мира они владычествовали над множеством народов и кого не могли [одолеть] храбростью, брали хитростью — внезапно напали на неподготовленных и не ожидавших ничего дурного [людей], разграбили лагерь, многих убили, а многих отправили в Константинополь к своему императору. Те же, кому удалось спастись, вернулись к императору и сообщили о происшедшем» («Grecorum itaque legatis imperator satis credens partem exercitus cum plerisque principalibus viris direxit ad condictum locum, quo eis secus sponsionem legatorum puella traderetur et cum honore filio adduceretur. Graeci vero ad artes patemas conversi — nam erant ab exordio fere mundi plurimarum gentium domini, et quos virtute nequibant, artibus superabant — subito super inprovisos et nichil adversi suspicantes irruunt, castra diripiunt, plures occidunt, plures capiunt, quos et Constantinopolim imperatori suo presentant. Qui vero effugere poterant, reversi ad imperatorem quae acta sunt nuntiabant»: Widuk. III, 71, p. 123; Видук., c. 194). Узнав об этом, Оттон I, что показательно, реагирует двояким образом: первым делом он проводит на равеннском синоде в начале октября официальное поставление Адальберта в магдебургского архиепископа, а затем немедленно, еще в октябре, выступает с армией на юг (Böhmer, II/1, №485b).

Итак, на основании сказанного решаемся предположить, что к марту-апрелю 968 г. германскому императору стало так или иначе известно о планах Святослава на Балканах и непризнанный Константинополем император попытался в этой связи еще раз, несмотря на уже начатую было войну, урегулировать отношения с Византией дипломатическим путем. Однако само по себе согласие Руси выступить против Болгарии, вероятной союзницы Германии, способно было лишь усилить позиции Византии в ее противостоянии немецким требованиям. В таких условиях миссия Лиудпранда могла рассчитывать на успех только в случае значительных уступок с немецкой стороны. Но ведь дело обстояло отнюдь не так, и даже более того — Лиудпранду было поручено, кроме всего прочего, дезавуировать предыдущего немецкого посла Доминика как согласившегося на уступки, не санкционированные Оттоном I (Liudpr. Legat., cap. 26, p. 189). Все это делает посольство Лиудпранда 968 г. довольно загадочным (Ohnsorge, 1966, s. 187). Кроме того, не лишенная риска затея с назначением епископа Руси на пост магдебургского митрополита также едва ли имела бы смысл, если бы была только превентивной демонстрацией интереса Оттона I к потенциальному участнику событий на юге Европы. Отмеченная нами красноречивая аналогия с дипломатической игрой внутри треугольника Византия—Германия—Русь в 959—961 гг. подводит к следующему решению вопроса.

Извлекая из политического забвения экс-епископа Руси и отправляя специалиста по византийским делам Лиудпранда в Константинополь, Оттон I был не просто осведомлен о планах Руси на Балканах (скажем, через болгарских сторонников союза с Германией), но и располагал сведениями об антивизантийских намерениях Святослава, а это было возможно только в случае прямых русско-немецких контактов накануне появления русских войск на Дунае в августе 968 г. Мы склонны предполагать, что именно с этими русско-немецкими переговорами и связано то тайное письмо, полученное, напомним, германским императором во время похода в Апулию, которое столь резко повлияло и на течение похода, и на карьеру аббата Рихара.

Сам Титмар не сообщает содержания письма (оно было тайным), и в науке ограничивались по этому поводу догадками, что речь шла о каких-то обвинениях в адрес Рихара (Köpke — Dümmler, 1876, s. 446) или о предсмертной рекомендации Адальберта архиепископом Вильгельмом (умер 2 марта 968 г.) (Claude, 1972, s. 114-115). Единственную попытку аргументированного объяснения представляет собой гипотеза Г. Альтхоффа, считающего, что письмо исходило от некоей могущественной саксонской оппозиции Оттону I, к которой якобы принадлежал сам Адальберт и под давлением которой он и был назначен магдебургским архиепископом (Althoff, 1985, s. 200-201). В основу этой гипотезы положено другое предположение Г. Альтхоффа, согласно которому традиционное мнение об эльзасском происхождении Адальберта неверно и ему следует предпочесть обнаруженные историком данные о родственных связях Адальберта с саксонским герцогским домом Биллунгов (Althoff, 1978, s. 268-282; idem, 1984, s. 39, Anm. 145; s. 306-307).

Аргументация Г. Альтхоффа в пользу саксонского происхождения Адальберта заслуживает внимания, хотя исследователь оперирует лишь косвенными данными; из прямых свидетельств он располагает только выписками XIX в. из исторических заметок, ведшихся предположительно в XVI в. в вестфальском монастыре Боргхорст. Но доводы, выдвинутые против «эльзасской гипотезы», явно недостаточны; между тем ее аргументированное опровержение является непременным условием доказательства собственной гипотезы Г. Альтхоффа. Можно, конечно, усомниться в данных «Чудес св. Максимина» Зигехарда (созданных в 962/3 г.), в которых упоминается какой-то (тогда всем известный) местный Адальберт («... huius nostri Adalberti»: Sigeh., p. 233), co ссылкой на распространенность имени «Адальберт» в тех краях (Althoff, 1978, s. 272; в этом смысле высказывался уже X. Бресслау: Bresslau, 1900, s. 671, Anm. 1), однако совершенно очевидная связь Адальберта с Лотарингией остается при этом необъясненной. Адальберт ок. 950 г. начинает свою карьеру простым нотарием в канцелярии кёльнского архиепископа Викфрида (Sickel Th., 1885, s. 361), а через несколько лет (вероятно, после 956, но не позднее 959 г.) мы застаем его среди братии в трирском монастыре св. Максимина (Bresslau, 1900, s. 664-671), откуда он и отправился на Русь. Такая скромная карьера вдали от родины представителя знатнейшего саксонского семейства выглядит странной.

Далее, даже если допустить, что версия о саксонском происхождении Адальберта верна, отсюда еще очень далеко до предположения о его принадлежности к саксонской оппозиции императору, само существование которой проблематично (можно говорить разве что о подспудно нараставшем в Саксонии недовольстве концентрацией военно-политических усилий Оттона I на юге, в Италии: Giese, 1979, s. 125-126; Hlawitschka, 1986, s. 223). Лояльность Херманна Биллунга (в котором Г. Альтхофф видит главу этой гипотетической оппозиции) по отношению к императору известна, что признает и сам историк (Althoff, 1978, s. 281). В полуанекдотичной одиозной истории, произошедшей в 968—972 гг., когда Адальберт, тогда уже архиепископ, оказал однажды в Магдебурге Херманну неподобавшие ему королевские почести (Thietm. II, 28, р. 74), можно видеть протокольную оплошность (Херманн Биллунг был наместником, procurator, императора в Саксонии) или даже намеренное нарушение этикета, но никак не проявление оппозиционности, которая в таком случае слишком походила бы на попытку политического переворота, вряд ли мыслимую (сам Г. Альтхофф видит в ней демонстрацию — намек Оттону на необходимость вернуться из Италии в Германию: Althoff, 1982, s. 141-153). Сопротивлением Оттона нажиму со стороны саксонской оппозиции Г. Альтхофф объясняет и задержку с поставлением Адальберта (Althoff — Keller, 1994, s. 201-202). Это уже совсем маловероятно. Если бы дело обстояло так, императору незачем было бы спешить с отставкой Рихара.

Русско-византийская война 969—971 гг. со всей ясностью показала, что Святослав не подходил на роль простого исполнителя в рамках имперской политики Константинополя (и в этом смысле Никифор II допустил дипломатический просчет), а преследовал собственные политические цели. Было бы упрощением думать, что антивизантийский поворот в политике киевского князя на Балканах был вызван «обидой» на «льстивых греков» после инспирированного, вполне возможно, византийской дипломатией набега печенегов на Киев в период между осенью 968 и весной 969 г. (ПСРЛ, 1, стб. 65; 2, стб. 53). Причинно-следственная связь была скорее обратной. Если положиться на сведения Льва Диакона, что Святослав с самого начала намеревался поддержать претензии честолюбивого патрикия Калокира на трон василевсов (Leo Diac. V, 1-2, р.77.2-78.2), то придется признать, что уже во время переговоров с Калокиром (т. е. осенью 967—весной 968 г.) киевский князь имел далеко идущие планы войны не только с Болгарией, но и с Византией. Такие планы должны были предопределить и выбор союзников.

Не только Калокир, посвященный в хитросплетения византийской политики, но и опыт русской дипломатии, всего лишь несколько лет назад с успехом использовавшей Германию как политический противовес Византии, могли навести Святослава на мысль о союзе с Оттоном I. Вероятно, одним из условий предложенного германскому императору союза была готовность Святослава допустить возобновление деятельности немецкой миссийной епископии в Киеве. Оттону же русские предложения давали в руки, кроме прочего, еще и инструмент нажима на Никифора, которым он не преминул воспользоваться. Главным козырем Лиудпранда в его спешном посольстве как раз и была угроза потенциального русско-немецкого союза против Византии, от которого германский император, как и в 960 г., готов был отказаться ценой признания со стороны Константинополя renovatio imperii на латинском Западе. Эта сторона посольства Лиудпранда была, разумеется, секретной, и потому неудивительно, что она осталась неосвещенной в его пространном сочинении «О константинопольском посольстве». Вполне возможно, что тайной была и вся миссия Лиудпранда, так как сведений о ней нет ни в одном источнике, помимо труда самого кремонского епископа и дипломата. Никифор II всячески затягивал переговоры, из чего можно заключить, что аргументы немецкого посла произвели на него впечатление. Но в конце концов он решил прибегнуть к испытанному приему византийской политики — нейтрализации Руси с помощью печенегов. Не исключаем, что именно полученные от Лиудпранда сведения об антивизантийских планах Святослава стали причиной печенежского наезда на Киев.

Коль скоро Лиудпранд потерпел неудачу, а Адальберт был утвержден на магдебургской кафедре, следует думать, что предполагаемый нами русско-немецкий союз состоялся. Формулировки как императорской, так и папской грамот Магдебургу в октябре 968 г. в отношении Адальберта носят демонстративный характер, подчеркивая преемственность между русской миссией и задачами новой митрополии. Вскоре после августа 968 г. Святослав был вынужден удалиться в Киев и вернулся в Болгарию только через год. Поэтому остается лишь догадываться, как мог бы проявиться русско-немецкий союз в военных действиях против Византии в эти два года, но синхронность таких действий в 970 г., повторяем, бросается в глаза.

Не совсем ясно, в какой мере скорая гибель Святослава в начале 972 г. (ПСРЛ, 1, стб. 74; 2, стб. 61-62) повлияла на логическое развитие возобновившегося сближения между Русью и Германией. Одно можно сказать твердо: это сближение не было прервано ни русско-византийским миром 971 г., ни немецко-византийским миром 972 г. Характер договора Святослава со сменившим Никифора II Иоанном I Цимисхием не располагал к особой доверительности отношений, а вероятная причастность византийской дипломатии к убийству Святослава печенегами (Сахаров, 1991, с. 198) должна была усилить в Киеве настороженность по отношению к Константинополю. Во всяком случае, присутствие послов Ярополка Святославича в Кведлинбурге в марте 973 г. говорит о сохранении между Русью и Германией взаимной политической заинтересованности. Допускаем, что немецкие миссионеры в Киеве в это время продолжали так или иначе действовать и что как раз в конце 60-х—начале 70-х гг. формируются те «латинские» симпатии юного Ярополка, о которых по другим косвенным данным издавна принято говорить в науке (см. главу VII).

Подведем итоги.

Анализ актовых источников, связанных с организацией в 968 г. в Магдебурге миссийной митрополии для славян и с поставлением на пост первого магдебургского архиепископа Адальберта, бывшего миссийным епископом Руси, позволяет по-новому взглянуть на многие в большей или меньшей степени известные науке события европейской политики 60-х гг. Х в.: посольство Лиудпранда в Константинополь, начальный период балканских войн Святослава и др. Выясняется, что годы правления в Киеве Святослава Игоревича, вполне вероятно, отнюдь не были совершенной цезурой во взаимоотношениях Руси с Западом. С тех пор как при княгине Ольге христианизация Руси стала фактором ее внешней политики, а Германское королевство в связи с политикой Оттона I, направленной на восстановление Западной империи, примерно в то же время, в 50—60-е гг., вступило в принципиальную конфронтацию с Византией, сложилась прочная основа для стабильного политического сотрудничества между Русью и Германией, которое обеспечивало обоим формирующимся государствам свободу дипломатического маневра в их сложных отношениях с Константинополем.

 Применительно к краткому периоду киевского княжения Ярополка Святославича (972—978) в науке обсуждался целый блок источников, иллюстрирующих сношения этого князя с Западной Европой. Наиболее авторитетным в их ряду является известие саксонского анналиста 70-х гг. XI в. Ламперта Херсфельдского (в старой литературе иногда именовавшегося Ашаффенбургским) о русских послах в Германию на имперский съезд в Кведлинбурге на Пасху 973 г., куда «явились с большими дарами послы многих народов, а именно из Рима, от греков, из Беневента, Италии, Венгрии, Дании, от славян, болгар и Руси» (Lamp., р. 42: «Illucque venerunt legati plurimarum gentium, id est Romanorum, Grecorum, Beneventorum, Italorum, Ungariorum, Danorum, Sclavorum, Bulgariorum atque Ruscorum cum magnis muneribus»). Кроме того, в некоторых русских летописных сводах XVI в. есть сведения о римском и византийском посольствах к Ярополку под конец его княжения. В «Никоновской летописи» под 979/80 г. читаем: «Того же лета приидоша послы от греческаго царя к Ярополку, взяша мир и любовь с ним, и яшася ему по дань, якоже и отцу его и деду его. Того же лета приидоша послы к Ярополку из Рима от папы» (ПСРЛ, 9, с. 39). Текстуально совпадающее известие, но только о греческих послах, есть и в «Воскресенской летописи» (там же, 7, с. 292). Особую тематическую группу составляют экскурсы о проповеди на Руси и у печенегов знаменитого миссионера начала XI в. Бруно Кверфуртского, содержащиеся в «Житии блаж. Ромуальда», основателя монашеской конгрегации камальдулов (автором этого написанного до 1030 г. «Жития» был известный церковный деятель и писатель Петр Дамиани), и в «Хронике» ангулемского монаха Адемара Шабаннского (ум. до 1034 г.).

Однако это кажущееся обилие лежит мертвым грузом для историка. Несмотря на то, что перечисленные данные известны уже давно, прочно войдя не только в отечественную, но и международную историографию (сведения «Никоновской летописи» о римских послах к Ярополку включены, например, в такой сугубо критический свод как «Папские регесты» X. Циммерманна: Böhmer, II/5, №553), их источниковедческого анализа до сих пор проделано не было, а без этого, понятно, невозможно оценить и степень их достоверности, ибо речь идет о памятниках, существенно удаленных от Восточной Европы 70—80-х гг. X в. либо хронологически, либо территориально. Так, явные анахронизмы в описании деятельности Бруно у Адемара, а главное — сходство положения дел на Руси, как оно представлено Петром Дамиани, с ситуацией здесь не в 1008 г., когда Бруно действительно посетил Киев, а именно тридцатью годами ранее, при Ярополке Святославиче, давали повод некоторым историкам догадываться, что в данном случае с реальными данными о проповеди Бруно Кверфуртского переплелись припоминания о безвестных латинских миссионерах на Руси времен Ярополка (Пархоменко, 1913, с. 162). Впрочем, та же анахронистичность приводила других к заключению, что в обоих случаях — или по крайней мере, у Адемара — мы имеем дело скорее всего с тенденциозным баснословием (Голубинский, I/1, с. 221-222; Ediger, 1911, s. 87-88).

Интересующий нас пространный отрывок из «Жития блаж. Ромуальда» уже переводился на русский язык Е. Е. Голубинским (Голубинский, I/1, с. 216-218); дадим его здесь, тем не менее, в собственном уточненном переводе по последнему критическому изданию Дж. Табакко.

Вдохновленный мученической кончиной св. Адальберта-Войтеха Пражского, погибшего во время миссионерской поездки к пруссам, Бруно (которого автор называет его монашеским именем «Бонифаций») также проповедует язычникам (вероятно, имеется в виду пребывание Бруно у так называемых «черных венгров», о которых еще будет речь ниже), а затем отправляется на Русь: «Когда же досточтимый муж явился к королю Руси и принялся настойчиво и неотступно проповедовать, король, видя его в простой одежде ходящего босиком, подумал, что святой муж произносит такие [речи] не ради веры, а скорее чтобы собрать деньги. Поэтому он пообещал, что самым щедрым образом насытит его бедность всяческим богатством, если тот откажется от своего суесловия. Тогда Бонифаций немедленно вернулся на постоялый двор, облекся в подобающее самое драгоценное епископское облачение и в таком виде снова предстал во дворце перед королем. Король, видя его украшенным столь дорогими одеждами, сказал: “Теперь мы знаем, что к лжеучению тебя понудили не нужда и бедность, а незнание истины. Если ты хочешь все же, чтобы твоим словам поверили, пусть воздвигнут на небольшом расстоянии друг от друга две высоких поленницы и подожгут их. А ты, когда они разгорятся так, что оба костра сольются в один, пройди посредине. Если огонь причинит тебе хоть какой-нибудь вред, то мы сожжем тебя на этом костре дотла. Если же — что невероятно — ты окажешься невредим, то все мы уверуем в твоего Бога безо всяких возражений”. Этот уговор пришелся по душе и Бонифацию, и всем присутствовавшим язычникам. Бонифаций, одевшись словно для торжественной литургии, сначала со святой водой и возженной кадильницей со всех сторон обошел костер, а затем шагнул в бушевавшее пламя и вышел совершенно невредимым, так что не видно было даже ни единого обгоревшего волоса. Тогда король и все прочие, бывшие свидетелями этого зрелища, толпою бросились к ногам блаженного мужа, со слезами прося прощения и горячо моля о крещении. Потом к крещению стало стекаться такое множество язычников, что святой муж отправился к одному большому озеру и крестил народ в его обильных водах. Король же решил оставить королевство сыну, дабы не разлучаться с Бонифацием до конца своих дней. А брат короля, живший совместно с ним, не хотел уверовать и потому в отсутствие Бонифация был убит королем. Другой же брат, который жил уже отдельно от короля, как только к нему прибыл блаженный муж, не пожелал слушать его слов, но, пылая на него гневом за обращение брата, немедленно схватил его. Затем из опасения, как бы король не вырвал Бонифация из его рук, если он оставит его в живых, он приказал обезглавить [святого] на своих глазах и в присутствии немалой толпы. Однако тут же сам он ослеп и его со всеми бывшими там охватил такой столбняк, что никто не мог ни говорить, ни слышать, ни совершать какое-либо человеческое действие, а все стояли, застыв неподвижно, будто каменные. Король, узнав об этом, был в большом горе и задумал убить не только брата, но и предать мечу всех свидетелей этого преступления. Но когда он явился туда и увидел тело мученика, все еще лежавшее на виду, а брата и остальных — стоявшими в оцепенении без чувств и без движения, он и все его люди сочли за благо сначала помолиться за них — не вернет ли милосердный Господь им утраченные чувства; а потом, если согласятся уверовать, то вина простится им и они останутся жить, если же нет, то все погибнут от мстительных мечей. После долгой молитвы как самого короля, так и прочих христиан, к оцепеневшим не только вернулись прежние чувства, но, сверх того, выросла также решимость снискать истинное спасение. Они немедленно со слезами просили прощения за свое преступление, с великим ликованием приняли таинство крещения, а над телом блаженнейшего мученика воздвигли церковь» (Vita Romual., cap. 27, p. 57-60).[21] Убеждение, что Бруно-Бонифаций был крестителем Руси, у Петра Дамиани позаимствовал итальянский хронист начала XII в. Лев Марсикан, автор истории монастыря Монте Кассино. Повествуя о посещении ок. 998 г. монастыря германским императором Оттоном III (983—1002), хронист упоминает в свите Оттона «мужа Божия Ромуальда вместе с блаженным Бонифацием, кровным родственником императора, который некоторое время спустя соделался мучеником Христовым на Руси» (Leo Marsic. II, 18, р. 640-641: «Ео etiam tempore vir Dei Romualdus una cum beato Bonifacio imperatoris consanguineo qui paulopost apud Russiam Christi martyr effectus est, et cum aliis pluribus Teutonicis de praedicti imperatoris exercitu, ad hoc beati Benedicti monasterium orationis gratia venit»).

Как видим, картина, изображенная Петром Дамиани (три брата-князя, из которых один живет поблизости от старшего брата-«короля», а другой — далеко, оба находятся в конфликте со старшим, первый из них гибнет от руки «короля» и т. п.) в самом деле живо напоминает взаимоотношения между тремя Святославичами, как они изображены в «Повести временных лет»: старший Ярополк княжит в Киеве, его брат Олег — поблизости у древлян, другой же брат Владимир — в далеком Новгороде; затем Олег гибнет в схватке с Ярополком, после чего разгорается борьба между Ярополком и Владимиром (ПСРЛ, 1, стб. 74-75; 2, стб. 62-63). О некоторых других чертах сходства, выявление которых потребует агиографических сопоставлений, скажем ниже в своем месте.

Говоря о миссионерском рвении императора Оттона III, Адемар в первоначальной редакции своей «Хроники» в главе III, 37 замечает только, что он «по воле Божией сподобился обратить к вере Христовой народы Венгрии вместе с их королем» («... Dei voluntate populos Hungariae una cum rege eorum ad fidem Christi convertere meruit»). В последней редакции к этому месту дан пространный экскурс: «У него были два досточтимейших епископа: святой Адальберт, архиепископ города Праги, что в области Богемия, а также святой Бруно, епископ города Аугсбурга, что в области Бавария, кровный родственник названного императора. Святой Адальберт был малого роста, а святой Бруно — велик телом». Император отправляет Адальберта проповедовать славянам «в городе Праге ... в области Польша». «Следуя его примеру, Бруно просил императора приказать, чтобы вместо него на кафедру назначили [другого] епископа, которого он выбрал, по имени Удальрик. После того как это было исполнено, сам он смиренно удалился в область Венгрию, которая зовется Белой Венгрией в отличие от другой — Венгрии Черной, потому что ее народ смуглого цвета наподобие эфиопов». Адальберт обращает к вере четыре области: Польшу, Славянию (Sclavania), Варедонию (?) (Waredonia) и Краковию (Cracovia). Затем он отправляется в «область печенегов» («provintia Pincenatorum»), где и погибает. Польский князь («король Славянин») Болеслав I (Botasclavus) (992—1025) выкупает мощи Адальберта и строит в честь него монастырь. «Святой же Бруно обратил к вере область Венгрию [и] [22] другую, которая зовется Русью. Он крестил короля Венгрии по имени Геза, которого в крещении, переменив имя, назвал Стефаном и которого император Оттон восприял от купели на рождество первомученика Стефана и позволил ему свободно владеть его королевством, разрешив ему везде носить священное копие, как то в обычае у самого императора, и уступив ему для [этого] его собственного копия частицы от гвоздей [Креста] Христова и от копия святого Маврикия. Упомянутый король велел святому Бруно окрестить также и своего сына, дав ему имя, подобно своему — Стефан. И этому его сыну Стефану император отдал в жены сестру Генриха, впоследствии императора (Генриха II [1002—1024]. — А.Н.). Но когда святой Бруно отправился к печенегам и принялся проповедовать там Христа, то пострадал от них, как раньше пострадал святой Адальберт. Горя дьявольской свирепостью, печенеги вытащили у него все внутренности через маленькое отверстие в боку, соделав [из него] отважнейшего мученика Божия. Его тело за большую цену было выкуплено народом Руси, где построили монастырь в его честь, который просиял многими чудесами. Спустя некоторое время на Русь прибыл один греческий епископ и обратил ту половину страны,[23] которая еще оставалась предана идолам, и заставил их принять греческий обычай ращения бороды и прочее. Удальрик же, преемник святого Бруно, отойдя к Господу, сподобился просиять большими чудесами. Поэтому преемник его епископ, также Бруно, брат императора Генриха, построил в его честь монастырь за стенами города Аугсбурга» (Adem. III, 37, p. 152-153, not. f).[24]

Здесь, как и у Петра Дамиани, деятельность Бруно Кверфуртского на Руси и у печенегов по какой-то причине совершенно неосновательно отнесена к периоду до крещения Руси, хотя никакой текстуальной или даже только сюжетной близости между этими современными друг другу рассказами нет.

Если к приведенным сведениям прибавить еще соблазнительное утверждение так называемой «Иоакимовской летописи», известной только по пересказу В. Н. Татищева (1, с. 111-112), будто киевляне предались Владимиру, потому что не любили Ярополка, «зане Христианом даде волю велику», потому что «бе муж кроткий и милостивый ко всем, любляше Христианы и асче сам не крестися народа ради, но никому же претяше», то станет понятным, почему представление о симпатиях Ярополка Святославича к христианству, причем обычно именно в западном его варианте, довольно распространено в историографии (Макарий [Булгаков], 1868, с. 269-270; он же, 1994, с. 223; Пархоменко, 1913, с. 158-170; Приселков, 1913, с. 21-24; Laehr, 1930, s. 143, Anm. 14; Vlasto, 1970, р. 253-254; Labunka, 1990, р. 177-181; и мн. др.), а образ этого киевского князя порой гиперболизировался до фантастических масштабов «католического государя Руси» (Т. Б., 1928, с. 74-90; Заїкин, 1928, с. 1-32, 377-402).

Попытаемся хотя бы в самых общих чертах дать источниковедческую оценку перечисленных свидетельств.

«Иоакимовскую летопись» нельзя отнести к числу хорошо изученных памятников, но уже первые ее исследователи отделяли ту часть текста, которая со всей определенностью имеет позднее происхождение и содержит много общего с другими источниками XVII–XVIII вв., от сведений о Руси X в., которые могли восходить к какому-то более древнему корню, независимо от того, связывать их или нет с фигурой первого новгородского епископа Иоакима Корсунянина (ум. в 1030 г.). В последнее время В. Л. Яниным была сделана даже попытка верифицировать некоторые детали рассказа «Иоакимовской летописи» о крещении новгородцев на основе археологических материалов (Янин, 1984а, с. 40-56). Как станет видно из последующего, сведения этой летописи о христианских симпатиях Ярополка Святославича также выглядят достаточно правдоподобно. Но все же во всякой аргументации, претендующей на основательность, их благоразумнее оставить в стороне, тем более что к нашей теме они имеют лишь косвенное отношение.

Чрезвычайно сложен вопрос, откуда происходит информация о крещении Руси Бруно Кверфуртским у Петра Дамиани и Адемара. Биография Бруно довольно хорошо известна, не исключая и пребывания его при дворе Владимира Святославича в 1008 г., и миссионерства среди печенегов, о чем мы знаем со слов самого миссийного архиепископа из его послания к германскому королю Генриху II, написанного в том же 1008 г. по горячим следам событий (Epist. Brun., p. 97-100; оба полных русских перевода прошлого века — Гильфердинг, 1856, с. 1-34; Оглоблин, 1873, с. 1-15 — во многом устарели, в том числе и потому, что были выполнены по не вполне исправной копии с единственной сохранившейся рукописи латинского оригинала — так называемого Кассельского списка; перевод фрагмента, касающегося пребывания Бруно на Руси и у печенегов см.: Свердлов, 1, с. 49-51; Назаренко, 1999, с. 314-315). Поэтому достоверные сведения у Петра и Адемара легко отделить от ошибочных. Проблема, однако, состоит в том, чтобы оценить природу этих последних: что именно перед нами — плод недоразумения (и тогда в чем его причина) или тенденциозный вымысел (и тогда в чем его мотив)? В этой связи важно прежде всего уточнить время создания обоих памятников.

Петр Дамиани, известный деятель западной церкви и плодовитый писатель, епископ города Остии близ Рима и кардинал, скончался в 1072 г. Но «Житие блаж. Ромуальда» было одним из первых его сочинений, написанным, по свидетельству самого автора, три года спустя после смерти Ромуальда, который, как можно установить, умер между 1023 и 1027 гг., вероятно, ближе к последней дате (Dressler, 1954, s. 238; Tabacco, 1957, р. LIII-LIV; idem, 1995, Sp. 1020). Следовательно, «Житие» создано после 1026, но не позднее 1030 г. (по другим оценкам — ок. 1041/2 г.: Fornasari, 1993, Sp. 1970), так что мы имеем дело с источником, не только весьма заинтересованным в своем предмете (Бруно-Бонифаций был одним из наиболее прославленных и близких учеников Ромуальда), но и не слишком удаленным от него хронологически. Последнее относится и к экскурсу в «Хронике» Адемара Шабаннского. Он содержится только в так называемой редакции С «Хроники» и до сравнительно недавнего времени, следуя авторитету Г. Вайца, его было принято считать добавлением XII в., интерполированным в хронику после 1159 г. — даты создания «Деяний епископов ангулемских» («Gesta episcoporum Engolismensium»), в которых исследователь усматривал один из источников редакции С (Waitz, 1841, р. 110; Chavanon, 1897, p. XX-XXII); иногда же его относили даже к XIV в. (Ediger, 1911, s. 8 со ссылкой на X. Г. Фойгта). Но текстологическое изучение К. Вернером редакции С в связи с «Деяниями епископов ангулемских» показало, что речь должна идти о последней прижизненной переработке «Хроники» самим Адемаром (Werner, 1963, s. 287-326), т. е. о памятнике начала 1030-х гг., хотя в литературе и продолжает бытовать устаревшая точка зрения Г. Вайца (Wattenbach — Holtzmann, 1, s. 310-311; Пашуто, 1968, с. 326, примеч. 11; Poppe, 1982а, s. 309; Поппэ, 1996, с. 495; Назаренко, 1987а, с. 63; свой недосмотр в этом отношении мы уже имели случай исправить: Назаренко, 1994а, с. 122, примеч. 28).

Столь ранние датировки обоих источников заставляют с осторожностью отнестись к попыткам радикально решить вопрос, дезавуируя сведения Петра и Адемара о русской миссии Бруно-Бонифация как безнадежную путаницу или преднамеренные измышления с целью «восхи́тить нас у греков» (Голубинский, I/1, с. 215). Характер анахронизмов также не дает достаточных оснований для столь резко скептического заключения.

Начнем с того, что само их количество преувеличено. Трудно сказать, почему Адемар считает Бруно Кверфуртского епископом аугсбургским; возможно, причиной здесь — некоторое сходство с биографией настоящего аугсбургского епископа Бруно, ровесника Бруно-Бонифация, с которым Бруно Аугсбургский встречался, в свою очередь, неоднократно пребывая в Венгрии, так как был шурином венгерского короля Иштвана (Стефана) I (997—1038). Об этой встрече упоминает сам Бруно Кверфуртский (Epist. Brun., p. 97); она состоялась либо летом, либо в ноябре-декабре 1007 г. и связана, как полагают, с желанием Генриха II привлечь венгерского короля к начавшейся в 1007 г. новой войне Германии против Польши Болеслава I (Giesebrecht, 2, s. 104; Zakrzewski, 1925, s. 241-242; Karwasińska, 1973, s. 97, przyp. 3). Вместе с тем прочно закрепившееся в науке (Uhlirz Μ., 1954, s. 503-510; Meysztowicz, 1958, s. 446; Angenendt, 1984, s. 308; и др.) убеждение, будто Адемар смешивает двух Бруно, неверно. О Бруно Аугсбургском хронист упоминает в своем месте, правильно именуя его братом германского короля Генриха II и основателем монастыря св. Афры и Ульриха, «также (выделено нами. — А. Н.) Бруно», т. е. отличая его от Бруно Кверфуртского. Незачем видеть недоразумение и в согласном свидетельстве Адемара и Петра Дамиани о кровном родстве между Бруно Кверфуртским и императором Оттоном III (Vita Romual., p. 56: «regis fuerat consanguineus»), ища его источник опять-таки в контаминации Бруно-Бонифация с Бруно Аугсбургским или другим Бруно, ставшим папой под именем Григория V (996—999), сыном каринтийского герцога Оттона, двоюродного брата Оттона III (Voigt, 1907, s. 196, Anm. 18; Meysztowicz, 1958, s. 446). Возможные генеалогические реконструкции этого родства уже предлагались в литературе (Borawska, 1979, s. 945).

Некоторые ошибки Адемара вполне объяснимы и простительны для хрониста, писавшего в далеком Ангулеме на юго-западе Франции о событиях на другом конце Европы. Да, он заблуждался, полагая, что Адальберт Пражский и Бруно Кверфуртский погибли во время миссии к печенегам. Но в данном случае мы имеем дело не с фантазией, а с искажением реальной информации, не вполне понятой автором. Бруно, как известно, действительно пять месяцев провел в качестве миссионера в печенежской степи (Epist. Brun., p. 99-100); в то же время Адемар знал, что оба мученика приняли смерть от рук одного и того же народа (пруссов) — поэтому-то он и приурочил к Печенегии гибель Адальберта. Аутентичность источника сведений Адемара подчеркивается самим употреблением этнонима Pincenati «печенеги», чрезвычайно редкого в западноверопейской средневековой письменности. До Адемара он засвидетельствован здесь, насколько мы можем судить, лишь однажды — в «Хронике» начала X в. эльзасца Регинона Прюмского в рассказе о вытеснении венгров печенегами из причерноморских степей (Regin., а. 889, р. 132; Назаренко, 1993б, с. 105, 107: Pecinaci): сам же Бруно в послании к королю Генриху II употребляет приближенную к древнерусской форму Pezenegi, равно как и писавший десятью годами позже Титмар Мерзебургский (Pezineigi, Pedenei, Petinei, Pecinegi) (Thietm. VI, 91; VIII, 32, p. 382, 530; Назаренко, 1993б, c. 135, 137). Имя пруссов становится известным в Европе именно в связи с прославлением Адальберта и Бруно-Бонифация как святых мучеников (из более ранних памятников оно в форме Bruzi встречается только в краткой этнографической записке второй половины IX в., так называемом «Баварском географе», не оказавшем никакого воздействия на последующую историографию: Назаренко, 1993б, с. 14-15, 36-37; см. также издание этого памятника в главе II), и потому было бы неудивительно, если бы хронист перепутал два в равной мере ничего не говоривших ему этнонима.

Далее, Адемар ошибается также, титулуя Адальберта архиепископом, а Бруно — епископом, но и здесь недоразумение объяснимо, так как в действительности дело обстояло наоборот: Адальберт до конца дней формально оставался епископом пражским, а Бруно в 1004 г. был рукоположен в миссийного архиепископа. В самом деле, в современных источниках Бруно Кверфуртский иногда прямо именуется архиепископом — например, в «Кведлинбургских анналах»: «Святой Бруно, другим именем — Бонифаций, архиепископ и монах ... обезглавлен язычниками с 18 своими [спутниками] в VII-е иды марта (9 марта. — А. Н.) на пограничье Руси и Литвы» (Ann. Quedl., а. 1009, р. 80: «Sanctus Bruno, qui cognominatur Bonifacius, archiepiscopus et monachus ... in confinio Rusciae et Lituae a paganis capite plexus, cum suis 18, 7. Id. Martii petiit coelos»); Титмар Мерзебургский сообщает, что для рукоположения в Магдебурге Бруно привез из Рима от папы Сильвестра II (999—1003) паллий (Thietm. VI, 94, р. 386), который был принадлежностью именно архиепископского звания. Поскольку на миссионерском поприще Бруно выступал как преемник и последователь Адальберта, то есть известная логика в том, что Адемар присвоил именно первому из них титул архиепископа.

И в целом у Адемара, как и в других уже достаточно ранних источниках об Адальберте и Бруно (например, в так называемом «Мученичестве св. Адальберта»: Pass. Adalb., р. 33; BHL, 1, №40; Wenskus, 1956, s. 234; Wattenbach — Holtzmann, 1, s. 51), мы сталкиваемся с элементами контаминации образов двух знаменитых проповедников. У Адемара она проявилась, вероятно, еще и в том, что Бруно Кверфуртскому хронист приписал крещение венгерского короля Иштвана I, которое, по традиции, отразившейся в «Житии св. Стефана» (1083 г.), связывалось с именем Адальберта Пражского (Vita Steph., р. 380). Поводом для ошибки здесь снова могли послужить сведения о реальной деятельности Бруно: он и в самом деле дважды бывал с миссионерскими целями в Венгрии (очевидно, в 1004—1005 и 1007 гг.), хотя и без особого успеха (Meysztowicz, 1958, s. 469-477, 486-487). Кстати говоря, «венгерский пассаж» из экскурса Адемара дает повод еще раз убедиться в осведомленности его источника: Адемар — единственный из западных авторов, помимо самого Бруно, кто знает о существовании «белых» и «черных» венгров, упоминаемых, между прочим, в «Повести временных лет» (ПСРЛ, 1, стб. 11-12; 2, стб. 9) («ученое» сравнение черных венгров со «смуглыми эфиопами» принадлежит, возможно, самому Адемару). Правда, дело опять не обошлось без недоразумения: связав проповедь Бруно с крещением короля Иштвана, хронист, естественно, вынужден был представить Бруно миссионером белых венгров, тогда как фактически его деятельность развернулась как раз среди венгров черных (Vita V fr., cap. 10, p. 52: из Регенсбурга Бруно на корабле по Дунаю отправляется к «черным венграм» [«Nigri Ungri»]; Epist. Brun., p. 100; о проблеме идентификации черных венгров см.: Шушарин, 1997, с. 172-173).

Итак, ошибочная информация у Адемара не носит характера намеренного вымысла для вящего прославления святого или с какой-либо иной целью, а чаще всего объясняется неверным истолкованием вполне доброкачественных сведений — под пером ли самого хрониста или на каком-то более раннем этапе бытования этих сведений, для нас сейчас неважно. В таком случае не следует ли и сообщение о крещении Руси Бруно Кверфуртским отнести к подобного рода ложным интерпретациям? Не станем совершенно отрицать такой возможности, но более вероятной нам кажется все-таки другая, и причины тому следующие.

Во-первых, считая известие о крещение Руси у Адемара только плодом недоразумения, придется допустить, что аналогичное недоразумение, но по какой-то своей причине, произошло и в другом источнике — «Житии блаж. Ромуальда» у Петра Дамиани. Еще раз подчеркнем, что речь идет о никак не связанных друг с другом текстах, отражающих, условно говоря, «немецкую» (Адемар) и «итальянскую» (Петр Дамиани) традиции о Бруно-Бонифации, которые практически не пересекались. В первой наперсник Оттона III и ученик пустынника Ромуальда был известен под именем Бруно, в другой — под именем Бонифация, которое Бруно принял уже в Италии при пострижении в монастыре свв. Бонифация и Алексия в Риме. Тождественность обоих святых была установлена только наукой нового времени (Janning, 1715, р. 217-223; локальная восточносаксонская традиция сохраняла память о двуименности Бруно-Бонифация на протяжении всего средневековья: Ann. QuedL, а. 1009, р. 80; Ann. Magdeb., p. 164; Vita Brun., p. 1350-1365 [XV в.]; Brev. Halberst., p. 106-108 [начало XVI в.]). Так как возникновение сходных ложных сведений независимо друг от друга крайне маловероятно, то значительно правдоподобнее выглядит предположение, что за тем и другим стоит какой-то реальный факт, пусть и неверно перетолкованный. Если так, то надо постараться определить, что это был за факт.

Во-вторых, рассмотрение довольно пространного «венгерского пассажа» Адемара сразу же обнаруживает в нем два хронологических слоя.

Один из них образуют события рубежа X–XI вв.: брак венгерского короля Иштвана I с Гизелой, сестрой баварского герцога Генриха (впоследствии — короля Генриха II) ок. 996/7 г. (Herim. Aug., а. 995, р. 117; здесь брак непосредственно увязан с крещением Иштвана) и королевская коронация Иштвана в 1001 г. Что последняя сопровождалась вручением ему со стороны германского императора особых инсигний — например, каких-то фрагментов копья св. Маврикия, палладиума империи, включавшего, по преданию, частицы гвоздей от Честного креста Господня, вполне вероятно (Brackmann, 1941b, s. 255-256; Uhlirz Μ., 1954, s. 503-510; Schramm Ρ. E., 1955, s. 503-504), хотя и недоказуемо, поскольку об этом сообщает только Адемар, а само венгерское копье, в отличие от аналогичной польской инсигнии, не сохранилось. Второй слой информации представлен крещением венгерского князя Гезы (ок. 970—997), отца Иштвана I, точная дата которого неизвестна, но которое во всяком случае произошло в первой половине 970-х гг. (Homan, 1940, s. 155). Когда имело место крещение самого Иштвана I — в конце 990-х гг. или одновременно с отцом, остается дискуссионным, причем отчасти именно вследствие до сих пор не определившегося в науке отношения к сведениям Адемара. Если крещение Иштвана Святого действительно было делом рук Адальберта Пражского, как о том повествует «Житие св. Стефана», то его придется отнести к зиме 996— 997 гг. Такую точку зрения, комбинируя данные «Жития» и Адемара, пыталась обосновать М. Улирц (Uhlirz М., 1954, s. 505-509), и она часто излагается как наиболее вероятная (см., например: Fleckenstein — Bulst-Thiele, 1973, s. 108-109). В венгерской историографии эта гипотеза, однако, оспаривается; коль скоро Иштван родился в 970-е гг., примерно одновременно с крещением Гезы, то и его должны были бы крестить тогда же (Györffy, 1971, 112, 1201.). Ко времени Адальберта, как считают в таком случае, относилась лишь конфирмация Иштвана (Homan, s. 163; Adriany, 1974/75, s. 29-30; Bogyay, 1976, s. 27-28; ср. возражения: Angenendt, 1984, s. 307, Anm. 16). Насколько мы понимаем, вопрос остается открытым.

Таким образом, анахроничность рассказа Адемара в данном случае не только в том, что Бруно приписаны, как отмечалось, деяния Адальберта, а еще и в том, что сюда же подверстаны достижения немецких миссионеров времен Оттона II (973—983). Возможно, как раз в этой связи миссионерская деятельность Бруно-Бонифация Адемаром отнесена, странным образом, ко времени аугсбургского епископа Ульриха, умершего в 973 г. (Hauck А., 3, s. 982). Не исключаем также, что свою роль сыграли припоминания о ферденском епископе Бруно (962—976), который посетил Гезу в качестве посла Оттона I или Оттона II между 973 и 976 гг.[25] Вполне вероятно, что ферденский епископ вместе со своим пассауским коллегой Пильгримом (971—991) был причастен к крещению Гезы и его сына Вайка-Иштвана (Bogyay, 1976, s. 10); на это указывает, в частности, сам выбор крещального имени: св. Стефан был патрональным святым пассауской кафедры. В этом плане выглядит показательной обмолвка Адемара, что Аугсбург находится будто бы «в области Бавария». На самом деле Аугсбургская епархия прочно входила в территориальный состав Швабского герцогства (Maurer, 1978, s. 192-193), и единственный период, когда могло возникнуть такое недоразумение, — это краткий промежуток в правление императора Оттона II, который, воюя со своим двоюродным братом баварским герцогом Генрихом Сварливым (955—976, 985—995), временно объединил в 976—982 гг. Швабию и Баварию под властью одного герцога — своего племянника Отгона (Uhlirz K., 1902, s. 80; Böhmer, II/2, №717а, 718).

Сказанное позволяет, как нам кажется, выдвинуть предположение, что и те события, которые у Адемара представлены как крещение Руси Бруно Кверфуртским, могли иметь место именно в 70-е гг. X в. Проверкой этого предположения займемся ниже, здесь же напомним только, что аналогичные сведения Петра Дамиани, как говорилось, уже интерпретировались в таком ключе, хотя и по совсем другим причинам. Конечно, если рассматривать рассказ Петра изолированно, вне всякой связи с данными Адемара Шабаннского, то легко соблазниться внешне очевидным выводом, что итальянский агиограф попросту перепутал Русь с Пруссией, ведь известный параллелизм этих этнонимов в латинской средневековой письменности (Ru(s)ci / Pru(s)ci, Russi / Prussi, Ruteni / Pruteni) неоднократно служил поводом для подобной путаницы (Voigt, 1907, s. 105; Ediger, 1911, s. 87; Пашуто, 1968, с. 326, примеч. 11; и др.). Подтверждением такому выводу, казалось бы, может служить еще один текст, посвященный мученичеству Бруно Кверфуртского, автор которого называет себя Вибертом, одним из капелланов миссийного архиепископа. Текст этот невелик и на русский язык никогда не переводился. Позволим себе поэтому привести его здесь целиком:

«Да будет известно всему возлюбленному народу [христианскому], что я, Виберт, раб рабов Божиих, ради отпущения собственных грехов и по приказу моего господина, святейшего мученика Христова Бруно, отказался от всего своего движимого и недвижимого имущества и последовал за ним в страну язычников, которая называется Пруссией. И вот этот епископ и мученик Христов Бруно, оставив епархию вместе с доверенной ему паствой, отправился со своими капелланами в Пруссию для обращения языческого народа в святую христианскую веру. Имена их следующие: Тимик, Аик, Хецих и Апих, последний же — я, Виберт. Что говорить? Как только мы вошли в ту страну, тут же были отведены к королю. Епископ, [приказав] капелланам приготовиться, отслужил с ними мессу, проповедуя из Евангелия и из слова апостольского. Выслушав все это, король по имени Нетимер сказал: “У нас есть боги, которым мы поклоняемся и в которых верим, а твоим словам следовать мы не хотим”. Слыша это, епископ велел принести идолов этого короля и в его присутствии с величайшей дерзостью бросил их в огонь. Пламя охватило идолов и в конце концов пожрало их. Возмущенный король в великом гневе сказал: “Немедленно схватите епископа и на моих глазах бросьте его в огонь. Если огонь сожжет и испепелит его, знайте, что проповедь его — совершеннейшая ложь. Если же нет, то мы тут же уверуем в этого Бога”. Тогда король приказал возжечь сильнейший огонь и бросить в него епископа. Епископ же, облаченный в архиерейские одежды, велел отнести свое седалище в огонь и сидел там посреди огня, пока капелланы не пропели семь псалмов. Король при виде такого чуда немедленно уверовал вместе с тремястами мужами и принял крещение покаяния. Впоследствии князь той земли, исполнившись дьявольской дерзости, прискакал к епископу и приказал предать его вместе с капелланами мученичеству без всякой пощады. Епископу он приказал отсечь голову, а всех капелланов — повесить, мне же велел выколоть глаза. Потом, по воле Божией, стали являться там бесчисленные знаки и знамения, ныне же над их телами построены монастыри. С тех пор странником Божиим я обошел много земель, взывая к святым мужам и женам о помощи христианам. Что много говорить? Всех христиан во имя любви Христовой молю о помощи, которая моей жизни послужит опорой, а для ваших грехов — искуплением вовеки» (Wybert, 1884; см. также предыдущие издания по той же рукописи: А. Белёвским в МРН, 1, р. 229-230 и Г. X. Пертцем: Wybert, 1841, р. 579-580).[26]

Как видим, сюжетно версия Виберта довольно близка к версии Петра Дамиани: здесь и испытание огнем, в результате которого обращается король язычников, здесь и другой их предводитель, противящийся проповеди и убивающий миссионера, — но при этом местом действия названа не Русь, как у Петра, а Пруссия, как то и было на самом деле.

Как расценивать свидетельство Виберта? Если перед нами действительно записка спутника Бруно и очевидца его мученической кончины, то, разумеется, придется признать, что и повествование Петра Дамиани также имеет в виду только Бруно (хотя и приурочивает его гибель ошибочно к Руси), а мысль о совмещении образа Бруно с воспоминаниями о каких-то миссионерах времен Оттона II надо будет отбросить. Но тот ли автор записки, за кого выдает себя? Вынести категорическое суждение о достоверности сведений Виберта мешает недостаток бесспорных известий об обстоятельствах смерти Бруно Кверфуртского. В сущности, к таковым можно отнести только сообщение мерзебургского епископа и хрониста Титмара, родственника Бруно, знавшего его еще по совместной учебе в школе при магдебургском кафедральном соборе: Бруно «на двенадцатый год своего преславного монашеского жития (в 1009 г. — А. Н.) отправился в Пруссию, стремясь оплодотворить эти бесплодные поля божественным семенем. Но нелегко взрыхлить [землю], покрытую диким тернием. Когда он проповедовал на пограничье названной земли и Руси, то поначалу испытывал препятствия со стороны жителей. [Когда же] с еще большей силой [продолжил] свое благовествование, то был схвачен и в конце концов кроткий, как агнец, в своей любви к Христу, главе церкви, обезглавлен с восемнадцатью своими спутниками в XVI календы марта (14 февраля. — А. Н.). Тела стольких мучеников лежали без погребения, пока Болеслав (польский князь Болеслав I. — А. Н.), узнав об этом, не выкупил их и не снискал [тем] своему дому в будущем [небесную] помощь. Это случилось во времена сиятельнейшего короля Генриха (Генриха II. — А. Н.), которого всемогущий Господь почтил прославлением столь великого предстоятеля» и т. д. (Thietm. VI, 94, р. 388);[27] см. также приведенное выше известие «Кведлинбургских анналов», в котором, в отличие от Титмара, указана правильная дата смерти Бруно Кверфуртского — 9 марта (ошибка мерзебургского хрониста объясняется, как считают, путаницей с днем кончины епископа Бруно Ферденского, который, по Титмару, умер как раз 9 марта: Holtzmann R., 1935, s. 104, Anm. 3 [примечание Ф. Курце]; ср., однако: Hauck А., 3, s. 990-991, где данные о смерти Бруно Ферденского 27 апреля).

Если сравнить изложенное у Виберта с кратким сообщением Титмара, легко заметить, что первое представляет собой уже достаточно продвинутую стадию эволюции сюжета, успевшего осложниться типично агиографическим клише — испытанием проповедника огнем. Кроме аналогичного эпизода у Петра Дамиани, достаточно вспомнить чудо с неопалимым Евангелием из рассказа о проповеди греческого епископа русскому князю в «Жизнеописании императора Василия I» из «Продолжения Феофана» (середина Х в.) (Theoph. Cont. V, 97, p. 342; Продолж. Феоф., с. 142-143) или испытание раскаленным железом, которому, согласно Видукинду Корвейскому (970-е гг.), подверг будущего шлезвигского епископа Поппона датский король Харальд Синезубый (945—986) (Widuk. III, 65, p. 140-141; Видук., с. 191; см. также: Thietm. II, 14, р. 52, 54; Adam II, 35, р. 95-96). Несовпадение числа спутников Бруно по Титмару (18) и Виберту (5) можно было бы, конечно, объяснить тем, что не все, упомянутые Титмаром были капелланами (архиерейское богослужение предполагало наличие не менее четырех капелланов: для держания митры, посоха, книги и свечи). Но как объяснить убежденность Виберта, будто Бруно отправился к пруссам, «оставив епархию и доверенную ему паству»? Ошибка, невозможная для действительного капеллана Бруно Кверфуртского — ведь последний с самого начала был миссийным архиепископом (archiepiscopus gentium), т. е. не имевшим никакого определенного диоцеза. Виберт явно повторяет то же заблуждение, в которое впал и Адемар Шабаннский (или его источник), также полагавший, что Бруно, отправляясь на проповедь к язычникам, «просил императора приказать, чтобы вместо него на кафедру назначили [другого] епископа». Не внушают особого доверия и имена четырех капелланов, образующие подозрительно рифмующиеся пары. Ср. также соображения по поводу имени Nethimer, которые будут приведены ниже. Ввиду сказанного, настороженное отношение источниковедов к сочинению Виберта представляется оправданным (Voigt, 1907, s. 188, Anm. 19 [автор характеризует Виберта как «обманщика-попрошайку»]; Wattenbach — Holtzmann, 1, s. 51, Anm. 146 [«источник довольно сомнительной ценности»]; и др.).

Вместе с тем просьба о вспомоществовании не выглядела бы правдоподобной, если бы писалась несколько десятилетий спустя после смерти Бруно. Единственная сохранившаяся рукопись, по оценке Г. X. Пертца, относится к XI в. (Pertz, 1841, р. 579), но она вряд ли является оригиналом, судя по очевидной порче текста в конце записки. В самом деле, во фразе «... deposco auxilium, quod meae vitae fiat patrocinium vestrorum peccatorum et aetemum remedium» явно имеются пропуски — либо между fiat и patrocinium, либо между patrocinium и vestrorum; в сохранившемся виде она грамматически некорректна, хотя общий смысл ее ясен. Следовательно, скорее всего речь идет о памятнике, примерно современном «Хронике» Адемара и «Житию блаж. Ромуальда», т. е. относящемся к первой половине XI в. и уже опиравшемся на определенную агиографическую традицию о Бруно-Бонифации. Виберт и Петр Дамиани каждый по-своему воспроизводят ее, откуда можно заключить, что эта традиция включала в себя следующие элементы: крещение короля и части народа в результате чуда с костром; возможно, имя короля (о чем скажем ниже); гибель миссионера от руки другого предводителя язычников, причем именно путем обезглавливания (что, если верить Титмару, соответствовало действительности); чудеса от мощей мучеников; воздвижение над ними церкви (монастырей). При этом Петр локализует гибель Бруно на Руси, а Виберт — в Пруссии.

Совсем иную эволюцию сюжета видим в том варианте предания, который отразился у Адемара. Здесь проповедник подвергается весьма экзотической казни, а монастырь в его честь строится не на месте гибели (по автору — у печенегов), а на Руси. Мотив церкви (монастыря), судя по сообщению Титмара о выкупе останков Бруно Болеславом Храбрым, ближе к реальности изложен у Адемара. И Адемар, и Петр, опять-таки каждый по-своему, связывают эту историю с Русью, из чего заключаем, что такая ошибочная связь присутствовала и в реконструируемом предании. Виберт вносит в дело поправку, перемещая место действия к пруссам. Это и понятно: имя святого (Бруно, а не Бонифаций) и местонахождение рукописи (Мюнхен) показывают, что записка (по своему назначению — послание) Виберта подлежала распространению, по всей вероятности, в Германии, а там достаточно хорошо знали, где погиб Бруно Кверфуртский. Впрочем, свою роль могло сыграть и то обстоятельство, что место гибели Бруно в самом деле располагалось где-то «на пограничье Пруссии и Руси» (Титмар) или «Литвы и Руси» («Кведлинбургские анналы»), т. е., как считают, в земле ятвягов (по принятой в немецкоязычной литературе терминологии — в Судовии; см., например: Пашуто, 1968, с. 87 [автор смешивает Виберта и Петра Дамиани]; о ятвягах см.: Финно-угры, 1987, с. 411-419). И последнее: у Адемара со всей определенностью, а у Петра Дамиани (следовательно, и у Виберта) — предположительно в предание о Бруно вплетены реминисценции о деятельности немецких миссионеров времен Оттона II, т. е. 70-х гг. X в.

Эта агиографическая традиция, разросшаяся вокруг имени Бруно-Бонифация, несмотря на некоторые явно курьезные черты, была, по-видимому, довольно широко распространена. Думаем, что именно к ней восходит остающееся загадкой для комментаторов известие Гонория Августодунского, популярного полигистора второй половины XII в., будто в правление Генриха II, т. е. после 1002 г., «стали христианами русь, поляки и венгры» (Honor. Imago & Summa, р. 130, 133: «Ruzi, Polani, et Ungarii facti sunt christiani»). Имя Бруно здесь не названо, но характерная связка Руси, Польши и Венгрии, уже встречавшаяся нам у Адемара, выглядит красноречиво. Более того, применительно к Польше и Венгрии поздняя датировка крещения облегчалась еще естественным, хотя и ошибочным, совмещением его с учреждением церковной организации в этих странах: Гнезненской архиепископии в Польше (1000 г.) и Эстергомской — в Венгрии (1001 г.). То, что события оказались при этом отнесены к правлению Генриха II, а не его предшественника Оттона III, как то было на самом деле, также легко объяснить их апокрифической связью с Бруно Кверфуртским, который в памяти потомства остался современником именно Генриха II (вспомним Титмара). Посмертная популярность Бруно-Бонифация Кверфуртского, переплетясь с таковой Адальберта-Войтеха Пражского, осенила собой эпохальные события в истории западной церкви, к которым реальный Бруно не имел никакого отношения.

На этом остановимся пока в нашем предварительном анализе житийных текстов, связанных с мученичеством Бруно-Бонифация. Результат его двоякий. С одной стороны, дело оказалось много сложнее, чем представлялось тем критикам, которые не желали видеть у Петра Дамиани и особенно у Адемара ничего, кроме нелепицы и преднамеренной выдумки. С другой же стороны, выявленные данные, глухие и деформированные, сами по себе явно не могут служить достаточным основанием для сколько-нибудь определенных исторических выводов.

Такую же досадную неопределенность приходится, к сожалению, констатировать и в отношении упомянутых выше сведений «Никоновской» и «Воскресенской» летописей.

Эти известия являются лишь частью многочисленных hapax legomena «Никоновского свода», которые имеют самое разнообразное происхождение. Иногда их можно связать с остатками регионального летописания — рязанского (Кузьмин, 1965, с. 20-32; митрополит Даниил, инициатор создания «Никоновской летописи» и ее редактор, был рязанцем), ростовского, суздальско-нижегородского (Клосс, 1980, с. 182-183), иногда — возвести к материалам митрополичьего архива (там же, с. 183-184), поскольку, как выяснил Б. М. Клосс, первоначальный вариант «Никоновского свода» создавался при митрополичьей кафедре в 20-е гг. XVI в. в правление ею митрополита Даниила (там же, с. 55-133), но чаще всего об их источнике можно только гадать. Есть среди них и очевидные домыслы. К таковым относятся, например, имена первых епископов волынского, черниговского и белгородского (Стефан, Неофит, Никита), поставленных якобы при Владимире Святославиче в 992 г. (ПСРЛ, 9, с. 105), которые просто воспроизводят имена иерархов соответствующих кафедр, известных по «Повести временных лет», — Никиты Белгородского и Неофита Черниговского (упоминаются в связи с перенесением мощей свв. Бориса и Глеба в 1072 г.: Абрамович, 1916, с. 56; Усп. сб., с. 62, лев. стб.), а также Стефана Волынского, неудавшегося игумена Киево-Печерского монастыря, упоминаемого на волынской кафедре с 1091 г. (ПСРЛ, 1, стб. 210-211; 2, стб. 202: перенесение мощей преп. Феодосия Печерского в Успенский собор). Тенденциозными добавлениями, возможно, являются и два сообщения о победах киевских князей Кия (!) и Владимира над волжскими булгарами (ПСРЛ, 9, с. 4, 66). Вызваны они, как предполагают, стремлением подчеркнуть древность власти Руси над Казанью, потому что именно в годы создания летописи, с 1524 г., Казань старалась выйти из-под московского влияния, признав себя юртом турецкого султана; не случайно составитель «Никоновской летописи» не упускает случая указать на тождество современных ему «казанцев» с прежними «болгарами» (ПСРЛ, 9, с. 58, 210; 10, с. 98, 103-104 и др.; Клосс, 1974, с. 190; он же, 1980, с. 100-101, 187).

К такого рода целенаправленным измышлениям летописца XVI в. часто относят и весь ряд известий о контактах древнерусских князей с Римом, которые читаются, кроме интересующей нас статьи 6487 г., также под 6496, 6499, 6502, 6508-6509, 6599 и другими годами. Так, Μ. Н. Тихомиров (1962, с. 255) полагал, что все они могли быть вставками конца XV—начала XVI в., когда московский двор придавал большое значение своим сношениям с папами. «Вполне вероятным» считает подобное мнение и Б. М. Клосс (1980, с. 188), указывая на то, что именно так понимали дело при Иване IV, если верить Антонио Поссевино, — в предположении, разумеется, что и эти ранние известия в том числе имел в виду Иван Грозный, когда говорил послу папы Григория XIII «о союзе и дружбе своих предков с папой римским» (Поссевино, с. 198). По В. А. Водову, комплекс «римских» известий мог быть введен в летопись в качестве одного из подкреплений политической теории о Москве как Третьем Риме (сношения Руси с Первым Римом помимо Константинополя), сторонником которой историк считает митрополита Даниила (Vodoff, 1988, р. 57, 73). Автор, однако, не поясняет, каковы основания для причисления митрополита Даниила к приверженцам идеи «Москва — Третий Рим». Никаких сведений по этому поводу нет и в недавно вышедшем итоговом труде Н. В. Синицыной, если не считать предполагаемой принадлежности личному архиву митрополита Даниила протографа одного из сборников, содержащих известное послание старца Филофея псковскому великокняжескому дьяку М. Г. Мисюрю Мунехину (Синицына, 1998, с.149).

Между тем в науке давно высказывалась и прямо противоположная точка зрения, согласно которой сообщения о взаимоотношениях Киева и Рима при Ярополке и Владимире Святославичах были частью древнейшего летописания, но позднее оказались исключены антилатински настроенными печерскими летописцами (Пархоменко, 1913, с. 159; Рыбаков, 1963, с. 182-187).

Думается, обе стороны допускают в данном случае одну и ту же неявную методическую ошибку, априорно объединяя все «римские» известия «Никоновской летописи» в единую группу, якобы связанную общностью происхождения. Вряд ли это так.

Во-первых, именно в отношении известия о папских послах к Ярополку можно с определенностью утверждать, что оно вышло во всяком случае не из-под пера составителя «Никоновского свода», ибо аналогичный текст имеется среди маргиналий «Новгородской Хронографической летописи», которая была одним из источников «Никоновской» (ПСРЛ, 4, с. 50, примеч. п-п; Клосс, 1980, с. 118, 187; согласно любезному разъяснению Б. М. Клосса, записи на полях «Хронографической летописи» были сделаны в процессе сбора материалов для «Никоновского свода»). Во-вторых, среди «римских» известий есть и такие, достоверность которых не так легко подвергнуть сомнению. Обратимся, например, к сообщению под 6599 (1091/2) г.: «Того же лета приде Федор, грек митрополичь, от папы из Рима и принесе много мощей святых» (ПСРЛ, 9, с. 116). Оно выглядит вполне правдоподобно и никогда всерьез не ставилось под сомнение в историографии. В самом деле, на непосредственно предшествовавшие годы приходится по меньшей мере одно, а скорее всего, — два митрополичьих посольства в Италию: первое доставило послание киевского митрополита Иоанна II (до 1077/8—1089) антипапе Клименту III (1080—1100) (Павлов, 1878, с. 169-186; Oikonomos, 1868, р. 1-13; Понырко, 1992, с. 30-35; Подскальски, 1996, с. 285-290 [здесь литература вопроса]); с результатами второго связано введение на Руси ок. 1095 г. праздника 9 мая в честь перенесения мощей св. Николая Мирликийского в Бари в 1087 г. («Николы вешнего»), который (праздник) неизвестен греческой церкви и сопровождался появлением оригинального древнерусского сказания («Память перенесения мощии св. отца нашего Николы, архиепископа Мирьского, в Баръград»), выдающего в его авторе (или информанте автора) очевидца пребывания в Бари папы Урбана II (1088—1099) в сентябре 1089 г. (Шляпкин, 1881, с. 3-10). Датировка послания Иоанна II дискуссионна: 1084/5 или 1088/9 гг. (Приселков, 1913, с. 143-146; Leib, 1924, р. 19-26; Шайтан, 1927, с. 14-17; Понырко, 1992, с. 27). Если верна последняя, то не исключено, что Климента III и Урбана II посетило одно и то же посольство; но обоснованнее выглядит все же более ранняя дата (см. главу XI). Характерно, что и Б. М. Клосс в другом месте своего исследования относит известие о митрополичьем посольстве под 1091/2 г. к информации, вероятно, происходящей из материалов архива митрополии (Клосс, 1980, с. 183).

Столь же неоправданным представляется и категорический скепсис по поводу других уникальных сведений «Никоновской летописи» о международных связях Киева, высказанный в самой общей форме Б. М. Клоссом: «С той же целью (т. е. «для возвеличения международного престижа Русского государства». — А. Н.) введены в летопись сообщения о прибытии в Киев послов царей греческих, королей чешских, угорских, польских»; чтобы проиллюстрировать «произвол», с которым в летопись включались подобные известия, историк ссылается на статью 6500 (992/3 г.) «о приходе послов Андриха Чешского, тогда как последний занял престол лишь в 1012 г.» (Клосс, 1980, с. 188). Трудно подобрать пример более неудачный, так как он демонстрирует прямо противоположное тому, что утверждает автор. Да, действительно, чешский князь Олдржих (если его разуметь под летописным «Андрихом») занимал престол в 1012—1034 гг., но в этом недоразумении невозможно винить составителя «Никоновской летописи» или какого-нибудь иного позднего московского радетеля о «международном престиже Русского государства», поскольку в таком же заблуждении находился и автор «Повести временных лет», который включил сходный текст в статью 996/7 г.: «Владимир «бе живя с князи околними миром, с Болеславом Лядьскым, и с Стефаном Угрьскым, и с Андрихом Чешскым» (ПСРЛ, 1, стб. 126; 2, стб. 111). При всем том летописец XVI в. помещает свою вставку не под 6504 г., под которым упоминает об «Андрихе» и Болеславе Польском «Повесть временных лет», а почему-то под 6500 г.: «Приидоша послы к Володимеру от Болеслава Лятцкаго. Придоша послы от Андриха Чежскаго с любовию к Володимеру в Киев» (ПСРЛ, 9, с. 64). Почему? За ответом далеко ходить не надо. Именно в 992 г., после смерти 25 мая польского князя Мешка I и краткого междоусобия к власти приходит старший сын Мешка Болеслав I Храбрый (Thietm. IV, 58, р. 196, 198; Назаренко, 1993б, с. 134, 138-139). Восшествие на престол, как правило, сопровождалось обменом посольствами с соседними государями. Но дело не только в этом. К 993/4 мартовскому году «Повесть временных лет» относит «хорватскую войну» Владимира Святославича (ПСРЛ, 1, стб. 122; 2, стб. 106), т. е. боевые действия на русско-польском пограничье. Это говорит если не о прямом столкновении, то о конфликтности русско-польских отношений тех лет, которая отразилась и в немецких источниках: Болеслав не явился на помощь императору Оттону III, осаждавшему Бранибор (Бранденбург) в августе 992 г., так как «ему угрожала большая война с Русью»; дело ограничилось присылкой вспомогательного отряда (Ann. Hild., а. 992, р. 25: «Bolizlao veto, Misachonis filius, per se ipsum ad dominum regem venire nequaquam valens — imminebat quippe illi grande contra Ruscianos bellum — suos sibi satis fideliter milites in ministerium regis direxerat»). В такой обстановке посольство Болеслава к Владимиру выглядело бы более чем естественно. Ничего этого составитель «Никоновской летописи» не знал, и потому избранная им датировка служит веским аргументом в пользу достоверности его сообщения.

Вывод: дополнительные сравнительно с «Повестью временных лет» известия «Никоновского свода» не поддаются истолкованию как тенденциозные позднейшие вставки ни в целом, ни даже в рамках отдельных тематических групп, хотя наличие домыслов среди таких известий налицо. В то же время текстологический анализ не позволил пока обнаружить более древний источник (или источники) гапаксов «Никоновской летописи», как то можно с известной определенностью сделать, например, в отношении уникальных известий за XI в. в «Софийской Первой» и «Новгородской Четвертой» летописях (Шахматов, 1908в, с. 197-232, 277-289; Кучкин, 1995, с. 98-102). Это значит, что для оценки того или иного уникального сообщения «Никоновской» в каждом отдельном случае требуется конкретное источниковедческое и историческое исследование, которое, впрочем, может продемонстрировать только правдоподобность или, напротив, сомнительность рассматриваемого сообщения. В силу такого принципиального недостатка материалы «Никоновской летописи» могут служить в лучшем случае дополнительным подтверждением для положений, основанных на каких-то более определенных данных. Что касается интересующей нас статьи 6487 г. в «Никоновской» и «Воскресенской» летописях, то с точки зрения источниковедческой сказать о ней в настоящий момент больше, чем это уже было сделано выше, едва ли возможно. Степень же вероятности содержащейся в ней информации станет ясна из дальнейшего.

Возвращаясь к свидетельству Ламперта Херсфельдского о русском посольстве в Германию весной 973 г., приходится констатировать, что и здесь нашлись скептики, заподозрившие — и не без известных оснований — саксонского хрониста в стремлении придать дополнительный блеск торжествам в Кведлинбурге, произвольно удлинив список присутствовавших иностранных посольств (Свердлов, 1972б, с. 286-287; Russ, 1981, s. 304, Anm. 2). Нам уже приходилось указывать на недостаточную источниковедческую аргументированность таких сомнений и приводить текстологические соображения в пользу достоверности сообщения Ламперта (Назаренко, 1987а, с. 72-73; он же, 1994а, с. 102-103), но и признавая достоверность последнего, ему, вследствие его изолированности, трудно предложить какую-либо обоснованную интерпретацию, поскольку «ни о результатах посольства Ярополка на Запад, ни о каких-то иных его шагах ничего неизвестно» (Vlasto, 1970, р. 254).

Это безнадежное резюме обусловлено не только неполнотой и источниковедческой шаткостью рассмотренных выше данных. Дело заключается еще и в отсутствии общей достаточно выверенной и мотивированной картины событий, развернувшихся на Руси между смертью Святослава Игоревича весной 972 г. и крещением его сына Владимира пятнадцать с небольшим лет спустя. Условны как хронологическое приурочение, так и предлагаемые летописью мотивировки междоусобной борьбы трех Святославичей. Если в предании о неудачном сватовстве Владимира к полоцкой княжне Рогнеде (ПСРЛ, 1, стб. 75-76, 299-300; 2, стб. 63-64) еще угадывается его реальная подоплека — колебания Полоцка между соперничавшими Киевом Ярополка и Новгородом Владимира, то рассказ об убийстве древлянским князем Олегом Святославичем Люта, сына киевского воеводы Свенельда (ПСРЛ, 1, стб. 74; 2, стб. 62), носит все признаки позднейшей этиологической легенды, призванной объяснить кровавую схватку юных сыновей Святослава. Как понимать воздвижение кумиров князем Владимиром сразу же после захвата им Киева (ПСРЛ, 1, стб. 79; 2, стб. 67)? Насколько оправданны далеко идущие интерпретации этого летописного сообщения как попытки реформировать традиционные языческие культы и создать общерусский надплеменной пантеон во главе с «дружинным богом» Перуном (см., например: Рыбаков, 1993, с. 395-396; и мн. др.)? Или, если верно предположение о склонности Ярополка к христианству, речь должна идти просто о языческой реакции, на волне которой Владимир пришел к власти? Какие события стоят (и стоят ли вообще) за преданием об «испытании вер»? В какой мере основателен каталог военных походов Владимира, не говоря уже об отдельных содержащихся в нем датировках? Совершенной загадкой остаются языческие браки Владимира: мы не знаем, ни когда они заключались, ни с какими политическими обстоятельствами они были связаны (исключение составляет только история с Рогнедой). Все ли матери многочисленных сыновей Владимира были его женами или среди них были и наложницы князя? Летописные данные рассыпаются разрозненной мозаикой под критическим взглядом историка. Для преодоления этой мозаичности требуются не просто дополнительные источники, а такие, которые помогли бы обнаружить стержень, логическую ось событий, развернувшихся на Руси после гибели Святослава Игоревича.

Вышеприведенные рассуждения могут показаться бесцельными, если подобные источники не будут немедленно предъявлены. Попробуем сделать это.

 Как и время киевского княжения Ярополка Святославича (972—978), непосредственно следующий за ним десятилетний языческий период правления его брата Владимира в изложении «Повести временных лет» небогат событиями, которые можно было бы поставить в связь с внешней политикой Руси. Мы узнаём, что в своей борьбе против Ярополка Владимир, тогда еще князь новгородский, прибег к помощи варяжских наемников, которых затем, после овладения Киевом, отпустил на византийскую службу, предостерегая, однако, от них императора Василия II (976—1025) (под 977/8 и 980/1 гг.: ПСРЛ, 1, стб. 78-79; 2, стб. 66-67; ср. главу VII). Далее, среди походов Владимира летописью отмечены под 981/2 г. поход «к ляхом», с которым были связаны, очевидно, и предпринятые через год действия против ятвягов (там же, 1, стб. 81-82; 2, стб. 69), а под 985/6 г. — против болгар (там же, 1, стб. 84; 2, стб. 71). Наконец, о посольствах к волжским булгарам, «немцам» и грекам — в ответ на посольства от волжских булгар, «немцев», «жидов козарстих» и греков — сообщается в контексте так называемого «Сказания об испытании (или выборе) вер Владимиром» накануне крещения в статьях 986/7 и 987/8 гг. (там же, 1, стб. 84-86, 106-108; 2, стб. 71-73, 92-94).

На основании этих скудных данных, конечно же, невозможно построить сколько-нибудь связной картины международной политики Руси очерченного периода. Более того, даже это малое не раз подвергалось радикальному сомнению. Если вопрос, против каких именно болгар — волжских или дунайских — ходил войной Владимир, несмотря на колебания в историографии,[36] можно все-таки с большей или меньшей определенностью решить (эти болгары в «Памяти и похвале князю Владимиру» Иакова Мниха названы «серебряными» [Зимин, 1963, с. 71], а так именовались булгары волжские [ПСРЛ, 2, стб. 625: война владимиро-суздальского князя Всеволода Юрьевича Большое Гнездо против волжских булгар в 1182 г.]; о названии «серебряные болгары» см.: Добродомов, 1994, с. 149-154), то происхождение летописной статьи 981/2 (6489) г. о походе «к ляхом» продолжает вызывать дискуссию, иногда выливающуюся даже в отрицание самого факта (о чем речь еще предстоит). О «Сказании об испытании вер» и говорить нечего: самое большее, что готова признать нынешняя наука, — это наличие в нем каких-то отголосков действительных событий, уже практически неразличимых под коростой литературного стереотипа (как проявление того же клише рассматривается рассказ об обращении хазар в иудейство после миссионерских посольств христиан и мусульман в послании хазарского кагана Иосифа к кордовскому министру Хасдаю Ибн Шафруту [Коковцов, 1932, с. 72-89]; см., например: Голубинский, 1/2, с. 133-143; Подскальски, 1996, с. 30, примеч. 78, и др.; о топосе соперничающих вер в целом см.: Schaeder, 1935, s. 245-250). Аналогичный сюжет содержится в 8-й главе «Жития св. Константина-Кирилла Философа» (Жит. Конст., с. 11; Флоря, 1981, с. 77; van Esbroeck, 1986, р. 337-348). Последняя известная нам попытка реабилитировать «Сказание об испытании вер» в его целом неудачна ни по замыслу (Владимир хотел якобы продемонстрировать Византии, что «на ней свет клином не сошелся»), ни по уровню исполнения (Толочко, 1987, с. 70-71; Toločko, 1990, р. 816-829).

На что же надеется исследователь, формулируя тему, вынесенную в заглавие настоящей статьи? Только на новые данные других источников, в первую очередь иностранных. Как мы уже убедились в главе VII, на основе таких данных удается порой существенно пополнить разрозненную мозаику летописных сведений. Данный очерк призван придать картине известную законченность, выделив княжение Ярополка и первые десять лет правления Владимира в качестве особого периода, характеризовавшегося весьма своеобразной системой внешнеполитических связей Руси, которая была совсем не похожа на ту, что сложилась в конце 980-х гг. в результате крещения Владимира.

Нельзя сказать, чтобы поиск новых источников до сих пор оставался совершенно безрезультатным. Так, в науке уже давно обсуждаются сведения «Саги об Олаве Трюггвасоне» о пребывании этого норвежского конунга второй половины X в. при дворе Владимира, «конунга Гардов» (т. е. Руси), и о его роли в крещении последнего (различные изводы «Саги» с русским переводом см.: Джаксон, 1993, с. 117-184). Однако сам по себе факт воспитания отрока Олава под опекой Владимира Святославича, пусть и бесспорный, мало что дает для конкретизации картины внешнеполитических контактов новгородского, а затем киевского князя. Детали, сообщаемые «Сагой», ненадежны, ее хронология условна, что породило разноречия в историографии (там же, с. 215-217), рассказ же о греческом «епископе Палле», якобы приведенном на Русь Олавом (он присутствует не во всех редакциях «Саги»: там же, с. 138-139, 147-148, 179-182), в лучшем случае — плод недоразумения (см. краткий обзор историографии вопроса: там же, с. 207-208, к которому следует добавить работу: Haugh, 1974, р. 83-96). Трудно согласиться с мнением (Лященко, 1926а, с. 21), что автор «Саги» будто бы был знаком с летописным «Сказанием о преложении книг», где апостол Павел представлен первоучителем славян (ПСРЛ, 1, стб. 28; 2, стб. 20; о «Сказании» см. литературу, приведенную в кн.: Подскальски, 1996, с. 23, примеч. 64, а также: Истрин, 1931, с. 308-332; Havlik, 1972, s. 282-292).

Одной из характерных черт восстанавливаемой нами истории конца 970-х гг. является то, что русско-немецкий союз не пресекся с гибелью Ярополка летом 978 г. Это говорит о большой заинтересованности сторон во взаимной военной поддержке. На чем основан такой вывод? На новой интерпретации летописной статьи 6489 г. о походе Владимира «к ляхом» и на двух иконографических памятниках, остававшихся до сих пор вне поля зрения отечественных историков.

Сообщение, датированное в «Повести временных лет» 981/2 г. («Иде Володимер к ляхом и зая грады их Перемышль, Червен и ины грады, иже суть и до сего дьне под Русью»: ПСРЛ, 1, стб. 81; 2, стб. 69), породило обширную литературу. Причина тому не только в его уникальности — хотя, будучи самым ранним известием о русско-польских политических взаимоотношениях, оно действительно не подтверждается никакими другими источниками. Главное в другом. Этот текст в том виде, как он донесен до нас древнерусским летописным сводом начала XII в., содержит, казалось бы, неустранимое противоречие с политической ситуацией ок. 980 г. С одной стороны, поход направлен против «ляхов», т. е., согласно обычному смыслу древнерусского этнического названия «ляхъ», «лядьскии» — против Польши; Червен, Перемышль «и ины грады», занятые Владимиром в результате похода, названы «градами их (здесь и далее курсив в цитатах наш. — А. Н.)», т. е. польскими. С другой же стороны, чрезвычайно трудно представить себе, как Древнепольское государство могло владеть междуречьем Вепша и Западного Буга (Червенскими городами),[37] а тем более — территориями по Сану (Перемышль), не владея Краковской землей.[38] Между тем, согласно древнейшему чешскому хронисту Козьме Пражскому, по крайней мере до 999 г. Краковская земля принадлежала не Польше, а Чехии (Cosm. I, 33-34, р. 60). Более того, в учредительной грамоте Пражской епископии (вернее, описании ее границ), сохранившейся в списках 80-х гг. XI в., прямо утверждается, что ок. 973 г. восточная граница новообразованного диоцеза (возможно, не Пражского, а Моравского, учрежденного одновременно с Пражским) охватывала и Червенские города, и Перемышль. В самом деле, Пражская епархия, согласно этому документу, «имеет на востоке следующие границы: Буг и Стырь, а также город Краков и область под названием Ваг (Западная Словакия. — А. Н.) со всеми территориями, относящимися к поименованному городу Кракову» (Cosm. II, 37, р. 138; DD Heinr. IV, №390: «... ad orientem hos fluvios habet terminos: Bug scilicet et Ztir cum Gracouua civitate provintiaque cui Uuag nomen est cum omnibus regionibus ad predictam urbem pertinentibus, que Gracouua est»).

Литература, посвященная пражской грамоте 1086 г., необозрима. После детального изучения документа с точки зрения дипломатики стало ясно, что он действительно был изготовлен в императорской канцелярии Генриха IV (хотя фактически так и не был издан) и уже по одной этой причине не может быть фальсификатом Козьмы Пражского (Beumann— Schlesinger, 1961, s. 395-407; Krzemeńska—Třeštik, 1960, s. 79-88). Границы, описанные в грамоте, никоим образом не соответствуют ни политическим, ни церковным реалиям 1086 г., поэтому никак нельзя согласиться с теми, кто считал, что они (границы) очерчивают сферу политических претензий чешского князя, а затем короля Братислава II (1061—1092) и вышли из-под пера его брата, пражского епископа Яромира-Гебхарда (см. работы, перечисленные в обзоре: Łowmiański, 4, s. 483-484, przyp. 1494; здесь же, przyp. 1495, и критический разбор гипотезы). Если говорить только об интересующей нас восточной границе по Бугу и Стыри, то в оправдание ее появления в документе 1086 г. сторонники такой точки зрения пытались выдвинуть тот довод, что якобы именно этих рубежей достигали территориальные приобретения польского князя Болеслава II (1058—1079) на востоке в 1069 г. — цена за его помощь киевскому князю Изяславу Ярославичу (1054—1078, с перерывами) (ПСРЛ, 1, стб. 173-174; 2, стб. 162-163). Это, конечно же, не так. Ок. 1074 г. (датировки колеблются от 1069 до 1075 г.) Владимир Всеволодович Мономах по поручению Святослава и Всеволода Ярославичей ходил «на Сутеиску мира творит с ляхы», т. е. с Болеславом II (там же, 1, стб. 247). Из контекста ясно, что Сутейска была пограничным городом, и описание военных действий Давыда Игоревича на Волыни в 1090-е гг. позволяет уверенно локализовать ее, названную здесь рядом с Червеном, где-то на полпути от Перемышля к Владимиру (там же, 1, стб. 271; 2, стб. 246), а следовательно, — много западнее Буга. Коль скоро этот аргумент, таким образом, отпадает, то остается только отказаться от какого бы то ни было конкретного объяснения, приписав границу по Бугу и Стыри либо фантазии, либо неосведомленности епископа Гебхарда (Rhode, 1955, s. 78-81).

Вряд ли подобную вынужденную уклончивость можно признать удовлетворительным решением вопроса. Поэтому в настоящее время справедливо преобладает точка зрения, что Гебхард использовал актовые материалы X в. — вероятнее всего, как он и утверждает, учредительную грамоту Пражской (видимо, и Моравской) епископии, т. е. указанные границы соответствуют церковно-политической реальности ок. 973 г. (Buczek, 1939, s. 30-35; idem, 1959, s. 23-48; Łowmiański, 4, s. 486-488; Исаевич, 1972, с. 115-118; Labuda, 1988b, s. 125-151 — итоговая работа на обсуждаемую тему). Видеть в границах Пражской епархии, как они очерчены грамотой 1086 г., пределы предполагаемой Пражской миссийной митрополии времен епископа Адальберта-Войтеха (см. примеч. 3), нет сколько-нибудь серьезных оснований. Имя Войтеха, на авторитет которого в данном случае действительно ссылается Козьма, в самой грамоте 1086 г. не названо. Что касается соображения, будто Буг и Стырь не образуют никакого реального рубежа, так как текут параллельно друг другу (Королюк, 1964, с. 149-150; и др.), то на его несостоятельность мы уже указывали (Назаренко, 1994а, с. 114). Истоки Буга и Стыри находятся рядом — факт, известный средневековым писателям (например, Длугошу: Dlug. 1, р. 85-86; впрочем, Западный Буг здесь ошибочно назван Южным), как отмечал уже А. Белёвский (МРН, 1, р. 147, not. 9); думаем поэтому, что вряд ли соответствуют действительности и подозрения В. Д. Королюка (1964, с. 86), что «в Чехии имели довольно смутное представление об этом районе».

Итак, хотя Буг и Стырь в самом деле не могли обозначать линейного рубежа, они, тем не менее, обозначали вполне определенный точечный рубеж; именно он был в данном случае важен, поскольку коммуникационной осью здесь служил водораздел между бассейнами Бужско-Висленским, Днестровским и Припятско-Днепровским: через верховья Буга проникали в первый, через верховья Стыри — в последний. Характерно, что как раз в этой точке — у истоков Западного Буга и Стыри — сходятся племенные ареалы восточнославянских хорватов и волынян, насколько они выявляются по археологическим данным; западнее этого района названных древностей нет (Седов, 1982, с. 95, карта 11; с. 127, карта 18). Следовательно, перед нами еще и этнический рубеж. Западнее его, на сандомирско-червенских землях, по распространенному мнению, располагались уже западнославянские лендзяне, которых Константин Багрянородный включал в число данников Руси при Игоре и которые в 50—60-е гг. X в., после смерти Игоря, попали под власть пражского князя (подробнее о проблеме лендзян см. ниже).

Указанное противоречие между известием «Повести временных лет» о походе «к ляхом» и данными о чешской принадлежности Краковской земли и прилегающих к ней с востока территорий в историографии преодолевалось по-разному. Нет нужды разбирать всю гигантскую литературу вопроса в подробностях (см. достаточно детальные ее обзоры: Rhode, 1955, s. 23-56; Łowmiański, 5, s. 564, przyp. 1743). Отвлекаясь от сугубо конформистской точки зрения К. Потканьского и его последователей (см. примеч. 3), ограничимся тем, что выделим три принципиальные позиции. Первые две формально противоположны друг другу, но по сути близкородственны, так как представляют собой попытки выйти из положения, подвергнув сомнению данные либо Козьмы Пражского, либо «Повести временных лет». Стремясь, напротив, согласовать их, некоторые историки пошли по третьему пути — особой, не политической, а узко этнической, племенной, интерпретации летописного термина «ляхы». Рассмотрим эти три позиции по порядку.

С развернутой аргументацией в пользу первой из них выступил в работах 30—60-х гг. нашего века польский исследователь К. Бучек (Buczek, 1938, s. 203; idem, 1959, s. 43; idem, 1965, s. 132). Поскольку, по К. Бучку, во-первых, не только пражская грамота 1086 г., но и записка испанского еврея Ибрагима Ибн Якуба, посетившего Центральную Европу в 965/6 г. (Ibr. Ja’k., р. 50: «Страна Буислава [Болеслава II Чешского. — А. Н.] простирается в длину от города Праги до города Кракова»), недвусмысленно свидетельствуют о принадлежности Кракова Чехии по меньшей мере до 973 г., времени учреждения Пражской епископии, а во-вторых, «Повесть временных лет» под 981/2 г. говорит о Перемышле и Червене как польских городах, то приходится делать вывод, что последние оказались в руках польского князя Ме́шка I (ок. 969—992) между 973 и 981 гг. — вероятно, в результате расстройства польско-чешского союза после смерти в 977 г. первой жены Ме́шка чешки Добравки. Следовательно, сообщение древнерусской летописи следует предпочесть данным Козьмы Пражского, будто Краков был захвачен поляками только после смерти чешского князя Болеслава II (967—999), т. е. после 999 г. Такова вкратце точка зрения К. Бучка.

Оценивая ее, надо признать, что сведения первого чешского хрониста в данном случае действительно сбивчивы: относя утрату Кракова Чехией ко времени преемника Болеслава II, он при всем том приписывает захват Малой Польши Ме́шку I, умершему еще в 992 г. Поэтому давно раздавались голоса в пользу более ранней, чем то показано у Козьмы, датировки события. Чаще всего, однако, речь идет о 989/90, реже — о 987/8 г. (см. последний обзор проблематики: Labuda, 1988а, s. 264-292), для чего есть свои причины, не имеющие отношения к походу, датированному в летописи 981/2 г. (дело в том, что, описывая вооруженную борьбу Чехии и Польши в 990 г., Титмар Мерзебургский упоминает некое «королевство», regnum, отнятое Ме́шком у Болеслава Чешского, которое и стало причиной войны [Thietm. IV, 12, р. 146]; чаще всего это «королевство» идентифицируют с Силезией, но нередко и с Малой Польшей или и той, и другой вместе). Кроме того, следует помнить, что датировка Козьмы не настолько сомнительна, чтобы не находить себе до сих пор сторонников в науке (Havlik, 1961, s. 72; Łowmiański, 1961, s. 72;[39] и др.). Все это делает точку зрения К. Бучка, приписывающего Козьме Пражскому ошибку в целых двадцать лет, проблематичной. Относить польско-чешский разрыв и начало открытой войны между двумя западнославянскими странами к столь раннему времени было бы опрометчиво еще и потому, что после смерти в 983 г. Оттона II (973—983) ситуация 974—977 гг. повторилась до деталей: и чешский, и польский князья по-прежнему пребывали в одном лагере, снова выступив союзниками все того же баварского герцога Генриха II (955—976, 985—995) против малолетнего престолонаследника Оттона III (983—1002) (Lübke, 3, №228, где и главная литература вопроса; то, что Ме́шко I, если судить по молчанию источников, никаких активных действий в поддержку баварского герцога не предпринял, сути дела не меняет; участие польского и чешского князей в избрании Генриха Баварского королем на кведлинбургском съезде в марте 984 г., через три месяца после коронации Оттона III в Аахене, не может быть расценено иначе, как открытое выступление против Оттона). Сколько-нибудь широкого признания гипотеза К. Бучка не нашла.[40]

Зато весьма пестр лагерь тех, кто либо отрицал достоверность летописной статьи 6489 г. в целом, либо подвергал ее редактированию, которое коренным образом меняло смысл известия. Если не следовать за К. Бучком и, исходя из сведений Ибрагима Ибн Якуба и пражской грамоты 1086 г., признать, что в момент похода Владимира Краковская земля так или иначе находилась под властью чешских Пржемысловичей, то необходимо будет допустить, что в «Повести временных лет» упоминается на самом деле не о русско-польском, а о русско-чешском конфликте; такова точка зрения многих, преимущественно чешских, исследователей (Novotný, 1912, s. 579-580; Havlik, 1961, s. 70-73; Исаевич, 1972, с. 107-142; и др.). Понятно, однако, что подобное заключение может претендовать на убедительность только в том случае, если удастся объяснить, каким же образом возникло тогда ошибочное сообщение древнерусской летописи. Попытки такого рода действительно предпринимались, но ни одну из них нельзя признать удачной.

Так, А. А. Шахматов (1908в, с. 461-462) догадывался, что статья 6489 г. явилась домыслом составителя реконструируемого исследователем так называемого «Древнейшего свода» конца 1030-х гг. на основе припоминаний о событиях, связанных с борьбой Руси и Польши за Червенские города в первой половине XI в. — с захватом их польским князем Болеславом I Храбрым (992—1025) в 1018 и отвоеванием дружинами Ярослава и Мстислава Владимировичей в 1031 г. (ПСРЛ, 1, стб. 144, 150; 2, стб. 131, 137); датировка же именно 6489 г. объясняется якобы тем, что летописец вычел из 1031 г. «круглое число» — ровно 50 лет. Слабость этого построения очевидна. Не говоря уже об уязвимости гипотезы А. А. Шахматова о «Древнейшем летописном своде» 1037/9 г., оно вызывает сомнения еще и потому, что остаются непонятны мотивы, побудившие летописца XI в. измышлять фиктивный поход полувековой давности. Не видно и никаких текстологических затруднений, которые заставляли бы с подозрением отнестись к известию о походе «к ляхом» (мы имеем в виду содержание статьи 6489 г., но не ее датировку). Его концовка «... иже суть и до сего дьне под Русью», конечно, выдает руку редактора, но относится к числу стереотипных ремарок, которые сами по себе ничего не говорят о степени редакторского вмешательства в текст. Тождественная формула не раз встречается в «Повести временных лет», причем как в тех ее частях, которые относятся к началу XII в. (ср. об уличах и тиверцах в рассказе о расселении славянских племен: «... и суть гради их и до сего дьне»: ПСРЛ, 1, стб. 13; 2, стб. 9-10), так и в более ранних слоях (выражение «... есть же могыла его и до сего дьне» неоднократно сопровождает известия о погребении древнейших русских князей: там же, 1, стб. 39, 55, 75; 2, стб. 29, 43, 63). Это позволяет предполагать, что она вносилась именно составителем «Повести», а не безвестным летописцем первой половины XI в. Станет ли кто-либо на этом основании утверждать, будто известие о походе «к ляхом», равно как, скажем, о смерти Олега или Игоря, целиком сочинены в начале XII в.? Отсутствие же этого похода в каталоге военных предприятий Владимира Святославича из «Памяти и похвалы» Иакова Мниха, разумеется, еще не может служить достаточным поводом для признания летописного известия 6489 г. фантазией автора XI в.

Последующие попытки так или иначе скомпрометировать текст статьи 6489 г. уже не были столь радикальны. Допускалось, что в сообщении о походе «к ляхом» имеется определенное аутентичное ядро, хотя и осложненное и искаженное позднейшими редакционными наслоениями. Но вот конкретные реконструкции гипотетического первоначального текста выглядят совершенно по-разному. Так, Ст. Кучиньский в пространной работе, специально посвященной разбору летописной заметки 6489 г. (Kuczyński, 1965, s. 33-118; см. также: idem, 1962, s. 233-252), полагал, что в древнейшей записи читалось лишь «иде Володимер к ляхом», все же остальное следует отнести на счет контаминации с событиями 1031 г. и с гипотетическим походом Владимира на Польшу в 1012 г. В 981 г., по мнению историка, имело место не военное столкновение, а мирная встреча Ме́шка I и Владимира. Совсем иначе первоначальный вид статьи 6489 г. представлялся В. Д. Королюку (Королюк, 1952, с. 43-50; он же, 1964, с. 74-100). Сначала автор просто отбрасывает слова «... к ляхом и зая грады их» как «не соответствующие исторической действительности» (имеется в виду, что ни Червен, ни Перемышль в то время Польше не принадлежали). Затем исследуемый текст сравнивается с летописными известиями о других походах Владимира, где поименованы только племена: «Иде Володимер на ятвягы» под 6491 или «Иде Володимер на радимичи» под следующим 6492 г. (ПСРЛ, 1, стб. 82, 83; 2, стб. 69, 71) и др.; отсюда делается вывод, что в исходном тексте не могло быть поэтому также упоминания о Перемышле, Червене и «иных градах». Здесь избранный В. Д. Королюком метод, кажется, требовал бы признать, что никакой первоначальной заметки вообще не существовало, так как от содержательного сообщения попросту ничего не остается.

Но столь далеко автор не идет, а предполагает, что названия городов появились под пером редактора на месте племенных названий. В результате гипотетический прототип статьи 6489 г. приобретает вид: «Иде Володимер на хорваты (Перемышль. — А. Н.) и дулебы (Червенские города. — А. Н.)». В чем же причина ее последующей кардинальной правки, приведшей к появлению в ней имени «ляхов»? На этот главный для всей проблемы вопрос историк дает ответ, нам уже знакомый: под влиянием позднейших летописных сообщений под 1018 и 1031 гг.

Легко заметить, что методическим приемам Ст. Кучиньского и В. Д. Королюка в данном случае свойственна одна общая черта: господство общих соображений над конкретной, прежде всего текстологической (коль скоро речь идет о критике текста), аргументацией, переходящее порой в непозволительный произвол по отношению к этому тексту. С удивительным простодушием оба историка признавались, что ими руководило стремление покончить с «вредным мифом» об исконности русско-польской вражды. Найдется ли непредвзятый исследователь, который прямому свидетельству древнерусской летописи предпочел бы совершенно воздушные догадки о походе Владимира на Польшу в 1012 г. (о котором нет и намека в источниках), о переговорах Владимира с Ме́шком относительно совместных действий против печенегов, для чего, по мнению Ст. Кучиньского, киевский князь и совершил вояж от Днепра до Западного Буга (не проще ли было послать послов?), о невежественном летописце, который смешал события 981, 1012 и 1031 гг., перепутал Перемышль с волынским Перемилем, и т. п.?

Из конкретных соображений польского историка заслуживает внимания следующее: летописец говорит о походе «к ляхом», тогда как в сообщениях о военных походах обычно употребляется предлог «на»: Аскольд идет «на грекы», Олег — «на северяне» (ПСРЛ, 1, стб. 21, 24; 2, стб. 15, 17; присутствующее в Радзивиловском и Академическом списках «на ляхи» [там же, 1, стб. 81, примеч. 29; 39, с. 40], надо признать вторичным, возникшим из понятного стремления унифицировать не совсем типичное выражение) и далее постоянно; отсюда делается вывод, что военного похода Владимира в 981 г. якобы не было. Не отрицая в целом справедливости этого лингвистического наблюдения, укажем все-таки и на то, что подобное обычное словоупотребление знало и отнюдь не единичные исключения. Так, характерен контрпример из «Повести об ослеплении Василька Теребовльского», в которой хан Боняк и волынский князь Давыд Игоревич сначала идут «на угры» (речь идет о войне), а несколькими строками ниже — «к угром»; любопытно, что противник Давыда Ярослав Святополчич бежит при этом не «в ляхы» или «к ляхом», как следовало бы ожидать, а «на ляхы» (ПСРЛ, 1, стб. 270-271; 2, стб. 245-246). Есть и другие аналогичные случаи, из которых приведем только несколько выхваченных наугад: «Приде Володимер на Полотеск и уби Рогволода», — и тут же: «Приде Володимер Киеву (в Ипатьевском списке «к Киеву». — А. Н.) с вои многи» (там же, 1, стб. 76; 2, стб. 64); «Ярослав совокупи воя многы и приде Киеву» (в Радзивиловском и Академическом: «к Киеву») (там же, 1, стб. 149; 2, стб. 137); «Пошел бяше Мьстислав из Володимеря к Киеву ратью» (там же, 2, стб. 547). Ясно, что предлог «к» выражает всего лишь направление движения, но при том совсем необязательно только с мирными целями, как полагал Ст. Кучиньский. Отсюда следует, что отмеченная историком тонкость сама по себе еще отнюдь не достаточна для признания известия о военном походе Владимира неудачным позднейшим истолкованием гипотетической древней записи о мирном свидании Владимира с Ме́шком.

Переходя к реконструкции В. Д. Королюка, уместно отметить, что стилевой разнобой между статьей 6489 г. и известиями о других походах Владимира, который служит отправной точкой для исследователя, возник не в последнюю очередь после того, как сам В. Д. Королюк удалил из текста племенное название «ляхы», по его мнению, вторичное. Далее, если даже придавать этому разнобою особое значение, то все равно из него вовсе не следует, будто один тип оформления статей — древний, «правильный», а другой — «неправильный» и потому позднейший. Следует же отсюда, строго говоря, только то, что сравниваемые сообщения происходят из разных источников — а это, кстати говоря, вероятнее всего, так и есть: вспомним еще раз, что поход «к ляхом» не значится у Иакова Мниха. Наконец, допуская вслед за В. Д. Королюком, что целью редактора XI в., заменившего племенные названия на наименования городов, было максимально сблизить для неосведомленного читателя терминологию статей 981, 1018 и 1031 гг., позволительно спросить, почему же в таком случае этот предполагаемый редактор, тем не менее, предпочел вариант «Червен», а не «Червенские грады», как читается под 1018 и 1031 гг.? Это возражение уже было выдвинуто в свое время А. Поппэ (Poppe, 1958, s. 277-278). В. Д. Королюк отводил его под непонятным предлогом, что-де неизвестно, был ли термин «Червенские грады», употребительный в XI в., в ходу уже во второй половине X в. (Королюк, 1964, с. 95). Но ведь речь как раз и идет о терминологии, свойственной гипотетическому редактору XI в., которого постулировал сам В. Д. Королюк. Резюмируя, приходится констатировать, что неубедительность попыток глубокого вмешательства в текст летописи лишний раз убеждает в справедливости общего методического принципа: там, где текстолог видит себя вынужденным прибегать к правке, он обязан идти путем по возможности минимальных «хирургических» конъектур, а не смертельных для пациента ампутаций.

Осталось рассмотреть третий из упомянутых выше способов разрешить загадку «ляхов» в статье 6489 г. В наиболее развернутом и аргументированном виде он представлен в работах Г. Лябуды (Labuda, 1981, s. 11-19; idem, 1988с, s. 167-211). Известный польский медиевист исходит из того (думается, уже бесспорного) факта, что др.-русск. ляхъ, лядьскии отражают тот же этноним, который зафиксирован и памятниками IX–X вв. в формах Lendizi (в так называемом «Баварском географе» второй половины IX в.: Назаренко, 1993б, с. 13-14; см. также издание в главе II) и Λενζανηνοι / Λενζενίνοι у Константина Багрянородного (середина X в.) (Const. DAI, cap. 9.10, 37.44, 1969, p. 56, 168; 1989, p. 44-45, 156-157: греческий оригинал и русский перевод). Коль скоро этот этноним стал в древнерусском языке названием поляков в целом (в отличие от племенного названия польских полян, легшего в основу нем. Polen), то ясно, что его носители должны были селиться в районе русско-польского пограничья. В то же время Константин не только именует Λενζανηνοι (за которыми в современной науке закрепилось название «лендзяне») «данниками» (πακτιωται) Руси, но и утверждает, что они участвовали в сплаве лодок-однодеревок к Киеву. Следовательно, лендзянам должны были быть доступны по меньшей мере самые западные из южных притоков Припяти, т. е. Стырь. Если так, и др.-русск. ляхъ (← праслав. *lę(d)-xъ) по своему происхождению есть не что иное как племенное название лендзян, то нельзя ли предположить, что в летописной заметке 6489 г. термин «ляхы» имеет то же значение или, иными словами, что Червен и Перемышль были племенными городами лендзян? Такая мысль возникала в умах историков неоднократно, хотя конкретные локализации лендзян при этом разнились. Так, X. Ловмяньский искал их на Сандомирщине, а районы Червена и Перемышля считал зоной вторичной экспансии этого племени (Łowmiański, 1953, s. 96-114; idem, 5, s. 495-501; некогда распространенное в польской науке мнение о великопольской локализации Lendizi «Баварского географа», в отличие от Λενζανηνοι Константина, можно считать преодоленным: Назаренко, 1993б, с. 31-34, примеч. 38); Т. Василевский попросту отождествлял лендзян с летописными дулебами (Wasilewski, 1976, s. 181-193); Г. Лябуда же предпочитал исходить из текста статьи 6489 г., полагая, что Перемышльская земля и Червенские грады как раз и составляли племенную территорию лендзян.

Из всех существующих толкований статьи 6489 г. предложенное Г. Лябудой (имевшим, впрочем, как сказано, предшественников) можно было бы счесть наиболее обоснованным. Высказывавшееся в свое время возражение, что древнерусской летописи будто бы в корне чуждо и совершенно не известно название «ляхъ» в его узком, племенном, значении (см., например: Королюк, 1964, с. 97), видимо, все-таки не совсем верно. Сошлемся на известный пассаж «Повести временных лет» о расселении лехитских племен: «Словене же ови пришедше седоша на Висле и прозвашася ляхове, а от тех ляхов прозвашася поляне ляхове, друзии лутичи, ини мазовшане, ини поморяне» (ПСРЛ, 1, стб. 6; 2, стб. 5),[41] откуда видно, что, по мнению летописца, польские поляне, ядро государства Ме́шка I, получили имя ляхов по названию других ляхов, сидевших по Висле.

Еще одна трудность, сопряженная с гипотезой Г. Лябуды, вызвана тем, что на землях, которые историк «отдал» лендзянам (Перемышль), в науке принято помещать упоминаемых «Повестью временных лет» хорватов (Седов, 1982, с. 123-129; здесь и важнейшая литература). Сам Г. Лябуда пытается преодолеть это затруднение, предлагая новую локализацию летописных хорватов — на левобережье Днепра, по соседству с вятичами и северянами, а точнее — по Ворскле и верховьям Северского Донца (со ссылкой на мнение польского археолога Я. Котлярчика: Kotlarczyk, 1971, s. 161-186). Эта попытка вряд ли состоятельна, так как археологически данный ареал разнороден: на западе его представлены древности, которые нет возможности как-то выделить из северянских, а на востоке отчетливо доминируют памятники салтово-маяцкой, т. е. уже неславянской, культуры (Седов, 1982, с. 135, карта 20). Свое мнение Г. Лябуда весьма неудачно старается подкрепить ссылкой на летопись; он указывает, что в 992 г., после возвращения Владимира «с воины хорватьскыя, и се печенези придоша по онои стороне от Сулы» (ПСРЛ, 1, стб. 122; 2, стб. 106), и почему-то уверен, будто «по онои стороне» значит «с той же стороны, откуда вернулся Владимир» (Labuda, 1988с, s. 200, przyp. 83); выходит, что хорваты сидели где-то в Посулье. Однако это вовсе не так, и «оноя сторона» летописца-киевлянина — это всего лишь противоположный левый берег Днепра; ср., например, сообщение о разделе Руси между Ярославом и Мстиславом Владимировичами в 1026 г.: «... и разделиста по Днепр Русьскую землю, Ярослав прия сю сторону (правобережную Киевщину. — А. Н.), а Мьстислав ону (левобережную Черниговщину. — А. Н.)» (ПСРЛ, 1, стб. 149; 2, стб. 137). Видимо, традиционная точка зрения все же ближе к истине, и летописных хорватов надо искать на русско-польском пограничье. Но и в этом случае локализация лендзян страдает известной неопределенностью, так что «хорватскому контраргументу» против гипотезы Г. Лябуды можно было бы и не придавать решающего значения.

Далее, в предлагаемой схеме Червенские города представлены частью племенной территории бужан, которые, в свою очередь, рассматриваются как подразделение лендзян. И эта конструкция, похоже, неверна, поскольку в уже упоминавшемся «Баварском географе» лендзяне-Lendizi названы отдельно от бужан (Busani), что, кстати говоря, фактически перечеркивает также локализацию лендзян Т. Василевским (см. выше). Но и этот дефект позволительно было бы не воспринимать слишком серьезно, а просто внести в построение Г. Лябуды некоторые поправки: допустив, что лендзянские однодеревки, упоминаемые Константином Багрянородным, могли достигать Припяти через какие-то волоки (как в конце XI в. ходили в Киев «лодьи от Перемышля»: Абрамович, 1911, с. 108, 207; слово 31 о Прохоре Лебеднике), ограничить земли бужан правобережьем Западного Буга. Хуже другое — что здесь сложности не кончаются.

По Г. Лябуде, территория Червенских городов и Перемышльская земля объединены в общий племенной ареал, хотя данные как физической, так и исторической географии заставляют усомниться в этом. Одна практически изолирована от другой обширной пущей на водоразделе между бассейнами Сана и верхнего Западного Буга, именуемой по-польски Rostocze. Именно поэтому политически Червенские города оказались связаны с Волынью, а не с Перемышлем (позднее — Галичем) (Насонов, 1951, с. 127-133); характерно, что и сам Г. Лябуда вынужден признать лендзян состоявшими из двух племен с разными названиями — из бужан и племени с неустановленным названием (Labuda, 1988с, s. 191). Наконец, сама локализация лендзян на основе статьи 6489 г. слишком похожа на petitio principii — неявную подстановку желаемого результата в условия задачи: ведь для того, чтобы обосновать вероятность тождества «ляхов» в этой статье с лендзянами, как раз и требуется доказать, что лендзяне селились на указанных в летописи землях.[42]

Как видим, историографическая ситуация такова, что новое обращение к теме не может показаться неоправданным. Но еще важнее то, что решение вопроса, которое мы намерены предложить, основано не на новой комбинации старых источников, а само собой вытекает из нашей реконструкции событий того периода, который непосредственно предшествовал походу Владимира и характерной приметой которого был русско-немецкий союз против Чехии. Тем самым (считаем нелишним еще раз подчеркнуть это методически важное обстоятельство) гипотеза о русско-немецком сотрудничестве при Ярополке Святославиче и новая трактовка трудного для истолкования летописного известия о походе Владимира «к ляхом» как бы взаимно «подпирают» друг друга, в результате чего все построение приобретает дополнительную прочность.

При изучении статьи 6489 г. в центре внимания всегда находилось ее содержание, вопрос же о датировке оставался в тени, хотя условность летописной даты отмечалась не раз (см., например: Линниченко, 1884, с. 77; Флоровский, 1935, с. 25; Королюк, 1964, с. 89; Kuczyński, 1965, s. 36-41; Wasilewski, 1989, s. 311-312). He стоит, однако, думать, что эта дата произвольна или случайна. Неизвестный сводчик, подверставший сообщение о походе «к ляхом» в одну годовую статью с походом против вятичей, должен был руководствоваться какими-то соображениями, иначе следовало бы ожидать, что оно было бы просто выделено в самостоятельную статью, как это сделано с другими войнами Владимира, расположенными по годам последовательно друг за другом: 981 г. — вятичи, 982 г. — вятичи «второе», 983 г. — ятвяги, 984 г. — радимичи, 985 г. — болгары. Существенно и то, что непосредственно после усмирения вятичей, происходившего, согласно «Повести временных лет», одновременно с занятием Перемышля и Червена, говорится о походе против ятвягов. Не подлежит сомнению, что ятвяжская война (освоение будущей Берестейской волости) была самым непосредственным образом связана с присоединением соседних Червенских городов. Раз так, то упоминание о походе против ятвягов у Иакова Мниха — причем в той же самой последовательности, что и в летописи, после похода на «обоих» вятичей — может служить известным подтверждением летописной относительной хронологии и отчасти компенсировать молчание Иакова о походе «к ляхом».

Обсуждая вопрос датировки этого похода, нет смысла слишком углубляться в существующие неоднозначные взгляды на древнейшее русское летописание. Отсылки к теориям Л. В. Черепнина (1948, с. 332-333) о летописи Владимира 995/6 г., Д. С. Лихачева (1947, с. 44-76) или А. Н. Насонова (1969, с. 22-46) — об аналогичных сочинениях эпохи Ярослава и т. п. не докажут достоверности даты 981/2 г. в силу спорности самих теорий, да и неясности, насколько эти гипотетические древнейшие летописные своды были насыщены датами. Если оставаться в кругу реально существующих текстов, то яркий образец хронографического памятника, предшествовавшего сводам конца XI («Начальному своду») и начала XII в. («Повести временных лет»), дает летописчик эпохи Владимира, использованный в «Памяти и похвале князю Владимиру» Иакова Мниха. Его содержание в целом сходно с «Повестью», но выказывает и некоторые серьезные отличия: кроме отсутствующего у Иакова похода «к ляхом», это — сообщение о походе против хазар (которого, напротив, нет в «Повести»), относительная хронология крещения Владимира и взятия Корсуня (в «Повести» первое следует за вторым, в «Памяти и похвале» — наоборот) и др. Но самое важное для нас в данном случае отличие касается не содержания, а оформления текста: он не разбит на погодные статьи, и все хронологические указания (за исключением двух точных дат — вокняжения Владимира в Киеве, которую в главе VII мы возвели к церковному помяннику, и кончины князя) носят относительный характер: Владимир крестился «в десятое лето по убиении брата своего Ярополка», «на другое лето по крещеньи к порогом ходи, на третье Корсунь город взя» и т. д. (Зимин, 1963, с. 72). Что летописям, построенным на эре «от сотворения мира», предшествовали исторические сочинения с летосчислением по годам правления князей, бесспорно (Данилевский, 1983, с. 65). Именно ошибка в пересчете такой относительной хронологии в абсолютную стала причиной неверной даты вокняжения Владимира в Киеве в «Повести временных лет» (980/1 вместо 978/9 мартовского года). Эта ошибка, понятно, должна была повести к сдвигу на два года и в датах походов Владимира языческого периода, коль скоро они были показаны относительно начала киевского княжения, как события христианского времени — относительно крещения. Итак, если известие о походе «к ляхом» входило в состав того или иного древнего исторического сочинения, построенного на относительной хронологии, то его (поход) следовало бы фактически датировать не 981/2, а 979/80 мартовским годом, следующим после захвата Владимиром столицы Руси. Такая поправка уже предлагалась (Линниченко, 1884, с. 77-78, примеч. 4; Греков, 1959, с. 480; Wasilewski, 1989, s. 311-312). Ее достоинство в том, что она помещает акцию Владимира во вполне определенный контекст международной политики, который позволяет без труда развязать все, казалось бы, уже безнадежно запутанные узлы.

В 978 г., как мы помним, чешский князь Болеслав II, наиболее активный член антиоттоновской коалиции, вынужден был пойти на мир с Оттоном II. Положение Ме́шка I Польского в результате этого осложнилось. Хотя в источниках нет сведений о сколько-нибудь деятельном участии Польши в борьбе против Оттона II в 974—977 гг., но нет и никаких данных о его примирении с империей. Вот почему поход германского императора против каких-то славян в ноябре-декабре 979 г., о котором сообщают «Деяния епископов Камбрэ» (памятник 40-х гг. XI в.) (Böhmer, II/2, №798а; Lübke, 2, №206; Gesta ep. Camer. I, 101-102, p. 442-443: «... imperator a finibus sui regni procul remotus super Sclavones, quos adversum ierat, expugnandos morabatur... Iam vero brumalis intemperiei pruinis incumbentibus imperator revocata manu a bello ad villam Palidam, propriam videlicet sedem, in natale Domini est reversus» — «... император весьма удалился от границ своего королевства, пребывая [в стране] славян, против которых он выступил войною ... Уже в зимнюю непогоду и проливные дожди император, отозвав войско из похода, на Рождество Господне вернулся в имение Пёльде, собственную свою резиденцию»), в историографии обычно трактуется как направленный против Польши: замирив Болеслава II, Оттон решил покончить и с его польским союзником (Giesebrecht, 1, s. 583; Holtzmann, 1941, s. 264; Labuda, 1, s. 165-166; Bulin, 1961, s. 120-123; Łowmiański, 5, s. 554-558; и мн. др.). Особое мнение было высказано К. Бучком, который, удревняя польско-чешский разрыв (см. выше), удревнил соответственно и польско-немецкий мир. Он считал, что второй брак Ме́шка I с Одой, дочерью маркграфа Саксонской северной марки Дитриха, закреплявший примирение польского князя со своим западным соседом, состоялся не ок. 980 г., как принято считать, а в 977/8 г., поход же 979 г. был направлен против каких-то других (прибалтийских?) славян (Buczek, 1959, s. 43; idem. 1965, s. 132). Хотя эта мысль не нова (польское направление похода отрицали, например: Uhlirz К., 1902, s. 127, Anm. 29; Curschmann, 1906, s. 83, Anm. 3) и хотя она нашла некоторый отклик в историографии (Hellmann, 1956, s. 57; Borawska, 1961, s. 13-14; Ludat, 1971, s. 117, Anm. 148, s. 123, Anm. 177; надо заметить, что все перечисленные авторы просто солидаризовались с К. Бучком, не проводя самостоятельного исследования вопроса; Д. Боравска заявила о готовящейся ею специальной работе о походе 979 г., которая, однако, насколько нам известно, так и не вышла), признать ее основательной ни в коем случае нельзя. Не будем здесь повторять всех аргументов, уже высказывавшихся нами в пользу традиционной точки зрения (Назаренко, 1994а, с. 117-118), укажем только на решающие, по нашему мнению, моменты и приведем некоторые дополнительные соображения.

Характер сообщения Титмара Мерзебургского (начало XI в.) о женитьбе Ме́шка на Оде предполагает какой-то успешный для Польши военный конфликт с Германией, непосредственно предшествовавший этому матримониальному союзу. В самом деле, брак был заключен «ради блага отечества и вследствие необходимости добиться мира ... Ею (Одой. — А. Н.) ...на родину возвращено множество пленных, разбиты цепи узников, распахнуты темницы для осужденных» и т. п. — так несколько выспренно излагает дело мерзебургский епископ и хронист (Thietm. IV, 57, р. 196: «... propter salutem patriae et corroboracionem pacis necessariae ... Namque ab ea ... captivorum multitudo ad patriam reducitur, vinctis catena solvitur, reisque carcer aperitur»). Поход 979 г., как то достаточно ясно видно из несколько завуалированного текста «Деяний епископов Камбрэ», был действительно неудачен для Оттона II, но главное — нет сведений о каком-либо другом военном предприятии Германии против Польши в это время, которое можно было бы соотнести с данными Титмара. Г. Людат (Ludat, 1971, s. 41, 142, Anm. 314-315) пытался поставить с ними в связь не поддающееся точной датировке известие Бруно Кверфуртского в его «Житии св. Адальберта» о поражении, нанесенном польским князем маркграфу Саксонской восточной марки Ходону (969—993), отделив его от событий 979 г. (Vita Adalb. II, cap. 10, p. 8-9: «Actum est bellum cum Polanis, dux eorum Misico arte vicit; humiliata Theutonum magnanimitas terrain lambit, Hodo pugnax marchio laceris vexillis terga vertit» — «Была война с поляками, герцог которых Ме́шко победил хитростью; немецкая гордость унижена, повергнута в прах, воинственный маркграф Ходон спасся бегством с клочками знамен»). Однако сделано это было по единственной причине: немецкий историк, вслед за К. Бучком, полагал, что поход 979 г. к Польше не имел отношения; следовательно, при решении вопроса о 979 г. толкование Г. Людатом известия «Жития св. Адальберта» доказательной силы не имеет, и можно остаться при утвердившемся в науке мнении, что в «Житии» и «Деяниях епископов Камбрэ» идет речь об одном и том же событии, а именно — о войне с Польшей осенью 979 г. Впрочем, вполне допустимо также предположение, что у Бруно имеется в виду война между Ме́шком I и маркграфом Ходоном в 972 г., закончившаяся разгромом последнего у Цедыни (Lübke, 2, №162), но сообщение Титмара о возвращении пленных с этими событиями связать невозможно, так как цедынских пленников польский князь был вынужден вернуть еще в 973 г. (Thietm. II, 29, р. 74-76). Далее, немецкое войско возвращается в Пёльде, императорскую резиденцию в Гарце, а это полностью исключает прибалтийское направление похода 979 г. Наконец, летописная статья 981/2 г., к дате которой К. Бучек апеллирует как к заведомому terminus ante quem для польско-чешского разрыва (а значит, и для польско-немецкого мира), сама представляет собой предмет научной дискуссии.

Итак, мы продолжаем считать единственно удовлетворительным мнение, что поход 979 г. был направлен против Ме́шка I. Как выяснилось, на этот же год падает и война Владимира с «ляхами». Одновременность выступления Руси и Германии заставляет вспомнить об их совместных действиях против Чехии двумя годами ранее. Естественно было бы думать, что русско-немецкий союз, столь успешный при Ярополке, продолжал действовать и при Владимире. Такой вывод легко разрешает все недоумения, связанные с летописным сообщением 6489 г. В самом деле, разве не странно, что Владимир, едва сев в Киеве, на следующий же год совершает поход на отдаленную западную окраину своей державы? Эта странность усугубляется тем, что переворот в столице Руси вызвал отложение некоторых подчиненных ей восточнославянских племен: в том же 979 г. Владимир вынужден усмирять «заратившихся» вятичей. В рамках нашей гипотезы дело объясняется просто. Война Руси на тогдашних восточных рубежах Древнечешского государства, т. е. на землях к западу от «Буга и Стыри», досталась Владимиру в наследство от брата Ярополка, так же как и русско-немецкий союз, один из инструментов в этой войне. Совместные действия против Польши были согласованы, очевидно, летом 978 г. во время пребывания в Киеве немецкого посольства, направленного к Ярополку, но вынужденного присутствовать при вокняжении Владимира (см. подробнее в главе VII). Возмущение вятичей помешало Владимиру выступить летом, как то обычно бывало, чем, вероятно, объясняется и позднее выступление его союзника Оттона II (он вернулся из похода лишь к Рождеству!), которое, если верить источнику, повлияло на неудачу предприятия. Территориальные приобретения, сделанные, как можно предполагать, Киевом на западе при Ярополке во время столь успешной для союзников кампании 977 г., не были закреплены в следующем году из-за междоусобия Святославичей, и лишь в 979 г. киевскому князю удалось окончательно занять «Перемышль, Червен и ины грады». Но поход, при всем том, в полном согласии с «Повестью временных лет», направлялся против «ляхов», т. е. против Польши Ме́шка I: продолжал действовать русско-немецкий союз, который, несомненно, был очень ценен для Руси как определенная гарантия от возможных попыток Болеслава II Чешского вернуть себе земли, столь важные для древнерусской дальней торговли с Западом. При такой реконструкции событий сообщение летописи о походе «к ляхом» практически не нуждается в корректировке. «Лишним» оказывается только местоимение «их» («зая грады их»), которое относится к разряду «самоочевидных» дописок (раз война с «ляхами», следовательно и города «их») и могло быть добавлено любым редактором — возможно, тем, кто снабдил известие концовкой «... иже суть и до сего дьне под Русью», т. е., как мы полагаем, автором «Повести временных лет».

Справедливости ради надо признать, что предположение о согласованном характере русских и немецких военных действий в 979 г. высказывали еще И. А. Линниченко, а не так давно — Т. Василевский (Линниченко, 1884, с. 77; Wasilewski, 1989, s. 312-314), первый — в самой общей форме (Владимир якобы воспользовался «натянутыми отношениями» между Польшей и Германией в то время), а второй — в редакции, которая нам представляется неудовлетворительной. Т. Василевский, во-первых, считает, что «ляхы» статьи 6489 г. — это лендзяне, которых он отождествляет с дулебами-бужанами по обоим берегам Западного Буга. О недостатках такой точки зрения достаточно сказано выше. Во-вторых (что важнее), предположение польского историка страдает роковым внутренним противоречием, которого сам автор, судя по всему, не замечает. Отправляясь в поход 979 г., Владимир использовал, по мысли Т. Василевского, удобный момент, когда чешский князь Болеслав II по требованию Оттона II был якобы занят войной против Польши (отметим, что источники об участии Чехии в военных действиях 979 г. ничего не знают). Но если наступление киевского князя имело целью лендзянские, т. е. по тогдашней политической принадлежности — чешские, земли, то возникает парадоксальная ситуация: Русь в союзе с Германией воюет против Чехии, другой союзницы той же Германии. Правильная по сути идея оказалась неудачной по исполнению; она живет только в предположении, что поход 979 г. был и в самом деле направлен против Польши.

В связи с таким заключением нельзя не упомянуть об одном неоднократно обсуждавшемся в науке сообщении «Галицко-Волынской летописи». Говоря об участии Даниила и Василька Романовичей в междоусобной войне в Польше после гибели в 1227 г. князя Лешка Белого, главные события которой развернулись под польским городом Калишем, летописец между прочим замечает, что русские князья «внидоста со славою в землю свою, иныи бо князь не входил бе в землю Лядьску толь глубоко, проче Володимера Великаго, иже бе землю крестил» (ПСРЛ, 2, стб. 758). Что за поход Владимира Святославича имеется в виду? Очевидно, тот, о котором идет речь в «Повести временных лет» под 6489 г., потому что никакого другого похода этого князя против Польши летописи не знают. Таким образом, в представлении галицко-волынского летописца XIII в. военные действия Владимира в 979 г. отнюдь не ограничивались районами Перемышля и Червена, а захватывали и внутренние области Польши. Однако с распространением в литературе идеи о «ляхях»-лендзянах стали по вполне понятным причинам высказываться сомнения в правдоподобности этого известия, которое пытались низвести до панегирической «легенды» (см., например: Головко, 1988, с. 13). Ввиду того, что в летописных «ляхах» 6489 г., как мы стремились показать, вовсе нет надобности видеть лендзян, мотив для подобных сомнений отпадает. Но дело не только в этом; ясно, что предполагаемая «легенда» не может принадлежать относительно позднему галицко-волынскому летописцу. Если он и был панегиристом, то именно Романовичей, а не Владимира Святославича — зачем же ему было ограничивать значение подвигов своих героев упоминанием о давнем прецеденте, к тому же вымышленном им самим? Даниил Романович сравнивается с Владимиром Святым на страницах «Галицко-Волынской летописи» не однажды. Под 1254 г. описан поход Даниила в Чешскую Силезию («землю Опавськую»); по выражению летописца, князь действовал, «славы хотя, не бе бо в земле Русцеи первее, иже бе воевал землю Чьшьску, ни Святослав Хоробрый, ни Володимер Святыи» (ПСРЛ, 2, стб. 821, 826; здесь летописец XIII в., конечно же, заблуждается или несколько искажает факты «в пользу» своего героя: по меньшей мере один поход древнерусских князей в Чехию известен — это поход Владимира Всеволодовича Мономаха и Олега Святославича «за Глоговы, до Чешьскаго леса» в 1075—1076 гг.: ПСРЛ, 1, стб. 199, 247; 2, стб. 190). Думается, примерно так выразился бы летописец Даниила и в интересующем нас случае, если бы у него не было вполне определенных оснований приписывать Владимиру поход не просто на русско-польскую границу (дело обычное), а в самую глубь польских земель. Не задаемся вопросом, каковы именно могли быть эти основания (не дошедшие до нас летописные сведения, устные предания или т. п.), за невозможностью конкретного на него ответа. Но разве это умаляет значение свидетельства «Галицко-Волынской летописи»? Чтобы усомниться в нем, мало усомниться в достоверности статьи 6489 г. — во-первых, потому что тогда подобные сомнения не могли бы использоваться в качестве аргумента для дискредитации этой статьи, а во-вторых, потому что известие «Повести временных лет» не могло быть единственным источником «Галицко-Волынской летописи» (в последнем сказано существенно больше, чем в первом). Пока никаких других доводов, которые заставили бы заподозрить летописца Даниила Галицкого в беспочвенном преувеличении, не представлено, мы вправе считать, что его известие и наше прочтение статьи 6489 г. подтверждают друг друга (рассказ о походе Романовичей под Калиш иногда рассматривают как первоначально самостоятельную повесть, вставленную в летопись: Черепнин, 1941, с. 248; Котляр, 1997, с. 97; такое уточнение не может сколько-нибудь заметно повлиять на ход только что изложенных рассуждений).

В заключение сюжета о русско-немецком союзе 979 г. вернемся на мгновение к обсуждавшемуся в предыдущей главе известию «Никоновской летописи» под 979/80 г. о послах к Ярополку от папы. Успешная интерпретация сведений о походе «к ляхом» основана на возможности «сдвинуть» летописную датировку похода 981/2 г. на два года ранее. Та же операция с датой папского посольства к Ярополку приводит к 977/8 мартовскому году, когда, если верна наша реконструкция событий 974—978 гг., в Киев действительно прибыло посольство Оттона II, возглавлявшееся «анепсием» императора Петром. При вероятном итальянском происхождении последнего, а также самой цели посольства (конфирмация Ярополка Святославича и его бракосочетание с немецкой принцессой) присутствие в делегации в том числе и папских представителей было бы понятным. Это дает право предполагать, что информация «Никоновской летописи» в данном случае вполне может восходить к какому-то доброкачественному источнику.

Последующее развитие русско-немецких отношений, насколько оно отразилось в источниках, ведет нас к событиям начала 980-х гг. Основу для дальнейшего анализа составят два малоизученных вещевых памятника — свинцовые медальоны-подвески с изображением императора Оттона II и его супруги гречанки Феофано, венчаемых Христом. Иконографически оба представляют собой происходящие от разных матриц реплики одного и того же изображения императорской четы — резного рельефа на слоновой кости, ныне хранящегося в Париже (Musee Cluny, №1035) и неоднократно издававшегося (Goldschmidt—Weitzmann, 1979, №85; Schramm P. E., 1983, s. 342, Taf. 91; см. рис. 1). Рельеф из Музея Клюни, в свою очередь, имеет прототипом аналогичный византийский сюжет (это видно, например, по характерной ниспадающей с левой руки Оттона II складке плаща, имитирующей византийский лор) — возможно, рельеф на слоновой кости из парижского Cabinet des Medailles, если этот последний изображает византийского императора Романа II (946/59—963) с его первой супругой Бертой-Евдокией, а не Романа IV Диогена (1068—1071) и его жену Евдокию Макремволитиссу (мнения специалистов здесь разделились; см., например: Dölger, 1953, s. 1004; Kalavrezou-Maxeiner, 1977, р. 305-325; Goldschmidt— Weitzmann, 1979, №139). Один из медальонов ныне хранится в Национальном музее в Хельсинки, куда он попал как дар художника Александра Блоскова из Райволы (между Выборгом и Петербургом) в 1921 г., но в науку был введен много позже финским антикваром К. А. Нордманном (Nordmann, 1953, s. 133-139; см. рис. 2а, б). Другой экземпляр, современное местонахождение которого неизвестно, входил в частное собрание известного русского византиниста М. В. Алпатова; по предоставленной им фотографии лицевая часть медальона была в 1928 г. опубликована в каталоге П. Э. Шрамма (Schramm Р. Е., 1983, s. 343, Taf. 92 [в издании 1983 г. здесь же воспроизведен и медальон из Хельсинки]; см. рис. 3). Обстоятельства и точные места находок как того, так и другого экземпляров неизвестны, но их происхождение из русских частных собраний позволяет думать, что обнаружены они были на территории России. Аналогов этим русским находкам не зафиксировано.

Рис. 1. Оттон II и Феофано: резьба по слоновой кости (Musee Cluny, №1035)

То немногое, что можно найти об этих медальонах в литературе, связано преимущественно с иконографическими деталями и с прочтением надписей. Говоря же о назначении этих изделий, исследователи так или иначе варьируют точку зрения К. А. Нордманна, что медальоны были изготовлены в целях политической пропаганды Западной империи.

В принципе против такой идеи, высказанной к тому же в максимально общей форме, нет причин возражать. Надо, однако, помнить, что первоначальная мысль К. А. Нордманна (и именно в этом виде ее поддержал своим авторитетом Ф. Дёльгер) была более конкретна: речь шла о пропаганде императорского титула, принятого Оттоном II по византийскому образцу, быть может, под влиянием Феофано в конце своего правления (Nordmann, 1953, s. 137; Dölger, 1961, s. 148-152). Известно, что с весны 982 г., после того как Оттон II занял Калабрию и овладел здесь византийским портовым городом Тарентом, итальянская канцелярия германского императора начинает систематически употреблять применительно к нему титул «римский император» («imperator Romanorum») (Schramm Р. Е., 1969, s. 211-216), чего не было ни до этого, ни после смерти Оттона II (983 г.) вплоть до 996 г., когда аналогичная практика укореняется уже при несколько иных обстоятельствах в правление Оттона III (Ohnsorge, 1958с, s. 294).

Действительно, на рельефе из Музея Клюни этот титул имеется; над головой Оттона II читается надпись с характерным смешением латинских и греческих букв: Otto imp[erator] Ρ[ω]μαν[οrum] α[υγουστο]ς, а над головой Феофано: imp[eratrix] α[υγουστο]ς (так вместо правильного αυγουστη). Поскольку изображения на медальонах являются явными копиями с рельефа, то естественно было бы ожидать, что и надписи на них будут того же происхождения. На аверсе экземпляра из Хельсинки (рис. 2а) отчетливо прочитываются колончатые (а не горизонтальные, как на рельефе) надписи: OTTON А[ΥГОΥСТО]С (Schramm Р. Е., 1983, s. 195, лев. стб.) или ОТТО М А[ΥГОΥСТО]С (Dölger, 1961, s. 150; при таком прочтении в М можно видеть остаток от IMP[ERATOR] оригинала; чтение Ф. Дёльгера кажется нам более верным) и ΘΕΟΦΑΝΩ А (окончание не поместилось на оттиске; последняя альфа хорошо видна, но почему-то не отмечена ни у П. Э. Шрамма— Ф. Мютериха, ни у Ф. Дёльгера). На втором медальоне (рис. 3) надписи горизонтальные: ОТтоМ и ΘеοΦ[ΑΝ]ω (П. Э. Шрамм предлагает: οτων — θ[ε]οφ[αν]ω [Schramm Р. Е., 1983, s. 195, прав. стб.], что, на наш взгляд, менее вероятно; литера О, подписанная под сильно укороченной Т, читается довольно отчетливо). Как видим, эпитета Romanorum здесь нет. Предположить, что изготовитель буллотирия или отливочной формы не сумел просто разместить полный титул на лицевой стороне, трудно, потому что по крайней мере на экземпляре из Хельсинкского музея места вокруг непропорционально уменьшенной фигуры Оттона вполне достаточно. Обратимся поэтому к реверсу «финского» медальона (обратная сторона другого, напомним, неизвестна), на которой в центре изображен греческий шестиконечный «голгофский» крест; его ступени переданы упрощенно в виде П-образного уступа, а на самой вершине креста добавлена сильно укороченная дополнительная балка (рис. 2б).

Рис. 2. Оттон II и Феофано на медальоне из Национального музея в Хельсинки: а — лицевая сторона; б — оборотная сторона

Рис. 3. Оттон II и Феофано на медальоне из коллекции М. В. Алпатова

П. Э. Шрамм трактует крест как восьмиконечный и потому вынужден видеть ошибку резчика в том, что наибольшей по длине оказалась нижняя, а не средняя балка (Schramm Р. Е., 1983, s. 195, лев. стб.). Против этого мнения говорит не только маловероятность подобной ошибки при копировании греческого образца, но и исключительная распространенность именно шестиконечного креста с удлиненной нижней перекладиной в византийской сфрагистике (в изданных материалах из собрания Гос. Эрмитажа таких крестов насчитывается 13, тогда как четырехконечных — только 5, а восьмиконечных нет вообще: Лихачев Η. П., 1991, № LVIII, 1-4, 6-12; LX, 10; LXVII, 10). Крест окаймлен круговой надписью, в оригинале, несомненно, греческой, но чрезвычайно искаженной западным мастером: 

К. А. Нордманн отказался от прочтения этой надписи; его примеру последовали авторы свода П. Э. Шрамма—Ф. Мютериха, тогда как Ф. Дёльгер предложил следующее чтение: в начале без труда угадывается греческое Κ[ΥΡΙ]Ε ΒΟ[ΗΘΕΙ] («Господи, помози»), в середине — ΔȢ[ΛΩ] («рабу»), а в окончании надписи известный немецкий византинист усмотрел искомое Ρ[Ω]Μ[ΑΙ]ΩΝ (фактически Ρ[Ω]Μ[ΑΙ]ΟΝ) — «римский». Это позволило ему расшифровать середину надписи как ΔȢ[ΛΩ] ΠΙΣΤΟ (так! — А. Η.) [ΕΝ] Χ[ΡΙΣΤ]Ω [ΒΑΣΙΛΕΙ], что давало в итоге: «Господи, помози рабу [своему] благоверному [во] Христе [императору] римлян» (Dölger, 1954, s. 273). Именно такое прочтение надписи на обороте медальона из Хельсинки и стало единственным реальным подкреплением гипотезы К. А. Нордманна—Ф. Дёльгера, что медальоны были предназначены для пропаганды нового императорского титула Оттона II.

Дело, однако, в том, что само приведенное прочтение, судя по всему, ошибочно. Отсутствие в нем одного из ключевых слов ΒΑΣΙΛΕΙ («императору») можно, положим, отнести на счет латинского резчика, не знавшего по-гречески, но вот толкование центральной группы знаков  как ПΙϚО (греческое πιστo) выглядит совершенно натянутым; в конце этой группы скорее можно предположить плохо прочтенную или неаккуратно вырезанную греческую ω оригинала. Решение вопроса облегчается тем, что оригинал изображений на медальонах известен. Обратившись к нему (рис. 1), сразу же обнаруживаем между фигурами Оттона и Христа колончатую надпись, вырезанную менее глубоко и отчетливо, чем титулы императорской четы:  

т. е.: Κ[ΥΡΙ]Ε ΒΟΗΘ[Ε]Ι Τ[ΟΝ] Σ[ΟΝ] ΔȢ[ΛΟΝ] ΙΩ[ΑΝΝΗΝ ΕΝ] Χ[ΡΙΣΤ]Ω ΑΜΕΝ (так! из греческого αμήν, звучавшего как amin, западный мастер сделал привычное латинское amen) — «Господи, помози рабу своему Иоанну [во] Христе, аминь» (чтение пятого и шестого от конца знаков как ΧΩ предположительно, следовательно, гипотетично и [εν] Χ[ριστ]ω, «во Христе», в восстанавливаемом тексте). Казалось бы, логичнее предположить Τ[Ω] Σ[Ω] ΔȢ[ΛΩ] ΙΩ[ΑΝΝΗ] (такое чтение и принято в своде П. Э. Шрамма—Ф. Мютериха: Schramm Р. Е., 1983, s. 193, прав. стб.), а в следующем ΧΩ видеть сокращение имени этого Иоанна. Но Ф. Дёльгер указал на то, что минускульные T, Σ могут означать только τoν, σoν, а никак не τω, σω, тогда как употребление формулы κύριε βοηθει с винительным, а не с дательным падежом дополнения достаточно распространено в надписях на печатях (Dölger, 1961, s. 151, Anm. 36); в подкрепление этого авторитетного мнения укажем, со своей стороны, на облеченное ударение над Ȣ в ΔȢ[ΛΟΝ], невозможное в дативе. В сочетании же литер, которое мы предположительно читаем как ΧΩ (Ω находится под X), историк, отказавшись от своего прежнего прочтения, усматривал снизу от X «типичную минускульную α того времени»; трактуя X как надписную, он в получающемся АХ предполагал [μόν]αχ[ον] (см. также: Schramm Р. Е., 1983, s. 193-194). Предоставляя судить о вероятности такого сокращения специалистам по византийской сфрагистике, от себя заметим, что в указанном месте нам при всем желании не удалось разглядеть что-либо, напоминающее греческую α. Иоанн — это, разумеется, заказчик рельефа из Музея Клюни; он изображен тут же в виде скорченной в проскинесе фигурки под ногами императора. Что за Иоанн имеется в виду, увидим чуть позже; сейчас важно установить, что надпись на медальоне со всей очевидностью является искаженной копией приведенной инвокации Иоанна. Непонятное  легко объясняется при взгляде на надпись рельефа как испорченное Т;  , как мы и предполагали, оказывается плохо воспроизведенным ΙΩ. Но главное — становится понятным происхождение  характерной подчеркнуто вытянутой формы; это не что иное, как титло над IΩ в оригинале, которое из-за коварных мелких трещин основы латинский мастер ошибочно принял за греческую букву П, но счел нужным сохранить длину знака вследствие ее очевидной необычности.

Но если мы имеем дело всего лишь с копией надписи на рельефе, то гипотетическое Ρ[ω]μ[αί]ων Ф. Дёльгера превращается в обычное AMEN, которое выгравировано на рельефе, надо признать, весьма нечетко. К такому же выводу о соотношении надписей на рельефе и на медальоне пришел ранее и В. Онзорге, хотя только в виде тезиса, своих аргументов не опубликовав (Ohnsorge, 1966, s. 205). Интересно, что Ф. Дёльгер, приняв это положение В. Онзорге (Dölger, 1961, s. 151, Anm. 36), свой взгляд на медальоны как изготовленные в целях пропаганды титула Оттона II «imperator Romanorum», тем не менее, сохранил (ibid., s. 152), к чему нельзя отнестись иначе как к недоразумению, ибо по меньшей мере странно было бы видеть пропаганду там, где пропагандируемое даже не названо.

Но и сам В. Онзорге только модифицировал тезис К. А. Нордманна— Ф. Дёльгера, когда писал о медальонах: «Гречанку Феофано использовали для пропаганды Западной империи на Руси» («im russischen Raum»: Ohnsorge, 1966, s. 205; idem, 1983a, s. 191). Почему пропаганда на Руси должна была облегчаться апелляцией к фигуре Феофано, автор, правда, не пояснил. Старый тезис, будто Феофано была родной сестрой Анны, жены Владимира Святославича, неверен (Wolf G., 1988, s. 272-283; здесь прочая литература вопроса). Согласно Г. Вольфу, Феофано была родной племянницей Марии Склирины, первой жены императора Иоанна I Цимисхия (969—976); так или иначе, но именно всего лишь «племянницей» (neptis) Иоанна I Феофано именуется и у Титмара, и в соответствующей грамоте самого Оттона II от 14 апреля 972 г. (Thietm. II, 16, р. 56; DD Ott. II, №21). Кроме того, такое соображение исключалось бы и датировкой медальонов 982—983 гг. (о которой пойдет речь чуть ниже) — ведь брак Владимира и Анны состоялся только ок. 989 г.

Ограничиться сказанным В. Онзорге значило бы обойти проблему, а не разрешить ее. Ведь перед нами не бытовые «сувениры», которые могли попасть на Русь и случайным путем, а предметы явно официальные, предполагавшие вполне определенную ситуацию их вручения — политические переговоры, деятельность миссионеров и т. п. В поисках аналогов «русским» медальонам с изображением Оттона II и Феофано мы высказали некоторое время назад предположение, которое связывало их с Магдебургскими миссионерами на Руси в конце X в. (тогда нами допускалась довольно широкая датировка медальонов 982—991 гг.: Назаренко, 1994а, с. 135-136). При такой интерпретации медальоны типологически несколько сближались с паломническими значками, которые производились в центрах популярных культов и, как правило, нашивались на одежду, хотя иногда носились и как амулеты (см., например: Andersson, 1989; Hahn С., 1990, р. 85-96). Вынуждены теперь признать маловероятность этой гипотезы по следующим причинам.

Поводом предполагать какую-то связь между медальонами и Магдебургом стала соблазнительная, но, к сожалению, ошибочная атрибуция рельефа из Музея Клюни. По сохранившимся отверстиям для гвоздей видно, что некогда он крепился к крышке переплета какой-то дорогой рукописи; по своим размерам (18×10,3 см) он вполне подходил для такой цели. Отсюда возникает понятное желание сопоставить его с тем изображением Оттона II и его супруги, которое, по свидетельству Титмара Мерзебургского и некоторых более поздних магдебургских источников (Thietm. III, 1, p. 96; Gesta archiep. Magdeb., cap. 12, p. 385; Ann. Magdeb., a. 974, p. 154), украшало переплет книги, подаренной царственной четой магдебургскому архиепископу Адальберту (бывшему миссийному епископу Руси) по случаю предоставления местному клиру права избирать себе архиепископов; в настоящее время это изображение считается утраченным (Schramm Ρ. Е., 1983, s. 196, №95; Wolf G., 1991, s. 242-243). Подобное сопоставление можно найти, например, у П. Э. Шрамма (Schramm Ρ. Е., 1983, s. 75, 194). Однако оно наталкивается на препятствие хронологического порядка. Указанное право самостоятельного избрания себе предстоятеля было даровано магдебургской церкви сохранившейся в оригинале императорской грамотой, которая датирована 19 ноября 979 г. (DD Ott. II, №207), а это не согласуется с достаточно надежной датировкой рельефа из Музея Клюни 980—982 гг., вероятнее всего — весной или летом 982 г. К такому заключению приводит идентификация заказчика рельефа Иоанна с известным Иоанном Филагатом, ученым калабрийским монахом, протеже императрицы Феофано, канцлером итальянской канцелярии Оттона II в 980—982 гг.; много позже он станет архиепископом Пьяченцы, а затем — папой Иоанном XVI (997— 998). Никакого другого подходящего Иоанна из окружения Оттона и Феофано найти не удается (Schramm Ρ. Е., 1969, s. 213; idem, 1983, s. 194, лев. стб.; эта гипотеза принята в литературе без каких-либо оговорок: Dölger, 1961, s. 150; Ohnsorge, 1966, s. 205; idem, 1983a, s. 190; Schiemenz, 1976, s. 151, Anm. 147). Такая идентификация подтверждается и титулатурой «imperator Romanorum» на рельефе Иоанна, которая была введена в практику итальянской (и только итальянской!) канцелярии именно в последний год канцлерства Иоанна Филагата (начиная с 16 марта 982 г.) и присутствует во всех документах, им заверенных (DD Ott. II, №272, 273, 276-278, 281, 282; единственному исключению — №283 — не следует придавать особого значения, так как эта дошедшая только в списке XI в. грамота издана одновременно с №282 [оригинал!], в котором титул «imperator Romanorum» читается). После того как в октябре 982 г. Иоанна, ставшего аббатом монастыря в Нонантоле (в Северной Италии, близ Модены), на посту канцлера сменил Адальберт, этот титул продолжает встречаться, но его употребление становится непоследовательным (ibid., №286, 288, 291, 301, 304, 305 [присутствует]; №285, 289, 299, 312 [отсутствует]; к последней группе надо, видимо, отнести и №287, 314, 316, 317, хотя в этом нельзя быть уверенным, так как не сохранились указания на signum императора в финальной corroboratio).

Далее, изделия типа паломнических значков по определению предполагают массовый характер своего производства и распространения. Да, конечно, невысокий художественный уровень медальонов (в отличие от рельефа Иоанна), металл, из которого они сделаны (свинец), способ изготовления (оттискивание с помощью матриц), наконец, наличие по меньшей мере двух буллотириев — все это показывает, что мы имеем дело не с производством единичных экземпляров на заказ, а с предметами, назначение которых предполагало возможность воспроизведения при необходимости новых экземпляров, как в случае актовой печати. Вполне вероятно даже, что в наших двух случаях речь должна идти не о первичных оттисках, а о вторичных переотливках (на это обратил наше внимание В. Б. Перхавко). И все-таки малочисленность находок (для сравнения укажем, что, к примеру, в одной Скандинавии обнаружено 78 паломнических значков только св. Иоакова Кампостельского, относящихся к широкому периоду от XI до XIV в.: Andersson, 1989, s. 205-210) и связь их обеих (при том, что они изготовлены, повторяем, на основе различных клише) с Восточной Европой плохо сочетается с «магдебургским тезисом», в соответствии с которым следовало бы ожидать находок вплоть до конца X в. и прежде всего на землях между Эльбой и Одером или в Западной Польше.

Сказанное наводит на мысль, что «русские» медальоны хотя и предназначались к достаточно широкому выпуску, фактически едва ли были многочисленны, так как их производство ограничилось узким промежутком времени между 982 (изготовление рельефа Иоанна Филагата) и декабрем 983 г. (смерть Оттона II). Как таковые они могли и не иметь местом назначения непременно Русь, но в силу каких-то обстоятельств значительная, если не большая, часть их тиража оказалась именно на Руси. Что это могли быть за обстоятельства? Для ответа на такой вопрос полезно обратить внимание на некоторые византийские материалы, до известной степени аналогичные медальонам с изображением Оттона II и Феофано.

Для VI–XII вв. засвидетельствованы отдельные экземпляры золотых византийских медальонов с изображениями императоров. К их числу относятся, например, два небольших медальона весом, несколько превышающим 11 г, обнаруженные в 1912 г. в составе Перещепинского клада (Полтавская губ.) среди монет первой половины VII в. императора Ираклия (610—641). Оба датируются 629—632 гг., а изображения на них копируют императорские портреты на солидах. Характерно, что в отличие от более ранних аналогов, перещепинские медальоны оттиснуты монетным штемпелем, что еще более сближает их с медальонами Оттона и Феофано. Как принято думать, византийские императорские медальоны выпускались в особых случаях и предназначались для раздачи при дворе или для отправки иностранным государям — при этом державная символика изображений приобретала, естественно, подчеркнутое значение. К этой последней разновидности, служившей дипломатическим целям, относятся, по всей вероятности, и перещепинские находки (Соколова, 1993, с. 146-147).

Если медальоны Ираклия, отражая активные внешнеполитические усилия Константинополя в Европе после осады его в 626 г. аварами, в Приднепровье могли попасть и косвенным путем (например, как военный трофей среди прочих драгоценностей), то не имевшие сами по себе никакой реальной стоимости довольно грубые изделия с портретом Оттона II и его жены вряд ли оказались на Руси в результате каких-либо случайных повторных перемещений. Перещепинские экземпляры, судя по тому, что они оттиснуты одним штемпелем и найдены в одном кладе, имели общую судьбу, тогда как немецкие медальоны происходят от разных матриц, что заставляет предполагать их разновременное попадание на Русь — а стихийная концентрация здесь столь уникальных находок, разумеется, исключена. Думаем поэтому, что они должны быть связаны с какими-то дипломатическими контактами между Германией и Русью, продолжавшимися и после совместной борьбы против Польши в 979 г. Узкая датировка медальонов 982—983 гг. позволяет рассмотреть и конкретные политические причины, которыми могли быть обусловлены эти контакты.

Поход Оттона II на юг Италии и захват им византийского Тарента в марте 982 г. означал, вне всякого сомнения, войну с Византией Василия II. Она назревала, видимо, уже с 976 г., когда был убит дядя Феофано император Иоанн I Цимисхий (договор с которым, собственно, и скреплялся браком Феофано и Оттона), а в последовавших смутах в 979 г. разгромлен и изгнан из страны мятежный Варда Склир, другой родной дядя германской императрицы (по отцу) (предложенная Г. Вольфом [см. выше] реконструкция родственных связей Феофано — дочь Константина Склира, брата Варды Склира, и Софии Фокины, сестры Варды Фоки и племянницы императора Никифора II Фоки [969—976] — несмотря на мелкие замечания [Kresten, 1991, s. 405-407], в общем, принимается византинистами: Tinnefeld, 1991, s. 247-262). Такое торжество Македонской династии, а вернее — фактического правителя Византийской империи в то время паракимомена Василия, не могло способствовать лояльности немецко-византийских отношений. Планы германского императора, направленные на аннексию всех подвластных грекам территорий в Италии — «Кампании, Лукании, Калабрии, Апулии и ... даже до Сицилийского моря», — откровенно описаны в «Санкт-Галленских анналах» (Ann. Sangall. m., а. 982, p. 80: «Otto imperator non contentus finibus patris sui, dum esset Romae, egressus est occupare Campaniam, Lucaniam, Calabriam, Apuliam et omnes ulteriores partes Italiae usque ad mare Siculum»; Ohnsorge, 1983a, s. 181, Anm. 37). Поэтому, по нашему разумению, совершенно прав В. Онзорге, который считает, что поход против арабов в Калабрии летом того же 982 г. не мог быть в союзе с Константинополем, как иногда полагают (Eickhoff, 1966, s. 367). Уклончивые формулировки Титмара в его рассказе о спасении Оттона на греческом корабле после катастрофического разгрома сицилийскими арабами Абу ал-Касима у мыса Котроне в июле справедливо рассматриваются как завуалированный саксонским историком вынужденный отказ от агрессивных намерений в отношении итальянских провинций Византии (Thietm. III, 21, р. 124: Оттон был так потрясен «потерей лучших мужей своей империи» [«optimos ex meo nunc perdidi... imperio»], что «по причине такой скорби не мог и не желал больше ни ступать когда-либо еще на эту землю, ни лицезреть ее приверженцев» — намек на сторонников активной итальянской политики, вроде Иоанна Филагата — и собирался якобы даже «встретиться с их [т. е. византийским — слова адресованы капитану греческого корабля. — А. Н.] императором, своим братом, который, как он надеется, окажется ему другом в его несчастиях»: «... propter hunc doloris stimulum neque terras has intrare nec horum [так! — A. H.] amicos umquam possum vel cupio videre ... visitemus imperatorem vestrum, fratrem scilicet meum, certum, ut spero, meis necessitatibus amicum»; Ohnsorge, 1983a, s. 186-188); это значит, что такие намерения были.

Трудно со всей определенностью сказать, насколько этот отказ был искренним или продолжительным. Некоторые данные вроде бы говорят о кризисе наступательной политики Оттона II на юге Италии, первоначальные успехи которой повели было даже к переменам в его официальной титулатуре. В самом деле, на осень 982 г. приходится назначение Иоанна Филагата аббатом монастыря в Нонантоле; несмотря на все комплименты в его адрес в ставленой грамоте (DD Ott. II, №283: Иоанн назван императорским «наперсником» [«consecretalis meus»], «украшенным добрыми нравами, целомудренным, добромысленным, ученым, нечуждым греческой премудрости» и т. п. — «... probis moribus omatum, pudicum, sobrium, docibilem, Greca sciencia non ineruditum ...»), это можно расценивать и как почетное удаление от политических дел. Эпитет «римский» в титулатуре хотя и не исчезает, но становится, как уже говорилось, факультативным и отсутствует, например, в надписи на саркофаге Оттона II в римском соборе св. Петра (здесь читается обычное «imperator augustus»: Holtzmann R., 1941, вклейка перед s. 289). В то же время сохранились и сведения (правда, с элементами эпического преувеличения) о планах повторной экспедиции императора в Калабрию в 983 г. (Ann. Sangall. m., а. 983, p. 80: император намеревался якобы отомстить сарацинам, построив через Мессинский пролив мост из кораблей, какой перебросил некогда через Геллеспонт персидский царь Дарий [надо: Ксеркс]), которые не осуществились вследствие его внезапной болезни и кончины. На имперском съезде в Вероне в мае-июне 983 г., который, наряду с коронацией престолонаследника Оттона III и замещением вакантных герцогских столов, занимался определением будущей политики, речь шла о сборе нового войска (Böhmer, II/2, №891b, 902а). Снятие торговой блокады с Венеции и возобновление мира с ней в начале июня (DD Ott. II, №300) легко понять: Оттону нужен был флот для продолжения южноитальянской кампании; при конфликте с Византией такой флот могли предоставить только Венеция и Амальфи. Видимо, говорить об отказе германского императора от полного овладения Италией все-таки не приходится. Не слишком дразня Константинополь, он в то же время исподволь готовил антивизантийскую коалицию. Союз с Русью как средство политического, а при случае — и военного давления на греков стал к тому времени для оттоновской дипломатии почти традиционным: именно так поступил Оттон I (936—973) в 960 и, как есть основания полагать, в 968 г. (см. главы V–VI). Датировка предполагаемого нами немецкого посольства (или посольств), доставившего на Русь медальоны, подтверждает такой вывод.

Это посольство нельзя отнести к политическим мерам, сопровождавшим немецко-византийские переговоры, которые велись накануне весенней кампании 982 г. и о которых мы знаем благодаря «Большим санкт-галленским анналам» и «Житию Саввы Младшего» (этот калабрийский монах ездил в Рим к Оттону II по поручению византийского катепана Италии патрикия Романа в первой половине 981 г.) (Ann. Sangall. m., а. 982, p. 80: узнав о планах Оттона II захватить Южную Италию, «константинопольский император, под властью которого находилась вся эта земля, поначалу безуспешно пытался отговорить его через своих послов от [такого] намерения» — «... imperator Constantinopolitanus, sub cuius erat haec omnis terra imperio, primo per nuntios nequiquam eum temptat revocare ab incoepto»: Vita Sab. iun., cap. 22, p. 147-149 [греческий оригинал и латинский перевод]). Terminus post quem для рельефа из Музея Клюни, а следовательно, и для медальонов — март 982 г. — практически исключает такую возможность. Если после поражения у Котроне действительно наступил поворот в итальянской политике Оттона в сторону лояльных отношений с Византией, то немецкие послы, доставившие на Русь медальоны, должны были отправиться из Южной Италии весной или в первой половине лета 982 г., потому что Владимир Святославич интересовал германского императора, как и в 979 г., в качестве военного союзника, на этот раз — против Византии. Однако некоторые соображения, связанные с самими медальонами, затрудняют такую датировку. На медальонах, как мы видели, отсутствует титул «imperator Romanorum» — главный лозунг немецкого наступления на юге Италии в 982 г., одним из вдохновителей которого был Иоанн Филагат. Это тем более странно, что медальоны должны были изготовляться под его присмотром или, по меньшей мере, с его ведома, раз уж оригиналом для них послужил заказанный Иоанном рельеф. Происхождение медальонов из окружения Иоанна Филагата маловероятно еще и по той причине, что элегантная греческая надпись рельефа слишком явно контрастирует с неграмотностью изготовителя медальонов. Можно было не придавать большого значения качеству изделий, но не найти в грекоязычной Калабрии для работы по заказу императорского двора мастера, сумевшего бы скопировать греческий текст, думается, было трудно. Следовательно, медальоны появились, вероятнее всего, позднее, после удаления Оттона II из Южной Италии и даже более того — после ухода Иоанна Филагата из канцелярии, т. е. после сентября 982 г. В качестве возможной даты следовало бы иметь в виду январь-апрель 983 г., когда Оттон пребывал в Риме и неоднократно встречался с папой (Böhmer, II/2, №890b, f, g), или май-июнь, время упоминавшегося имперского съезда в Вероне.

Здесь уместно вспомнить о тех «немцах», которые, согласно летописному «Сказанию об испытании вер», пришли к Владимиру Святославичу «от Рима ... послании от папежа» (это известие, как и все «Сказание», условно датировано в «Повести временных лет» 986/7 г.: ПСРЛ, 1, стб. 85; 2, стб. 72). В соседстве «немцев» и «папежа» приходилось видеть отражение досадной двойственности др.-русск. нѣмьци, которое, обозначая чаще немцев в современном смысле этого слова, иногда применялось более неопределенно как наименование непонятно говорящих (обычно европейских) иностранцев и в этом значении служило для перевода греч. βάρβαροι (Срезневский, 2, стб, 486-487, ст. «нѣмьць»). Если же отнести летописное известие к посольству Оттона II, отправленному на Русь в последний год его правления, то всякая неопределенность исчезает: большую часть 983 г., до и после веронского съезда, император провел в Риме. Не будем настаивать на том, что среди его послов в Киев непременно должны были присутствовать и представители папы Бенедикта VII (974 — июнь 983), близкого союзника Оттона II, или, если датировать посольство второй половиной года, — избранного в том же году Иоанна XIV, бывшего до тех пор епископом Павии и эрцканцлером итальянской канцелярии императора; прибывшие в Киев в 983 г. «немцы» пришли «от Рима» (слова «от Рима» отсутствуют в Лаврентьевском списке, но имеются в Радзивиловском, Академическом, Ипатьевском и Хлебниковском, а также в Комиссионном списке «Новгородской Первой летописи» [«из Рима»: НПЛ, с. 132], поэтому есть все основания отнести их к тексту «Повести временных лет»: Шахматов, 1916, с. 104), а этого было вполне достаточно для вывода, что они были «послани от папежа». На то, что «Сказание об испытании вер» в данном случае перерабатывало какую-то более раннюю достоверную информацию, говорит и удивительный ответ, данный, по летописи, Владимиром немецким послам: «Идете опять, яко отьци наши сего не прияли суть». Эта загадочная фраза в самом тексте «Повести» никакого оправдания не имеет: в летописи вовсе нет речи о каких бы то ни было предшествовавших предложениях «немцев» принять их веру. Но по немецким источникам мы прекрасно осведомлены о таковых — о миссии уже известного нам Адальберта в 961—962 гг., которая действительно не была принята в Киеве и действительно приходилась на поколение «отцов»: отправленная Оттоном I, отцом Оттона II, она была отвергнута Святославом Игоревичем (ок. 960—972), отцом Владимира (см. главу V).

Видимо, дипломатическое общение Германии и Руси в это время было довольно интенсивным, поскольку характер медальонов позволяет догадываться, что немецких посольств к князю Владимиру было по меньшей мере два. В самом деле, оба экземпляра изготовлены хотя и в разное время независимо друг от друга, но разделены малым хронологическим промежутком: самое большее — от осени 982 до декабря 983 г. Медальон из собрания М. В. Алпатова сравнительно с экземпляром из Хельсинки выделяется своим качеством. Он имеет довольно изящную овальную форму, законченность которой придает идущий по краю рубчик; явно тщательнее проработаны фигуры (лик и волосы Христа, венцы над головами Оттона и Феофано и др.); более аккуратна надпись: буквы несколько вытянуты в высоту (что пропорционально овальности самого медальона), имеются надписные, размеры литер строго выдержаны. Медальон из Хельсинкского музея выполнен значительно небрежнее: края неровны, форма несколько приближается к четырехугольной; колонки надписей «пошатнулись», а горизонтальная надпись вокруг головы Христа IC ХС даже продублирована. Итак, первый никак не может быть копией второго. Но и обратное предположение невозможно — надписи на финском экземпляре не только расположены иначе, но и содержат существенное дополнение АС, т. е. Α[ΥГΟΥСТО]С, которое имеется только в надписи рельефа Иоанна Филагата. Это значит, что, независимо от того, какое из клише является младшим, его изготовление связано не с износом предыдущего (как то обычно бывало с печатями, из-за чего каждая последующая матрица оказывалась ухудшенной копией предыдущей и их качество неуклонно деградировало), а с какими-то особыми причинами — очевидно, теми, какие вызвали появление старшего. Возможно, мы имеем дело со стремлением Оттона II, как и в других случаях, копировать византийскую практику, для которой было свойственно отправление двойных посольств к одному и тому же адресату непосредственно друг за другом (Dölger—Karayannopoulos, 1963, s. 94-95; Ohnsorge, 1983b, s. 141-142).

Для немецкой внешней политики эта антивизантийская инициатива Оттона II последствий, кажется, не имела по причине скорой кончины императора, но на русскую политику влияние она оказать успела. Именно с ней естественно было бы связать тот разрыв с Константинополем, который должен был произойти у Владимира Святославича между 978 (когда он, если верить летописи, отправляет дружеское послание Василию II с предупреждением против коварства варягов: ПСРЛ, 1, стб. 78-79; 2, стб. 66-67) и 987 гг. (когда накануне переговоров о матримониальном союзе между Владимиром и Василием II Русь, по известному свидетельству осведомленного Яхъи Антиохийского, находилась в лагере врагов Византии: Розен, 1883, с. 23-24 второй пагинации). Мы не знаем, обращался ли Оттон II к другому естественному союзнику против Восточной империи — будущему болгарскому царю Самуилу (976—1014) (в литературе встречается предположение, что как раз при Оттоне II Самуил получил санкцию своего царского титула от папы Бенедикта VII [Runciman, 1930, р. 226], но прочного обоснования в источниках у него нет), который в это время уже находился в состоянии постоянной войны с Византией. Но вот предполагать русско-болгарское сближение в середине 980-х гг. основания есть.

Конкретная реконструкция истории болгаро-византийских (а, значит, и болгаро-русских) отношений первого периода восстания Комитопулов составляет особую исследовательскую тему, сильно осложненную противоречивой хронологией источников. Поэтому у нас нет возможности вникать в нее в рамках настоящей работы. Остановимся только на одном тексте, правильное понимание которого имеет немалое значение для гипотезы о русско-болгарском союзе против Византии незадолго до крещения Руси. Мы имеем в виду инвективу «Против болгар» византийского поэта второй половины Х в. Иоанна Геометра, важность наследия которого для истории 980-х гг. впервые распознал В. Г. Васильевский (1909б, с. 56-124). Для дальнейшего разбора требуется привести это небольшое сочинение целиком:

Εις τους Βουλγάρους

Καθα Σκυθων πριν συμμάχους, νυν δε Σκύθας

λήψοισθε, Θρακες, συμμάχους προς τους φίλους,

σκιρτατε και κροτειτε, φυλα Βουλγάρων,

και σκηπτρα και τо στέμμα και την πορφύραν

κρατειτε και φορειτε, και φοινικίδας

[отсутствует строка]

μεταμφιάσει και ξύλους τους αυχένας

μακροις συνέξει και κυφωσι τους πόδας,

ξανει δε πολλοις νωτα και την κοιλίαν,

ανθ’ων αφέντες δημιουργειν [...]

τούτους φορειν τολματε και φρονειν μέγα

(Cramer, 1841, №XXII, p. 282-283).

В переводе В. Г. Васильевского (с небольшими поправками) это звучит так: «Примите ныне, фракийцы, скифов союзниками против друзей, прежних союзников против скифов. Ликуйте и рукоплещите, племена болгарские, скипетр, диадему, порфиру имейте и носите, а равно и пурпур [...] [Он вас] переоденет и заклеплет шеи под длинное ярмо, а ноги — в колодки, исполосует частыми ударами спины и живот за то, что, отказавшись работать [...], вы осмелились носить их и кичиться» (Васильевский, 19096, с. 117).

Так как ряд других произведений Иоанна Геометра — «На Комитопула», «На поражение ромеев в болгарском ущелье», «На апостасию» и др. (Cramer, 1841, №XXIV, LXIII, V; их русский перевод, помимо данного В. Г. Васильевским, см. также: Лев Диак., 1988, с. 133-135) — своим содержанием явно указывает на события гражданских войн 970—980-х гг. и восстания Комитопулов, то и описанное в этом стихотворении В. Г. Васильевский с полным основанием связал с вооруженной борьбой болгар против Византии, вспыхнувшей после смерти в начале 976 г. императора Иоанна I Цимисхия и возглавленной Самуилом. Поскольку «под фракийцами, несомненно, разумеются греки», то, по мнению историка, выходило, что «скифы» могли быть только Русью и что Иоанн намекал на русско-византийский союз 988—989 гг., имевший следствием крещение киевского князя Владимира Святославича и женитьбу его на сестре императора Василия II Анне; под прежним же союзничеством с болгарами против скифов-руси имелась в виду балканская кампания Святослава в 968—971 гг. (Васильевский, 1909б, с. 118). Такая трактовка заставляет видеть в стихотворении Иоанна Геометра угрозу торжествующим болгарам, благодаря надеждам, которые появились у греков после заключения союза с Русью.

Спустя три четверти века к текстам Иоанна Геометра (в частности, к интересующей нас инвективе «Против болгар») обратился Ф. Шайдвайлер, который, полемизируя, впрочем, не с В. Г. Васильевским, а с несколько заострившим точку зрения последнего Г. Шлюмберже, резко отозвался о подобном взгляде как о «фантазии», противоречащей самому содержанию стихотворения: зачем болгарам «ликовать и рукоплескать» при известии о том, что греки нашли себе союзника против них (Scheidweiler, 1952, s. 315)? Этому замечанию нельзя отказать в резонности, но прочтение 22-й эпиграммы Иоанна, которое предлагает при этом сам Ф. Шайдвайлер, много менее убедительно. Под «друзьями» (φίλοι), как он считает, подразумеваются вовсе не болгары, а «собственные соотечественники» «фракийцев» (последние, и по Ф. Шайдвайлеру, «могут быть только византийцами»); т. е. болгары «ликуют», узнав о союзе Василия II с Русью против мятежного Варды Фоки, овладевшего малоазийскими территориями империи. Угроза «заклепать в длинное ярмо» и проч. исходит, тем самым, от Самуила и адресована враждующим между собой византийцам. Чтобы как-то подкрепить свое построение, автор прибег даже к конъектуре и интерполяции: в предпоследней строке на месте лакуны он добавил σχίσματα («усобицы»), а в начале последней строки τούτους, читаемое в единственной рукописи, переделал в αυτούς, что позволило ему дать следующий перевод финала стихотворения (начиная от слов «за то, что ...» в переводе В. Г. Васильевского): «...поэтому перестаньте творить усобицы и постарайтесь терпеть друг друга». Весьма показательно, что заключительное και φρονειν μέγα оставлено вообще без перевода (ibid., s. 315-316); это и понятно — ведь данное выражение, почти всегда имеющее отрицательный оттенок («возноситься, кичиться»), никак не вписывается в предложенный перевод. Против поправок Ф. Шайдвайлера говорит и употребление здесь глагола φορειν («носить»), который недвусмысленно отсылает читателя к пятой строке, где болгары «носят» скипетр, диадему и пурпур (σκηπτρα ... κρατειτε και φορειτε); ясно, что эти инсигнии как раз и имеются в виду ниже (τούτους) при том же глаголе. Кроме того, Ф. Шайдвайлер оставил необъясненным главное: почему же стихотворение озаглавлено «Против болгар», о которых, при его трактовке, в нем говорится лишь мимоходом? Ему было бы много уместнее носить заглавие «Против усобиц».

Несмотря на очевидную искусственность подобного толкования, оно было принято А. Поппэ, который только, в отличие от Ф. Шайдвайлера, проявил колебания в отношении идентификации того грозного анонима, что несет беду несчастным «фракийцам»-грекам: то ли это предводитель болгар, то ли русский князь (который, подобно Святославу, в любой момент может из союзника превратиться во врага), то ли сам Василий II (!), чья порочная политика союза с Русью ведет к порабощению Византии (Poppe, 1976, р. 214-215). Возникает впечатление, что обычно осторожный в суждениях польский историк в данном случае слишком положился на английский перевод М. Джеффри (М. Jeffrey), не только полностью следующий за Ф. Шайдвайлером, но и весьма упрощенно передающий первые две строки источника: «Before, Thracians, you wished to win allies against the Scythians, // but now you wish to win the Scythians as allies against your friends», т. е.: «Прежде, фракийцы, вы искали союзников против скифов, ныне же вы ищете союза со скифами против своих друзей» (ibid., р. 314). Такой перевод облегчает трактовку Ф. Шайдвайлера—А. Поппэ в той мере, в какой элиминирует из текста очень важный нюанс, недвусмысленно присутствующий в греческом оригинале — а именно, что прежние союзники против скифов и есть нынешние «друзья». Если «друзья» — это сторонники мятежника Варды Фоки, то как они могли выступать «союзниками» «фракийцев»-греков в борьбе последних со Святославом? И в войске Цимисхия, и в армии Варды Фоки были армяне, отвечает А. Поппэ (ibid., р. 215). Оно пусть и так, но достаточно ли этого, чтобы оправдать домысел (σχίσματα), конъектуру (текстологически ничем не оправданную) и упразднение заголовка, который приходится толковать как неудачное позднейшее добавление (на этой стороне вопроса ни Ф. Шайдвайлер, ни А. Поппэ почему-то не останавливаются)? Доставивший неудобства Ф. Шайдвайлеру конец стихотворения крайне неудачно выглядит и в переводе М. Джеффри: «And so, cease to make [divisions] among yourselves, // and have the courage to bear yourselves as men and to be proud» («Итак, прекратите творить [усобицы] и имейте смелость терпеть друг друга, как [то подобает] мужчинам (!?) и быть гордыми»). Почему «усобицы» мешают их участникам «быть гордыми», совсем непонятно — ведь именно гордость (гордыня) мятежников их и вызвала? Стоит ли сравнивать с этими натяжками прозрачный и естественный перевод В. Г. Васильевского?

Другим мотивом для А. Поппэ послужило стремление показать, что в византийском обществе 980-х гг., и в частности у Иоанна Геометра, было распространено предубеждение против юного Василия II и его политики, особенно же — против союза с Русью. Следы подобных настроений ученый усматривает (помимо анализируемого здесь стихотворения Иоанна Геометра) в эпитафии императору Никифору II Фоке, содержащейся в некоторых списках «Хроники» Иоанна Скилицы, а также в рельефе на подножии одной из конных статуй в Константинополе — вернее сказать, его толковании как изображения последних дней столицы, «когда она будет разрушена Русью»; это толкование находим в описании Константинополя (Πάτρια Κωνσταντινουπόλεως) конца X в. (Script, orig. Const., 1907, p. 176; Poppe, 1976, p. 215-218). С тем, что, всячески превознося своего героя Никифора Фоку, Иоанн Геометр недолюбливал его убийцу и преемника Иоанна Цимисхия, а затем — и Василия II (во всяком случае, он полностью умалчивает о них), можно, пожалуй, согласиться — особенно, если учесть, что противник Василия, Варда Фока, был племянником Никифора. Но достаточно ли этого, чтобы иронизировать над общегосударственным бедствием? Ср. другую эпиграмму Иоанна того же времени: «Против апостасии» (Πρoς αποστασίαν) (Cramer, 1841, №V; русский перевод, помимо приведенного у В. Г. Васильевского, см.: Лев Диак., с. 135); кто здесь «отступники»? Мятежники Варды Фоки. Да и свидетельствует ли о неприязни к Василию именно то место из стихотворной эпитафии Никифору Фоке (она с большой вероятностью принадлежит Иоанну Геометру; см. литературу: Poppe, 1976, р. 215, not. 66), на которое ссылается А. Поппэ? В оригинале оно читается так:

̔Оρμα καθ’ημων ‘Ρωσικη πανοπλία,

Σκυθων έθνη σφύζουσιν εις φονουργίας,

λεηλατουσι παν έθνος την συν πόλιν,

ους επτόει πριν και γεγραμμένος τύπος

πρo των πυλων σoς εν πόλει Βυζαντίου

(Scyl., p. 282.75-79),

или в русском переводе: «Надвигается на нас русское всеоружие, // скифские народы неутомимы в убийстве, // всякие народы грабят твой (автор обращается к Никифору Фоке. — А.Н.) город, // которых прежде отпугивало одно твое высеченное изображение // перед воротами города Византия». А. Поппэ видит здесь намек на события 989 г., когда прибывшие на помощь к Василию II русские войска, собственно, и могли грабить город — ведь в 970 г. Святослав был остановлен под Аркадиополем и говорить о «скифских» грабежах в Константинополе применительно к тому времени было бы слишком большой поэтической вольностью (Poppe, 1976, р. 216). Последнее, конечно, верно, но из этой посылки вовсе не следует сделанный польским историком вывод — хотя мнение Ф. Шайдвайлера (Scheidweiler, 1952, s. 307-309) и А. Поппэ о более поздней, нежели 970 г., датировке эпитафии кажется нам резонным. В самом деле, во-первых, в тексте не сказано, что город грабят именно русские отряды; речь, напротив, идет о «всяких народах» (παν έθνος), иначе говоря, перед нами очевидный поэтический троп: грабят все, кому не лень. При таком расширенном понимании нет необходимости думать о каких-то конкретных грабежах внутри города и стараться увязать их с реальными событиями; смысл сетований поэта в том, что грабительские наезды варваров достигали самого города. Во-вторых, позволим себе усомниться в том, что русские союзники Василия II числом в 6000 воинов (так обычно считают со ссылкой на численность русского корпуса на службе у Василия II в 1000 г., во время похода в Армению, о чем сообщает армянский историк начала XI в. Степанос Таронский: Степ. Тарон., с. 201; Steph. Taron. III, 43, s. 210-211; Kawerau, 1967, s. 43) располагались в городских стенах столицы империи; такой риск был бы совершенно беспрецедентным и совсем ничем не вызванным. Словом, мы не видим причин связывать процитированный текст с прибытием к Василию II русского вспомогательного корпуса, а следовательно, — видеть в этих строках осуждение русско-византийского союза. Что же касается молвы, будто упомянутое изображение на форуме Константинополя представляет грядущее разрушение города Русью, то запись ее в конце X в., разумеется, вовсе не означает, что она тогда же и родилась. Поводом для возникновения этого эсхатологического толкования могли стать и значительно более ранние события — начиная от русского похода на Царьград в 860 г. (что, между прочим, допускает и сам А. Поппэ). В результате предлагаемое Ф. Шайдвайлером и А. Поппэ прочтение инвективы Иоанна Геометра «Против болгар» теряет в наших глазах последнюю вероятность.

Однако просто вернуться к трактовке В. Г. Васильевского было бы поспешным, потому что и она не лишена своих трудностей. Правда, не все выдвигавшиеся против нее аргументы имеют силу. Так, соображение П. О. Карышковского (1953, с. 229), что Владимир якобы, «по-видимому, никогда не выступал в союзе с греками против дунайских болгар», неверно, так как русский корпус был, например, в составе войска Василия II в болгарской войне первой половины 990-х гг. (De castram., cap. 10, 19, 25, p. 29, 39, 51; Пашуто, 1968, с. 76). Но как бы ни датировать русскую военную помощь Византии против болгар — 90-ми гг. X в. или 986—987 гг., как допускал Г. Шлюмберже, считая, что русско-византийский союз поначалу был направлен против болгар и только выступление Варды Фоки переориентировало его на борьбу с внутренним врагом (Schlumberger, 1896, р. 726; интересно, что сам В. Г. Васильевский никак не уточняет эту сторону дела) — все равно прав Ф. Шайдвайлер: «ликование» болгар не вяжется с известием о союзе против них между греками и «скифами»-русью, которое должно было бы скорее повергнуть их в уныние. Более того, возникают дополнительные сложности с расшифровкой личности грядущего победителя болгар, «заклеплющего их в колодки». Отказ болгар «работать» и их дерзкое посягательство на царские инсигнии никак не могли служить мотивом для предводителя «скифов». Если же Иоанн Геометр имел в виду некоего нового Никифора, идеального героя, то упор на союз со «скифами», с сообщения о котором как о главной новости автор начинает свое стихотворение, мог только уменьшить заслугу будущего спасителя отечества. Наконец, странным выглядит и эпитет «друзья» (причем вовсе не уточняется, что они — прошлые) по отношению к враждебным болгарам в эпиграмме против болгар. Такое обилие логических несообразностей и шероховатостей делает ее слишком уж «корявой», что плохо согласуется с манерой Иоанна, по-ораторски выверенной, хотя и не лишенной поэтической дымки.

Сколь бы ни разнились между собой изложенные интерпретации 22-й эпиграммы Иоанна Геометра, обе они исходили как из данности из отождествления «фракийцев» с византийцами, причем дело ограничивалось указанием на будто бы самоочевидность именно такого понимания: «несомненно» (В. Г. Васильевский), «certainement» (Г. Шлюмберже), «nur die Вуzantiner» (Ф. Шайдвайлер), «of course» (А. Поппэ). Никакого обоснования при этом не предлагалось; только А. Поппэ высказал предположение, что греки названы у Иоанна «фракийцами» иронически, так как потеря малоазийских фем в ходе восстания Варды Фоки свела подвластную Василию II территорию практически к феме Фракии (Poppe, 1976, р. 215). Но такая ирония уместна лишь при том прочтении эпиграммы, которое предлагают Ф. Шайдвайлер и А. Поппэ и с которым нельзя согласиться, в прочтение же В. Г. Васильевского, например, она совершенно не вписывается. Насколько нам известно, единственная попытка уклониться от этого якобы естественного стереотипа принадлежит П. О. Карышковскому (1952, с. 229), который, по нашему мнению, вполне логично считал, что в стихотворении «Против болгар» на первом месте следовало бы ожидать обращения именно к болгарам, а не к грекам. Но из этой верной посылки историк сделал вывод, на наш взгляд, вовсе не верный: он предположил, что Иоанн Геометр подразумевает события русско-византийской войны при Святославе Игоревиче после перехода болгар на сторону Руси. Такое заключение представляется нам неприемлемым по следующим причинам.

Болгары заключают союз с Русью против Византии, своей прежней союзницы против Руси — таков смысл начальных строк стихотворения, если отождествить «фракийцев» с болгарами. Конечно, русский плен, пусть и почетный, нового болгарского царя Бориса II (969—971) — это не совсем то же самое, что русско-болгарский союз; но по ту сторону болгаро-византийской границы полемист-стихотворец мог и не вникать в подобные тонкости. Конечно, во время паузы между первым и вторым балканскими походами Святослава в конце 968 — первой половине 969 г. могло иметь место антирусское сближение между Болгарией и Византией, которое и оправдывало бы мнение Иоанна Геометра о прежнем союзничестве против «скифов» (П. О. Карышковский пишет об осени 969 г.: видимо, здесь недосмотр или опечатка вместо 968 г.). Конечно, можно было бы даже не придавать значения и тому, что датировка эпиграммы 969/70 г. ставит ее несколько особняком внутри корпуса датирующих указаний в стихотворном наследии Иоанна Геометра, которые все помещаются на пространстве второй половины 70—80-х гг. X в. (эпитафию Никифору Фоке в добавлениях к хронике Скилицы, как указывалось выше, нет причин относить непременно к эпохе Святослава). Но как объяснить насмешки Иоанна над царскими инсигниями болгар и угрозы вернуть их (болгар) в прежнее состояние «работающих» (над чем именно «работали» болгары, остается неизвестным из-за лакуны в тексте, но, несомненно, здесь стояло какое-то обидное для них слово)? По мнению П. О. Карышковского, Византия «рассматривала царский титул Бориса II как узурпацию». Едва ли это соображение удачно. Борис был отпущен на болгарский престол самими греками, и нет никаких причин подозревать, что они при этом отказали ему в титуле, который в течение десятилетий официально признавали за его отцом царем Петром (927—969). Знаки царского достоинства (τα παράσημα της Βουλγαρικης βασιλείας), захваченные в 971 г. Иоанном Цимисхием вместе с плененным царем Борисом, — «золотой венец, шапочка, вытканная из виссона, и красные сапожки» (Scyl., р. 310.64-66: στέφανος εκ χρυσου και τιάρα νενησμένη εκ βύσσου και πέδιλα ερυθρά) — принадлежали еще Петру, и потому издевки Иоанна Геометра над «скипетром, диадемой и порфирой» болгар как над дерзкой новизной были бы совершенно беспочвенны.

Однако, отвергая гипотезу П. О. Карышковского, нет оснований отказываться от предложенного им отождествления «фракийцев» из эпиграммы Иоанна Геометра с болгарами. Следует признать, что такое словоупотребление не было распространенным; во всяком случае, в справочнике Д. Моравчика применение традиционного этнонима Θρακες по отношению к болгарам не отмечено (Moravcsik, 2). Но ведь и по отношению к византийцам он выглядит отнюдь не закономерным, если не сказать странным. Термин Θρακες не мог претендовать на роль поэтического названия ромеев; в этом качестве у Иоанна выступает Αυσόνιοι. Так или иначе, при исторической подвижности фрако-мисийской границы название «фракийцы» применительно к болгарам, наименование которых «мисянами» было в византийской литературе совершенно обычным, не представляется слишком большой вольностью. Если так, то выходит, что у Иоанна Геометра идет речь о каком-то русско-болгарском союзе против Византии, который должен был, с одной стороны, быть заключен после упразднения Болгарского царства Бориса II императором Иоанном I Цимисхием в 971 г., а с другой, — предшествовать русско-византийскому союзу 987/8 г. Учитывая выявленные выше данные об антивизантийских сношениях Руси и Германии в 983 г., а также сообщение Яхъи Антиохийского о вражде между Русью и Византией ок. 987 г., было бы логично отнести это русско-болгарское военное сотрудничество к середине 980-х гг. Оно могло бы объяснить и упоминание о «русском всеоружии», надвигающемся среди прочих «скифских народов» на Царьград, в эпитафии Никифору Фоке.

В принципе эта мысль не нова. Похожую идею высказывал еще Ф. И. Успенский в своей пространной рецензии на книгу В. Р. Розена о Яхъе. Опираясь на упомянутое известие сирийского хрониста, Ф. И. Успенский постарался подкрепить и уточнить его с помощью других источников. Он отнес к дунайским болгарам тот поход Владимира «на болгары», который в «Повести временных лет» датирован 985/6 г. и о котором говорилось в самом начале настоящей главы. Этот поход, согласно «Повести», закончился мирным договором: «... и створи мир Володимер с болгары, и роте заходиша межю собе, и реша болгаре: Толи не будет межю нами мира, елико камень начнеть плавати, а хмель почнеть тонути» (ПСРЛ, 1, стб. 84: 2, стб. 71). Следствием этого мирного договора, по Ф. И. Успенскому, стало участие русских воинов на стороне болгар в битве последних с византийцами у Сердики (Софии) в августе 986 г., когда армия Василия II подверглась полному разгрому. Подтверждение тому ученый видел в воспоминании участника битвы хрониста Льва Диакона, который, по его собственным словам, едва не стал добычею «скифского меча» (Σκυθικη μάχαιρα) (Leo Diac. X, 8, p. 173.3; Лев Диак., с. 90). Коль скоро Лев Диакон «скифами» называет, как правило, русских, а болгар — «мисянами», то, следовательно, русские отряды принимали участие в битве (Успенский Ф. И., 1884, с. 293-295). К сожалению, первый из аргументов несостоятелен, а второй — ненадежен. Владимир ходил не против дунайских, а против волжских болгар, как то видно из летописчика, включенного в «Память и похвалу князю Владимиру» Иакова Мниха (см. подробнее выше). Что же до «скифского меча», то, как на беду, именно в рассказе о битве у Сердики этноним «скифы» упоминается еще раз и почти наверняка в качестве обозначения болгар: «Сердика, которую скифы обычно именуют Тралицей» (... την Σαρδικήν ... ̔ην και Τράλιτξην ̔η Σκυθικη συνήθεια κέκληκεν: Leo Diac., p. 171.10-11; Лев Диак., с. 89). Сам автор гипотезы не придавал этому обстоятельству особого значения, но если быть объективным, придется согласиться, что оно сводит доказательную силу известия Льва Диакона практически к нулю. Точка зрения Ф. И. Успенского натолкнулась на обоснованную критику (см., например: Грушевський, 1, с. 495-496, примеч. 5) и осталась почти без внимания в науке (ее в очень осторожных выражениях допускал Г. Шлюмберже [Schlumberger, 1898, р. 715]; о «каком-то союзе» Руси с Западноболгарским царством писал и В. Т. Пашуто [1968, с. 73], ссылаясь на Льва Диакона и Иоанна Геометра, — последняя ссылка является, очевидно, плодом невольной контаминации гипотезы Ф. И. Успенского, который Иоанна Геометра вообще не касался, и выводов В. Г. Васильевского).

Неубедительность аргументации Ф. И. Успенского дала повод уклончиво толковать и сообщение Яхъи Антиохийского. Так, по мнению М. В. Левченко (1956, с. 343-344), Яхъя имел в виду не какие-то конкретные враждебные действия Руси против Византии, а «только натянутость отношений». А. Поппэ видит в словах Яхъи отсылку к его предшествующему рассказу о войне греков со Святославом, добавленную для усиления общей картины безнадежности положения Василия II (Poppe, 1976, р. 205-206). Дж. Шепард (Shepard, 1992, р. 74-76), полемизируя с А. Поппэ, доказывающим, что взятие Владимиром Корсуня было акцией союзника Василия II, направленной против мятежного города, предпочитает оставаться при летописной трактовке событий; именно ко взятию Владимиром Херсонеса он подверстывает как сообщение Яхъи о «вражде» между Русью и Византией, так и слова Титмара Мерзебургского, что Владимир «чинил жестокие насилия над слабыми данайцами» (так хронист именует греков) (Thietm. VII, 72, р. 486: «... magnamque vim Danais mollibus ingessit»; Назаренко, 1993б, с. 135, 140 [латинский оригинал и русский перевод]). Начиная с последнего, отметим, что связь между осадой и взятием Херсонеса и свидетельством Титмара вероятна, но вот связь между ними обоими, с одной стороны, и известием Яхъи — с другой, малоправдоподобна. Яхъя говорит о положении дел до начала русско-византийских переговоров о союзе (Василий II обращается к русским, несмотря на то что они его враги), а летопись и Титмар — о событиях после заключения этого союза; согласно Иакову Мниху, Владимир «Корсунь город взя» «на третье лето» по крещении, Титмар же относит «насилия» Владимира над греками к числу проступков, совершенных киевским князем вопреки «принятию им святой христианской веры». Война Святослава с Иоанном Цимисхием завершилась мирным договором, и потому едва ли воспоминания о событиях этой войны могут лежать в основе сообщения Яхъи Антиохийского, историка аккуратного настолько, что это дало одному из последних исследователей его труда повод говорить о владевшей сирийским хронистом «мании точности» (имеется в виду и хронологическая точность в том числе: Forsyth, 1977; Shepard, 1992, p. 72). Да, взятое само по себе известие Яхъи можно понимать и в смысле «простой натянутости отношений»; такое понимание возможно, но не обязательно, как полагает М. В. Левченко, напрасно ссылаясь здесь на авторитет В. Р. Розена. Мнение известного ориенталиста было совсем иным: показаний Яхъи недостаточно для того, чтобы судить о том, были или нет какие-то военные действия Руси против Византии накануне 987/8 г., но в совокупности с данными других источников они могут рассматриваться как свидетельство о таких военных действиях (Розен, 1883, с. 195). Впрочем, нам подобная щепетильность представляется несколько преувеличенной: в X в. не выступали с нотами протеста и не отзывали постоянных представителей — в какой еще форме могла проявиться враждебность, кроме непосредственных военных действий?

Итак, совокупляя данные о русско-немецких переговорах 983 г. (которые явно лежали в русле антивизантийской политики Германской империи в то время), известие весьма осведомленного сирийца Яхъи Антиохийского и нашу трактовку эпиграммы Иоанна Геометра «Против болгар», мы можем с достаточным правом повторить слова Г. Шлюмберже, что в идее о русско-болгарском союзе середины 980-х гг. «нет ничего невозможного» (Schlumberger, 1898, р. 715).

В заключение скажем несколько слов и об уже цитированном в главе VII известии «Никоновской» (оно есть и среди приписок к «Новгородской Хронографической летописи») и «Воскресенской» летописей: «... приидоша послы от греческаго царя к Ярополку, и взяша мир и любовь с ним, и яшася ему по дань, якоже и отцу его и деду его». Как уже отмечалось, непосредственно следующее за этим в той же статье 979/80 г. «Никоновской летописи» сообщение о папских послах вполне вписывается в контекст событий 977—978 гг. То же можно сказать и о греческом посольстве, если отнести его к этому же времени. В момент смертельной угрозы со стороны узурпатора Варды Фоки Василий II ок. 987 г. обратился за помощью в Киев. Положение дел в 976—978 гг. было не менее опасным для Македонской династии: провозглашенный летом 976 г. императором доместик схол востока Варда Склир в 978 г. стоял под стенами Константинополя. В этой ситуации, столь отчаянной, что для противоборства мятежнику даже возвратили из хиосской ссылки постриженного было в монахи Варду Фоку — соперника для македонца не менее опасного, чем Варда Склир, аналогичное посольство к киевскому князю было бы вполне уместным. Отнюдь не невозможно также, что греки пошли на пересмотр русско-византийского договора 971 г. и возобновили в тех или иных размерах выплаты в обмен на обещание военной поддержки. Гибель Ярополка летом 978 г. сделала такую поддержку нереальной, а в феврале 979 г. Варда Фока с помощью грузин Иоанна Торника одолел Склира, и непосредственная опасность миновала. Не исключаем также, что вызванный этим отказ правительства паракимомена Василия исполнять по отношению к Владимиру условия договора, заключенного с Ярополком, стал одной из причин русско-византийского разрыва. Таким образом, и в данном случае информация «Никоновской летописи» оказывается верифицируемой.

Думаем, заслуживает реабилитации и «Сказание об испытании вер». Мирные переговоры с волжскими булгарами после похода 985 г. (как бы ни относиться к этой дате) подразумевают обмен посольствами. Все сказанное выше дает право предполагать и довольно оживленные сношения Владимира с Германией Оттона II в 978—983 гг. Говоря о греческих послах, достаточно указать на переговоры, непосредственно предшествовавшие крещению Владимира. Вмешательство автора «Сказания» в этот добротный летописный материал заключалось в его литературной компоновке, объединившей изолированные известия единой сюжетной канвой «выбора веры». В этом у него, как говорилось, могли быть и литературные образцы, давшие мотив для внесения в «Сказание» эпизода с послами от «жидов козарьстиих» — хотя и здесь исключать какую-то реальную основу нельзя. «Сказание об испытании вер» стало литературным преломлением той активной внешней политики Владимира Святославича на западе, северо-востоке и юге от русских границ, которая предшествовала крещению князя и во многом обусловила его.

Включение имени св. Владимира в святцы, т. е. то, что можно было бы назвать его «официальной канонизацией», происходит, как считается, довольно поздно, едва ли ранее второй половины XIII в. (см. последние работы на эту тему: Fennell, 1988, р. 299—304; Vodoff, 1990, р. 446-466; ср., однако, наблюдения А. А. Турилова: 1999, с. 23, примеч. 17), хотя церковное почитание крестителя Руси в тех или иных формах существовало, вероятно, и раньше. Так, в отрывке из месяцесловной части «Студийского устава» из собрания Курского краеведческого музея (Св. каталог, №139) под 24 июля после службы свв. Борису и Глебу есть запись: «Чтется житие князя Володимира (здесь и далее курсив в цитатах наш. — А. Н.). В томь есть и мучение святою Бориса и Глеба». Если верно отождествление О. А. Князевской (1985, с. 157-170) названного отрывка как части списка «Студийского устава» РНБ, Соф. 1136, датируемого XII в. (там же, №107; сама исследовательница предпочитает говорить о конце XII—начале XIII в.), то эта запись может служить основанием думать, что до официального прославления и установления памяти 15 июля память св. Владимира могла кое-где праздноваться 24 июля вместе с памятью его сыновей-страстотерпцев. В этой связи стоит напомнить о древней и устойчивой иконографической практике изображать св. Владимира именно со свв. Борисом и Глебом (так, например, на фреске XIV в. в церкви св. Феодора Стратилата в Новгороде или на миниатюре в Мусин-Пушкинском сборнике 1414 г.: Срезневский, 1867, табл. II, III; он же, 1893, с. 25), а также о том, что местом первоначального погребения свв. Бориса и Глеба была вышгородская (не киевская!: Серегина, 1994, с. 69) церковь св. Василия (ПСРЛ, 1, стб. 134, 137; 2, стб. 121, 124; Абрамович, 1916, с. 11, 15, 53), где, как и в других Васильевских храмах, практика молитвенного обращения к св. Владимиру, нареченному в крещении в честь св. Василия Кесарийского, могла бы возникнуть естественнее всего. Такое предположение снимает остроту спора между сторонниками ранней (Η. П., 1888, с. 594-616; Серебрянский, 1915, с. 59; и др.) и поздней датировки установления церковного почитания св. Владимира (кроме названных выше работ Дж. Феннелла и В. А. Водова, см.: Малышевский, 1882, с 45-69; Васильев В., 1893, с. 95-97; Голубинский, I/1, с. 391-393).

В этой связи неудивительно, что попытки идеологически осмыслить подвиг «второго Константина», его место в национальной и всемирной истории предпринимались уже в XI столетии Иларионом в похвале князю Владимиру в составе «Слова о законе и благодати», Иаковом Мнихом в его «Памяти и похвале князю Владимиру» (ядро этой в целом довольно поздней компиляции относится, очевидно, к XI в., хотя в ней присутствуют и более древние составляющие), в статье 6523 г. «Начального свода», а затем и «Повести временных лет». По крайней мере два из названных сочинений — Илариона и Иакова — призваны были стимулировать церковное прославление Владимира Святославича, а потому их идейное и литературное оформление обнаруживает влияние агиографической топики. Главное место в житийных текстах, посвященных св. Владимиру (Подскальски, 1996, с. 198-206, 380-381), занимает, естественно, рассказ о его крещении. В целом он вторичен по отношению к летописи, но дело в том, что в самой «Повести временных лет», как убедительно показал А. А. Шахматов (1908б, с. 1029-1153; он же, 1908в, с. 133-161), повествование о крещении Владимира контаминирует две взаимопротиворечивых традиции: о крещении в Киеве в результате «выбора вер» и проповеди греческого «философа» и о крещении в захваченном Корсуне («Корсунская легенда» по терминологии А. А. Шахматова), причем, по признанию самого летописца, существовали и другие предания (ПСРЛ, 1, стб. 111; 2, стб. 97). Все это делает вопрос о становлении житийного образа св. Владимира чрезвычайно сложным. В настоящей работе мы хотим привлечь внимание исследователей к некоторым зарубежным памятникам первой половины XI в., которые, по нашему мнению, засвидетельствовали ряд древнейших элементов зарождавшейся житийной традиции о Владимире Святом (предварительные наблюдения на эту тему были изложены в работах: Назаренко, 1993б, с. 176-177, коммент. 68; он же, 1996в, с. 33-36).

В одной из последних глав хроники мерзебургского епископа Титмара (ум. в декабре 1018 г.) читаем о «короле» (rex) Руси Владимире (Wlodemirus): «Упомянутый король носил венерин набедренник, усугублявший [его] врожденную склонность к блуду. Но Спаситель наш Христос, заповедав нам препоясывать чресла, обильный источник губительных излишеств, разумел воздержание, а не какой-либо соблазн. Услыхав от своих проповедников о горящем светильнике, названный король смыл пятно содеянного греха усердными щедрыми милостынями. Ибо написано: Подавайте милостыню, тогда все будет у вас чисто» («Rex predictus habuit lumbare venereum, innatae fragilitatis maius augmentum. Sed magister nostrae salutis Christus, cum lumbos luxuriae nocentis habundancia refertos precingi iuberet nostros, continenciam et non aliquod provocamen innotuit. Et quia de lucema ardente de predicatoribus suis rex prefatus audivit, peccati maculam peracti assidua elemosinarum largitate detersit. Scriptum est enim: Facite elemosinam, ac omnia sunt vobis munda»: Thietm. VII, 74, p. 488, 490; Назаренко, 1993б, c. 136, 141).

Выступающий у Титмара контраст между Владимиром языческого периода, блудником и женолюбцем, и Владимиром после крещения, подателем щедрой милостыни, неизвестен наиболее ранним древнерусским источникам. В сочинениях Илариона и Иакова Мниха о нищелюбии князя говорится настойчиво и пространно: «Кто исповесть многыа твоа нощныа милостыня и д[ь]невныа щедроты, яже к убогыим творяаше, к сирыим, к болящиим, к дължныим, к вдовам и к всемь требующиим милости» и проч. (Молдован, 1984, с. 95), или: «Боле же всего бяше милостыню творя князь Володимер: иже немощней и старей не можаху доити княжа двора и потребу взяти, то в двор им посылаше ... везде милостыню творяше, нагыя одевая, алчьныя кормя и жадныя напаяя, странныя покояя милостию» и далее (Голубинский, I/1, с. 244; Зимин, 1963, с. 71). Вместе с тем понять из приведенных текстов, была ли, по мнению их авторов, эта черта приобретена Владимиром после крещения, или входила в число его изначальных добродетелей как правителя (что и стало одним из залогов обращения князя), трудно; ср. характеристику Владимира-язычника у Илариона: «И единодержець быв земли своеи, покорив под ся округъняа страны, овы миром, а непокоривыа мечемь, и тако ему ... землю свою пасущу правдою, мужьствомь же и смыслом, приде на нь посещение Вышняаго ... и въсиа разум в с[ь]рд[ь]ци его, яко разумети суету идольскыи льсти», — и Владимир крестится (Молдован, 1984, с. 92); сходным образом и у Иакова: «Такоже пребывающу князю Володимеру в добрых делех, благодать Божиа просвещаше сердце его, и рука Господня помогаше ему, и побежаше вся врагы своя, и бояхутся его все. Идеже идяше, одолеваше», — и следует перечисление походов Владимира языческого периода: на радимичей, вятичей, ятвягов и т. д. (Голубинский, I/1, с. 244; Зимин, 1963, с. 71). В Несторовом же «Чтении о свв. Борисе и Глебе» нищелюбие прямо усвояется Владимиру-язычнику: «Бе же мужь правдив и милостив к нищим и к сиротам и ко вдовичам, Елин же верою» (Абрамович, 1916, с. 4).

Зато такое противопоставление появляется в летописных статьях 6488 и 6504 гг. После рассказа о захвате Владимиром Киева и воздвижении кумиров замечено: «Бе же Володимер побежен похотию женьскою ... И бе несыт блуда... Бе бо женолюбець, якоже и Соломан»; но вот князь стал христианином и «Соломона же слыша глаголюща: Въдаяи нищу, Богу в заим даеть — ... повеле вьсяку нищю и убогу приходити на двор княжь и възимати вьсяку потребу» и т. д.; в посмертной похвале Владимиру под 6523 г. также читаем: «Аще бо бе и преже в поганьстве, на скверньную похоть желая, но послеже прилежа к покаянию ... Аще бо преже в невежьстве етера съгрешения быша, послеже расыпашася покаяниемь и милостынями ... расыпа грехи своя ... милостынями, еже есть паче вьсего добрее» и т. п. (ПСРЛ, 1, стб. 79-80, 125; 2, стб. 67, 110). Аналогичные сентенции (кроме пассажа о языческих женах и наложницах князя под 6488 г.) находим и в «Житии (Испытании) блаженного князя Владимира»: «... бе бо велми милостив, по словеси Господню ... Бяху ж нищии приходяще на двор его по вся дни» и проч. (Голубинский, I/1, с. 234; Зимин, 1963, с. 74).

Однако при столь специфическом сходстве между Титмаром и летописью (и «Житием») между ними есть также существенная разница: очистительная сила молитвы подтверждена в них разными текстами из Св. Писания, у Титмара — из Лук. 11, 41, в «Житии» же — из Матф. 5, 7 («Блажени милостивии...»), а в летописи, кроме того, еще из Лук. 12, 33 («Продадите имения ваша и дадите нищим»), Матф. 6, 19-20 («Не скрывайте себе сокровищ на земли ...»), Пс. 111, 5 («Блажен муж, милуя и дая...»), Притч. 19, 7 («Вдаяй нищу, Богу в заим дает»), Матф. 9, 13 («Милостыни бо хощю, а не жертве»), Деян. 10, 31 («... милостыня твоя взидоша в память пред Богом»). Заметим, что набор подтвердительных цитат у Илариона, в свою очередь, иной: Дан. 4, 24 («Грехи твои милостынями искупи и беззакония твои щедростию к нищим»), Иак. 2, 3 («Милость превозносится над судом»), Сир. 17, 18 («Милостыня мужа, как печать с ним»); общее с летописью только напрашивающееся Матф. 5, 7. У Иакова Мниха ссылок на Св. Писание в связи с рассказом о милостынях Владимира нет. Это, казалось бы, не столь уж важное отличие дает основание для наблюдений принципиального характера.

Согласно Титмару, Владимир начинает творить милостыню, «услышав от своих проповедников о горящем светильнике». Так как о «горящем светильнике» речь заходит непосредственно сразу после упоминания о «препоясывании чресел» как завете Спасителя, то здесь нельзя не видеть аллюзии на Лук. 12, 35 («Да будут чресла ваши препоясаны и светильники горящи»), в чем согласны все комментаторы Титмара (Thietm., р. 488 in margine; Jedlicki, 1953, s. 572-573, przyp. 491-492; Trillmich, 1957, s. 437, Anm. 258; и мн. др.). Однако в указанном месте Евангелия от Луки нет никакой связи с мыслью о спасительности милостыни. Объяснение Титмара повисает в воздухе: почему, «услышав о горящем светильнике», Владимир начал творить щедрые милостыни, остается неясным. Между тем та же самая символика и в том же самом контексте критики женолюбия Владимира присутствует в летописной похвале «добрым женам» из статьи 6488 г.: «Препоясавши крепко чресла своя, утверди мышци свои на дело. И вкуси, яко добро есть делати, и не угасаеть светильник ея всю нощь» — где, однако, использовано совсем иное место Св. Писания — Притч. 31, 17-18. В отличие от неудачной цитаты Титмара, цитата в «Повести временных лет» вполне оправдана логикой повествования. Говоря о том, что Владимир «бе несыт блуда», летописец последовательно переходит к осуждению «женской прелести» и сравнивает женолюбца Владимира с женолюбцем Соломоном; это дает ему повод включить цитаты из книги «Притчей Соломоновых» — сначала предостережение перед «злыми женами» (Притч. 5, 3-6), а затем и похвалу «добрым женам» (Притч. 31, 10-29). При всем том ясно, что эти антитезы — стилистический элемент рассказа об обращении Владимира, как то видно и из замечания, брошенного при сравнении Владимира с Соломоном: «Мудр же бе, а на конець погибе, сь же бе невеглас, а на конець обрете спасение».

Эти наблюдения подводят нас к следующему заключению. В анализируемом месте хроники Титмара содержатся отзвуки предания об обращении Владимира, в котором присутствовали мотивы «горящего светильника» и «препоясывания чресел», помещенные в контекст полемики против женолюбия и рассказа о благодатном превращении князя из блудника в благотворителя и нищелюбца. Источник Титмара был, конечно, устным (о чем сейчас скажем подробнее), и потому, восприняв контекст предания и его характерные образы, саксонский хронист «привязал» их по своему разумению к другому, но не вполне подходящему месту Писания. В результате, мотив «горящего светильника» перестал что-либо объяснять, а мотив «препоясывания чресел» вообще утратил свое логическое место; по Титмару выходит, будто Владимир, уже будучи христианином, оправдывал блуд ссылками на Евангелие! Титмар (или его информант) по недоразумению явно переиначил здесь свой русский источник. Источниковедческое рассмотрение комплекса сведений о Руси в VII-VIII книгах хроники мерзебургского епископа, как представляется, подтверждает сделанный нами вывод.

Нам уже приходилось указывать на то, что глава VII, 74 — это добавление, сделанное самим автором уже после того, как текст VII книги был написан (Назаренко, 1993б, с. 162-163, 179-180, коммент. 45, 77; см. также главу X). Если наши текстологические соображения верны, то информация о Руси в главах VII, 72-73 и VII, 74 имеет разное происхождение. Первая, как будет установлено в другом месте (главе X), получена от Святополка, бежавшего в Польшу зимой 1016—1017 гг. (Назаренко, 1984б, с. 13-19; он же, 1993б, с. 170-176, коммент. 66), или от его окружения, вторая — от кого-то из успевших вернуться на родину саксонских участников киевской кампании польского князя Болеслава Храброго (992—1025) (до возвращения самого Болеслава скончавшийся 1 декабря 1018 г. Титмар не дожил: Назаренко, 1982, с. 178-180; он же, 1993б, с. 160-162, коммент. 44). Это обстоятельство сказалось и на описании Владимира. В VII, 72-73 киевский князь остается «великим и жестоким распутником» («fornicator immensus ас crudelis»), «беззаконником» («vir iniustus»), «прелюбодеем» (adulter), несмотря на свое обращение в христианскую веру, которую он «добрыми делами не украсил» («iustis operibus non ornavit») (Thietm., p. 486; Назаренко, 1993б, c. 135-136, 140-141), тогда как в VII, 74, мы помним, Владимир «смыл пятно содеянного греха усердными щедрыми милостынями». Безусловно враждебная характеристика Владимира, увиденного глазами Святополка и поляков, сменяется агиографически выдержанным образом благодатного перерождения неофита — сюжетный поворот, свойственный, как мы видели, также древнерусской традиции, откуда он и был заимствован Титмаром через своего саксонского информанта. Еще одной приметой его (образа) древности является связь этого перерождения с однажды услышанной Владимиром и поразившей князя проповедью из Св. Писания — черта, вполне возможно, реально биографическая, присутствующая не только у Титмара («Услыхав от своих проповедников ...») и в летописи («Слыша бо единою евангелие чьтомо...»), но и у Илариона: «Слышал бо бе глагол, глаголаныи Даниилом к Науходоносору...». Сохранив мотивацию (отвержение женолюбия и очищение через милостыню в результате проповеди), предание не сохранило, однако, самого священного текста, который произвел такое впечатление на киевского князя, поэтому во всех трех названных источниках он, как мы видели, каждый раз иной; Иларион, кроме того, обошел и тему женолюбия, видимо, сочтя ее неуместной в торжественной похвале.

Может возникнуть впечатление, что здесь мы впадаем во внутреннее противоречие, коль скоро выше признали мотивы «горящего светильника» и «препоясывания чресел» частью этого древнейшего предания об обращении св. Владимира. Никакого противоречия, однако, нет. Свидетельство Титмара всего лишь гарантирует древность названных мотивов, но в предании они были сопряжены именно с обращением князя (так правильно в «Повести временных лет»), а не с его милостынями, как, ошибочно контаминируя услышанное, представляет дело саксонский хронист, обрабатывавший устный рассказ своего информанта. Вместе с тем сам древнерусский оригинал предания, похоже, вряд ли был устным: с таким предположением не вяжется его явно литературная стилистика. Отсюда следует весьма неожиданное (хотя и только на первый взгляд) заключение: уже в самые первые годы после кончины Владимира Святославича (15 июля 1015 г.) в Киеве существовала так или иначе литературно оформленная традиция о его крещении, которая сложилась, возможно, еще при жизни князя и затем, в сущности, минуя Илариона, Нестора-агиографа и Иакова Мниха, отразилась уже в «Начальном своде» 1090-х гг. и «Повести временных лет».

Сравнение хроники Титмара и летописи позволяет, как нам кажется, еще более уточнить содержание этой традиции. Хотя информация в главах VII, 72-73 имела другой источник, чем в VII, 74, но восходила она, конечно, к той же самой традиции, только преломившейся через призму враждебного Владимиру окружения Святополка. Вот что сказано о крещении Владимира в главе VII, 72: «Он взял жену из Греции ... По ее настоянию он принял святую христианскую веру, которую добрыми делами не украсил, ибо был великим и жестоким распутником и чинил великие насилия над слабыми данайцами (т. е. греками. — А. Н.)» («Hic a Grecia ducens uxorem... christianitatis sanctae fidem eius ortatu suscepit, quam iustis operibus non ornavit. Erat enim fornicator immensus et crudelis magnamque vim Danais mollibus ingessit»: Thietm., p. 486; Назаренко, 1993б, c. 135, 140). В этом кратком сообщении обращают на себя внимание два момента (помимо уже обсужденных): киевский князь крестится «по настоянию» своей жены-гречанки, но уже после крещения совершает над византийцами какие-то «великие насилия», под которыми можно подразумевать только захват Владимиром Херсонеса-Корсуня, хорошо известный по древнерусским источникам. Первый из них хорошо согласуется с нашим выводом о том, что рассуждение о «добрых» и «злых женах» присутствовало в древнейшем предании о крещении Владимира. Поэтому, казалось бы, естественно заключить, что оно (предание) приписывало византийской царевне как «жене доброй» какую-то особую роль в обращении своего мужа. Если так, то перед нами могла бы быть попросту версия «Корсунской легенды», в которой, как известно, «настояние» Анны в известной мере присутствует: она обращается к пораженному слепотой Владимиру: «Аще хощеши избыти болезни сея, то вскоре крестися» (ПСРЛ, 1, стб. 111; 2, стб. 96). Однако ряд соображений мешает остановиться на таком заключении.

Дело не только в том, что сильная фольклорная струя в «Корсунской легенде», как достаточно выяснил А. А. Шахматов, выдает ее позднейшее происхождение. Принятие крещения по уговорам жены (или матери) — один из наиболее излюбленных агиографических стереотипов (mulier suadens) (Labunka, 1990, p. 189-193); если реконструируемое нами древнерусское предание о крещении Владимира приписывало Анне как «жене доброй» какое-то благотворное влияние на своего супруга-неофита, то из этого далекому от Руси и начитанному в житийной литературе саксонскому хронисту естественно было бы сделать вывод о крещении вследствие этого влияния. Но еще важнее другое: изложенная у Титмара трактовка Владимирова крещения содержит внутреннее противоречие. В самом деле, брак киевского князя с византийской царевной обе древнерусских традиции, и «корсунская», и «киевская» (Иаков Мних), в равной мере приурочивают к взятию Корсуня; разница только в том, что в первом случае Владимир идет на Корсунь, чтобы принять там крещение, а во втором — уже будучи крещен, чтобы «привести люди крестьяны и попы на свою землю, и да научать люди закону крестьяньскому», жена же гречанка нужна ему, «да ся бы болма на крестьяньскыи закон направил» (Голубинский, I/1, с. 244; Зимин, 1963, с. 71). Следовательно, независимо от того, какую из традиций видеть за рассказом Титмара, хронист может быть прав либо в том, что «великия насилия над слабыми данайцами» (взятие Корсуня) имели место после крещения киевского князя, либо в том, что крещение состоялось «по настоянию» царевны Анны (ибо тогда оно в любом случае имело место в Корсуне). Итак, речь идет не о том, доверять или не доверять Титмару, а о том, чему именно в его изложении доверять больше, какой из двух моментов древнерусского предания отражен им адекватно. Чтобы сделать окончательный выбор, помимо приведенных выше аргументов, обратимся еще к одному элементу этого предания — мотиву слепоты, нападающей на Владимира накануне крещения. Его древность также засвидетельствована ранним зарубежным источником.

В «Житии блаж. Ромуальда из Камальдоли», одного из североитальянских подвижников первой четверти XI в., написанном известным деятелем западной церкви и плодовитым писателем Петром Дамиани между 1026 и 1030 гг., содержится пространный экскурс о проповеди на Руси ученика Ромуальда — миссийного архиепископа Бруно-Бонифация Кверфуртского (Vita Romual., cap. 27, p. 57-60). Сопоставление этого экскурса с данными других западноевропейских памятников, повествующих о миссионерской деятельности и мученической кончине Бруно-Бонифация — «Хроникой» ангулемского клирика Адемара Шабаннского (начало 30-х гг. XI в.) (Adem. III, 37, p. 152-153, not. f) и запиской Виберта (вероятно, первая половина или середина XI в.) (Wybert, 1884) — приводит к заключению, что в рассказах Петра и Адемара сведения о действительно имевшем место в 1008 г. пребывании Бруно-Бонифация на Руси и о его гибели годом позже во время миссии среди пруссов контаминированы с припоминаниями о деятельности на Руси немецких миссионеров в 970-х гг., в конце княжения Ярополка Святославича (972—978). Это сопоставление, требующее источниковедческих усилий, уже проделано нами в другом месте (см. главу VII), где даны и полные переводы соответствующих текстов, здесь же нас занимает только образ Владимира в изложении Петра Дамиани. Представленная им ситуация на Руси (правят три брата, из которых один живет поблизости от старшего брата-«короля», а другой — далеко; оба находятся в ссоре со старшим; первый из них гибнет от руки «короля» и т. п.) живо напоминает взаимоотношения между тремя Святославичами, согласно летописи: Олег Древлянский княжит по соседству с Киевом, стольным городом старшего брата Ярополка, а Владимир — в далеком Новгороде; оба младших брата находятся в ссоре со старшим; «ближний» Олег гибнет в схватке с Ярополком (ПСРЛ, 1, стб. 74-75; 2, стб. 62-63). Таким образом, «дальний» брат у Петра Дамиани без труда отождествляется с Владимиром Святославичем, а приведенное в единственной и не вполне исправной рукописи записки Виберта имя «короля», к которому отправился проповедовать Бруно-Бонифаций, — Nethimer путем достаточно прозрачной конъектуры (N- как «зеркально» прочтенное Vl-) «дешифруется» как имя Владимира — Vlethimer. И вот что замечательно: крещение Владимира у Петра Дамиани происходит вследствие избавления от слепоты и остолбенения, которые охватили князя в результате отвержения им проповеди миссионера: «Однако тут же сам он ослеп, и его со всеми бывшими там охватил такой столбняк, что никто не мог ни говорить, ни слышать, ни совершать какое-либо человеческое действие, а все стояли, застыв неподвижно, будто каменные» («Statim vero et ipse cecatus est et tantum eum cum omnibus qui adstabant stupor oppressit, ut nec loqui nec sentire nec aliquid humanitatis officium agere aliquatenus potuissent, sed cuncti velut lapides rigidi et inmobiles permanerent»: Vita Romual., cap. 27, p. 60); отметим важную деталь: слепота охватывает только Владимира. Как видно из сравнения рассказов Петра Дамиани, Адемара и Виберта, эпизод с крещением Владимира был подключен к истории о трех братьях, правивших на Руси, уже после того как она стала известна в Западной Европе благодаря немецким миссионерам, побывавшим при дворе Ярополка Святославича, и стало быть, хронологически действительно вполне может отражать какие-то черты предания об обращении Владимира. В контексте занимающей нас темы это свидетельство автора, писавшего всего лишь через десять-пятнадцать лет после смерти Владимира и на полтора-два десятилетия раньше Илариона, приобретает особое значение вследствие того, что мотив слепоты присущ и древнерусским источникам о крещении Владимира. Тем самым, древнерусские тексты свидетельствуют о неслучайности этого мотива у Петра Дамиани, а рассказ последнего гарантирует, в свою очередь, его (мотива) древность.

Согласно «Повести временных лет», перед крещением «разболеся Володимер очима и не видяше ничтоже» (ПСРЛ, 1, стб. 111; 2, стб. 96); аналогичное сообщение находится в «Проложном житии» («впал бяше Володимир в недуг обема очима»: Голубинский, I/1, с. 246; Серебрянский, 1915, прилож., с. 15), краткой редакции жития — так называемом «Обычном житии» («И в то время разболеся Владимир обема очима»: Соболевский, 1888, с. 26), «Слове о том, како крестися Володимир, возмя Корсунь» («По Божию же строю, в то время разболеся Володимер очима, и не видяше ничтоже, и тужаше велми»: Никольский Н. К., 1907, с. 13, прав. стб.) и только пространная редакция «Жития св. Владимира» говорит более неопределенно о какой-то болезни («язве»): «А Володимир разболеся», — и после крещения: «... и абие цел бе от язвы» (Макарий [Булгаков], 1995, с. 531; Голубинский, I/1, с. 228; Зимин, 1963, с. 73), что, кстати говоря, ввиду древности мотива слепоты лишний раз указывает на вторичность «Жития» по отношению к летописной повести (Соболевский, 1888, с. 10; Никольский Н. К., 1902, с. 100-101; Шахматов, 1908б, с. 10-11), вопреки митр. Макарию (Булгакову) (1849, с. 313-314) и Е. Е. Голубинскому (I/1, с. 133-138, 228, примеч. 3). В летописной повести, а также «Проложном» и «Обычном» житиях, слепота, внезапно овладевшая князем, выступает одной из побудительных причин его крещения (вспомним уже процитированные нами выше слова «цесарицы» Анны, обращенные к Владимиру: «Аще хощеши избыти болезни сея, то вскоре крестися»), но выглядит она совершенно искусственной и сюжетно излишней. Владимир решает принять крещение и направляется с этой целью в Корсунь, там подтверждает свое намерение в ответ на требование византийских императоров Василия II и Константина VIII (это условие женитьбы на их сестре) — и вот здесь-то, после сугубо выраженного намерения креститься, его вдруг и постигает слепота. В составе «Корсунской легенды» мотив слепоты явно чужероден (на это справедливо указал Л. Мюллер: Müller L., 1959, s. 49, 59-60, Anm. 36), что ощущалось и позднейшими ее редакторами. Так, составитель пространного «Жития», оставив чудо исцеления, упразднил желание «избыть» слепоту из числа причин крещения: приведенные слова Анны и ответ Владимира («Да аще се истина будеть, то по истине велик Бог християнеск») в «Житии» опущены. В «Житии Владимира особого состава», напротив, добавлена мотивировка — Владимир ради сохранения логики повествования представлен даже шатким в вере, более того — чуть ли не ренегатом: по прибытии Анны «Владимер хотя безверие сотворить, за неверие в мале чясе нападе на него слепота и струпие велицыи ...» (Шахматов, 1908б, с. 47); историк едва ли прав, усматривая в этой внешней логичности действия признак первичности житийного текста по сравнению с летописным и возводя ее и риторическое нагнетание силы недуга (струпие) к древнейшей редакции «Корсунской легенды» XI в. (там же, с. 94, 114). В поздней (XVII в.) «Густынской летописи» та же мотивировка оформлена иначе: «Владымер возболе очима и ослепе, и начат смущатися, еда како бози разгневашася, яко хощу их оставити веру и креститися; и тогда посла к нему царевна» и далее по «Повести временных лет» (ПСРЛ, 2, 1-е изд., с. 256).

Итак, мотив слепоты в связи с крещением Владимира, очевидно, не был органической частью «Корсунской легенды», а попал в нее из другой, более древней, житийной традиции о св. Владимире. Было бы странно думать, что при жизни Владимира или в первые годы после его смерти уже существовал тот разнобой в древнерусских преданиях о его крещении, на который сетует летописец, предпочитающий «Корсунскую легенду»: «Се же не сведуще право, глаголють, яко крестился есть Кыеве, инии же реша Василеве, друзии же инако сказающе» (ПСРЛ, 1, стб. 111; 2, стб. 97). Следовательно, мотив слепоты, вероятнее всего, надо отнести к той первоначальной традиции, которая отразилась в «Хронике» Титмара, а из этого, в свою очередь, вытекает, что Титмар прав, относя взятие Корсуня ко времени после крещения Владимира, и неправ, приписывая Анне инициативу этого крещения. В силу выявленного А. А. Шахматовым контаминированного характера летописной повести, в предположении, что «Корсунская легенда» в ее сохранившемся виде включает элементы какой-то другой традиции, нет ничего неожиданного. Но ведь в рамках традиции о крещении в Киеве в результате «речи философа» мотиву слепоты также не видно места. Впрочем, это и неудивительно, поскольку чисто литературное происхождение «Речи философа» (о ее возможном происхождении см.: Шахматов, 1905, с. 63-74; он же, 1908в, с. 152-154; Лихачев Д. С., 1947, с. 72-75; он же, 1996, с. 454-455; мысль А. А. Шахматова, что «Речь» в своей основе — произведение кирилло-мефодиевского круга, созданное в Болгарии, находит подтверждение и в лингвистическом анализе текста: Львов, 1968, с. 333-396) заставляет думать, что и она — только позднейшее оформление более ранней и более прозаичной разновидности «киевской» традиции. К этой последней и приходится возводить выявленные по данным Титмара и Петра Дамиани древнейшие сюжетные мотивы: слепоты, предшествующей крещению и пропадающей сразу же после него; взятия Корсуня, где Владимир женится на «цесарице»; благотворного воздействия последней как «жены доброй» на своего супруга, старающегося щедрыми милостынями «смыть пятно содеянного греха» — совершенных в язычестве блудодеяний.

Подкреплением нашему тезису, что тема «цесарицы» Анны как «жены доброй», присутствовала уже в самом первоначальном предании об обращении Владимира, могут служить и осколки исторических сведений о реальной роли Анны в христианизации Руси. Прежде всего, это упоминание об Анне как советчице князя при издании «Устава Владимира о судах церковных»: «И аз, съгадав с своею княгинею с Анною ... дал есмь ты суды церквам, митрополиту и всем пискупиям по Русьскои земли» (ДКУ, с. 15, 18, 19, 21 [везде — гл. 5], и т. д.); это упоминание есть в подавляющем большинстве редакций «Устава» и потому может быть возведено к его архетипу (Щапов, 1972, с. 120). Свидетельство «Устава» тем более показательно, что он имел целью приспособление к древнерусской действительности основных тенденций византийского церковного права («греческого номакануна»: ДКУ, с. 15, 18, 19, 21 [везде — гл. 4], и др.) и был издан в связи с освящением в 996 г. киевской церкви Богоматери Десятинной, само строительство которой было, вероятно, тесно связано с личностью византийской царевны (Kämpfer, 1993, s. 101-110). Об участии Анны в храмоздательной деятельности на Руси сообщает хорошо осведомленный современный событиям сирийский хронист Яхъя Антиохийский («... она построила многие церкви в стране русов»: Розен, 1883, с. 24 втор. пагин.; Kawerau, 1967, s. 18). Думаем, что след представления об Анне как «жене доброй» можно видеть и в словах, обращенных императорами Василием II и Константином VIII к своей сестре, отказывающейся ехать на чужбину: «Еда како обратить Бог тобою Рускую землю в покаянье...» (ПСРЛ, 1, стб. 110; в списках группы Ипатьевского слова «тобою» нет).

Таким образом, нам представляется, что А. А. Шахматов (1908в, с. 136) был неправ, считая сюжет о языческих женах и наложницах Владимира неотъемлемой частью именно «Корсунской легенды», а рассуждение о «добрых» и «злых женах» — «явно пристегнутым позже». Коль скоро восстанавливаемая нами древнейшая «киевская» традиция о крещении св. Владимира включала в себя противопоставление Владимира-язычника и Владимира-христианина, то логично было бы думать, что образ Владимира-язычника не ограничивался чертами блудника и женолюбца, а соединял их с чертами ревнителя языческой веры и, соответственно, — гонителя христиан, которые так выпукло обрисованы в «Повести временных лет»; эпизоды с воздвижением кумиров и мученичеством двух варягов-христиан производят впечатление вполне архаичных — во всяком случае, они хорошо вписываются в исторический контекст борьбы Владимира с Ярополком (ПСРЛ, 1, стб. 79, 82-83; 2, стб. 67, 69-70). Наличие этих элементов в соединении с мотивом слепоты, предшествующей крещению, наводит на мысль, что в древнейшей традиции обращение Владимира было так или иначе уподоблено обращению преследовавшего христиан Савла, будущего апостола Павла: после видения Господа по пути в Дамаск Савл слепнет, прозревает через три дня, когда Анания возлагает на него руки, а затем принимает крещение (Деян. 9, 3-19; эта мысль эпизодически уже высказывалась в науке: Müller L., 1959, s. 59; Подскальски, 1996, с. 205; Сендерович, 1996, с. 309-312). Укажем и на многозначительную деталь: во время видения Христа Савлу спутники последнего, никого не видя, стоят в оцепенении; в тексте «Вульгаты» здесь употреблено слово stupefacti — то же, что и в рассказе Петра Дамиани в отношении дружинников Владимира (stupor, «sine sensu et motu stupefactos»). Интересно, что кое-какие следы этого предполагаемого древнего сравнения св. Владимира с апостолом Павлом сохранились в русских источниках. Добавлению «Густынской летописи» к рассказу о крещении Владимира в Корсуне («...и егда возложи на нь руце епископ, абие прозре, якоже некогда Павел апостол»: ПСРЛ, 2, 1-е изд., с. 256), возможно, и не следует придавать особого значения, но вот в тропаре службы св. Владимиру читаем: «И обрете безценный бисер Христа, избравшаго тя, яко втораго Павла, отрясшаго слепоту во святей купели, душевную вкупе и телесную» (Серегина, 1994, с. 306). Аналогичное уподобление св. Владимира апостолу Павлу есть и в одной из стихир службы: «... и цесарствует Христос Бог, обретев его яко Паула преже и поставив князя вернаго на земле своеи» (праздничная минея рубежа XIII–XIV вв.: РНБ, Соф. 382, л. 67; Св. каталог, с. 354, №454; Славнитский, 1888, с. 226; Серегина, 1994, с. 70; исследовательница напрасно проводит параллель с похвалой Владимиру у Илариона: в последней сравнения со св. Павлом нет), и дважды в ирмосе третьей песни: «Иже Паула просветомь избраньствомь сподоби и Василия вкупе отьца рускаго очьныи недуг отерл ecu, милостиве, Твоим крещениемь...», «...Володимир князь честьныи, апостола Паула ревнитель» (Славнитский, 1888, с. 227-228), а также в редкой южнославянской похвале св. Владимиру (Ангелов, 1, с. 198; Подскальски, 1996, с. 380, примеч. 1077). Отзвук агиографической параллели «Владимир — Павел», как представляется, можно обнаружить и в уподоблении крестителя Руси св. Евстафию Плакиде — добродетельному язычнику, который был обращен в результате явления ему во время охоты Спасителя в виде оленя.

В уже цитированном выше месте «Чтения о свв. мучениках Борисе и Глебе» преп. Нестора, где речь шла о праведной жизни Владимира еще до крещения, читаем далее: «Сему (Владимиру. — А. Н.) Бог спону некаку створи быти ему христьяну, яко же древле Плакиде. Бе же Плакида мужь праведен и милостив, елин же верою, яко же в житии его пишется. Нъ егда виде, явльшомуся ему, Господа нашего Исуса Христа, тъгда поклонися ему, глаголя: “Господи, кто еси и что велиши рабу твоему?” Господь же к нему: “Исус Христос, Его же ты, не ведыи, чтеши. Нъ идыи, крьстися”. Он же ту абие поим жену свою и детища своя и крьстися во имя Отца и Сына и Святаго Духа, и наречено имя ему бысть Еустафей. Тако же и сему Владимеру явление Божие быти ему крьстьяну створи же. Наречено бысть имя ему Василей» (Абрамович, 1916, с. 4). У Нестора нет прямой апелляции к истории обращения св. апостола Павла, но зато ее находим в самом «Сказании о Евстафии Плакиде», которое цитирует агиограф («яко в житии его пишется»). Догнав оленя, Плакида размышляет, как «уловить» его, тогда как самого Плакиду «Бог ... паче улови явлением своим, не якоже Корнилия Петром, но якоже Павла гоняща» (Сказ. Евст. Плак., с. 10). Эти слова, надо заметить, являются глоссой, добавленной в славянском переводе «Сказания». Конечно, аналогия между обращением Плакиды и таковым Савла-Павла лежит на поверхности уже в греческом оригинале (BHG, 1, №641-643), где голос Господа вопрошает Плакиду: Ω Πλακίδα, τί με διώκεις (см., например, в синаксарном житии в составе «Менология Василия II»: PG, 117, col. 61; в славянском тексте: «Плакидо, что мя гониши?»: Гладкова, 1994, с. 181), — что является очевидной аллюзией на слова Господа к Савлу: Σαουλ, Σαουλ, τί με διώκεις — «Савле, Савле, что мя гониши?» (Деян. 9, 4). Однако только славянский переводчик не просто explicite выговорил имя Павла, а и счел нужным разъяснить разницу между «стратилатом» Плакидой и «сотником» Корнилием: последний — тоже добродетельный «елин», «творивший много милостыни народу» (Деян. 10, 2), но он не гнал Христа. Да, и в греческом «Житии», и в славянском переводе Плакида как гонитель Христа, второй Павел — это всего лишь красивая метафора (он гонит оленя на охоте), но именно она, надо думать, и позволила Нестору прибегнуть к цитированию из «Сказания» в связи с историей обращения Владимира. Эта метафора довольно удачно сочеталась с образом князя в древнейшем агиографическом предании: Владимир — преследователь христианства, обращенный в результате чудесного вмешательства («явления») самого Господа без посредничества апостола, как Плакида, в отличие от Корнилия.

Очевидно, ту же традицию воспроизводит Иларион, когда пишет о св. Владимире: «И тако ему в дни свои живущю и землю свою пасущу правдою, мужеством же и смыслом, приде на нь посещение Вышняго...» (Молдован, 1984, с. 92). Отсюда заключаем, что эпизод с «явлением» («посещением») Господа Владимиру-язычнику был элементом того предания о крещении князя, в котором акцентировалась самостоятельность благодатного обращения крестителя Руси; действительно, это одна из главных тем у Илариона: «Како ти (Владимиру. — А. Н.) срдце разверзеся, како въниде в тя страх Божии, как прилепися любъви Его, не виде апостола пришедша в землю твою...» (там же, с. 95). Давно замечено, что в «Повести временных лет» присутствуют разные представления относительно причастности Руси к апостольской проповеди: наряду с легендой о благословении киевских гор апостолом Андреем (ПСРЛ, 1, стб. 7-9; 2, 6-7) и «Сказанием о преложении книг на словенский язык», в котором доходивший до «Илюрика» апостол Павел назван «словенску языку учителем», «от него же языка и мы есмо русь, тем же и нам руси учитель есть Павел» (там же, 1, стб. 28; 2, стб. 20), находим здесь убеждение, что «сде (на Руси. — А. Н.) бо не суть апостоли учили», «яко сде не суть учения апостольска» (там же, 1, стб. 83, 118; 2, стб. 70, 102). Если хождение апостола Андрея и «Сказание» были включены в летопись только в начале XII в. автором «Повести временных лет» (Шахматов, 1940, с. 80-92, 149-150), то указанные сентенции о том, что Руси не суждено было видеть апостолов, входят в наиболее ранние слои «Повести» — «Древнейший свод», по А. А. Шахматову (1908в, с. 146), или «Сказание о первоначальном распространении христианства на Руси», по Д. С. Лихачеву (1996, с. 452). Их древность удостоверяется и приведенным выше свидетельством Илариона.

Таким образом, о «явлении» Владимиру как об одном из ключевых эпизодов его обращения говорилось в той древнейшей традиции, которая еще не знала ни «Речи философа», убедившего Владимира креститься своим катехизаторским рассказом и картиной Страшного суда, ни «Корсунской легенды», согласно которой князь крестился в Корсуне в результате женитьбы на византийской царевне. Эта древнейшая традиция по меньшей мере в одном существенном моменте отличалась от картины, рисуемой Иларионом и Нестором-агиографом. В их изображении Владимир языческого периода — это справедливый и добродетельный правитель, которому недостает только познания истинного Бога, тогда как данные Титмара со всей определенностью доказывают, что для первоначального предания был характерен совсем иной образ Владимира-язычника, сохраненный летописным рассказом — образ блудника-женолюбца (который, повторяем, А. А. Шахматов совершенно напрасно считал всего лишь фольклорной деталью «Корсунской легенды»), ревнителя языческих богов и преследователя христиан; думаем, что рассказ о мученичестве варягов-христиан был составной частью первоначального житийного предания о св. Владимире. В этом отношении Иларион и Нестор воспроизводят уже более продвинутый вариант предания, подвергшийся воздействию парадигмы св. Константина (Lilienfeld, 1988, s. 411-414; ср. у Илариона: «...подобниче великааго Коньстантина, равноумне, равнохристолюбче...» [Молдован, 1984, с. 96]; у Нестора: «Се вторыи Костянтин на Руси явися»: Абрамович, 1916, с. 4), в то время как первоначальный вариант разрабатывал более архаичную тему чудесного перерождения язычника, блудника и идейного гонителя христиан в милостивого нищелюбца и просветителя своего народа в результате личного явления Спасителя князю, как некогда будущему апостолу Павлу.

Суммируем сказанное.

Сопоставление летописного рассказа о крещении св. Владимира с некоторыми данными латиноязычных источников первой трети XI в., т. е. практически современных кончине князя, позволяет реконструировать некоторые черты того первоначального житийного предания об обращении крестителя Руси, которое впоследствии оказалось модифицировано и заслонено литературно-трафаретными «Сказанием об испытании вер» (что не исключает наличия у последнего фактической основы: см. главу VIII) и «Речью философа», а также фольклорной «Корсунской легендой». Оно рисовало Владимира-язычника блудником и женолюбцем, а также, вероятно, ревнителем язычества и гонителем христиан (эти черты сохранены в летописном рассказе); обращение князя уподоблялось обращению апостола Павла: оно происходило после явления ему Христа, в результате чего на Владимира нападала слепота, оставлявшая его только в купели крещения: после крещения Владимир женился на греческой царевне Анне, которая, подобно библейской «жене доброй», играла благодатную роль в превращении князя в подателя щедрой милостыни и мудрого христианского правителя. Эта реконструируемая древнейшая житийная традиция о св. Владимире уже между 1115 и 1118 гг. обрела агиографически стилизованную письменную форму.

В связи с таким выводом неизбежно встает вопрос, почему столь раннее агиографическое произведение (которое уместно было бы назвать «Древнейшим житием св. Владимира»), уже в силу самой этой древности достаточно аутентичное в своей исторической основе, не выжило как таковое, а оказалось «рассыпанным» на отдельные образы и мотивы? Почему в конечном итоге получила преобладание основанная на позднейшем устном предании «Корсунская легенда»? Причины тому, по нашему мнению, двоякие — как конкретно-исторические, так и связанные с местом устного и письменного начал в древнерусской исторической традиции XI в. К числу первых, полагаем, надо отнести то заметное место, какое в обсуждаемой первоначальной повести о крещении св. Владимира, занимала фигура гречанки Анны. Можно догадываться, что именно при княжеском храме Богородицы Десятинной с его близким к византийской царевне греческим клиром либо при построенной Владимиром церкви св. Василия, в которой вполне уместно было бы зародиться начаткам церковного почитания Василия-Владимира («...от лица дьнесь Василия [не Владимира! — А. Н.] веселяхуться в честней его церкви...», — поется в цитированной выше стихире из службы св. Владимиру: Славнитский, 1888, с. 225-226), и могло быть составлено древнейшее житие крестителя Руси. Однако совершенное умолчание об Анне уже в середине XI в., в похвале Владимиру у Илариона, кажется, указывает на то, что ее имя было одиозным для потомков Рогнеды, в том числе и для Ярослава Мудрого (А. Поппэ [1997, с. 115-116] видит причину такого умолчания в том, что, по его мнению, именно Анна была инициатором попытки Владимира оставить киевский стол младшим сыновьям — Борису и Глебу через голову старших; не можем вполне согласиться с этим объяснением, так как его посылка — предположение о происхождении свв. Бориса и Глеба от брака Владимира с Анной — не представляется нам в должной мере обоснованным; см. также: Poppe, 1995, s. 275-296). Активно прогрессировавшее при Ярославе и Ярославичах почитание свв. Бориса и Глеба, завершившееся официальной канонизацией в мае 1072 г., отодвинуло на задний план почитание св. Владимира, сделав его местной особенностью церкви св. Василия. Вероятно, именно по этой причине при Ярославе не было создано житийного текста о св. Владимире, альтернативного первоначальному сказанию, и предание о крещении Владимира оказалось вытеснено из собственно агиографической сферы в сферу общеисторической традиции. Здесь оно разделило судьбу древнерусского историописания, которое как таковое в его систематическом виде начинает складываться только ближе к концу XI в., будучи, тем самым, замечательным образом примерно синхронно первым опытам систематической историографии в Польше и Чехии (Kersken, 1995; автор не учитывает древнерусского летописания).

Эта синхронность показывает, что внешне парадоксальное отсутствие письменной исторической традиции об обстоятельствах крещения Руси (древнейшая повесть об обращении Владимира была совсем иного рода, удовлетворяя потребность в житийном тексте в связи с зарождавшимся церковным почитанием) на самом деле вполне объяснимо: возможности устной традиции вполне соответствовали уровню древнерусского исторического (само)сознания XI в. Когда в течение второй половины этого столетия оно созревает настолько, что начинает ощущать нужду в письменной фиксации, первоначальная повесть о крещении св. Владимира оказывается уже в ряду конкурирующих устных преданий. Такая множественность сама по себе вместе с противоречивыми тенденциями этих использованных в летописи преданий (Poppe, 1987, р. 287-302; idem, 1990, р. 488-504) и не позволила даже достаточно критически мыслившему летописцу предпочесть какое-то одно из них или в полной мере примирить их друг с другом.

 15 июля 1015 г. в своей загородной резиденции под Киевом Берестове скончался креститель Руси князь Владимир Святославич (ПСРЛ, 1, стб. 130; 2, стб. 115). Киевский стол оказался в руках его сына Святополка, и разгорелась кровавая междоусобица — одна из тех, которые не раз сопровождали престолонаследие на Руси. От руки Святополка погибли его младшие братья Борис, Глеб и Святослав, но борьба с другим братом, примерным сверстником, новгородским князем Ярославом Владимировичем (будущим Ярославом Мудрым) затянулась на годы и шла с переменным успехом. Поздней осенью 1016 г., согласно летописной хронологии, Святополк был разбит Ярославом у Любеча (на Днепре, примерно в полутораста километрах к северу от Киева) и бежал к своему тестю польскому князю Болеславу I Храброму (992—1025) (о браке Святополка и Болеславны см.: Thietm. IV, 58, р. 196; Назаренко, 1993б, с. 134, 139, 150, коммент. 21; с. 167-170, коммент. 52). В августе-сентябре 1018 г. вместе с польским войском, возглавлявшимся самим Болеславом, Святополк снова вернулся в Киев, но на следующий год был окончательно побежден Ярославом в битве на реке Альте и, по колоритному выражению летописца, «прибежа в пустыню межю чехы и ляхы и ту испроверже живот свои зле» (ПСРЛ, 1, стб. 145; 2, стб. 132; Абрамович, 1916, с. 47). Далеко не все обстоятельства этой борьбы ясны; в истории междоусобия 1015—1019 гг. остается много спорного — не в последнюю очередь потому, что изложение «Повести временных лет» в данном случае, похоже, довольно сильно затемнено агиографической стилизацией, связанной с начавшимся в правление Ярослава Мудрого (1019—1054) церковным почитанием убиенных Бориса и Глеба Владимировичей как святых страстотерпцев (относительно хронологии становления культа свв. Бориса и Глеба в науке также нет единства; см. последние обзоры проблематики, где указана и предыдущая обильная литература: Müller L., 1963, s. 295-317; Мюллер, 1995, с. 5-20; Poppe, 1081b, p. 29-53; idem, 1994, s. 403-422; Поппэ, 1995, с. 21-68). Однако нас будут занимать не столько драматические события, развернувшиеся на Руси (см. недавнюю новую попытку их толкования: Poppe, 1995, s. 275-296), сколько их внешнеполитический аспект. Здесь в распоряжении историка имеется ряд независимых иностранных источников, в том числе и такой первоклассный, как «Хроника мерзебургских епископов» («Chronicon episcoporum Merseburgensium») саксонца Титмара, который, будучи современником (он работал над своим сочинением в 1012—1018 гг.), имел, сверх того, еще и прекрасных осведомителей, лично побывавших в Киеве в 1018 г. Таким образом, применительно к пяти годам после смерти Владимира Святого ситуация с источниками выглядит много благоприятнее, чем в отношении более чем четвертьвекового периода его княжения в Киеве в качестве христианского правителя (978—1015 гг.). Вместе с тем сведения, содержащиеся в сочинениях пусть и осведомленных, но сторонних, территориально или хронологически удаленных наблюдателей, требуют подчас кропотливой источниковедческой «расшифровки» в сопоставлении с данными древнерусских текстов.

Титмар задает историку междоусобия 1015—1019 гг. трудную загадку уже в своем первом сообщении о смерти Владимира Святославича. После велеречивых упреков в адрес киевского князя — «короля Руси Владимира» («regis Ruscorum Wlodemiri»: Thietm. VII, 72, p. 486; Назаренко, 1993б, с. 135, 140) — за его женолюбие (см. подробнее в главе IX) и за крутые меры (заключение в темницу), принятые против Святополка, его польской жены и польского епископа Рейнберна (вероятно, духовника Болеславны), хронист пишет: «После этого названный король умер в преклонных летах, оставив все свое наследство двум сыновьям, тогда как третий до тех пор находился в темнице; впоследствии, сам ускользнув, но оставив там жену, он бежал к тестю» («Post haec rex ille plenus dierum obiit, integritatem hereditatis suae duobus relinquens filiis, tercio adhuc in carcere posito, qui postea elapsus coniuge ibidem relicta ad socerum fugit»: Thietm. VII, 73, p. 488; Назаренко, 1993б, c. 136, 141). После смерти Владимира осталось не трое, а много больше сыновей, но далеко не все они принимали участие в борьбе за киевский стол и потому было бы вполне естественно, если бы мерзебургскому епископу-хронисту оказались известны только главные действующие лица событий 1015—1019 гг. — Святополк, Ярослав (их он называет по именам) и, очевидно, Борис. Далее, сообщение Титмара, что в момент кончины св. Владимира Святополк находился под стражей не имеет соответствия в древнерусских источниках (хотя оно «выигрышно» в смысле отрицательной характеристики «окаянного» братоубийцы), но при всем том им и не противоречит. Согласно «Повести временных лет», во время смерти отца Святополк был в Киеве (ПСРЛ, 1, стб. 130; 2, стб. 115), по другим источникам (Несторову «Чтению о свв. Борисе и Глебе»), — где-то поблизости: «Святополк ... вседе на коня и скоро (здесь и далее курсив в составе цитат наш. — А. Н.) доиде Кыева» (Абрамович, 1916, с. 7; ср. также данные «Устюжского свода»: ПСРЛ, 37, с. 25, 64), возможно, в Вышгороде, принимая во внимание роль вышгородских «болярцев» в его вокняжении (ПСРЛ, 1, стб. 132; 2, стб. 118-119; Абрамович, 1916, с. 46; Линниченко, 1884, с. 85, 87; Шахматов, 1908в, с. 92; Пашуто, 1968, с. 36), однако нигде не говорится прямо, что он был на свободе. В связи со смертью киевского князя его старший сын, даже если он был в заключении, мог, разумеется, немедленно выйти на свободу. Более того, пребывание Туровского князя не в своем уделе, а на глазах у Владимира (независимо от того, был ли он под стражей или нет) можно рассматривать как признак недоверия Владимира к Святополку. Нестор в своем «Чтении» сообщает также, что Владимир вывел Бориса из Владимира Волынского, опасаясь гнева Святополка на младшего брата (Абрамович, 1916, с. 7), — еще одно проявление конфликта между киевским князем и его сидевшим в Турове сыном, если прав А. А. Шахматов (1908в, с. 87-94), предпочитая эту версию летописному рассказу о посажении Бориса в Ростове, а Глеба в Муроме. Однако, по буквальному смыслу сообщения Титмара, Святополк бежал в Польшу к Болеславу немедленно после освобождения из заточения — и вот тут-то начинаются трудности. Коль скоро Святополку пришлось бежать (да еще и поспешно, бросив в Киеве жену), то ясно, что в момент его выхода на свободу Киев уже находился в руках одного из враждебных ему наследников Владимира. Этим наследником не мог быть Ярослав, сидевший в далеком Новгороде. Но в 1018 г. Святополк, согласно всем источникам, в том числе и Титмару, сражается именно с Ярославом, а это значит, что в его отсутствие в столице Руси произошел переворот, приведший на киевский стол Ярослава. Отсюда практически неизбежно следует вывод: убийцей Бориса был не Святополк, как излагает дело древнерусская традиция, а Ярослав. Именно к такому заключению на основе анализа древнерусских данных, «Саги (точнее — «Пряди») об Эймунде» (Рыдзевская, 1978а, с. 98-100; Джаксон, 1994, с. 91-119 [древнеисландский оригинал и русский перевод Е. А. Рыдзевской]) и «Хроники» Титмара пришел подробно изучивший проблему Η. Н. Ильин (1957, с. 156-169).

Эта гипотеза получила широкое хождение (Grabski, 1966, s. 256-267; Алешковский, 1971, с. 129-131; Členov, 1971, s. 321-346; Rüss, 1981, s. 315; Хорошев, 1986, с. 25-31; Головко, 1988, с. 23-25), и неправ В. Д. Королюк (1963, с. 238-239), полагая, что можно вполне соглашаться с Титмаром, допуская бегство Святополка в Польшу тотчас после освобождения, и в то же время не принимать «малоубедительную гипотезу Η. Н. Ильина» о Ярославе-братоубийце (с незначительными вариациями эта же точка зрения высказана Η. Ф. Котляром: 1989, с. 110-122). И все же гипотеза Η. Н. Ильина, по нашему мнению, не заслуживает своей популярности.

Первым делом, из числа источников «с решающим голосом» необходимо исключить «Прядь об Эймунде», причем не только потому, что в этом записанном лишь в конце XIII в. (de Vries, 1967, s. 304) произведении историческая действительность причудливо переплетена с литературно-саговыми стереотипами (Cook, 1986, p. 65-87; Джаксон, 1994, с. 161-174). В «Пряди», действительно, также присутствуют три сына «конунга Вальдимара», разделившие после смерти отца его владения: «И зовется Бурицлав тот, который получил бо́льшую долю отцовского наследия, и он — старший среди них. Другого зовут Ярицлейв, а третьего — Вартилав. Бурицлав держит Кэнугард (др.-сканд. Kænugarðr, обычное скандинавское название Киева: Schramm G., 1984b, s. 77-93; Глазырина—Джаксон, 1987 [по указат.]; Джаксон, 1994, с. 205-206. — А. Н.), а это лучшее княжество во всем Гардарики (Руси: Джаксон, 1984, с. 133-143; она же, 1986, с. 85-96. — А. Н.). Ярицлейв держит Хольмгард (Новгород, др.-сканд. Holmgarðr: Schramm G., 1984b, s. 93-102; Глазырина—Джаксон, 1987 [по указат.]; Джаксон, 1993, с. 256-257. — А. H.), а третий — Пальтескью (Полоцк, др.-скан. Pallteskia: Глазырина—Джаксон, 1987 [по указат.]. — А. Н.) и всю область, что сюда принадлежит» (Рыдзевская, 1978а, с. 90-91; Джаксон, 1994, с. 92, 106). Но даже видя в «Пряди» пусть и искаженное отражение событий междоусобия Владимировичей, приходится признать, что они контаминированы с воспоминаниями о несколько более поздней борьбе Ярослава со своим племянником полоцким князем Брячиславом Изяславичем (Вартилавом «Пряди»), первые сведения о политической активности которого «Повесть временных лет» относит только к 1021 г. (ПСРЛ, 1, стб. 146; 2, стб. 133). Кроме того, гипотеза Η. Н. Ильина исходит из тождества Бурицлава с Борисом Владимировичем (обстоятельства убийства Бурицлава пр приказу Ярицлейва напоминают убийство Бориса), тогда как сюжет «Пряди» требует видеть в Бурицлаве Святополка (названного именем своего польского тестя и покровителя; «Бурицлав» — имя Болеслава Храброго в скандинавских сагах: Лященко, 1926б, с. 1072; Cook, 1986, р. 69). И, наконец, возможно, самое важное: анализ хронологии «Пряди об Эймунде» в сопоставлении с хронологией «Саги об Олаве Святом» (который будет дан ниже в своем месте) показывает, что Эймунд прибыл на Русь после 1019 г., а следовательно, по своему содержанию «Прядь» является не исторической сагой, а чисто литературным произведением.

Понимать Титмара так, будто Святополк бежал из Киева уже летом 1015 г., означает признать фальсифицированной всю картину событий 1015—1018 гг., рисуемую древнерусскими источниками, — причем не только в ее «идейной» основе (Святополк — зачинщик усобицы и убийца братьев), но и, что важнее, во всех деталях летописной хронологии, согласно которой первая схватка между Ярославом и Святополком произошла только в 1016 г. Позиция Η. Н. Ильина в этом принципиальном вопросе странным образом двоится: с одной стороны, он стремится опровергнуть летописную хронологию (в частности, доказать, будто битвы у Любеча в 1016 г. вообще не было, а имело место только одно военное столкновение между Ярославом и Святополком — в 1019 г.), а с другой — готов допустить, что сражение у Любеча все-таки было, но не в 1016, а в 1015 г., так что первое княжение Святополка в Киеве продолжалось не более двух месяцев (Ильин Η. Н., 1957, с. 134-169). Передатировка битвы у Любеча с 1016 на 1015 г. имеет под собой некоторые источниковедческие основания и нашла себе сторонников среди летописеведов (Бережков, 1963, с. 225; ср.: Шахматов, 1908в, с. 503), хотя признать ее вполне удовлетворительной нельзя (Назаренко, 1984б, с. 13-15; см. также ниже). Главное, однако, в том, что она не может служить опорой для гипотезы о Ярославе как убийце Бориса и Глеба, поскольку последние погибли, в любом случае, раньше «сечи у Любца», которая состоялась поздней осенью или в начале зимы («бе бо уже в замороз»: ПСРЛ, 1, стб. 141-142; 2, стб. 129; НПЛ, с. 174-175). Поэтому более последовательной представляется точка зрения В. Д. Королюка (1963, с. 236-239), который считает, что летописный рассказ «полностью опровергается» сведениями Титмара и что битвы у Любеча не было либо в ней столкнулись не Ярослав и Святополк, а Ярослав и один из других наследников Владимира Святого. Так как В. Д. Королюку было, без сомнения, известно, что данное противоречие между «Хроникой» Титмара Мерзебургского и «Повестью временных лет» обсуждалось в науке задолго до выхода в свет книги Η. Н. Ильина (см., например: Фортинский, 1872, с. 198; Линниченко, 1884, с. 85, 87; и др.) и с совсем другим результатом, то его ссылку на анализ, проделанный Η. Н. Ильиным, приходится понимать так, что недостоверность древнерусской традиции о вокняжении Святополка в Киеве после смерти отца Η. Н. Ильиным вполне доказана. Такой вывод представляется нам неверным.

Поскольку гипотеза Η. Н. Ильина держится не столько на результатах внутрилетописного источниковедения (они шатки), а, по сути дела, только на свидетельстве Титмара, что уже летом-осенью 1015 г. Святополка не было в Киеве, то для его правильной оценки важно учитывать, что оно плохо согласуется с другими сведениями того же Титмара о немецко-польско-русских взаимоотношениях в 1015—1017 гг. Изложим вкратце эти сведения.

Болеслав не последовал неоднократным приглашениям императора Генриха II (1002—1024) явиться к нему, чтобы оправдать свое уклончивое поведение во время коронационного похода Генриха в Рим (1014 г.), а также враждебные империи дипломатические шаги, предпринятые Болеславом в Чехии. В результате летом 1015 г. началась третья в течение правления Генриха польско-немецкая война. Кампания в августе-сентябре этого года закончилась решительным успехом польского князя (Thietm. VII, 17-23, р. 418-424). Летом следующего года император был занят сначала бургундскими, а затем лотарингскими делами, Болеслав же тем временем укреплял свои границы и, узнав о неудаче Генриха в Бургундии, повел себя чрезвычайно вызывающе («nimis extollitur»: ibid. VII, 27-29, 49, p. 430-434). Но внезапно в январе 1017 г. в Альштедт, одну из тюрингенских резиденций императора, где собрался съезд князей, прибыли послы от Болеслава с предложением начать переговоры о мире. Генрих встретил их благосклонно, заключил перемирие и отправил к польскому князю ответное посольство. Тот, однако, на переговоры не явился, мотивируя это тем, что опасается заговора своих врагов, и послы вернулись в начале февраля в Мерзебург ни с чем. Император решил начать поход на Польшу. В середине июля немецкое войско форсировало Эльбу. В то же время от Болеслава вернулось еще одно немецкое посольство, ведшее с ним мирные переговоры, и после совещания с Генрихом снова отправилось к Болеславу, но так ничего и не добилось. Война началась, однако неудачи вновь преследовали императора, и в начале сентября он отступил в Чехию. В октябре, во время пребывания Генриха в Мерзебурге, сюда явились послы от Болеслава, предложившие переговоры, на что император дал согласие (ibid. VII, 50-51, 59-61, 63-65, р. 460-462, 472-474, 476-478). Только после этого Генрих узнал, что Ярослав Владимирович сдержал свое обещание и также воевал против Болеслава, но его успех ограничился захватом одного из городов (это известие подробно анализируется ниже). В результате 30 января 1018 г. в Будишине (Баутцене) между Польшей и Германией был заключен мир (ibid. VII, 65; VIII, 1, р. 478, 492-494).

Характер будишинского мира и поход Болеслава на Киев летом 1018 г. ясно говорят о решимости польского князя вмешаться в дела на Руси. В самом деле, по будишинскому миру, несмотря на полный успех Болеслава в войне, Польша удовлетворилась тем, что уже и так имела до начала конфликта 1015 г.: Лужицкой маркой и землей мильчан (Майсенской маркой). Немецкую помощь Болеславу в русском походе трудно назвать внушительной — триста копий («Fuerant in auxilio predicti ducis ex parte nostra trecenti... viri»: Thietm. VII, 32, p. 530; Назаренко, 1993б, c. 137, 143). К тому же неясно, был ли это отряд, предоставленный Генрихом по условиям договора, или речь идет о какой-то части связанной с Болеславом восточносаксонской знати (см. Ann. Quedl., а. 1019, р. 84, где сказано, что Болеслав покорил Русь «с помощью саксов»: «auxilio Saxonum»); некоторые исследователи предпочитают говорить о саксонских наемниках польского князя (Schmitthenner, 1934, s. 17-20; Holtzmann R., 1935b, s. 531, Anm. 6; Свердлов, 1972б, c. 293; cp.: Bartels, 1920, s. 14-15). В любом случае, немецкий отряд представлял собой подмогу скорее символическую. Для сравнения можно привести, с одной стороны, тысячу варяжских наемников у Ярослава в его походе против Святополка в 1016 г. (ПСРЛ, 1, стб. 141; 2, стб. 128), шеститысячный русский корпус, решивший судьбу византийского императора Василия II (976—1025) при Авидосе в 989 г. и затем оставшийся на византийской службе (Степ. Тарон., с. 201; Steph. Taron. III, 43, s. 210-211 [= Kawerau, 1967, s. 43]), или три тысячи «панцирных воинов» польского князя Ме́шка I (ок. 960—992) (Куник—Розен, 1878, с. 47; Ibr. Ja’k., р. 46), а с другой — триста «панцирных воинов» («milites loricati»), приданных Болеславом I германскому императору Оттону III (983—1002) в качестве почетного эскорта после гнезненского съезда (Thietm. IV, 46, р. 184), пятьсот копий, выделенных императором Конрадом II (1024—1039) для поддержки польского князя Казимира I Восстановителя (1038/9—1058) в 1039 г. (Gall. I, 19, p. 44; Галл, с. 51), или семьсот «отроков» личной дружины туровского князя Святополка Изяславича в 1093 г. (ПСРЛ, 1, стб. 218; 2, стб. 209).

Таким образом, главным для польской стороны при заключении будишинского мира было, судя по всему, добиться расторжения русско-немецкого союза против Польши, успевшего проявить себя в 1017 г., и свободы рук на востоке для войны против Ярослава. Насколько соглашение между Ярославом и Генрихом II беспокоило Болеслава, видно из того, что параллельно с дипломатическими усилиями на западе он попытался в 1017 г. отклонить Ярослава от коалиции с империей, посватавшись к сестре киевского князя Передславе, но получил категорический отказ Киева. Согласно Титмару, после захвата Киева Болеславом в его руках оказались девять дочерей Владимира, и «на одной из них, которой он и раньше добивался, беззаконно, забыв о своей супруге, женился давний распутник Болеслав» («... quarum unam prius ab eo desideratam antiquus fornicator Bolizlavus oblita contectali sua iniuste duxerat»: Thietm. VIII, 32, p. 530; Назаренко, 1993б, c. 137, 142). Несомненно, то же самое неудачное сватовство польского князя имеет в виду и Аноним Галл, который представляет отказ Ярослава даже главной причиной похода оскорбленного Болеслава на Киев (Gall. I, 7, р. 21-22; Галл, с. 35-36; Щавелева, 1990, с. 43, 50). Древнейшие списки «Повести временных лет» молчат об этом, но в «Новгородской Четвертой» и «Софийской Первой» летописях (т. е. тех, которые, как у нас еще будет возможность убедиться, сохранили и другие уникальные достоверные сведения о событиях 1017—1019 гг.), а также в ряде иных сводов, так или иначе отразивших общий источник «Новгородской Четвертой» и «Софийской Первой» (например, в «Тверском сборнике», «Ермолинской» и «Типографской» летописях, «Устюжском своде»: ПСРЛ, 15, с. 137; 23, с. 18; 24, с. 48; 37, с. 27, 66), находим сообщение о насилии Болеслава над сестрой Ярослава Передславой: «И тогда Болеслав положи себе на ложи Передславу, дщерь Володимерю, сестру Ярославлю» (там же, 4, с. 108; 5, с. 132). Положение Передславы при персоне польского князя из приведенных данных неясно. Титмар говорит о ней как о жене (пятой по счету) Болеслава, но это плохо согласуется с древнерусскими сведениями, тогда как Галл Аноним (на которого, впрочем, здесь трудно вполне полагаться) прямо утверждает, что Владимировна соединилась с Болеславом «не законным браком, а только один раз как наложница, дабы тем самым была отомщена обида, [нанесенная] нашему народу» («...nec tamen Bolezlauo thoro maritali, sed concubinali singulari vice tantum coniungetur, quatinus hoc facto nostri generis iniuria vindicetur...»). Вместе с тем версия Титмара не выглядит такой уж невероятной, учитывая, что Болеслав увез Владимировну с собою в Польшу («поволочи» ее, по выражению перечисленных выше летописных источников; о ее возможной дальнейшей судьбе здесь см.: Labuda, 1988d, s. 404-411); ср. также глухой намек Титмара на недостойное положение Оды, четвертой супруги Болеслава (см. о ней подробнее чуть ниже) в браке с последним («... quae vivebat... sine matronali consuetudine admodum digna tanto foedere»: Thietm. VIII, 1, p. 494; Титмар считал брак Оды неканоническим). О вероятном символическом значении овладения Болеславом Передславой в связи с политической программой польского князя в Киеве см.: Banaszkiewicz, 1990, s. 3-35.

Вопрос о времени сватовства Болеслава к Передславе сложен. Говоря о киевской женитьбе польского князя, Титмар употребляет сказуемое в plusquamperfectum (duxerat), но это не значит, что она состоялась прежде захвата Болеславом Киева, как можно было бы подозревать из согласования времен, потому что всеми тремя формами прошедшего времени (imperfectum, perfectum, plusquamperfectum) хронист зачастую пользуется вперемежку (Holtzmann R., 1935b, s. XXXI, 531, Anm. 6); кроме того, такое предположение трудно было бы согласовать с сообщением Титмара, что Передслава попала в руки Болеслава только в Киеве в 1018 г. Сватовство имело место не прежде кончины Эмнильды, третьей супруги Болеслава (с 980-х гг.), но не позднее рубежа 1017—1018 гг., так как в начале февраля 1018 г., спустя несколько дней после заключения будишинского мира, польский князь вновь женился — на этот раз на Оде, сестре майсенского маркграфа Херманна (Thietm. VIII, 1, р. 492; Lübke, 4, №535); именно Оду имел в виду Титмар под «супругой» Болеслава, о которой тот «забыл», «беззаконно женясь» на Передславе. Исходя из ситуации в польско-русско-немецких отношениях, большинство историков рассматривают сватовство Болеслава к киевской княжне как попытку разрушить русско-немецкое соглашение и датируют его второй половиной 1017 г. (Zakrzewski, 1925, s. 299-300), октябрем того же года, когда Болеслав прислал послов и к Генриху II в Мерзебург (Пашуто, 1968, с. 36, 309, примеч. 49), концом 1017—началом 1018 г. (Головко, 1988, с. 25) и т. п. Все приведенные датировки так или иначе восходят к расчетам О. Бальцера и С. Закшевского, относивших смерть Эмнильды приблизительно к середине 1017 г. (Balzer, 1895, s. 42-43; Zakrzewski, 1925, s. 300, 416, przyp. 5; Lübke, 3, №519, где прочая литература). Однако эти расчеты основаны на недоразумении: оба исследователя напрасно считают, что Эмнильда должна была быть в живых еще 25 мая 1017 г., так как они по недосмотру относят данные Титмара о мерзебургском съезде 25 мая 1013 г. и дарах Генриху II от Болеслава и его супруги (Thietm. VI, 91, р. 382) к 1017 г. Тем самым, более или менее четких указаний на terminus post quem для сватовства Болеслава ни к Оде, ни к Передславе в источниках нет. Между тем, по косвенным данным, смерть Эмнильды позволительно отнести ко времени более раннему, чем середина 1017 г. (о 1016 г. считает возможным говорить А. Грабский: Grabski, 1966, s. 257). Так, об Оде (как и о Передславе) Титмар знает, что «Болеслав уже давно ее добивался» («... a Bolizlavo diu iam desiderata»: Thietm. VIII, 1, p. 492). Далее, рассказ Титмара об Эмнильде, где речь идет о женитьбе Болеслава на ней, о ее благотворном влиянии на мужа, об их детях (Thietm. VI, 58, р. 198; Назаренко, 1993б, с. 134, 139), выдержанный исключительно в прошедшем времени, можно было бы понимать так, что к моменту его написания Эмнильда уже была покойной. Кажется, именно так трактует текст «Хроники» в этом месте С. Закшевский, ошибочно полагая при этом, что IV книга писалась Титмаром в 1017 г. (Zakrzewski, 1925, s. 416, przyp. 5). На самом деле, по наблюдениям текстологов, работа над IV и V книгами относится ко второй половине 1013 г. (Kurze, 1889, s. 59-86; Holtzmann R., 1935а, s. 159-209; idem, 1935b, s. XXIX). Следовательно, Эмнильда скончалась после мая 1013, но, очевидно, еще в течение того же 1013 г., и вовсе нельзя исключить датировок сватовства Болеслава I к Оде и Передславе на всем протяжении 1013—1017 гг.

И все же нам кажется наиболее вероятным, что дипломатическая акция польского князя в Киеве была одновременна его мирным предложениям (не возымевшим успеха), с которыми Болеслав обратился к Генриху II в начале 1017 г.; возможно, к этому же времени относилось и первое, неудачное, сватовство Болеслава к Оде. Такое предположение позволило бы понять причину отказа, полученного польским князем со стороны как Германии, так и Руси: союзники надеялись на успех предстоявших совместных действий против Польши, тогда как в октябре 1017 г. или позже Ярослав, зная о поражении императора в Силезии и едва отбив от Киева наведенных Болеславом печенегов (см. ниже), вряд ли так резко отказался бы от мира с Польшей, который обеспечивал ему (хотя бы временно) отказ последней от поддержки Святополка.

Усилия Болеслава заключить мир с Германией в январе-феврале 1017 г. окончились неудачей, надо полагать, отнюдь не из-за коварства польского князя, как по привычке объясняет дело чрезвычайно не любивший Болеслава Титмар: едва ли Болеслав требовал тогда большего, чем через год, при заключении будишинского мира. Весьма возможно, что Генрих, учитывая опасения польской стороны перед русско-немецким альянсом, пытался добиться от нее таких уступок, на которые она пойти не могла. Из глухого намека Титмара на какие-то переговоры между Генрихом и Болеславом непосредственно перед началом кампании 1017 г. трудно понять, от кого исходила инициатива этих переговоров: польский ли князь все-таки надеялся в последний момент избежать войны на западе, или германский император сделал еще одну попытку вырвать у Болеслава желаемые уступки. Но и в том, и в другом случае ясно одно — и именно это важно для нас: Болеслав был тогда крайне заинтересован в мире с Германией; ср. ту неуместную поспешность, с какой через год Болеслав сочетался браком с Одой, не дождавшись даже окончания Великого поста и действуя, тем самым, как замечает Титмар, «без церковного благословения» («absque canonica auctoritate»).

Конечно, такая заинтересованность и вызванная ею исключительная дипломатическая активность польского князя перед лицом угрожавшей ему в 1017 г. войны на два фронта не может показаться удивительной — но только если признать, что Святополк явился к тестю как раз зимой 1016— 1017 гг., после чего Болеслав немедленно и предложил Генриху мир. И напротив: поведение польского князя в 1015—1017 гг. трудно понять в предположении, что Святополк находился при его дворе уже осенью или даже летом 1015 г.

Действительно, если ситуация в Киеве в 1015 г. была такой, какой ее представляет «Повесть временных лет» только в 1017 г., то почему же лишь в начале 1017 г. Болеслав вдруг начинает активные переговоры с империей? Почему он упускает наивыгоднейшую возможность завершить свою третью войну с Германией приемлемым миром уже в 1016 г., когда Генрих был так занят в Бургундии и Лотарингии? Почему полтора года Болеслав не только медлит, но и, укрепляя полабские марки — предмет спора между Польшей и Германией, — явно готовится к продолжению войны? Почему он допускает, вследствие такой медлительности, сложение русско-немецкого союза для того только, чтобы тотчас же после его заключения пустить в ход все дипломатические средства как на западе, так и на востоке для подрыва этого союза? Почему, наконец, если, предположим, Болеслав сознательно шел на продолжение войны с империей, желая заключить мир не иначе, как с позиции силы, и только затем оказать помощь Святополку, — почему в таком случае он вдруг развернул столь лихорадочную деятельность в начале 1017 г. во избежание желанной войны?

Все эти вопросы обречены остаться безответными. Подобное поведение такого искушенного политика, как Болеслав I — по характеристике летописца, он «бяше смыслен» (ПСРЛ, 1, стб. 143; 2, стб. 130), Титмар же подчеркивает его «лисью изворотливость» («vulpina calliditas»: Thietm. IV, 58, p. 200) — немыслимо. И наоборот, оно выглядит естественным и логичным, если принять летописную хронологию и признать, что Святополк «бежа в ляхы» только после Любечской битвы глубокой осенью или зимой 1016 г. Не учитывать всех перечисленных обстоятельств, подробно обрисованных Титмаром, и в то же время придавать решающее значение сообщению Титмара же, что Святополк бежал в Польшу сразу после смерти Владимира Святославича, едва ли логично: трудно отрицать, что мерзебургский хронист, хотя и современник событий, мог и не знать в деталях всех перипетий внутрирусской борьбы в 1015—1016 гг. Более того, есть некоторые данные, позволяющие судить о причинах неосведомленности в остальном хорошо информированного хрониста, которая столь смущает историков.

Дело в том, что блок русских известий в VII книге, посвященный св. Владимиру (главы 72-74), не имеет единого происхождения: если книга в целом создавалась в течение 1014—начала 1018 гг., по следам описываемых событий, то глава VII, 74, как будет показано ниже, является позднейшей припиской, сделанной, очевидно, после того как Титмар примерно в октябре-ноябре 1018 г. получил дополнительную информацию от одного из участников похода Болеслава на Киев летом того же года. О разных источниках глав VII, 72-73 и VII, 74 свидетельствует и совершенно несхожий образ Владимира Святого, рисуемый в них. В первых двух покойный киевский князь предстает нераскаянным грешником, принимающим адские муки за женолюбие, «беззаконником», «распутником», который терзаем «пламенем возмездия», «так как, по свидетельству учителя нашего Павла (Евр. 13, 4. — А. Н.), Господь наказует прелюбодеев» («... viri... iniusti... ас fornicatoris illius ultrices flammas ..., quia nostro doctore Paulo teste adulteros iudicat Deus»), в третьей же он «смыл пятно содеянного греха усердными и щедрыми милостынями. Ибо написано: Подавайте милостыню, тогда все будет у вас чисто (Лук. 11, 41. — А. Н.)» («... peccati maculam peracti assidua elemosinarum largitate detersit. Scriptum est enim: Facite elemosinam, ac omnia sunt vobis munda»: Thietm. VII, 73-74, p. 488; Назаренко, 1993б, c. 136, 141). Итак, если эти последние «благоприятные» для Владимира сведения были получены из Киева и, насколько можно судить, отражают начальные формы древнерусской житийной традиции о св. Владимире (см. об этом в главе IX), то каково происхождение первоначальной «неблагожелательной» по отношению к Владимиру информации Титмара?

На основании формы, в которой передается древнерусское имя «Володимѣръ», можно было бы предположить, что непосредственным источником этой информации был польский. В самом деле, имя Владимира названо в «Хронике» дважды (см., кроме анализируемого фрагмента: Thietm. IV, 58, р. 196; Назаренко, 1993б, с. 134) и оба раза в полонизированном виде: Wlodemirus — именно в восточнолехитских диалектах слав. *wald- (др.-русск. волод-) дало wlod-. Однако такому прямолинейному заключению противоречит целый ряд нюансов. В «русских главах» VIII книги, построенных, как следует думать, на информации из того же источника, что и глава VII, 74, имя Святополка также дано в полонизированном варианте: др.-русск. Святопълкъ / Святоплъкъ передано как Zentepulcus с сохранением носового. Это существенно, так как имя моравского князя Святополка носового не имеет — Zuetepulcus (Thietm. IV, 57, р. 196), в отличие опять-таки от польского Святополка, сына Ме́шка I: Suentepulcus (ibid. VI, 99, р. 393); ср. также отсутствие носового в славянском прозвище жены венгерского князя Гезы (971—997) Beleknegini ← слав. *běla kъnęgyni (ibid. VIII, 4, р. 498). Очевидно, в «моравском» и «венгерском» случаях можно предполагать знакомство Титмара с западнолехитским или чешским произношением, где носовые исчезли рано (Stieber, 1967, s. 109); но ведь и в древнерусском носовые, как принято считать, исчезли еще в X в. (Шахматов, 1915, с. 112-113; Дурново, 1969, с. 225-226; указывая на непоследовательность передачи восточнославянских носовых в сочинении середины X в. Константина Багрянородного «Об управлении империей», А. А. Зализняк [Const. DAI, 1989, с. 311, коммент. 8] допускает, что она отражала диалектные различия внутри восточнославянского языкового массива; возможно, но даже в этом случае к началу XI в. ситуация должна была, скорее всего, выровняться). Следовательно, полонизация древнерусских имен была для Титмара правилом. Интересно, что в главе VII, 72 форма Wlodemirus возникла в результате исправления, причем, как еще можно усмотреть из оригинала, исправления из Walo- или Wolodemirus (Р. Хольтцманн восстанавливает первоначальную форму как Vidlodemirus [Holtzmann R., 1935b, s. 486, Anm. d], что нам представляется менее вероятным); иными словами, перед нами, скорее всего, плод сознательного выравнивания Титмаром восточнославянской огласовки своего источника по польскому образцу.

Учитывая эту первоначально древнерусскую огласовку имени Владимира в главе VII, 72, а также отмеченную общую «антивладимирскую» тенденциозность глав VII, 72-73, решаемся предположить, что источником для них послужили сведения от Святополка или его окружения, пребывавших в Польше с зимы 1016—1017 гг. В таком случае молчание Титмара о братоубийственной резне 1015 г. стало бы понятным.

Итак, изложение Титмаром событий, связанных с польско-немецкими отношениями 1015—1017 гг., утверждает нас в мысли, что картина, рисуемая «Повестью временных лет» верна и Святополк появился при дворе польского князя Болеслава I только зимой 1016—1017 гг., после битвы у Любеча. Болеслав немедленно начал переговоры о мире с Генрихом II, но они не привели к успеху — вероятно, главным образом потому, что германский император возлагал надежды на совместные действия против Польши с новым киевским князем Ярославом Владимировичем, союз с которым был заключен в 1017 г. По той же причине оказалось неудачным и сватовство Болеслава к сестре Ярослава Передславе. Будучи вынужден обороняться на западе, польский князь, естественно, не мог оказать сколько-нибудь активной помощи своему русскому зятю Святополку Владимировичу, но кое-какие действия все-таки предпринял уже в 1017 г. Какие именно, позволяет судить внимательное прочтение все той же «Хроники» Титмара.

В последних главах своего труда саксонский хронист оставил подробное описание похода Болеслава Храброго на Киев в 1018 г. После описания поражения Ярославова войска на берегах Западного Буга 22 июля 1018 г. (Thietm. VIII, 31, р. 528; Назаренко, 1993б, с. 136-137, 142; речь идет о сражении, которое под тем же 1018 г. описано и в «Повести временных лет»: «Ярослав же, совокупив Русь и варягы и словене, поиде противу Болеславу и Святополку [и] приде Волыню и сташа обапол рекы Буга», — после чего следует рассказ о разгроме Ярослава и его бегстве в Новгород: ПСРЛ, 1, стб. 142-143; 2, стб. 130) Титмар продолжает: «Тем временем Ярослав силой захватил какой-то город, принадлежавший тогда его брату, а жителей увел [в плен]. На город Киев, чрезвычайно укрепленный, по наущению Болеславову часто нападали враждебные печенеги, пострадал он и от сильного пожара. Хотя жители и защищали его, однако он быстро был сдан иноземному войску: оставленный своим обратившимся в бегство королем, [Киев] 14 августа принял Болеслава и своего долго отсутствовавшего господина Святополка» («Interea quedam civitas frartri suo tunc obediens a Iarizlavo vi capitur, et habitator eiusdem abducitur. Urbs autem Kitawa nimis valida ab hostibus Pedeneis ortatu Bolizlavi crebra inpugnacione concutitur et incendio gravi minoratur. Defensa est autem ab suis habitatoribus, sed celeriter patuit extraneis viribus; namque a rege suo in fugam verso relicta XVIIII. Kal. Sept. Bolizlavum et, quern diu amiserat, Zuentepulcum seniorem suum ... suscepit»: Thietm. VIII, 32, p. 530; Назаренко, 1993б, c. 137, 142). В соответствии с прямым смыслом повествования это место следует понимать так, будто Ярослав немедленно после поражения у Волыня и еще до падения Киева успешно штурмует какой-то город своего брата — крайне вероятно, Святополка; хотя хронисту известно о существовании еще одного, кроме Святополка и Ярослава, сына Владимира (очевидно, Бориса) (Thietm. VII, 65, р. 478; Назаренко, 1993б, с. 135, 141, 174, коммент. 65, с. 179, коммент. 74), он нигде не сообщает о каком бы то ни было его участии в усобице. Такое поведение Ярослава находится в непримиримом противоречии не только с рассказом летописи, согласно которому после битвы «Ярослав ... убежа с 4-ми мужи Новугороду», но и с другими показаниями самого Титмара: его описанием сокрушительного разгрома русского войска на Буге, а также словами, что Киев был оставлен «своим обратившимся в бегство королем». Поэтому надо думать, что разорение братня города Ярославом не могло иметь места между 22 июля и 14 августа 1018 г.

Текстологический анализ глав VIII, 31-32 также убеждает в возможности анахронизма. Последние пять глав «Хроники» (VIII, 30-34) не несут никаких следов личной правки Титмара, каковые прослеживаются еще в главе VIII, 29. Характерные зрительные ошибки писца— «rex rurorum» вместо «rex Ruscorum» (VIII, 31), «agere» вместо «а rege» (VIII, 32), «cunet»(!) вместо «cuncta», «Kitawa» (Киев) вместо «Kiiawa» или «Kuawa» (там же),[43] «gratiam» вместо «Greciam» (VIII, 33) и т. п. — доказывают, что текст был переписан с какого-то чернового варианта, представлявшего собой, по всей вероятности, «стенографическую» запись, сделанную либо самим хронистом, либо, скорее всего, его секретарем непосредственно со слов информанта и потому достаточно неразборчивую. Можно обнаружить и некоторые следы непоследовательности повествования, свойственной устному рассказу. Так, например, в главе VIII, 31 Ярослав Владимирович назван «королем Руси» («rex Ruscorum») без упоминания имени, тогда как в следующей главе он фигурирует уже только под собственным именем Iarizlavus, но без указания, что речь идет о том самом «короле Руси», о котором сообщалось чуть выше, так что для непосвященного читателя остается совершенно неясным, кем же является этот впервые выступающий здесь в «Хронике» Iarizlavus. Мы имеем дело с одной из тех шероховатостей, которые обычно впоследствии тщательно сглаживались хронистом прямо в беловом автографе, как о том свидетельствуют многочисленные авторские корректуры на полях и между строк, которыми испещрена вся рукопись, за исключением, повторяем, последних пяти глав.

Но если мы располагаем лишь «сырой» записью устного рассказа, можно ли придавать решающее значение слову interea («тем временем»), которое открывает главу VIII, 32 и с которого начинается приведенный нами выше фрагмент? Оно могло появиться вследствие естественного желания записывавшего устный рассказ снабдить его стереотипными логическими связками, но вследствие незнакомства с сутью описываемых событий это было сделано неудачно; само же устное повествование, основываясь на припоминаниях, разумеется, не обязано было придерживаться строгой хронологической последовательности. Дополнительные аргументы в подкрепление такого предположения будут приведены ниже; пока же для нас достаточно констатировать, что характер текста глав VIII, 31-32 позволяет подозревать в интересующем нас известии анахронизм.

Согласно существенно более позднему рассказу польского хрониста Галла Анонима (начало XII в.), впрочем, весьма сбивчивому, Ярослав постоянными нападениями тревожил отступавшие из Киева польские отряды (Gall. I, 7; Галл, с. 35; Щавелева, 1990, с. 44, 51). Однако отнести захват Ярославом анонимного города к этому времени не позволяют не только хронологические соображения. Главное в том, что Титмару не были известны ни обстоятельства возвращения Болеслава из русского похода, ни даже — как, вопреки общепринятой точке зрения, мы постараемся показать ниже — сам факт этого возвращения, что и понятно: ведь уже 1 декабря 1018 г. мерзебургского епископа не было в живых (Ann. Quedl., а. 1018, р. 84; Chron. episc. Merseb., р. 177). Пространный и изобилующий деталями рассказ о пребывании Болеслава в Киеве — практически последнее, что Титмар успел внести в свою «Хронику», — был записан, судя по всему, со слов одного из саксонских рыцарей, составлявших, как уже упоминалось, вспомогательный отряд в польском войске и отпущенных Болеславом из Киева, когда Святополк «с радостью [стал принимать] местных жителей, приходивших к нему с изъявлением покорности» («Omnes hii tunc domum remittebantur, cum indigenas adventare, fideles sibi apparere senior prefatus letabatur»: Thietm. VIII, 32, p. 530; Назаренко, 1993б, c. 137, 143), т. e. раньше, чем сам польский князь покинул столицу Руси. Остается единственное — признать, что информант немецкого хрониста имел в виду какой-то эпизод борьбы Ярослава со Святополком, имевший место до битвы у Волыня в июле 1018 г. Но когда именно? И возможно ли связать его с каким-либо из известных событий усобицы Владимировых сыновей?

В историографии нам не удалось найти никаких попыток истолковать это загадочное сообщение Титмара Мерзебургского. Высказывались лишь догадки, что городом, подвергшимся нападению Ярослава, мог быть Туров, являвшийся уделом Святополка при жизни Владимира (Линниченко. 1884, с. 89, 100; Jakimowicz, 1936, s. 85; Grabski, 1957, s. 207), Пинск или даже «Вышгород — штаб-квартира злодейских мероприятий Святополка» (Ильин Η. Н., 1957, с. 117). Между тем интересное соображение на этот счет, оставшееся, насколько нам известно, незамеченным в науке, было высказано еще одним из издателей «Хроники» Титмара Р. Хольтцманном. В главе VII, 65 мерзебургский епископ пишет, что только по заключении в октябре-ноябре 1017 г. польско-немецкого перемирия (предварявшего будишинский мир) император Генрих II «узнал, что король Руси, как обещал ему через своего посла, напал на Болеслава, но, овладев [неким] городом, ничего [более] там не добился. Названный герцог (Болеслав I. — А. Н.) вторгся затем с войском в его королевство, возвел на престол его брата, а своего зятя (Святополка. — А. Н.), долго пребывавшего в изгнании, и довольный вернулся на родину» («... tunc primo conperit Ruszorum regem, ut sibi per internuncium promisit suum, Bolizlavum peciisse nilque ibi ad urbem possessam proficisse. Huius regnum prefatus dux postea cum exercitu invadens generum suimet et fratrem eius diu expulsum inthronizavit et hilaris rediit»: Thietm. VI, 65, p. 478; Назаренко, 1993б, c. 135, 140). Речь идет о совместных русско-немецких действиях против Польши летом 1017 г. Городом, на который напал тогда Ярослав, было, согласно практически единодушному мнению историков (Карамзин, 2, примеч. 10; Соловьев С. Μ., 1, с. 202; Zakrzewski, 1925, s. 287; Grabski, 1957, s. 196-197; Trillmich, 1957, s. 562, Anm. 443; Королюк, 1963, c. 241; Пашуто, 1968, c. 36, 309, примеч. 48; Свердлов, 1972б, с. 229; он же, 1, с. 74, примеч. 27; Головко, 1988, с. 25; и др.), Берестье — ср. известие под тем же 1017 г. в «Новгородской Первой летописи»: «Ярослав иде к Берестию» (НПЛ, с. 15, 180; следуя за текстологическими построениями А. А. Шахматова [1908в, с. 228-230], Д. С. Лихачев [1996, с. 475; см. также: Бережков, 1963, с. 225-226] считает, что «Новгородская Первая летопись» в данном случае всего лишь дублирует известие «Повести временных лет» о походе Ярослава Владимировича к Берестью в 1022 г. [ПСРЛ, 1, стб. 146; 2, стб. 134]; однако эта точка зрения была подвергнута основательной критике: Grabski, 1957, s. 196-197; Kuczyński, 1958, s. 244; Łowmiański, 1986a, s. 236; Назаренко, 1982, c. 182-183; см. также ниже). Столь же единодушно все без исключения комментаторы принимают как нечто само собой разумеющееся, что упоминаемый здесь поход польского князя Болеслава I на Русь — это знаменитый киевский поход летом следующего 1018 г., подробно описанный Титмаром в другой, VIII, книге своей «Хроники». Эта внешне естественная точка зрения восходит к первым комментированным изданиям Титмарова труда и от долгого повторения стала производить впечатление единственно возможной (см., например: Грушевський, 2, с. 13, прим. 1; Zakrzewski, 1925, s. 287; Ильин Η. Н., 1957, с. 111; Kuczyński, 1958, s. 255; Грабский, 1958, с. 178; Королюк, 1964, с. 258; Пашуто, 1968. с. 37; и мн. др.). Высказанное мимоходом особое мнение Р. Хольтцманна. что следует считаться с вероятностью какой-то не известной нам по другим источникам экспедиции Болеслава, имевшей место в 1017 г. (Holtzmann R.. 1935b, s. 479, Anm. 7), самим исследователем никак не было обосновано. Возможно, поэтому оно не нашло отклика в историографии и даже в последующих изданиях «Хроники» Титмара, комментарий которых в целом следует за Р. Хольтцманном (Trillmich, 1957, s. 427, Anm. 231) или учитывает его (Jedlicki, 1953, s. 562, przyp. 443), было вытеснено упомянутым opinio communis. Однако целый ряд текстологических соображений, как нам кажется, неопровержимо свидетельствует именно в пользу мнения Р. Хольтцманна.

В самом деле, в записанных одновременно с главой VII, 65 или чуть позже главах VII, 72-73 Титмар, повествуя о браке Святополка и Болеславны, о заговоре Святополка против отца, о заключении его вследствие этого в темницу, о смерти Владимира и о бегстве бывшего Туровского князя в Польшу к тестю, нигде ни намеком не проговаривается о том, что уже знает о походе Болеслава на Киев в 1018 г. Далее, так как глава VII, 65 (в отличие от некоторых других частей VII книги, как мы увидим ниже) не является позднейшей вставкой, а написана тем же самым почерком, что предыдущий и последующий текст (писец D по классификации Ф. Курце— Р. Хольтцманна: Schmidt L., 1905, fol. 171), и на той же странице, что и глава VII, 66, то, признавая известие в главе 65 известием о возвращении польского князя из похода на Киев, мы будем вынуждены признать также, что и VII, 65, и весь последующий текст VII и VIII книг записан хронистом не ранее конца октября 1018 г., даже если принять самую сжатую хронологию: 14 августа Болеслав в сопровождении Святополка вступает в Киев, где задерживается на три-четыре недели, затем поспешно отступает, и сведения об этом чуть ли не с нарочным попадают в Мерзебург. Такое предположение является совершенно невероятным. Из текста двух последних книг «Хроники» хорошо видно (и это уже отмечалось текстологами: Kurze, 1889, s. 61-86, особенно 67, 82-83; Holtzmann R., 1935b, s. XXIX, 396, Anm. 2; s. 500, Anm. 1), что написаны они были не разом, а постепенно, и не в октябре-ноябре 1018 г., а в течение 1017—1018 гг., по мере того как автор получал сведения об описываемых событиях (это принципиальное обстоятельство почему-то игнорирует в своей критике нашей гипотезы М. Б. Свердлов [1, с. 75-77, примеч. 29], как, впрочем, и другие текстологические аргументы, которые в данном вопросе являются решающими). Так, изложив в главе VIII, 1-7 происшествия января-апреля 1018 г., Титмар прерывает хронологическое повествование, чтобы главы VII, 8-17 заполнить слухами о чудесах и т. п., простодушно пояснив, что ждет, пока «летучая молва не доставит чего-либо нового для моего пера» (Thietm. VIII, 8, p. 502: «... dum fama velox aliquid novi ad scribendum deferat mihi»); далее же, начиная с главы VIII, 18, продолжается изложение текущих событий мая-июня 1018 г.

Единственным отрезком VII книги, который скорее всего был написан в 1018 г., когда хронист уже располагал сведениями очевидцев киевского похода Болеслава I, является глава VII, 74, но она, несомненно, является позднейшим добавлением, сделанным во время работы Титмара уже над последними «русскими» главами VIII книги. Этот тезис уже был обоснован нами ранее (Назаренко, 1993б, с. 179-190, коммент. 77); напомним свою аргументацию, одновременно расширив и усовершенствовав ее.

Глава VII, 74 занимает в рукописи бо́льшую часть fol. 175r, тогда как fol. 175v начинается главою VII, 75. Последние слова главы VII, 74 были написаны уже вне разграфленного поля fol. 175r — сначала в виде маргиналии на правом поле, а затем — под последней строкой. Отсюда ясно, что оборот листа в это время уже был занят текстом. О более позднем происхождении VII, 74 свидетельствует и то, что записана она рукой самого хрониста, который время от времени возвращался к предыдущим главам, внося в них поправки и дополнения. Когда же было сделано это добавление с характеристикой Владимира? Надо думать, одновременно с записью «русских» глав VIII книги, в основу которых положены сведения, полученные от участников (участника?) киевского похода Болеслава Храброго (на автопсию указывает, например, сообщение о том, что саркофаги Владимира и его жены Анны «стоят на виду посреди храма» пресв. Богородицы Десятинной — «sarcofagis eorundem palam in medio templi stantibus»: Thietm. VII, 74, p. 488; Назаренко, 1993б, c. 136, 141). Так как «русские» главы VIII, 31-33 посвящены походу Болеслава на Киев, вокняжению Святополка и последующим событиям конца лета 1018 г., то естественно, что сведения о Владимире хронист выделил из этого комплекса и поместил рядом с главами VII, 72-73, в которых успел уже год назад довольно подробно рассказать о киевском князе. Вот почему, заметим кстати, вышло так, что Титмар дважды сообщает о смерти Владимира, в главах VII, 73 и VII, 74 — лишнее свидетельство разновременности их записи.

Не противоречит ли, однако, такому выводу тот факт, что текст глав VII, 75-76, в свою очередь, не помещался на странице (его окончание также вынесено на правое поле), т. е. записан после того, как на fol. 176v была начата VIII книга? Если хронист и в самом деле оставил в конце VII книги место для возможных дополнений (как имел обыкновение делать — fol. 184r, например, так и остался незаполненным), то почему более ранние дополнения помещены не сразу после VII, 73, а после более поздних, т. е. после VII, 74? Ведь глава VII, 75 написана заведомо до получения Титмаром информации о событиях в захваченном Болеславом Киеве? Вопросы эти серьезны, но ответ на них, к счастью, возможен и даже, в известном смысле, очевиден. Дело в том, что текст на fol. 175v — 176r (главы VII, 75—76) возник не одновременно. Окончание главы VII, 75 и вся небольшая главка VII, 76 (так же, как глава VII, 74) являются собственноручными добавлениями Титмара. Глава VIII, 1 должна была бы непосредственно следовать за VII, 75 (речь в них идет о хронологически близких событиях — о Рождестве 1017 г. и Богоявлении 1018 г., проведенных императором Генрихом II во Франкфурте), но хронист был вынужден прервать работу над главой VII, 75 на полуслове: надо было навести справку об основании саксонских епархий Карлом Великим (768—814). Это место написано Титмаром по выскобленному тексту, но дата так и осталась «открытой» — DCCC, после чего следует пробел примерно в 12 знаков. Глава VII, 76 (напомним, что в самой рукописи разделения на главы нет, оно привнесено издателями «Хроники») была написана вместе с этим повторным обращением автора к незаконченному тексту VII, 75.

Тем самым, последовательность работы Титмара над окончанием VII книги выглядит следующим образом. Завершив главу VII, 73, хронист оставил едва начатый fol. 175r для будущих дополнений, а продолжил на fol. 175v текстом главы VII, 75. Но в начале fol. 176r ему пришлось сделать еще одну, незапланированную, паузу, чтобы уточнить, когда и какие епархии были учреждены в Саксонии Карлом; вот почему рассказ об итинерарии Генриха II продолжается на fol. 176v. Уже после этого Титмар решает повествование о событиях нового 1018 г. выделить в отдельную книгу, киноварный заголовок которой он вынужден, таким образом, поместить на последней строке предыдущего fol. 176r, пока еще не заполненного до конца. И только через некоторое время хронист собственной рукой вносит исправленный текст окончания главы VII, 75 вместе с записанной тогда же главой VII, 76. Затем, в сентябре-октябре 1018 г., в процессе работы над VIII книгой он получает сведения о событиях на Руси и ту часть их, которая относится к Владимиру, помещает на свободном fol. 175r в качестве продолжения своего рассказа об этом князе.

Таким образом, текстологические наблюдения над последними главами VII книги «Хроники» Титмара Мерзебургского, посвященными событиям конца 1017 г., убеждают в том, что в момент их записи автор еще ничего не знал о походе польского князя Болеслава I Храброго на Киев летом 1018 г. (так из общих хронологических соображений считал уже С. Закшевский: Zakrzewski, 1925, s. 417, przyp. 15). В главе VII, 65 рассказывается о каком-то более раннем выступлении польского князя против Ярослава — вероятно, после ухода последнего из-под Берестья в 1017 г. — с целью водворения Святополка в одном из русских городов, скорее всего, в том же Берестье, западном форпосте Туровского удела Святополка (Rhode, 1955, s. 66; Łowmiański, 1970, s. 240-243). В самом деле, согласно недвусмысленному свидетельству Титмара, Берестье в 1017 г. перешло в руки Ярослава. Нам уже приходилось отмечать (Назаренко, 1984б, с. 16, примеч. 17; он же, 1993б, с. 157-158, коммент. 42), что в науке закрепился неверный перевод фразы Титмара «... nilque ad urbem possessam proficisse», которая почему-то понимается так, будто Ярослав осаждал какой-то город, но не сумел овладеть им (Фортинский, 1872, с. 194; Линниченко, 1884, с. 90; Zakrzewski, 1925, s. 300; Laurent—Strebitzki, 1892, s. 323; Holtzmann R., 1939, s. 334; Jedlicki, 1953, s. 562; Rhode, 1955, s. 60, Anm. 136; Widera, 1961, s. 39; Grabski, 1957, s. 196; Kuczyński, 1958, s. 244; Пашуто, 1968, c. 36; Свердлов, 1972б, c. 291; он же, 1, с. 65; Рапов—Ткаченко, 1980, с. 61; Poppe, 1981а, р. 20; и др.). Между тем смысл слов Титмара совершенно противоположен: «urbs possessa» (participium perfecti passivi) может обозначать только город, которым уже овладели, а никак не тот, которым еще только предстоит овладеть; в последнем случае стояло бы «ad urbem possidendam» (ср. Thietm. II, 6, p. 46: «ad Mogontiam denuo possidendam» — «для того, чтобы снова овладеть [городом] Майнцем»). Правильно понял текст только М. С. Грушевский (2, с. 11; см. также вслед за ним: Головко, 1988, с. 25; смысл возражений М. Б. Свердлова [1996, с. 621, коммент. 1] остался нам непонятен: суть дела не в том, что предлог ad может иметь и «целевое значение», а в том, что пассивное причастие прошедшего времени не могло выступать в роли герундия). Тот факт, что Берестье располагалось на правом, русском, берегу Западного Буга, не может служить аргументом против его отождествления с городом, атакованным Ярославом в 1017 г., как иногда считали (Линниченко, 1884, с. 87, примеч. 1), так как бежавшему в Польшу после поражения у Любеча Святополку естественно было укрыться именно в Берестье.

Этот вывод существен еще и в том отношении, что снимает многократно высказывавшиеся недоумения по поводу несоответствия данных Титмара о «веселом возвращении» («hilaris rediit») Болеслава из якобы киевского похода 1018 г. с рассказом «Повести временных лет», рисующей это возвращение как поспешное бегство в результате антипольского народного возмущения, подстрекаемого «безумным» Святополком (ПСРЛ, 1, стб. 143-144; 2, стб. 131). Такое противоречие (наряду с некоторыми другими соображениями) породило сомнения в достоверности летописной версии, которую объясняли припоминаниями о более близких времени летописца событиях — польской помощи киевскому князю Изяславу Ярославичу (1054—1078, с перерывами) в 1069 г. (там же, 1, стб. 174; 2, стб. 163; см. также главу XI) (Karlowicz, 1872, s. 19; Линниченко, 1884, с. 94; Шахматов, 1908в, с. 439-440; Ильин Η. Н., 1957, с. 111-112; Kuczyński, 1958, s. 255; Королюк, 1964, с. 258; Головко, 1988, с. 32), хотя предпринимались и попытки как-то согласовать данные Титмара с древнерусской летописью (Ловмяньский, 1967, с. 27; Свердлов, 1972а, с. 154-155). Теперь же сообщение в главе VII, 65 Титмаровой «Хроники» о «веселом возвращении» Болеслава из числа аргументов в споре об обстоятельствах возвращения польского князя из Киева в 1018 г., полагаем, надо исключить.

Итак, если после всего сказанного согласиться с предположением Р. Хольтцманна, то надо будет признать, что Берестье и было тем городом Святополка, который пришлось вторично, прежде чем направиться к Волыню навстречу польскому войску, брать Ярославу летом 1018 г. Вместе с тем, принимая к сведению сообщение Титмара о неизвестном по другим источникам походе Болеслава против Руси осенью 1017 г., вовсе не обязательно вслед за Р. Хольтцманном связывать его с другим сообщением хрониста о взятии Ярославом какого-то Святополкова города, имевшем место, как мы выяснили, до сражения у Волыня, т. е. до 22 июля 1018 г. Более вероятным представляется другое решение. Коль скоро анахронистический характер известия Титмара о захвате Ярославом братия города объясняется тем, что главы VIII, 31-33 являются не вполне обработанной записью устного рассказа, то нельзя ли в самом тексте обнаружить какие-либо следы логики рассказчика, которые могли бы послужить ориентиром для датировки этого события? Нам кажется, что можно. Ведь непосредственно вслед за ним у Титмара идет речь о печенежских набегах на Киев и о большом киевском пожаре. Между тем есть основания думать, что и эти события имели место не после битвы у Волыня, а до нее, но, в отличие от занимающего нас известия о городе Святополка, захваченном Ярославом, они поддаются определенной датировке по данным других источников.

К 1017 г. приурочивает какой-то пожар в Киеве «Повесть временных лет», но текст этой статьи испорчен и выглядит по-разному в различных списках. В Лаврентьевском списке видим явно дефектное: «Ярослав иде (куда? — А. Н.) и погоре церкви» (ПСРЛ, 1, стб. 142). В списках группы Ипатьевского фраза уже подправлена: «Ярослав ввоиде в Кыев и погореша церкви» (там же, 2, стб. 130); аналогичный вариант находим в Радзивиловском и Академическом списках, которые нередко обнаруживают специфические схождения с Ипатьевским, в отличие от Лаврентьевского: «Ярослав вниде в Киев и погореша церкви» (там же, 1, стб. 142, примеч. и, 69-70; 39, с. 62). Так как в статье предыдущего года летописец уже сообщил, что «Ярослав же седе Кыеве» после победы над Святополком у Любеча, то с учетом приводившегося нами выше известия «Новгородской Первой летописи» о походе Ярослава к Берестью в 1017 г. еще Η. М. Карамзин (2, примеч. 10), считавший пропуск в тексте Лаврентьевского списка первичным, а добавление «в Кыев» — неудачной поправкой, предлагал читать: «Ярослав иде к Берестию» и т. д. Хотя эта точка зрения нашла сторонников (Ильин Η. Н., 1957, с. 121; Łowmiański, 1986а, s. 492), думаем, что в такой конъектуре нет необходимости: киевская летопись, не сохранившая сведений о походе Ярослава к Берестью, могла сохранить таковые о его возвращении из этого похода — быть может, спешном, вызванном нападением степняков на Киев и одновременном большому пожару. В то же время вторая часть рассматриваемого летописного известия исправнее передана именно в Лаврентьевском списке, который предлагает, безусловно, lectio difficilior — редкую форму единственного числа «церкви» (первоначально «церкы»). Несмотря на то что слова «... и погоре церкви» смущали уже составителя «Троицкой летописи» (текстуально максимально близкой к Лаврентьевскому списку) и он подверг их правке («...и погоре церквей много Кыеве»: Приселков, 1950, с. 128), из сравнения Лаврентьевского и Троицкого списков видно, что в их общем протографе (т. е., очевидно, своде великого князя Михаила Ярославича 1305 г.: Лурье, 1976, с. 17-66 и схема на с. 58) глагол стоял именно в единственном числе — «погоре», а не во множественном — «погореша», как в Ипатьевском, Радзивиловском и Академическом списках. Слова «погоре церкви» без дополнительного указания, какая именно церковь сгорела, не имеют смысла, потому что в Киеве того времени была, конечно же, не одна церковь. Если так, то речь, надо думать, идет о пожаре какого-то большого храма, но не Десятинной церкви (как предполагал в своей реконструкции А. А. Шахматов: 1908в, с. 576), а Софийского собора, который (пожар) Титмар относит к 1017 г., поскольку, говоря о встрече Святополка киевским митрополитом в 1018 г. «в кафедральном соборе святой Софии», замечает, что последний «в предыдущем году по несчастному случаю сгорел» («... in sancte monasterio Sofhiae, quod in priori anno miserabiliter casu accidente combustum est»: Thietm. VIII, 32, p. 530; Назаренко, 1993б, c. 137, 143; о термине monasterium в значении «кафедральный собор» [ср. нем. Münster] см.: Poppe, 1981, р. 17, 51-52, not. 4-10; Назаренко, 1993б, с. 187-188, коммент. 95). Это предположение способно до известной степени объяснить и порчу летописного текста: упоминание собора св. Софии под 1017 г. озадачило, надо думать, одного из редакторов «Повести временных лет» (ввиду того, что о заложении Софийского храма здесь сообщается двадцатью годами позже, в статье 1037 г.: ПСРЛ, 1, стб. 151; 2, стб. 139), который и исключил его (к аналогичным текстологическим заключениям пришел также А. Поппэ: Poppe, 1981, р. 18-19). Как бы то ни было, и летопись, и Титмар знают о пожаре в Киеве в 1017 г., и с этим-то пожаром логично отождествить тот, о котором говорится в главе VIII, 32.

Столь же естественно было бы связать этот пожар 1017 г. с нападением печенегов, тем более что у Титмара об обоих событиях сказано как об одновременных. В пользу такого предположения свидетельствуют два ряда аргументов.

Во-первых, хронист сообщает о «частых набегах» («crebra inpugnacio») степняков, т. е. имеет в виду неоднократные нападения в течение длительного времени, а не только сопутствовавшие выступлению Болеслава летом 1018 г. Во время походов польского князя на Русь как в 1013, так и в 1018 г. (Thietm. VI, 91; VIII, 32, р. 382, 530; Назаренко, 1993б, с. 135, 137, 139, 143, 154-156, коммент. 31; 199, коммент. 105) печенеги действовали в качестве польских союзников. Это дает основание думать, что существовало какое-то долгосрочное антирусское соглашение Болеслава Храброго со степью, заключение которого иногда связывают (Пашуто, 1968, с. 35) с деятельностью миссийного архиепископа Бруно Кверфуртского, который, как известно по его собственноручному подробному описанию в послании к германскому королю Генриху II, в 1008 г., возможно, по поручению Болеслава, побывал в Киеве и у печенегов (Epist. Brun., р. 98-100; русские переводы соответствующего пространного фрагмента послания: Гильфердинг, 1856, с. 8-34; Оглоблин, 1873, с. 1-15; Свердлов, 1, с. 49-51; Назаренко, 1999, с. 314-315). Однако вовсе не исключено, что Древнепольское государство нашло себе союзника против Руси в лице какой-то части степняков значительно раньше (Paszkiewicz, 1954, р. 88, not. 4; idem, 1996, s. 97-98; Grabski, 1957, s. 180). Правдоподобность этой гипотезы обусловлена тем общим соображением, что печенеги были естественными союзниками Польши в борьбе против Руси со времени появления русско-польской границы, существование которой засвидетельствовано уже запиской испанского еврея-путешественника Ибрагима Ибн Якуба в 965/6 г. (Куник— Розен, 1878, с. 49; Ibr. Ja’k., р. 50, 147) и известным регестом «Dagome index» ок. 990 г. (Kürbisowna, 1962, s. 393-394; подробнее о проблеме русско-польской границы во второй половине X в. см. в главе VIII). Видимо, именно наличием координации действий между печенегами и первыми Пястами объясняется тот факт, что поход Владимира Святославича к польско-русскому пограничью в 992/3 г., сразу после смерти польского князя Ме́шка I, вызвал наезд степняков на столицу Руси (ПСРЛ, 1, стб. 122; 2, стб. 106; подтверждением точности летописной даты может служить сообщение «Хильдесхаймских анналов» под 992 г. об угрожавшей только что занявшему польский трон Болеславу I «большой войне с Русью»: «... imminebat... illi grande contra Ruscianos bellum»: Ann. Hild., p. 25). Сложение политических связей между формировавшимся Древнепольским государством и Печенежской степью должно было существенно облегчаться тем, что политическое влияние и эпизодические набеги печенегов простирались до Верхнего Повисленья. Константин Багрянородный в середине X в. прямо утверждал, что один из печенежских «округов» (θέμα) на правобережье Днепра — Явдертим (Iαβδερτίμ) — граничил с лехитским племенем лендзян и что печенеги постоянно воюют против белых хорватов (Const. DAI, cap. 31.8-87, 37.43-44, 1967, р. 152, 168; 1989, р. 140-141, 156-157). Таким образом, не было бы ничего удивительного, если бы Болеслав I, которому в 1017 г., напомним, пришлось вести войну на два фронта (против Германии Генриха II и Руси Ярослава Владимировича) прибег бы к испытанному приему — навел бы на Киев печенегов. В таком случае понятно, почему Ярослав не смог развить свой успех под Берестьем и вынужден был спешно вернуться в столицу (Ильин Η. Н., 1957, с. 121-122; здесь автор едва ли оправданно, как то будет показано ниже, привлекает и данные «Пряди об Эймунде», в которой «Бурицлав», якобы Святополк, приводит на столицу «Гардарики»-Руси войско «бьярмов» — якобы печенегов: Рыдзевская, 1978а, с. 95-96; Джаксон, 1994, с. 97, 111).

Во-вторых, следует учесть, что «Софийская Первая» и «Новгородская Четвертая» летописи (отражающие, по А. А. Шахматову, так называемый «Свод 1448 г.»: Шахматов, 1938, с. 151-160; Лурье, 1976, с. 67-121) помещают под 1017 г. не только заложение св. Софии в Киеве, как «Новгородская Первая летопись», но и то нападение на Киев печенегов, о котором в «Повести временных лет» говорится в статье 1036/7 г. (ПСРЛ. 1. стб. 150-151; 2, стб. 138-139; 4, с. 108; 5, с. 132). В этой связи необходимо подчеркнуть, что как раз «Софийской Первой» и «Новгородской Четвертой» летописям, в отличие от «Повести временных лет», известны некоторые подробности событий 1017—1018 гг., аутентичность которых подтверждается данными Титмара Мерзебургского. Только эти летописи (как и другие, более поздние, памятники, восходящие к «Своду 1448 г.») сообщают о том, что Передслава, сестра Ярослава, стала наложницей (по Титмару — женой) польского князя (см. выше). В «Софийской Первой» и «Новгородской Четвертой» летописях имеется также множество иных дополнительных сравнительно с «Повестью» сообщений, достоверность которых не вызывает сомнений (Шахматов, 1908в, с. 212-231; Кучкин, 1995, с. 98-102). Поэтому можно согласиться с А. А. Шахматовым (1908в, с. 228-230), что уже новгородский свод 1167 г. имел аналогичную статью 1017 г., в которой, как в Синодальном списке «Новгородской Первой летописи», сообщалось также о походе Ярослава к Берестью. Трудно, однако, согласиться с тем, как известный текстолог объясняет происхождение этой статьи. При построении сложной гипотезы о возникновении статьи 1017 г. в своде 1167 г. он исходил из датировок «Повести временных лет», т. е. из предположения, что три события, объединенные сводом 1167 г. под одним 1017 г., в действительности были разновременны: поход на Берестье произошел в 1022, нападение печенегов — в 1036, а заложение св. Софии — в 1037 г.; соединение же всех трех известий в новгородском своде XI в. было якобы результатом сокращения новгородским сводчиком гипотетического «Древнейшего киевского свода», в котором еще не было хронологической погодной сетки. Далее А. А. Шахматов вынужден сделать еще одно допущение: что составитель свода 1167 г., устанавливая хронологию и «недоумевая, куда отнести» эти три сообщения, «не сумел отождествить их с соответствующими известиями» «Повести», — а это выглядит чрезвычайно малоправдоподобным. Как мог новгородский сводчик не сопоставить сообщение о «заложении великого града Киева», Золотых ворот и св. Софии в своем тексте с имеющим определенную дату (1037 г.) местом «Повести», которое практически дословно с ним совпадает? Более того, дублирование известия о св. Софии в «Новгородской Первой летописи» под 1037 г. явилось следствием как раз соотнесения с текстом «Повести временных лет». Кроме того, совершенно непонятно, почему соединение трех упомянутых известий произошло именно под 1017 г. — датой, по А. А. Шахматову, случайной — хотя она вряд ли является таковой, если учесть свидетельство Титмара о походе Ярослава к польской границе в 1017 г. Последнее, в сущности, опровергает построение А. А. Шахматова, по крайней мере, применительно к одному из компонентов статьи 1017 г. — походу на Берестье, который якобы на самом деле произошел в 1022 г. Ввиду всех этих трудностей приходится признать, что А. А. Шахматову не удалось предложить удовлетворительного объяснения происхождения статьи 1017 г. в новгородском летописании.

Другой из компонентов статьи 1017 г. в «Софийской Первой» и «Новгородской Четвертой» летописях — сообщение о заложении киевского митрополичьего собора св. Софии — также отнюдь не может быть безусловно отнесен к 1037 г., как считал А. А. Шахматов, причем не только ввиду явно сводного характера статьи 1037 г. в «Повести временных лет» (здесь как бы подведены итоги деятельности Ярослава к началу его единодержавного правления после смерти в 1036 г. брата, черниговского князя Мстислава) и даже отвлекаясь от альтернативной «новгородской» датировки 1017 г. Мнения исследователей о времени построения Софийского собора в Киеве разделились (см. обширную историографию в работе: Poppe, 1981а, р. 15-66, сам автор которой отстаивает 1037 г. как дату заложения). Ссылки сторонников более ранней датировки на приводившееся нами выше упоминание «кафедрального собора святой Софии» у Титмара, разумеется, ничего не доказывают, так как собор того времени мог быть и деревянным (Назаренко, 1993б, с. 187-189, коммент. 95), но вот наличие на штукатурке каменного собора граффити, предположительно датированных 6540 и даже 6530 гг. (Высоцкий, 1966, №1-2; см. в последнее время: Орел—Кулик, 1995, с. 124-125), при всей неоднозначности прочтения этих дат (Poppe, 1981а, р. 36-37), делает вопрос по меньшей мере дискуссионным; ср. также интерпретацию, хотя и небесспорную, княжеского знака в граффито №75 по корпусу С. А. Высоцкого как знака полоцкого князя Брячислава Изяславича, умершего в 1044/5 г. (Белецкий, 1995, с. 92-94; он же, 1997, с. 120), что, впрочем, давало бы terminus ante quem не для заложения собора, а для его внутренней отделки.

В таком случае, коль скоро в правильности «новгородской» хронологии относительно похода Ярослава к Берестью усомниться мы не вправе, а относительно построения киевской Софии обязаны допустить ее возможность, то есть ли причины отрицать, что и нападение печенегов также действительно состоялось в 1017 г.? Таких причин мы не видим.

Итак, с большой степенью вероятности можно полагать, что пожар в Киеве и печенежские наезды, описанные у Титмара в главе VIII, 32 сразу же после интересующего нас сообщения о захвате Ярославом какого-то города Святополка, имели место летом-осенью 1017 г., когда Ярослав был занят военными действиями под Берестьем. Но тогда возникает естественное впечатление, что все анахронизмы в начале главы VIII, 32 возникли в результате припоминаний об одновременных событиях, иными словами, что взятие города, о котором говорится здесь, — это захват Ярославом Берестья в 1017 г., уже описанный в свое время в главе VII, 65 по сведениям из совсем другого источника. Последовательность, в какой эти три эпизода (поход Ярослава на Берестье, набег печенегов на Киев, пожар в столице) приведены информантом Титмара, участником киевского похода 1018 г., и записаны в «Хронике», соответствовала бы, таким образом, реальной последовательности событий. Осведомитель мерзебургского епископа его «Хроники», разумеется, не читал и не мог указать ему на тождественность происшествий, изложенных в главах VII, 65 и VIII, 32; у самого же Титмара не было никакого повода для такого отождествления.

* * *

Главным источником для суждений о международных связях Ярослава Владимировича на втором этапе борьбы за Киев, в 1018—1019 гг., служит известная «История гамбургской церкви» бременского каноника Адама (ум. после 1080 г.; об Адаме и его хронике см.: Wattenbach—Holtzmann, 2, s. 566-571). Среди содержащихся в ней многочисленных сведений о Руси есть и следующее. Говоря о смерти в 1016 г. английского короля Этельреда II (978/9—1016) и о захвате в том же году английского престола Кнутом (1016—1035), сыном умершего 3 февраля 1014 г. датского короля Свена Вилобородого (985—1014), Адам пишет: «Кнут завладел и королевством Этельреда, и его супругой по имени Имма, сестрою нормандского графа Рикарда, которому ради мира Кнут отдал [в жены] свою сестру Маргарету. Потом, когда граф прогнал ее, Кнут отдал ее английскому герцогу Вольфу, а сестру этого Вольфа выдал замуж за другого герцога Годвине, хитроумно рассчитывая браками снискать верность англов и нормандцев; и расчет его не обманул. Граф же Рикард, спасаясь от гнева Кнута, отправился в Иерусалим и там умер, оставив в Нормандии сына Роберта, чьим сыном является тот Вильгельм, которого французы прозвали Незаконнорожденным (Вильгельм Завоеватель. — А. Н.)» (Adam II, 54, р. 114-115: «Chnud regnum Adelradi accepit uxoremque eius Immam nomine, quae fuit soror comitis Nortmannorum Rikardi. Cui rex Danorum suam dedit germanam Margaretam pro federe; quam deinde Chnud repudiatam a comite Wolf duci Anglie dedit, eiusque Wolf sororem copulatam altero duci Gudvino, callide ratus Anglos et Nortmannos per conubia Danis fideliores; quae res eum non fefellit. Et Richardus quidem comes declinans iram Chnud Iherosolimam profectus ibidem obiit, relinquens filium in Nortmannia Rodbertum, cuius filius est iste Willelmus, quem Franci Bastardum vocant»). Этот генеалогический экскурс не представлял бы интереса для историка Руси, если бы к известию о браках сестры короля Кнута хронист не сделал собственноручного примечания: «Кнут отдал свою сестру Эстрид замуж за сына короля Руси» (ibid., schol. 39: «Chnut sororem suam Estred filio regis de Ruzzia dedit in matrimonium»). Маргарета и Эстрид — два имени одной и той же дочери датского короля Свена (Thoma, 1985, s. 39). Это недвусмысленно вытекает из свидетельств различных источников, которые именуют датского короля Свена Эстридсена (1047—1075/6), сыном то Маргареты, то Эстрид. Первое имя было, очевидно, менее употребительным; сыном Маргареты Свена называют только Адам Бременский (Adam II, 54, р. 115) и каталог датских королей аббата Вильгельма (конец XII в.: Geneal. reg. Dan., p. 165); подавляющее же большинство скандинавских источников именуют его сыном Эстрид (Chron. Rosk., p. 22 [ок. 1140 г]; Saxo Gramm., p. 289, 292, 300 [рубеж XII–XIII вв.]; Снорри Стурл., с. 287, 390, 411 [первая половина XIII в.]; Ann. Ryen., p. 69 [конец XIII в.]; и др.). Следовательно, у Адама речь идет о трех последовательных браках датской принцессы — явлении, впрочем, среди раннесредневековой знати отнюдь не исключительном.

Приведенное известие Адама Бременского уникально: ни в древнерусской, ни в скандинавской традиции, несмотря на особый интерес последней к вопросам родословия, подобных сведений нет. Напрашивается заключение, что русский брак сестры Кнута был кратковременным, не оставив после себя потомства, а потому и памяти. Из дальнейшего будет видно, что такой вывод справедлив, но он, разумеется, не может лишить интереса вопрос о том, когда именно в промежутке между 1014 и 1035 (смерть Кнута Могучего) гг., при каких обстоятельствах и с какими целями был заключен русско-датский матримониальный союз.

Если относительно времени браков Эстрид-Маргареты с нормандским герцогом и ярлом Ульвом («герцогом Вольфом» Адама) возможны более или менее точные оценки, то по поводу ее замужества за русского князя в науке не сложилось никакого определенного мнения. В скандинавской историографии, насколько нам известно, этот сюжет не обсуждался. Да и вне ее дело ограничилось догадками. Чаще всего встречается предположение, что речь, возможно, идет о третьем браке Эстрид, который, тем самым, должен был состояться после 1025/8 г. (дата убийства Ульва) или даже позже (Maurer К., 1855, s. 472-473, Anm. 24; Schmeidler, 1917, s. 114, Anm. 9 [так же и в именном указателе: ibid., s. 308, прав. стб.]; Steenstrup, 1925, s. 226-227; Campbell А., 1949, р. 85-86; Hallencreutz et al., 1984, s. 123, not. 39). Л. M. Сухотин (1938, c. 180) отождествил русского мужа Эстрид с сыном киевского князя Владимира Святославича Всеволодом (ПСРЛ, 1, стб. 80, 121; 2, стб. 67, 105), погибшим, как иногда считают на основании «Саги об Олаве Трюггвасоне», в Скандинавии (Снорри Стурл., с. 126; Рыдзевская, 1978в, с. 63; Джаксон, 1993, с. 132, 141, 157, 164, 234-236, 239-240 [древнеисландский оригинал и русский перевод], где речь идет о некоем «Виссавальде из Гардарики» или «из Аустрвега», т. е. из Руси; впрочем, уже отмечалось, что сведения «Саги» об этом «Виссавальде» не слишком подходят к Всеволоду Владимировичу: Braun, 1924, s. 160-161; Джаксон, 1993, с. 210-211), а значит, отнес брак ко времени до смерти Владимира Святославича 15 июля 1015 г. В. Т. Пашуто (1968, с. 307, примеч. 58), приведя данные Адама, предпочел воздержаться от их интерпретации, тем более что они противоречат убедительному, по мнению историка, тезису Г. Лябуды о польско-датском союзе при Болеславе Храбром (там же, с. 28; Labuda, 1964, s. 143-144). Некоторое внимание этому вопросу уделено в работах М. Б. Свердлова, который поначалу согласился с предположением Л. М. Сухотина (Свердлов, 1967, с. 275), но затем резонно отказался от него, так как «Виссавальд»-Всеволод Владимирович (если это одно и то же лицо), согласно «Саге об Олаве Трюггвасоне», сватался к вдове шведского короля Эрика Победоносного (ум. ок. 993/5 г.), что трудно совместить с данными Адама. Однако, отвергнув кандидатуру Всеволода Владимировича, М. Б. Свердлов продолжал считать мужем Эстрид кого-то из других сыновей Владимира Святого, погибших в усобице по смерти отца; в таком случае брак приходится датировать периодом между смертью Свена Вилобородого и кончиной Владимира Святославича, т. е. между 3 февраля 1014 и 15 июля 1015 г. (Свердлов, 1970, с. 83-85; он же, 1, с. 151, примеч. 35).

Ни то, ни другое предположение нельзя признать вполне удовлетворительными. Первое из них невероятно уже потому, что ок. 1025—1028 гг. на Руси не было «сына короля», который годился бы в мужья примерно 25-летней Эстрид, матери по меньшей мере троих детей (Adam III, 14, р. 155); Владимир, старший из Ярославичей, был тогда еще совершенным дитятей (он родился в 1020/1 г.: ПСРЛ, 1, 146; 2, стб. 133). Второе выглядит более логичным; так как уже примерно к 1020 г. относится замужество Эстрид за ярла Ульва, то речь должна идти, по мысли М. Б. Свердлова, о ком-то из трех братьев Ярослава Владимировича, которые не пережили усобицу по смерти отца. О ком же? Святополк был в это время женат на дочери польского князя Болеслава I (Thietm. IV, 58; VII, 65, 72, р. 198, 478, 486; Назаренко, 1993б, с. 134-136, 139-140; датировка брака колеблется от 1008/9 до 1013/4 г.: там же, с. 167-170, коммент. 52); Святослава Древлянского М. Б. Свердлов исключает со ссылкой на известие «Никоновской летописи», что у того уже в 1002 г. родился сын (ПСРЛ, 9, с. 68; Татищев, 2, с. 69); таким образом, остаются лишь два кандидата — Борис и Глеб. Однако, по-видимому, и Бориса не следовало бы принимать в расчет. Согласно Несторову «Чтению о свв. Борисе и Глебе», Владимир женил «приспевша верстою» Бориса еще до вокняжения последнего на Волыни, откуда он был выведен из-за опасений перед сидевшим в Турове Святополком (Абрамович, 1916, с. 6). Независимо от того, принимаем или не принимаем мы летописную версию о княжении Бориса (после Владимира Волынского?) в Ростове (об источниковедческой стороне дела см.: Шахматов, 1908в, с. 87-92), для его пребывания на Волыни все равно не остается времени, если допустить, что его брак, о котором говорит Нестор, — это брак с сестрой Кнута (terminus post quem для которого, как мы уже отметили, — февраль 1014 г.), поскольку в конце правления Владимира Святополк находился в заключении (Thietm. VII, 72-73, р. 488; Назаренко, 1993б, с. 136, 141) и не мог представлять опасности для волынского князя (данных Нестора М. Б. Свердлов не учитывает). Следовательно, по логике гипотезы М. Б. Свердлова, если доверять данным Адама Бременского, то надо признать, что во второй половине 1014—первой половине 1015 г. киевский князь Владимир Святославич женил одного из своих сыновей, скорее всего Глеба, на сестре датского короля Харальда (1014—1018/9) и его брата короля Кнута.

Тому, что древнерусские источники ничего не знают о женитьбе Глеба Святославича, позволительно было бы не придавать особого значения. Хуже другое: не видно конкретных причин, которые могли бы привести в указанные годы к такому политическому браку. М. Б. Свердлов (1970, с. 84) ограничился замечанием: «Можно предположить, что именно в это время (т. е. когда Кнут начал борьбу за Англию. — А. Н.) Кнут, стремившийся упрочить свое положение в Дании и обрести больший авторитет в других скандинавских странах, Швеции и Норвегии, породнился с русским великокняжеским домом». Едва ли столь общее положение годится в качестве аргумента, если оно не подкреплено анализом политической ситуации. Ситуация же была такова. В 1014—1016 гг. Кнут при поддержке старшего брата Харальда и норвежского ярла Эрика Хаконсона в союзе со шведским королем Олавом Шётконунгом (ок. 995 — ок. 1020), своим братом по матери, ведет непрерывную войну в Англии, закончившуюся только в конце 1016 г. Сближение с далеким Киевом (не с Новгородом, с князьями которого, как правило, и роднились скандинавские конунги) явно не сулило Кнуту тогда никакой пользы. Можно было бы, конечно, предположить, что инициатором выступил не Кнут, а Владимир, искавший в 1014—1015 гг. союзника в предстоявшей борьбе против своего мятежного сына, новгородского князя Ярослава (о мятеже Ярослава в 1014 г. см.: ПСРЛ, 1, стб. 130; 2, стб. 114-115). Но и это предположение наталкивается на трудности. Дания мало подходила на роль военного союзника уже потому, что английская война сковала практически все ее силы: Кнут увел в Англию огромный флот в тысячу больших кораблей. Видеть же в союзе с Данией со стороны Киева только дипломатическую игру с целью нейтрализовать новгородско-шведский союз также нельзя, так как этому противоречит датировка последнего 1019 г. (см. ниже) и факт тесного сотрудничества Кнута и Олава Шведского в период английской кампании. Итак, гипотеза М. Б. Свердлова о датско-киевском матримониальном союзе плохо вписывается в политическую ситуацию 1014—1015 гг.

Этот неутешительный вывод свидетельствует либо о недостоверности информации, содержащейся в 39-й схолии хроники Адама Бременского, либо о том, что не все возможности ее объяснения были изучены.

Текстологические соображения заставляют думать, что схолия 39 принадлежит перу самого бременского хрониста. В самом деле, она содержится в рукописях как группы В (В1а [середина XV в.] и В3а [список конца XVII в. схолий из рукописи хроники второй половины XII—первой половины XIII в.] по классификации Б. Шмайдлера), так и группы С, а они независимо друг от друга восходят к экземпляру хроники, который остался у Адама, после того как ок. 1076 г. с текста была изготовлена беловая копия для бременского архиепископа Лиемара, легшая в основу списков группы А и вообще не содержавшая схолий. Для оставшегося в руках хрониста оригинала его труда характерны изменения и дополнения сравнительно со списками группы А; многие из этих дополнений и дошли до нас в виде схолий в рукописях групп В и С (важнейший список группы С — C1: Christensen, 1948 [факсимиле]; Bolin, 1949, s. 131-158); это, разумеется, не значит, что все схолии восходят к материалам самого Адама или что все дополнения делались только после изготовления списка для архиепископа Лиемара. Таким образом, неправ М. С. Грушевский (2, с. 32, прим. 1), приписывавший схолию 39 неизвестному позднейшему глоссатору и считавший поэтому ее данные сомнительными. Следует упомянуть о любопытной детали. Рукопись В1а вместо «dedit in matrimonium» предлагает не совсем понятное чтение «m̊ matrimonio^m dedit». Поскольку m̊ здесь можно понять как iiio, т. е. tertio («в третий раз»), Б. Шмайдлер, хотя и весьма осторожно, допускал, что этот вариант текста свидетельствует в пользу упомянутого выше предположения о русском браке Эстрид как третьем по счету (Schmeidler, 1917, s. 114, Anm. 9). Это означало бы, что копиист XV в. располагал какими-то собственными сведениями об описываемых событиях, так как ввиду согласных чтений в В3а и списках группы С предлагаемый в В1а вариант не может принадлежать самому Адаму. Однако отличительной чертой списка В1а является большое количество зрительных ошибок, а потому значительно вероятнее выглядит другое предположение: предлог in копиист неверно прочел как цифру iii, на что указывает и m, сохраненное над строкой в matrimonio^m.

По свидетельству самого Адама, одним из его главных информантов о скандинавских делах был датский король Свен Эстридсен, сын Эстрид и ярла Ульва. Хронист с большим почтением отзывался о нем как о человеке, который «держал в памяти всю историю варваров, будто записанную» (Adam II, 43, р. 103: «omnes barbarorum res gestas in memoria tenuit, ac si scripta essent»). В своих рассказах, вызывавших восхищение привыкшего к чернилам и бумаге монаха, «правдивейший король данов Свен» касался и генеалогических вопросов, в частности, как замечает Адам, «когда он, согласно нашему уговору, перечислял своих предков» (ibid. I, 48, р. 48: «... audivi autem ex ore veracissimi regis Danorum Suein, cum nobis stipulantibus numeraret atavos suos»). Следовательно, естественно было бы думать, что сведения о матери Свена в хронике Адама заслуживают доверия. Вместе с тем нельзя быть уверенным в том, что информация об Эстрид исходила именно от Свена (как полагает, например, М. Б. Свердлов: 1970, с. 83; видеть источник сведений в Елизавете, дочери Ярослава Мудрого, якобы второй жене Свена, не приходится, так как распространенное представление, будто после гибели своего мужа, норвежского короля Харальда [1046— 1066], Ярославна вторично вышла замуж за Свена [Munch, 2, s. 117; Hertzberg—Bugge, II/l, s. 307; Baumgarten, 1927, p. 7, tabl. I, №27; Пашуто, 1968, c. 28, 135, 419, генеалогич. табл. 1, №11], основано на недоразумении: Lind, 1992, s. 253-256), коль скоро она не вошла в первую редакцию хроники (списки группы А), хотя та и была создана после поездки Адама ко двору сына Эстрид ок. 1067/8 г. (Adam III, 54, p. 198-199). В то же время нет оснований и сомневаться в сведениях о русском браке Эстрид. Неточности нередки в обширном труде бременского хрониста. Они происходят оттого, что, работая со своими записями, сделанными давно во время бесед с королем Свеном или с другими своими информантами, Адам, когда он сталкивался с неясностями или двусмысленностями, уже не мог разрешить их, так как был лишен возможности снова обратиться к источникам своих сведений. Поэтому все его ошибки носят частный характер: он мог перепутать тех или иных лиц, неверно обозначить их родственные связи, смешать относительную хронологию событий и т. п.; именно с такого рода погрешностями мы еще столкнемся, анализируя данные хроники о браках Эстрид-Маргареты. Трудно представить себе, как в результате такой ошибки могло бы «на пустом месте» возникнуть сообщение о замужестве сестры Кнута за русского княжича. Другое дело, что это сообщение нуждается в правильной интерпретации, какой сам автор хроники не мог дать уже потому, что, судя по всему, считал Эстрид и Маргарету разными лицами (в цитированной выше главе II, 54 сестра Кнута поименована только Маргаретой, а в схолии 39 — только Эстрид).

Итак, мы располагаем данными о трех браках Эстрид-Маргареты. Чтобы установить дату союза с русским княжичем, уточним хронологию двух остальных.

Наиболее известным был брак сестры Кнута Могучего с датским ярлом Ульвом, которому Кнут доверил воспитание своего старшего сына Хардакнута и управление Данией, после того как по смерти своего брата Харальда в 1018/9 г. он стал также и датским королем. Этот брак был, очевидно, и наиболее продолжительным, так как от Ульва у Эстрид было, по крайней мере, трое сыновей: король Свен, ярлы Бьёрн и Осбьёрн (Adam III, 14 и schol. 64, p. 154-155). Мы не знаем, когда именно Ульв стал датским ярлом; «Сага об Олаве Святом» сообщает, что это произошло, «когда Кнут конунг (из Дании. — А. Н.) отправился в Англию» (Снорри Стурл., с. 287, 310), т. е. либо в 1020, либо в 1023 г. (о том, что зимы 1019-1020 и 1022-1023 гг. Кнут провел в Дании, см.: A.-Sax. chron., p. 154-155; Flor. Wigorn., p. 182). При этом известно, что женитьба уэссекского ярла Годвине на сестре Ульва Гиде (о чем, как мы помним, также сообщает Адам) произошла во время пребывания Кнута в Дании (Vita Edw., cap. 1, p. 8, 10). Таким образом, Адам, вероятно, прав, говоря о браках Ульва с Эстрид и Годвине с Гидой как о примерно одновременных: ведь рука Гиды отнюдь не была бы каким-либо отличием для Годвине, пока Ульв не стал родичем Кнута. Следовательно, дату брака Годвине с сестрой Ульва можно считать достаточно надежным terminus ante quem для брака Ульва с сестрой Кнута. Но женитьбу ярла Годвине есть все основания относить к 1019— 1020 гг., так как именно на это время приходится его резкое возвышение и назначение ярлом Уэссекса, а также «герцогом и попечителем почти всего королевства» (ibid.: «totius репе regni... dux et baiulus»); возросшее влияние Годвине на короля Кнута ставит в связь с событиями 1019—1020 гг. и Генрих Хантингдонский (Henr. Hunt., р. 187). Весьма важно, что перемена в положении Годвине именно в 1019 г. фиксируется также актовыми материалами; если в свидетельских списках английских королевских грамот 1018 г. Годвине упоминается на втором месте (Dipl. Dan., №384 ff.; Stenton Ph. H., 1968, p. 286, №950 ff.), то с 1019 г. он перемещается на первое (Dipl. Dan., №393 ff.; Stenton Ph. H., 1968, p. 287, №954 ff.). Брак Годвине чаще всего относят к 1019/20 г. (Freeman, 1, р. 465-467; Stenton F. М., 1947, р. 411; и др.); правда, иногда встречается и датировка 1023 г. (Campbell М. W., 1971, р. 71, not. 23), но она основана исключительно на предположении П. А. Мунка, что сообщение кодекса С «Англо-саксонской хроники» о назначении в 1023 г. ярла Туркиля датским наместником Кнута на самом деле будто бы следует относить к ярлу Ульву (A.-Sax. chron., р. 157; Munch, 1, s. 672, not. 3). Шаткость такого предположения очевидна. Фигура ярла Восточной Англии Туркиля достаточно таинственна; но если его изгнание Кнутом в 1021 г. (A.-Sax. chron., р. 154-155) ставить в связь с возросшим влиянием Годвине и Ульва, то примирение Кнута и Туркиля в 1023 г. можно было бы рассматривать как первый признак начавшейся между ярлом Ульвом и королем Кнутом вражды, которая и закончилась убийством Ульва.

Итак, назначение Ульва датским ярлом и его бракосочетание с Эстрид можно довольно уверенно датировать зимой 1019—1020 гг.

Согласно сообщению Адама, Кнут выдал свою сестру за нормандского герцога до ее замужества за ярла Ульва. Этой же версии придерживаются и датские источники: «Роскилльская хроника» и Саксон Грамматик, которые, как установлено, пользовались хроникой бременского каноника, хотя трудно сказать, в какой мере они следуют именно ей в данном случае. «Выйдя победителем (в борьбе за английский престол. — А. Н.), Кнут женился на Имме, от которой у него родился сын Хардакнут. Рикарду Кнут отдал свою сестру по имени Эстрид. После того как тот прогнал ее, она без согласия брата вышла за ярла Ульва» (Chron. Rosk., р. 21-22: «Kanutus victor existens ipsam Ymmam duxit uxorem genuitque ex ea filium Harthe Knut. Kanutus Richardo suam dedit sororem, nomine Estrith. Que ab illo repudiata duci Ulf sine fratris consensu est coniuncta»); «Когда он (Кнут. — A. H.) овладел Англией, он решил завязать дружбу с соседями, женившись на Имме, дочери правителя Нормандии Роберта, а его брату Рикарду отдав в супружество сестру Эстрид» (Saxo Gramm. X, 14, 7, р. 287: «Quum Anglorum rebus obtentis nectendam cum finitimis amicitiam decrevisset, Normanniae praefecti Roberti filiam Immam matrimonio duxit, eiusque fratri Rikardo sororem Estritham coniugio potiendam permisit»).

В английских и нормандских источниках сведений о браке Эстрид с нормандским герцогом не сохранилось (что свидетельствует, надо полагать, о мимолетности этой связи), но зато они есть у писавшего в 40-е гг. XI в. французского хрониста Рауля Глабра (т. е. Лысого): «... среди прочих в Иерусалим отправился также нормандский герцог Роберт с огромным количеством своих соотечественников ... Он умер на обратном пути близ города Никеи и там же похоронен. Из-за этого на его [родине] возникли большие трудности с законным [престолонаследием], так как у него не было рожденного в браке отпрыска, который мог бы взять в руки управление страной. Известно, что когда-то он был женат на некоей сестре короля англов Кнута, которую невзлюбил и развелся с нею, а от наложницы родил сына, дав ему имя предка Вильгельма» (Rod. Glab. IV, 7, 20, p. 108: «... etiam inter ceteros Robertus, Normannorum dux, cum ingenti multitudine sue gentis Iherosolimam proficiscens ... Qui, dum rediret, apud Niceam obiit urbem, ibidemque sepultus quievit. De quo maximum apud suos iccirco extitit iusticium, quoniam non fuerat ei proles ex matrimonio aliqua ad regimen suscipiendum provintie; quamlibet sororem Anglorum regis Canuc (так! — A. H.) manifestum est duxisse uxorem, quam odiendo divortium fecerat, ex concubina tamen filium genuerat, Willelmi nomen atavi ei imponens»). Как видим, Рауль Глабр, в отличие от процитированных выше источников, считает мужем Эстрид не герцога Рикарда II (996 — 23 августа 1026), а его сына Роберта (1027 — 22 июля 1035). Поскольку Адам Бременский приписывает Рикарду не только женитьбу на Эстрид, но и путешествие в Иерусалим (вернее, бегство туда из страха перед Кнутом), т. е. явно путает его с его сыном Робертом, то, вероятно, заслуживает предпочтения версия Рауля Глабра. Это значило бы, что брак герцога Роберта и Эстрид следовало бы датировать либо концом правления Рикарда II, либо кратким периодом правления его сына Рикарда III (1026 — 26 августа 1027), либо началом правления самого Роберта. Трудно допустить, что женитьба и скорый развод Роберта относились ко времени брака Кнута и Иммы (июль 1017 г.), так как датско-нормандские отношения в течение всего правления Рикарда II были по меньшей мере лояльными, хотя Рикард и укрывал при своем дворе сыновей погибшего англо-саксонского короля Этельреда II. Подробно эту точку зрения обосновал Э. А. Фримэн (Freeman, 1, Appendix PPP, p. 771-773; см. также: Lappenberg, 1834, s. 479, Anm. 2; Schmeidler, 1917, s. 114, Anm. 4, и др.; интересно, что Саксон Грамматик предлагает некий контаминированный вариант: с одной стороны, брак относится к началу правления Кнута, с другой — Рикард у Саксона — это не Рикард II, а брат Роберта Рикард III; впрочем, в его сведениях путаница усугублена: Имма названа дочерью Роберта, которому на самом деле приходилась теткой). Вместе с тем Э. А. Фримэн неправ, полагая, будто два известных науке брака Рикарда II — с Юдитой, дочерью Конана, графа Бретани, матерью Рикарда III и Роберта, и некоей Палией, также имевшей от Рикарда двоих сыновей, — не оставляют места для третьего (Freeman, 1, р. 772); напротив: именно в 1017 г. умирает Юдита, в то время как дата женитьбы на Папии (Wilh. Gemmet. VII, 4, p. 248) в точности неизвестна (Steenstrup, 1925, s. 176-179; ср., однако: Douglas, 1950, р. 291-292). Но для наших целей вовсе нет нужды разрешать эту дилемму (она довольно сложна, так что, наряду со звучавшими издавна редкими голосами в защиту версии Адама Бременского [см., например: Dahlmann, 1840, s. 106, Anm. 1], высказывались даже сомнения в том, имел ли нормандский брак Эстрид вообще место: Douglas, 1950, р. 293-295), а достаточно лишь констатировать, что замужество Эстрид за одним изнормандских герцогов, бывшее весьма кратким, могло приходиться либо на время после смерти ярла Ульва (Freeman, 1, р. 471-477; Campbell А., 1949, р. 85; Campbell М. W., 1971, р. 72-73; ср.: Trillmich, 1961, s. 293, Anm. 211; Hallencreutz et al., 1984, s. 123, not. 40), либо, хотя и с меньшей вероятностью, примерно на 1017 г.

Из слов Адама, что именно «Кнут отдал свою сестру Эстрид замуж за короля Руси», следует, что это случилось, когда Кнут уже был самостоятельным правителем, т. е. после февраля 1014 или, что вероятнее, после 1018/9 г., когда Кнут стал также королем датским и единственным братом Эстрид. Тем самым, ввиду всего, сказанного выше, для русского брака Эстрид остаются три возможности: он состоялся либо ок. 1018/9 г., т. е. между избранием Кнута на датский трон (и разводом ок. 1018 г. герцога Рикарда II с Эстрид, если мы принимаем версию Адама, а не Рауля Глабра) и замужеством Эстрид за ярла Ульва; либо после смерти Ульва, но до брака с герцогом Робертом (если верна версия Рауля Глабра), т. е. примерно в 1026 г., так как в 1027/8 г. уже родился герцог Вильгельм; либо после развода Роберта с Эстрид, т. е. после 1026/7 г. Последние две возможности, как уже отмечалось, надо отвергнуть. В таком случае, если доверять сообщению Адама Бременского, русско-датский матримониальный союз приходится датировать 1018/9 г. Это значит, что в качестве предполагаемого мужа Эстрид в расчет может приниматься только кто-то из Ярославичей. Древнерусские источники предлагают единственную кандидатуру — новгородского князя Ильи Ярославича.

Его имя донесено до нас только одним источником — перечнем новгородских князей, который сохранился как в составе «Новгородской Первой летописи» по Комиссионному списку, так и в качестве отдельного приложения к летописи в том же списке: Ярослав Владимирович «идя к Кыеву, и посади в Новегороде Коснятина Добрыница. И родися у Ярослава сын Илья, и посади и в Новегороде, и умре. И потом разгневася Ярослав на Коснятина, и заточи и; а сына своего Володимира посади в Новегороде. И писа грамоту Ярослав, рек тако: по сей грамоте ходите» (НПЛ, с. 161, 470). Большинство из перечисленных в этом отрывке событий отразились в тех или иных летописных сводах, где имеют определенные датировки. Ярослав назначил Константина Добрынича новгородским посадником, отправляясь на Святополка в 1016 г. (ПСРЛ, 1, стб. 141; 2, стб. 128-129; о проблеме датировки см. выше), поскольку летом 1018 г., когда Ярослав вернулся в Новгород, Константин выступает уже в качестве такового (ПСРЛ, 1, стб. 143; 2, стб. 130). Посажение в Новгороде Владимира Ярославича приходится на 1034 (там же, 2, стб. 138) или 1036 г. (там же, 1, стб. 150). О грамоте Ярослава новгородцам «Новгородская Первая летопись» упоминает под 1016 г. (НПЛ, с. 175-176: «... и дав им [новгородцам. — А. Н.] правду, и устав списав, тако рекши им: по се грамоте ходите»), «Софийская Первая» — под 1019/20, а «Новгородская Четвертая» — под 1034 (ПСРЛ, 5, с. 90, 127; 4, с. 110, 114). Для нас в данном случае неважно, имеем ли мы дело с дублированием одного и того же сообщения или с двумя разными событиями: «списанием» так называемой «Древнейшей Правды» в 1016 г. и возобновлением новгородской дани Киеву ок. 1036 г. (Гринев, 1989, с. 31). Существенно другое — что внешнее сходство обоих текстов вполне способно было стать поводом для недоразумения: под 1019/20 г. в «Софийской Первой летописи» читаем фразу, тождественную соответствующему месту в «Новгородской Первой» под 1016 г., а под 1034 г. — в «Новгородской Четвертой»: «Ярослав ... посади сына своего в Новегороде Володимера ... и людем написав грамоту, рек: по сеи грамоте даите дань». «Софийская Первая» и «Новгородская Четвертая» летописи, в отличие от «Новгородской Первой», сообщают также о судьбе Константина Добрынича после его конфликта с князем, который «поточи и Ростову; на 3-е лето повеле убити и в Муроме на Оце реце» (ПСРЛ, 4, с. 110; 5, с. 123); приведенное известие помещено здесь под 1019/20 и 1020/1 гг. соответственно. Эта дата является одной из ключевых для нашего дальнейшего анализа.

Насколько нам известно, ее основательность подверглась сомнению лишь однажды, причем именно в ходе интерпретации приведенного выше отрывка из списка новгородских князей В. Л. Яниным. По его мнению, связь между заточением Константина и посажением Владимира очевидна, так как иначе оказалось бы, что большой промежуток времени (примерно от 1020 до 1034/6 г.) не заполнен посадничеством (Янин, 1962, с. 48-49). В результате исследователь максимально сближает эти два события, относя смерть Ильи и арест Константина примерно к 1034 г., а начало княжения Ильи в Новгороде предположительно помещая под 1030 г. со ссылкой на позднюю (XVII в.) «Новгородскую Третью летопись», где этим неверным годом датировано вокняжение Владимира (НЛ, с. 180). Дату заточения Константина из «Софийской Первой» и «Новгородской Четвертой» летописей В. Л. Янин отклоняет, ссылаясь на отмеченную уже лабильность в хронологии Ярославовой «грамоты» новгородцам. Но этот аргумент имеет силу только в предположении, что в первоисточнике летописных данных посажение и смерть Ильи Ярославича, заточение Константина, вокняжение Владимира и, наконец, сама «грамота» составляли единый комплекс — приблизительно так, как это имеет место в списке князей. В. Л. Янин так и полагает, в подтверждение ссылаясь на аналогичное мнение Μ. Н. Тихомирова (1941, с. 35-40).

Однако с аргументацией Μ. Н. Тихомирова в данном случае невозможно согласиться. Исходя из гипотезы А. А. Шахматова, что первоначальная редакция списка князей, доведенная до второго княжения Святослава Ростиславича (1158—1160), содержалась уже в реконструируемом летописном своде 1167 г. (Шахматов, 1908в, с. 251-252), историк делает неожиданный вывод, что список в этой ранней редакции и послужил источником для «Новгородской Первой летописи» и так называемого «Свода 1448 г.», отразившегося в «Софийской Первой» и «Новгородской Четвертой» летописях. Не говоря уже о том, что такое заключение не следует из посылки, оно противоречит и точке зрения самого А. А. Шахматова, который вовсе не считал список князей первоначальным по отношению к летописи, а, совершенно напротив, полагал, что список составлен на основе новгородской владычной летописи XI в., причем не связывал сообщения о Ярославовой «грамоте», об Илье, о судьбе Константина и о вокняжении Владимира (там же, с. 252-255). Как же, по мнению Μ. Н. Тихомирова и В. Л. Янина, известие о заточении Константина Добрынича попало под 1019/21 г.? Во-первых, составитель «Свода 1448 г.» (или его источника) по непонятной причине отделил сведения о «грамоте» и Константине от данных о посажении Владимира (причем последние оказались правильно датированными 1034/6 г., под каковым годом надлежало быть всему комплексу обсуждаемых известий из списка князей) и перенес их «по своему разумению» под 1019/21 г.; затем составитель «Новгородской Первой летописи» младшего извода еще раз проделал аналогичную операцию, оставив сообщение о Константине на месте, а рассказ о «грамоте» переместив под 1016 г. из желания показать, что «пожалование грамоты было вызвано заслугами новгородцев» (Тихомиров, 1941, с. 39); сообщение об Илье при этом вообще затерялось.

Искусственность и громоздкость изложенной гипотезы — сами по себе достаточное основание для того, чтобы усомниться в ней. Позднейшие сводчики дважды произвольно дробили первоначально единый комплекс сведений, помещая их «по своему разумению» под разными годами, но так удачно, что, по крайней мере, две из предложенных ими датировок («Древнейшей Правды» и вокняжения Владимира) могут претендовать на достоверность (мнение о создании «Древнейшей Правды» именно в связи с новгородскими событиями 1015—1016 гг. — конфликтом между новгородцами и наемными варягами Ярослава — наиболее распространено в литературе: Зимин, 1954, с. 171-176; он же, 1999, с. 89-98; Черепнин, 1965, с. 131-139; Рыбаков, 1993, с. 406-410; Свердлов, 1988, с. 30-35; и мн. др.). Много логичнее выглядит точка зрения А. А. Шахматова о вторичности списка князей по отношению к летописи, хотя и она в принципе не снимает вопроса об основательности датировок, предлагаемых в дошедших до нас сводах, так как из новгородской владычной летописи XI в. в ее начальной части, вполне вероятно, «нельзя было извлечь точных хронологических указаний» (Шахматов, 1908в, с. 255). Однако сейчас для нас важно констатировать, что пока критики не представили опровержения 1019/21 г. как даты конфликта между Ярославом и Константином. Эти данные входят в корпус «лишних» сравнительно с «Повестью временных лет» и «Новгородской Первой летописью» известий, имеющихся в «Софийской Первой» и «Новгородской Четвертой» летописях, которые (известия) могут быть возведены к древнейшему новгородскому владычному летописанию и, как уже отмечалось выше, в целом не вызывают сомнений.

Итак, изучаемый отрывок списка новгородских князей сложносоставен и объединяет события, разделенные многолетними промежутками и вовсе не обязанные быть взаимосвязанными — например, гнев Ярослава на бывшего посадника Константина и посажение в Новгороде Владимира Ярославича. Приведенное выше соображение В. Л. Янина, что в предположении о заточении Константина в 1019/21 г. Новгород до 1034 или 1036 г. вообще оказывается лишен посадника, существенно, но трудно отрицать, что имя этого посадника могло просто не сохраниться в источниках. Впрочем, и здесь ситуация не безнадежна. Недавно была выдвинута интересная гипотеза о княжеском происхождении Феофаны, супруги новгородского посадника Остромира, упоминаемой в приписке писца диакона Григория к знаменитому «Остромирову Евангелию» (Остр. ев., л. 294 об.); есть основания считать эту Феофану дочерью киевского князя Владимира Святославича, отца Ярослава, и византийской царевны Анны (Поппэ, 1997, с. 102-120). Если так, возникает естественный вопрос: в чем причина необыкновенной чести, оказанной Остромиру? Очевидно, он не был просто знатным новгородцем и должен был занимать какое-то выдающееся положение. Думается, прав В. Л. Янин, считая, что возможного родства Остромира с Константином Добрыничем и тем самым — с княжеской династией (Прозоровский, 1864, с. 17-26; Лихачев Д. С., 1986, с. 113-126; он же, 1947, с. 102-109; Рыбаков, 1984в, с. 71-72, и др.; ср. Поппэ, 1997, с. 107) недостаточно для предположения о существовании «посадничьей династии» от Добрыни до Остромира, «сама принадлежность к которой предопределяла их место в новгородском управлении» (Янин, 1962, с. 54). Поэтому логично предположить, что причиной возвышения Остромира стала какая-то особая близость к киевскому князю, в результате которой он стал как новгородским посадником, так и зятем Ярослава Мудрого. Поскольку диакон Григорий призывает благословение не только на самих Остромира и Феофану, но и «чядом ею и подружиемь чяд ею», то брак Остромира должен был состояться примерно в 1020-х гг. (Поппэ, 1997, с. 118), вполне возможно, в связи с тем, что уже тогда Остромир в первый раз получил посадничество. Вероятно, это случилось в 1026 г., после того как Ярослав и его младший брат Мстислав заключили «мир ... у Городьця и разделиста по Днепр Русьскую землю»; до тех пор, в 1024—1026 гг., из опасений перед Мстиславом «не смяше Ярослав ити в Кыев и седяше Мьстислав Чернигове, а Ярослав Новегороде, и бяху Кыеве мужи Ярославли» (ПСРЛ, 1, стб. 149; 2, стб. 136-137). Возможно, возвышение Остромира и его назначение на посадничество были призваны продемонстрировать примирение Ярослава с новгородским «кланом» Константина Добрынича. Это первое посадничество Остромира продлилось до возмужания старшего из Ярославичей — Владимира, после чего последний получил от отца новгородский стол, так же как и второе посадничество завершилось тем, что в Новгороде сел подросший старший сын Изяслава Ярославича Мстислав, а Остромир занял при нем место опекуна-воеводы (если посажение Мстислава не было вызвано смертью Остромира; в 1064 г. упомянут Вышата, сын Остромира, «воеводы новгородьского»: ПСРЛ, 2, стб. 152; НПЛ, с. 184).

Коль скоро предполагать причинно-следственную связь между заточением Константина и вокняжением Владимира Ярославича веских оснований мы не видим, то датировка заточения Константина 1019/20 или 1020/1 г. в «Своде 1448 г.», отнюдь не опровергнутая критиками, заставляет усматривать такую связь со смертью Ильи. Во всяком случае, начало кратковременного княжения Ильи Ярославича в Новгороде приходится помещать после августа 1018 г., когда в Новгороде еще посадничает Константин (Титмар Мерзебургский, напомним, сообщает точную дату битвы Ярослава с Болеславом у Волыня, после которой первый бежал в Новгород — 22 июля: Thietm. VIII, 31, р. 528; Назаренко, 1993б, с. 136, 142, 181, коммент. 80), а конец — до зимы 1019 г., если полагаться на последовательность событий, как она изложена в списке новгородских князей, и на тот установленный нами выше факт, что зимой 1019—1020 гг. Эстрид уже стала женой ярла Ульва (таким образом, правильной надо признать дату ареста Константина в «Софийской Первой», а не в «Новгородской Четвертой летописи»). Разумеется, текст списка князей в виду его сложносоставности нельзя понимать буквально в том смысле, будто Илья родился только после того, как Ярослав покинул Новгород в 1016 г., ибо тогда выходило бы, что Ярослав «посади ... в Новегороде» младенца. Обычно древнерусские князья сажали своих сыновей на столы, по возможности, в возрасте 13-15 лет (к слову сказать, именно в таком возрасте получил в 1034/6 г. Новгород родившийся в 1020/1 г. Владимир Ярославич). Вероятно, это объяснялось тем, что по римско-византийскому праву 14 лет считались тем минимальным возрастом, с достижением которого юноша считался физически совершеннолетним, т. е. получал право вступать в брак (Schminck, 1986, Sp. 1642). Думаем, что не младше был и Илья Ярославич к моменту своего посажения в Новгороде в 1019 г. Таким образом, он являлся примерно сверстником Эстрид, которая родилась, как минимум, через несколько лет после 993/5 г. (дата смерти шведского короля Эрика Победоносного, вдова которого стала женой датского короля Свена Вилобородого и матерью Кнута и Эстрид).

В связи с оценкой возраста Ильи Ярославича уместно обратить внимание еще на один, пусть и поздний, источник — «Сказание о построении града Ярославля». Оно сохранилось в записи XVIII в. и контаминировано, по всей вероятности, из двух преданий, одно из которых говорит о пребывании в Ростовской земле князя Ярослава Владимировича, заложении им здесь города в свою честь и построении в нем церкви св. Илии (издание текста: Лебедев А., 1877, с. 6-9; Воронин, 1960, с. 90-93; Дубов, 1985, с. 138-140). Посвящение храма именно святому — покровителю Ярославова первенца расценивается как свидетельство того, что первая часть «Сказания» в своей основе достоверна (Воронин, 1960, с. 39). Эти события обычно принято связывать с поездкой Ярослава в Ростовскую землю, датированной в «Повести временных лет» 1024 г., когда «въсташа волъсви в Суждали» (ПСРЛ, 1, стб. 147-148; 2, стб. 135) и когда Ярослав «устави ту землю» (там же, 4, с. 112; 5, с. 124; Горюнова, 1955, с. 19; Тихомиров, 1956, с. 36, примеч. 6; Воронин, 1960, с. 39; Кучкин, 1984, с. 59); В. Л. Янин (1962, с. 49, примеч. 17), исходя из своей датировки смерти Ильи Ярославича и «поточения Ростову» Константина Добрынича, предпочитает говорить о 1034 г. Ни та, ни другая точка зрения не представляются нам удачными. Князья строили храмы в память рождения сыновей, особенно первенцев, а не их смерти; ср., например, заложение Мстиславом Владимировичем собора Благовещения на Городище под Новгородом в честь рождения своего старшего сына Всеволода-Гавриила (НПЛ, с. 19, под 6611 г.), а в 1127 г. — самим Всеволодом Мстиславичем церкви св. Иоанна Предтечи «в имя сына своего», явно первого (Всеволод «оженися ... Новегороде» только четырьмя годами ранее), который, правда, скончался в следующем году (там же, с. 21-22). И. В. Дубов (1985, с. 67-68) допускает, что «Сказание» смешивает образ широко известного Ярослава Мудрого с припоминаниями о деятельности его внука Ярослава, младшего сына черниговского (1054—1073), а затем киевского (1073—1076) князя Святослава Ярославича. Однако такое предположение наталкивается на непреодолимые хронологические трудности: Ярослав Святославич, будучи сыном Святослава от второго брака, родился не ранее начала 1070-х гг. (см. главу XI), тогда как уже к этому же времени относится первое упоминание Ярославля в «Повести временных лет» (ПСРЛ, 1, стб. 175; 2, стб. 164; сообщение помещено в статье 1071/2 г., но относится, надо думать, ко времени киевского княжения Святослава Ярославича).

Таким образом, если доверять «Сказанию о построении Ярославля» и связывать создание церкви св. Илии с рождением Ильи Ярославича, то основание города и построение храма придется отнести ко времени княжения Ярослава в Ростовской земле (ПСРЛ, 1, стб. 121; 2, стб. 105; НПЛ, с. 159), которое началось в 990-е гг., — ведь будучи сыном Ярослава от первого брака (см. ниже), Илья родился заведомо до 1019 г. Время ростовского княжения Ярослава в точности неизвестно; оно завершилось после смерти в Новгороде Вышеслава, старшего из сыновей Владимира Святославича, и перевода Ярослава на новгородский стол, которое (если не полагаться, как то часто делают в историографии, на дату, приводимую В. Н. Татищевым [2, с. 70] — 1010/1 г.), случилось после 1001/2 г., когда умер Изяслав Владимирович (ПСРЛ, 1, стб. 129; 2, стб. 114), следующий по старшинству после Вышеслава (иначе следовало бы ожидать, что именно он станет очередным новгородским князем), но до 1014 г., когда Ярослав засвидетельствован уже в Новгороде (там же, стб. 130; 2, стб. 114-115). Тем самым, в качестве даты рождения Ильи Ярославича получаем время ок. 1000/1 г., что вполне согласуется как с полученной выше датировкой на основании списка новгородских князей, так и с оценками возраста Эстрид.

Поскольку женитьба Ярослава на Ингигерд, дочери шведского короля Олава Шётконунга, произошла, как будет выяснено чуть ниже, весной или летом 1019 г., то надо признать, что Илья был сыном Ярослава от предыдущего брака, на вероятность которого, хотя бы из соображений возраста новгородского князя (он родился примерно в 979 г.: ПСРЛ. 1. стб. 162; 2, стб. 151; подробно вопрос о времени рождения Ярослава Мудрого рассмотрен в главе VII), на что уже не раз обращалось внимание (Соловьев С. Μ., 1, с. 314, примеч. 323; Грушевський, 2, с. 32 и генеалогич. табл.; Дригалкiн, 1970, с. 93-96). Прямое упоминание о первой жене Ярослава Владимировича есть в «Хронике» Титмара Мерзебургского; смутные припоминания о ней сохранила, как можно думать, и позднейшая новгородская традиция.

Говоря о захвате Киева польским князем Болеславом Храбрым и Святополком 14 августа 1018 г., Титмар отмечает, что среди прочих в плен к Болеславу попала и жена Ярослава: «Там (в Киеве. — А. Н.) были мачеха упомянутого короля (Ярослава. — А. Н.), жена и девять его сестер» («Ibi fuit noverca regis predicti, uxor et VIIII sorores eiusdem»); чуть ниже о ней снова заходит речь в связи с планировавшимся обменом пленными: «Болеслав послал к Ярославу архиепископа названного города (киевского митрополита, видимо, Иоанна I. — А. Н.) с просьбой вернуть свою дочь (Болеславна, жена Святополка, находилась в руках Ярослава. — А. Н.), обещая выдать его (Ярослава. — А. Н.) жену, мачеху и сестер» («Bolizlavus archiepiscopum predictae sedis ad Iarizlavum misit, qui ab eo filiam suimet reduci peteret et uxorem suam cum noverca et consororibus reddi promitteret»: Thietm. VIII, 32-33, p. 530; Назаренко, 1993б, c. 137, 142-143; А. Поппэ предлагает понимать noverca как «теща» [Poppe, 1995, s. 279, Anm. 12; Поппэ, 1997, с. 114-115], что нам представляется менее вероятным, чем обычное «мачеха», ввиду наличия у Владимира дочери, родившейся в 1015 г. или чуть ранее — примерной сверстницы польского князя Казимира I [ПСРЛ, 1, стб. 154-155; 2, стб. 142]; впрочем, польский историк склонен считать супругу Казимира не сестрой, а дочерью Ярослава — мнение, о несостоятельности которого еще будет речь в главе XII). В новгородских памятниках XVII в. отразилось предание, согласно которому у Ярослава была супруга по имени Анна; так, в «Новгородской Третьей летописи» под 1439/40 г. читаем: «Того же лета владыка Евфимий (новгородский архиепископ Евфимий II. — А. Н.) позлати гроб князя Владимира, внука великому князю Владимиру, и матери его Анны, и подписа, и память устави творити на всякое лето месяца октября в 4 день» (НЛ, с. 271-272). Речь, несомненно, идет о Владимире Ярославиче, скончавшемся, действительно, 4 октября 1052 г. (НПЛ, с. 16, 181). О переносе погребения «благоверной княгини Анны» внутри новгородского Софийского собора при митрополите Макарии (ум. в 1663 г.) упоминает и так называемый «Краткий летописец новгородских владык» (НЛ, с. 159-160; Тихомиров, 1979, с. 293; см. также: Макарий [Миролюбов], 1860, с. 82: грамота Ивана IV от 1556 г.). Имя Анны, по справедливому замечанию В. Л. Янина (1988, с. 138), должно было фигурировать в новгородском предании по крайней мере в момент ее канонизации при Евфимии II в 1439 г. При этом, однако, историк сомневается в достоверности самого предания, указав, что мать Владимира Ярославича Ингигерд носила православное имя «Ирина», а не «Анна» (там же, с. 138-139; это имя засвидетельствовано похвалой Владимиру Святому в составе «Слове о законе и благодати» будущего митрополита Илариона, который обращается здесь к покойному крестителю Руси со словами: «Виждь и благоверную сноху твою Ерину»: Молдован, 1984, с. 98). Налицо противоречие, занимавшее еще Η. М. Карамзина (2, примеч. 34), который предполагал, что Ингигерд-Ирина постриглась перед смертью под именем Анны (см. также: Forssmann, 1970, Taf. I, №7; Свердлов, 1, с. 150, примеч. 27). Вероятность такого предположения подрывается тем, что Ирина не была вдовой — хотя случаи пострижения княгинь при живых мужьях бывали (так, жена великого князя владимирского Ярослава Всеволодовича [1238—1246] скончалась в монашестве в 1244 г., т. е. за два года до смерти мужа: НПЛ, с. 79). Но открытие в киевском Софийском соборе погребения, которое почти наверняка принадлежит Ингигерд-Ирине (Гинзбург, 1940, с. 64-65; гробницу Ярослава и его жены видел в Софии Киевской в 1594 г. Э. Лясота: Дригалкiн, 1970, с. 95), делает гипотезу Η. М. Карамзина малоправдоподобной. Вместе с тем вовсе нет необходимости отвергать новгородское предание, так как захоронение Анны могло быть захоронением не Ингигерд, а первой жены Ярослава; во всяком случае, обнаруженные в нем останки принадлежат женщине, скончавшейся в возрасте ок. 35 лет (Гинзбург, 1940, с. 64-66), что согласно с возрастом Ярослава в период его новгородского княжения. Ясно, однако, что Владимир не мог быть сыном от этого брака, хотя ошибка новгородской традиции объяснима: видя в одном храме погребения жены Ярослава и его сына, вполне естественно было заключить, что Анна — мать Владимира; возможно, такое заключение облегчалось еще и смутным воспоминанием о том, что у Ярослава в самом деле был сын от Анны, также княживший в Новгороде — Илья, захоронение которого было утрачено, очевидно, во время пожара деревянного собора св. Софии в 1040-х гг. (НПЛ, с. 16, 181).

Итак, мы видим, что скудные данные об Илье Ярославиче вполне способны устоять под напором критики. Некоторое сомнение может вызвать самое имя «Илья», выглядящее некняжеским, но и оно имеет аналоги — единственный сын черниговского князя Мстислава Владимировича (1024— 1036), т. е. двоюродный брат Ильи, упомянут в летописи под именем Евстафия (ПСРЛ, 1, стб. 150; 2, стб. 138). По всей вероятности, оба эти имени и в самом деле являются не княжескими (последние остаются нам не известны), а крещальными и попали в летопись из какого-нибудь специфического источника типа церковного помянника — недаром лапидарные летописные известия об обоих княжичах представляют собой известия об их кончине. Остается выяснить, насколько гипотеза о браке Ильи Ярославича, ставшего новгородским князем в 1019 г. и через несколько месяцев умершего, с датской принцессой согласуется с тем, что мы знаем о политической ситуации того времени. Но прежде подчеркнем то замечательное обстоятельство, что датировка недолгого княжения Ильи в Новгороде, добытая путем анализа перечня новгородских князей в Комиссионном списке «Новгородской Первой летописи» младшего извода — ок. 1019 г., совершенно совпадает с единственно вероятной датой брака Эстрид с «сыном русского короля». В этом нельзя не видеть дополнительного подтверждения как той, так и другой. Кратковременность княжения Ильи объясняет также, почему уже в конце 1019 или начале 1020 г. Эстрид могла выйти замуж за ярла Ульва.

Причины, которые могли в 1018—1019 гг. вызвать к жизни русско-датский союз, обнаружить нетрудно. В междоусобной борьбе Святополка и Ярослава за Киев первый, как мы помним, опирался на военную поддержку своего тестя, польского князя Болеслава Храброго: именно польское войско обеспечило успех Святополка летом 1018 г. Ярослав был бы плохим политиком, если бы не предвидел этой опасности, которой он отнюдь не склонен был недооценивать, о чем свидетельствует заключенный по его инициативе антипольский союз с германским императором Генрихом II. Этот союз сложился сразу же после того, как в конце 1016 г. Ярослав занял Киев, коль скоро уже летом и осенью 1017 г. имели место совместные военные действия против Болеслава, которые, впрочем, не принесли особого успеха. Однако заключенный 30 января 1018 г. в Будишине польско-немецкий мир исключил Германию из числа союзников Ярослава в его борьбе против альянса Болеслав—Святополк, более того, сделал ее, как показали события лета 1018 г., союзницей Польши. Подготовка осенью-зимой 1018 г. нового похода на Киев настоятельно требовала от Ярослава найти другого союзника, способного нейтрализовать Болеслава в предстоявшей схватке. Естественно, что взор новгородского князя, имевшего по традиции большой опыт сношений с «варягами из-за моря», первым делом обратился в сторону Дании и Швеции, которые могли оказать реальное военное давление на Польшу. Из летописи известно, что, явившись в Новгород в начале сентября 1018 г., после поражения у Волыня, Ярослав намеревался бежать дальше «за море» и только решительность посадника Константина Добрынича, осмелившегося силой помешать князю (он «с новгородьци расекоша лодье Ярославле»), остановила его. Неудивительно, что воспоминания о недавних кровавых столкновениях с Ярославовыми варягами в 1015 г. (ПСРЛ, 1, стб. 141; 2, стб. 127-128) смущало новгородцев; возможно, такое своеволие Константина сыграло свою роль и в его последующем смещении с посадничества. Но новгородско-шведский союз все же состоялся, так как по скандинавским источникам именно на лето-осень 1018 г. приходится успешное сватовство Ярослава к дочери шведского короля Олава Ингигерд.

Датировка союза Ярослава и Олава имеет для нашей гипотезы принципиальное значение, и этот вопрос необходимо рассмотреть подробнее. Дело в том, что традиционная дата брака Ярослава и Ингигерд — 1019 г. — была в свое время оспорена А. И. Лященко (1926, с. 1067-1071) в пользу 1016 г. Его точка зрения прочно вошла в отечественную литературу и иногда излагается как единственно доказанная, причем датировка произвольно сдвигается на еще более ранние сроки — 1015 или 1014 г. (Алексеев Μ. П., 1935, с. 48; Свердлов, 1970, с. 84 [в более поздней работе автор предпочитает говорить о 1019 г.: он же, 1, с. 150, примеч. 29; но это почему-то не мешает ему по-прежнему отождествлять жену Ярослава, захваченную Болеславом в сентябре 1018 г., с Ингигерд: там же, с. 94, примеч. 69]; Толочко, 1987, с. 55; Головко, 1988, с. 22; и др.); в результате некоторые специалисты заняли уклончивую позицию (Джаксон, 1982, с. 109; впоследствии автор изменила свою точку зрения в пользу 1019 г.: она же, 1994, с. 20,156). Между тем большинство доводов А. И. Лященко нельзя признать убедительными, а некоторые вообще построены на недоразумениях. Каковы же эти доводы? Во-первых, по А. И. Лященко, «с уверенностью можно сказать», что Эймунд, герой уже упоминавшейся «Пряди об Эймунде», записанной, повторимся, в конце XIII и сохранившейся в единственной рукописи XIV в., явился на Русь летом 1016 г., а это существенно, так как он застал Ингигерд уже в Новгороде (Рыдзевская, 1978в, с. 91; Джаксон, 1994, с. 93, 107). Во-вторых, шведский тинг в Уппсале, на котором шла речь о сватовстве норвежского короля Олава Святого (1014—1028) к Ингигерд (Снорри Стурл., с. 216-220) и через год после которого в Швецию прибыли русские послы (там же, с. 233-234), историк относит к весне 1015 г. В-третьих, А. И. Лященко со ссылкой на уже цитированное нами известие Титмара Мерзебургского о жене Ярослава считает, что по этой причине «в 1018 г. Ярослав не мог свататься при живой жене». Наконец, в-четвертых, историк полагает, что «Новгородская Первая летопись» под 1018 г. сообщает о родившемся незадолго до того Илье Ярославиче, а это, по его мнению, «бесспорно подтверждает» датировку брака Ярослава 1016 г. Разберем приведенные аргументы.

В Комиссионном списке (а не в Синодальном, как ошибочно считает А. И. Лященко) «Новгородской Первой летописи», как мы видели, действительно есть сведения о рождении у Ярослава Владимировича сына Ильи, но они отнюдь не датированы 1018 г. Неясно, почему появление Эймунда с дружиной на Руси надо относить к 1016 г. Это никак не вытекает из текста «Пряди», из которого видно только, что Эймунд покинул Норвегию после того, как Олав Святой там достаточно прочно укрепился, и после смерти на Руси Владимира Святославича. Тем самым, речь может идти как о 1016 г., так и о более позднем времени (шаткие идентификации описаний «Пряди» с реальными событиями на Руси в 1016—1019 гг., которые сами нуждаются доказательствах, не могут, разумеется, служить основанием для датировок). Более того, в «Пряди» определенно сказано, что Эймунд появился в Норвегии после победы короля Олава над пятью упплёндскими конунгами, среди которых был и брат Эймунда Хрёрик (Рыдзевская, 1978в, с. 89-90; Джаксон, 1994, с. 91-92, 104-105); между тем эта победа Олава, согласно «Саге об Олаве Святом», относится ко времени между сватовством Олава к Ингигерд и тингом в Уппсале (Снорри Стурл., с. 212-215), т. е., как увидим чуть ниже, к зиме 1017—1018 гг. Эймунд прибыл в Норвегию «немного спустя», а значит, не ранее, чем в 1018 г., и только после совещания со своими сторонниками и сбора дружины, не желая встречи с королем Олавом, удалился на Русь. Естественно в таком случае, что он уже мог застать там Ингигерд (ср.: Джаксон, 1994, с. 161-162, коммент. 5). Далее, А. И. Лященко вообще не рассматривает возможности, что упомянутая Титмаром жена Ярослава была первой супругой новгородского князя; но сделав такое весьма вероятное предположение, в сообщении мерзебургского хрониста нельзя усмотреть ничего, кроме terminus post quem для сватовства Ярослава к Ингигерд. Титмар ничего не сообщает о результатах миссии митрополита по обмену пленными, так как его сочинение обрывается на событиях сентября 1018 г. Но не было бы ничего удивительного, если бы в результате пережитых бедствий, тягот дальнего пути или по какой-либо иной причине Анна умерла осенью 1018 г. А это значит, что прибывшие «в начале зимы» 1018 г. к ярлу Рёгнвальду послы Олава Норвежского вполне могли получить в это время сведения о русских сватах при шведском дворе (Снорри Стурл., с. 233; ср., однако: там же, с. 234, где об обещании Олава Шведского Ярославу по поводу брака с Ингигерд говорится как о данном «предыдущим летом», т. е. летом 1018 г.; не исключено, что это хронологическое указание просто производно от датировки норвежского посольства к ярлу Рёгнвальду «началом зимы», но в нем можно также усматривать одно из свидетельств в пользу сдвига всей хронологии «Саги» на один год: ср. примеч. 2). Наконец, несостоятельной оказывается и предложенная А. И. Лященко датировка уппсальского тинга, так как она основана на произвольном допущении, что сватовство Олава Святого к Ингигерд должно было непременно произойти сразу же после его появления в Норвегии осенью 1014 г. Такое допущение находится в прямом противоречии с хронологией «Саги об Олаве Святом», которую историк предпочитает не анализировать.

В самом деле, Олав высаживается на норвежском берегу в 1014 г., если следовать общепринятой хронологии;[44] затем он разбивает ярла Хакона, а следующей весной, в Вербное воскресенье, — ярла Свейна, который бежит к Олаву Шведскому и гибнет осенью. Зимой (т. е. 1015—1016 гг.) происходят конфликты между сборщиками даней Олава Шётконунга и Олавом Святым. Летом последний ездит по стране и его везде на тингах признают норвежским королем. Следующей зимой (т. е. 1016—1017 гг.) шведы убивают сборщиков даней Олава Норвежского в Ямталанде, а летом норвежский король сносится с ярлом Западного Гаутланда Рёгнвальдом. К этому времени, как прямо отмечает «Сага об Олаве Святом», Олав «уже три зимы был конунгом Норвегии» (т. е. зимы 1014—1015, 1015—1016 и 1016—1017 гг.) (Снорри Стурл., с. 203). Ради шведско-норвежского мира ярл Рёгнвальд берется посредничать о сватовстве Олава Святого к Ингигерд; сватовство приходится на зиму (т. е. 1017—1018 гг.), а весной (т. е. 1018 г.) происходит тинг в Уппсале, на котором Олав Шётконунг вынужден принять это предложение. Осенью норвежский король ждет невесты в условленном месте, но напрасно. В начале зимы (т. е. 1018—1019 гг.) он отправляет послов к Рёгнвальду, которые узнают здесь из письма Ингигерд, что тем временем приходили сваты от Ярослава. После йоля (т. е. Рождества 1018 г.) Олав Норвежский сватается к Астрид, сестре Ингигерд, и весной (т. е. 1019 г.) женится на ней; той же весной прибывшие к Олаву Шведскому послы Ярослава удостоверяются, что брачный договор остается в силе, и летом (1019 г.) Ингигерд со спутниками отбывает на Русь (там же, с. 179-235).

Таким образом, относительная хронология «Саги об Олаве Святом» не допускает датировки брака Ярослава и Ингигерд ранее 1019 г. Именно к 1019 г. это событие отнесено в «Исландских королевских анналах» (Ann. Island., s. 106, 316, 468; едва ли подлежит сомнению, что датировка «Анналов» вторична по отношению к хронологии «Саги об Олаве Святом»), прочие же скандинавские источники его никак не датируют; см., например, такие памятники XII в. как «История норвежских королей» монаха Теодорика (Theod. Hist., p. 30), анонимная «История Норвегии» (Hist. Norv., p. 123-124) или краткий свод норвежских королевских саг (Agrip, р. 44-45; см. также: Рыдзевская, 1978в, с. 52); нет года и у Адама Бременского (Adam II, 39, р. 94). Ввиду тесных родственных связей между Олавом Шведским и Кнутом (они были братьями по матери), а также политического и военного союза между ними в период английской войны Кнута 1014—1016 гг. полученная датировка русско-шведского союза (сватовство Ярослава — осень 1018, брак — лето 1019 г.) может, на наш взгляд, служить веским аргументом в поддержку предложенной нами гипотезы о заключенном в точности в то же время брачном договоре между сестрой Кнута и сыном Ярослава (брак — в 1019 г.). Своеобразным подтверждением ее, как справедливо заметила Т. Н. Джаксон (1994, с. 160; исследовательница, очевидно, по недосмотру называет Эстрид-Маргарету не матерью, а дочерью Свена Эстридсена), является версия истории о браке Ингигерд и Ярослава, которую находим в только что упомянутой «Истории Норвегии», где супруга «короля Руси Ярослава» («rex Iarezlafus de Ruscia») названа Маргаретой(!) и не дочерью, а сестрой(!) Олава Шётконунга, а тем самым — и Кнута Могучего (Hist. Norv., р. 123-124; Джаксон, 1994, с. 122-123). Такую непонятную путаницу в сюжете, хорошо известном и широко представленном в древнескандинавской устной и литературной традиции, можно, думается, объяснить именно контаминацией сведений об Ингигерд и Ярославе со сведениями об Эстрид-Маргарете, сестре Кнута, и Илье Ярославиче.

Для вящей убедительности нашей гипотезы было бы полезно представить какие-либо данные о военных действиях Кнута против Польши в 1019 г., во время второго похода Ярослава на Киев (в «Повести временных лет» сообщение о нем помещено в статью 1018/9 г., тогда как вся статья следующего 1019/20 г. посвящена пространному описанию битвы на Альте между Ярославом и Святополком: ПСРЛ, 1, стб. 144-146; 2, стб. 130-131; это позволяет отнести поход к лету 1019 г.) или вскоре после него. И вот, оказывается, такие данные действительно есть.

Благодаря «Англо-саксонской хронике» твердо известно, что в 1019 г. Кнут прибыл из Англии в Данию, провел здесь всю зиму и вернулся в Англию только весной следующего года, до Пасхи (она приходилась в 1020 г. на 17 мая) (A.-Sax. chron., р. 154). Лапидарные известия «Хроники» дополняются в данном случае экскурсом Генриха Хантингдонского, английского хрониста середины XII в. (его «История англов» написана до 1154 г., при этом был использован список «Англо-саксонской хроники», доведенный до 1121 г.: Gransden, 1974, р. 194, 198), который пишет: «На третий год своего правления (в Англии. — А. Н.) Кнут отправился в Данию, ведя войско англов и данов против вандалов»; далее следует рассказ о геройстве, проявленном в этой войне ярлом Годвине («Cnut tercio anno regni sui ivit in Daciam, ducens exercitum Anglorum et Dacorum in Wandalos»: Henr. Hunt., p. 187). Несмотря на то, что в других источниках, кроме использовавших сочинение Генриха Хантингдонского, мы не найдем подтверждения приведенным сведениям английского хрониста (если не считать хронологически неопределенного свидетельства Саксона Грамматика, что Кнут воевал против славян и самбов: Saxo Gramm. X, 14, 1, p. 285), сам факт военных действий Кнута зимой 1019—1020 гг. не вызывает сомнений, так как хорошо объясняет, почему именно тогда началась карьера ярла Годвине (Freeman, 1, р. 422-423; Appendix ЕЕЕ, р. 743-747).

При всем том остается неясным, против каких славян (Wandali — один из типичных для средневековой латинской литературы терминов для обозначения славян; в этом смысле он употребляется, например, Адамом Бременским: Koczy, 1933, s. 181-249) был направлен поход Кнута. Так, например, Г. Лябуда, признавая причины и цели похода неясными, из общих соображений все же считает, что Кнут вступился за обиженного лютичами ободритского князя Мстивоя (Labuda, 1964, s. 137-138, 140, przyp. 1, s. 180-184). Историк замечает также, что экспедиция не могла быть крупной, потому что Кнут отбыл из Англии всего с девятью кораблями (так в рукописи D «Англо-саксонской хроники»: «mid IX scypum»: A.-Sax. chron., p. 154); однако очевидно, что в Дании короля ждал, скорее всего, достаточно большой флот. Мнение, аналогичное предположению Г. Лябуды, высказывалось не раз, начиная от Л. Гизебрехта (Giesebrecht, 2, s. 53; Holtzmann R., 1941, s. 455; Brüske, 1955, s. 72; Hoffmann E., 1986, s. 18), но его зыбкость видна уже по самим формулировкам, в которые оно облекается: «Цель ... похода “против вандалов” определить трудно, но ясно, что она была связана с событиями 1018 г. (в данном случае — со столкновением между лютичами и ободритами. — А. Н.)» (Lübke, 4, №547, где прочая литература вопроса). Почему же? Никаких данных о датско-ободритском союзе в ту пору нет. И напротив, в свете изложенного выше логично было бы предположить, что поход направлялся против каких-то земель Польского Поморья, т. е. района, где сталкивались польские и датские интересы. В этой связи важно помнить, что Свен, один из сыновей Кнута, до того как был после гибели Олава Святого в 1030 г. отправлен отцом в Норвегию, сидел «в Йомсборге (в устье Одры. — А. Н.) и правил Страной Вендов (т. е. славян. — А. Н.)» (Снорри Стурл., с. 370, 391), иначе говоря, какой-то областью Западного Поморья.

Небезынтересно также другое аналогичное сообщение «Англо-саксонской хроники», из которого видно, что и второй поход Кнута к польскому пограничью оказывается синхронен военным действиям Ярослава против Болеслава Храброго; под 1022 г. здесь помещено известие о каком-то походе датского и английского короля «в Витланд», т. е. земли восточнее устья Вислы (A.-Sax. chron., p. 154-155). Это известие есть в рукописях D и Е «Хроники», которые до 1023 г. воспроизводят общий оригинал нортумберлендского происхождения (Gransden, 1974, р. 39-40); однако если в рукописи D в качестве цели похода назван Витланд («to Whitlande»), то в рукописи Е — близкий к английскому побережью остров Уайт («to Wiht»), обычное место сбора английского флота. Ввиду свидетельства рукописи С, что в 1023 г. «Король Кнут вернулся в Англию» («Her Cnut cyning com eft to Englande»: A.-Sax. chron., p. 157), чтение рукописи D заслуживает предпочтения; к тому же и хронологически оно более раннее — середина XI в., в отличие от конца XII в., когда была создана рукопись Е. Топоним Witland — древнеанглийского происхождения и впервые упоминается в известном рассказе о плавании Вульфстана в конце IX в. в составе так называемого «Орозия короля Альфреда», где о Висле сказано, что она «разделяет Витланд и Веонодоланд (земли поморских славян. — А. Н.)» (Oros. Alfr., p. 16: Матузова, 1979, с. 21-22, 26; о Витланде см. также: Labuda, 1960, s. 84-89; idem, 1961, s. 107-109, przyp. 146). Именно сюда была направлена в 997 г. миссия Адальберта Пражского, что говорит об особом интересе Болеслава Храброго к этому району.[45] Вероятно, оба названных похода Кнута и следует сопоставить с упомянутым известием Саксона Грамматика о войнах датского короля со славянами и самбами, т. е. хороним Sembia употреблен здесь в расширительном смысле и подразумевает не только земли прусского племени самбов (между Вислинским и Куршским заливами), но прусские приморские области в целом — ср. аналогичное словоупотребление в хронике Адама Бременского, одном из источников Саксона («самбы, т. е. пруссы»— «Sembi vel Pruzzi»: Adam IV, 18, p. 245), где самбы названы одновременно соседями Руси и Польши. А теперь напомним, что к 1022 г. относится также поход Ярослава под Берестье, захваченное Болеславом Храбрым в 1018 г. (ПСРЛ, 1, стб. 144, 146; 2, стб. 131, 134).

Итак, мы приходим к следующим выводам. В ходе борьбы за киевский стол в 1016—1019 гг., шедшей с переменным успехом, Ярослав Владимирович создал осенью 1018—1019 гг. антипольскую коалицию с Данией и Швецией. Военный союз был скреплен известным браком самого Ярослава, только что овдовевшего, с Ингигерд, дочерью шведского короля Олава Шётконунга (вероятно, летом 1019 г.), а также женитьбой Ильи, сына Ярослава, на сестре английского и датского короля Кнута Эстрид-Маргарете. Брак Ильи и Эстрид сопровождался посажением Ильи на новгородский стол — очевидно, это было одним из условий союзного договора: сестра Кнута должна была быть женой владетельного князя, а не княжича-нахлебника. Но княжение Ильи оказалось слишком кратким: в том же 1019 г., после того как Ярослав с наемными варягами и новгородским войском ушел на Киев, Илья Ярославич внезапно умер — возможно, в результате происков сторонников смещенного посадника Константина Добрынича. Так или иначе, но именно Константина Ярослав обвинил в гибели новгородского князя; Константин был подвергнут заточению и погиб через два года в Ростове, а вдова Ильи Ярославича успела еще в 1019 г. вернуться на родину и выйти замуж за ярла Ульва (по некоторым сведениям, без ведома брата). Однако это не повело к распаду русско-датского союза, который продолжал существовать по меньшей мере до 1022 г. Поворот в отношениях Ярослава и Кнута произошел позднее и был связан, надо думать, с изменениями политической ситуации на Скандинавском Севере. При шведском короле Энунде-Якобе (ок. 1020 — ок. 1050), сыне Олава, датско-шведский блок распался, уступив место союзу Энунда с Олавом Норвежским против Кнута, что в итоге привело к прямому военному столкновению Дании с норвежско-шведской коалицией ок. 1025 г. В этой новой расстановке сил на Балтике Русь оказалась на стороне противников Кнута Могучего, судя по тому что при дворе Ярослава нашел убежище изгнанный Кнутом в 1028 г. норвежский король Олав Святой и его сын Магнус (Джаксон, 1994, с. 34, 41, 44, 50, 52, 66-67, 79-80, 124-125, 127-128, 137, 177-185).

Тем самым, неоднократно высказывавшаяся в науке мысль о враждебности русско-датских отношений в течение всего правления Кнута (Lewis, 1958, р. 407-414; Пашуто, 1968, с. 27-28; и др.) нуждается в исправлении. Уже отмечалось, что она находится в противоречии с характерными данными нумизматики, согласно которым среди многочисленных находок монет английской чеканки на территории Древней Руси домонгольского времени огромное большинство относится к периоду правления королей Этельреда II и Кнута (ок. 1500 сравнительно с примерно 200, приходящимися на весь последующий период); при этом Этельреду II принадлежат ок. 400 монет, а Кнуту — более 1100 (Потин, 1968, с. 101-122, особенно 108-109). Отмечая, что в находках на территории Скандинавии, Финляндии, Эстонии и Славянского Поморья соотношение чекана Этельреда и Кнута обратное, В. М. Потин предположил, что этот факт свидетельствует о каких-то прямых датско-русских контактах при Кнуте (там же, с. 109). Вполне соглашаясь с этим заключением, отметим также еще одну особенность русских кладов: из монет Кнута подавляющее большинство в них составляют экземпляры, чеканенные в первый период его правления в Англии, а именно в 1017—1023 гг. (там же, с. 110, табл. 6). Почему поступление английской монеты на Русь после 1023 г. так резко сократилось? Из сказанного выше причина ясна: именно в это время происходит резкий поворот в русско-датских отношениях, только в это время они становятся враждебными, до той поры будучи, напротив, союзными.

Есть только один факт, который можно было бы привести в обоснование ошибочного убеждения в изначальной враждебности Руси и Дании при Кнуте (т. е. и в 1016—1023/5 гг. в том числе) — это данные о бегстве на Русь внуков Этельреда II, сыновей короля Эдмунда Железнобокого (ум. в ноябре 1016 г.), последнего противника Кнута в Англии.

Сведения о судьбе сыновей Эдмунда противоречивы. Адам Бременский, ошибочно именуя Эдмунда братом, а не сыном Этельреда, замечает: «Брат Этельреда Эмунд, муж воинственный, был в угоду победителю (Кнуту. — А. Н.) отравлен ядом, а сыновья его осуждены на изгнание в Русь» («Frater Adelradi Emund, vir bellicosus, in gratiam victoris veneno sublatus est; filii eius in Ruzziam exilio dampnati»: Adam II, 53, p. 114). Это сообщение хорошо информированного хрониста в целом подтверждается многими другими источниками, не исключая и английские; сложность, однако, в том, что местом изгнания в них называется то Русь, как у Адама, то Венгрия. О Венгрии говорит «Англо-саксонская хроника», сообщая под 1057 г. о возвращении в Англию одного из изгнанных принцев — Эдуарда: «Тогда прибыл в Англию принц Эдуард. Он был сыном короля Эдмунда, брата короля Эдуарда (Эдуарда Исповедника [1042—1066], сына Этельреда II от его второй жены Иммы, вышедшей позднее за Кнута. — А. Н.); он был прозван Железнобоким за свой быстрый корабль. Этого принца король Кнут отослал в Венгрию...» («Her com Eadward æþeling to Engla lande; se wæs Eadwerdes broder sunu kynges Eadmund cyng; Iren sid wæs ge clypod for his suell scipe. Þisne æþeling Cnut cyng hæfde for send on Ungerland...»: A.-Sax. chron., p. 187-188). Несколько более подробно изложение Флоренция Вустерского: Кнуту дают совет убить маленьких принцев Эдуарда и Эдмунда, «но так как тот считал для себя большим позором, если бы они были убиты в Англии, то через некоторое время он послал их к королю шведов, чтобы их казнили. Тот же (шведский король Олав. — А. Н.), хотя между ними (Кнутом и Олавом. — А. Н.) и был союз, ни за что не хотел согласиться на его просьбу, и послал их к венгерскому королю по имени Соломон, который воспитал бы их и охранил бы их жизнь» («... sed quia magnum dedecus sibi videbatur, ut in Anglia perimerentur, parvo elapso tempore ad regem Suanorum occidendos misit; qui licet foedus esset inter eos, precibus illius nullatenus voluit acquiescere, sed illos ad regem Ungariorum, Salomonem nomine, misit nutriendos, vitaeque reservandos»: Flor. Wigorn., a. 1017, p. 181); см. также под 1057 г.: «Принц Эдуард, сын короля Эдмунда Железнобокого, как просил его дядя король Эдуард (Исповедник. — А. Н.), вернулся в Англию из Венгрии, куда задолго до того, как сказано выше, он был отправлен в изгнание» («Clito Eadwardus, regis Eadmundi Ferrei Lateris filius, ut ei mandarat suus patruus rex Eadwardus, de Ungaris, quo multo ante, ut praediximus, in exilium missus fuerat, Angliam venit»: ibid., p. 215). Сокращенный вариант этих сведений находим в сочинении Вильяма из Мальмсбери (ум. в 1143 г.), согласно которому сыновья Эдмунда были отправлены Кнутом на смерть «к королю шведов» («ad regem Swevorum»), а оттуда «двинулись к королю гуннов (обычное название венгров в греческих и латинских средневековых текстах. — А. Н.)» («Hunorum regem petierunt»: Wilh. Malmesb., 1, §180, p. 218).

Версия Адама о Руси как месте изгнания малолетних принцев подтверждается свидетельством, сохранившимся в составе так называемых «Законов Эдуарда Исповедника», вошедших в юридическое приложение к «Хронике» Роджера из Ховедена (ум. в 1201 г.). Определить возраст этого свидетельства трудно; предание относит кодификацию «Законов Эдуарда Исповедника» ко времени короля Вильгельма Завоевателя (1066—1087), а именно к четвертому году его правления, т. е. примерно к 1069/70 г. (Матузова, 1979, с. 56), но, вероятно, текст в его настоящем виде возник позже, хотя и до 1134 г. (Liebermann, 1896, s. 14-16). В издании «Хроники» Роджера В. Стаббзом, использовавшим хотя и древнейшую (рубежа XII–XIII вв.), но единственную рукопись, и в издании «Законов Эдуарда Исповедника» Ф. Либерманном интересующий нас отрывок несколько отличается передачей имен собственных: «У этого вышеназванного Эдмунда (Железнобокого. — А. Н.) был сын по имени Эдуард, который вскоре после смерти отца, опасаясь короля Кнута, бежал в королевство догов (в издании Ф. Либерманна — «ругов»: так часто именовалась Русь в источниках X–XI вв.; см. главу I. — А. Н.), которое мы правильнее называем Русью. Король [той] земли по имени Малескольд, узнав, кто он такой, принял его милостиво» (далее идет речь о женитьбе Эдуарда и его детях — сюжет, присутствующий и в вышеприведенных источниках) («Iste praefatus Eadmundus habuit quendam filium Eadwardum nomine, qui mox patre mortuo, timore regis Cnuti aufugit ad regnum Dogorum [вариант: Rugorum], quod nos melius vocamus Russiam. Quem rex terrae Malescoldus nomine, ut cognovit quis esset, honeste retinuit»: Rog. Houed., p. 23; Liebermann, 1903, s. 664).

Поскольку пребывание сыновей Эдмунда в Венгрии, ввиду свидетельства «Англо-саксонской хроники», современного возвращению принца Эдуарда в Англию, не вызывает сомнений, то противоречивые показания источников относительно места изгнания чаще всего толкуются как недоразумение: под Русью Адама Бременского и «Законов Эдуарда» следует-де все равно так или иначе понимать Венгрию (Bresslau, 1, s. 101, Anm. 1; Steenstrup, 1882, s. 304-308; Schmeidler, 1917, s. 114, Anm. 3; Koczy, 1934, s. 111, przyp. 2; Fest, 1938, p. 115-145; Labuda, 1964, s. 179-180; и др.). Однако распространенность этого мнения вовсе не делает его убедительным: чтобы доказать его, мало предположить в словах «Законов Эдуарда» «... которое мы называем Русью» позднейшую глоссу, как то делает И. Стенструп (а что же тогда означает этноним «Rugi» в контексте «Законов»? и как быть с сообщением Адама Бременского?); трудно также последовать за Л. Кочи и Г. Лябудой, которые допускают, что название «Русь», с точки зрения английского автора, видимо, обнимало и Венгрию (?!). Кроме того, совершенно очевидно, что источники вовсе не ставят нас перед альтернативой: либо Венгрия, либо Русь — ведь принцы-изгнанники могли попасть в Венгрию после пребывания на Руси. И это не просто логическая возможность: в нашем распоряжении есть источник, который именно так и изображает дело — стихотворная «История англов» Жеффрея Гаймара, написанная ок. 1135/40 г. По рассказу Жеффрея, гибель сыновьям покойного короля Эдмунда в Англии грозила не со стороны Кнута, а со стороны жены последнего Иммы, но воспитатель принцев датчанин Вальгар спасся вместе с ними бегством: «Добрый человек (Вальгар. — А. Н.) не стал медлить: // он оставил свою землю трем сыновьям. // Лишь с тремя кораблями пустился он в море // и завершил свое путешествие [таким образом], // что всего за пять дней проехал Русь // и прибыл в Венгерскую землю» (перевод В. И. Матузовой) («Li prodom pas ne se targa: // Sa terre a ses treis fiz leissa. // Od sul treis nefs se mist en mer; // Si espleita son errer, // Ken sul cinc iurs passat Susie (в большинстве списков: Russie, Ruissie. — A. H.), // E vint en terre de Hungrie»: Geffr. Gaim., vers. 4579-4584, vol. 1, p. 194; Матузова, 1979, c. 38). Повествование Жеффрея не лишено эпических условностей: у Вальгара трое сыновей, он отправляется в путь на трех кораблях, проезжает Русь «за пять дней» — но этот поэтически стилизованный рассказ отражает, вполне вероятно, реальный маршрут изгнанников. Сомневаться в заведомо не зависящих друг от друга данных трех источников — Адама Бременского, «Законов Эдуарда Исповедника» и Жеффрея Гаймара — нет ровно никаких оснований. Такая деталь, как имя русского князя Malescoldus (Malesclodus в издании Ф. Либерманна), стоящее в одном ряду с типичными искажениями имени Ярослава Мудрого в западноевропейских источниках, вроде Gericlo, Juriscloht, Bullesclot или даже Julius Clodius (Алексеев Μ. Π., 1935, с. 47-48; он же, 1945, с. 31), свидетельствует о достоверности сведений «Законов Эдуарда».

Итак, английские принцы, изгнанные Кнутом, действительно побывали на Руси вскоре после захвата последним английского трона в конце 1016 г. (Freeman, 2, Appendix GG, p. 670-671; Алексеев Μ. Π., 1935, с. 39-80; Пашуто, 1968, с. 134-135). Но можно ли видеть в этом противоречие с нашей гипотезой о русско-датском союзе, заключенном в 1018/9 г. и продлившемся примерно до середины 1020-х гг.? Конечно, нет, и даже совершенно наоборот. Шведский король Олав, будучи союзником Кнута, предпочел не удерживать при своем дворе доставленных туда в 1017 г. малолетних английских королевичей, отправив их дальше, к Ярославу (это могло произойти как немедленно, так и вместе со свитой Ингигерд летом 1019 г.). Неудивительно, что Ярослав по той же причине сделал то же самое, и вскоре сыновья Эдмунда Железнобокого оказались в Венгрии Иштвана (Стефана) I (997—1038) (у Флоренция король назван «Соломоном», но эта ошибка объяснима: ведь именно на сестре венгерского короля Шаламона [1063—1074] был женат принц Эдуард)[46]. Нельзя избавиться от впечатления, что у нежелания польских историков (Л. Кочи, Г. Лябуды) принять столь логичное решение есть особая причина — стремление трактовать «rex Suanorum» Флоренция Вустерского как «rex Sclavorum», т. е. как «короля славян», и видеть в нем польского князя Болеслава I Храброго. В таком случае путь из Польши в Венгрию через Русь выглядел бы, в самом деле, странным. Однако эта устойчивая традиция польской науки вряд ли основательна и фактически разбивается о данные Вильяма Мальмсберийского, недвусмысленно писавшего именно о «шведском короле» («rex Swevorum»).

Обсуждавшиеся в статье генеалогические связи для вящей ясности имеет смысл представить в виде таблицы:

 Вводные замечания (с. 506); Ода, дочь Иды из Эльсдорфа — вторая жена черниговского князя Святослава Ярославича (с. 506-510); гипотеза Н. А. Баумгартена о происхождении немецкой жены Святослава (с. 510); происхождение и генеалогические связи Иды из Эльсдорфа (с. 511-512); ошибочность гипотезы Н. А. Баумгартена (с. 512); муж Иды — маркграф Венгерской марки Лютпольд († 1043) (с. 512-514); брак Святослава и Оды состоялся в 1070/1 г. (с. 514-519); посольство германского короля Генриха IV на Русь, описанное Бруно в «Книге о саксонской войне», — это посольство к Святославу в 1069/70 г. (с. 519-520); брак с Одой скреплял союз Святослава и Генриха IV против Изяслава Ярославича и польского князя Болеслава II (с. 520-522); брак Владимира Мономаха и Гиды состоялся ок. 1072/3 г. и означал присоединение Всеволода Ярославича к союзу против Изяслава (с. 522-524); женитьба Ярополка Изяславича на Кунигунде Орламюнде — ответ Изяслава на союз Святослава с Генрихом IV (с. 524-528); гипотеза о браке Святополка Изяславича с дочерью чешского князя Спытигнева I; матримониальные союзы обоих Изяславичей заключены ок. 1072 г. (с. 528); поход русского войска на Чехию осенью 1075 г., правдоподобность дополнительных известий о нем у В. Н. Татищева (с. 529-533); брак Изяславны и сына брненского князя Конрада I в 1075 г.? (с. 533-534); Ярополк Изяславич в Риме (с. 534-537); разные позиции Ярославичей в борьбе венгерского короля Шаламона с герцогами Гезой и Ласло в 1071—1074 гг. (с. 537-539); брак Евпраксии Всеволодовны и маркграфа Генриха II Штадена скреплял русско-немецкий союз против Польши в 1085/6 г. (с. 539-542); возвращение в Польшу Ме́шка Болеславича — признак антинемецкого поворота в политике польского князя Владислава-Германа в 1086 г. (с. 542-544); послание киевского митрополита Иоанна II к антипапе Клименту III датируется 1085/6 г. (с. 544-547); русская княжна — жена Ме́шка Болеславича: проблема идентификации (с. 547-548); положение Святополка Изяславича на Руси после 1088 г.: перейдя в Туров, он сохранил Новгород (с. 548-551); международные связи Святополка Изяславича этого периода: брак Ярослава Святополчича и дочери венгерского короля Ласло I ок. 1088 г (с. 551-552); жена Ме́шка Болеславича — дочь Святополка (с. 552-553); союз Всеволода Ярославича и Генриха IV подтвержден в 1088/9 г. браком Генриха и Евпраксии Всеволодовны (с. 553); смерть Ме́шка Болеславича и перемены в политике Владислава-Германа (с. 553-554); разрыв между Всеволодом и Святополком в 1091 г. — следствие ослабления международного положения последнего (с. 554-555); позиция Ласло I в конфликте Всеволода и Святополка (с. 555-556); Всеволод Ярославич и Генрих IV в 1089—1093 гг. (с. 556-558).

Политическая структура, утвердившаяся на Руси после смерти в 1054 г. киевского князя Ярослава Владимировича (Ярослава Мудрого) (1016—1018, 1019—1054), характеризовалась своеобразным соправлением трех его старших сыновей — Изяслава, получившего Киев и Новгород, Святослава, владевшего Черниговом и Тмутараканью, и Всеволода, которому достались Переяславль и Ростов; двое младших, Вячеслав и Игорь, рано умершие, сидели в Смоленске и на Волыни соответственно. Далеко не все обстоятельства учреждения этого специфического строя, получившего у историков название «триумвирата» или «триархии» Ярославичей, и его эволюции на протяжении четверти века (до 1078 г., когда после смерти Изяслава [1054—1078, с перерывами] в живых остался только один Ярославич — Всеволод) в достаточной степени ясны. Но, пожалуй, наиболее загадочными являются причины распада «триумвирата» в конце 60-х гг., в результате которого он дважды превращался в «дуумвират»: сначала Святослава и Всеволода в 1073—1076 гг., в период киевского княжения Святослава, а затем, в 1077—1078 гг. — Изяслава и Всеволода, чтобы потом выродиться в единовластие Всеволода (1078—1093 гг.), осложненное не вполне отчетливыми элементами соправления то с племянником Святополком Изяславичем, то с сыном Владимиром Мономахом. Именно этот второй период распавшегося «триумвирата» отличался резкой активизацией внешнеполитических связей боровшихся друг с другом князей. Перипетии противоборства отразились не только в древнерусских, но, иногда со значительно большей подробностью, в иностранных источниках; многие его стороны вообще восстанавливаются только благодаря последним. Максимально детальная реконструкция внешнеполитического аспекта этой внутрирусской борьбы нередко помогает лучше понять те события, которые происходили тогда на Руси.

В «Анналах», принадлежащих перу северносаксонского хрониста середины XIII в. Альберта Штаденского, среди многочисленных характерных для этого труда генеалогических экскурсов находим один, имеющий непосредственное отношение к Руси. Под 1112 г. Альберт подробно повествует об имущественном споре между графами Штаденскими и Ольденбургскими по поводу наследства некоей владетельной особы, Иды «из Эльсдорфа», потомками которой были представители обеих тяжущихся сторон: «Эта Ида, знатная дама родом из Швабии, жила в имении Эльсдорф и обладала наследственным владением, которое до сих пор именуется владением Иды. Она была дочерью брата императора Генриха III, а также дочерью сестры папы Льва (IX. — А. Н.), другое имя которого Бруно. Она вышла замуж за Липпольда, сына госпожи Глисмод, и родила Оду, [поначалу] монахиню в Ринтельне, которую она впоследствии выкупила из монастыря, дав в обмен за дочь имение Штедедорф близ Хеслинге и отдала за короля Руси, которому [та] родила сына Вартеслава. По смерти короля Ода велела закопать в подходящих местах бесчисленные сокровища, сама же с сыном и частью богатств вернулась в Саксонию, а копавших приказала убить, чтобы они не проговорились. Выйдя [здесь] за кого-то замуж, она родила дочь Алиарину, мать графа Бурхарда из Локкума ... Вартеслав же, снова призванный на Русь, правил там вместо отца и перед смертью отыскал сокровища, запрятанные матерью. У Иды был также сын, граф Экберт, которого в Вистеде близ Эльсдорфа убил маркграф Удон I (надо: Удон II. — А. Н.), хотя и был его родственником. Лишившись наследников, Ида отправилась в Рим к своему дяде, папе Льву, и, получив от него спасительный совет простить долги должникам своим, вернулась в Эльсдорф, полностью простила Удону [его] вину — убийство сына, а чтобы безопаснее пользоваться своими владениями, назначила этого Удона своим наследником, усыновив его; тот же, в свою очередь, дал Иде в пожизненное пользование 300 мансов (mansus — земельный надел, обрабатывавшийся одним крестьянским семейством и достигавший 10-15 га. — А. Н.) из своих наследственных владений (далее следует перечисление этих переданных Иде имений. — А. Н.). Но кроме Липпольда у Иды было еще два мужа — граф Дедо и граф Этелер Белый; оба они погибли в Дитмаршене, будучи тамошними графами. Один из них имел от Иды дочь Рихенцу, на которой женился граф Эльмар из Ольденбурга и родил от нее сына Эльмара ... Ида родила также Акарину, мать Бурхарда из Локкума. А еще сыном Иды был Бурхард, главный настоятель в Трире, который впоследствии был избран архиепископом; он построил каменное здание в Эльсдорфе» (Ann. Stad., а 1112, р. 319-320).[47]

Несмотря на известный легендарный налет (русские сокровища Оды, душеспасительная беседа Иды с папой), некоторые фактические сбои (Алиарина-Акарина называется дочерью то Иды, то Оды) и неточности (Бурхард никогда не был ни трирским архиепископом, ни настоятелем тамошнего кафедрального собора, а являлся, очевидно, настоятелем соборного храма в трирском монастыре св. Симеона: Heyen, 1984, s. 195-295; на s. 202 здесь представлена, однако, устаревшая генеалогия Иды из Эльсдорфа), рассказ Альберта Штаденского в целом вполне заслуживает доверия, поскольку основан, надо полагать, на материалах судебного разбирательства по делу о наследстве Иды из Эльсдорфа (перечисление владений, которые Ида передала монастырю в качестве выкупа за дочь и которые затем получила от маркграфа Удона «в обмен» на его усыновление, свидетельствует об использовании актовых источников). Вместе с тем убедительная интерпретация генеалогических данных, приведенных Адальбертом, была найдена далеко не сразу. Обширная литература по этому вопросу, неразрывно связанная с целым клубком других генеалогических проблем, оставалась и по сей день остается неизвестной как отечественным, так и зарубежным историкам Руси, хотя «русский фрагмент» Альберта давно находится в поле их зрения.

Так как император Генрих III (1039—1056) и папа Лев IX (1049—1054) были современниками киевского князя Ярослава Мудрого, то брак их племянницы с русским князем из общих хронологических соображений, казалось бы, надо отнести примерно к середине XI в., возможно, еще к периоду княжения самого Ярослава Владимировича, в активной внешней политике которого матримониальные союзы занимали ключевое место (Hellmann, 1962, s. 7-25; Пашуто, 1968, с. 28, 39-41, 52, 80, 132-133). Очевидно, именно поэтому уже Η. М. Карамзин (2, стб. 20 и примеч. 48) отождествил «короля Руси», мужа Оды, со смоленским князем Вячеславом Ярославичем (1054—1057/8), поскольку имя «Вартеслав», приписываемое штаденским анналистом сыну Оды от русского брака, могло быть, по мысли исследователя, искажением отчества «Вячеславич». Таким образом, речь должна идти о Борисе, единственном известном сыне Вячеслава, погибшем в битве на Нежатиной ниве в октябре 1078 г. (ПСРЛ, 1, стб. 210; 2, стб. 192). Авторитет знаменитого историка сделал эту гипотезу достаточно популярной (Krause, 1875, s. 644-646 [автор, впрочем, нигде на Η. М. Карамзина не ссылается]; Тимирязев, 1894, с. 102; Brückner, 1896, s. 135; Braun, 1925, s. 685; и др.). Между тем она вовсе не выглядит удачной, даже если не выходить за пределы круга источников, известных Η. М. Карамзину.

Историк, несомненно, был прав, оспорив неосновательное мнение Г. С. Тройера, видевшего в муже Оды Всеволода Ярославича, в то время князя переяславского, а «Вартеслава» отождествившего таким образом с Владимиром Мономахом (Treuer, 1733а, р. 23-24; Η. М. Карамзин ссылается на другое сочинение того же автора [idem, 1733b], которое нам, однако, не удалось разыскать), но при этом не обратил должного внимания на известное ему (правда, в другой связи: Карамзин, 2, стб. 46-47 и примеч. 128) сообщение немецкого анналиста 70-х гг. XI в. Ламперта Херсфельдского о прибытии изгнанного братьями киевского князя Изяслава Ярославича ко двору германского короля Генриха IV (1056—1106). В статье 1075 г., сразу после известия о Рождестве 1074 г., которое король провел в Страсбурге, Ламперт пишет: «Немного дней спустя [Генрих IV] перебрался в Майнц, куда к нему прибыл король Руси по имени Димитрий, привезя ему бесчисленные сокровища в виде золотых и серебряных сосудов и чрезвычайно драгоценных одежд, с просьбой оказать ему помощь против его брата, который силой изгнал его из королевства и, подобно свирепому тирану, сам завладел королевской властью. Для переговоров с ним об обидах, которые он причинил своему брату, король не медля отправил Бурхарда, настоятеля трирской церкви, который должен был предупредить его, чтобы он оставил не по праву захваченный трон, иначе ему вскоре придется испытать силу оружия Германского королевства. Этот [Бурхард] оказался подходящим для такого посольства по той причине, что тот, к кому он отправлялся, был женат на его сестре, и Бурхард активно ходатайствовал перед королем, чтобы против того пока не предпринималось никаких более серьезных мер. Король же Руси до возвращения посольства поручен был королем [Генрихом] заботам маркграфа саксонского Деди, в сопровождении которого он ранее и прибыл» (Lamp., а. 1075, р. 202).[48]

Не подлежит сомнению, во-первых, что немецкое посольство на Русь, отправленное в начале 1075 г., это те «слы из немец к Святославу», о которых упоминает «Повесть временных лет» под тем же 1075 г. (ПСРЛ, 1, стб. 198-199; 2, стб. 189-190), а во-вторых, что под именем «короля Руси Димитрия» следует разуметь киевского князя Изяслава Ярославича, в крещении Димитрия (Lewicki А., 1893, s. 447-448; Линниченко, 1894, с. 327 [надпись на покрове, подаренном Изяславом-Димитрием на раку св. Адальберта-Войтеха в Гнезне]; ПСРЛ, 1, стб. 159; 2, стб. 147; Абрамович, 1916, с. 27 [Изяслав — основатель монастыря в честь св. Димитрия в Киеве]; Янин, 1970, №3-9; Зверуго, 1975, с. 134, рис. 40, 3; Янин—Гайдуков, 1998, №7-2, 9-2 [изображение св. Димитрия на печатях Изяслава]; Василевски, 1991, с. 232 [развивая мысль А. Поппэ, автор атрибутирует Изяславу печать №345 корпуса В. Л. Янина с изображением свв. Димитрия и Георгия; «Георгий» — христианское имя Ярослава Мудрого, отца Изяслава]), который после своего изгнания из Киева братьями Святославом и Всеволодом в марте 1073 г. (ПСРЛ, 1, стб. 182; 2, стб. 172) «много блудил ... по чужим землям» (там же, 1, стб. 200; 2, стб. 191). Это значит, что мятежным братом «короля Димитрия» приходится признать Святослава Ярославича, занимавшего киевский стол, напомним, в 1073—1076 гг. Так как «настоятель трирской церкви» Бурхард уже известен нам по «Штаденским анналам» как сын Иды из Эльсдорфа и брат Оды, совершенно неизбежен вывод: именно Святослав и был «королем Руси» — мужем Оды.

Недосмотр Η. М. Карамзина понятен (ему был неизвестен полный текст «Штаденских анналов» Альберта), но оттого не менее досаден, потому что к его времени правильная идентификация уже давно была предложена И. Л. Гебхарди (Gebhardi, 1767, s. 137). В дальнейшем она получила распространение в историографии (Schiemann, 1886, s. 101; Meyer von Knonau, 2, s. 482; Ediger, 1911, s. 46-48; Leib, 1924, p. 163; Шайтан, 1927, c. 7; Bloch, 1931, s. 188-196; Розанов, 1929, c. 620-622; Пашуто, 1968, c. 124, 419, генеалогич. табл. 1, №9; и др.), однако в начале нынешнего века была необоснованно оспорена Н. А. Баумгартеном. Известный знаток древнерусской генеалогии почему-то считал, что у Ламперта речь идет не о единоутробной сестре Бурхарда Оде, а якобы о сводной сестре его, дочери графа Этелера, третьего мужа Иды из Эльсдорфа, от его гипотетического предыдущего брака. Ода же, по Н. А. Баумгартену, вышла замуж за новгородского князя Владимира Ярославича (1034/6—1052), став матерью его сына Ростислава и тем самым родоначальницей галицкой династии (Баумгартен, 1908, с. 3-4; Baumgarten, 1927, р. 7, tabl. I, №22, 25; он же, 1930, с. 95-101). Несмотря на то, что такая версия неоправданно усложняет совершенно ясные и идеально согласующиеся друг с другом данные немецких источников, она до сих пор повторяется в некоторых справочных изданиях, основывающихся на генеалогических таблицах из компендиума Н. А. Баумгартена (см., например: SSS, 1, вклейка между с. 416 и 417, генеалогич. табл. II [авторы В. Дворжачек и X. Ловмяньский]; HGR, s. 426-427, Taf. 1 [составитель генеалогической таблицы — М. Хелльманн]; Donskoï, 1991, р. 25, №33; р. 27, №37; Поппэ, 1997, с. 119).

Несостоятельность этого построения станет вполне очевидна из дальнейшего исследования. Сейчас же суммируем обширную новую литературу, связанную с примечательной личностью Иды из Эльсдорфа и с кругом ее родственных связей (Dobbertin, 1962, s. 44-76; idem, 1972, s. 49-66; Schmid К., 1983, s. 127-179; Naumann, 1967, s. 358-404, особенно 184; Faussner, 1981, s. 20-139, особенно 114-118; Althoff, 1985, s. 66-100; Hlawitschka, 1987, особенно s. 128-155; дополнительный толчок исследованию всего генеалогического комплекса вокруг Иды из Эльсдорфа дала вызвавшая настоящий историографический взрыв идентификация А. Вольфом в 1980 г. [Wolf А., 1980, s. 25-83] швабского герцога конца X в. Конрада, предка Иды, с загадочным графом Куно «из Энингена», женатым якобы на дочери Оттона I Великого [936—973] и одну из своих дочерей выдавшим за русского князя, вероятно — Ярополка Святославича: см. подробнее главу VII). Без этого будет непонятен ни выбор невесты для русского князя, ни политическая тенденция брака, ни время его заключения.

Не прост даже вопрос о происхождении Иды. Длительная дискуссия об идентификации ее отца, «брата императора Генриха III», в настоящее время привела к заключению, что им был граф Людольф Брауншвайгский (ум. в 1038 г.), сын графа Бруно Брауншвайгского и Гизелы, которая третьим браком была замужем за германским императором Конрадом II (1024—1039). Так считал уже К. Краузе (Krause, 1875, s. 639-640); утвердившаяся в последнее время в науке ранняя датировка рождения императрицы Гизелы — ок. 989/90 г. (см. историографический обзор: Hlawitschka, 1987, s. 132-144) делает излишними сложные построения X. Доббертина, считавшего Иду падчерицей Людольфа (см. также: Faussner, 1981, s. 115), а самого Людольфа — пасынком Гизелы (Dobbertin, 1972, s. 71). Таким образом, граф Людольф, отец Иды, оказывается в самом деле единоутробным братом императора Генриха III; в этом своем качестве он засвидетельствован и актовыми (DD Konr. II, №124, 1028 г.; DD Heinr. III, №279, 1051 г.), и нарративными источниками (Ann. Hild., а. 1038, р. 43; Ann. Saxo, а. 1026, 1038, р. 676, 682), а также синодиком Вайсенбургского монастыря в Эльзасе (FRG, 4, р. 311). Следовательно, Ида из Эльсдорфа была родной сестрой сыновей Людольфа — графа Брунона и майсенского маркграфа Экберта I Старшего, что, как мы увидим, немаловажно для понимания брачной политики Святослава и Изяслава Ярославичей в 70-е гг. Женою Людольфа была некая Гертруда (Hlawitschka, 1987, s. 144, Anm. 141), которая, вполне возможно, действительно была сестрой папы Льва IX, происходя из рода эгисхаймских графов (Верхняя Лотарингия) (ibid., s. 144-148). Результаты можно представить в виде следующей родословной таблицы:

Эта генеалогия позволяет произвести важные хронологические подсчеты. Родившаяся в 989/90 г. Гизела едва ли могла стать матерью Людольфа ранее примерно 1005 г.; следовательно, Ида родилась не ранее 1020/5 г.; отсюда делаем заключение о возрасте Оды и ее брата Экберта: они могли появиться на свет не прежде примерно 1040 г. Так как гибель Экберта от руки Удона II Штаденского в результате отроческой ссоры датируется 1052/3 г. (Hucke, 1956, s. 67, 69-70), то приходим к выводу, что Экберт едва ли родился значительно позднее 1040 г., а его мать Ида — позднее 1020/5 г. Тем самым, последнюю дату приходится принять как примерную дату рождения Иды из Эльсдорфа. Уже одни эти данные демонстрируют невероятность предположения Н. А. Баумгартена (в генеалогию Иды не вникавшего) о Владимире Ярославиче как муже Оды: ведь тогда Ода уже ок. 1045 г. должна была бы произвести на свет Ростислава, поскольку последний, умерший 3 февраля 1067 г. (ПСРЛ, 1, стб. 166; 2, стб. 155), имел, как известно, не менее троих детей — сыновей Рюрика, Володаря и Василька.

Чтобы завершить генеалогический экскурс об Иде из Эльсдорфа и ее дочери Оде, необходимо сказать несколько слов и об отце Оды — графе Липпольде, личность которого, естественно, не может быть безразлична при определении политической направленности брака Святослава и Оды. Ни Липпольд, ни, следовательно, Ода не принадлежали к роду Штаденов, как по недоразумению, идущему от Η. М. Карамзина и Н. А. Баумгартена, нередко утверждается в литературе (Пашуто, 1968, с. 419, генеалогич. табл. 1, № 9; Donskoï, р. 25, №33; и др.; это заблуждение Η. М. Карамзин, в свою очередь, почерпнул, очевидно, из труда Г. С. Тройера: Treuer, 1733а, р. 23). Скорее всего прав К. Лехнер (Lechner К., 1963, s. 277; idem, 1976, s. 73, 79; эту гипотезу поддержал и X. К. Фауснер: Faussner, 1981, s. 117), что граф Липпольд — это маркграф Венгерской марки Лютпольд Бабенберг. Сам Лютпольд не успел стать политически влиятельной фигурой, хотя и отличился в борьбе с Венгрией (он погиб молодым в декабре 1043 г.), но в руках Бабенбергов прочно находилась Баварская восточная марка: здешним маркграфом до 1055 г. был отец Лютпольда Адальберт, а затем сын последнего и брат Лютпольда — Эрнст (ум. в 1075 г.). И хотя гипотезу К. Лехнера нельзя считать полностью доказанной, она является все же наиболее обоснованной (достаточно сравнить ее, например, с построенной на поверхностных сопоставлениях генеалогической схемой Р. Шёлькопф: Schölkopf, 1957, s. 128-133). По крайней мере, попытки ее прямого опровержения не достигают цели. По признанной ныне генеалогии, Глисмод, мать графа Липпольда (упоминаемая в цитированном фрагменте «Штаденских анналов» Альберта), тождественна Глисмод, сестре падерборнского епископа Майнверка (Vita Meinw., cap. 2, p. 5) (известного, между прочим, своим активным участием в торговле мехами с Восточной Европой: ibid., cap. 44, 56, 85, 86, 111, p. 39, 44-45, 52, 58; Назаренко, 1993б, с. 151, коммент. 26). Исходя из этой идентификации, Э. Главичка указал на грамоту императора Генриха III от 23 мая 1052 г., в которой говорится о претензиях некоего Лютпольда (Liutbold) на наследство покойного епископа Майнверка (DD Heinr. III, №284), полагая, что датировка грамоты перечеркивает гипотезу К. Лехнера (Hlawitschka, 1987, s. 129, Anm. 66). Однако в данном случае исследователь проявил невнимательность как к аргументации оппонента, так и к тексту источника. Дело в том, что наследственные претензии Лютпольда относились не к году издания грамоты, а ко времени вскоре после смерти Майнверка, последовавшей в 1036 г. Более того, Лютпольд выступал не один, а совместно с Адальбертом, а это значит, что данные грамоты 1052 г. свидетельствуют не против, а в пользу идентификации К. Лехнера (Адальберт — отец маркграфа Лютпольда), который и использовал ее в качестве одного из аргументов.

Точка зрения К. Лехнера обладает и еще одним преимуществом, которое не было до сих пор должным образом оценено. И Ламперт, и Альберт Штаденский связывают Бурхарда, брата Оды, с трирской церковью. Это обстоятельство выглядит странным в случае саксонского происхождения их отца, но оно находит себе естественное объяснение, если первым мужем Иды из Эльсдорфа действительно был Лютпольд Бабенберг. Бабенберги располагали традиционными фамильными связями с Триром; здесь был похоронен и сам Лютпольд (хотя скончался он в Ингельхайме: Ann. Altah., а. 1043, р. 34; Laufner, 1977, s. 325-337), а погребавший его трирский архиепископ Поппон был родным дядей его отца Адальберта (Bosl, 1973, Sp. 177-178, geneal. Taf.).

Таким образом, если К. Лехнер прав, брак Святослава и Оды приобретает, помимо «саксонского», еще и отчетливый «баварский» акцент, отнюдь не маловажный, как будет видно, для нашей темы.

Женитьба Святослава на двоюродной племяннице германского короля Генриха IV была, по всей вероятности, продиктована политическими соображениями. Сам факт выкупа будущей невесты из монастыря, не будучи совершенно уникальным, являлся все-таки чрезвычайным. Что такой шаг должен был иметь причины особой важности, показывает следующая аналогия. Ок. 979/80 г. (об обстоятельствах и датировке см. подробнее главу VII) дочь маркграфа Саксонской северной марки Ода была выдана за польского князя Ме́шка I (ум. в 992 г.), хотя и являлась монахиней монастыря в Кальбе (более того — его основательницей), причем несмотря на протесты епархиального архиерея. Ради чего? «Ради блага отечества и по необходимости скрепить мир» с Польшей, как писал современник, известный хронист и епископ Титмар Мерзебургский, порицавший, тем не менее, этот брак как неканонический (Thietm. IV, 57, р. 196; Lübke, 2, №194). Однако определению международного политического «контекста», внутри которого следовало бы рассматривать брак Святослава Ярославича, до сих пор мешала полная неясность относительно датировки этого события.

В тех случаях, когда такая датировка предлагалась, она покоилась на совершенно произвольных догадках. Так, М. Хелльманн (Hellmann, 1962, s. 20-21) связывал женитьбу Святослава с русско-немецкими переговорами на Рождество 1042 г., когда Ярослав Мудрый безуспешно предлагал германскому королю Генриху III руку одной из своих дочерей (Lamp., а. 1043, р. 58). Но столь ранняя датировка исключена, как мы уже убедились, по чисто хронологическим причинам. Еще более ранним временем, когда Русь боролась с Польшей за возвращение Червенских городов (т. е. 1022— 1031 гг.: ПСРЛ, 1, стб. 146, 149-150; 2, стб. 134, 137) датировал этот династический союз М. Э. Шайтан (1927, с. 7). К периоду правления Ярослава Владимировича склонны относить его также Ф. Дворник и X. Рюсс (Dvorník, 1974, р. 256; Russ, 1981, s. 317). Но большинство исследователей (Ediger, 1911, s. 46-48; Bloch, 1931, s. 188-196; Пашуто, 1968, с. 124; и др.) предпочли уклониться от определенной датировки, а тем самым — и от конкретной оценки этой внешнеполитической акции одного из Ярославичей. Насколько нам известно, только Б. Лейб говорил о времени ок. 1070 г., но никакими аргументами свое мнение не подкрепил (Leib, 1924, р. 163).

Долгожданную ясность в проблему вносит недавно обнаруженный источник — ранее считавшееся утраченным продолжение популярной «Хроники» Херманна из Райхенау, созданное в Санкт-Галлене в начале XII в. (не путать с «Санкт-Галленскими анналами» IX–XI вв.! Издание, готовившееся А. Шютцем [A. Schütz] для т. 18 MGH SS NS, ныне отложено на неопределенный срок; выражаем искреннюю признательность А. Шютцу за возможность познакомиться с текстом). Этот памятник, вышедший из скриптория знаменитого южношвабского монастыря (ныне — на территории Швейцарии), вероятно, вскоре после 1102 г., сохранился в единственном списке эпохи Возрождения. Вот как читается в нем начало статьи 1072 г.: «Император константинопольский прислал королю Генриху (IV. — А. Н.) королевские дары с Конрадом из Устры. Бо́льшая часть венгров вступила в заговор против своего короля Шаламона под водительством его двоюродного брата Иотскона. Король Руси в ту пору при посредничестве короля Генриха взял в жены дочь графа Люпальда и госпожи Иты из Отерсберга. Умер папа Александр II; ему, по выбору римлян, наследовал Хильдебранд, аббат монастыря св. Павла, что вне городских стен, под именем Григория VII» и т. п. (Cont. Sangall., fol. 17r-17v: «Imperator Constantinopolitanus regi Heinrico per Cunradum de Vstra regia dona transmisit. Maior pars Ungrorum contra regem suum Salomonem suo patrueli, duce Iotscone, efficiente coniurationem inceperant. Rex Rittulorum filiam Luvpaldi comitis et domine Ite de Oterisburc his temporibus rege Heinrico mediante uxorem ducit. Alexander papa decessit. Cui Hiltebrandus, abbas monasterii sancti Pauli infra urbem positi, Romanis eligentibus sub nomine Gregorii septimi... successit»). Этноним Rittuli, примененный здесь к Руси, является, очевидно, результатом ошибочного прочтения переписчиком Rutuli в своем протографе (путаница ut и itt палеографически вполне вероятна). Rutuli как латинское название Руси, насколько нам известно, практически уникально (оно встречается еще, кажется, лишь однажды — в одном французском памятнике XII в.: Bouquet, 11, р. 384), но заметим, что также с начала XII в. в западноевропейской латиноязычной письменности получает распространение близкий вариант Rut(h)eni; по своему происхождению имя Rutuli, как и Ruteni, является элементом «ученой» этнонимии, апеллировавшей к античной номенклатуре, что было свойственно литературе средневековья (см. главу I).

Поскольку Эльсдорф и Отерсберг — местечки к северо-востоку от Бремена, находящиеся примерно в 25 км друг от друга, ясно, что «Ида из Эльсдорфа», супруга графа Липпольда, и «Ита из Отерсберга», жена графа Люпальда, — одно и то же лицо, названное так по двум разным центрам своих саксонских владений, так же как в одной южнонемецкой грамоте 1071/7 г. она именуется «Итой из Саксонии и Биркдорфа» — по своему швабскому родовому имению («Ita de Saxonia et Birctorf» выступает содарительницей земельных владений швабскому монастырю св. Власия в Шварцвальде — вспомним, что Ида была «родом из Швабии»: Bresslau, 1872, №41; Schmid К., 1966, s. 89-90; как «Ita von Birkendorf» она упоминается также в регесте XVI в. одного швабского документа 1085 г.: Thurg. UB., s. 19; Dobbertin, 1972, s. 51-52). Следовательно, речь идет о том же браке Оды, дочери Лютпольда и Иды, с «королем Руси» Святославом Ярославичем, который имеют в виду Альберт Штаденский и Ламперт Херсфельдский. Однако в отличие от последних, «Санкт-Галленское продолжение» «Хроники» Херманна из Райхенау содержит два принципиальных уточнения: во-первых, брак, оказывается, был заключен «при посредничестве» юного Генриха IV, что лишний раз подчеркивает его (брака) политический характер; во-вторых, источник приводит дату этого события — 1072 г. В какой мере можно положиться на ее точность? Чтобы уяснить это, обратимся к хронологии других событий, изложенных в той же годовой статье.

Прежде всего, бросается в глаза, что здесь явно не на месте известие о кончине папы Александра II (1061—1073) и интронизации Григория VII, будущего антагониста Генриха IV, которые в действительности относятся к апрелю 1073 г. Аналогичное отклонение, только в другую сторону, обнаруживает и последнее сообщение предыдущей статьи 1071 г. — о смерти лотарингского герцога Готфрида, на самом деле скончавшегося на Рождество 1069 г., а по принятому в тогдашней Европе календарному счету, начинавшему год с Рождества — в начале 1070 г. (см., например: Ann. Weiss., а. 1070, р. 55). Труднее точно датировать начало конфликта венгерского короля Шаламона (1063—1074) со своими двоюродными братьями герцогами Гезой (с 1074 г. — король Геза I)[49] и Ласло (будущим венгерским королем Ласло I [1077—1095]), сыновьями короля Белы I (1060—1063); венгерские источники помещают его сразу же после отражения печенегов, которое приходилось на 1071 г. (Chron. Hung. s. XIV, cap. 110-111, p. 376-377; Ann. Poson., a. 1071, p. 126). Известие о византийских дарах, доставленных неким «Конрадом из Устры», уникально, а потому датировке на основе других источников не поддается. Приведенные данные, а также неопределенность формулировки самого источника («в ту пору») показывают, что дату «Санкт-Галленского продолжения» следует рассматривать как приблизительную, считаясь с возможностью ее отклонения от фактической на один-два года в ту или иную сторону. Это, впрочем, и неудивительно ввиду компилятивного характера анализируемой части памятника. Таким образом, исходя из свидетельства «Санкт-Галленского продолжения», вернее было бы говорить о заключении брака между Святославом и Одой в первой половине 70-х гг. XI в. Конечно, уже одно это радикально сужает диапазон датировок, предлагавшихся в историографии, как мы видели, в пределах 40—70-х гг. XI в. Но и данную узкую датировку можно попытаться уточнить на основе одного древнерусского источника.

Мы имеем в виду выходную миниатюру «Изборника 1073 г.» с изображением семейства Святослава Ярославича, тогда уже князя киевского (миниатюра публиковалась неоднократно; см., например: Изб. 1073, л. 1 об.). На заднем плане миниатюры — четверо взрослых сыновей Святослава, имена которых, известные и по летописи, перечислены в надписи: Глеб, Олег, Давыд, Роман. На переднем же плане, кроме самого Святослава с «Изборником» в руках, видим его жену (названную в надписи просто «княгыни»), положившую правую руку на плечо совсем еще маленького княжича — Ярослава, который действительно был намного моложе своих братьев, судя по тому, что впервые упоминается «Повестью временных лет» только под 1096 г. (ПСРЛ, 1, стб. 238; 2, стб. 228), тогда как его братья активно действуют уже в 60-х (Глеб) и 70-х гг. Эти несложные наблюдения неоднократно наводили историков на мысль, что Ярослав был сыном Святослава от второго брака и именно вторая супруга князя изображена на миниатюре (Ediger, 1911, s. 48-49; Bloch, 1931, s. 191-192; и др.).

Некоторым основанием для такого предположения могли бы служить и данные «Любечского синодика», где в составе помянника черниговских князей названа только одна жена Святослава-Николая — некая «Килликия» (Зотов, 1892, с. 24), что является обычным искажением крещального имени «Кикилия», в латинизированной форме — «Цецилия» («Киликия» вместо «Кикилия» значится, например, также в списке почитаемых латинских святых в древнерусской «Молитве на диавола» домонгольского времени: Соболевский, 1910, с. 41-45). Теоретически «Кикилия» могло быть, конечно, и христианским православным именем немки Оды (средневековая практика принятия нового имени при смене этнокультурной среды известна; характерный пример — имя «Ирина», полученное при вступлении в брак с Ярославом Мудрым шведкой Ингигерд [Молдован, 1984, с. 98; Назаренко, 1991, с. 86, примеч. 89: здесь список источников, упоминающих имя «Ингигерд»]; о проблеме в целом см.: Thoma, 1985), но тогда было бы непонятно, почему «Синодик», не упоминая первой жены Святослава, включает ее потомство (Олега-Михаила и Давыда) и, наоборот, поминая вторую супругу черниговского князя, умалчивает о ее единственном сыне Ярославе-Панкратии (христианское имя Ярослава Святославича известно из «Хождения» игумена Даниила [Веневитинов, 1883, с. 140] и по недавно найденной печати князя с изображением св. Панкратия: Янин—Гайдуков, 1998, с. 22-23, № 30а), хотя тот в 1123—1127 гг. и занимал черниговский стол (ПСРЛ, 1, стб. 296; 2, стб. 286, 290).

То, что Святослав был женат дважды, теперь, благодаря свидетельству «Санкт-Галленского продолжения», бесспорно. Рискнем предположить, что специфическое положение Оды, расстриженной монахини, и связанные с этим возможные сомнения в каноничности ее брака (упомянутое выше осуждение Титмаром Оды, жены Ме́шка I, касалось не личности бывшей монахини, а именно незаконности ее бракосочетания с точки зрения хрониста-епископа; это видно по аналогичной оценке им другого подобного происшествия — замужества ок. 980 г. расстриженной монахини Матильды, дочери маркграфа Саксонской северной марки Дитриха, за Прибыслава, одного из князей западнославянского племени гаволян: Thietm. IV, 64, р. 204; Lübke, 2, №216) могли послужить достаточной причиной для того, чтобы не включать Оду и ее сына в церковный синодик. Более того, не были ли они одним из предлогов отказа Всеволода Ольговича признать старейшинство своего дяди черниговского князя Ярослава Святославича — отказа, вылившегося в силовой захват Всеволодом черниговского стола (ПСРЛ, 1, стб. 296-297; 2, стб. 290-291)? Не сыграло ли свою роль и то обстоятельство, что Ярослав Святославич, если верить Альберту Штаденскому, воспитывался при матери в Германии, а на Руси появился уже взрослым человеком — возможно, в связи с возвращением на Русь из Тмутаракани летом 1094 г. также и его старшего брата Олега Святославича (там же, 1, стб. 226, 249; 2, стб. 216-217), в кампании которого по захвату Суздальской земли в 1096 г. он принял участие (там же, 1, стб. 238; 2, стб. 228)? Имя «Вартеслав», которое, согласно «Штаденским анналам», носил сын Оды, не может служить препятствием для его отождествления с Ярославом; Varteslavъ представляет собой западнолехитскую форму имени, в древнерусском звучавшего как Воротиславъ (см., например: ПСРЛ, 1, стб. 298); поскольку в русском княжеском ономастиконе оно ни разу не встречается, то приходится так или иначе предполагать какую-то путаницу в немецком источнике первой половины XIII в., который в данном случае к тому же явно излагает устное предание. Отметим (только ли как курьез?) аналогичное искажение др.-русск. Ярославъ еще в одном латинском источнике середины XII—середины XIII в. — анонимной «Истории Норвегии», в единственном списке которой середины XV в. имя Ярослава Мудрого передано как Warerlafus (Hist. Norw., p. 123; Джаксон, 1994, с. 122).

Насколько нам известно, никаких попыток датировать второй брак Святослава Ярославича на основе миниатюры в «Изборнике 1073 г.» до сих пор не предпринималось. По-видимому, исследователей смущала условность средневековых портретных изображений. И все же некоторые оценки — особенно в связи с известной теперь благодаря «Санкт-Галленскому продолжению» приблизительной датировкой замужества Оды — были бы, на наш взгляд, позволительны. Необходимо, конечно, учитывать, что лист с парадной миниатюрой изначально не принадлежал к первой тетради рукописи (Св. каталог, 1984, №4, с. 36), а значит, мог быть добавлен к ней и после того, как переписка «Изборника» в течение 6581 г. (т. е. до конца февраля 1074 г.) была закончена (см. датированную запись писца: «В лето 6581 написа Иоанн диак Изборьник сь великууму князю Святославу»: Изб. 1073, л. 263в). Едва ли, однако, правомерно допускать, что портретная миниатюра была изготовлена много позже этого срока. Поэтому, думается, мы не ошибемся, предположив, что групповой портрет семейства Святослава Ярославича возник не позднее 1074 г., а скорее всего — одновременно с «Изборником» во второй половине 1073 или начале 1074 г. На миниатюре младший из Святославичей, Ярослав, несколько не достигает пояса родителей, что соответствует росту около 90 см и возрасту приблизительно двух лет; во всяком случае, ему не меньше года, коль скоро он без помощи взрослых стоит на ногах. Отсюда заключаем, что Ярослав родился никак не позднее 1073 г., вероятнее же всего — во второй половине 1071 г. Следовательно, брак Святослава и Оды мог совершиться самое позднее в 1072 г., хотя наиболее предпочтительной выглядит датировка не позднее рубежа 1070—1071 гг. Этот вывод позволяет уточнить разброс дат, полученный на основании сообщения «Санкт-Галленского продолжения», согласно которому время замужества Оды не могло далеко отстоять от 1072 г., и сузить его до промежутка от 1070 до 1072 г., а вероятнее всего — от 1070 до начала 1071 г. Таким образом, переговоры между Святославом, в ту пору еще князем черниговским, и германским королем Генрихом IV о матримониальном союзе должны были вестись в 1070 или, возможно, уже в 1069 г.

Этот результат позволяет правильно истолковать сведения другого немецкого источника 80-х гг. XI в. — «Книги о саксонской войне» некоего Бруно. Яростный противник Генриха IV, Бруно уделил в своем сочинении немало места рассказам, призванным подчеркнуть глубокую порочность короля уже с ранней юности (Генрих родился в 1050 г.). Один из таких рассказов (из-за его пространности мы вынуждены ограничиться кратким его изложением; полный перевод разбираемого фрагмента см.: Свердлов, 1, с. 177-178) повествует о некоем приближенном короля, к которому тот питал тайную ненависть и, желая без хлопот избавиться от него, поручил ему отправиться с посольством к «королю Руси» («ad regem Rusciae»). В сопроводительном же письме Генрих IV обращался к этому «королю Руси» со словами: «Знай, что наилучшим доказательством твоей ко мне дружбы будет, если ты устроишь так, чтобы этот мой посол никогда не вернулся в мое королевство». Однако по счастливому стечению обстоятельств посол узнал о коварстве своего короля, что позволило ему благополучно вернуться, исполнив на Руси все порученное (Brun. bell. Sax., cap. 13, p. 206, 208).

Для нас неважно, верна или нет спорная идентификация посла Генриха IV на Русь с саксонским пфальцграфом Фридрихом (так трактует текст в середине XII в. нинбургский аббат Арнольд, заимствуя в своего «Саксонского анналиста» этот рассказ Бруно: Ann. Saxo, а. 1068, р. 696; неопределенность формулировок Бруно не позволяет однозначно решить вопрос), одним из главных противников короля во время саксонской войны 1073— 1075 гг.; неважно также, в какой мере соответствует действительности анекдотичная история о коварстве германского короля. Значительно интереснее знать, когда и к кому это посольство было отправлено. Не полагаясь на датировку эпизода в «Саксонском анналисте» (1068 г.), все же отметим, что по контексту рассказа речь идет о событиях, предшествовавших саксонской войне.

Все комментаторы известия Бруно рассматривают посольство как свидетельство более или менее активных сношений между киевским и германским дворами во второй половине XI в. (Ediger, 1911, s. 38; Шайтан, 1927, с. 10; и др.), обычно связывая его с именем киевского князя Изяслава Ярославича (Schmale, 1963, s. 208-209, Anm. 5; Свердлов, 1, с. 179, примеч. 4; и др.). Так, В. Т. Пашуто, сам того не замечая, «раздваивает» одно и то же событие, сначала упоминая о гипотетических сношениях Генриха IV с Изяславом после того, как в 1061 г. в Германии было предоставлено убежище вдове венгерского короля Андрея I (1046—1060), сестре Изяслава (Пашуто, 1968, с. 123; вернее было бы говорить об убежище для семейства королевича Шаламона, сына Ярославны, женатого на Юдите, сестре Генриха IV, что было, безусловно, много важнее для немецкой стороны: Ann. Altah., а. 1060, р. 56; Meyer von Knonau, 1, s. 93, Anm. 79), а в другом месте датируя посольство 1068 г. и усматривая в нем «стремление Изяслава Ярославича использовать поддержку Польши и Германии» в своей борьбе против братьев после распада союза трех Ярославичей (Пашуто, 1968, с. 123-124, 326, примеч. 27, 29). Ни то, ни другое предположение исследователя не представляются вероятными. Описание Бруно никак не подходит ко времени ок. 1060 г.: родившемуся в конце 1050 г. Генриху IV было тогда всего десять лет; относить же сближение между Генрихом и Изяславом к периоду второго княжения Изяслава в Киеве (1069—1073 гг.) значило бы без должных оснований проецировать на более ранний период специфическую ситуацию 1074—1076 гг. — никаких данных о таких контактах в 1068 г. нет, да и вряд ли в них была необходимость ввиду совершенно безоблачных отношений в то время между Изяславом и польским князем Болеславом II (1058—1079). В. Л. Янин отождествляет описанное у Бруно посольство с посольством Бурхарда в 1075 г. (Янин, 1963, с. 154), повторяя старую ошибку П. Скобельского (1881, с. 29) и И. А. Линниченко (1894, с. 331-332); аргументом послужило наблюдение, что положение Бурхарда при дворе Генриха IV было якобы шатким, как и положение анонимного посла в рассказе Бруно; помимо зыбкости такого сопоставления, оно, сверх того, основано на недоразумении: на счет Бурхарда ошибочно отнесены слова Ламперта «...чтобы против того пока не предпринималось никаких более серьезных мер», на самом деле относящиеся к Святославу. И только Г. Лябуда высказал весьма правдоподобное предположение, что Генрих IV искал союзников на Руси в связи с подготовкой похода на Польшу (Labuda, 1964, s. 163).

Действительно, учитывая свидетельство «Санкт-Галленского продолжения», нам кажется, что правильнее было бы видеть в рассказе Бруно припоминание о брачных переговорах Генриха со Святославом ок. 1069— 1070 гг., вследствие чего черниговский князь и в самом деле был заинтересован в том, чтобы «доказать свою дружбу» германскому королю. Причины, которые могли именно в это время вызвать к жизни идею немецко-черниговского союза, очевидны. Известно, что как раз ок. 1070 г., после возвращения Болеслава II из Руси, почему-то происходит резкое ухудшение польско-чешских отношений, повлекшее за собой многолетнюю войну. В этом конфликте Генрих IV занял твердую антипольскую позицию, активно поддержав одного из самых верных своих союзников — чешского князя Братислава II (1061—1092). На лето 1073 г. был даже намечен поход против Польши, который сорвался только из-за вспыхнувшего в Саксонии восстания (Lamp., а. 1073, р. 147, 148, 151, 156-159; сбор войск был назначен на 22 августа). События 1069 г., когда именно польское войско Болеслава II, близкого родственника Изяслава Ярославича (Изяслав был женат на Гертруде, сестре польского князя Казимира I [1038/9—1058], отца Болеслава: ПСРЛ, 4, с. 116; 5, с. 129; Абрамович, 1916, с. 106; Manuscr. Gertr., р. 128, №18; р. 155, №91; р. 157, №93 [имя княгини]; см. также главу XII), обеспечило последнему возвращение на киевский стол (ПСРЛ, 1, стб. 173; 2, стб. 162-163), ясно показали, что в борьбе младших Ярославичей против Киева не обойтись без нейтрализации польского союзника киевского князя. В такой ситуации переговоры Святослава Черниговского с Генрихом IV ок. 1070 г. выглядят вполне естественно, и антипольская направленность их союза, скрепленного браком Святослава с дочерью двоюродной сестры германского короля, очевидна. Она выступает еще выпуклее, если учесть, что благодаря женитьбе на дочери Иды из Эльсдорфа Святослав приобретал родственные связи не только с Генрихом, но и (значительно более тесные) с маркграфами Саксонской северной марки Удоном II (который, как мы помним, был усыновлен Идой и, следовательно, становился шурином Святославу) и Майсенской марки Экбертом II Младшим, сыном Экберта I Старшего, родного брата Иды. Дополнительную прочность этим генеалогическим связям придавало то обстоятельство, что Экберт I был не только двоюродным братом Генриха IV (так именует его, например, Ламперт — «patruelis regis»: Lamp., а. 1067, р. 104), но также и его свояком, так как они были женаты на родных сестрах — Берте и Ирмингарде; тем самым Экберт II, приходясь двоюродным племянником Генриху IV, был еще и родным племянником супруги последнего Берты. В этой связи представляется многозначительным, что поход Генриха IV против Польши был запланирован на лето того самого 1073 г., когда состоялось и военное выступление Святослава и Всеволода Ярославичей против своего старшего брата Изяслава.

Выявленные данные существенно уточняют ту картину событий 1069— 1073 гг., которую рисует «Повесть временных лет», изображая конфликт между Ярославичами в 1073 г. как внезапный. Согласно летописи, полоцкий князь Всеслав Брячиславич без боя уступает Киев Изяславу, вернувшемуся на Русь в апреле 1069 г., и удаляется в свой Полоцк. Однако Изяслав изгоняет его оттуда, а на полоцкий стол сажает своего сына Мстислава, которого после скорой его смерти сменяет брат Святополк Изяславич. Война со Всеславом длится до 1071 г., когда тому удается вернуть себе отчину, которую он, по всей видимости, удерживает, несмотря на поражение от Ярополка Изяславича у Голотическа. В 1072 г. Ярославичи демонстрируют единство, втроем участвуя в торжественном перенесении мощей свв. Бориса и Глеба. И только в 1073 г., накануне изгнания Изяслава, летописец совершенно неожиданно для читателя вкладывает в уста Святославу опасения по поводу союза между Киевом и Полоцком: «Изяслав сватится с Всеславом, мысля на наю», т. е. на Святослава и Всеволода (ПСРЛ, 1, стб. 173-174, 181-183; 2, стб. 162-164, 171-173). Теперь мы понимаем, что заставило Изяслава, вопреки успешному ходу войны против Полоцка в 1071 г., пойти на мир со своим заклятым врагом: было слишком очевидно, что заключенный в это время немецко-черниговский союз направлен именно против Киева. Тем самым, «котора в Ярославичех» возникла отнюдь не в 1073 г., а существенно раньше, очевидно, еще в 1070 г., если принять во внимание, что как раз в это время, практически немедленно после возвращения Изяслава в Киев 2 мая 1069 г., Святослав начинает международные переговоры, направленные на подрыв позиций своего старшего брата.

В свете сказанного становятся более понятными разрозненные намеки древнерусских источников, как будто указывающие на конфликтность отношений между Изяславом Киевским, с одной стороны, и его младшими братьями Святославом Черниговским и Всеволодом Переяславским — с другой, уже в конце 60-х гг. Так, например, известно, что вновь овладев Киевом в 1069 г., Изяслав «нача гневатися» на преп. Антония Печерского «за Всеслава» (очевидно, тот так или иначе оправдывал вокняжение Всеслава в Киеве в 1068 г.), но Антония выручил черниговский князь: «...и присла Святослав в ночь, поя Антонья Чернигову» (ПСРЛ, 1, стб. 193; 2, стб. 185). Это, наряду с некоторыми другими соображениями, дало основание В. А. Кучкину (1985, с. 19-35) высказать гипотезу о договоре между младшими Ярославичами и Всеславом Полоцким в период киевского княжения последнего, т. е. в отсутствие Изяслава между сентябрем 1068 и апрелем 1069 г. — договоре, который сопровождался переделом волостей на Руси, радикально подрывавшим доминирующее положение Киева, каким оно было в период первого княжения Изяслава до 1068 г., и этот status quo ante Изяславу вернуть уже не удалось.

Летописец, конечно же, пытается обелить Всеволода, когда уверяет читателя, что переяславский князь всего лишь поддался уговорам Святослава, поверив его лживым обвинениям против старшего брата (Святослав якобы «прельсти» Всеволода: ПСРЛ, 1, стб. 182; 2, стб. 172). Уяснить политическую позицию Всеволода можно, приняв во внимание брак его сына Владимира Мономаха, заключенный как раз в исследуемый нами период. Владимир Всеволодович был оженен отцом на Гиде, дочери последнего англо-саксонского короля Харальда, погибшего в 1066 г. (см. о ней подробнее в главе XIII). Сведения об этом браке в науке используются давно (см., например: Карамзин, 2, стб. 20, 99 и примеч. 45, 240, 241), но, пытаясь определить его политический смысл, историки были вынуждены ограничиваться общими фразами. Думается, и здесь выявленные новые данные о внешней политике Святослава Ярославича вносят достаточную ясность.

Распространенная в науке датировка женитьбы Владимира Мономаха на Гиде — 1074/5 г. (Ивакин, 1901, с. 255; Пашуто, 1968, с. 135, и мн. др.; Н. А. Баумгартен без каких бы то ни было объяснений относит ее примерно к 1070 г.: Baumgarten, 1927, р. 22, tabl. V, N 1/I) — условна и опирается исключительно на дату рождения старшего из Мономашичей Мстислава — 1076 г. (ПСРЛ, 1, стб. 247; 2, стб. 190), возможно, февраль 1076 г. (Кучкин, 1971, с. 24-25). Датский хронист Саксон Грамматик утверждает, что этот матримониальный союз был заключен по инициативе или по меньшей мере при участии датского короля Свена Эстридсена (1047—1075/6), который приходился двоюродным братом отцу Гиды и при дворе которого она пребывала после того, как вынуждена была покинуть Англию, захваченную нормандцами Вильгельма Завоевателя (1066—1087): «Двое его (Харальда. — А. Н.) сыновей с сестрой немедленно удалились в Данию. Свен ... принял их милостиво по обычаю кровного родства, а девицу выдал замуж за короля Руси Вальдемара, которого на родине называли также Ярославом (нередкая для скандинавских источников путаница русских князей с Ярославом Мудрым. — А. Н.)» (Saxo Gramm. XI, 6, 3, p. 308: «Cuius filii duo confestim in Daniam cum sorore migrarunt. Quos Sueno ... consanguineae pietatis more excepit puellamque Rutenorum regi Waldemaro, qui et ipse Iarizlavus a suis est apellatus, nuptum dedit»). Возможный мотив действий Свена иногда видят в том, что вторым браком он был якобы женат на дочери Ярослава Мудрого Елизавете (Baumgarten, 1927, р. 7, tabl. I, №27; Пашуто, 1968, с. 135; Свердлов, 1974, с. 61; и мн. др.), овдовевшей в том же злополучном 1066 г.: ее муж, норвежский король Харальд Суровый (1047—1066), погиб в битве при Стэнфордбридже против Харальда, отца Гиды. Но это заблуждение, идущее от старой скандинавской историографии (Munch, 1853, s. 117; Hertzberg— Bugge, 1915, s. 307), основано на неверном толковании сообщения Адама Бременского (70-е гг. XI в.) (Adam III, 53-54, schol. 84, 85, p. 197-198; Lind, 1992, s. 253-256), где речь на самом деле идет о браке шведского короля Хакона (ок. 1068—ок. 1080), причем не на Елизавете Ярославне, а на «матери Олава Младшего», т. е. норвежского короля Олава III Тихого (1069—1093), который был не сыном, а пасынком Елизаветы.

Учитывая роль Свена Эстридсена в выборе невесты для сына Всеволода, нельзя не обратить внимания на тесные союзнические отношения между датским королем и Генрихом IV в 1070-е гг. Они лично встречаются в Бардовике, близ Люнебурга, в 1071 г. (Adam III, 60, p. 206) и, возможно, еще раз — в 1073 г. (Lamp., а. 1073, р. 147; иногда эту встречу отождествляют со встречей 1071 г.); осенью 1073 г. Свен даже предпринимает военные действия против восставших саксов, сорвавших польский поход германского короля (ibid., а. 1073, р. 163-164). Комментаторы, вероятно, правы, сомневаясь в справедливости мнения Ламперта Херсфельдского, во всем склонного усматривать антисаксонские козни Генриха IV, будто уже в 1071 г. на переговорах со Свеном речь шла о совместных действиях против саксов (Holder-Egger, 1894, р. 147, not. 4). Поэтому едва ли будет слишком смелым предположить, что, помимо дел, связанных с Гамбургской митрополией (вечной проблемой ранних датско-немецких отношений, так как датская церковь до начала XII в. находилась в каноническом подчинении Гамбургу), тогда обсуждался и внезапно возникший конфликт между Чехией (и, тем самым, Германией) и Польшей. Одновременность немецко-черниговских и немецко-датских переговоров на общую тему наводит на мысль, что инициатива, проявленная датским королем при заключении брака Гиды и Владимира Мономаха, могла быть связана именно с этими переговорами. В силу сказанного нам кажется, что женитьбу Всеволодовича на английской принцессе-изгнаннице, протеже датского короля, надо рассматривать как проявление скоординированной международной политики Святослава и Всеволода в 1069—1072 г., направленной на изоляцию польского князя Болеслава II, главного союзника Изяслава Ярославича.

В таком случае брак Владимира Мономаха должен был быть заключен в период между 1072 (немецко-датская встреча в Бардовике состоялась летом предыдущего года) и 1074 г. Датировать присоединение Всеволода к немецко-датско-черниговской коалиции против Польши более поздним временем нет оснований, так как на рубеже 1074—1075 гг. «польский вопрос» потерял актуальность для младших Ярославичей. Именно к этому времени их отношения с Болеславом II были урегулированы, следствием чего стала скандальная высылка Изяслава из Польши («ляхове» показали «ему путь от себе»: ПСРЛ, 1, стб. 183; 2, стб. 173) в конце 1074 г., судя по тому, что к Генриху IV Изяслав прибыл, согласно Ламперту, в январе 1075 г.

Все сказанное помогает лучше понять те ответные шаги, которые предпринял Изяслав Ярославич. В Майнц к германскому королю он прибыл в сопровождении маркграфа Саксонской восточной (Нижнелужицкой) марки Деди, при дворе которого обретался и впоследствии. Возникает вопрос: случайно ли это покровительство, оказанное одним из саксонских маркграфов киевскому князю-изгнаннику? Можно было бы, конечно, предположить, что Изяслав предпочел путь через марку Деди, так как соседняя Майсенская марка находилась в это время в руках Экберта II, двоюродного брата Оды, жены Святослава Ярославича. Но дело, как выясняется, не только в этом.

В «Саксонском анналисте» находим любопытное сообщение, что одна из падчериц Деди, дочерей от первого брака его жены Аделы с Оттоном Орламюндским, майсенским маркграфом до 1067 г., оказывается, вышла замуж за «короля Руси». У Аделы и Оттона было «трое дочерей — Ода, Кунигунда и Адельхайда. Оду взял в жены маркграф Экберт Младший Брауншвайгский (Экберт II. — А. Н.), она умерла бездетной. Кунигунда вышла за короля Руси и родила дочь, на которой женился некто из тюрингенской знати по имени Гюнтер и родил от нее графа Сиццо (сокращенная форма от имени «Зигфрид» или подобного. — А. Н.). После его (мужа. — А. Н.) смерти она вернулась на родину и вышла замуж за Куно, графа Байхлингенского, сына герцога Оттона Нортхаймского (в 1060-е гг. Оттон был некоторое время герцогом баварским. — А. Н.), и родила ему четырех дочерей. После его смерти ее третьим мужем стал Викперт Старший (Викперт Гройчский, маркграф Лужицкий и Майсенский в 1123—1124 гг. — А. Н.), Адельхайда же вышла за Адальберта, графа Балленштедтского» и т. д. (Ann. Saxo, а. 1062, р. 693: «... que peperit ei tres filias, Odam, Cunigundam, Adelheidam. Odam accepit Ecbertus marchio iunior de Bruneswic, et hec sine liberis obiit. Cunigunda nupsit regi Ruscorum, genuitque filiam, quam nobilis quidam de Thuringia Gunterus nomine accepit, genuitque ex illa Sizzonem comitem. Post cuius mortem reversa in patriam, coniuncta est Cononi comiti de Bichlingge, filio ducis Ottonis de Northeim, genuitque illi quatuor filias. Quo item defuncto, Wipertus senior tercius earn desponsavit. Adelheidis vero coniuncta fuit Adalberto comiti de Ballenstide...»; эта же генеалогическая информация, с некоторыми несущественными для нас дополнительными подробностями, воспроизведена у «Саксонского анналиста» и в другом месте: ibid., а. 1103, р. 737-738).

В вопросе о личности «короля Руси», мужа Кунигунды, долгое время царила неопределенность. Так, Η. М. Карамзин считал им младшего из сыновей Ярослава Мудрого — Игоря (Карамзин, 2, стб. 20 и примеч. 48); это устаревшее мнение было не так давно повторено X. Рюссом (Rüss, 1981, s. 318). Вслед за И. Л. Гебхарди и Г. Вайтцем, последним издателем «Саксонского анналиста», в Кунигунде видели также жену другого Ярославича — Изяслава (Gebhardi, 1767, s. 132-140; Ann. Saxo, p. 693, not. 64; Meyer von Knonau, 5, s. 185, Anm. 21), что невозможно, поскольку Гертруда, польская супруга Изяслава, была жива еще в 1085 г. (ПСРЛ, 1, стб. 205; 2, стб. 197). В конце концов историки нашли правильное решение, отождествив мужа Кунигунды Орламюндской с Ярополком, сыном Изяслава Ярославича (Ediger, 1911, s. 49-55; Braun, 1925, s. 686-689; Баумгартен, 1909, с. 32-40; Baumgarten, 1927, р. 10, tabl. II, №1; Bloch, 1931, s. 196-201; Пашуто, 1968, с. 124; и мн. др.). Пожалуй, наиболее красноречивым аргументом в пользу такой идентификации является тот факт, что замок Байхлинген в Тюрингии входил во владения Оттона Орламюндского, т. е. упомянутый «Саксонским анналистом» граф Куно Байхлингенский мог получить свое прозвище только в результате женитьбы на Кунигунде (на это обстоятельство обратил внимание уже И. Л. Гебхарди: Gebhardi, 1767, s. 132); между тем, под именем графа байхлингенского он начинает упоминаться только с 1088 г. (Ann. Saxo, а. 1088, р. 725), что идеально согласуется с летописной датой гибели Ярополка Изяславича — ноябрь 1086 г. (ПСРЛ, 1, стб. 206): после гибели первого супруга Кунигунда с дочерью (сыновья Ярослав и Вячеслав, вероятно, остались на Руси) вернулась на родину, где примерно через год вступила во второй брак.

Постараемся установить время женитьбы Ярополка на Кунигунде. В свое время Т. Эдигер из общих соображений предпочитал 1075 г. (Ediger, 1911, s. 51, 53). В более ранней работе мы также исходили из внешне естественного предположения, что на падчерице маркграфа Деди Изяславич женился во время пребывания семейства Изяслава в Тюрингии под опекой Деди в 1075 г. (Назаренко, 1994б, с. 188). При этом, однако, нами было упущено из виду одно древнерусское свидетельство, которое заставляет отнести немецкий брак Ярополка Изяславича к несколько более раннему времени. В «Киевской летописи» под 6666 г. сообщается о смерти дочери Ярополка, вдовы минского князя Глеба Всеславича: «...преставися блаженая княгини Глебовая Всеславича, дочи Ярополча Изяславича, седевши по князи своем вдовою лет 40, а всих лет и от рожества 80 и 4 лета, и положена бысть в Печерьском манастыри с князем в гробе у святаго Федосья у головах, бысть же преставление ея месяца генваря в 3 день, а в час 2 нощи...» (ПСРЛ, 2, стб. 492). Поскольку датировка статьи 6666 г. является ультра-мартовской (Бережков, 1963, с. 168-170), то кончина княгини произошла 3 января 1158 г. Следовательно, рождение этой дочери Ярополка надо отнести либо к периоду между 2 января 1073 и 3 января 1074 г. (если к моменту смерти ей уже исполнилось полных 84 года), либо годом позже, между 2 января 1074 и 3 января 1075 г. (если она умерла на 84-м году жизни). Обычный для Руси счет предполагает вторую из названных возможностей — во всяком случае именно так сочтены годы вдовства «Глебовой». Действительно, Глеб Всеславич умер в киевском плену в сентябре 1119 (ПСРЛ, 2, стб. 285) или 1118 г. (там же, 1, стб. 292). Вопреки Н. Г. Бережкову (1963, с. 46-47, 127), последняя дата более предпочтительна, потому что, исходя из 1119 г., ни при каком способе счета к январю 1158 г. не удается насчитать 40 лет (Н. Г. Бережков данных статьи 6666 г. в своих рассуждениях не учитывает; об общей политической ситуации на Руси в 1118 г., которая также делает эту датировку более вероятной, см.: Назаренко, 2000а). Из сказанного заключаем, что княгиня скончалась не после истечения полных 40 лет вдовства, а именно на 40-м его году. Коль скоро, таким образом, в течение 1074 г. у Ярополка Изяславича родилась дочь (к сходному заключению пришел в свое время Н. А. Баумгартен: 1909; Baumgarten, 1927, р. 10, tabl. II, №5), то его бракосочетание с Кунигундой не могло иметь места позднее начала 1074 г. В чем причина именно такого выбора невесты для русского княжича?

На него повлияло, разумеется, положение отчима Кунигунды, маркграфа Деди, которое в 1068—1073 гг. определялось резким противостоянием с юным Генрихом IV. После смерти в 1067 г. маркграфа Оттона Орламюндского, не оставившего после себя сыновей, Майсенская марка была передана Генрихом своему родичу Экберту I Старшему. Последний умер, однако, уже в следующем году, а унаследовавший марку его сын Экберт II, являвшийся, напомним, кровным родственником не только короля, но и его жены, был еще малолетним («tenerrimae aetatis infantulus»: Lamp., a. 1068, p. 105; он родился от второго брака отца не ранее примерно 1060 г.). Это позволило маркграфу Деди выступить с притязаниями на объединение Майсенской марки с уже находившейся в его руках Саксонской восточной (Нижнелужицкой) маркой; несомненно, именно с целью обеспечить юридические основания для подобных притязаний Деди и женился в 1069 г. на вдове Оттона Орламюндского Аделе, причем последней Ламперт приписывает даже ключевую роль в честолюбивых планах ее нового супруга. Возможно, так оно и было, поскольку во вспыхнувшем немедленно в том же 1069 г. вооруженном конфликте между королем и маркграфом сын последнего от его первого брака, также Деди, выступил на стороне Генриха IV, а в последовавшем при таинственных обстоятельствах убийстве Деди-младшего молва обвиняла мачеху (ibid., а. 1069, р. 107-108). Столкновение Деди с Генрихом закончилось поражением и пленением амбициозного маркграфа; правда, он был быстро освобожден, сохранив в целом свои владения. Но его отношения с королем оставались напряженными: родившегося вскоре первенца от брака с Аделой, Генриха, Деди был вынужден отдать в заложники (ibid., а. 1075, р. 232). Таким образом, если новые родственники Святослава Ярославича по браку с Одой — Экберт II и Удон II, возглавлявшие Майсенскую и Саксонскую северную марки, могли при случае быть использованы для нейтрализации польского князя Болеслава II, то лужицкий маркграф Деди как нельзя лучше подходил для роли политического противовеса этим новым восточносаксонским союзникам черниговского князя. Совершенно очевидно, что женитьба сына на падчерице Деди имела для Изяслава Ярославича смысл только как акция, направленная на подрыв позиций брата. Учитывая полученную выше датировку брака Святослава и Оды 1070— началом 1071 г., заключаем, что брак Ярополка состоялся после этого срока, но до начала 1074 г.

Эту широкую датировку можно попытаться уточнить. Разразившееся летом 1073 г. саксонское восстание резко изменило политическую ситуацию: в ходе восстания не только Деди, но и Удон II, и Экберт Младший, вместе с большинством саксонской знати, оказались в стане противников Генриха IV (ibid., а. 1073, р. 150); в это время брак Ярополка и Кунигунды не имел бы никакого смысла. Следовательно, он был заключен скорее всего еще до вторичного бегства Изяслава в Польшу, т. е. до марта 1073 г., еще в пору его киевского княжения. К такому же заключению приходим и другим путем. Подробное рассмотрение генеалогической проблематики, связанной с происхождением Святополка Изяславича, заставляет предполагать, что первым браком он был женат на дочери чешского князя Спытигнева I (1055—1061), в свою очередь женатого, как известно, на сестре маркграфа Деди Иде (см. главу XII, особенно генеалогическую табл. 14). Тот факт, что в супруги обоим Изяславичам были избраны представительницы семейства Деди, не только свидетельствует о значении, которое киевский князь придавал союзу с маркграфом Саксонской восточной марки, но и высвечивает еще один аспект этого союза — чешский. Дело в том, что Святобор-Фридрих, сын Спытигнева и Иды и, таким образом, шурин Святополка Изяславича, после смерти отца жил в изгнании — вероятнее всего, в Польше или у своего дяди маркграфа Деди. В польско-чешской войне того времени (напомним, что несостоявшийся поход Генриха IV на Польшу в 1073 г. имел предлогом нападение Болеслава II на Чехию [ibid., а. 1073, р. 147], которому предшествовали другие столкновения и неудачная попытка примирения в сентябре 1071 г.: ibid., а. 1071, р. 131-132) Святобор как потенциальный претендент на чешский стол был сильным козырем в руках польского князя. В попытках Болеслава II заменить на пражском столе Братислава II сыном его старшего брата Спытигнева I союз с Изяславом, киевским князем, мог иметь смысл, но союз с Изяславом-изгнанником — никакого.

Таким образом, брак и Ярополка, и Святополка Изяславичей приходится датировать 1071—1072 гг.

В результате выясняется, что все непродолжительное второе княжение Изяслава Ярославича в Киеве в 1069—1073 гг. было наполнено напряженной политической борьбой между киевским князем и его братьями, сидевшими в Чернигове и Переяславле, — борьбой, которая имела ярко выраженный международный аспект. На антипольский союз Святослава и Всеволода с Германией и Данией Изяслав, опиравшийся на Польшу, ответил политическим «контрударом» в Восточной Саксонии и сближением с Полоцком. Относительная хронология отдельных этапов этого противоборства не всегда ясна. Бесспорно лишь, что у его начала стоит немецкий брак Святослава, женитьба же Ярополка на падчерице маркграфа Деди и, вероятно, одновременная с ней — Святополка на племяннице того же Деди могли как предшествовать союзу Всеволодовича и Гиды, так и следовать за ним. Договорившись с Генрихом IV о его выступлении против Польши в 1073 г., Святослав и Всеволод в марте этого года изгоняют Изяслава из Киева. Последний, как и ожидалось, ищет поддержки у Болеслава II.

Здесь настает пора вернуться к приведенному выше сообщению Ламперта Херсфельдского о прибытии Изяслава Ярославича в Германию. Покинуть Польшу Изяслава заставил крутой поворот в политическом курсе Болеслава II: от поддержки, пусть и вялой, своего изгнанного родственника — к тесному военному союзу с новым киевским князем Святославом. Этот поворот был вызван, надо полагать, переменами в политике самого Святослава, произошедшими в течение 1074 г.: неверному антипольскому союзу с Германией он предпочел мир с Польшей. Такая перемена понятна — восстание саксов летом 1073 г. отвлекло на себя все силы германского короля и нарушило планы совместных действий против Изяслава и его польского покровителя. Политическая переориентация Киева стала ясна Генриху IV, очевидно, уже со слов Изяслава в январе 1075 г. Результаты посольства Бурхарда здесь вряд ли что-либо могли изменить. Вот как возвращение Бурхарда описано у того же Ламперта: «Распустив войско, король не медля прибыл в Вормс (в июле 1075 г. — А. Н.). Немного спустя вернулся Бурхард, настоятель трирской церкви, посланный с королевским посольством к королю Руси, привезя королю (Генриху IV. — А. Н.) столько золота, серебра и драгоценных тканей, что и не припомнить, чтобы такое множество когда-либо прежде разом привозилось в Германское королевство. Такой ценой король Руси хотел купить одно — чтобы король (Генрих. — А. Н.) не оказывал против него помощи его брату, изгнанному им из королевства. Право же, он вполне мог бы получить это и даром, ибо тот, занятый внутренними домашними войнами, не имел никакой возможности вести войны внешние с народами столь далекими. Дар, дорогой сам по себе, оказался тем более ценен, что был сделан в нужный момент. Ибо огромные расходы на последнюю войну (против саксов. — А. Н.) опустошили королевскую казну, тогда как войско выражало сильное недовольство, настойчиво требуя платы за только что завершившийся поход» (Lamp., а. 1075, р. 300).[50] Общая интонация этого сообщения Ламперта отмечена, как легко заметить, неприкрытой иронией по отношению к Генриху IV — его неумеренным и неисполнимым угрозам в адрес Святослава, пустой казне в результате неразумной войны. Примерно в том же ключе выдержано и более краткое известие французского хрониста начала XII в. Сигеберта из Жамблу: «Так как двое братьев, королей Руси, вступили в борьбу за королевство, один из них, лишенный участия в королевской власти, настойчиво просил императора Генриха (анахронизм: Генрих IV тогда еще не был императором. — А. Н.) помочь ему снова стать королем, [обещая] подчиниться ему сам и подчинить свое королевство. Но все было напрасно, ведь тяжелейшая смута в Римской империи заставляла его (Генриха. — А. Н.) больше заботиться о своем, чем добывать чужое. Ибо саксы, возмущенные многими великими несправедливостями и беззакониями со стороны императора, восстали против него» (Sigeb. Gembl., а. 1073, р. 362: «Duobus fratribus Russorum regibus de regno contendentibus, alter eorum a consortio regni pulsus, interpellat Heinricum imperatorem, se et regnum Russorum ei submittens, si eius auxilio regno restitueretur. Sed id frustra fuit; quia gravissima in imperio Romano orta dissensio monebat magis sua tueri, quam aliena adquirere. Saxones enim multis et magis iniuriis et iniustitiis ab imperatore affecti, contra eum rebellant»).

По забавному совпадению, и древнерусский летописец, сочувствующий Изяславу, не жалеет мрачноватого сарказма, описывая похвальбу Святослава перед немецкими послами в 1075 г.: «В се же лето придоша сли из немець к Святославу, Святослав же величаяся показа им богатьство свое; они же, видевше бещисленое множьство — злато и сребро и паволокы (буквальное совпадение с «aurum et argentum et vestes pretiosae», привезенными от Святослава Бурхардом, по Ламперту. — А. Н.), и реша: Се ни в чтоже есть, се бо лежить мертво, сего суть кметье луче, мужи бо ся доищуть и болше сего (намек на возможное военное вмешательство, которым грозит Генрих Святославу и у Ламперта? — А. Н.). Сице ся похвали Иезекии цесарь июдеиск к послом цесаря асурийска, его же вся взята быша в Вавилон (4 Царств 20, 12-19. — A. H.); тако и по сего смерти все именье расыпася разно (имеется в виду крах княжеского дома Святославичей после смерти самого Святослава в декабре 1076 г. — А. Н.)» (ПСРЛ, 1, стб. 198-199; 2, стб. 189-190).

Сокровища, доставленные из Руси Бурхардом, пришлись, конечно, кстати, но они едва ли могли обеспечить лояльность Генриха по отношению к киевскому свояку — виной тому был сам Святослав, сближение которого с польским князем Болеславом II дошло до открытого вооруженного выступления на стороне последнего. В «Повести временных лет» оно датировано 1076 г.: «Ходи Володимер, сын Всеволожь, и Олег, сын Святославль, ляхом в помочь на чехы», — и непосредственно предшествует сообщению о смерти Святослава Ярославича 27 декабря 1076 г. (ПСРЛ, 1, стб. 199: 2, стб. 190). Несомненно, этот же эпизод имеется в виду и в «Поучении Владимира Мономаха»: «...та посла мя Святослав в ляхы, ходив за Глоговы до Чешьскаго леса, ходив в земли их 4 месяци, и в то же лето и детя ся роди старейшее новгородьское (Мстислав Владимирович, впоследствии длительное время князь новгородский. — А. H.), та оттуда Турову, а на весну та Переяславлю, таже Турову, и Святослав умре» (ПСРЛ, 1, стб. 247). Следовательно, датировка «Повести временных лет» не совсем точна, и военные действия на чешско-польском пограничье в Силезии с участием русских войск развернулись осенью-зимой 1075—1076 гг. (Кучкин, 1971, с. 33). Напрашивается соблазнительное предположение, что поход против саксов в Тюрингию, предпринятый Генрихом IV в сентябре 1075 г. совместно с чешским князем Вратиславом II и во главе чешского войска, был внезапно прерван, завершившись спешным отступлением в Чехию (Lamp., а. 1075, р. 231-232), именно в связи с известием об угрозе чешским тылам со стороны русско-польского войска (Головко, 1988, с. 54). Все это слишком похоже на действия в союзе с саксами. Очевидно, развития осенняя кампания 1075 г. по какой-то причине не получила: до операций в глубине чешской территории дело не дошло (Владимир Всеволодович и Олег Святославич ходили только «до Чешьскаго леса», т. е., надо понимать, до разделявших и по сю пору разделяющих Чехию и Польшу Судетских гор: Барсов, 1885, с. 218; Флоровский, 1935, с. 54), и уже на Рождество 1075 г. Братислава II мы снова видим при дворе германского короля в Госларе (Lamp., а. 1076, р. 250), что, разумеется, вряд ли было бы возможно, если бы в Чехии шла война.

В этой связи обращают на себя внимание любопытные подробности чешского похода Владимира и Олега, известные В. Н. Татищеву. Вот как выглядит рассказ об этом в первой редакции «Истории российской»: «Отъиде Володимер, сын Всеволож, и Олег, сын Святославль, к ляхом в помощь на чехи. А князь чешский Вратислав, слыша, иже руские вои совокупишася ляхом, сла воеводу Лопату к ляхом и вдаде има 1000 гривен. Владислав же (так! — А. H.) умирися с чехи и рече Владимиру и Ольгу: “Не хощу на чехи воевати, а иду на порусы (пруссы. — А. H.), вамо же ач любо, идите с нама”. Князи же слышавше, иж ляхи взяша сребро, а има проторь учинили. И реша князи русти: “Ож вамо мир со чехи, ач мы не мирны, и ож не хощете вы ити, мы идемо и поищем простори (надо: протори. — А. H.) своея; а вы идите на порусы, нама бо нету с нима (очевидно, пропущено слово «рати» или подобное. — А. Н.). И поидоша до града Глаца, и взяша. Вратислав же паки присла брата своего, епископа, и мнози предние мужи ко Владимиру и Ольгу и вдаша 1000 гривен и многи дары. А Владимир и Олег, вземше сребро, разделиша воем и сами возвратишася поздорову» (Татищев, 4, с. 157). Во второй редакции «Истории» рассказ не претерпел никаких изменений за исключением последовательного поновления языка и некоторых несущественных амплификаций («... пошли к городу Глацу и, пришед. оной взяли, около онаго села опустошили» и т. п.) (там же, 2, с. 91). Как отнестись к подробностям, сообщаемым В. Н. Татищевым? Их источник неизвестен, но он довольно архаичен, о чем свидетельствуют черты языка («оже». «аче», употребление двойственного числа, хотя и не распространяющееся на глагольные формы, и др.). Для нас прежде всего интересно, что татищевский экскурс может служить, во-первых, ответом на вопрос, почему война угасла, по-настоящему не начавшись, а во-вторых, своего рода комментарием к словам «Поучения Владимира Мономаха» о «Чешском лесе». Дело в том, что «град Глац» — это современный польский город Клодзко на р. Нысе, левом притоке Верхней Одры, расположенный в одном из проходов через Судеты из Силезии в северо-восточную Чехию; в средневековье этот город принадлежал Чешскому государству, и его неоднократно упоминает, например, Козьма Пражский в качестве крепости на границе с Польшей (Cosm. I, 37; III, 5, 40, р. 50, 166, 213; см. также: Флоровский, 1935, с. 55). Таким образом, согласно В. Н. Татищеву, военные действия и в самом деле ограничились взятием крепости в «Чешском лесе». Подобное совпадение между «Поучением» и текстом В. Н. Татищева показательно, потому что последний не был знаком с Лаврентьевским списком, в составе которого только и сохранилось «Поучение»; тем самым, это совпадение можно расценивать как аргумент в пользу достоверности источника, использованного автором «Истории российской». Верификации поддаются и другие сведения процитированного экскурса, даже те, которые внешне выглядят как явные ошибки.

Так, у Братислава II действительно был брат-епископ — пражский епископ Яромир-Гебхард (1068—1089); впрочем, это факт известный, сведения о котором В. Н. Татищев мог почерпнуть из разных пособий. Но вот почему он (причем в обеих редакциях!) именует польского князя Владиславом? Ведь в 1076 г., под которым рассказ о чешском походе Владимира и Олега помещен и в «Истории российской», в Польше правил еще Болеслав II, брат которого Владислав-Герман сменил его на престоле только тремя годами позднее, и историк об этом, естественно, знал (в примечании к анализируемому повествованию, разбирая источники о польско-чешской войне, он правильно говорит о Болеславе как польском князе: Татищев, 2, с. 248, примеч. 285; 4, с. 425, примеч. 210). Обратим внимание еще на одну деталь: в обращении Владислава к русским князьям («Не хощу на чехи воевати» и т. д.), сказуемое употреблено в единственном числе («хощу», «иду»), а местоимения стоят в двойственном: «вамо же ач любо», «идите с нама». Если в первом случае это понятно (русских князей действительно двое), то «с нама» в устах Владислава заставляет предполагать еще одно действующее лицо с польской стороны, также князя. Кого же? Мешко, сын Болеслава II, родился только в 1069 г. и потому не подходит по возрасту; его старший брат Збигнев, внебрачный сын Болеслава, предназначался для духовной карьеры и с отрочества «обучался ... наукам» (Gall. II, 4, р. 68). Остается думать, что имелся в виду именно Болеслав II, поскольку других князей в Польше в то время попросту не было. Вполне возможно, Болеслав был в самом деле занят военными действиями на севере страны (против пруссов ли, или против «прус и поморян», как уточняет В. Н. Татищев во второй редакции своего труда; ср. недатированное известие Анонима Галла о какой-то войне Болеслава II с поморянами, помещенное сразу вслед за рассказом о войне с чехами: ibid. I, 25, р. 50) и потому поручил операции на юге в союзе с русскими войсками младшему брату Владиславу, который, заключив мир с Вратиславом II, намеревался успеть поучаствовать в походе «на прус и поморян». Мир был заключен, разумеется, не от имени Владислава, а от имени его старшего брата-правителя — вот почему в своем ответе на предложение Владислава Владимир и Олег также употребляют dualis: «Ож вамо (курсив наш. — А. Н.) мир с чехи, а мы не мирны ...». Думается, эти наблюдения могут служить известным основанием для предположения, что В. Н. Татищевым в данном случае был использован достаточно аутентичный источник.

К информации, почерпнутой из того же источника, естественно было бы отнести и другое сообщение татищевской «Истории», непосредственно предшествующее рассказу о походе Владимира и Олега и датированное 1075 г.: «Тогда же Изяслав вдаде дщерь свою Параскеву в замужество князю моравску». Историк затруднялся в интерпретации этого уникального известия: зная о заключенном примерно в то же время браке маркграфа Саксонской северной марки Генриха (В. Н. Татищев именует его Удоном, повторяя ошибку Фрутольфа и некоторых других средневековых авторов, использовавших сочинение Фрутольфа: см. подробнее ниже) с дочерью русского князя, он отождествил последнего с Изяславом, посчитав, что «писец, не разумея, вместо марграф моравский князь имяновал» (Татищев, 2, с. 248, примеч. 284; 4, с. 425, примеч. 209). Однако, как мы еще увидим, женитьба маркграфа Генриха состоялась существенно позднее, и его супругой была не Изяславна, а Всеволодовна. Таким образом, объяснение, предложенное В. Н. Татищевым, к которому присоединился и А. В. Флоровский (1935, с. 59), следует признать неверным, хотя оно говорит о том, что источник данного известия был древнерусским, а не западным, так как только древнерусский автор мог «не разуметь» титула «маркграф». Вместе с тем видеть в упоминании «князя моравска» недоразумение нет необходимости; более того, оно выглядит вполне правдоподобным.

После того как Болеслав II пошел не только на мир, но и на тесное военно-политическое сотрудничество со Святославом, вся прежняя система международных союзов Ярославичей, созидавшаяся в начале 70-х гг., и без того поставленная под сомнение войной Генриха IV с саксами, в сущности, рухнула. Вынужденно оказавшись в Германии, Изяслав Ярославич, видимо, понимал, что на реальную помощь со стороны германского короля рассчитывать не приходится, что ее мог предоставить только польский князь. Но как заставить его изменить свою позицию? Военное давление на Польшу в тех условиях способны были оказать лишь Венгрия и Чехия, политическое — Рим. И действительно, в начале 1075 г. Изяслав пытался прибегнуть к авторитету римского папы, о чем еще речь впереди. Переговоры с Венгрией, где с 1074 г. престол занимал Геза I (1074—1077), двоюродный брат Болеслава (мать Гезы была родной сестрой Казимира I, отца Болеслава), не выглядели перспективными, ведь польский князь был главным союзником венгерского короля, который, к тому же, именно в это время, в 1074— 1075 гг., вел напряженную борьбу с изгнанным им королем Шаламоном, пользовавшимся поддержкой Генриха IV (Шаламон был женат на сестре последнего Юдите). А вот идея союза с чешским князем Вратиславом, уже несколько лет находившимся в состоянии войны с Польшей, была вполне логичной. Двое младших братьев Братислава — Конрад I Брненский и Оттон I Оломоуцкий — как раз и являлись «князьями моравскими». Однако их жены известны: у Конрада, согласно Козьме Пражскому (Cosm. II, 45, р. 151), ею была некая Wirpirk, судя по имени (очевидно, ← нем.-лат. Walpurgis или т. п.), немка, происхождение которой спорно, у Оттона — Евфимия (ibid. III, 9, p. 170), сестра Гезы I (под 1072 г. Оттон назван «зятем» — sororius— Гезы и Ласло: Chron. Hung. s. XIV, cap. 117, p. 385). Таким образом, кандидатуры самих Конрада и Оттона в качестве возможных сватов Изяслава Ярославича отпадают, но на середину 70-х гг. приходилось как раз начало брачного возраста сыновей Конрада — Олдржиха и Лютольда. В самом деле, первый брак Братислава II состоялся чуть прежде 1055 г. (Cosm. II, 15-16, р. 106), тогда как женитьбу его самого младшего брата, Оттона, следует датировать не позднее 1063 г.; следовательно, Конрад должен был вступить в брак примерно во второй половине 1050-х гг. В таком случае позволительно допустить, что источник В. Н. Татищева сообщает о матримониальном союзе между одним из сыновей брненского и зноемского князя Конрада I с дочерью Изяслава Ярославича.

Ни в коем случае не настаивая на подобной интерпретации, все же заметим, что она удачно вписывает дополнительные сведения «Истории российской» в политические обстоятельства того времени и, кроме того, объясняет ту совершенно беспрецедентную активность, которую проявил киевский князь Святослав Ярославич в войне своего нового союзника Болеслава II против Чехии.

Если о попытках Изяслава после его разрыва с польским князем завязать политические связи с Чехией Братислава II мы располагаем только поздними и потому ненадежными сведениями в пересказе В. Н. Татищева, то о сношениях киевского князя-беглеца с папой Григорием VII (1073— 1085), с которым Болеслав II как раз тогда вел переговоры о предоставлении ему королевского титула (одно из следствий польско-немецкого разрыва), сохранились совершенно бесспорные свидетельства. Очевидно, уже из Германии, но не дожидаясь (что характерно) возвращения посольства Бурхарда, Изяслав отправил в Рим к папе своего сына Ярополка, которого застаем здесь весной 1075 г. До нас дошли послания Григория VII Изяславу и Болеславу II, ставшие результатом миссии Ярополка Изяславича и датированные 17 и 20 апреля соответственно; это значит, что сами переговоры происходили, вероятно, в марте-апреле, после окончания великопостного синода 24-28 февраля. Их содержание видно из послания папы к Изяславу: «Григорий епископ, раб рабов Божиих, Димитрию, королю Руси, и королеве, его супруге, желает здравствовать и шлет апостольское благословение. Сын ваш, посетив гробницы апостолов (свв. Петра и Павла в Риме; обычный оборот папской канцелярии для обозначения визита к папе. — А. Н.), явился к нам со смиренными мольбами, желая получить названное королевство из наших рук в качестве дара св. Петра и изъявив поименованному блаженному Петру, князю апостолов, надлежащую верность. Он уверил нас, что вы, без сомнения, согласитесь и одобрите эту его просьбу и не отмените ее, если дарение апостолической властью [обеспечит] вам благосклонность и защиту. В конце концов мы пошли навстречу этим обетам и просьбам, которые кажутся нам справедливыми, учитывая как ваше согласие, так и благочестие просившего, и от имени блаженного Петра передали ему бразды правления вашим королевством, движимые тем намерением и милосердным желанием, дабы блаженный Петр охранил вас, ваше королевство и все ваше имение своим перед Богом заступничеством, сподобил вас мирно, всечестно и славно владеть названным королевством до конца вашей жизни и по окончании сего служения (т. е. земной жизни. — А. Н.) испросил для вас вечную славу у Царя вышнего» (Regist. Greg., №II, 74, р. 236).[51]

Итак, Ярополк просил поддержки папы и получил ее ценой признания Руси леном св. Петра; едва ли то было его собственное решение, хотя из послания явствует, что письменных полномочий у него не было, коль скоро ему пришлось уверять папу, что отец «без сомнения согласится и одобрит эту его просьбу и не отменит ее». Следовательно, Изяслав сохранял свободу маневра — возможность при необходимости в любой момент дезавуировать действия своего сына — правило, обычное для дипломатии всех времен.

Идея поручить Русь покровительству св. Петра возникла скорее всего под впечатлением аналогичных переговоров, которые вел в Риме сам Болеслав II, и свидетельствует о знакомстве Изяслава Ярославича с программой Григория VII по организации национальных церквей под эгидой Рима (Hauck А., 3, s. 768; Jakobs, 1994, s. 27). Именно это обстоятельство могло быть мотивом для князя-изгнанника, а вовсе не конфликт между папой и германским королем (не получив-де помощи у последнего, Изяслав обратился к его противнику), как иногда считают (см., например: Головко, 1988, с. 55); не говорим уже о том, что вести речь о противоборстве Генриха IV и Григория VII можно только начиная с осени 1075 г. (Schieffer, 1981, s. 126-127, 163-164 etc.; Hilpert, 1987, s. 185-193; Hartmann, 1993, s. 23-24). В остальном послание выдержано в обтекаемых выражениях и из него трудно уразуметь, что же именно произошло весной 1075 г. в Риме между папой и Ярополком. Да это и понятно: для конкретных переговоров с Изяславом о том, «чего нет в письме» («que litteris non continentur»), Григорий VII направил к нему своих послов, «один из которых является вашим (Изяслава? Гертруды? — А. Н.) известным и верным другом» («... quorum unus vester notus est et fidus amicus»; значит, Изяслав или его супруга не впервые имели дело с Римом?). По той же причине неудивительно также, что в одновременном послании папы к польскому князю нет ни слова о помощи Изяславу в возвращении на Русь. Здесь среди общих моральных наставлений находим лишь упреки Болеславу, «согрешившему, отняв деньги у короля Руси» (Regist. Greg., №II, 73, p. 235: «in pecunia, quam regi Ruscorum abstulistis, violasse videmini»). В общем, ясно только, что со стороны Ярополка Изяславича дело не ограничилось одними заверениями и обещаниями, а имела место какая-то формальная процедура коммендации святому престолу (думать так заставляют слова из послания Григория VII к Изяславу, что его сын «изъявил» св. Петру «надлежащую верность»), хотя подразумевать под этим перекрещивание князя в католичество считаем неверным (см. главу XII).

Несколько уклоняясь в сторону, отметим любопытную для психологического портрета Изяслава Ярославича деталь — тема сокровищ, отнятых у беглеца в Польше, присутствует и в «Повести временных лет»: в 1073 г. Изяслав «иде в ляхы со именьем многым, глаголя, яко сим налезу вои, еже все взяша ляхове у него...» (ПСРЛ, 1, стб. 183; 2, стб. 173). Тут, конечно, что-то не так, и не могло быть все «именье» отнято у Изяслава в Польше, раз его подношения, как мы помним, произвели такое исключительное впечатление в Германии. Печерский летописец воспроизводит дело упрощенно, хотя и не по своей вине: недаром прочувствованные слова: «...не блудил ли бех по чюжим землям, именья лишен бых» (там же, 1, стб. 200; 2, стб. 191), — он вложил в уста самому Изяславу (они обращены к брату Всеволоду перед роковой для киевского князя битвой на Нежатиной ниве в октябре 1078 г.). Изяслав Ярославич в конце жизни был частым гостем в Печерском монастыре, и едва ли подлежит сомнению, что сведения о его зарубежных мытарствах восходят к его собственным рассказам. Видно, князь заметно сгущал краски. Неслучайно тот же миф об отобранных сокровищах был изложен им и на другом конце Европы — папе Григорию VII.

Как отнесся Болеслав II к папским увещаниям, неизвестно. Открыто игнорировать их он, разумеется, не мог. Но его участие в возвращении Изяслава в Киев весной 1077 г. («Поиде Изяслав с ляхы, Всеволод же поиде противу ему»: там же, 1, стб. 199; 2, стб. 190) не объясняется ли просто переменой политической ситуации — смертью киевского князя Святослава в декабре 1076 г.? (Ирония судьбы: князь пал жертвой не врагов, которых так опасался, а неудачной хирургии — «резания желве»). Всеволод добровольно уступил киевский стол старшему брату, который взошел на него в третий раз на последние полтора года своей жизни.

Вырисовывающаяся картина международной политики Ярославичей в 1070-е гг. в Европе будет неполной, если не обратить должного внимания еще на один ее фланг — венгерский. Как уже говорилось, в Венгрии в это время развернулась борьба между королем Шаламоном, племянником Ярославичей (напомним, что он был сыном венгерского короля Андрея I и дочери Ярослава Мудрого), поддержанным Германией, и его двоюродными братьями — Гезой, Ласло (будущими королями Гезой I и Ласло I) и Ламбертом, традиционно связанными с Польшей, так как их отец, венгерский король Бела I, долгое время находился в Польше в изгнании и матерью его сыновей была сестра польского князя Казимира I. Данные о русско-венгерских отношениях этой поры крайне скудны. В сущности, известно только, что вслед за Ламбертом, искавшим в 1069 г. помощи у Болеслава II в Польше, в 1072—1073 гг. Ласло с той же целью побывал на Руси: «Ладислав же по совету своего брата из крепости Бихар (к северу от Варада, кафедрального центра на левобережье Тисы. — А. Н.) отправился на Русь искать помощи своих друзей, для того чтобы защититься от козней короля» («Ladiszlaus autem consilio fratris sui de civitate Byhor ivit in Rusciam querere auxilium amicorum suorum, ut contra machinamenta regis sese premuniret»: Chron. Hung. s. XIV, cap. III, p. 377-378). Миссия Ласло успеха не имела: он «вернулся из Руси, не получив помощи» («... reversus erat de Ruscia sine subsidio»: ibid., cap. 115, p. 381), не позднее зимы 1071—1072 гг. — как принято считать, вследствие внутренних неурядиц на Руси (Пашуто, 1968, с. 52); не пришла помощь и от Болеслава II, поддержку оказал только уже известный нам оломоуцкий князь Оттон, женатый, напомним, на дочери Белы I. Вопрос о том, почему именно на Руси сыновья Белы надеялись получить подмогу, к кому именно ездил за ней Ласло, кто были те «друзья», о которых говорится в процитированном фрагменте «Венгерской хроники», по недостатку источников не ставился. По нашему мнению, и здесь можно кое-что прояснить, если учесть имеющиеся теперь в нашем распоряжении сведения о внешнеполитическом противоборстве Киева, с одной стороны, и Чернигова и Переяславля — с другой, в начале 70-х гг.

Напомним, что, по гипотезе К. Лехнера, Ода, жена Святослава, будучи дочерью рано умершего Лютпольда Бабенберга, оказывается родной племянницей тогдашнего маркграфа Баварской восточной марки Эрнста. Чрезвычайно примечательно, что с фигурой Эрнста мог быть так или иначе связан и расчет Изяслава, когда он вступал в союз с маркграфом Деди: дело в том, что Эрнст был женат на дочери Деди от первого брака (Lechner К., 1963, s. 277, Anm. 137). Если принять во внимание, что Баварская восточная марка на немецко-венгерском пограничье играла ту же роль, что восточносаксонские марки на немецко-польских рубежах, то присутствие «венгерского вопроса» на переговорах Генриха IV как со Святославом ок. 1070 г., так и с Изяславом в 1075 г. (к этому времени Шаламон был уже изгнан Гезой I и вместе со своей матерью Ярославной находился в Германии) станет достаточно вероятным. Во всяком случае, одно должно быть ясно: единой древнерусской политики ни по отношению к Польше, ни по отношению к Венгрии или Германии уже не было. Международные связи Киева и черниговско-переяславской коалиции младших Ярославичей следует рассматривать раздельно. Поэтому логично думать, что Ласло в поисках помощи отправился к Изяславу, прочно связанному с Польшей, но натолкнулся на сопротивление Святослава и Всеволода, склонных в силу своего союза с Генрихом IV поддержать Шаламона. Положение дел усугублялось тем, что пограничная с Венгрией Волынь находилась в то время, вероятно, в руках Всеволода Ярославича: нам представляется обоснованным мнение В. А. Кучкина, что в конце 1068 г., в киевское княжение Всеслава Брячиславича, на Волыни утвердился Владимир Всеволодович Мономах, так же как в Новгороде — Глеб Святославич (Кучкин, 1985, с. 29-33); коль скоро Глеб сохранил Новгород после возвращения в Киев Изяслава в 1069 г. (он удержался в Новгороде до своей гибели в 1078 г.: ПСРЛ, 1, стб. 199; 2, стб. 190; НПЛ, с. 18, 201), то, надо думать, и на волынском столе перемен не произошло.

И в венгерском вопросе 1074 г. должен был принести с собой радикальную переориентацию политики Святослава. Дело не только в кризисе его альянса с Генрихом IV, повлекшем за собой прямое военное сотрудничество с Болеславом Польским, но и в одновременном сближении Гезы I и младших Ярославичей с Византией. Геза, завладев венгерским троном, женился на гречанке (вероятно, ею была племянница будущего императора Никифора III Вотаниата [1078—1081], тогда зятя императора Михаила VII Дуки [1071—1078]: Kerbl, 1979, s. 1-57) и даже короновался присланной из Византии короной (Székely, 1988, s. 29-30). В то же самое время — по В. Г. Васильевскому (1909а, с. 3-55), в 1073—1074 гг. — Михаил VII вступил в переговоры со Святославом и Всеволодом Ярославичами, предлагая выдать дочь одного из них за своего порфирородного брата Константина; критика гипотезы В. Г. Васильевского А. П. Кажданом (Kazhdan, 1990, р. 418-419) основана на досадной ошибке: известный византинист спутал анализируемые В. Г. Васильевским послания Михаила VII из собрания Пселла с хрисовулом этого императора, адресованным норманнскому герцогу Роберту Гвискару (1058—1085) (Назаренко, 1992, с. 205). Характерно, что даже при резко оживившейся с началом правления Михаила VII внешней политике Византии после поражения в 1071 г. от сельджуков при Манцикерте о контактах ее с Германией ничего не слышно. Думается, это связано в числе прочего с активной поддержкой Генрихом IV Шаламона, еще в 1072 г. воевавшего с Византией. Как оценить на этом фоне приведенное выше сообщение «Санкт-Галленского продолжения» «Хроники» Херманна из Райхенау о дарах, присланных Генриху IV «константинопольским императором» ок. 1072 г.? Почему их вручают не византийские послы, а какой-то «Конрад из Устры»? Полагаем, что в данном случае речь идет, скорее всего, об участнике одного из паломничеств на Восток — вроде того, которое подробно описано в «Альтайхских анналах» под 1065 г. (Ann. Altah., а. 1065, р. 66-71).

* * *

После гибели в октябре 1078 г. Изяслава Ярославича и установления на Руси единовластия Всеволода, единственного оставшегося в живых сына Ярослава Мудрого, а также после перемен на польском престоле, с которого Болеслав II в 1079 г. был согнан младшим братом Владиславом-Германом (1079—1102), следовало бы ожидать перестройки внешнеполитических союзов Руси на западе. Первые сведения о ней относятся к началу 80-х гг. и связаны с именем дочери Всеволода Ярославича Евпраксии.

Драматическая история заключенного в 1089 г. брака Евпраксии и Генриха IV (к тому времени успевшего уже в 1084 г. стать императором и овдоветь) давно притягивала к себе внимание историков (Krug, 1848, s. 578-618; Ediger, 1911, s. 57-61; Шайтан, 1927, с. 16-19; Розанов, 1929, с. 617-646; Пашуто, 1968, с. 125-126; и др.). Она настолько колоритна, что совершенно заслонила собой другой известный факт: в Германию русская княжна прибыла в качестве невесты вовсе не Генриха IV, а маркграфа Саксонской северной марки Генриха II Длинного и лишь через некоторое время после смерти своего первого супруга стала императрицей. В результате политическая подоплека первого замужества Всеволодовны до сих пор остается без должного рассмотрения. Между тем она того заслуживает, и возможности для этого есть.

Главным источником сведений о браке Евпраксии Всеволодовны и маркграфа Генриха служит «Саксонский анналист», где под 1082 г. читаем: «Саксонский маркграф Удон Старший умер в IV-e ноны мая (12 мая; далее следует генеалогический экскурс о происхождении жены Удона Оды и ее последующем новом браке. — А. Н.) ... Итак, по смерти Удона Старшего ему наследовал его сын маркграф Генрих. У него была жена Евпраксия, дочь короля Руси, которая на нашем языке звалась Адельхайдой; впоследствии на ней женился император Генрих» (Ann. Saxo, а. 1082, p. 720-721: «Udo senior Saxonicus marchio defunctus est IV. Non. Mai... Igitur defuncto Udone seniore, successit ei filius eius Heinricus marchio. Hic habuit uxorem Eupracciam, filiam regis Ruscie, que in nostra lingua vocabatur Adelheid, quam postea duxit Heinricus imperator»). Значительно более краток Альберт, замечая в пространной генеалогии Штаденов, включенной им в свои «Штаденские анналы» под 1144 г. в связи с тем, что в этом году род в его мужской линии пресекся: «Генрих Длинный умер, не оставив наследника, имея жену из Руси» (Ann. Stad., а. 1144, р. 326: «Heinricus Longus mortuus est sine herede, habens uxorem de Rucia»). В остальном мы имеем дело только с беглыми и сбивчивыми упоминаниями, сделанными в связи со вторым браком Всеволодовны: «Император отпраздновал в Кёльне свадьбу, взяв в жены вдову маркграфа Удона (хронист перепутал сына с отцом. — А. Н.), дочь короля Руси» (Frut., а. 1089, р. 104: «Imperator nuptias Colonie celebravit, quondam Utonis marchionis viduam, Ruscorum regis filiam, ducens uxorem»; это сообщение повторено в некоторых других источниках: Ann. Stad., а. 1089, 1093, р. 316; Ann. Saxo, а. 1089, р. 726, где, правда, ошибка Фрутольфа в именах исправлена); «Император Генрих взял [себе] вторую жену, по имени Агнесу (надо: Адельхайду. — А. Н.), добронравную госпожу. Она была вдовой маркграфа Генриха и дочерью короля Руси» (Sachs. Weltchron., cap. 189, s. 178: «De keiser Heinric nam en ander wif, diu was geheten Agnes, en salich vrowe. Si was marcgraven Heinrikes widewe unde was dochter des koninges van Ruzen»). Красочное описание прибытия русской княжны в Саксонию сохранилось в поздней «Хронике Розенфельденского монастыря» — памятнике, до сих пор, к сожалению, удовлетворительно не изданном; между тем он, как можно думать, черпал информацию о Штаденах из хорошо осведомленного источника середины XII в. (Hucke, 1956, s. 205-210): Евпраксия Всеволодовна «прибыла в эту страну с большой пышностью, с верблюдами, нагруженными драгоценными одеждами и каменьями, а также с бесчисленным богатством» («Наес venit in istam regionem cum magna pompa, pretiosas vestes et gemmas camelis portantibus, divitiasque infinitas»: Chron. Rosenfeld., p. 125).

Ни одно из приведенных свидетельств не содержит никаких указаний на дату замужества Евпраксии; год, под которым сообщение об этом помещено у «Саксонского анналиста», относится к смерти маркграфа Удона II, отца маркграфа Генриха. Едва ли, однако, подлежит сомнению, что брак состоялся после 1082 г., когда Генрих Длинный унаследовал Саксонскую северную марку по смерти своего отца, уже известного нам в качестве приемного сына Иды из Эльсдорфа. К тому же выводу легко прийти, учитывая, что Евпраксия должна была происходить от второго брака Всеволода Ярославича, т. е. быть приблизительной ровесницей Ростислава Всеволодовича, родившегося в 1070/1 г. (ПСРЛ, 1, стб. 174; 2, стб. 164).

Насколько нам известно, в науке не было высказано никаких соображений по поводу вероятного политического смысла матримониального союза киевского князя с саксонским маркграфом. Суждения на этот счет сводились к тому, что в Саксонии были хорошо известны богатство и могущество киевских князей (Bloch, 1931, s. 203) или что брак могла организовать Ода, вдова Святослава Ярославича (Розанов, 1929, с. 623). Отрицать вероятное посредничество Оды, родной сестры Генриха Штадена, нет оснований, но это никоим образом не приближает нас к ответу на вопрос, чем же руководствовался в своем выборе киевский князь. Складывается впечатление, что исследователи сами лишили себя возможности найти убедительное решение, слишком обобщенно оценивая политическую ситуацию и видя в маркграфе Генрихе, как правило, только члена стабильной саксонской оппозиции Генриху IV, которая в 1080-х гг. оказалась на стороне григорианской партии, в Германии возглавлявшейся антикоролем Рудольфом (1081—1088). Действительно, остается совершенно непонятным, зачем Всеволоду Ярославичу было «поддерживать дружбу с сильной Саксонией» (большое преувеличение) и выдавать дочь за «сына враждебного Генриху IV маркграфа северной Саксонии Удона» (Пашуто, 1968, с. 125), за «упорнейшего врага императора» (Шайтан, 1927, с. 16)? Союз пятнадцатилетней давности киевского князя Святослава Ярославича с саксонскими маркграфами Удоном II и Экбертом II был организован при участии Генриха IV и направлен, как мы установили выше, против Польши Болеслава II. В случае же с Евпраксией Всеволодовной и сыном Удона такое естественное предположение в силу изложенных причин выглядит невозможным.

Однако представление о незыблемой монолитности фронта саксонских противников императора является, конечно, упрощением, которое в данном случае затемняет суть дела. После успешного коронационного похода в Италию в 1081—1084 гг. Генрих IV вернулся в Германию, и уже лето 1085 г. было ознаменовано его успехами в Саксонии, где местные паписты понесли тяжелое поражение: хильдесхаймский епископ Удон перешел на сторону императора, ряд других епископов вынужден был бежать в Данию. Оппозиция казалась разгромленной и только в следующем 1086 г. усилиями маркграфа Экберта II в нее удалось вдохнуть новую жизнь. Поэтому 1085 г., особенно его вторая половина, был как раз тем временем, когда бывшим оппозиционерам уместно было засвидетельствовать свою лояльность Генриху IV, а последнему, в свою очередь, закрепить успех политическими мерами.

В таком случае очередное сближение Киева с восточносаксонской знатью было бы логично связать с внешнеполитическим аспектом того обострения междукняжеских противоречий на Руси, которое случилось в 1085—1086 гг.

В самом деле, в статье 1085/6 мартовского года «Повесть временных лет» сообщает о конфликте между киевским князем Всеволодом Ярославичем и его племянником Ярополком Изяславичем, владевшим Волынью и Туровом (1078—1086): «Ярополк же хотяше ити на Всеволода, послушав злых советник. Се уведа Всеволод, посла противу ему сына своего Володимера. Ярополк же, оставив матерь свою и дружину Лучьске, бежа в ляхы». Вероятно, Ярополк был недоволен тем, что в предыдущем году Всеволод уступил Дорогобуж Давыду Игоревичу, или тем, как Всеволод тогда же урегулировал его, Ярополка, отношения с беспокойными Ростиславичами, южными соседями Волыни. В результате после бегства Ярополка на Волыни был посажен Давыд. Осенью следующего 1086 г. «приде Ярополк из ляхов», заключил мир со Всеволодом и снова сел во Владимире Волынском (там же, 1, стб. 205-206; 2, стб. 196-197).

Почему Ярополк искал поддержки в Польше, понятно: хотя Болеслава II, так много помогавшего его отцу, уже не было в живых, но новый польский князь Владислав-Герман, как и Болеслав, приходился Ярополку двоюродным братом по матери последнего; в то время она была еще жива, пребывала при сыне на Волыни и в ходе конфликта со Всеволодом оказалась, как мы видели, захвачена в Луцке Владимиром Всеволодовичем Мономахом. Уже сам факт бегства Ярополка в Польшу мог бы стать для киевского князя достаточным мотивом, чтобы прибегнуть к обычному в таких случаях маневру — союзу с Германией. И хотя летописец умалчивает о том, оказал или нет Владислав помощь своему двоюродному брату, обстоятельства международной политики того времени говорят в пользу первого, указывая на поворот в позиции польского князя, внезапно изменившего той подчеркнутой лояльности, которая характеризовала польско-немецкие отношения в первые годы его правления. Отметить это тем более важно, что антинемецкая «интермедия» в политике Владислава оказалась кратковременной и до сих пор не была замечена историками, поскольку незамеченным оставался и факт русско-немецкого союза середины 1080-х гг. (см., например, обзорную статью: Labuda, 1980, s. 518-520).

Поначалу Владислав-Герман явно дистанцировался от антинемецкой политики своего предшественника и соперника Болеслава II, находясь в натянутых отношениях с традиционным союзником последнего венгерским королем Ласло I, у которого тот и укрылся вместе со своим сыном Ме́шком в 1079 г. (Gall. I, 27-28, р. 52-54; Галл, с. 57-58). Характерно, что одним из первых внешнеполитических шагов Владислава-Германа стала его женитьба ок. 1080 г. на Юдите, дочери чешского князя Братислава II, самым теснейшим образом связанного с Генрихом IV (ibid. I, 30, р. 56; Галл, с. 60). Но в 1086 г. этот политический курс испытывает крутой поворот: Владислав внезапно возвращает Ме́шка Болеславича из венгерского изгнания. Историки гадают по поводу причин, казалось бы, столь неожиданного поступка и находят их обычно во внутрипольской ситуации — борьбе политических группировок вокруг Владислава-Германа. На условность таких объяснений указывает уже их неопределенность: в «партии» сторонников Ме́шка Болеславича видят то сторонников «феодальной раздробленности», стремившихся «к разрушению абсолютной монархии» (термин применительно к XI в. неудачный) (Щавелева, 1990, с. 69, коммент. 3; эта точка зрения восходит к Т. Войцеховскому: Wojciechowski, 1970, s. 249-285), то «широкие слои мелких и средних феодалов, недовольных падением международного авторитета государства» (Головко, 1988, с. 58).

Возвращение Ме́шка на родину, безусловно, имело внутриполитический аспект, будучи связано, в частности, с вопросом о престолонаследии: собственному сыну Владислава-Германа Болеславу (будущему Болеславу III Кривоустому), родившемуся после долгих лет ожидания, шел тогда всего первый год (если полагаться на дату рождения Болеслава, сообщаемую Козьмой Пражским — 25 декабря 1085 г.: Cosm. II, 26, р. 133); другой его сын (от наложницы) Збигнев находился на воспитании (фактически — в заключении) в Германии и вернулся на родину силой лишь в 90-е гг. (Gall. II, 4, р. 68-71); надеяться на дальнейшее потомство Владиславу не приходилось, так как мать Болеслава III умерла в родах, сам же Владислав, по замечанию Анонима Галла, «был слабого здоровья и имел больные ноги» (ibid., II, 1, р. 63). Надо думать, именно это подразумевал хронист, когда мельком и как бы не договаривая заметил, что Владислав вернул племянника «из-за неблагоприятных предзнаменований» (ibid., I, 29, р. 55: «sinistro alite»).

И все-таки уже одна поспешность этого шага польского князя заставляет подозревать у него какие-то внешнеполитические мотивы. В самом деле, Владислав-Герман несколько лет дожидался рождения наследника от Юдиты и, наконец, дождавшись, вдруг резко изменил отношение к племяннику, которое теперь, казалось бы, должно было бы стать, напротив, более жестким. Очевидно, произошло что-то экстраординарное, побудившее польского князя резко изменить прежний курс.

Нельзя не заметить, что возвращение Ме́шка произошло вскоре после известного синода, который Генрих IV собрал в Майнце в апреле-мае 1085 г. (Meyer von Knonau, 4, s. 21-25, 547-550; Hauck A., 3, s. 844-846; датировка синода 1086 г. в «Хронике» Козьмы Пражского [Cosm. II, 37, р. 134] ошибочна: Spangenberg, 1899, s. 382-396). Главной его целью было смещение немецких епископов, сторонников папы Григория VII. Но, кроме того, в Майнце произошло еще одно знаменательное событие: безотказный союзник императора чешский князь Вратислав II был провозглашен королем «Чехии и Польши» (Cosm., II, 37, р. 135: «...ducem Boemorum Wratizlaum tam Boemie quam Polonie prefecit»); в июне следующего 1086 г. он вместе со своей женой-полькой, сестрой Владислава-Германа, был коронован в Праге трирским архиепископом Эгильбертом «под троекратный возглас духовенства и всей знати: Да живет, благоденствует и побеждает Вратислав, король чешский и польский (в обоих случаях курсив наш. — А. Н.), великий миротворец, Богом венчанный» («...clericis et universis satrapis ter acclamantibus: Wratizlao regi quam Boemico tam Polonico, magnifico et pacifico, a Deo coronato, vita, salus et victoria»: ibid., II, 38, p. 140-141). Источники не дают возможности понять в точности, что скрывалось за этим упоминанием Польши в новом титуле чешского короля — вряд ли только еще одно подтверждение сюзеренитета Праги над Силезией, за владение которой Польша была обязана с 1054 г. выплачивать Чехии ежегодную дань (ibid., II, 13, р. 101). Ведь на том же синоде по ходатайству пражского епископа Яромира-Гебхарда обсуждался вопрос о подтверждении границ Пражской епархии 970-х гг., которые включали и Малую Польшу с Краковом; императорская грамота по этому поводу была готова к подписанию в апреле 1086 г. во время пребывания Генриха IV в Регенсбурге, но по неизвестным причинам, вероятно, чисто политического свойства так и не прошла удостоверительной процедуры (ibid., II, 37, р. 138; DD Heinr. IV, №390; сомнения в подлинности документа убедительно опровергнуты: Beumann—Schlesinger, 1961, s. 395-407; Krzemeńska—Třeštik, 1960, s. 79-88; о грамоте 1086 г. см. также в главе VII). Все это, конечно же, не могло не обеспокоить Владислава-Германа. Еще одним стимулом к действию для польского князя стало, как видно, известие о посольстве Всеволода Ярославича к Генриху IV с предложением матримониального союза, которое (если верна наша гипотеза о связи этого союза с выступлением Ярополка Изяславича) должно было прибыть в Германию некоторое время спустя после майнцского синода. Думать так заставляет уточненная датировка одного древнерусского памятника — послания киевского митрополита Иоанна II (до 1077/8—1089) к антипапе Клименту III (1080—1100), ставленнику Генриха IV в его непримиримой борьбе с папой Григорием VII.

Послание известно науке давно, причем и в оригинальной греческой, и в переводной древнерусской версиях. Как можно понять из его содержания, оно явилось ответом на несохранившееся обращение Климента III по вопросу о восстановлении церковного единства, доставленное в Киев неким епископом, специальным посланником папы (Павлов, 1878, с. 169-186 [греческий и древнерусский тексты]; Понырко, 1992, с. 30-35 — только древнерусский текст, но по максимальному числу списков). Само послание никак не датировано, но в науке чаще всего постулируется датировка 1089 г. — последним годом святительства Иоанна II (см., например: Leib, 1924, р. 22-23, 32; Шайтан, 1927, с. 16; Bloch, 1931, s. 205; и др.). Причина тому — понятное и вполне резонное желание связать послание с русской политикой Генриха IV: ведь именно в 1089 г. германский император женился на Евпраксии Всеволодовне. Более того, к тому же году относятся и другие попытки Климента III подорвать контакты своего соперника папы Урбана II (1088—1099), преемника Григория VII, с византийским императором Алексеем I Комнином (1081—1118), завязав собственные сношения с восточной церковью (имеется в виду прежде всего послание Климента к митрополиту Реджо в Калабрии: Holtzmann W., 1924/25, s. 177-182; idem, 1928, s. 38-67; здесь, s. 59 ff., и издание послания). Вот почему более ранняя датировка послания к Иоанну II, предложенная в свое время М. Д. Приселковым (1913, с. 147) — правда, слишком неопределенно (ближе к началу понтификата Климента) и без особой аргументации, — не нашла особого отклика в науке. Однако в результате исследований последних десятилетий обнаружились обстоятельства, заставляющие пересмотреть эту господствующую точку зрения.

В заключении послания Иоанн II приветствует своего адресата от имени всего русского священноначалия: «...иже с нами святии и боголепнии епископи и игумени» (Павлов, 1878, с. 186, лев. стб.; Понырко, 1992, с. 35); в двух из трех изданных списков греческого оригинала вместо «епископов» значатся «митрополиты» (именно так, во множ. числе!): ... και οι συν ̔ημιν ̔αγιώτατοι και θεοφιλέστατοι μητροπολιται και καθηγούμενοι ... (Григорович, 1854, с. 10; Oikonomos, 1868, p. 13), что всегда воспринималось как недоразумение и подвергалось правке: упоминание о «митрополитах» не сохранилось ни в одном из семи известных списков древнерусского перевода и заменено на επίσκοποι также в греческом списке, изданном А. С. Павловым (1878, с. 186, прав. стб.). В таком исправлении позволительно было бы усомниться уже потому, что μητροπολιται представляет собой явную lectio difficilior. Но для подобных сомнений есть и положительные основания. Дело в том, что в 60—70-е гг. XI в. на Руси, наряду с Киевской митрополией, действительно существовали еще две титулярных митрополии — Черниговская и Переяславская (Поппэ, 1968, с. 86-96; 1969, с. 95-104; Poppe, 1970, s. 64-75; idem, 1988b, s. 260-263; Щапов, 1989, с. 56-62), возникшие как следствие специфических условий «триумвирата» Ярославичей. С окончательным крушением «триумвирата» в 1073 г. исчезла и причина существования по крайней мере отдельной Черниговской митрополии: черниговский князь Святослав Ярославич занял киевский стол, а затем, после его смерти в 1076 г. и возвращения в Киев Изяслава, Чернигов оказался в руках переяславского князя Всеволода Ярославича, ставшего в 1078 г., сверх того, еще и князем киевским, тогда как Святославичи на два десятилетия были вообще исключены из активной политической жизни. Действительно, единственным известным черниговским митрополитом является Неофит, упоминаемый как таковой в мае 1072 г. при перенесении мощей свв. Бориса и Глеба (Усп. сб., 1971, с. 62; Абрамович, 1916, с. 55-56); его преемник Иоанн митрополичьего звания уже не имел и с первых упоминаний в летописи под 1088 и 1091 гг. (освящение Михайловского собора Выдубицкого монастыря и перенесение мощей преп. Феодосия Печерского в Успенский собор Печерского монастыря: ПСРЛ, 1, стб. 207, примеч. д; 2, стб. 202; 38, с. 84-85) титулуется епископом. Следовательно, Иоанн был поставлен на кафедру не ранее 80-х гг., коль скоро митрополия «Маврокастрона или Новой Руси» (Μαυροκάστρου ήτοι Νέας ̔Ρωσίας), т. е. Черниговская (←греч. [α]μαυρός «темный, черный») еще значится в списке митрополий Константинопольской патриархии, датируемом 1080-ми гг. (Darrouzes, 1981, р. 344, М; Поппэ, 1968, с. 98-102), но, в то же время, до ноября 1087 г. — ведь он скончался 23 ноября 1111 г. (НПЛ, с. 20; ПСРЛ, 2, стб. 273; датировка 6620 г. в списках группы Лаврентьевского — ультра-мартовская: ПСРЛ, 1, стб. 289; Бережков, 1963, с. 44-45), после того как «лежа в болести лет 25» (ПСРЛ, 2, стб. 274). Тем самым, упоминание в послании Иоанна II о «митрополитах» на Руси, помимо самого Иоанна, становится датирующим признаком (насколько нам известно, впервые на это обратила внимание Н. В. Понырко: 1992, с. 27-28), который делает отнесение послания к 1089 г. невозможным. Наиболее вероятным terminus post quem non следует признать 1086 г., поскольку вряд ли Иоанн слег немедленно после поставления, между которым и кончиной Неофита, кроме того, также должно было пройти известное время; так, после смерти самого Иоанна до назначения его преемника Феоктиста кафедра пустовала почти 14 месяцев (Феоктист был поставлен только 12 января 1113 г.: ПСРЛ, 2, стб. 274).

Такая датировка послания Иоанна II означает, что обращение самого Климента III к киевскому митрополиту не могло состояться раньше 1085/6 г. Вместе с тем его едва ли можно относить и ко времени до марта 1084 г., когда Климент III вместе с войсками Генриха IV овладел Римом и был, наконец, с соблюдением всех формальностей избран папой при участии отпавших от Григория VII кардиналов (Hauck А., 3, s. 833-834).

Полученную датировку посольства Климента III в Киев можно еще более уточнить. Когда антипапа обращался к русскому митрополиту по вопросу о церковной унии, он, конечно, имел в виду не унию с Киевской митрополией, а переговоры на эту тему с ее константинопольским священноначалием, представлявшим восточную церковь в целом. Как в 1089 г., когда Климент, адресуясь к калабрийскому митрополиту в Реджо, прямо высказывал просьбу о посредничестве в установлении контактов с патриархом Николаем III Грамматиком (1084—1111), так и сейчас он, без сомнения, надеялся на содействие Иоанна II в этом деликатном деле. Почему? Для этого у Климента III должны были иметься какие-то особые основания, иначе его поступок был бы не более, чем экстравагантной выходкой. Думается, такие основания обеспечивало политическое сближение Генриха IV и киевского князя Всеволода Ярославича. Иными словами, отвергая датировку послания Иоанна II 1089 г., следует признать безусловно оправданным ее главный мотив — связь инициативы антипапы с политикой германского императора, его покровителя. В 1084 г. Климент при желании имел все возможности обратиться непосредственно к византийским властям: то было время активных переговоров о союзничестве против южноитальянских норманнов между византийским императором Алексеем I и Генрихом IV, который в этой связи в начале 1084 г. совершил даже поход в Апулию (без особого, впрочем, успеха). Следовательно, посольство Климента в Киев приходилось на 1085— 1086 гг. и было вызвано известием о начавшихся именно тогда сношениях между германским императором и киевским князем. Известие это было доставлено Клименту, очевидно, его легатами, участвовавшими в упомянутом майнцском синоде 1085 г. Иначе говоря, мы другим путем пришли к уже сделанному выше выводу о том, что переговоры Всеволода и Генриха IV о союзе, скрепленные браком Евпраксии Всеволодовны с маркграфом Саксонской северной марки, происходили в 1085 г. Если так, то антипольская направленность нового русско-немецкого сближения получает еще одно подтверждение.

Несмотря на внешнее примирение Ярополка с киевским князем после возвращения Изяславича из Польши осенью 1086 г., напряженность, успевшая возникнуть между Всеволодом и Владиславом-Германом, похоже, преодолена не была. Положение не изменилось даже со смертью Ярополка 22 ноября 1086 г. (ПСРЛ, 1, стб. 206) [52] и в 1087 г. — саксонского мужа Всеволодовны. В этом отношении весьма показательны последующие действия польского князя: через полтора-два года после смерти Ярополка Изяславича, в 1088 г. (Rocz. dawny, p. 11; Rocz. krak., p. 53; Rocz. krot., p. 236; Щавелева, 1990, c. 148, 154, 155) он женит Ме́шка Болеславича «на русской девушке» (Gall., I, 29, р. 55: «Ruthena puella»), в которой, вслед за Длугошем (Dlug., 2, а. 1088, р. 161; хронист сообщает и имя княжны — Евдокия: «Князь Мечислав, сын польского короля Болеслава, едва выйдя из юношеского возраста, по устроению дяди своего Владислава ... женился на Евдокии, родной сестре киевского князя Святополка» — «Accepit ... Myeczslaus princeps Boleslai Poloniae regis filius, epheborum etatem parum iam transgressus, Swantopellci Kyowiensis ducis sororem germanam Eudoxiam [последние два слова написаны рукой Длугоша по выскобленному тексту. — А. Н.] nomine»), исследователи обычно видят сестру Святополка (вопреки Длугошу, он тогда еще не занимал киевского стола), единственного оставшегося в живых из сыновей Изяслава Ярославича (Baumgarten, 1927, р. 10, tabl. II, №4; Пашуто, 1968, с. 43, 425, генеалогич. табл. 6, №3; Головко, 1988, с. 59; и др.). В таком случае выбор невесты выглядел бы как демонстративная ставка на Святополка.

Здесь, однако, историк сталкивается с существенными трудностями, потому что распространенная идентификация русской супруги Ме́шка Болеславича как именно Изяславны вряд ли верна, на что уже указывали отдельные скептики (Balzer, 1895, s. 113). Дело не только в том, что сами имена супружеской четы подозрительно напоминают имена польского князя Ме́шка III Старого (ум. в 1202 г.) и его второй жены Евдокии Изяславны, дочери киевского князя Изяслава Мстиславича (1146—1154, с перерывами) (Balzer, 1895, s. 179; Baumgarten, 1927, p. 23, tabl. V, №38; Пашуто, 1968, с. 423, генеалогич. табл. 4, №3; Щавелева, 1990, с. 69-70, коммент. 4; с. 123, коммент. 17). Жена Ме́шка Болеславича должна была быть примерной ровесницей мужа или, возможно, несколько младше его, т. е. родиться не ранее 1069 г., а это сложно совместить как с возрастом Гертруды, жены Изяслава Ярославича, которая появилась на свет ок. 1025 г. и стала матерью Ярополка в первой половине 1050-х гг., так и с возрастом его наложницы, матери родившегося в 1050/1 г. Святополка, существование которой обосновано нами в главе XII, где (табл. 23-24) указано и на еще одно немаловажное обстоятельство: независимо от того, являлась ли гипотетическая Изяславна единоутробной сестрой Ярополка или Святополка, ее брак с Ме́шком был бы неканонически близкородственным в степени 3:2 или 3:3. Каково же в таком случае происхождение русской жены Ме́шка Болеславича?

В соответствии с обстоятельствами 1088 г. существуют следующие теоретические возможности: она могла быть дочерью киевского князя Всеволода Ярославича от его второго брака с матерью Ростислава Всеволодовича; дочерью Ярополка или Святополка Изяславичей от их браков, заключенных, как мы видели, ок. 1072 г.; дочерью Давыда Игоревича, бывшего в 1088 г. князем волынским; дочерью одного из Ростиславичей, южных соседей Давыда, скорее всего — старшего, Рюрика, князя перемышльского, так как дочь самого Ростислава Владимировича, князя тмутараканского, погибшего в феврале 1067 г. (ПСРЛ, 1, стб. 166; 2, стб. 155), была бы старше Ме́шка. Происхождение жены Ме́шка из полоцкой ветви древнерусского княжеского дома маловероятно, поскольку подобному союзу не видно никакого политического оправдания. Первую из названных возможностей приходится, видимо, отвергнуть, поскольку она, как и в случае с Изяславной, предполагает неканонический брак между родственниками третьей степени: и Ме́шко, и Всеволодовна были правнуками Владимира Святославича. Попробуем оценить вероятность остальных вариантов. Для этого необходимо вникнуть в политическую ситуацию второй половины 80-х—начала 90-х гг. XI в. и, прежде всего, попытаться определить характер взаимоотношений между Святополком Изяславичем и киевским князем Всеволодом.

Под 1088/9 мартовским годом в «Повести временных лет» находим лапидарную заметку: «Того же лета иде Святополк из Новагорода к Турову жити» (там же, 1, стб. 207; 2, стб. 199; в списках группы Ипатьевского конец фразы выглядит несколько иначе: «...Турову на княженье»). Однако эта дата не согласуется с датой вокняжения в Новгороде Мстислава Владимировича, внука Всеволода и преемника Святополка на новгородском столе, насколько она восстанавливается по вполне определенным новгородским данным. Согласно каталогу новгородских князей «А се князи Великого Новагорода» в Комиссионном списке «Новгородской Первой летописи», после изгнания и гибели в 1078 г. Глеба Святославича «Святополк седе на столе, сын Изяславль, иде Киеву. И присла Всеволод внука своего Мьстислава, сына Володимеря; и княжив 5 лет, иде Ростову; и Давыд приде Новуграду княжить и по двою лету выгнашя и» (НПЛ, с. 470). Давыд Святославич получил Новгород в 6603, т. е. 1095/6 мартовском году (там же, с. 19, 202), следовательно, первое новгородское княжение Мстислава Владимировича началось в 1090/1 (если считать, что оно продлилось полных пять лет) или в 1091/2 г. (если оно завершилось на пятом году); обычный древнерусский счет лет предполагает именно вторую из этих возможностей. Таким образом, между уходом Святополка из Новгорода и вокняжением здесь Мстислава образуется хронологический зазор в три-четыре года, тогда как согласно упомянутому списку новгородских князей, одно непосредственно следовало за другим.

Эти хронологические трудности уже были замечены исследователями. Так, В. Л. Янин (1966, с. 50-51), указывая на датировку изгнания Давыда из Новгорода в «Повести временных лет» концом 6603, т. е. январем-февралем 1096 г. (ПСРЛ, 1, стб. 229; 2, стб. 219), и двухлетний срок его княжения здесь, предпочитает исправлять летописную дату получения новгородского стола Давыдом на 1094 г.; остающийся промежуток между 1088 и началом 1094 г. вполне согласуется, по мнению исследователя, с данными о пяти годах первого правления Мстислава. Такой выход из положения не представляется убедительным. Счет полными годами, повторяем, несвойствен Древней Руси, да и трудно представить себе, чтобы год вокняжения новгородского князя в новгородской же летописи был указан с немотивированной ошибкой в целых два года: 6603 вместо якобы правильного 6601 (начала 1094) г. В. А. Кучкин (1984, с. 66-67) ограничился констатацией противоречивости хронологических указаний источников, но также исходил как из очевидного из предположения об уходе Святополка из Новгорода и посажении там Мстислава в 1088 г., а тем самым датировал окончание первого княжения Мстислава 1093—началом 1094 г. (эта точка зрения нашла отражение и в справочных пособиях — например, в списке новгородских князей в работе: Goehrke, 1980, s. 481). Между тем такое предположение необязательно, и в более поздней работе В. А. Кучкин (1995, с. 113) справедливо допускал, что, перейдя в Туров, Святополк вполне мог сохранить и Новгород. Однако своей идеи историк не развил и даже еще более осложнил проблему, утверждая, будто «неизвестно, какой князь или наместник какого князя правили в Новгороде в 1088—1093 гг.», хотя ясно, что первое княжение Мстислава при любом способе счета лет должно было начаться еще при Всеволоде Ярославиче; оговорка составителя списка новгородских князей, будто из Новгорода Святополк «иде Киеву» (из чего, казалось бы, надо заключить, что Святополк покинул Новгород только с восшествием на киевский стол в 1093 г.), не может, конечно, перевесить прямого свидетельства того же списка, что Мстислав был посажен в Новгороде еще Всеволодом; ср. также слова, обращенные зимой 1102—1103 гг. к Святополку, уже князю киевскому, новгородцами, которые отказывались принять Святополчича, ссылаясь на то, что «сего (Мстислава. — А. Н.) ны дал Всеволод» (ПСРЛ, 1, стб. 276; 2, стб. 251).

Думаем, что совокупность перечисленных выше хронологических данных с неизбежностью приводит к заключению, что Мстислав Владимирович сел на новгородском столе только спустя несколько лет после того, как Святополк Изяславич получил Туров. В самом деле, если отказаться от якобы самоочевидной датировки вокняжения Мстислава в Новгороде 1088 г., то все противоречия устраняются сами собой. Остается единственное несоответствие: по новгородским данным Давыд Святославич получает Новгород в 6603 г., а по «Повести временных лет» покидает его в конце того же года, тогда как в списке новгородских князей его княжению отведено два года. Однако это несоответствие легко устранимо. Давыд отправился из Новгорода в Смоленск «лета исходяща», после чего новгородцы «идоша Ростову по Мьстислава Володимерича и поемше ведоша и Новугороду, а Давыдови рекоша: не ходи к нам» (там же, 1, стб. 229; 2, стб. 219). Для того, чтобы новгородское посольство добралось до Ростова, уговорило Мстислава (которому, естественно, необходимо было заручиться согласием отца, а вероятно, — и киевского князя Святополка) и вернулось с ним в Новгород, потребовалось, понятно, немалое время, так что посажение Мстислава на новгородском столе совершилось уже в следующем 6604 г. О том же говорит и другой эпизод, описанный в «Повести» под 6604 г. В начале июня, после мира у Стародуба, Олег Святославич отправился в Смоленск, но «не прияша его смоляне» (там же, 1, стб. 231; 2, стб. 221). Вряд ли это было бы возможно, если бы Давыд находился в Смоленске. Это значит, что решение (которого, надо полагать, добивался и сам Давыд Святославич) о возвращении ему смоленского стола взамен Новгорода еще не было принято (ближе к концу лета Давыд уже сидел в Смоленске: там же, 1, стб. 236; 2, стб. 226). Если сделать естественное допущение, что составитель списка новгородских князей располагал датой повторного вокняжения Мстислава, то для срока правления Давыда он по обычному древнерусскому счету (учитывавшему как начальный, так и конечный год, т. е. считавшему начавшийся год как полный) и обязан был получить именно два года.

Итак, в рамках предлагаемой нами гипотезы данные «Повести временных лет» и новгородских источников удается согласовать, так что дата перевода Давыда Святославича из Смоленска в Новгород, сообщаемая «Новгородской Первой летописью» — 1095 г., не нуждается в корректировке. Такой вывод, кстати говоря, объясняет и причину этой, на первый взгляд, не вполне понятной акции: «Иде Святополк и Володимир на Давыда Смольньску, и вдаша Давыду Новъгород» (НПЛ, с. 19, 202). Выражение новгородского летописца «на Давыда» не оставляет сомнений в том, что то была насильственная мера: Святополк и Владимир явно хотели затруднить возможное военное взаимодействие между Давыдом и вернувшимся на Русь в предыдущем году его братом Олегом Святославичем, которому Владимир вынужден был уступить Чернигов (ПСРЛ, 1, стб. 226; 2, стб. 217); так думал уже С. М. Соловьев (2, с. 367), в хронологические нюансы, правда, не вникавший. Подобное объяснение невозможно, если появление Давыда в Новгороде датировать по В. Л. Янину и В. А. Кучкину 1093—началом 1094 г. Впрочем, для нашей темы важнее другое следствие: первое посажение Мстислава в Новгороде приходится относить к 1091/2 мартовскому году, а, стало быть, если полагаться на последовательность перечисления князей в статье «А се князи Великого Новагорода», признать, что в 1088 г. Святополк Изяславич не перешел из Новгорода в Туров, а соединил в своих руках новгородское и туровское княжения, избрав резиденцией родовой Туров. Это, в свою очередь, означает, что после гибели Ярополка Изяславича произошло не ослабление (обмен Новгорода на Туров был бы, несомненно, ослаблением), а, напротив, усиление его старшего брата, которое мыслимо только в рамках нового договора с киевским князем Всеволодом, через три года по каким-то причинам разорванного с вокняжением Мстислава в Новгороде. Не исключаем, что это новое соглашение Всеволода с племянником включало и урегулирование вопроса о наследовании киевского стола после смерти последнего Ярославича. Во всяком случае, на его выгодный для Святополка характер указывают и позднейшие упреки новгородцев Святополку во время уже упоминавшихся переговоров 1102—1103 гг.: «...а ты еси шел от нас» (ПСРЛ, 1, стб. 276; 2, стб. 251); едва ли так можно было бы выразиться, если бы Святополк перебрался в Туров вынужденно. Наконец, разъясняется и совершенно необычное выражение летописца «...иде Святополк из Новагорода к Турову жити (выделено нами. — А. Н.)», которое именно вследствие своей необычности в списках группы Ипатьевского подверглось «исправлению»: «...Турову на княженье»; думаем, напрасно тем же путем пошел и А. А. Шахматов (1916, с. 263), предлагая другую конъектуру: «... Турову княжитъ» (supinum). Не хотел ли летописец тем самым подчеркнуть, что переезд в Туров означал для Святополка именно всего лишь смену места жительства, а не утрату новгородского княжения?

Было бы вполне естественно, если бы обозначившееся в результате резкое повышение статуса Святополка Изяславича, быть может, даже десигнированного в качестве будущего киевского князя (об элементах десигнации на Руси см.: Назаренко, 1995в, с. 83-96), сказалось и на его международных связях. Действительно, примерно в это время сын Святополка Ярослав женился на дочери венгерского короля Ласло I (Wertner, 1892, 205-210 l.; Baumgarten, 1927, р. 10, tabl. II, №11; Пашуто, 1968, с. 53, 425, генеалогич. табл. 6, №5), недавнего врага Владислава-Германа, а теперь, после возвращения из венгерской ссылки Ме́шка Болеславича, превратившегося в союзника. Брак Святополчича состоялся до 1091 г., когда была издана учредительная грамота Ласло Шомодьварскому аббатству (к югу от Балатона) (monasterium s. Aegidii de Simigio), в которой находившийся тогда в Венгрии русский зять венгерского короля назван по имени (в списке свидетелей «Ярослав, сын короля Руси, зять» Ласло назван третьим, после ближайших родичей короля — его брата Ламберта и дяди Давида — «... dux Lambertus frater eius, dux Dauid consobrinus eius, Gerasclauus filius regis Rutenorum gener ipsius...»: CDH, 1, p. 468-469; DHA, №88, p. 268; Reg. Arp., №24; грамота сохранилась в списке XII в.), но и не много ранее этого года, учитывая возраст родившегося после 1072 г. Ярослава; 1091 г. в качестве датировки брака отпадает, так как по обычаю того времени невеста привозилась к жениху, а не наоборот. Сложившиеся благодаря этому браку дружеские отношения с потомками венгерского короля Белы I Святополк сохранил и после того, как стал киевским князем; в 1099 г., желая отобрать столы у Ростиславичей, он именно сына Ярослава посылал за подмогой к венгерскому королю Кальману I (1095—1114), сыну Гезы I и племяннику Ласло I, и получил ее, хотя успеха не добился: венгерское войско было разгромлено с половецкой помощью под Перемышлем (ПСРЛ, 1, стб. 270-271, 273; 2, стб. 245-246, 248; Chron. Hung. s. XIV, cap. 145, p. 423-426; Пашуто, 1968, с. 53).

Если теперь вернуться к поставленному выше вопросу, кем была русская жена Ме́шка Болеславича, то перемены в положении Святополка на Руси, произошедшие как раз в 1088 г., равно как и заключенный в это же время союз турово-берестейского и новгородского князя с Венгрией делают кандидатуру одной из дочерей Святополка наиболее предпочтительной из возможных. Польский князь продолжал тем самым традиционные связи с домом Изяслава Ярославича, надеясь использовать их, наряду с польско-венгерским союзом, как политический противовес сближению Всеволода с Генрихом IV, которое, ввиду прямых притязаний чешского князя (а с 1085/6 г. — короля) Братислава II на польскую приставку в своем титуле, грозило обернуться крайне неприятной русско-немецко-чешской коалицией против Польши. У Давыда Игоревича связи с Польшей, которые проявились при попытках Святополка ссадить волынского князя в 1099 г., сложились, надо полагать, несколько позже; Давыд получил Волынь из рук Всеволода (вероятно, именно с посажением Давыда связан поход киевского князя «к Перемышлю» сразу же после гибели Ярополка Изяславича: ПСРЛ, 2, стб. 199), благодаря чему он только и мог прочно закрепиться во Владимире, имея соседями воинственных и враждебных Волыни Ростиславичей, так что любые союзы Давыда, шедшие вразрез с внешней политикой Киева, для того времени едва ли мыслимы. Совершенно напротив, такое положение Давыда Игоревича позволяет предполагать натянутые отношения между ним и Святополком Изяславичем, получившим только часть владений своего погибшего брата, а это, в свою очередь, делает вероятной взаимную заинтересованность в союзе между Святополком и Ростиславичами. Однако вряд ли такой заинтересованности было достаточно для активного сближения, скажем, Рюрика Ростиславича с Польшей.

Ориентация Владислава-Германа на Святополка лишний раз подчеркивает недоверие польского князя к Всеволоду Киевскому. Недоверие это нелегко объяснить только в рамках русско-польских отношений, как то обычно делают, указывая на заинтересованность Владислава в сохранении привычных тесных связей с Волынью, но забывая, что Святополк в 1088 г. Волынью не владел (Пашуто, 1968, с. 43; Щавелева, 1990, с. 69-70, коммент. 3; показательно, что и в случае брака Ярослава Святополчича с дочерью Ласло В. Т. Пашуто затрудняется определить политический подтекст матримониального союза, незаметно впадая в анахронизм, когда в качестве обоснования указывает на связи Святополка с Ласло периода киевского княжения первого, т. е. уже после 1093 г.). Нет, настойчивость, с которой Владислав-Герман поддерживал на Руси явно слабейшую сторону — Изяславича, становится вполне понятна только ввиду антипольского характера русско-немецкого союза 1085/6 г. А союз этот, что характерно, не только пережил первого мужа Евпраксии Всеволодовны, но и немедленно подтвердился ее новым браком — на этот раз с самим императором Генрихом IV.

Многозначительно, что, овдовев после бездетного замужества, дочь Всеволода Ярославича отнюдь не вернулась на родину, как следовало бы ожидать, — а ведь между смертью маркграфа Генриха и помолвкой Евпраксии с императором прошел примерно год; летом 1088 г. Евпраксия пребывала в Кведлинбургском монастыре, аббатисой которого была Адельхайда, сестра Генриха IV, уже в качестве «невесты» (sponsa) императора (De unit. eccl., cap. 35, p. 528); более того, кончина Берты Савойской, первой супруги императора Генриха, приходится на самый конец 1087 г. (23 декабря), тогда как муж Евпраксии умер уже 27 июня. Это значит, что женитьба Генриха IV на вдове саксонского маркграфа вовсе не была следствием необузданной страстности его натуры, как нередко полагают, не умея найти в нем какого-либо политического смысла (из новой литературы см., например: Boshof, 1987, s. 253), а явилась сугубо политическим шагом — продолжением союза с Русью, оформившегося в 1085/6 г. Евпраксия оставалась в Германии, пока император во второй половине 1087 г. вел переговоры с киевским князем, обсуждая подходящую кандидатуру для нового политического брака с дочерью киевского князя; со смертью Берты вопрос разрешился сам собой, и уже в первой половине следующего 1088 г. Всеволодовна была помолвлена с Генрихом IV.

Итак, главное — факт заключения в 1085/6 г. русско-немецкого союза против Польши, подкрепленного браком дочери киевского князя с маркграфом Саксонской северной марки, — можно считать установленным с достаточной степенью определенности. Чтобы завершить сюжет, осталось сказать несколько слов о последующей судьбе этого союза. Он оказался столь же мимолетным, как и во времена Святослава Ярославича. Понятно, что отношения как между Ме́шком и Владиславом-Германом, так и между Святополком и Всеволодом были по самой своей природе зыбкими. Поэтому в сложившемся (очевидно, трудами Владислава) треугольнике Святополк—Ме́шко—Ласло I лишним был не только Всеволод Ярославич, но, в сущности, и сам Владислав. И вот уже в 1089 г. мы наблюдаем новую полную смену внешнеполитических ориентиров: польский князь женится вторично — на этот раз на Юдите, только что овдовевшей после смерти изгнанника Шаламона сестре императора Генриха IV (Gall. II, 1, р. 63-64; в источниках даты брака нет; следуя О. Бальцеру [Balzer, 1895, s. 106], его обычно относят к 1088 г. [Jasiński, 1992, s. 169], но если принять во внимание внешнеполитические обстоятельства, то более вероятной окажется датировка 1089 г., предложенная Р. Гродецким: Grodecki, 1927, s. 76). Стоит ли удивляться тому, что вскоре Ме́шко Болеславич был отравлен? Сообщая об этом, Аноним Галл по обыкновению риторически-невнятен (Gall., 1,29, р. 55-56), но (cui prodest?) не думаем, чтобы это произошло без ведома Владислава. Реакция на Руси на эти перемены не заставила себя долго ждать.

Примирение с Германией и возвращение польского князя к политическому курсу, характеризовавшему первые годы его правления, означали охлаждение между ним и Святополком и, наоборот, установление взаимопонимания со Всеволодом, которому, безусловно, должна была внушать опасения внешнеполитическая активность его племянника, столь отчетливо обозначившаяся сразу же после получения Святополком турово-берестейской волости. Полного доверия между киевским князем и его преемником (по династическим понятиям того времени, Святополк как сын старшего из Ярославичей имел преимущественные права на Киев после смерти дяди), видимо, не было никогда, но теперь оно было окончательно утрачено: союзы Святополка с Польшей и Венгрией слишком походили на военные приготовления, а воспоминания о неоднократной польской военной поддержке Изяславу и, вероятно, Ярополку Изяславичу были еще очень свежи. Пока Святополк мог рассчитывать на такую же поддержку, осторожный Всеволод Ярославич избегал открытого конфликта с ним. Но как только перемены в политике Владислава-Германа ослабили внешнеполитические тылы Изяславича, Всеволод сразу же приступил к действию: в 1091 г., как мы установили выше, он разорвал свой договор со Святополком от 1088 г. и отнял у него Новгород.

В древнерусских источниках не сохранилось никаких сведений об этом столкновении дяди с племянником; похоже, печерский летописец, работавший во времена спасительного для Руси стабильного сотрудничества Святополка Изяславича и Владимира Всеволодовича Мономаха, исчерпав свой сарказм на Святославе Ярославиче и его сыне Олеге, всячески сглаживал историю взаимоотношений как между Изяславом и Всеволодом, так и между Всеволодом и Изяславичами. Характерно, что и сам Владимир Мономах, неоднократно упоминая в «Поучении» о союзных действиях со Святополком и Ярополком («...а на другую зиму с Святополком под Полтеск, ожгоша Полтеск», «...и на ту весну к Ярополку совокуплятися на Броды», и снова: «...на ту зиму идохом к Ярополку совокуплятися на Броды и любовь велику створихом», «...и потом ходив Володимерю, паки Ярополка посадих», «...и по Святополце на Суле бившеся с половци» и т. п.: ПСРЛ, 1, стб. 247-249), ни разу не обмолвился о каком-либо конфликте с ними. Из-за этого в его хронологически выдержанном повествовании оказались, например, опущены события 1085 г., когда, как уже говорилось, именно приближение войск Владимира Всеволодовича вынудило. Ярополка бежать в Польшу и именно Владимир захватил семью Ярополка, а на Волыни посадил Давыда Игоревича. Таким же демонстративным умолчанием выглядит и полное отсутствие в «Поучении» всяких сведений о занимающем нас периоде между убийством Ярополка в 1086 и смертью Всеволода в 1093 г.

Молчание летописи о перемене в отношениях Всеволода и Святополка в 1091 г. до известной степени компенсируется косвенными данными зарубежных источников. Мы помним, что в 1091 г. Ярослав Святополчич пребывал в Венгрии. Что привело туда зятя Ласло I? Вероятно, то же, что и в 1099 г.: Святополк искал помощи у своего венгерского свата. Ответ на вопрос, против кого ему потребовалась эта помощь, нам уже известен. Судя по тому, что в конце 1091 г. Ласло предпочел последовать примеру Владислава-Германа и заключил союз с Генрихом IV, который как раз в это время, в 1090—1091 гг., победоносно начал очередной этап своей борьбы с папой Урбаном II в Италии (правда, этот союз оказался столь же недолговечным, как и успехи германского императора), дипломатические усилия Святополка скорее всего были бы напрасны. Но в том же 1091 г., пока Ласло был занят военными действиями в Хорватии (после смерти бездетного хорватского короля Звонимира [1076—1089], женатого на сестре венгерского короля, тот пытался завладеть троном свояка), Венгрия подверглась нападению половцев, наведенных кем-то из русских князей (Chron. Hung. s. XIV, cap. 137, p. 412-414). Это вынудило Ласло спешно вернуться, чтобы разгромить уже отступавших обремененных добычей кочевников, а затем предпринять ответные действия и на Руси: «После этого (победы над половцами. — А. Н.) славный король двинулся походом на Русь, потому что по их совету половцы ранее напали на Венгрию. Видя столь мощный напор, русские воззвали к милосердию короля, обещая быть ему во всем верными; благочестивейший король принял их сурово (в некоторых списках: милостиво. — А. Н.)» (ibid., cap. 138, 414-415: «Post hec autem rex gloriosus invasit Rusciam, eo quod Kuni per consilium eorum Hungariam intraverunt. Cumque vidissent se Ruteni male coartari, rogaverunt regis clemetiam et promiserunt regi fidelitatem in omnibus. Quos rex piissimus graviter [var.: gratanter] suscepit»).

Политическая оценка этих событий зависит от их хронологии. В. Т. Пашуто (1968, с. 53) относит половецкий набег на Венгрию к 1092 г. Позволим себе не согласиться с этим мнением ввиду прямого указания «Венгерской хроники», что в то время «король Ласло со своим [войском] находился в Славонии», т. е. в Хорватии (ibid., cap. 137, р. 412: «Rex autem Ladizlaus cum suis in Sclauonia fuerat»), а хорватский поход датируется именно 1091 г.; преждевременное возвращение Ласло I из Хорватии связывает с нападением на Венгрию «некоего народа» (вероятно, тех «скифов»-половцев, о которых говорится несколькими строками ниже) и далматинский хронист XIII в. Фома Сплитский («...audiens, quod quedam gens sui regni fines intrauerat, in Hungariam repedauit»: Thom. Spalat., cap. 17, p. 56-57; Фома Сплит., с. 53). В таком случае логично думать, что русский князь, «по совету» которого половцы вторглись в Венгрию в 1091 г., пытался тем самым воспрепятствовать успеху переговоров Ласло и Ярослава Святополчича. Учитывая сказанное выше о внутриполитической ситуации на Руси в конце 80-х— начале 90-х гг. XI в., думаем, что этим князем мог быть только Всеволод Ярославич или тесно связанный с ним Давыд Игоревич. Едва ли Ласло I не понимал, что его поход на Русь (который состоялся, очевидно, на следующий год после половецкого набега) фактически был местью русским противникам Святополка Изяславича; следовательно, венгерский король, пусть и под давлением обстоятельств, сознательно встал на сторону своего зятя.

В этой связи надо обратить внимание на события, развернувшиеся в 1092 г. на Руси. Ничего не сообщая о походе венгерского короля, «Повесть временных лет» отмечает, что в этом году «воеваша половци ляхы с Васильком Ростиславичем; в се же лето умре Рюрик, сын Ростиславль». Весьма показательно, что Василько действует заодно с теми самыми половцами, от которых в то же самое время «рать велика бяше ... отвсюду, и взяша 3 грады Песочен, Переволоку (в списках группы Ипатьевского: «Посечен, Прилук». — А. Н.) и многы села воеваша по обема странома» Днепра (ПСРЛ, 1, стб. 215; 2, стб. 206). Не странно ли, что пока одни половецкие отряды разоряли киевско-переяславские владения Всеволода Ярославича, другие в союзе с Ростиславичами действовали против Польши? Как представляется, этот факт может служить подтверждением нашему выводу, что в 1091 г. отношения между Всеволодом и Владиславом-Германом были урегулированы; пострадавшей стороной при этом был, естественно, Святополк Изяславич. Тем самым некоторое подкрепление получает и догадка о союзе последнего в то время с Ростиславичами. Если удар венгров был действительно направлен против Волыни Давыда Игоревича, то он был на руку Ростиславичам, которые, вполне возможно, не преминули принять участие в этой войне (не связана ли с ней смерть Рюрика?). Меньше всего в столь запутанной ситуации способно смутить поведение половцев, которые за год успели радикально сменить политический «фронт»: причиной тому могло быть как раздражение, вызванное разгромом в 1091 г., так и золото Святополка и Ростиславичей; нельзя исключить и того, что в переориентации половецкой активности сыграла роль и венгерская дипломатия.

Вероятно, и Святополк, и неуемные Ростиславичи поплатились бы за подобные действия, но кончина 13 апреля 1093 г. киевского князя Всеволода (ПСРЛ, 1, стб. 216; 2, стб. 207) создала на Руси принципиально новую политическую ситуацию.

Тот факт, что польский князь в 1089—1090 гг. восстановил взаимопонимание как с германским императором, так и с киевским князем, полагаем, не означал непременно охлаждения дружественных отношений между Генрихом IV и Всеволодом Ярославичем. Конечно, для последнего сдерживание польского, а затем и венгерского союзников Святополка было, насколько можно судить, главным содержанием этих отношений, но императору близость с Киевом приносила и другие политические выгоды. Ввиду тесного союза и Григория VII, и Урбана II с норманнами Южной Италии, угрожавшими балканским владениям Византии, установление политического и военного взаимодействия с византийским императором Алексеем I являлось для Генриха IV насущной задачей. Эта задача имела, как нам уже пришлось убедиться, также ярко выраженный церковный аспект, в рамках которого позиция Русской митрополии, а значит, и позиция киевского князя, имела немаловажное значение, которое усугублялось тем, что в 1089 г. в переговорах о восстановлении церковного единства инициативой завладел Урбан II. Папа снял с византийского императора отлучение (Bemold, а. 1089, р. 450), получив взамен санкцию Алексея Комнина на возобновление запрещенного было опресночного богослужения в латинских храмах на территории Византийской империи; была достигнута также договоренность о созыве собора (Holtzmann W., 1928, s. 38-67). Все эти обстоятельства способны были только усилить интерес германского императора и его сидевшего пока еще в Риме антипапы к Руси; в данном отношении положение дел принципиально не менялось даже со смертью Всеволода Ярославича.

Тем не менее в 1093—1094 гг. между Генрихом IV и Евпраксией Всеволодовной наступает разрыв, очень быстро, в результате вмешательства в дело сторонников Урбана II, приобретший скандальные формы (Ann. Corb., а. 1094, р. 7; Ann. Disib., а. 1093, р. 14; Bemold, а. 1094-1095, р. 457-458, 462; Gerh. invest. antichr. I, 17, p. 324; Deusd. contra invas., cap. 12, p. 330; и мн. др.). Тому могли быть, разумеется, и личные причины, но нельзя не указать и на данные, свидетельствующие о том, что в 90-е гг. Всеволод в вопросе о взаимоотношениях с папством не только действовал в русле византийской политики, но и, более того, имел, кажется, собственные контакты с Урбаном II. Иначе трудно объяснить введение в русской церкви чисто латинского праздника в честь перенесения мощей св. Николая Мирликийского (9 мая, так называемый «Никола вешний»). Текст древнерусского литургического сочинения, посвященного этому празднику — «Памяти о перенесении мощей св. отца нашего Николы, архиепископа Мирьского в Барград» (Макарий [Булгаков], 1995, с. 555-557; Шляпкин, 1881, с. 3-10; Подскальски, 1996, с. 224-225) — ясно показывает, что его автор был свидетелем перенесения мощей св. Николая в специально для них построенный собор, которое совершилось при участии Урбана II в сентябре 1089 г. («... в дни лета наша ... а в лето рускых наших князей, христолюбиваго и великаго князя нашего Всеволода в Киеве и благороднаго сына его Володимера в Чернигове»). Трудно допустить, чтобы киевский митрополит-грек санкционировал установление такого празднования, поскольку в глазах византийцев перемещение мощей в Бари в 1087 г. выглядело похищением: греческая церковь праздника 9 мая никогда не знала. Поэтому думаем, что Никола вешний мог быть установлен только в отсутствие в Киеве митрополита после смерти в 1091 г. Иоанна III (ПСРЛ, 1, стб. 200; 2, стб. 208), а это едва ли было возможно без согласия Всеволода Ярославича. Иными словами, присутствие русских осенью 1089 г. в Бари представляется не случайным и, вероятно, отражало политическую линию киевского князя, которая принципиально подрывала какие-либо союзнические отношения с ним со стороны германского императора.

 Общеизвестно, что внешнеполитические связи средневековых государств во многом находили выражение в виде матримониальных союзов правящих династий, причем сама династия понималась при этом порой весьма ёмко, включая широкий круг кровных родственников государя (stirps regia, consanguinei regis). С течением времени эта практика вела к тому, что в ряде случаев подобные династические связи стали превращаться в близкородственные и на них естественным образом начинали распространяться ограничения, которые накладывались церковным правом на брачные союзы между кровными родственниками, что создавало порой серьезные матримониальные трудности.

Насколько реальны они бывали, отчетливо видно на примере хорошо известного, но оттого не менее экзотического брака между французским королем Генрихом I (1031—1060) и дочерью киевского князя Ярослава Владимировича Мудрого (1016—1018, 1019—1054) Анной, заключенного, по всей вероятности, в 1049/51 г. (de Caix de Saint-Aymour, 1896; Ediger, 1911, s. 64-79; Пашуто, 1968, c. 132-133; Bautiers, 1985, p. 539-564; Назаренко, 1999, c. 353-358); есть веские причины думать, что инициатором его выступила французская сторона и что искать невесту для второго брака овдовевшего короля на другом конце Европы ее заставили именно матримониальные затруднения, которые испытывали Капетинги вследствие своего близкого родства с большинством правящих домов Западной Европы (Bouchard, 1981, р. 274-277). Они были уже у Хуго Капета (987—996), когда он сразу же по вступлении на престол в 987 г. выбирал невесту для своего сына, будущего французского короля Роберта II (996—1031). В послании в Константинополь, содержавшем сватовство к сестре византийского императора Василия II (976—1025) Анне, чуть позже ставшей женой киевского князя Владимира Святославича (978—1015) (Poppe D. — Poppe А., 1976, s. 451-468), Хуго писал: «Мы не можем найти для его брака ровни из-за родства с соседними королями» («... nec ei parem in matrimonio aptare possumus propter affinitatem vicinorum regum»: Epist. Gerb., №111, p. 139-140). Первая женитьба Роберта с Сюзанной Фландрской, которая была вдвое старше мужа, — характерное свидетельство действительно стесненного положения первых Капетингов при заключении браков. После развода с Сюзанной и неудачи сватовства к Анне отец женил Роберта вторично — на Берте Бургундской. Однако этот брак был осужден последовательно двумя папами — Григорием V (996—999) и Сильвестром II (999— 1003) (т. е. тем самым Гербертом, который составлял послание короля Хуго в Константинополь), поскольку Роберт и Берта оказались троюродными братом и сестрой, и в конце концов был также расторгнут. Вряд ли приходится сомневаться в том, что, выбирая себе невесту, Генрих I учитывал печальный опыт своего отца, но Матильда, дочь германского императора Конрада II (1024—1039), обрученная с Генрихом в 1033 г., умерла через год, а второй его брак — с Матильдой, дочерью Людольфа Брауншвайгского, оказался бездетен.

Казалось бы, проблематика, связанная с близкородственными браками, должна находиться в фокусе внимания исследователей, которые в той или иной степени строят свои выводы на генеалогическом материале. Однако это далеко не так, и, пожалуй, более других упрека здесь заслуживают историки Руси.

Начнем с довольно известного примера. В «Повести временных лет» среди приписок к статье 6610 (1102/3) г., в разной степени сохранившихся в отдельных списках, содержится сообщение о замужестве дочери киевского князя Святополка Изяславича (1093—1113) за польского князя Болеслава III Кривоустого (1102—1138): «В се же лето ведена бысть дщи Святополча Сбыслава в ляхы за Болеслава месяца ноября в 16 день» (ПСРЛ, 1, стб. 276; 2, стб. 252; бракосочетание состоялось в 1103 г.: см. главу XIII). Об этом браке знают и польские источники — хроника Анонима Галла и так называемый «Рочник Свентокшиский древний», хотя они не называют ни имени, ни происхождения невесты Болеслава (Gall. II, 23, р. 90; Rocz. dawny, а. 1103, р. 12; Щавелева, 1990, с. 47, 54-55, 154; Галл, с. 84; обзор прочих, более поздних, текстов см.: Balzer, 1895, s. 120; Jasiński, 1992, s. 188). В данном случае нас интересует только текст Анонима Галла, работавшего ок. 1113 г., т. е. бывшего современником события: «Чтобы папа Пасхалий II (1099—1118. — А. Н.) разрешил эту свадьбу между родственниками, краковский епископ Балдвин (1103—1106. — А. Н.), рукоположенный в Риме тем же папой, поведал ему, что вера [в Польше] незрела и что [этот шаг] необходим для страны. Так вот апостолический престол, рассказывают, по милосердию и одобрил этот брак, но не как канонический и обычный, а в виде исключения» («Quatenus autem hoc a Paschali papa secundo concessum fuerit, quod nuptias istas de consanguinitate licuerit, Balduinus Cracoviensis episcopus, ab eodem papa Romae consecratus, fidei ruditatem et patrie necessitatem intimavit, sicque Romane sedis auctoritas, ut fertur, hoc coniugium misericorditer, non canonice nec usualiter, sed singulariter collaudavit»). Соображения политической пользы («необходимости для страны») в качестве оправдания для браков, уязвимых с точки зрения церковных установлений, с успехом использовались и в других случаях. Так, например, аналогичное оправдание («ради блага страны и утверждения необходимого мира» — «...propter salutem patriae et corroboracionem pacis necessariae») выдвигалось Титмаром Мерзебургским (ум. в 1018 г.) для замужества Оды, дочери саксонского маркграфа Дитриха, за польского князя Ме́шка I (ок. 960—992) ок. 979/80 г. (Thietm. IV, 57, р. 196; Lübke, 2, №194); неканоничность этого брачного союза заключалась в том, что Ода к тому времени уже была пострижена в монахини. Для нашей темы важнее выяснить ту реальную степень кровного родства между супругами, которая потребовала специального обращения в Рим за санкцией на брак.

Нам могут сказать, что ответ на этот вопрос очевиден и давно найден в науке: Болеслав III был внуком польского князя Казимира I (1038/9—1058), т. е. правнуком короля Ме́шка II (1025—1034, с перерывом), внуком которого являлся и Святополк, коль скоро дочь Ме́шка Гертруда была женой киевского князя Изяслава Ярославича (1054—1078, с перерывами), отца Святополка; следовательно, Болеслав и Сбыслава Святополковна оказываются троюродными братом и сестрой:

Именно такая схема общепринята в историографии в качестве объяснения упомянутых у Галла Анонима матримониальных затруднений (Balzer, 1895, s. 120-121; Попова, 1961, с. 156, примеч. 2 к гл. 23; Пашуто, 1968, с. 46; Щавелева, 1990, с. 71, коммент. 2 к гл. II, 23; Jasiński, 1992, s. 188-189, 193, przyp. 49; и мн. др.), хотя некоторые исследователи уклоняются от реконструкции родства, которое имел в виду первый польский историограф (Wlodarski, 1966, s. 42).

В формально-юридическом отношении подобное объяснение представляется вполне удовлетворительным. В самом деле, Болеслав и Сбыслава (подобно Роберту II и Берте) находились друг с другом в родстве 6-й степени (3:3) по так называемому гражданскому или римскому счету (computatio civilis) или 3-й степени — по церковно-каноническому счету (computatio canonica), тогда как церковью допускались браки только начиная с 7-й степени родства (4:3), т. е. 4-й по каноническому счету (родство высчитывалось по более удаленной линии — secundum gradum remotiorem) (о различных способах исчисления родства в западной церкви см.: Freisen, 1893, s. 406-439; здесь же [s. 401-405] и о 7-й степени как пределе легитимности для браков между кровными родственниками). Аналогичная норма существовала и в древнерусском каноническом праве: «Тако есть право уне (относительно. — А. Н.) поимания: брата два — то две колене; дети тою — то 3-е колено: дотоле нелзе поиматися. Внучи тою — 6-е колено: нелзе же. 7-е колено и 8-е, то уже достойно поиматися» (ПДРКП, №XIV, стб. 143; №XVI, стб. 148-149 [в последнем случае речь идет об обвинениях против митрополита Петра на Переяславском соборе 1309/10 г.]; Бенешевич, 2, с. 41-52, 196-201); заметим, что исчисление колен в этих текстах ведется не по каноническому счету, принятому в западной церкви, а по счету, который на Западе именовали гражданским, т. е. идущему от римского права. Древнерусские установления, восходили, естественно, к порядкам, принятым в византийском каноническом праве, где браки между родственниками 6-й степени были запрещены еще при императоре Льве III (717—741) в 740 г. — норма, вошедшая впоследствии и в законодательство Македонской династии («Прохирон», «Василики») (Zhizhman, 1864, s. 238-242). Вместе с тем отношение к близкородственным бракам в Византии было несколько более жестким, чем на Руси: еще патриарх Алексей Студит (1025—1043) запретил браки между родственниками в степени 4:3 (Reg. patr. Const., №844), и это решение было подкреплено томосом собора, состоявшегося в апреле 1166 г. (ibid., №1068; Dölger—Wirth, 1995, №1468). Русская церковь сохранила более архаичную норму, оказавшись в этом пункте ближе к римской церкви, чем к константинопольской.

Однако ограничиться указанием на родство Болеслава III и Сбыславы в степени 3:3, как то обычно делают, значило бы существенно упростить проблему. Чтобы убедиться в этом, достаточно обратить внимание еще на несколько международных браков того же времени, причем относящихся к тому же династическому кругу.

В 6612 (1104/5) г. другая дочь Святополка Изяславича — Передслава была выдана за герцога Альмоша, сына венгерского короля Гезы I (1074— 1077) и брата короля Кальмана (1095—1114): «...ведена Передслава дщи Святополча в угры за королевичь августа в 21 день» (ПСРЛ, 1, стб. 280; 2, стб. 256). Так как Геза — внук Ме́шка II по матери, жене венгерского короля Белы I (1061—1063), то выходит, что супруги были кровными родственниками в 6-м (3-м) колене:

То же самое можно сказать и о женитьбе Ярослава, сына Святополка, на дочери венгерского короля Ласло I (1077—1095), брата Гезы I; этот матримониальный союз состоялся до 1091 г. (DHA, №88, р. 267-268; старое изд.: CDH, 1, р. 468; Baumgarten, 1927, р. 10, tabl. II, №11; Пашуто, 1968, с. 53, 425, генеалогич. табл. 6, №5; о политической подоплеке брака см. в главе XI):

Современную этому браку женитьбу Ме́шка, сына бывшего польского короля Болеслава II (1058—1079), на «русской девице» («Ruthena puella»: Gall. I, 29, p. 55; Щавелева, 1990, с. 46, 54, 69-70, коммент. 4; Галл, с. 59) в данный ряд не включаем ввиду чрезвычайной проблематичности постулируемой в науке идентификации жены Ме́шка Болеславича Евдокии (?) как сестры Святополка (см. подробнее ниже, а также в главе XI), но вот второе супружество Ярополка Святополчича с дочерью польского князя Владислава-Германа (1079—1102), сестрою Болеслава III (Gall. II, 1, р. 63-64 [имени русского мужа Владиславны у Галла нет]; Щавелева, 1990, с. 46, 54; Галл, с. 66), вероятность которого достаточно обоснована (Balzer, 1895, s. 123-124; Baumgarten, 1927, р. 10, tabl. II, №11; Labuda, 1963, s. 4; Maleczyński, 1975, s. 62; Щавелева, 1989, c. 55; альтернативная гипотеза, согласно которой Владиславна была выдана за, как минимум, на 30 лет более старшего Давыда Игоревича [David, 1939, р. 221], значительно менее убедительна [см. ее критику: Jasiński, 1989, s. 54]; ряд исследователей ограничивается сомнениями в гипотезе О. Бальцера, не предлагая, однако, взамен никакого другого решения [Грушевський, 2, с. 99, примеч. 5; Wlodarski, 1966, s. 43; Jasiński, 1992, s. 195-196], что трудно признать полноценной критикой), снова оказывается неканоническим в степени 3:3:

Следовательно, либо формально неканонические браки между родственниками в 3-м колене (3:3, 3:2) фактически были в то время терпимы церковью — но тогда возникает вопрос, зачем Болеславу III потребовалась специальная санкция папы для женитьбы на Святополковне — либо все четыре приведенных только что примера содержат генеалогически неверные атрибуции. Тем самым, уже на этом немногочисленном материале начинает во всей сложности вырисовываться намеченная в начале статьи общая проблема близкородственных браков в средневековье — проблема в целом не только не исследованная, но всерьез, насколько нам известно, даже не поставленная. Все это создает перед историком дополнительные трудности.

Единственное, чем располагает наука, — это более или менее краткие обзоры в связи с теми или иными конкретными вопросами — например, расторжениями второго брака кастильской королевы Урраки (1109—1126) с Альфонсом I Арагонским (1104—1134) (Rassow, 1950, s. 312-316) или первого брака Фридриха I Барбароссы (1152—1190) с Аделой Фобургской (Rundnagel, 1933, s. 145-159); см. также сводку разводов близкородственных династических браков в конце XII в.: Альфонса IX Леонского (1188—1230) с Беренгуэлой, дочерью Альфонса VIII Кастильского (1158— 1214), того же Альфонса IX — с Терезой, дочерью португальского короля Санчо I (1185—1211), второго брака французского короля Филиппа II Августа (1180—1223) с датской принцессой Ингеборг и др. (Pfaff, 1977, s. 97-103). Отнюдь не всегда в подобных случаях удается проследить все звенья той кровнородственной связи, которая служит причиной расторжения супружества. Так, конкретными генеалогическими филиациями пока не подтверждены решения синода в Трибуре в мае 1036 г., который объявил недействительной заключенную годом ранее помолвку между маркграфом Оттоном Швайнфуртским и сестрой польского короля Ме́шка II Матильдой — очевидно, на основании неканонически близкого родства между ними, коль скоро дело стало предметом рассмотрения церковного собора (Ann. Hild., а. 1035-1036, р. 39-40; Bresslau, 2, s. 161). То же самое можно сказать и об обручении будущего венгерского короля Белы III (1173—1196) с Марией, дочерью византийского императора Мануила I (1143—1180): оно было аннулировано Мануилом после уже упоминавшегося собора 1166 г. (Kinnam., р. 286-287). Отсутствие генеалогических подтверждений этим постановлениям церковных властей заставляло даже некоторых исследователей считать ссылки на недопустимо близкое кровное родство фикциями, прикрывавшими исключительно политические причины (см., например: Kętrzyński, 1961, s. 387; Thoma, 1985, s. 92), с чем вряд ли можно безоговорочно согласиться; во всяком случае, для того, чтобы думать иначе, есть основания (применительно к Оттону и Матильде см.: Lübke, 4, №188). Близкородственным бракам среди знати в Западной Европе, прежде всего в Германии, в X–XI вв. посвящен экскурс в одной из работ немецкого медиевиста А. Вольфа (Wolf А., 1980, s. 78-83). Предварительные наблюдения привели автора к заключению, что браки в степени родства супругов 3:3 встречались, но были рискованными, так как при случае (скажем, при возникновении в том заинтересованности одного из супругов или даже третьей стороны) могли быть поставлены под сомнение или расторгнуты именно под предлогом своей неканоничности. Характерным и, пожалуй, наиболее известным примером служит уже упоминавшийся выше развод французского короля Роберта II с Бертой: оба супруга были правнуками германского короля Генриха I (919—936): брак был заключен в 997 г. и расторгнут через три-четыре года фактически, возможно, вследствие бездетности, но формально — из-за протестов Рима, указывавшего на недопустимую степень родства супругов.

В таком случае, будь брак Болеслава III единичным явлением подобного рода, причину миссии краковского епископа Балдвина в Риме можно было бы видеть в особой щепетильности или, может быть, некоторой неуверенности только что восшедшего на престол юного польского князя (Болеслав родился в 1085 г.) или его советников. Но целый «куст» подобных близкородственных браков среди ближайшего потомства Ме́шка II и Изяслава Ярославича — при том, что об особом разрешении церкви известно только в отношении Болеслава III и Святополковны — выглядит подозрительно. Если в случае с Ме́шком Болеславичем общепринятую идентификацию супруги Ме́шка можно, как уже говорилось, подвергнуть сомнению, то в отношении Сбыславы Святополковны, ее сестры Передславы и Ярослава Святополчича такие сомнения уже неуместны. Обнаружить между Болеславом и дочерью Святополка Изяславича какую-то более близкую, чем 3-я, степень родства, которая оправдывала бы обращение к папе, учитывая ординарность браков между родственниками в 3-м колене среди потомства Изяслава Ярославича, в рамках существующих генеалогических схем не удается. Все поиски ведут к родству не ближе, чем в степени 4:3; например, по материнской линии через жен польского князя Владислава-Германа, чешского князя Братислава II (1061—1092) и венгерского короля Андрея I (1046—1060), который, как известно, был женат на одной из дочерей киевского князя Ярослава Владимировича (Adam III, 13, schol. 62, p. 340), возможно, по имени Анастасия:

или:

Остается единственный выход: искать дефект в генеалогическом звене, общем для всех четырех рассмотренных браков, а именно — в устоявшемся мнении о происхождении Святополка Изяславича. И для этого, как выясняется, есть все основания.

Святополка принято считать сыном Гертруды, дочери польского короля Ме́шка II, — единственной, как можно установить, жены киевского князя Изяслава Ярославича. В самом деле, женитьба Изяслава на сестре Казимира I, сына Ме́шка II, по наиболее обоснованной датировке, относится ко времени ок. 1038/9 г. (Ann. Saxo, а. 1039, р. 683; Balzer, 1895, s. 87-89; Назаренко, 1989б, с. 19-21), когда княжичу было примерно 15 лет (Изяслав родился в 1024/5 г.: ПСРЛ, 1, стб. 149; 2, стб. 136). Статья с сообщением о договоре между Ярославом Мудрым и Казимиром I, о браках Казимира с сестрой Ярослава, а Изяслава Ярославича — с сестрой Казимира в «Софийской Первой летописи» надписана, как и в «Повести временных лет» (только в «Повести» известия о женитьбе Изяслава нет), 6551 (1043/4) г. (ПСРЛ, 5, с. 138), а в «Новгородской Четвертой летописи» — 6549 (1041/2) г. (ПСРЛ, 4, с. 155), но хронологически сводный характер статьи вне сомнения. Впрочем, для нас в данном случае точная датировка бракосочетания Изяслава и польской княжны неважна, важнее удостовериться в том, что прежде он не был женат. Несомненно, эта же «ляховица», жена Изяслава, упоминается в «Житии преп. Феодосия Печерского» в связи с конфликтом киевского князя с Киево-Печерским монастырем (Абрамович, 1911, с. 206; ср. аналогичный летописный рассказ, в котором Гертруда, однако, не упоминается: ПСРЛ, 1, стб. 193; 2, стб. 185); по внутренней хронологии «Жития», столкновение Изяслава с монастырем из-за пострижения препп. Варлаама и Ефрема приходится на вторую половину 1050-х гг. Наконец, она же попадает в плен к Владимиру Мономаху в 1085 г., т. е. уже после смерти мужа, во время выступления Ярополка Изяславича, князя волынского, брата Святополка, против своего дяди киевского князя Всеволода Ярославича (1078— 1093) (ПСРЛ, 1, стб. 205; 2, стб. 197; княгиня названа «матерью Ярополчей»). Может показаться, что перечисленные данные делают вопрос о происхождении Святополка Изяславича излишним. Однако это далеко не так.

Применительно к Гертруде наука располагает совершенно уникальным источником — лицевым латинским молитвенником княгини, приплетенным к ее личной псалтири (так называемой «Трирской», или «Эгбертовой псалтири» X в.). Тождество Гертруды, владелицы молитвенника и псалтири, с матерью Ярополка Изяславича, т. е. польской женой Изяслава Ярославича (кстати говоря, только благодаря этому памятнику мы знаем ее имя), вне сомнения: в подписи к одной из миниатюр, украшающих молитвенник, она прямо названа «м[ате]р[ь] Яропъл[ча]» (см., например: Бобринский, 1901, табл. XXIV; Кондаков, 1906, табл. I; Kämpfer, 1978, Taf. 64; о сборнике и миниатюрах в целом см.: Sauerland—Haseloff, 1901; Северьянов, 1922; Смирнова, 1998, с. 32-34). В своих молитвах Гертруда постоянно поминает сына Петра. Действительно, «Петр» было крещальным именем Ярополка, как можно судить по другой миниатюре молитвенника, на которой Ярополк и его супруга-немка Кунигунда (см. о ней в главе XI) представлены вместе со своими патрональными святыми — св. Петром и св. Ириной (Кондаков, 1906, табл. VI; Kämpfer, 1978, Taf. 67), а также по древнерусским данным (церковь, заложенная Ярополком в семейном Димитриевском монастыре в Киеве, была посвящена св. Петру: ПСРЛ, 1, стб. 206; 2, стб. 198). Но дело в том, что в ряде случаев княгиня называет его, сверх того, еще и «единственным своим сыном» («unicus filius meus»: Manuscr. Gertr., p. 151-152, №86 — шесть раз!). Как бы ни колебались датировки отдельных молитв, ясно, что они имеют в виду Ярополка живого, а не покойного; так, например, Гертруда молится о даровании победы войску Ярополка (ibid., р. 136, №32; р. 152-153, №86; р. 156, №91). Так как Святополк Изяславич умер, как известно, много позже брата (Ярополк — в 1086, Святополк — в 1113 г.: ПСРЛ, 1, стб. 206, 290 [ультрамартовский стиль!]; 2, стб. 197, 275), то, выходит, жена Изяслава Ярославича при жизни Святополка именует Ярополка-Петра своим единственным сыном.

Это противоречие не осталось незамеченным, но далее его констатации историки не пошли. Так, в обширной статье В. Л. Янина (1963, с. 142— 164) — последней работе, специально посвященной данному сюжету, автор отмечает это обстоятельство (с. 150), но не склонен придавать ему особого значения, объясняя дело, как и некоторые его предшественники, тем, что католичке Гертруде естественно было в переносном смысле считать своим «единственным сыном» Ярополка, который, по мнению исследователя, перешел в католичество во время своего визита в Рим к папе Григорию VII (1073—1085) в 1075 г. (Meysztowicz, 1956, р. 100-101; Янин, 1963, с. 156; о пребывании Ярополка в Риме см. главу XI). Психологически такая позиция понятна: ведь главной целью работы было доказать, что «Олисава, мати Святоплъча» из обнаруженного С. А. Высоцким в киевском Софийском соборе граффито (первая публикация: Высоцкий, 1962, с. 154-156, 176-177; В. Л. Янин [1963, с. 142] предложил поправки к чтению граффито, которые были приняты первооткрывателем: Высоцкий, 1966, №27) и владелица древнерусских булл с изображениями св. Елизаветы и архангела Гавриила (Янин, 1963, с. 158-160; он же, 1970, с. 210, 268, 311) — это одно и то же лицо, а именно Гертруда, мать Ярополка и Святополка Изяславичей, на Руси принявшая якобы имя Елизаветы. Между тем это построение авторитетного историка вызывает серьезные возражения, даже если (что важно) отвлечься от вопроса об «unicus filius» из молитвенника Гертруды.

Прежде всего слишком шаток центральный тезис В. Л. Янина, что Ярополк, во время изгнания отца в 1073—1076 гг. перейдя будто бы в католичество, получил новое крещальное имя «Петр», тогда как в православии его христианским именем было «Гавриил» (без этого невозможно отождествить Елизавету, мать [?] Гавриила, владелицу найденных на Волыни печатей с Елизаветой-«Олисавой», матерью Святополка, упомянутой в софийском граффито). Для того, чтобы усомниться в принятии Ярополком нового имени, достаточно указать, во-первых, на чрезвычайную проблематичность самого исходного постулата о необходимости формального перекрещивания при переходе из католичества в православие и наоборот.

Официальная позиция православной церкви состояла в том, что для принятия католиков было достаточно миропомазания; во всяком случае, так утверждал новгородский епископ Нифонт (1131—1156), мнение которого донесено до нас «Вопрошанием Кириковым» (ПДРКП, №II, гл. 10, стб. 26-27). О том же говорит, кажется, и отсутствие особого чина принятия латинян в древнерусской «Кормчей книге», в то время как такие чины, предполагавшие крещение, применительно к мусульманам и евреям существовали (Бенешевич, 2, с. 135-152). Общий же чин принятия еретиков («Чин, аще кто в ереси быв хрещен сы, к Богу обратится»), под который подпадали и латиняне, не предписывал повторного крещения, а только миропомазание: по отречении от ереси и прочтении «Символа веры» священник «... мажет (обращенного. — А. Н.) святым миром, яко же и новокрещеного» (там же, с. 177). Писания католических полемистов, начиная уже с отлучительной грамоты кардинала Гумберта 1054 г., полны обвинений в адрес восточной церкви за перекрещивание католиков (см. сжатый обзор: Голубинский, I/2, с. 805-807). Отсюда можно заключить, что, хотя фактически практика перекрещивания латинян — очевидно, прежде всего на низовом уровне приходских священников — все-таки существовала, западная церковь, признавая провозглашаемое в «Символе веры» «единокрещение» («baptismum unum»), считала в это время повторное крещение уже крещеных однажды именем Св. Троицы недопустимым, т. е. сама его (по крайней мере de iure) не практиковала.

Далее (и это во-вторых), напомним об уже упоминавшемся факте, что по возвращении на Русь Ярополк заложил в фамильном Димитриевском монастыре в Киеве церковь св. Петра, в которой позже и был похоронен (см. также: Щапов, 1989, с. 134-136). Согласно В. Л. Янину, причина в том, что и на Руси Ярополк некоторое время оставался католиком, лишь затем вернувшись к православию и имени «Гавриил». Такое толкование, конечно же, вынужденное, и принять его очень трудно. К моменту погребения Ярополка храм еще не был достроен: князь его только «нача здати», но не закончил. Следовательно, либо церковь спешно освятили в связи с неожиданной гибелью Ярополка и предстоявшим погребением, либо она была освящена еще позже, после окончания строительства. Чем же в таком случае объяснить, что храм был все-таки освящен в честь св. Петра, хотя сам ктитор носил якобы уже снова другое имя? Кроме того, можно ли представить себе, чтобы не просто на канонической территории Киевской митрополии, а в буквальном смысле на глазах митрополита Иоанна II (до 1077/8—1089) в стенах столичного православного монастыря рядом с митрополичьим дворцом князем-католиком возводился католический храм? Не забудем, что речь идет о том самом Иоанне II, который в самой резкой форме упрекал князей всего лишь за родственные связи с «латинянами»: «Иже дщерь благовернаго князя даяти замужь во ину страну, идеже служать опреснокы ... недостойно зело и неподобно правоверным се творити своим детем сочтание» (ПДРКП, №I, гл. 13, стб. 7; Бенешевич, 2, с. 82).

Есть и другой немаловажный момент, еще более подрывающий гипотезу В. Л. Янина, будто православным именем Гертруды было «Елизавета». Среди около сотни молитв, обращенных к Христу, Богоматери, апостолу Петру и некоторым другим святым, в молитвеннике Гертруды нет ни одной к св. Елизавете, имя которой даже ни разу не упомянуто. Более того, памяти св. мученицы Елизаветы (22 октября) (Сергий, 2, с. 327, лев. стб.; на печатях, исследуемых В. Л. Яниным, изображена именно св. мученица Елизавета) — как, впрочем, и двух других святых с этим именем (преп. Елизаветы-чудотворицы и прав. Елизаветы, матери св. Иоанна Предтечи, поминаемых 24 апреля и 5 сентября соответственно: Сергий, 2, с. 120, лев. стб.; 271, прав. стб.) — не находим также и в довольно подробном календаре при молитвеннике. Это уже само по себе настораживает; заметим кстати, что память св. Гертруды 17 марта в календаре отмечена (Manuscr. Gertr., p. 118, лев. стб.). В то же время в молитвеннике есть целых три молитвы к св. Елене (ibid., р. 128, №16-18), в одной из которых княгиня называет себя «рабыней» (famula) этой святой; к «заступничеству святой Елены» («per intercessionem sancte Helene») Гертруда прибегает и в других молитвах (ibid., р. 127, №15). Память св. Елены присутствует также в календаре (ibid., р. 119, лев. стб.), причем, что стоит особенно подчеркнуть, под 21 мая, как ей положено быть по православным святцам (Сергий, 2, с. 151), а не под 18 августа, как в католических месяцесловах — а надо заметить, что в целом перед нами сугубо латинский календарь. Отметим в этой связи еще одну характерную черту: 21 мая в православных менологиях отмечается совместная память св. равноап. императора Константина и его матери св. Елены, тогда как в календаре при псалтири Гертруды память Константина опущена и оставлена только память «Елены, матери императора Константина» («Elene, matris Constantini imperatoris»). Эти наблюдения наводят на мысль, что если уж пытаться определить православное имя Гертруды, то им вряд ли было «Елизавета», а скорее — «Елена»; догадки на этот счет уже высказывались (Spatharakis, 1976, р. 43; Kampfer, 1978, s. 125, Anm. 101).

Итак, мнение, что Елизавета, мать Святополка Изяславича, упомянутая в киевском граффито («Олисава») и, без имени, в «Повести временных лет» в связи с ее смертью в 1108 г. («княгини Святополча мати»: ПСРЛ, 1, стб. 282; 2, стб. 259), тождественна Гертруде, матери Ярополка, на наш взгляд, не выдерживает критики. Непосредственное же свидетельство самой Гертруды, прямо называющей Ярополка своим единственным сыном, это мнение совершенно перечеркивает. Таким образом, получают твердое основание сомнения в достоверности генеалогической связки «Гертруда— Святополк», которые возникли у нас при рассмотрении целого ряда браков потомства Святополка Изяславича, выглядящих слишком близкородственными. Двумя независимыми путями мы пришли к одному и тому же выводу: Святополк не мог быть сыном Изяслава Ярославича от брака с Гертрудой. Становится понятным, почему после смерти в 1078 г. мужа Гертруда жила при Ярополке на Волыни, а не в Новгороде со Святополком, старшим из Изяславичей (о старшинстве Святополка см.: Кучкин, 1995, с. 108, где убедительно показана неуместность колебаний, наблюдающихся по этому поводу в историографии — например: Baumgarten, 1927, р. 10—11, tabl. II, №1), как то обычно бывало. Отсюда извлекаем два заключения. Первое: поскольку Гертруда, как показано выше, была единственной женой Изяслава, то следовательно, Святополк родился вне брака. Сомнения в тождестве матерей Ярополка и Святополка Изяславичей уже высказывались (Бобринский, 1901, с. 367-369; Высоцкий, 1966, с. 79-80, примеч. 67), но в самой общей форме и исходили из неверной мысли о возможности двух браков Изяслава. Второе: необходимо искать какую-то другую генеалогическую связь, которая, с одной стороны, объясняла бы близкое родство Болеслава III и Сбыславы Святополковны, о котором пишет Аноним Галл, а с другой — не приводила бы к такому количеству неканонических браков среди потомства Святополка.

Первое вовсе не выглядит маловероятным. Конкубинат среди средневековой знати в первые века после христианизации был явлением вполне заурядным, а дети от наложниц по своим правам, в общем, приравнивались к рожденным в браке. Так, при Меровингах внебрачные дети франкских королей выступали в качестве полноправных наследников; право признавать сыновей от наложниц законными наследниками оставляли за собой и Каролинги (Sickel W., 1903, s. 110—147). Например, внебрачным сыном восточнофранкского короля Карломана (876—880) был король, а затем и император, Арнульф (887—899) (Regin., а. 880, р. 116-117). По поводу раздела государства между сыновьями датского, английского и норвежского короля Кнута Могучего в 1035 г. хорошо осведомленный в обычаях скандинавов немецкий хронист 1070-х гг. Адам Бременский замечает: «Свен и Харальд были сыновьями от наложницы, [но] по обычаю варваров они получили равную долю наследства среди детей Кнута» (Харальду досталась Англия, Свену — Норвегия, а законному сыну Хардекнуту — Дания) (Adam II, 74, р. 134; о конкубинате в раннесредневековой Скандинавии в целом см.: Ebel, 1993). Аналогичное свидетельство находим и у чешского хрониста первой четверти XII в. Козьмы Пражского, который, сообщая о внебрачном происхождении чешского князя Бржетислава I (1034—1055), сына князя Олдржиха (1012—1034) от наложницы Вожены, отмечает не только позволительность, но даже определенную престижность конкубината в то время (Cosm. I, 36, р. 65). Великопольский и мазовецкий князь Збигнев, старший сын польского князя Владислава-Германа и брат Болеслава III, был рожден еще до брака своего отца с его первой супругой (Gall. II, 4, р. 68; Галл, с. 68). Возможно, связь Владислава с матерью Збигнева церковь объявила конкубинатом только для того, чтобы открыть дорогу для его чисто политического брака с дочерью чешского князя Братислава II (Trawkowski, 1983b, Sp. 366), но такое предположение ничего не меняет в юридическом статусе Збигнева, который в 1093 г. был объявлен законным наследником, а после смерти отца получил большую часть державы по сравнению со своим рожденным в церковном браке младшим братом Болеславом III. Если обратиться к древнерусскому материалу, то сразу же вспоминается галицкий князь Ярослав Владимирович Осмомысл (1153— 1187), который оставил галицкий стол Олегу, своему сыну от наложницы Анастасии, в обход законного Владимира (ПСРЛ, 2, стб. 564, 656-657); впрочем, Олег в Галиче не удержался. Но интереснее всего, что и сам Святополк Изяславич, главный предмет нашего рассмотрения, имел наложницу, от которой у него был сын Мстислав, старший из Святополчичей, посаженный отцом во Владимире Волынском (ПСРЛ, 1, стб. 270; 2, стб. 245).

И здесь самое время перейти к поискам новой схемы родства Святополка с польским княжеским домом.

Вне всякого сомнения, дочь Тугорхана, на которой Святополк женился в 1094 г. (ПСРЛ, 1, стб. 226; 2, стб. 216), не могла быть первой супругой князя, родившегося в 1050/1 г. (НПЛ, с. 16). Трудно допустить, чтобы до 44-летнего возраста Святополк ограничивался конкубинатом; конкубинат потому и являлся таковым, что существовал параллельно с церковным браком. Действительно, наряду с Брячиславом и Изяславом, сыновьями от половчанки (ПСРЛ, 1, стб. 280, 296, 299; 2, стб. 256, 293), а также упомянутым Мстиславом, Святополк имел еще одного сына — Ярослава, который на страницах летописи появляется одновременно с Мстиславом в 1097 г. Отец сначала отправляет его с посольством в Венгрию, а потом сажает на Волыни вместо погибшего Мстислава (там же, 1, стб. 270, 273; 2, стб. 245, 248). Следовательно, Ярослав был к этому времени уже достаточно взрослым, хотя и младше Мстислава Святополчича. Непонятно, на каком основании В. Н. Татищев (2, с. 122, 128, 255, примеч. 332) считал Ярослава и Мстислава единоутробными братьями; в указанном сообщении «Повести временных лет» под 1097 г. Ярослав в этом отношении, напротив, явно противопоставлен своему старшему брату: «Святополк же посади сына своего в Володимери Мстислава, иже бе ему от наложнице, а Ярослава посла в угры»; так едва ли можно было выразиться, если бы Ярослав был также «от наложнице». Тем самым, надо полагать, что Ярослав происходил от первого брака Святополка Изяславича. Отпрыском этого брака следует признать и Сбыславу Святополковну, потому что уже в 1105 г. она произвела на свет сына — будущего польского князя Владислава II (1138—1146) (Rocz. krak., р. 54; Rocz. dawny, р. 13; Balzer, 1895, s. 126). Только через неизвестный источникам первый брак Святополка и могла пролегать та генеалогическая связь, которая делала матримониальный союз Болеслава III и Сбыславы недопустимо близкородственным. Чтобы убедиться в этом, достаточно очертить круг их предков до третьего колена включительно; одновременно тем самым определятся и возможности идентификации супруги Святополка.

О том, что Болеслав III был сыном Владислава-Германа от Юдиты, дочери чешского князя Братислава II, сообщает Аноним Галл (Gall. I, 30, р. 56; Галл, с. 60); происхождение Юдиты, в свою очередь, известно благодаря свидетельству Козьмы Пражского: ее матерью была Адлейта (Адельхайда), дочь венгерского короля Андрея I (Cosm. II, 16, 20, р. 107, 112), очевидно, от брака последнего с Анастасией (?), дочерью Ярослава Мудрого. Тот же Козьма донес до нас и имя матери Братислава II — Юдита, сестра (у Козьмы ошибочно — дочь) уже упоминавшегося Оттона Швайнфуртского, маркграфа Северной Баварии (der bayerische Nordgau), впоследствии, с 1048 г., герцога швабского (ibid. I, 40, р. 73-75). Твердо установленной считается в науке и личность матери польского князя Казимира I, отца Владислава-Германа: в 1013 г. польский король Ме́шко II, отец Казимира, женился на внучке императора Оттона II (973—983) и дочери рейнского пфальцграфа Эццо Рихеце (Риксе) (Fund. Brunw., cap. 13, р. 132; Ludat, 1971, s. 83-86; Lübke, 4, №465a, где прочая литература вопроса), и уже в 1016 г. появился на свет Казимир (Rocz. krak., а. 1016, р. 45; Rocz. dawny, р. 8). Нет оснований сомневаться в происхождении родившегося в 1024/5 г. Изяслава Ярославича от брака Ярослава Мудрого со шведкой Ингигерд, заключенного в 1019 г. (о дате см. подробно в главе X), так же как и в сообщении «Повести временных лет» (ПСРЛ, 1, стб. 154-155; 2, стб. 142) о том, что Казимир I был женат именно на сестре Ярослава (а не на дочери его, как иногда неосновательно подозревают: см. ниже). В результате вырисовывается следующая генеалогическая схема:

Таким образом, для того, чтобы брак Болеслава III и Сбыславы был близкородственным в степени не меньшей, чем 3:3, необходимо предположить одну из следующих возможностей: первая супруга Святополка Изяславича являлась отпрыском (дочерью или внучкой) либо Ме́шка II и Рихецы, либо Бржетислава I и Юдиты, либо Андрея I и Ярославны.

Третья из возможностей делает брак Святополка неканоническим в степени 2:2 (если жена Святополка была дочерью Андрея I) или 3:2 (если она была дочерью или родной племянницей венгерского короля Шаламона, сына Андрея) и потому маловероятна:

По сходным причинам приходится отклонить и первый из названных вариантов. Показанию Анонима Галла (Gall. I, 19, р. 44; Галл, с. 51), что у Казимира и Добронеги Владимировны, помимо четырех сыновей, была только одна дочь, выданная за чешского короля (Братислава II, женатого на Святославе Казимировне третьим браком: Cosm. 11,20, р. 112), можно было бы и не придавать решающего значения. Существеннее другое: женитьба Святополка на Казимировне, чисто хронологически допустимая (у женившегося ок. 1038/9 г. Казимира вполне могла быть дочь, примерная ровесница Святополка, который родился в 1050 г.: НПЛ, с. 16), была бы запрещенным браком между кровными родственниками в степени 3:2:

Кроме того, такое допущение не избавляет от тех трудностей, которые послужили исходным пунктом наших рассуждений: брак Ярослава Святополчича с венгеркой по-прежнему оставался бы близкородственным в степени 3:3:

То же самое можно сказать и о матримониальном союзе Передславы, поскольку, судя по времени замужества, она была примерной сверстницей Сбыславы, т. е. также происходила от первого брака Святополка:

Второе же супружество Ярослава Святополчича с Владиславной вообще становится скандально близкородственным (2:2):

Не спасает и предположение, что жена Святополка была не дочерью, а внучкой Казимира и Владимировны; чисто хронологически оно также возможно, потому что старший из Казимировичей Болеслав II, родившийся ок. 1042 г., женился заведомо до 1069 г., когда появился на свет его сын Ме́шко (Trawkowski, 1983а, Sp. 364). Действительно, первый брак Ярослава Святополчича и брак его сестры Передславы становились бы в таком случае, как легко видеть, канонически законными союзами между кровными родственниками в 7-й степени (4:3), но вторая женитьба Ярослава все равно оставалась бы нелигитимной (3:2), так же как и женитьба самого Святополка по-прежнему представляла бы собой запрещенное супружество между правнуками Владимира Святославича (3:3).

В результате остается единственная возможность — признать, что Святополк был женат на ближайшей кровной родственнице чешского князя Братислава II, а именно либо его сестре, либо дочери, либо племяннице. Оценим относительную вероятность этих теоретических вариантов.

Венгерский брак Ярослава Святополчича был заключен, как мы помним, не позднее 1091 г.; это, в свою очередь, означает, что Ярослав родился едва ли позднее 1076 г., учитывая зафиксированный византийским каноническим правом минимальный брачный возраст — 15 лет для юношей и 12 лет для девушек (Schminck, 1986, Sp. 1642), который, насколько можно судить, соблюдался и на Руси, ср. свидетельство памятника XII в. — «Жития преп. Евфросинии Полоцкой»: «И пришедши ей в возраст 12 лет, и нача отец ея глаголати княгини своей: нама уже лепо дати Предславу (мирское имя Евфросинии. — А. Н.) за князь» (Пов. Евфр. Пол., с. 173, лев. стб.). В то же время, исходя из известных дат замужества Ярославовых сестер, Сбыславы и Передславы (1102 и 1104 гг.), можно предполагать, что детородный возраст первой жены Святополка приходился примерно на 1075— 1090 гг., а брак с ней — на 1075 или непосредственно предшествовавшие годы. Ввиду такого хронологического ограничения следует скорее всего отвергнуть предположение, что Святополк Изяславич мог быть женат на сестре Братислава, т. е. дочери Бржетислава I. В самом деле, Козьма Пражский помещает колоритный рассказ о похищении юным Бржетиславом своей будущей супруги Юдиты из монастыря под 1021 г., приводя эту датировку брака также и expressis verbis (Cosm. I, 40, p. 73-75); в науке, правда, принято говорить не о 1021, а о 1031 г. (Labuda, 1961b, s. 167-168; Turek, 1983, Sp. 631), но и в том, и в другом случае потомство Юдиты оказывается заметно старше Святополка. Зато полученному хронологическому условию удовлетворяют данные о первых двух браках Братислава II и о браке его старшего брата чешского князя Спытигнева II (1055—1061).

Первая жена Братислава, неизвестная по имени, скончалась в родах вместе с ребенком вскоре после бегства ее мужа в Венгрию в результате конфликта со Спытигневом, занявшим отцовский стол, т. е. в 1055 г. (Бржетислав I умер 10 января этого года) или чуть позже (Cosm. II, 13, 15-16, р. 103, 106). В Венгрии овдовевший Вратислав женился вторично на дочери короля Андрея I Адлейте; рассказ Козьмы Пражского об этом помещен в хронологически явно суммарной статье 1055 г. (ibid. II, 16, р. 107), так что женитьбу на венгерке приходится датировать периодом между 1055 и примерно 1058 г., временем трехлетнего изгнания Братислава, вероятно, все-таки ближе к более ранней дате. После смерти Адлейты 27 января 1062 г. Вратислав в конце того же года вступил в третий брак со Святославой, сестрой польского князя Болеслава II. Козьма приводит имена четырех детей Братислава от венгерки и четырех — от польки (ibid. II, 20, р. 112); в другом месте хронист сообщает и о судьбе двух названных здесь дочерей от Адлейты: Юдита вышла замуж за Владислава-Германа (ок. 1080 г.), а Людмила стала монахиней (ibid. II, 36; III, 13, p. 133, 175). Следовательно, для супруги Святополка среди детей Братислава и Адлейты не остается места. От брака со Святославой у Козьмы поименованы только сыновья Братислава; этот список определенно неполон, так как достоверно известно по крайней мере об одной дочери Братислава и Казимировны: ок. 1085 г. она вышла замуж за союзного Братиславу II маркграфа Лужицкой марки Викперта II (ibid. II, 40, р. 144 [здесь Викперт назван зятем Братислава]; Ann. Saxo, а. 1061, р. 693; Ann. Pegav., p. 241). Позволительно думать поэтому, что среди потомства от Святославы могли быть и другие дочери, однако видеть в одной из них вероятную жену Святополка затруднительно по чисто хронологическим соображениям: ведь в таком случае родившаяся не ранее второй половины 1063 г. Вратиславна должна была бы произвести на свет своего первенца Ярослава Святополчича в возрасте не старше 13 лет. По той же причине не считаем достаточно вероятной и кандидатуру дочери Конрада I, князя брненского и зноемского, младшего брата Братислава, хотя совершенно исключить ее нельзя, как то с известной уверенностью можно сделать в отношении дочерей другого из младших Бржетиславичей — оломоуцкого князя Оттона I; Оттон был женат на Евфимии, дочери венгерского короля Белы I (Cosm. III, 9, p. 170; Chron. Hung. s. XIV, cap. 117, p. 385: здесь Оттон назван зятем — мужем сестры, sororius — венгерских герцогов Ласло и Гезы, сыновей Белы I), а это, в предположении брака Святополка и дочери Евфимии, вело бы к неканонически близкородственному союзу в степени 3:2:

Итак, в нашем распоряжении остается один выход — допустить, что женою Святополка была дочь Спытигнева II, старшего брата Братислава. О потомстве Спытигнева известно мало: его сын Святобор-Фридрих после смерти отца 28 января 1061 г. пребывал вне Чехии (Gąsiorowski, 1975, s. 362), что объясняется, видимо, как враждой с Вратиславом II, так и родственными связями по матери, происхождение которой в известной степени может служить подтверждением нашей гипотезы. Супругой Спытигнева была Ида, сестра Деди, с 1046 г. маркграфа Саксонской восточной марки (Geneal. Wett., p. 228; Novotny, I/2, s. 84; Lübke, 4, №724), того самого, на падчерице которого (по второму браку с Аделой Брабантской) Кунигунде был женат Ярополк Изяславич (см. подробно в главе XI). Таким образом, супруги Святополка и Ярополка Изяславичей оказываются сводными двоюродными сестрами, родственницами маркграфа Деди, сына нижнелужицкого маркграфа Дитриха II из рода Веттинов:

Так как Святополк был старше Ярополка, то его брак должен был предшествовать или быть одновременным браку младшего брата, который мы датировали (см. главу XI) 1071/2 г. Союз Ярополка и Кунигунды явился реакцией киевского князя Изяслава Ярославича на немецкий брак его брата Святослава, князя черниговского, и имел целью нейтрализовать новых союзников последнего среди восточносаксонской знати, главным из которых был юный маркграф Майсенской марки Экберт II Младший, двоюродный брат Оды, супруги Святослава, и двоюродный племянник самого германского короля Генриха IV (1056—1106). Родство с маркграфом Деди как нельзя лучше соответствовало этой цели, ведь начиная с 1069 г. Деди, женившийся на Аделе, вдове покойного маркграфа Майсенской марки Оттона Орламюндского, стал претендентом на наследие Оттона (имевшего только дочерей) и, тем самым, — решительным соперником Экберта, осмелившимся в 1069 г. даже на вооруженное выступление (впрочем, безуспешное) против Генриха IV, покровителя Экберта. Очевидная включенность браков обоих Изяславичей в один и тот же династический контекст (которую, повторяем, можно рассматривать как подкрепление нашей генеалогической реконструкции) вынуждает отнести женитьбу Святополка, так же как и женитьбу его брата, ко времени после брака Святослава Ярославича и Оды — иначе трудно объяснить выбор невест для сыновей Изяслава. Отсюда вывод: Изяслав Ярославич женил сына Святополка после второго брака своего младшего брата и соперника Святослава (1070 — начало 1071 г.), но не позднее брака Ярополка (1071/2 г.), т. е., выходит, одновременно с последним.

Итак, установленное методом исключения происхождение первой супруги Святополка Изяславича устраняет все трудности, отмеченные в начале статьи и заставившие нас усомниться в традиционной генеалогии Святополка, оставляя в то же время союз Сбыславы Святополковны и Болеслава III неканонически близкородственным в степени 3:3, что объясняет необходимость санкции папы, о которой пишет Аноним Галл:

Замужество Передславы Святополковны за герцога Альмоша, а также первое супружество Ярослава Святополчича вообще выбывают из числа близкородственных, а второй брак Ярослава превращается во вполне легитимный между родственниками в степени 4:3:

Достаточно яркой иллюстрацией к полученному результату могут служить другие близкородственные супружества в исследуемом династическом кругу. Все они оказываются браками именно 4-й (никогда не 3-й) степени родства. Таков, например, обсуждавшийся нами в главе XI второй брак польского князя Владислава-Германа с дочерью чешского князя Братислава II Юдитой (Gall. II, 1, р. 63-64), хотя и в экзотической пропорции 4:2:

Далее, женой чешского князя Собеслава I (1125—1140) была, как известно, Адлейта, дочь герцога Альмоша, мужа Передславы Святополковны (Cosm. III, 1, р. 225). И здесь супруги оказываются во вполне легитимной 4-й (7-й) степени родства (4:3):

То же верно и в отношении третьего супружества Ярослава Святополчича, заключенного в 1112 г., после смерти его второй жены-польки, с не известной по имени дочерью Мстислава Владимировича, тогда князя новгородского (ПСРЛ, 2, стб. 273):

В такой же степени родства (4:3) находились и сочетавшиеся браком в 1124 г. муромский князь Всеволод Давыдович и дочь польского князя Болеслава III (ПСРЛ, 2, стб. 288; о том, что упоминаемая здесь «ляховица» была дочерью именно Болеслава III, см.: Balzer, 1895, s. 137-138; впрочем, эту идентификацию нельзя признать твердой: Jasiński, 1992, s. 207-208):

Закончим наше предварительное обозрение проблемы близкородственных браков как аспекта международной династической политики древнерусских князей несколькими примерами деструктивного характера. Они отчетливо демонстрируют, насколько эта тема остается вне поля зрения исследователей, никак не учитываясь при исторических построениях, включающих генеалогические аспекты.

В науке неоднократно высказывались сомнения в достоверности свидетельства «Повести временных лет», что женой польского князя Казимира I была именно сестра Ярослава Мудрого (ПСРЛ, 1, стб. 154-155; 2, стб. 142; имя княжны — Добронега — находим в «Рочнике краковского капитула»: Rocz. krak., р. 51; Щавелева, 1990, с. 148), и из хронологических соображений (брак, напомним, датируется временем ок. 1038/9 г.) предлагалось иметь в виду не сестру, а дочь киевского князя (Kętrzyński, 1961, s. 444; Kowalenko, 1964, s. 398; Поппэ, 1997, с. 115, примеч. 39; и др.). Между тем такое предположение ведет к канонически запрещенному браку между родственниками 3-й (5-й) степени (3:2) (ср. табл. 17):

Уже упоминавшаяся выше и не заслуживающая своей популярности идентификация супруги Ме́шка, сына польского князя Болеслава II, как дочери Изяслава Ярославича (Baumgarten, 1927, р. 10, tabl. II, №4; Пашуто, 1968, с. 43, 425, генеалогич. табл. 6, №3; Головко, 1988, с. 59; и др.), сомнительная по чисто хронологическим соображениям (см. главу XI), может быть поставлена под вопрос и с точки зрения каноничности такого брака. Если признать Изяславну дочерью Гертруды, то он окажется близкородственным в степени 3:2:

Если же считать, что то была дочь Изяслава от наложницы, т. е. единоутробная сестра Святополка, то ее союз с Ме́шком все равно остается нелегитимным (3:3):

Таким образом, при оспоренной нами традиционной генеалогии Святополка Изяславича брак Ме́шка был бы дважды неканоничным!

Вслед за Длугошем в историографии часто постулируется брак между польским князем Болеславом II и Вышеславой (Viszeslawa), якобы дочерью черниговского князя Святослава Ярославича (Dlug., 2, а. 1067, р. 95; Татищев, 2, с. 84; Линниченко, 1884, с. 53; Semkowicz, 1887, s. 127; Baumgarten, 1927, p. 18, tabl. IV, №5; и др.). Другие исследователи склонны отрицать такую возможность (Balzer, 1895, s. 98; Jasiński, 1992, s. 155; В. T. Пашуто, упоминая об этом матримониальном союзе в тексте своего труда [1968, с. 42], в генеалогические таблицы его, тем не менее, не включил: там же, с. 424, табл. 5), которая, надо признать, действительно, мало соответствует описанию Длугоша, именующего Вышеславу «дочерью князя Руси, единственной у отца», потому «отцовской наследницей в большой части Руси» («...principis Russie filia et patris sui unica, cui magna pars Russie ex successione patema debebatur»; впрочем, это описание не подходит ни к одному из древнерусских князей того времени). С точки зрения каноничности предполагаемого брака вопрос не рассматривался, а напрасно, так как его проблематичность сразу становится очевидной. Недопустимо близкородственными явились бы в таком случае и женитьба самого Болеслава (3:2):

и тот заключенный в 1088 г. русский брак Ме́шка Болеславича, о котором только что шла речь. В самом деле, даже если отказаться от предположения, что супругой Мешка была дочь Изяслава Ярославича, то все равно любая разумная альтернативная кандидатура (дочери киевского князя Всеволода Ярославича, волынского князя Давыда Игоревича, туровского князя Святополка Изяславича или сестры сидевших на юге тогдашней Волыни Ростиславичей) неизбежно приводит к нелегитимному браку между родственниками в 3-й степени (3:2 или 3:3):

Поскольку нет причин сомневаться в сообщении Анонима Галла о том, что Владислав-Герман избрал для своего племянника Мешка жену из русского княжеского дома, то приходится либо искать ее среди возможных дочерей полоцкого князя Всеслава Брячиславича (1044—1101), что едва ли вероятно, либо признать недостоверными сведения позднего источника («Анналов» Длугоша) о браке Болеслава II с дочерью Святослава Ярославича.

После Н. А. Баумгартена (1931, с. 95-104; Baumgarten, 1927, р. 23, tabl. V, №45), не всегда основательные гипотезы которого, увы, надо признать, стали причиной многих устойчивых генеалогических заблуждений, получила распространение (см., например: Пашуто, 1968, с. 147, 421, генеалогич. табл. 2, №17; Джаксон, 1982, с. 112-113, примеч. 36 [впоследствии исследовательница изменила свое мнение]) точка зрения, будто София, русская жена датского короля Вальдемара I (1157—1182) (источники см.: Джаксон, 1991, с. 163, пункт 13), была дочерью Владимира Всеволодовича, сына новгородского князя Всеволода Мстиславича; Владимир лишь однажды бегло упомянут древнерусскими источниками (НПЛ, с. 24, 209), так что неясно даже, пережил ли он смуту 1136 г., когда его отец был изгнан из Новгорода. Уже одно это обстоятельство делает идею Н. А. Баумгартена чисто умозрительной. Окончательно подрывает ее тот факт, что при таком происхождении Софии брак был бы близкородственным в степени 3:2, так как Вальдемар, как твердо известно, был сыном ободритского короля Кнута Лаварда (убит в 1131 г.) и Ингеборг Мстиславны (Джаксон, 1991, с. 163, пункт 11-12):

Наконец, пример несколько иного рода, интересный тем, что здесь, наоборот, в генеалогических построениях не учитываются прямые свидетельства источников на неканонически близкородственный характер супружества. Сохранилась булла папы Иннокентия IV (1243—1254) от 5 декабря 1247 г., санкционирующая бракосочетание волынского князя Василька Романовича (1238—1269) и некоей Добравки, с которой Василько состоял в 3-й степени родства (Тургенев, № 76, с. 67). Н. А. Баумгартен выдвинул гипотезу, что Добравка была первой женой родившегося ок. 1203 г. Василька и дочерью великого князя владимиро-суздальского Юрия Всеволодовича (1218—1238), тогда как сын Василька Владимир происходил якобы от второго брака волынского князя с дочерью краковского князя Лешка Белого (ум. в 1227 г.) (Baumgarten, 1927, р. 47, tabl. XI, №5; р. 48-49, not. 5). Однако исследователь почему-то не учел, что предлагаемая им схема обеспечивает кровное родство супругов только в 4-й (4:3), т. е. вполне легитимной, степени:

в то время как к родству 3-й степени ведет признание именно Добравки матерью Владимира; галицко-волынский летописец неоднократно называет его «братом» одного из мазовецких князей Конрада Земовитовича (ПСРЛ, 2, стб. 880, 883-884, 886), что заставляет признать отцом Добравки не Лешка, а скорее, его младшего брата Конрада:

Это обстоятельство, конечно же, сильно компрометирует все построение известного специалиста по древнерусской генеалогии.

Изложенное, разумеется, далеко не исчерпывает темы близкородственных браков как составной части международной династической политики древнерусских князей. Вместе с тем сказано, полагаем, достаточно для того, чтобы понять: международные династические связи как структурный элемент внешней политики Руси заслуживают самого внимательного изучения в качестве самостоятельной проблемы, имеющей немалое эвристическое значение. Методика такого изучения, основанная в том числе и на выявлении канонической легитимности близкородственных браков, может существенно дополнить традиционный инструментарий генеалогии, а полученные выводы — углубить или даже исправить многие представления о тех или иных обстоятельствах международных связей Древней Руси.

Так, обоснованная нами гипотеза о первом браке Святополка Изяславича с дочерью Спытигнева II приоткрывает перед историком завесу над не известным до сих пор эпизодом начала 1070-х гг., существенным для понимания отнюдь не только древнерусской политики. Борьба маркграфа Деди за Майсенскую марку против поддержанного Генрихом IV маркграфа Экберта II неизбежно подталкивала его к сближению с Польшей Болеслава II и врагами друзей Экберта, т. е. с противниками Святослава Ярославича, ставшего ок. 1071 г. свояком Экберта Майсенского. Это предопределило позицию Деди в обозначившемся ок. 1070 г. военном противостоянии Болеслава и чешского князя Братислава II, и согласие Деди выдать своих падчерицу и племянницу за сыновей киевского князя, родственника Болеслава II, лишний раз подчеркнуло политический выбор маркграфа Саксонской восточной марки. Именно при дворе Деди естественно было пребывать сыну его сестры и Спытигнева II изгнаннику Святобору-Фридриху, так что брак Святополка Изяславича на сестре последнего отчетливо определил направленность этого матримониального союза: не только против Экберта II и его сторонников и родственников Генриха IV и Святослава Ярославича, но также, вместе с Болеславом II, против Братислава Чешского. Недаром в ходе саксонского восстания, вспыхнувшего в 1073 г., да и позднее, Вратислав II так последовательно поддерживал короля Генриха. Исключительная острота конфликта между Деди и Генрихом IV видна и из последующего. Ее не сгладило даже формальное примирение, произошедшее после переговоров Генриха с вождями восставших саксов в Герстунгене 20 октября 1073 г., когда Деди покинул лагерь оппозиции и до самой своей смерти осенью 1075 г. сохранял внешнюю лояльность по отношению к королю. Сын Деди и потенциальный наследник марки находился в заложниках у Генриха IV, который после кончины маркграфа передал его лен не этому отпрыску Деди и Аделы, а все тому же Братиславу II, своему верному союзнику (Lamp., а. 1075, р. 232).

Среди чудес, которые агиографическая традиция западной церкви приписывает святому великомученику Пантелеимону Никомидийскому, пострадавшему при императоре Диоклетиане в 303 г. (BHL, 2, №6430-6447), есть одно, по содержанию имеющее прямое отношение к Древней Руси, но до самого последнего времени остававшееся вне поля зрения отечественной науки. Главными действующими лицами его являются князь Мстислав Владимирович (ум. в 1132 г.), старший сын киевского князя Владимира Всеволодовича Мономаха (1113—1125), и его мать Гида, дочь последнего англосаксонского короля Харальда (январь-октябрь 1066 г.), павшего в схватке с нормандцами Вильгельма Завоевателя (1066—1087) в битве при Гастингсе в 1066 г. Текст дошел до нас в двух списках в составе двух различных сборников сложного содержания; оба происходят из монастыря св. Пантелеимона в Кёльне, основанного кёльнским архиепископом Бруно, младшим братом германского императора Оттона I (936—973), между 955 и 965 гг. (Hauck А., 3, s. 1026; о начальной истории монастыря см.: Wisplinghoff, 1982, s. 38-57). Первый из них, так называемая «Книга св. Пантелеимона» («Liber Bibliothecae s. Pantaleonis»), датируется XII–XIII вв., хранился в Главном государственном архиве (Hauptstaatsarchiv) в Дюссельдорфе и погиб во время Второй мировой войны (описание сборника см.: Oediger, 1972, s. 277-279, №GV2); та часть рукописи, которая посвящена посмертным чудесам св. Пантелеимона (fol. 34-50; BHL, 2, №6445), давно издана болландистами (AS, Iulii t. 6, col. 421-425). Другой относится ко второй половине XII в. и находится в Историческом архиве в Кёльне (Historisches Archiv Köln, cod. Wallraf. 320; BHL, Nov. suppl., №6444b; McCormick, 1, XII V.PA.A, p. 135; Haacke, 1960, s. 415, Anm. 18). В нем описание чуда о Мстиславе Владимировиче является частью проповеди в день св. Пантелеимона, автором которой назван Руперт, известный церковный писатель первой половины XII в., настоятель монастыря в Дойце (Deutz) близ Кёльна в 1119/21—1129/31 гг.:[53] «Sermo domni Ruberti abbatis de eodem precioso martyre Pantaleone» (начало: «Scimus, inquit Apostolus...»). Эта проповедь была впервые издана М. Кунсом (Coens, 1937, р. 264-267); чудо о Мстиславе по той же рукописи (fol. 138v-139г) недавно издано также нами (Назаренко, 1993а, с. 78). В связи с атрибуцией текста Руперту из Дойца его широкая датировка XI–XIII вв., приведенная в справочнике архиеп. Сергия (Спасского) (2/2, с. 286), подлежит исправлению. Оба списка практически тождественны, хотя по ряду деталей список из Исторического архива в Кёльне (К) выглядит более первичным и исправным. Его мы и кладем в основу нашего издания и перевода, указывая отличия Дюссельдорфского списка (D) в подстрочных примечаниях; разночтения, сводящиеся к чисто орфографическим отличиям, не учитываются.

 Под эпохой крестовых походов в данном случае мы имеем в виду вполне определенный и исторически не такой уж большой промежуток времени — около ста лет между подготовкой и началом первого крестового похода во второй половине 90-х гг. XI в. и роковым 1204 г. — захватом Константинополя крестоносцами четвертого крестового похода. Если последняя дата как хронологический рубеж применительно к теме «крестоносное движение и православный мир» (а тем самым — и к нашей теме) едва ли нуждается в специальном обосновании, то в связи с первой вопросы неизбежны. В самом деле, что дает право думать, будто с захватом Иерусалима крестоносцами 15 июля 1099 г. (кстати говоря, в день памяти св. Владимира, тогда, правда, еще не установленной) и образованием комплекса «латинских» государств от Эдессы и Антиохии на севере до Газы и Акабы — на юге наступил какой-то новый этап в истории связей Руси со Святой Землей?

Прежде всего, это количество и сам характер сведений о Святой Земле и о русских паломничествах в нее, которые обнаруживаются в источниках XII в. (не только древнерусских!), сравнительно с предыдущим периодом.

В русском летописании XI—начала XII в. (т. е. в «Повести временных лет» и в предшествовавших ей в большей или меньшей степени гипотетических летописных памятниках) все упоминания об Иерусалиме, Палестине, Сирии и т. д. сводятся к литературным реминисценциям (ряд подобных свидетельств собран и проанализирован в работе: Айналов, 1906, с. 333-352). Таковы, например, отсылки к византийской хронике Георгия Мниха (или Амартола) в контексте разговора об обычаях славян-язычников, которые «не ведуще закона Божия, но творяще сами собе закон»: они сравниваются, в частности, с древними язычниками, «от них же пьрвии сири, живущии на коньць земля, закон имуть отьць своих обычаи: не любодеяти, не прелюбодеяти, ни красти, ни оклеветати, ли убити, ли злодеяти вьсьма» (отзвук литературного стереотипа о добродетельных язычниках, обитающих на краю экумены), — а говоря в статье 1065 г. о значении небесных знамений, летописец указывает на случившиеся «при Костянтине иконоборьци», т. е. Константине V Копрониме (741—775), когда «в Сурии же бысть трус велик, земли раседъшися трии попьрищ, изиде дивьно из земле мьска (мул. — А. Н.) чловечьскымь гласъм глаголющи и проповедающи наитие языка, еже и бысть: наидоша бо срацини на Палестиньскую землю» (ПСРЛ, 1, стб. 14, 165; 2, стб. 10, 154-155; Истрин, 1920, с. 45-90; Шахматов, 1940, с. 46-47, 58-57; отвлекаемся от той несущественной здесь для нас тонкости, что первая из приведенных цитат восходит к «Повести временных лет», а вторая — к предшествовавшему ей «Начальному своду», т. е. первая воспроизводит текст славянского перевода хроники Амартола непосредственно, а вторая — через посредство так называемого «Хронографа по великому изложению»: Шахматов, 1908в, с. 394-395; он же, 1940, с. 72-77; Творогов, 1974, с. 113). На протяжении примерно полустолетия киевского печерского летописания XI в., основанного на современных записях (1060-е — 1110-е гг.), мы не найдем в нем даже намека на какие бы то ни было контакты Руси со Святой Землей. То же верно и в отношении других источников — за единственным исключением, о котором следует сказать особо.

В Несторовом «Житии преп. Феодосия Печерского», написанном по разным оценкам между 1080-ми гг. и началом XII в. (см. литературу: Подскальски, 1996, с. 207-208, примеч. 557), сообщается, что преп. Варлаам, первый игумен киевского монастыря св. Димитрия, примерно в 1060-е гг. «иде в святыи град Иерусалим, таче походив святая та места, възвратися в свои манастырь». Очевидно, Варлаам был легок на подъем, так как и скончался-то он во Владимире Волынском на обратном пути из Константинополя, везя с собой приобретенное в Царьграде, «еже на пользу манастырю своему» (Усп. сб., с. 95, лев. стб.; Абрамович, 1911, с. 32, 155). Этим свидетельством, в сущности, исчерпываются наши знания о русско-палестинских связях до XII в. Правда, в литературе о древнерусских паломничествах к святым местам имеют обыкновение ссылаться на другое известие того же источника — о встрече юного Феодосия в его родном Курске будто бы с паломниками, направлявшимися в Святую Землю: «К сим же пакы божьствьныи уноша мысляаше, како и кым образъм спасеться. Таче слыша пакы о святых местех, идеже Господь наш Иисус Хистос плътию походи, и жадаше тамо походити и поклонитися им. И моляшеся Богу, глаголя: “Господи Иисусе Христе мой! Услыши молитву мою и съподоби мя съходити в святая Твоя места и с радостию поклонитися им”. И тако многашьды молящюся ему, и се приидоша страньници в град тъ, иже и видев я божьствьныи уноша и рад быв, тек, поклонися им ... и въпроси я, откуду суть и камо идуть. Онем же рекъшем, яко от святых мест есмъ и, аще Богу велящу, хощем въспять уже ити. Святыи же моляше я, да и поимуть в след себе и съпутьника и сътворять с собою» (Усп. сб., с. 75, прав. стб.; Абрамович, 1911, с. 17-18). По внутренней хронологии «Жития» эти события приходятся приблизительно на 30-40-е гг. XI в.

«Житие преп. Феодосия» — источник вполне достоверный, его сведения о юных годах преподобного восходят к рассказам матери самого Феодосия («Се же житие блаженааго отьца нашего Феодосия от уны вьрсты до сде, дондеже прииде в пещеру, мати же его съповеда единому от братия, именьмь Феодору ... Аз же от него вся си слышав, оному съповедающю ми, и въписах на память всем почитающим я»), но о чем же он здесь говорит? Сами «страньници» утверждают, «яко от святых мест есмъ» (не «идем»!), и собираются туда возвращаться («въспять ити»). Следовательно, перед нами вряд ли русские паломники в Палестину или какие-либо другие святые места, а скорее всего наоборот — выходцы оттуда, чего-то искавшие на Руси. Видимо, прав был митр. Макарий (кажется, единственный, кто обратил внимание на этот нюанс), считая, что преп. Феодосий повстречался с группой христиан, беглецов из Палестины, либо спасавшихся от кровавых преследований, которые развернулись там при фанатичном халифе ал-Хакиме (996—1021) и в ходе которых была разрушена между прочими также и церковь Гроба Господня, либо путешествовавших в поисках пожертвований для восстановления разрушенного (Макарий [Булгаков], 2, с. 230-231; он же, 1995, с. 114-115). Последнее представляется нам более вероятным ввиду приведенной выше датировки этого эпизода: разрешение на возобновление церкви Гроба Господня было получено только в 1036/7 г. после мира, заключенного византийским императором Михаилом IV (1034—1041) с вдовой халифа Египта ал-Захира (Палестина находилась тогда под властью египетских Фатимидов) (Dölger—Wirth, №843). В том, что подобные поездки на Русь уже тогда, как и в значительно более близкие к нам времена, могли принести немалые пожертвования, убеждает аналогичный эпизод, о котором мы осведомлены несколько подробнее — щедрый взнос киевского княжеского семейства (видимо, Владимира Мономаха в 10-20-е гг. XII в.) на постройку монастырского собора св. Иакова в Регенсбурге, принадлежавшего ирландской монашеской конгрегации (Vita Mariani, cap. 4 [7], p. 369 С; русский перевод соответствующего фрагмента см.: Назаренко, 1995б, с. 40-41; он же, 2000в, с. 60, примеч. 47).

Разобранное свидетельство «Жития преп. Феодосия Печерского» показательно еще в одном отношении: любопытен сам употребленный в источнике термин «страньници», вернее сказать, — отсутствие его возможного синонима «паломьници». История происхождения древнерусского слова паломьникъ не лишена загадочности. Насколько нам известно, его этимологии, истории возникновения и бытования до сих пор не уделялось должного внимания в довольно обширной литературе о древнерусских паломничествах к святым местам. Между тем даже первые беглые наблюдения в этом отношении дают основу для выводов, небезынтересных и для историка, и для культуролога, а также самым непосредственным образом связанных с нашей темой.

Слово «паломник» есть только в русском и белорусском языках, другие славянские языки его не знают. Его этимология, в общем, не вызывает сомнений, так как связь со ср.-лат. palmarius «паломник» (← лат. palma «пальма, пальмовая ветвь») очевидна; по свидетельству хрониста и архиепископа Вильгельма Тирского (ум. в 1186 г.), в те давние времена, как и сегодня, паломники имели обыкновение вывозить из Святой Земли пальмовые ветви «в знак совершенного паломничества» («consummatae peregrinationis signum»: Wilh. Tyr. XXXI, 17). Вместе с тем попытки конкретизировать эту связь сталкиваются с трудностями, которые, однако, далеко не всегда осознаются.

Чаще всего, кажется, полагают, что др.-русск. паломьникъ возникло параллельно с латинским термином как следствие усвоения древнерусскими путешественниками самого обычая захватывать с собой на родину пальмовые ветви; в таком случае приходится думать, что оно сопровождалось заимствованием латинского слова palma. Под пером историков литературы (Пыпин, 1896, с. 5-6; Дьяченко, 1900, с. 405, ст. «паломникъ»; Петухов, 1916, с. 56; Водовозов, 1958, с. 55; Гудзий, 1966, с. 116; и мн. др.) подобная упрощенная точка зрения не вызывает особого недоумения. Много удивительнее, что столь общей констатацией ограничиваются профессиональные лингвисты и даже собственно этимологи (Срезневский, 1861, с. 205-206; он же, 2, стб. 870, ст. «паломьникъ»; Преображенский, 1914, с. 10, ст. «пальма»; Шанский—Боброва, 1994, с. 222, ст. «паломник»); ее находим также у М. Фасмера, хотя и в несколько завуалированном виде: ведь если русск. паломник, по мнению исследователя, «основано на (древнерусском. — А. Н.) производном, аналогичном ср.-лат. palmarii, palmati» (Фасмер, 3, с. 193, ст. «паломник»), то естественно спросить, «производном» от чего? Все названные исследователи как будто не замечают того, что явно или молча постулируемое ими исходное заимствование *палъма (← лат. palma), которое могло бы послужить по аналогии основой для образования др.-русск. *палъмьникъ → паломъникъ, в древнерусском отсутствовало. Трудно предполагать, что оно лишь по случайности не было зафиксировано в письменности (упоминание в «Геннадиевой Библии» 1499 г. — 2 Парал. 3, 55: «... изры же на нем [храме. — А. Н.] палмы» — разумеется, не в счет, так как здесь речь идет о переводе с латинского [«sculpsit in еа palmas»]: СРЯ, 14, с. 136, ст. «пальма [1]»), потом забыто, а в новое время заимствовано снова (впервые упоминается, насколько можно судить, в «Чине поставления митрополита Иоасафа» 1539 г.: Срезневский, 2, стб. 870). Такая возможность, сама по себе крайне маловероятная, окончательно перечеркивается тем фактом, что место этого предполагаемого древнего заимствования в древнерусском языке уже было занято пришедшим через церковнославянский словом ваиа, ваие (← греч. βαια) (ССС, с. 108, ст. ваи, ваиа); вследствие своей включенности в литургический обиход (пальмовые ветви играли символическую роль в предпасхальной обрядности, ср. ц.-слав./др.-русск. недѣля ваии, ваискыи праздьникъ «Неделя ваий, праздник Входа Господня в Иерусалим» и соответствующее лат. dies palmarum) оно должно было быть на слуху у древнерусских паломников в Святую Землю, т. е. именно той группы носителей языка, через посредство которой только и могло совершиться заимствование в древнерусский латинского слова palma. Вероятно, эту трудность видел П. Я. Черных и потому придавал постулируемой связи с лат. palmarius условный характер: «Если это слово от латинского palma (→ др.-русск. *палма: *палъма), то ...». А если нет? Несомненно, предвидя такой более чем очевидный вопрос, автор замечает: «Допустимо думать, что паломьникъ (вместо *палмарий, *палмарьникъ) ассоциировалось не с пальма: *палъма (этого слова тогда, может быть, и не было), а именно с другими словами (особенно с псалъмъ, откуда др.-русск. псалъмьникъ)» (Черных, 1, с. 618, ст. «паломник»).

Последнее, как мы еще увидим, отчасти верно, но это никоим образом не приближает нас к ответу на вопрос о происхождении слова паломьникъ, для чего, разумеется, мало было одной ассоциации с псаломьникъ. В то же время в приведенном рассуждении присутствует идея, достойная внимания: апелляция к незафиксированным гипотетическим формам вроде *палмарий заставляет думать, что П. Я. Черных считался с возможностью непосредственного заимствования ср.-лат. palmarius в древнерусский. К сожалению, сам исследователь эту идею никак не развил; более того, будучи включена в процитированный контекст, она выглядит не очень убедительно. В самом деле, предполагаемые формы *палмарий или т. п. оказываются слишком далеки от др.-русск. псаломьникъ, чтобы между первыми и последним могло возникнуть ассоциативное притяжение, способное привести к рождению искомого др.-русск. паломьникъ. Однако отказываться по этой причине от мысли о заимствовании из среднелатинского было бы поспешным — она представляется перспективной, поскольку избавляет от необходимости прибегать к посредничеству несуществовавшего др.-русск. *палъма.

Обратимся к древнерусским текстам, содержащим слово паломьникъ. Их немного; за исключением названия дошедшего в поздних списках сочинения новгородского архиепископа Антония (Добрыни Ядрейковича), где этот термин употреблен для обозначения жанра хожений к святым местам (Лопарев, 1899, с. 1; ср. сказанное ниже о названии «Хожения» игумена Даниила), таких источников всего два. В сохранившейся лишь частично статье 6791 (1283/4) г. «Суздальской летописи» по Лаврентьевскому списку при описании наезда баскака Ахмата на Курск читаем: (начало фразы утрачено) «... [пало]мници некои гости, егда же изби (Ахмат. — А. Н.) бояр и повеле паломници те пустити, ... река им: вы есте гости, а паломници, ходите по землям, тако молвите, хто иметь держати спор с своим баскаком, тако ему будет» (ПСРЛ, 1, стб. 481). Похоже, что автор этого текста употребляет термин «паломници» не просто для обозначения «богомольцев, калик, бывших на поклонении у Гроба Господня» (Даль, 3, с. 13, ст. «паломникъ»), а в значительно более широком смысле (позволяющем видеть в нем синоним слову «гости», т. е. названию заезжих купцов), который усугубляет его семантическую близость с термином «страньници» (см. ниже). Информативнее для нас оказывается другой источник — так называемый «Устав князя Владимира о десятинах и судах церковных», который в части рукописей включает в число «церковных людей», подлежащих архиерейскому суду, также и паломников (ДКУ, с. 24, 33, 40; во всех трех случаях — §16 «Устава»). Именно анализ списка «церковных людей» в разных редакциях «Устава князя Владимира» дает, как нам кажется, ключ к ответу на поставленный выше вопрос о происхождении др.-русск. паломьникъ.

«Паломника» среди «церковных людей» встречаем в Синодальном и Крестининском изводах Синодальной редакции «Устава» (пользуемся названиями редакций и изводов, предложенными Я. Н. Щаповым). В других изводах этой редакции (Румянцевском, Волоколамском, «Стоглава») на его месте в списке стоит «пономарь» (ДКУ, с. 44, 47, 58 [везде §17]; в латиноязычном Львовском изводе Синодальной редакции термин «пономарь» передан через «famuli templo inservientes» — «слуги церковные»: там же, с. 61, §14). Так как Волоколамский извод и извод Стоглава вторичны по отношению к Румянцевскому, который, в свою очередь, является переработкой Крестининского (Юшков, 1925, с. 83; Щапов, 1972, с. 39, а также стеммы на с. 23, 37), то отсюда следует, что в архетипе Синодальной редакции присутствовал именно «паломник», который был в Румянцевском изводе заменен на «пономаря» в результате правки по какому-то списку, принадлежавшему или близкому к Оленинской редакции (ДКУ, с. 16, §10; с. 19, §10; с. 20, §8, с. 21, §8). К следам такой правки относится также добавление имени византийского императора, при котором якобы Владимир принял крещение — «Константин» (в Синодальном и Крестининском изводах «греческий царь» остается безымянным), первый русский митрополит назван Михаилом, а не Леонтом, в списке «церковных людей» добавлены «игумения» и загадочный «прикладник» (там же, с. 42, §2; с. 43, §17). Таким образом, в появлении «паломника» приходится видеть инновацию архетипа Синодальной редакции независимо от того, остаемся ли мы при схеме взаимоотношения списков, предложенной в свое время С. В. Юшковым (Синодальная редакция производна по отношению к Оленинской), или принимаем принципиально иную стемму Я. Н. Щапова, где Синодальная (через ряд промежуточных архетипов) и Оленинская редакции, не пересекаясь, отдельно друг от друга восходят к архетипу «Устава» (Щапов, 1972, с. 28-38).[59] В самом деле, Варсонофьевская и Волынская редакции, имеющие, по Я. Н. Щапову, с Синодальной общие архетипы, предлагают значительно более краткий перечень «церковных людей», в котором нет среди прочего ни «пономаря», ни «паломника» (ДКУ, с. 63, 67 [в обоих случаях — §10], 72, §17); между тем Варсонофьевская редакция, как полагает Я. Н. Щапов (1972, с. 69), в целом (за исключением начальной части) отражает первоначальный текст архетипа Синодально-Волынской группы, объединяющей все редакции «Устава Владимира», кроме Оленинской.

Если так, и «паломник» появился в списке «церковных людей» только при возникновении Синодальной редакции, то надо признать, что это нововведение было неудачным, так как в результате одна и та же группа «церковных людей» оказалась названной дважды — под именем «паломника» и под именем «сторонника» (т. е. «странника»). Пусть др.-русск. страньникъ семантически много шире, чем паломьникъ, обозначая иноземца, как правило, странствующего (Срезневский, 3, стб. 525, 526, 537-538, 540-541, ст. «стороникъ», «стороньникъ», «страньникъ», «страньныи»; ср. сказанное выше о слове «паломници» в Лаврентьевском списке под 1286 г.), но ведь и паломники находились под опекой и судом церкви не потому, что странствовали с душеспасительной целью, а потому, что именно странствовали, были странниками, изъятыми из системы местных социальных связей и отношений, в том числе и судебных. Это смысловое дублирование, несомненно, было замечено последующими переписчиками и редакторами, что и стало причиной как обратной замены «паломника» на «пономаря» в Румянцевском изводе, так и превращения «паломника» в «псаломника» уже в некоторых списках Крестининского извода (ДКУ, с. 33, примеч. 135; с. 40, примеч. 237) и в редакции «Устава» в «Степенной книге» (там же, с. 83; ср., однако, здесь же примеч. 39). По тем же соображениям в списках Оленинской редакции «сторонник» разведен с другим своим синонимом — «калика» (с которым он соседствует в Архангельском изводе): в Архивном и Археографическом изводах остался только «калика», а в Маркеловском — только «сторонник». Соседство «калики» со «слепцом» и «хромцом» при этом не смущало — еще одно свидетельство того, что первоначальное значение др.-русск. калика, которое очень рано контаминировалось с др.-русск. калѣка (СДРЯ, 4, с. 194, ст. «калика»; если, конечно, генетически это два разных слова: Фасмер, 2, с. 166, 167, ст. «калека», «калика»), было именно «паломник ко святым местам» (ср. «калик перехожих» русских былин: Срезневский, 1862, с. 186-210).

Каким же образом могло возникнуть такое явное недоразумение?

Это становится понятным, если принять во внимание формы термина «пономарь» (← греч. παραμονάριος «церковный служитель», букв. «постоянно пребывающий [при храме]») в древнерусском языке, которые демонстрируют большое разнообразие. (Заметим кстати, что это заимствование, как и др.-русск. паломьникъ, среди славянских языков свойственно только древнерусскому.) Наряду с точной транскрипцией греческого оригинала — парамонарь (вар.: парамонария) (так, по данным картотеки «Словаря древнерусского языка XI–XIV вв.» Института русского языка РАН, в «Ефремовской кормчей» XII в. [л. 31 об.], списке XII в. «Студийского устава» [л. 15, 230 об., 261 и еще шесть случаев], «Пандектах» Никона Черногорца по списку XIV в. [л. 148а-148 об.а, всего четыре упоминания]; см. также: Усп. сб., с. 111, лев. стб.; Срезневский, 2, стб. 880, ст. «парамонария»), встречаем две формы, в равной мере возникшие в ходе фонетической диссимиляции: паномонарь и паломонарь с естественными колебаниями в вокализме типа понаманарь и т. п.; в дальнейшем обе они подверглись стяжению: ср. (др.-)русск. пономарь и укр. паламар. В отличие от этих стяженных форм, полной уверенности в четкой ареальной привязанности вариантов паномонарь, паломонарь нет. Первый однажды употреблен в новгородском списке XII в. «Студийского устава» (л. 225 об.-226, по данным упомянутой картотеки; о рукописи см.: Св. каталог, №138), в Синодальном списке «Новгородской Первой летописи» (НПЛ, с. 70; Син., л. 113), но также и в «Успенском сборнике» (Усп. сб., с. 104, лев. стб.; 110, прав. стб. - 111, лев. стб.; в словоуказателе [там же, с. 654, прав. стб.] два последних упоминания ошибочно показаны в форме «пономарь»), происхождение которого (киевское? ростовское?) является предметом ученого спора (там же, с. 25-26). Второй же вариант встречается в приписке XIII в. «поломонаря Кохана» к «Житию св. Саввы Освященного» Кирилла Скифопольского (л. 133, согласно картотеке) в списке, бесспорно созданном на юге Руси, вероятно, в Киеве (см. литературу, приведенную в: Св. каталог, №262), но и в Арсениевской редакции «Киево-Печерского патерика» (Абрамович, 1911, с. 163), приурочиваемой к Твери, хотя сам тверской епископ Арсений был киево-печерским пострижеником (об обоих вариантах см. также: Срезневский, 2, стб. 870, 875, ст. «паломонарь», «паномонарь»; СРЯ, 17, с. 58-59, ст. «пономарь»). Древнейшие упоминания варианта пономарь — в стихираре XII (XII–XIII ?) в. (о его новгородско-псковском происхождении см.: Св. каталог, №103; «Яков ... понамар» в записи писца на л. 1: Карский, 1928, с. 296), «Лобковском прологе» 1262 (1282 ?) г. (созданном в Новгороде: Св. каталог, №177; запись «Тимофея понамара» на л. 148 об.: Гиппиус, 1992, с. 60; исследователь приводит решающие аргументы в пользу тождества Тимофея, одного из писцов Синодального списка «Новгородской Первой летописи», и Тимофея, писца «Лобковского пролога»; в таком случае интересно, что Тимофей именует себя то «понаманарем» — НПЛ, с. 70 — то «понамаром»), «Новгородской», или «Климентовской кормчей» 1280 г. (ПДРКП, с. 99 [постановления собора 1273/4 г.], 105; Св. каталог, №183) — убеждают, что стяженные формы уже были в ходу в XIII в., когда предположительно и складывается архетип Синодальной редакции (Щапов, 1972, с. 38-48), хотя памятниками древнерусского периода формы типа укр. паламар прямо не зафиксированы.

В таком случае появление «паломника» вместо «пономаря» довольно просто можно объяснить следующим образом.

В списке «Устава Владимира», использованном при составлении архетипа Синодальной редакции, термин «пономарь» фигурировал в южно-русской форме др.-русск. *поломарь / *паломарь и т. п. (→ укр. паламар), которая была воспринята новгородским автором Синодальной редакции как вариант термина «паломник». Это означает, что по крайней мере в севернорусских говорах должна была существовать лексема *паломарь «паломник», омонимичная др.-русск. *паломарь «пономарь» и представлявшая собой прямое заимствование ср.-лат. palmarius. Перед нами то самое недостающее звено, которого, как мы видели, столь не хватало для реконструкции генеалогии др.-русск. паломьникъ. В южнорусских говорах, предшествовавших украинскому языку, др.-русск. *паломарь «паломник», вероятно, слилось со своим омонимом, дав уже упомянутое укр. паламар «пономарь». В севернорусских же диалектах развитие пошло по иному пути, и омонимия была преодолена с помощью образования морфологического дублета к *паломарь «паломник», возникновение которого было облегчено тем, что суффикс -(ь)никъ в роли форманта, образующего nomina agentium, был более популярен, чем его аналог -арь (это, впрочем, не исключало существования синонимических пар типа рыбьникъ : рыбарь: Срезневский, 3, стб. 208-209). Поэтому недаром др.-русск. паломьникъ можно застать только в памятниках севернорусского происхождения: Синодальной редакции «Устава Владимира» (Новгород) и «Суздальской летописи». В украинском эта лексема продолжения не имела (ср. в этом значении укр. прочанин ← проща «богомолье»; следовало бы обратить внимание в этой связи на «прощеника» в числе «церковных людей» в большинстве редакций «Устава») в отличие от белорус. паломнiк что также свидетельствует о вторичности варианта паломьникъ по отношению к обнаруженному нами варианту *паломарь и о его ареальном севернорусском распространении (от Полоцкой до Суздальской Руси).

Установив факт наличия в древнерусском языке слова *паломарь «паломник», заимствованного из среднелатинского, можно приблизительно определить и время этого заимствования. Древнерусская форма отличалась от своего латинского оригинала вставным -о-. Это значит, что ей предшествовала форма с редуцированным — *палъмарь. Следовательно, terminus ante quem для возникновения последней — время падения в древнерусском редуцированных в слабой позиции (иначе заимствование дало бы форму *палмарь, близкую к вариантам *палмарий, *палмарьникъ, существование которых допускал П. Я. Черных). Это время устанавливается с достаточной определенностью: к концу XII в. таких редуцированных не было уже во всех древнерусских диалектах (ДРГ, с. 20-29: автор раздела — В. В. Иванов; применительно к древненовгородскому диалекту, где берестяные грамоты дают дополнительный аутентичный материал, можно говорить о падении редуцированных в течение периода от 20-х гг. XII в. до 10-х гг. XIII в.: Зализняк, 1995, с. 47-52). Если, таким образом, др.-русск. *палъмарь возникло, с одной стороны, не позднее конца XII в., то с другой, — едва ли ранее начала этого столетия. Игумен Даниил в первом десятилетии XII в. еще не знал этого слова, судя по тому, что там, где оно было бы уместно, неизменно употреблял либо описательные выражения: «доходивше святых сих мест», «ходивше святаго града Иерусалима», «бесщисленное множьство народа, от всех стран пришелци», «вся дружина, русьстии сынове ... ногородци и кияне» и т. п. (Веневитинов, 1883—1885, с. 3, 130, 136; о том, что под «дружиной» имелись в виду именно спутники-паломники, см.: там же, с. 69, 79, 116, 122 и др.), либо слово страньникъ, страньныи: «... и ту опочивають странници» (у церкви св. Георгия близ Яффы), «... Асколон град, выходят бо оттуду срацини и избивают странныя на путех тех», «... село Скудельниче, еже его купиша ценою Христовою на погребение странным ... ту ся погребають страньни пришельци туне так» (там же, с. 13, 61; последний из приведенных примеров является отсылкой к Мф. 27, 7-10, где в славянском переводе также находим термин страньныи). Примерно в то же время (или четвертью века прежде) Нестор в своем «Житии преп. Феодосия Печерского», говоря о пришельцах из Святой Земли, тоже использовал, как мы помним, термин «страньници», «страньныи», т. е. тот самый, который, согласно результатам нашего анализа, предшествовал «паломнику» и в списке «церковных людей» «Устава Владимира». Поэтому мнение, будто др.-русск. паломьникъ берет начало от «Хожения» игумена Даниила (Seemann, 1970, s. XXX), — заблуждение. Это слово встречается у Даниила только в заглавии ряда списков второй редакции (по М. А. Веневитинову) не прежде конца XV в. («Паломник Данила мниха»: Веневитинов, 1883—1885, с. 1, примеч. 1), сравнение которой с заголовком в других редакциях («Житье и хоженье Данила» — первая редакция, «Книга, глаголемая странник» — третья и четвертая редакции) убеждает в том, что такое чтение не может быть первоначальным (текстологический обзор см.: Seemann, 1970, s. XXXI-XLI, здесь же [S. XXXVIII] и стемма редакций; о неустойчивости названий в средневековой литературе вообще см.: Лихачев Д. С., 1962, с. 135; применительно же именно к «Хожению» Даниила: Адрианова-Перетц, 1961, с. 249). Отсюда заключение: ср.-лат. palmarius проникает в древнерусский язык в XII в., вероятнее всего, — ближе к середине столетия.

Этот вывод не лишен культурно-исторического значения. Древнерусский язык оказывается единственным славянским языком, заимствовавшим латинский термин для обозначения паломника, причем как раз в XII в., когда паломническое движение в Святую Землю резко активизируется после захвата Иерусалима крестоносцами первого крестового похода летом 1099 г. и образования латинского Иерусалимского королевства. Это заимствование не было книжным — речь идет о слове живого разговорного языка, как о том красноречиво свидетельствуют современные производные от ср.-лат. palmarius — франц. paumier и итал. palmiere. Следовательно, русские люди не были тогда редкими гостями в Святой Земле, и древнерусская паломническая практика здесь носила достаточно массовый характер.

В этом отношении полученный результат вполне может служить лексикографической иллюстрацией как давно подмеченным, так и некоторым новым историческим данным об особой интенсивности русско-палестинских связей именно в XII в.

В древнерусских источниках непосредственных упоминаний о первом крестовом походе 1097—1099 гг. нет (что, возможно, отчасти объясняется временным падением интенсивности печерского летописания на рубеже XI–XII вв.). Не вызывает, однако, никакого сомнения, что о нем на Руси знали. Аллюзии на это событие находим в древнерусской литературе по меньшей мере дважды, причем оба раза в контексте антииудейской полемики. Одна из них попала в поле зрения историков давно. В летописном рассказе об «испытании вер» князем Владимиром «жидове козарьстии» (т. е. хазарские) в ответ на вопрос князя, по-прежнему ли земля их находится «в Иерусалиме», отвечают: «Разгневася Бог на отьце наше, и расточи ны по странам грех ради наших, и предана бысть земля наша хрьстияном» (ПСРЛ, 1, стб. 85-86; 2, стб. 73). Поскольку после взятия Иерусалима легионами Тита в 70 г. и особенно после поражения восстания 132 г., когда иудеям было запрещено ступать на землю Иерусалима, получившего новое римское название Элия Капитолина, «земля» иудеев была «предана» отнюдь не христианам, а язычникам-римлянам, то в процитированном месте летописи обычно видят намек на взятие Иерусалима крестоносцами в 1099 г. (Соловьев С. Μ., 1, с. 306, примеч. 241; Иловайский, 1882, с. 103, 160; Ключевский, 1, с. 98; Лихачев Д. С., 1996, с. 454; и др.), приписывая таким образом введение в летопись «Сказания об испытании вер» и «Речи философа» автору «Повести временных лет». Этой распространенной точке зрения противостоит, однако, авторитетное мнение А. А. Шахматова, указавшего на тождественный оборот в «Толковой Палее» в комментариях на «Книгу Иисуса Навина»: «Егда же ли вы оканьныи род отвергостеся Исуса Сына Божия, то и сами прогнани бысте и расточени зле с лица земли обетованеи; земля же та обетованая вдана бысть крестьяном» (Палея, 2, стб. 649). При всем том исследователь не пояснил, как же, с его точки зрения, следует понимать такое текстуальное совпадение. Это важно, ибо ссылки на «Толковую Палею» как на источник «Повести временных лет» находим в более ранних работах А. А. Шахматова (1908б, с. 1105 [по пагинации отдельного оттиска 1906 г. — с. 77], примеч. 1; он же, 1908в, с. 674-675), когда он считал, что летопись черпала из «Палеи» и что «Сказание об испытании вер» и «Речь философа» входили уже в так называемый «Древнейший летописный свод» конца 1030-х гг.; между тем в своем итоговом (посмертно изданном) труде он пришел к прямо противоположному выводу, в свое время сделанному В. М. Истриным, — о зависимости «Толковой Палеи» от летописи (Шахматов, 1940, с. 131-139; интересно, что среди приводимых здесь текстуальных схождений между «Повестью временных лет» и «Толковой Палеей» обсуждаемого нами нет). Если так, то указанная им параллель между летописью и «Палеей» теряет доказательную силу и не видно препятствий тому, чтобы усматривать в приведенном месте «Повести временных лет» косвенное свидетельство о первом крестовом походе.

Ни в коем случае не предрешая здесь все еще остающегося открытым вопроса о взаимоотношениях между летописанием и «Толковой Палеей» (Творогов, 1987, с. 285-288; здесь и важнейшая библиография), все же отметим, что приведенное возражение А. А. Шахматова ослабляется также еще одним весьма сходным, но притом заведомо самостоятельным древнерусским свидетельством, лишь недавно введенным в научный оборот. Речь идет о комментарии к тексту: «Рече некогда жидовин Философу: От Сима семя благословенное, вы же несте», который (текст) является реминисценцией того места в гл. 10 «Жития св. Константина-Кирилла» (прение с иудеями при дворе хазарского кагана), где Константин Философ, возражая иудеям, ссылающимся на благословение племени Симова праотцем Ноем, говорит: «А ко Афету глагола, от него же мы есмы: да распространить Господь Бог Афета и да ся вселить в села Симова» (Быт. 9, 27; Жит. Конст., с. 54). Древнерусский глоссатор не преминул отметить исполнение пророчества: «То уже есть всем ведомо, яко крестьяне вселишася в ваши села, рекше во Иерусалим». Так как древнейший список этой антииудейской выборки из «Жития св. Кирилла» с толкованиями содержится уже в сборнике XIII в. (сборник толкований преимущественно на библейские тексты: РНБ, Q. п. I.18, л. 42 об.-43: Св. каталог, №309), то ясно, что мы имеем дело с памятником, современным существованию Иерусалимского королевства крестоносцев (Турилов, 1986, с. 95-100); его древнерусский автор не только осведомлен о том, что «крестьяне вселишася» в Иерусалим, но и ссылается на этот факт как на общеизвестный («то уже есть всем ведомо»).

Помимо этих косвенных данных, уже первая половина XII в. дает нам целый ряд ярких известий о непосредственных (возможно, не только паломнических) связях Руси со Святой Землей — красноречивый контраст практически полному молчанию на этот счет столетия предыдущего. Немаловажно также и то, что известия такого рода вдруг появляются в памятниках самого разного жанра: от летописей и житий — до сочинений по каноническому праву.

Полтора года в самом начале XII в. (датировки колеблются от 1004 до 1008 г.) продлилось паломничество в Палестину игумена Даниила, исходившего всю Святую Землю от Вифлеема до Тивериады, автора знаменитого «Хожения», одного из наиболее читавшихся на Руси сочинений (оно сохранилось более чем в полутораста списках). О «Хожении» написано много, но основное внимание почти всегда уделялось церковно-археологической стороне дела, с точки же зрения текстологической, богословской и др. это замечательное произведение изучено далеко не удовлетворительно (литературу о Данииле и его сочинении см.: Творогов, 1987а, с. 111-112 [неполно]; Подскальски, 1996, с. 321, примеч. 849); достаточно сказать, что наука до сих пор не располагает критическим его изданием с учетом всей рукописной традиции. К числу таких малоизученных сторон паломничества Даниила относится и его вероятная дипломатическая подоплека, о которой у нас еще будет речь.

«Киевская летопись» под 6642, а фактически — под 1133/4 мартовским годом (Бережков, 1963, с. 135), отмечает: «В се же лето пренесена бысть дъска оконечная Гроба Господьня Дионисьем, послал бо бе Мирослав» (ПСРЛ, 2, стб. 295),[60] — сообщение, ценность которого для нашей темы ничуть не уменьшается от спорности распространенного в литературе отождествления упомянутого здесь Дионисия с будущим архимандритом новгородского Юрьева монастыря (ум. в 1194 г.); Мирослав — это, очевидно, знатный новгородец Мирослав Гюрятинич, посадник во Пскове в 1132 и в Новгороде — в 1135—1136 гг. (НПЛ, с. 23-24; Янин, 1962, с. 65-71).

О том, что подобные поездки к этому времени уже не были чем-то экзотическим, а стали делом обычным, свидетельствует адресованный новгородскому епископу Нифонту (1131—1156) вопрос некоего священника Илии (дошедший в составе известного «Вопрошания Кирикова»): нет ли греха в том, что он удерживает от исполнения их намерения тех своих детей духовных, которые «ходили бяху роте, хотяче в Ерусалим»? Владыка одобрил сомневающегося Илию: «Повеле ми опитемью дати: та бо, рече, рота губить землю сию» (ПДРКП, стб. 61-62: Ильино, гл. 22). В чем именно, по мнению Нифонта, состояла пагуба, видно из другого его ответа, на этот раз самому иеромонаху Кирику. Последний «боронил» тем, кто «идуть в сторону (т. е. на чужбину. — А. Н.) в Ерусалим к святым», так комментируя свое запрещение: «Сде велю ему добру быти». Епископ вполне разделял озабоченность Кирика: «Велми, рече, добро твориши: да того деля идеть, абы порозну (т. е. праздно. — А.Н.) ходяче ясти и пити» (там же, стб. 27: Кириково, гл. 12). Парафраз этого диалога XII в. находим почти полутора столетиями позже в «Вопросах» сарайского епископа Феогноста константинопольскому патриаршему собору в 1276 г., вошедших и в «Кормчую книгу»: «А что ходять в Иерусалим к святыим, вельми аз сего браню, зде им велю правду деяти, а Бога бояся жити. — Вельми, рече, се добро, иже береть нищии имение ходя, а бы не делал ясти чюжии хлебы и не то еще но и прилыгати начнеть и поведывати на иных странах бывшая, възбраняи вельми дабы не шли и не вътще трудилися ...» (Бенешевич, 2, с. 116, гл. 17).

В связи с этими интересными текстами возникает ряд вопросов, в том числе и общего характера. За что велел налагать «опитемью» Нифонт? Вряд ли за само намерение отправиться к святым местам. Следовательно, паломничество рассматривалось в народе как средство покаяния, которое владыка призывал заменить более обычной епитимией. Паломничества преследовали и душеполезные цели: там было легче «добру быти», чем здесь («cде»). Далее, что за «рота» (клятва) имеется в виду? Данный по тем или иным причинам (например, в благодарность за исцеление или, как сказано, в знак покаяния) молитвенный обет паломничества ко святым местам? Едва ли. Трудно думать, что подобные обеты могли иметь характер заметного социального явления, способного вызвать опасения со стороны церковных властей. Скорее всего, под «ротою» здесь следует понимать ту взаимную клятву, которая обычно скрепляла более или менее большие группы людей, отправлявшихся в дальний и опасный путь, превращая их в сплоченные коллективы — «дружины» вроде той, о какой упоминает игумен Даниил, говоря о своих спутниках (Веневитинов, 1883—1885, с. 136). Эта «рота» хорошо описана в былине о «Сорока каликах со каликою», где члены братчины «калик перехожих» перед отправлением в путь дают «заповеди» взаимопомощи и полного подчинения «атаману»: «И в том-то ведь заповедь подписана, // Белые рученьки исприложены» (Срезневский, 1861, с. 188-189). Именно такие спаянные «заповедью» «дружины», члены которых на годы бросали на родине семьи и хозяйства, превращая порой паломничество в своего рода профессию (вроде упомянутого Добрыней-Антонием «Леонтия попа»: см. ниже), и вызывали раздражение Нифонта Новгородского, владыки властного и принципиального, судя по его поведению в «деле» митрополита Климента Смолятича.

Наконец, следует отметить и один более общий момент. Новгородские священнослужители XII в. были отнюдь не одиноки в своем, мягко говоря, осторожном отношении к паломническому энтузиазму. Позиция церковных авторитетов здесь никогда не была однозначной. С одной стороны, «в иномь месте на земли ничьто же ... Иерусалима съде несть чьстьнее», как читаем в «Афанасьевых ответах» (компиляции из высказываний св. Афанасия Александрийского и преп. Анастасия Синаита) в «Изборнике 1076 г.» (Изб. 1076, л. 117). Поэтому неудивительно, что тот же игумен Даниил не устает благодарить Бога, сподобившего его «толику благодать видети, и походити по святым сим местом, и исполнити ми желание сердца моего» (Веневитинов, 1883—1885, с. 1-2, и др.). Вспомним и душевный порыв юноши Феодосия, будущего подвижника печерского. С другой же стороны, уже в древней церкви высказывались сомнения в пользе паломничеств, в том числе и именно в Иерусалим (Kötting, 1950, s. 421-426; Подскальски, 1996, с. 318-320). Популярный на Руси болгарский писатель Х в. Козма Пресвитер, обращаясь в своей «Беседе на новоявившуюся ересь Богумилу», правда, только к монахам, убеждал их не мечтать о паломничествах в Иерусалим: «О мятущих ся черньцах ... Друзии же ... отходят в Иерусалим, инии же в Рим и в прочая грады, и тако мятуще ся възвращают ся в домы своя, кающе ся безумнаго труда»; и далее: «... и не дажь воля на сердци си взискати Рима, ни Ерусалима, но преданыя ти молитвы игуменом творя, пребывай в кельи своеи. И ту ти сущу сам Господь Исус Христос с Отцем Своим и с Святым Духом придет» и т. д. (Бегунов, 1973, с. 351, 359-360). Прелесть перемены благодатных мест могла заслонить необходимость внутренней духовной работы. Этот соблазн был очевиден и Даниилу: «Мнози бо доходивше святых сих мест и святый град Иерусалим и възнесшеся умом своим, яко нечто добро створивше, и погубляють мзду труда своего» (Веневитинов, 1883—1885, с. 3). Поликарп, один из авторов «Киево-Печерского патерика», замечает: «И несмь николи же обходил святых мест, ни Ерусалима видех, ни Синайскиа горы, да бых что приложил к повести, яко же обычаи имуть хитрословесницы сим краситися. Мне же да не буди хвалитися, но токмо о святем сем монастыре Печерьском» и т. д. (Абрамович, 1911, с. 110: слово 32). Внешне перед нами самоуничижительное клише, но по сути — ироническая полемика с «хитрословесниками», которые не хотят «сде добры быти».

Итак, на Руси, как и на Западе, резкое оживление паломнического движения в Святую Землю было вызвано успехом первого крестового похода: оно как бы выплеснулось после долгой паузы, обусловленной экспансией турок-сельджуков, овладевших в 1070 г. также и Иерусалимом. В отличие от относительно лояльных к христианам арабов, сельджуки препятствовали паломничеству и активно притесняли местных христиан: так, патриарх иерусалимский Симеон II в 1084 г. был вынужден удалиться на Кипр. Собственно, ликвидация «сельджукского барьера» и была одним из мотивов крестового похода. В этой связи показательно, что первые сведения о древнерусских паломничествах в Иерусалим, опять-таки как и на Западе, появляются немедленно после его отвоевания крестоносцами. Мы имеем в виду вовсе не «Хожение» игумена Даниила, вернее — не только его, но и один источник немецкого происхождения, до сих пор в контексте исследуемой нами проблематики не привлекавшийся.

Автору этих строк посчастливилось ввести в отечественную науку крайне любопытный памятник, связанный с монастырем святого великомученика и целителя Пантелеимона в Кёльне и датируемый нами 20-ми гг. XII в., — «Чудо св. Пантелеймона о короле Харальде» (т. е. князе Мстиславе Владимировиче, старшем сыне Владимира Мономаха, носившем в честь своего деда по матери также англо-саксонское имя «Харальд»), дошедшее в составе более пространного сочинения в двух рукописях XII и XIII вв. «Чудо» повествует об исцелении Мстислава, подвергшегося на охоте нападению медведя, св. Пантелеимоном по молитвам его матери «королевы Гиды» — известной и по другим источникам первой жены Владимира Мономаха, дочери последнего англо-саксонского короля Харальда Годвинсона (погиб в 1066 г.), которая, как выясняется, поддерживала тесные контакты с кёльнским монастырем св. Пантелеимона, так что ее имя даже оказалось внесено в монастырский синодик (Coens, 1937, р. 264-267; Назаренко, 1993а, с. 65-78; см. также главу XIII). Нас в данном случае интересует только сообщение «Чуда», что благочестивая Гида еще до несчастья с сыном просила его «с миром и любовью отпустить ее в Иерусалим», на что Мстислав не соглашался. После того как раненому Мстиславу в видении является св. Пантелеимон с обещанием исцеления и князь, очнувшись, рассказывает об этом матери, та выражает уверенность, что «теперь и я отправлюсь в Иерусалим, потому что ты не станешь тому препятствовать» («Ergo et ego Iherosolimam te non obsistente proficiscar...»). Мстислав в самом деле выздоровел, как с удовлетворением завершает свой рассказ автор «Чуда», известный богослов и проповедник Руперт из Дойца (Rupert von Deutz), а его «мать с радостию исполнила обет благочестивого паломничества»: «et mater fidelis peregrinationis votum gaudens adinplevit». Для нас весьма существенно, что содержащиеся в этом вполне достоверном памятнике исторические указания позволяют довольно точно датировать болезнь и исцеление Мстислава Владимировича, тогда князя новгородского, 1097—1098 гг., а паломничество Гиды — 1098 г. (см. главу XIII). Таким образом, приходится думать, что жена Мономаха отправилась в Иерусалим чуть ли не в обозе крестоносного войска и скончалась в Святой Земле, так как уже не позднее 1099 г. Владимир Мономах женился снова. Всего через четыре года, в 1103 г. в Иерусалим отправился датский король Эрик I Добрый (1095—1103), троюродный брат Гиды (ее бабка Гида и дед Эрика датский ярл Ульв были родными сестрой и братом);[61] сам король не успел добраться до Святой Земли, скончавшись на Кипре, но его жена Водила нашла себе вечное упокоение на Масличной горе (Jexlev, 1986, Sp. 2140), повторив, очевидно, тем самым судьбу супруги Мономаховой.

Место погребения киевской княгини, в отличие от датской королевы, к сожалению, остается неизвестным, но важно помнить, что, будучи, видимо, первой, она оказалась не последней представительницей древнерусского княжеского дома, не просто посетившей Святую Землю, а и сподобившейся завершить там свой земной путь. Достоверно известен по меньшей мере еще один аналогичный случай: полоцкая княжна преп. Евфросиния, «неокопаное корение Русьстеи земли» (из древнейшего — XII в. — славника преп. Евфросинии: Серегина, 1994, с. 346); довольно подробные исторические сведения о ней содержатся в ее «Житии» — памятнике, созданном еще в домонгольское время, вскоре после преставления святой. Среди прочего здесь сообщается и о паломничестве княжны, тогда уже игумении основанного ею в Полоцке женского монастыря, вместе с братом Давидом и сестрой Евпраксией в Иерусалим, ее кончине там и погребении в лавре св. Феодосия (ПЛ, 4, с. 177, лев. стб.-179, лев. стб.; критического издания «Жития св. Евфросинии Полоцкой» до сих пор нет). В литературе закрепилась дата паломничества св. Евфросинии — 1173 г. (Baumgarten, 1927, р. 32, table VIII, №21; Воронова, 1987, с. 147; и др.), однако она далеко не бесспорна. Дело в том, что, согласно «Житию», по пути в Иерусалим полоцкая подвижница встретила византийского императора Мануила I Комнина (1143—1180), шедшего походом против венгров: «... и срете ю царь, идыи на угры, с великою честью, посла ю в Царьград» (там же, с. 178, лев. стб.). Между тем византийско-венгерская война, начавшаяся в 1150 г., закончилась миром уже в 1167 г. (Browning, 1961, р. 202-203; Ostrogorsky, 1963, s. 320; Оболенский, 1998, с. 172). Следовательно, паломничество преп. Евфросинии не могло иметь место после этого срока (Шалина, 1996, с. 225, примеч. 5),[62] но и до 1161 г., когда она, согласно надписи на знаменитом кресте, подаренном ею в Спасо-Преображенский монастырь (Орлов, 1952, № 16; Алексеев Л. В., 1957, с. 231-232), еще пребывала в Полоцке.

Вряд ли уместно сомневаться, что практика женских паломничеств в Святую Землю в древнерусской княжеской среде была значительно шире, чем наши скудные сведения о ней. Надо учесть, что летописи уделяют слишком мало внимания женской половине правящего семейства; так, например, об упомянутой Гиде Харальдовне из древнерусских источников мы не узнали бы вообще ничего (о ней молчит в своих автобиографических заметках, вошедших в состав знаменитого «Поучения», даже сам Владимир Мономах, не забывший сообщить о смерти своей второй жены, матери Юрия Долгорукого; впрочем, надо признать, что события после 1096 г. отражены в «Поучении» очень эскизно), а добротными сведениями о Евфросинии Полоцкой историк располагает только благодаря рано возникшему церковному почитанию ее, которое имело следствием скорое составление «Жития».

«Житие преп. Евфросинии» содержит еще одну крайне важную для нашей темы деталь: во время пребывания в Иерусалиме княжна обитала «у святыя Богородици в русском монастыри (выделено нами. — А.Н.)». Это — единственное известие о существовании в Святой Земле в домонгольское время русского монастыря. Ясно, что в начале XII в., когда Иерусалим посетил игумен Даниил, его там еще не было, иначе кропотливый автор «Хожения», конечно же, не преминул бы сообщить о такой достопримечательности (сам Даниил жил в монастыре св. Саввы). Таким образом, параллельно с расширением «русского присутствия» на Святой Горе, где в 1169 г. в руки русских монахов переходит монастырь св. Пантелеимона — Россикон (Акты Пант., №7), между 10-ми и 60-ми гг. того же XII в. возникает и русская Богородичная обитель в Иерусалиме. Видимо, это случилось ближе к концу указанного полувекового периода в связи с начавшимся политическим сближением между Иерусалимским королевством и Византией, которая в это время резко активизировала свою политику в Палестине. В 1158 г. иерусалимский король Балдуин III (1143—1163) женился на племяннице уже упомянутого императора Мануила I Комнина Феодоре, а в 1167 г. брат и преемник Балдуина король Амальрик (1163— 1174) — на Марии Комнине, по приказу Мануила был поновлен храм Гроба Господня, в 1163 г. здесь снова появился греко-православный причт, новыми мозаиками была украшена церковь Рождества Христова в Вифлееме, а в 1173 г. в Газе восстановлена православная архиепископская кафедра (Lilie, 1981, s. 173-174; Heyer, 1984, s. 122, 276, хронологич. табл.). Трудно сказать, сколь значителен был русский монастырь пресв. Богоматери, но едва ли он пережил политический крах крестоносных государств, ставший необратимым после захвата Иерусалима султаном Саладином (1174—1193) 2 октября 1187 г. Вероятно, именно кратковременность существования монастыря и стала главной причиной отсутствия других сведений о нем, кроме приведенного известия в «Житии преп. Евфросинии». Тем не менее ясно одно: возникновение русского монастыря в Иерусалиме — это еще одно следствие оживления связей Древней Руси со Святой Землей в XII в., в эпоху крестовых походов.

В Новгород того же времени уводит другое свидетельство, говорить о котором здесь было бы уместно разве что как об одном из характерных фольклорных преломлений темы паломничества в Иерусалим, если бы не неожиданное (хотя и небесспорное) его подтверждение церковно-археологическим материалом. Мы имеем в виду «Повесть о путешествии новгородского архиепископа св. Илии (в схиме Иоанна) на бесе в Иерусалим», вошедшую, наряду со столь популярным в древнерусской культуре «Чудом новгородской иконы Знамения Божией Матери» («Битвой новгородцев с суздальцами»), в основную редакцию «Жития св. Илии-Иоанна». Бес, опрометчиво явившийся смущать владыку в его келии, сам оказался в плену, будучи «запрещен» святым в умывальнике. В качестве условия освобождения Иоанн выдвигает бесу требование: «Сее нощи донеси мя из Великаго Новаграда в Иерусалим-град и постави мя у церкви, идеже Гроб Господень, и из Ерусалима-града сее же нощи — в келии моей, в нюже дерзнул еси внити» (Дмитриев, 1973, с. 152-153). Архиепископ Илия святительствовал в 1165—1186 гг., а о времени включения «Повести» в «Житие» можно с уверенностью сказать лишь то, что оно состоялось до 1439/40 г., когда при архиепископе Евфимии II были обретены мощи св. Иоанна Новгородского (НПЛ, с. 420). Казалось бы, нет никаких оснований усматривать в сюжете «Повести» что-либо, кроме легендарного трафарета (Дурново, 1907, с. 54-152). Однако в 1914 г. И. А. Шляпкин опубликовал описание креста-мощевика XII в., по искусствоведческим признакам имеющего новгородское происхождение и издревле хранящегося в ризнице кафедрального собора в Хильдесхайме в Саксонии. Энколпион содержал частички святынь из Палестины, отчего и получил наименование «Иерусалимского креста» («Das Jerusalemer Kreuz»), а на ободе имел надпись, начало которой читается отчетливо: г[осподи] помози рабѹ своемѹ или[и] стѧжавъшемѹ х[рьст]ъ сии въ сии вѣкъ и въ бѹдѹщии [...] Богатство реликвии, а также ее приуроченность к Новгороду XII в. (она подтверждается и написанием петро вместо петръ при изображении св. Петра на обратной стороне энколпиона) дали право первооткрывателю связать ее с именем архиепископа Илии-Иоанна (Шляпкин, 1914, с. 36-45; Ludat, 1956, s. 63-91; Poppe, 1960, s. 137-139); последующие попытки оспорить эту атрибуцию (в частности, путем гипотетического прочтения плохо сохранившегося продолжения надписи) и датировать крест более поздним временем (Мясоедов, 1918, с. 7-22 [автор обследовал памятник de visu]; Ammann, 1954, s. 126-133 [историк не знал предшествовавших русских публикаций]; Медынцева, 1995, с. 63-66) не кажутся убедительными. В таком случае позволительно догадываться, что за фольклорным колоритом «Повести о путешествии на бесе в Иерусалим» скрываются какие-то вполне реальные контакты новгородского владыки второй половины XII в. со Святой Землей — по меньшей мере как получателя святынь, доставленных в Новгород по его заказу (как была полувеком ранее привезена по заказу будущего новгородского посадника Мирослава уже упоминавшаяся выше «доска оконечная» Гроба Господня).

Неслучайность «иерусалимского мотива» в легендарном образе св. Илии-Иоанна подтверждается и литературным источником. В летописном сборнике, приобретенном в 1894 г. имп. Публичной библиотекой в Санкт-Петербурге и содержащем известия за 1163—1377 гг., в самом начале находим следующий текст: «В лето 6671 (1163/4. — А. Н.). Поставиша Иоана архиепископом Новугороду. При сем ходиша во Иерусалим калицы и при князе рустем Ростиславе (смоленский князь Ростислав Мстиславич, занимавший киевский стол в 1159—1167 гг. — А. Н.). Се ходиша из Великаго Новагорода от святой Софеи 40 муж калици ко граду Иерусалиму ко Гробу Господню. И Гроб Господень целоваша, и рада быша. И поидоша, вземше благословение у патриарха и святые мощи» (Отчет ПБ, 1894, с. 113-115; отрывки о новгородских паломниках и доставленных ими иерусалимских святынях перепечатаны также: Айналов, 1906, с. 346, 348; Платонов, 1906, с. 524). В дальнейшем к реликвиям, доставленным этими каликами (чаша в Спасском соборе в Торжке), источник возвращается в статье 6837 (1329/30) г. в связи с посещением Торжка московским князем Иваном Даниловичем Калитой (1325—1341); ко времени Ивана I или несколько более раннему, вероятно, и следует отнести оформление предания о «сорока мужах каликах» (число вполне эпическое, встречающееся, как мы помним, и в былинах).

Что бы ни скрывалось за литературно-легендарными намеками на какие-то связи св. Иоанна Новгородского с Иерусалимом, вернемся на почву твердых исторических фактов. Наша задача не в том, чтобы представить исчерпывающий каталог сведений о связях Руси и Святой Земли в XII в. Поэтому в дальнейшем мы не будем больше касаться данных, пусть и имеющих непосредственное отношение к теме, но источниковедчески уязвимых или не поддающихся исторической интерпретации, вроде эпизодических сообщений французских источников XIII в. об участии русских воинов в первом крестовом походе (Est. Jerus., cap. 9, р. 630; Rad. Tancr., р. 676), к которым иногда с излишним доверием относятся в литературе (Lozinskij, 1929, р. 256; Пашуто, 1968, с. 140-141), или вопроса о том, каких «салтанов за землями» стрелял «с отчего золотого престола» галицкий князь Ярослав Владимирович Осмомысл (1153—1187) (Сл. п. Иг., 1950, с. 66-67; то же, 1997, с. 262).[63] Наша цель в другом: показать, что XII столетие, эпоха крестовых походов (в том смысле этого термина, какой мы здесь в него вкладываем), представляет собою период резкой активизации таких связей. Насколько о том можно судить по данным источников, она, эта эпоха, успела открыть для древнерусских людей более свободный и широкий доступ к палестинским святыням, чем то было раньше, но оказалась, увы, слишком краткой. Успех германского императора Фридриха II (1212—1250), сумевшего в 1229 г. вернуть Иерусалим, был эфемерным: уже через пятнадцать лет, 11 июля 1244 г., город окончательно пал под натиском мусульман, что вызвало массовый исход из него христианского населения. Агония продолжалась еще довольно долго, завершившись оставлением в 1291 г. последней крепости крестоносцев — порта Аккон и гибелью латинского иерусалимского патриарха Николая в волнах Средиземного моря. Но уже много раньше, когда поражения в Палестине и падение в 1204 г. Константинополя, православного Царьграда, привели к своеобразному развороту крестоносной идеи от Ближнего Востока в сторону Восточной Европы, началось и неизбежное принципиальное изменение отношения к крестоносцам на Руси.

Еще во время третьего крестового похода 1187/9—1192 гг. оно было вполне безоблачным — и эту безоблачность, весьма показательную на фоне не прерывавшейся в течение XII в. церковной антилатинской полемики, мы склонны объяснять в том числе и ставшей уже привычной устойчивостью русско-палестинских связей, которая была обеспечена существованием в Святой Земле крестоносных государств. В статье 1187 г. «Киевская летопись» с горечью, но и не без надежды откликнулась на падение Иерусалима: «Того же лета бысть знамение месяца сентября 15 день, тма бысть по всеи земле, яко же дивитися всем человеком, солнце бо погибе, а небо погоре облакы огнезарными ... в тои бо день того месяца (на самом деле — 2 октября. — А.Н.) взят бысть Ерусалим безбожными срацины ... Мы же о сем поглаголим, аще во дни наша преда Господь град Ерусалим святыи безаконьным тем агаряном, да кто свесть таиная Его створеная? Обретаем бо в Судииских книгах ... яко возиидоша иноплеменьници на (Е)русалим и вземше дщицю скрижали Завета Господьня ... и побежени бывше Израилтяни от иноплеменьник, и святыню Завета Господьня плениша (об этом сообщается не в «Книге судей», а в 1 Царств 4, 11; 5, 1-2, хотя сами события относятся ко времени пророка Самуила, т. е. к концу эпохи судей. — А. Н.). И ни по колицех лет, якоже исповедають Цесарскыя книгы (2 Царств 6, 1-5, 12-15), опять возвратить Господь скрижали Завета Господьня во Иерусалим, пред нима же богоотець Давид веселия исполнися, скакаше играя. Нам же укореным сущим, понос приимающим от безаконых тех агарян, и чающе есмы Божия благодати и лика преславна» (ПСРЛ, 2, стб. 655-656). Это «мы» под пером киевского летописца, право же, нельзя не признать многозначительным. А через три года, когда чаяния древнерусского книжника, кажется, начали было сбываться с походом в Святую Землю крестоносного войска во главе с германским императором Фридрихом I Барбароссой (1152—1190), в той же летописи находим скорбный панегирик погибшему 6 июня 1190 г. после блестящей победы у Икония императору: «В то же лето иде цесарь Немецкыи со всею своею землею битися за Гроб Господень, проявил бо бяшеть ему Господь ангелом, веля ему ити. И пришедшим им и бьющимся крепко с богостудными тыми агаряны, Богу же тако попустившу гнев Свои на весь мир ... и преда место святыня Своея иноплеменьником. Сии же немци яко мученици святии прольяша кровь свою за Христа со цесари своими (имеется в виду не только Фридрих, но и его сын Конрад, также погибший. — А. Н.). О сих бо Господь Бог наш знамения прояви, аще кто от них в брани от иноплеменьных убьени быша, и по трех дьнех телеса их невидимо из гроб их ангелом Господьним взята бывахуть. И прочий видяще се тосняхуться пострадати за Христа, о сих бо воля Господьня да сбысться, и причте я ко избраньному Своему стаду в лик мученицкыи» (там же, с. 667-668).

Тональность процитированных пассажей представляется весьма характерной. В древнерусских текстах XII в., повествующих о паломничествах в Палестину, мы, действительно, нигде не встретим даже намека на конфессиональную критику. Самое большее, что позволил себе, например, игумен Даниил — это легкую бытовую иронию над «латиньстими попами», которые во время литургии в церкви Гроба Господня «в велицем олтари начаша верещати свойскы», да вполне понятное удовлетворение от того, что при нисхождении Святого огня в Великую субботу его «кандило» зажглось, а от «фряжских кандил» «ни едино же възгореся» (Веневитинов, 1883—1885, с. 129, 133). Можно, конечно, не придавать значения тому, что приведенное выше новгородское предание о сорока каликах заставляет их брать благословение у латинского патриарха Иерусалима, но нельзя с такой же легкостью игнорировать рассказ «Жития преп. Евфросинии Полоцкой» о ее дружеской встрече с иерусалимским патриархом. «Владыко святый», — обращается православная игумения к латинскому архиерею, — «сотвори милость на мне, повели, да отворятмися врата Христова»; патриарх исполняет ее просьбу, и Евфросиния входит в город «по стопам» Спасителя (Пов. Евфр. Пол., с. 178, лев. стб.). А ведь перед нами текст, созданный скорее всего в конце XII в. Поэтому только чрезвычайным упрощением можно объяснить уверенность одного из историков крестовых походов, будто похвалы крестоносцам в «Киевской летописи», «без сомнения (!), выписаны из какой-либо латинской легенды» (Заборов, 1971, с. 86, примеч. 10), так же как и популярное в старой историографии суждение, что уже с понтификата Григория VII (1073—1085) «отчетливо обозначилось антирусское направление миродержавной политики папства» (Рамм, 1959, с. 60-61; Заборов, 1971, с. 85). Напротив, на основе аутентичных текстов складывается впечатление, что древнерусские авторы хорошо понимали: относительной свободой паломничеств в Святую Землю русские люди обязаны власти крестоносцев. И в этом смысле никак нельзя согласиться с претендующим на афористичность тезисом В. Т. Пашуто (1968, с. 264), так комментирующим сообщение «Новгородской Первой летописи» о том, что Добрыня Ядрейкович (будущий архиепископ Антоний) привез из разоренного крестоносцами Константинополя частицу Гроба Господня («Тъгда же бяше пришьл ... Добрына Ядреиковиць из Цесаряграда и привезе с собою Гроб Господень, а сам пострижеся на Хутине у святого Спаса»: НПЛ, с. 52, под 1211 г.): «Этот прихваченный в суматохе кусок — едва ли не единственная добыча Руси от крестовых походов». Далеко не так! Но фигура Добрыни-Антония является маркирующей в другом отношении. Сам он уже не добрался до Святой Земли, для него эпоха относительно свободных паломничеств туда была пусть недавним, но безвозвратным прошлым, предметом ностальгических наблюдений в более близком Царьграде: «...на уболе (в приделе.— А. Н.) святаго Георгия святыи Леонтеи, поп русин, лежит в теле: велик человек; тои бо Леонтии 3-ж во Иеросалим пешь ходил» (Лопарев, 1899, с. 29-30). Ходить «пешим» в Иерусалим стало можно в 60-е и первой половине 70-х гг. XII в., когда в результате наступательной политики Мануила I на востоке (в 1158/9 г. сюзеренитет Византии признало Антиохийское княжество, в 1171 г. — Иерусалимское королевство в лице короля Амальрика) византийские владения на южном побережье Малой Азии фактически сомкнулись с территорией государств крестоносцев. Катастрофическое поражение Мануила от сельджуков при Мариокефале в 1176 г., а затем и скорая его смерть в 1180 г. свели на нет все эти достижения.

Кроме, так сказать, общеидеологического аспекта, у приведенных пространных выдержек из «Киевской летописи» есть еще один аспект, представляющий интерес для нас. Дело в том, что с большой степенью вероятности информация о крестоносцах в составе киевского летописного свода конца XII в. имеет галицкий источник. По поводу знамения, предвещавшего падение Иерусалима, летописец замечает: «Тму, бывшюю в Галичи, яко и звезды видити середе дьни солнцю померкшю, в Киевьскои стороне никто же не види в тъ час», — а известию о гибели Фридриха Барбароссы в летописи непосредственно предшествует заметка о бегстве из венгерского плена галицкого князя Владимира Ярославича (1189—1199) и его возвращении на галицкий стол с помощью Фридриха и владимиро-суздальского князя Всеволода Юрьевича Большое Гнездо (1176—1212). Внешнеполитический фон явно присутствует и в некоторых других летописных известиях о Святой Земле.

В «Типографской летописи» (в основе которой — ростовский владычный свод 1489 г.) сталкиваемся с уникальным сообщением о пятом крестовом походе 1217—1221 гг. В статье 6725 (1217/8) г. здесь читаем: «Того же лета ходи король с угры и с немци в Иерусалим и бися за Гроб Господень с срацины и, не успев ничтоже, возвратився» (ПСРЛ, 24, с. 87). Речь идет о походе венгерского короля Андрея II (1205—1235) и австрийского герцога Леопольда VI (1198—1230), высадившихся в Акконе осенью 1217 г. Военные действия успеха, в самом деле, не имели, и уже в январе 1218 г. раздосадованный король двинулся в обратный путь. Одним из источников «Типографской летописи» в ее ранней части была, как выяснил А. А. Шахматов (1938, с. 285-291), одна из редакций ростовского летописного свода середины XIII в., к которой восходят, по всей вероятности, и сведения в упомянутой статье 6725 г. о смерти 2 февраля 1218 г. великого князя владимирского Константина Всеволодовича; источник же известия о крестовом походе А. А. Шахматов определить затруднялся (там же, с. 288). Известие это нельзя не сопоставить с показанием родственной «Суздальской летописи» по Лаврентьевскому списку, которое непосредственно предшествует сообщению о кончине великого князя Константина (эта статья 6726 г. является ультрамартовской: Бережков, 1963, с. 105): «Того же лета (1217/8 мартовского года. — А. Н.) приде епископ Полотьскыи из Цесаряграда к великому князю Костянтину Володимерь, ведыи его любовь и желанье до всего Божественаго церковнаго строенья ... и принесе ему етеру часть от Страстии от Господень ... и мощи святаго Логина мученика сотника, святеи его руце обе, и мощи святыя Марья Магдалыни»; Константин «с радостью великою» поместил святыни в Вознесенском монастыре перед Золотыми воротами (ПСРЛ, 1, стб. 441). Что делал полоцкий епископ в Константинополе, где уже тринадцать лет хозяйничали крестоносцы? Почему его обратный путь пролегал через Владимир Кляземский? Летопись не дает ответа. Но если принять во внимание традиционный галицко-суздальский союз, если учесть, что именно в это время смоленские Ростиславичи (давние оппоненты суздальских Юрьевичей) готовили отвоевание Галича, где с 1214 г. сидел венгерский королевич Кальман, сын Андрея II (Галич, действительно, был в 1219 г. взят войсками Мстислава Мстиславича Удалого) (Пашуто, 1968, с. 246-247), то владимиро-суздальское «эхо» галицких симпатий к крестоносцам не будет совсем неожиданным. Мы, конечно, поостережемся утверждать, что полоцкий владыка стал послом Андрея II к Константину Всеволодовичу, — для этого данных недостаточно, хотя надо учесть, что венгерский король свой поход в Святую Землю связывал между прочим с надеждами занять константинопольский престол Латинской империи (с 1215 г. Андрей был женат вторым браком на Иоланте, дочери императора Латинской империи Пьера II де Куртенэ, летом 1217 г. попавшего в плен к Феодору Дуке Комнину [1215—1230], правителю Эпира, откуда он так и не вернулся; сыновья Пьера II были к тому времени еще детьми). Но одно можно сказать с достаточной определенностью: связи Руси со Святой Землей не исчерпывались паломничествами, а имели и политическую сторону. Это обстоятельство заставляет задуматься над возможной дипломатической подоплекой также и других связанных с нашей темой сюжетов. И тут настает пора вернуться к паломничеству игумена Даниила.

«Хожение» Даниила — памятник, бесспорно, уникальный как по ценности содержащейся в нем исторической, церковно-археологической и прочей информации, так и по своим литературным достоинствам, и потому обсуждать его можно с разных точек зрения. Здесь мы зададимся только одним вопросом: были ли у миссии игумена Даниила какие-либо иные цели, помимо чисто паломнических? И если да, то каковы они? Эта сторона дела в довольно обильной литературе, посвященной «Хожению», затрагивается не часто. Между тем давно замечено, что положение и поведение Даниила в Святой Земле, насколько они отразились в его сочинении, далеко выходили за рамки приличествовавших просто паломнику, пусть даже и монастырскому настоятелю. Даниил дважды удостоился аудиенции у иерусалимского короля Балдуина I (1100—1118) («познал мя бяше добре и люби велми», — не без гордости замечает об этом автор «Хожения»), который не раз оказывал ему и другие знаки исключительного внимания. Так, в Великую субботу во время шествия ко храму Гроба Господня король «игумену святаго Савы и мне худому близь себе поити повеле, а иным игуменом и черньцем всем повеле пред собою поити, а дружине своеи повеле позаду поити»; Даниилу было разрешено осмотреть башню («столп») Давида — цитадель и арсенал Иерусалима, который «блюдуть ... вельми и не дадять влести никому же вонь лапь (т. е. просто так, без особого дозволения. — А. Н.); мне же худому, недостойному пригоди Бог в столп-от святыи, одва могох ввести с собою единаго Издеслава (одного из своих спутников. — А. Н.)»; по Палестине русский игумен путешествовал под охраной то войск Балдуина, то (в окрестностях Вифлеема) «старейшины срациньского» «со оружием», который вряд ли бы стал опекать Даниила без приказа свыше (очевидно, речь идет об одном из мусульманских вассалов иерусалимского короля) (Веневитинов, 1883—1885, с. 25-26, 81, 92-93, 127-132). Подобные наблюдения наводили некоторых исследователей на мысль, что тогдашний киевский князь Святополк Изяславич (1093—1113) использовал паломничество Даниила в дипломатических целях, а Балдуин был якобы заинтересован в политической или материальной поддержке Руси (см., например: Данилов, 1954, с. 92-94; Водовозов, 1962, с. 16-34; Глушакова, 1963, с. 79-87), что-де неудивительно ввиду ее «широкого участия в средиземноморской политике» (Пашуто, 1968, с. 141-142). Такого рода догадки сильно выиграли бы, будь они хоть немного конкретнее. Понятно, что для этого нужны новые данные. Попытаемся представить их.

В свое время Д. С. Лихачев высказал предположение, что за путешествием Даниила кроется инициатива черниговских князей, которые якобы пытались в борьбе с Владимиром Мономахом (опиравшимся на свои связи с византийской церковью) «противопоставить церковному авторитету Константинополя церковный авторитет Иерусалима» (ИРЛ, с. 85). Это курьезное (в Иерусалиме тогда сидел латинский патриарх) мнение служит разве что яркой иллюстрацией сложности проблемы, но и в нем есть рациональное зерно — мысль, что миссию Даниила, если уж искать за ней политические цели, совершенно необязательно связывать с дипломатией именно киевского князя. Представление о черниговском происхождении Даниила общепринято; неоднократные сравнения Иордана со Сновом, впадающим в Десну чуть выше Чернигова («Всем же есть подобен Иордан к реце Сновьстей» и т. п.: Веневитинов, 1883—1885, с. 45-46), указывают на то, что монастырь, в котором игумен Даниил, находился, вероятно, не так далеко от самого стольного города Черниговского княжества. В этой связи имело бы смысл обратить внимание на кое-какие данные о ближневосточных связях черниговских князей XII в.

В «Киево-Печерском патерике» читаем, что один из сыновей черниговского князя Давыда Святославича (1097—1123) Святослав (Святоша-Николай) «имяше ... еще в княжении сыи, лечьца хытра вельми, имянем Петра, родом сурянина (выделено нами. — А. Н.)»; после вступления Святоши в Печерский монастырь этот врач-сириец перебрался вслед за князем в Киев и долгое время безуспешно уговаривал его оставить монашество как род подвижничества, не подобающий княжескому достоинству (Абрамович, 1911, с. 83-85, 183: слово 20). Это известие, любопытное уже само по себе, обретает дополнительную весомость, если вспомнить, что именно князь-инок Николай-Святоша заказал некоему Феодосию Греку (вероятно, тому самому «Феодосу», который несколько позднее, в 1148—1156 гг., известен в качестве настоятеля Киево-Печерского монастыря: ПСРЛ, 1, стб. 345-346; 2, стб. 366) перевод послания папы св. Льва Великого (440—461) константинопольскому патриарху Флавиану (446—449) о ереси Евтихия, о чем сообщается в предисловии к самому переводу (Бодянский, 1848, с. 1-4 слав. пагин.). С этим практически не изученным памятником, сохранившимся в единственном пергаменном списке XV в., связано немало загадок. Ясно, что перевод был осуществлен незадолго до смерти князя-заказчика (в послесловии «благородному и христолюбивому князю Святоше» уже провозглашается «вечная память»: там же, с. 21-22 слав. пагин.), случившейся в 1141/2 г.[64] Но непонятно, что именно побудило Николая-Святошу обратиться к памятнику христологических споров середины V в.? В тексте нет ни малейшего намека на какие-либо актуальные древнерусские ереси. Почему греческий оригинал (Феодосий переводил «от грьчскаго словеньскы») пришлось нарочно для этой цели выписывать из Рима (!) («... дело, еже от Рима твоея веры ради к нам прииде», — замечает переводчик, обращаясь к князю-заказчику)? Ведь послание папы Льва Великого вошло в деяния IV вселенского собора в Халкидоне и потому, надо думать, было в библиотеке Киевской митрополии. Какова природа связей Николая-Святоши с Римом? Общие соображения, вроде того, что современник Святоши волынский князь «Изяслав Мстиславич был дружески настроен в отношении Рима» (Подскальски, 1996, с. 297, примеч. 779), вряд ли можно признать в данном случае удовлетворительными; не менее тесные контакты с католическим Западом, прежде всего с польским князем Владиславом II (1138—1146), имел в то время и киевский князь Всеволод Ольгович (1139—1146), двоюродный брат Николая-Святоши (ПСРЛ, 2, стб. 308, 313; Пашуто, 1968, с. 153-155).

Как бы то ни было, не подлежит сомнению, что один из главных документов исторической полемики против монофизитства был почему-то актуален для черниговского князя, постриженика Печерского монастыря, в первой половине XII в. «Лечец-сурянин» Петр, судя по имени, был христианином, а стало быть, с большой долей вероятности, якобитом, т. е. представителем западносирийской монофизитской церкви, которая при арабах имела даже своего патриарха в Антиохии, но при крестоносцах всячески третировалась (якобиты, в отличие от других монофизитов — армян, не допускались ко Гробу Господню). При этом дружба-вражда Николы-Святоши и «сурянина» Петра не могла стать непосредственной причиной интереса князя к антимонофизитской литературе, так как перевод послания папы Льва I был заказан князем много спустя после смерти Петра, которого князь пережил на 30 лет (Абрамович, 1911, с. 85). Следовательно, сирийско-якобитский «раздражитель» в окружении Николая-Святоши, Святослава Давыдовыча Черниговского, был устойчивым, что заставляет предполагать какие-то его (или черниговских Святославичей в целом) более или менее постоянные контакты со средой сирийских монофизитов.

Может сложиться впечатление, что наши умозаключения, сколь бы увлекательны они ни были, ведут в тупик, ибо для ответа на естественный вопрос, что же это были за контакты, данных не видно. Однако это не совсем так. Обратим внимание на одно интересное известие «Славянской хроники» Арнольда Любекского (ум. в 1211/4 г.), до сих пор, насколько нам известно, в науке вообще никак не комментировавшееся. Мы имеем в виду подробный рассказ о паломничестве в Иерусалим в 1172 г. саксонского герцога Генриха Льва (1142—1180), главы рода Вельфов, грозного соперника императора Фридриха Барбароссы. Рассказ открывает «Хронику» и заключает в себе такие подробности, которые, несмотря на частые искажения имен собственных, могли быть почерпнуты только у очевидца событий. Независимо от того, был ли им сам Арнольд, как иногда считают, или он воспользовался информацией, полученной у своего священноначальника Генриха, любекского епископа в 1172/3—1182 гг., имя которого не раз упомянуто в тексте среди участников паломничества, повествование Арнольда Любекского в данном случае следует признать вполне достоверным.

Интересующий нас эпизод заключается в следующем. Когда на обратном пути из Палестины Генрих Лев на кораблях прибыл в Тарс, к нему явились посланцы сельджукского султана Килидж-Арслана II (1156—1188/92), предлагая безопасный путь через владения своего господина. Через три дня неподалеку от Ираклии состоялась встреча герцога с самим иконийским султаном, «который обнял и расцеловал его, говоря, что они — кровные родственники» («... amplexans et deosculans eum, dicens, eum consanguineum suum esse»). На вопрос герцога, сколь близко их родство, султан рассказал ему следующее: «Некая знатная дама из Немецкой земли вышла замуж за короля Руси, который родил от нее дочь, чья дочь оказалась в нашей земле — от нее-то я и происхожу» («Quedam nobilis matrona de terra Theutonicorum nupsit regi Ruthenorum, qui genuit ex ea filiam, cuius filia devenit in terrain nostram, de qua ego descendi»: Am. Lubec. I, 9, p. 23-25; более пространный фрагмент этого довольно колоритного рассказа с русским переводом см.: Назаренко, 2000б, с. 255-256).

Единственное, чем до сих пор ограничилась историческая наука в отношении приведенного рассказа, — это брошенное мимоходом замечание, что приведенная у Арнольда генеалогия, «вероятно, вымышлена. Нет никаких материалов, которые позволили бы ее проверить» (Свердлов, 2, с. 364, примеч. 13; предложенный в этом издании [там же, с. 361-362] перевод отрывка из «Хроники» Арнольда страдает досадной неточностью, причем в наиболее существенной для историка-русиста части: матерью иконийского султана здесь названа не внучка, а дочь «короля Руси»). В исследовании биографии Генриха Льва К. Йорданом эпизод с иконийским султаном упомянут, но их родство никак не разъясняется (Jordan, 1979, s. 179; см. также: Ehlers, 1997, s. 102). Столь скудный историографический итог в известной степени объясним. Ведь хронист, к сожалению, никак не уточнил хотя бы немецкую часть упомянутой им генеалогической связи. В то же время подозревать его в банальном вымысле или в том, что он простодушно включил в свое сочинение чужой вымысел, на наш взгляд, вряд ли уместно. Вельфы отличались особенным вниманием к своему родословию, и их генеалогическая традиция получила письменную фиксацию одной из первых в Европе — уже в 20-е гг. XII в. (Geneal. Welf., 1881, 1938); как раз на рубеже 60-х и 70-х гг. XI в. в швабском монастыре Вайнгартен, родовом монастыре Вельфов, находившемся тогда во владениях тосканского герцога Вельфа VI (1152—1191), родного дяди Генриха Льва, был создан усовершенствованный вариант этого родословия — так называемая «Вайнгартенская история Вельфов» (Hist. Welf., 1869, 1938); ранее, между 1132 и 1137 гг., возник и саксонский извод генеалогии Вельфов (Oexle, 1968, s. 435-497). Поэтому немудрено, что честолюбивый Генрих Лев был так заинтригован новостью, полученной от султана сельджуков. Но это же обстоятельство и весьма затрудняло возможность правдоподобного вымысла — потенциальный фальсификатор, прежде чем предъявить свою фикцию главе рода Вельфов, должен был бы внимательно ознакомиться с реальной его генеалогией. Вряд ли у иконийского султана была такая возможность. Что касается самого Арнольда или его потенциального информанта, то не видно мотивов, которые могли бы побудить их пускаться в сомнительные генеалогические фантазии по поводу своего сюзерена. Более того, есть другие современные событиям памятники (и они были известны уже издателям критического текста «Славянской хроники» — И. М. Лаппенбергу и Г. X. Пертцу), которые изображают Килидж-Арслана II покровителем христиан и тем самым косвенным образом подтверждают рассказ Арнольда Любекского.

Так, в «Больших кёльнских анналах», одном из наиболее аутентичных источников за третью четверть XII в., в сообщении о паломничестве Генриха Льва также говорится о встрече последнего на обратном пути с неким «королем язычников, который принял его с честью, преподнес множество великолепных даров и по просьбе герцога освободил всех пленных христиан-иностранцев, пребывавших в его стране» («... in reditu vero quidam rex paganus eum honorifice suscipiens, plura et magnifica dona optinuit, omnesque captivos Christianos, qui sub regno eius exulabant, interventu ducis absolvit»: Ann. Col. max., a. 1173, p. 785-786). В «Хронике» Роберта (ум. в 1186 г.), настоятеля монастыря в Беке (в Нормандии, юго-западнее Руана), под 1180 г. читаем, что иконийский султан «очень любил христиан и сделал им много доброго» («... multum christianos diligebat et multa bona eis faciebat»: Rob. de Monte, a. 1180, p. 530). Хронист, правда, ошибочно именует Килидж-Арслана II «Сулейманом», т. е. именем его прадеда, основателя династии, и, кроме того, также ошибочно, сообщает под тем же 1180 г. о его смерти (в действительности Килидж-Арслан умер в 1192 г. после распада в 1188 г. подвластного ему султаната на уделы: Гордлевский, 1941, с. 185). Указанного Г. X. Пертцем известия Роберта о том, что жена Килидж-Арслана II была тайной христианкой (Pertz, 1868, р. 24, not. 6), нам обнаружить не удалось; во всяком случае, в статье 1180 г., на которую ссылается Г. X. Пертц, такого известия нет.

Главное, однако, в другом. Информация Арнольда Любекского оказывается вполне верифицируемой благодаря единственной содержащейся в ней конкретной детали — указанию на русское звено, связующее родословия саксонского герцога и иконийского султана. Килидж-Арслан II был сыном султана Месуда I (1116—1156). После смерти Месуда в 1156 г. его сыновья развернули ожесточенную борьбу за престол, т. е. были уже взрослыми людьми. Следовательно, мать Килидж-Арслана II должна была родиться не позднее примерно 1000/10 г., а бабка со стороны матери — не позднее 1080/90 г. Для этого периода (да и для более раннего — вплоть до 1020-х гг.) науке известны только два брака русских князей с немками: во-первых, черниговского князя Святослава Ярославича (в 1073— 1076 гг. — князя киевского) с Одой, дочерью некоей Иды «из Эльсдорфа» (ок. 1070 г.), и, во-вторых, Ярополка Изяславича, в 1078—1086 гг. князя волынского, — с Кунигундой из рода графов Орламюнде (ок. 1072 г.; см. подробно о них в главе XI). Если бы одна из названных немецких принцесс и в самом деле оказалась в кровном родстве с герцогом Генрихом Львом, то это могло бы послужить решающим подтверждением свидетельству Арнольда Любекского.

И что же? Если применительно к Кунигунде Орламюндской кровную связь с предками Генриха Льва установить не удается, то в отношении Оды она обнаруживается без труда. Проблему генеалогических связей Иды из Эльсдорфа, матери Оды, один из отчаявшихся исследователей в свое время назвал «осиным гнездом» (Wespennest), которое лучше не ворошить историку (Jakobs, 1968, s. 184). С тех пор благодаря ряду открытий многое в этой области прояснилось. И хотя, например, личность отца Оды, первого супруга Иды, по-прежнему не имеет совершенно бесспорной идентификации, можно считать установленным, что отцом Иды был брауншвайгский граф Людольф (ум. в 1038 г.), сын императрицы Гизелы, жены германского императора Конрада II (1124—1139), от одного из ее двух первых браков (Wolf А., 1980, s. 39-44; Hlawitschka, 1987, s. 152-153). Поскольку известно, что сыном от брака графа Людольфа и Гизелы был брауншвайгский граф Экберт Старший (ум. в 1068 г.), маркграф Майсенской марки и один из опекунов малолетнего германского короля Генриха IV (1056—1106), на внучке которого (Экберта) Рихеце был женат саксонский герцог, а затем германский король Лотарь III Супплинбургский (1125—1137), то выходит, что Генрих Лев, являясь сыном баварского и саксонского герцога Генриха Гордого (1126—1139) и Гертруды Супплинбургской, дочери Лотаря III и Рихецы, был в четвертом колене племянником Иды «из Эльсдорфа»:

Таким образом, твердо установленный факт замужества «знатной госпожи из Немецкой земли», говоря словами Арнольда Любекского, Оды за «короля Руси» Святослава Ярославича, одного из сыновей киевского князя Ярослава Владимировича Мудрого (1016—1018, 1019—1054), превосходно объясняет кажущееся столь невероятным известие «Славянской хроники». Правда, остается неясным (по крайней мере до времени), как внучка Святослава попала в жены к Месуду I. Но само по себе это, разумеется, никоим образом не может подорвать изложенной гипотезы, служа лишь стимулом для новых поисков, которые облегчаются тем, что их направление достаточно четко определено. Наиболее логичным представляется предположение, что либо сама Святославна, либо ее дочь была выдана замуж в Византию, где в силу каких-то обстоятельств оказалась в плену у сельджуков. В этой связи, естественно, вспоминается гипотеза В. Г. Васильевского (1909а. с. 3-55) о планах матримониального союза между Константином, братом византийского императора Михаила VII Дуки (1071—1078), с дочерью анонимного князя — то ли Святослава, то ли Всеволода Ярославича (сам историк предпочитал кандидатуру Всеволода).[65] Однако предполагаемой дочери Святослава и Оды к моменту брачных переговоров не могло быть более трех-четырех лет, что уменьшает вероятность такого решения вопроса (Константин родился ок. 1060 г.). Надо иметь в виду и другую возможность: не разделила ли малолетняя Святославна сначала тмутараканское изгнание, а затем и византийский плен своего старшего брата Олега Святославича? И если так, то не вышла ли она в Византии замуж, последовав примеру Олега, женившегося на гречанке Феофано Музалониссе (Янин, 1965, с. 76-90; он же, 1970, с. 24-28), после чего ее дочь тем или иным образом оказалась среди сельджуков? Но и это предположение сталкивается с трудностями. Есть сведения (впрочем, не вполне надежные), что Ода, возвращаясь на родину после смерти Святослава в декабре 1076 г., увезла детей, во всяком случае, — сына Ярослава, с собой (Ann. Stad., а. 1112, р. 319; см. подробнее в главе XI). Однако вскоре после возвращения в 1094 г. из Тмутаракани Олега Святославича Ярослав уже был на Руси: в 1096 г. он участвовал в междукняжеской борьбе на стороне старшего брата (ПСРЛ, 1, стб. 238; 2, стб. 228). Возможно поэтому, что Святославна (если она действительно покинула Русь с матерью) вернулась с братом Ярославом. Тесный союз Олега с императором Алексеем I Комнином (1081—1118), ценой которого, как считают, было возвращение Византии Тмутараканского княжества (Литаврин, 1999, с. 499-506), мог при посредничестве той же Феофано быть ок. 1095 г. подкреплен и браком Святославны. Так или иначе, но в деталях вопрос остается открытым.

Итак, после всего сказанного уместно было бы спросить, не была ли именно эта вольная или скорее невольная (в результате плена) династическая связь черниговского княжеского дома с сельджукскими султанами причиной его отмеченных выше сирийских контактов? Ведь для сообщения между «сельджукской» внучкой Святослава Ярославича и ее родным дядей Давыдом Святославичем Черниговским или тем же Николаем-Святошей, ее двоюродным братом, было бы естественно использовать местных сирийских христиан-якобитов — народ чрезвычайно подвижный, из среды которого во множестве выходили купцы и особенно (как и из числа восточносирийских несториан) врачи. И далее: явно вырисовывающийся из «Хожения» посольский статус черниговского игумена Даниила не следует ли отнести не на счет Святополка Изяславича Киевского, а на счет черниговского князя Давыда Святославича или его брата Олега, которые искали следов или связи со своей сестрой или племянницей (последняя, родившаяся по расчету лет ок. 1100 г., именно тогда могла попасть в сельджукский плен)? Это, понятно, всего лишь предположение, но предположение, выводящее рассуждения о политической подоплеке миссии Даниила из сферы догадок и общих соображений в сферу конкретно обоснованных построений, которые тем самым задают направление возможных будущих поисков.

Из изданий в список включены только периодические и названия серий; прочие библиографические сокращения см. в общей библиографии.

 Принятые сокращения: архиеп. — архиепископ, вел. кн. — великий князь, герц. — герцог, гр. — граф, еп. — епископ, имп. — император, кн. — князь, кор. — король/королева, мгр. — маркграф, митр. — митрополит, м-рь — монастырь, патр. — патриарх, пфальцгр. — пфальцграф.

В этой связи нам непонятно мнение специалиста, отказывающегося от «поиска конкретной (древнескандинавской. — А. Н.) словоформы, исходной для фин. Ruotsi», поскольку таковой якобы мог послужить «любой из композитов с первой основой *rōþs-» (Мельникова, 1989, с. 298); в том-то и состоит проблема, что не только не любой, а ни один из предложенных до сих пор композитов не дает лингвистически удовлетворительной праформы.

Так, А. Г. Кузьмин (1970, с. 28-55) идентифицирует летописную варяжскую русь со славянскими выходцами с острова Рюген (некогда — место обитания германских ругов) близ южного берега Балтики; эта догадка имеет почтенный возраст и порядочную историографию (из работ последнего времени см., кроме названной статьи А. Г. Кузьмина, также: Трухачев, 1981, с. 159-175).

«Путь таков: от Гамбурга, то есть от реки Эльбы, на седьмой день доберешься до города Юмна (Волыня. — А. Н.) по суше, а если по морю, то чтобы добраться до Юмна, надо сесть на корабль в Шлезвиге или Ольденбурге. От Юмна 14 дней ходу под парусами до Острогарда Руси, столицей которой является Киев» («Iter eiusmodi est, ut ab Hammaburg vel ab Albia flumine VIImo die pervenias ad lumne civitatem per terram; nam per mare navim ingrederis ab Sliaswig vel Aldinburg, ut pervenias ad Iumne. Ab ipsa urbe vela tendens XIIIIcimo die ascendens ad Ostrogard Ruzziae. Cuius metropolis civitas est Chive ...»). Толкование оборота «Ostrogard Ruzziae», равно как и топографическое приурочение «Острогарда» спорны. Термин встречается у Адама еще однажды при обсуждения вопроса о протяженности Балтийского моря: «Датчане же утверждают, что длина этого моря была неоднократно проверена на опыте многими [и] что при благоприятном ветре иные за месяц добирались из Дании до Острогарда Руси» (Adam IV, 11, р. 115: «Affirmant autem Dani longitudinem huius ponti sepe a pluribus expertam, secundo flatu per mensem aliquos a Dania pervenisse in Ostrogard Ruzziae»); это место анонимный редактор «Хроники» Адама снабдил на рубеже XI–XII вв. примечанием: «Русь потому зовется варварами-датчанами Острогардом, что расположена на востоке и, словно орошенный сад, изобилует всякими благами» (ibid., schol. 120: «Ruzzia vocatur a barbaris Danis Ostrogard, eo quod in oriente posita quasi hortus irriguus abundat omnibus bonis»). Во всей обильной древнескандинавской (т. е. по преимуществу древнеисландской) письменности термин «Острогард» отсутствует. Так как и в главе IV, 11, и в схолии 120 «Хроники» Адама информантами прямо названы датчане, то естественно было бы предполагать, что этот топоним отражает именно датскую географическую терминологию. На то же указывает, возможно, и графика ostr- в отличие от обычной др.-сканд. (др.-исл.) austr- «восток, восточный»; в первой нет нужды видеть латинизацию вслед за В. Фрице (см. ниже), поскольку она может объясняться фактическим ареальным датским произношением: ср. Ostarsalt как датское название Балтийского (для датчан — Восточного) моря еще у Эйнхарда в середине IX в. (Ann. reg. Franc., а. 808, р. 126). В науке существует два основных мнения относительно того, что следует подразумевать под названием «Острогард». Наиболее распространена точка зрения, сторонники которой придают решающее значение этимологическому параллелизму с древнескандинавским названием Новгорода (Metzenthin, 1941, s. 42) Hólmgarðr ← др.-сканд. hólmr «остров», если видеть в нем, как и в Ostrogard, отражение гипотетического др.-русск. *Островъ градъ. На возможность такого параллелизма указывали еще П. И. Шафарик и П. А. Мунк, а затем эта идея была подхвачена комментаторами «Хроники» Адама (Lönborg, 1897. s. 109; Schlüer, 1903, s. 21-23), развита филологом И. Миккола (Mikkola, 1907, s. 279), после чего стала хрестоматийной (Svennung, 1953, s. 47; и мн. др.). Практически общепринятым сделалось и вытекающее отсюда отождествление «Острогарда» с Новгородом (кроме работ, уже названных, см.: Müllenhoff, 2, s. 67-70; 4. s. 672; Bjømbo, 1909, s. 158; Schmeidler, 1917, s. 80, Anm. 3; Trillmich, 1961, s. 254. Anm. 89; и др.). Высказывавшиеся иногда сомнения (Krabbo, 1909, s. 43, Anm. 4) проходили незамеченными, пока Л. Вейбуль авторитетно не указал на очевидное: «Острогард» Адама Бременского (если отвлечься от этимологических сближений) вполне можно понимать и как обозначение Руси в целом, как то делал уже автор 120-й схолии (Weibull, 1933, s. 221-222). Филологическое подкрепление гипотеза Л. Вейбуля нашла в заметке В. Фрице (Fritze, 1949-1950, s. 201-204), который предположил, что Ostrogard может быть латинизированной (это не обязательно: см. выше) формой либо древнескандинавского названия Руси типа *Austra-garðr либо переосмыслением литературного (преимущественно рунического и скальдического) стереотипа austr í Görðum «на востоке в Гардах (т. е. Руси. — А. Н.)» (см. примеры: Мельникова, 1977, с. 75, 82, 95, 100, №34, 48, 63, 70; Pritsak, 1981, р. 358). Полагаем, это толкование является наиболее вероятным. Конкурирующая с ним интерпретация, несмотря на внешнюю очевидность, сталкивается со слишком большими трудностями. Гипотетическая восточнославянская исходная форма *Островъ градъ для X–XI вв. проблематична как с формально-лингвистической точки зрения (Schramm G., 1984в, s. 98-99), так и с исторической: ведь тогда пришлось бы думать, что изначальный Новгород находился на каком-то острове («островная модель» Б. Клейбера, говорящего об «островной стране» — «insularum regio», — которую заставали в Поволховье древние скандинавы, являвшиеся сюда весной, в пору паводка [Kleiber, 1957, s. 215-218], в данном случае не «срабатывает», потому что речь идет не о скандинавском, а о туземном названии), а для этого нет никаких оснований. Правда, принимая этимологию, предложенную В. Фрице, вовсе не обязательно соглашаться с Л. Вейбулем, что «Острогард» — это Русь в целом. И все же дело обстоит, вероятно, именно так, ведь трактуя «Ostrogard Ruzziae» Адама как genetivus obiectivus, трудно отождествить «Острогард» с каким-то конкретным древнерусским городом, будь то Новгород или Ладога (Кирпичников, 1995, с. 52-53, примеч. 92). Дело в том, что данные Адама из глав II, 22 и IV, 11 плохо согласуются друг с другом; как уже отмечалось (Schlüter, 1910, s. 560-562), расстояние между Данией и «Острогардом» выглядит заметно преувеличенным. В самом деле, месяц плавания, да еще «при благоприятном ветре», трудно совместить с 14 днями плавания под парусами от Волыня до того же «Острогарда», поскольку примерно 500-километровый отрезок пути от Шлезвига до Волыня, разумеется, не мог отнимать двух недель плавания «при благоприятном ветре» (сводку средневековых данных о длительности морских переходов между отдельными пунктами Балтики см.: Херрман, 1986, с. 98, табл. II). Следовательно, надо либо признать ошибочным указание на длительность плавания из главы IV, 11, либо допустить, что «Ostrogard» — это хороним неопределенной локализации *Austrgarðar (plur.), обзначавший Русь вообще или ее отдельные области в зависимости от контекста (типа др.-сканд. Garðar), а возможно, даже покрывавший еще более обширную территорию (как др.-сканд. Austrvegr, Austrríki и т. п.), чем тогда и объяснялось бы странное на первый взгляд пояснение Адама «Ostrogard Ruzziae».

Пересказанную здесь, но не дошедшую в самостоятельном виде грамоту Генриха Льва в целом воспроизводит грамота Любеку императора Фридриха I Барбароссы (1152—1190) от 1188 г., в которой говорится о беспошлинном доступе в порт судов из Дании, Швеции, Норвегии и Руси (Lüb. UB, №7; Hans. UB, №33); это установление повторено и в «Любекском таможенном уставе» 1220-х гг. (Lüb. UB, №32, р. 38).

Ср., например, характерную вытянутость области расселения славян VI–VIII вв. — так называемой культуры пражско-корчакской керамики, от верховьев Эльбы до Среднего Поднепровья (Седов, 1995, с. 7-39), вдоль водораздела рек балтийского и дунайско-черноморского бассейнов, или столь же очевидно вытянутые очертания ареала восточнославянских кривичей (Седов, 1982, с. 158-166) вокруг днепровско-двинско-верхневолжского водораздела.

Эти сведения можно более или менее точно датировать: иудеи, предлагавшие свои услуги Хасдаю, прибыли в Кордову с посланцами «царя Г-б-лим’ов», т. е. «ал-Саклабов»-славян, как замечает Хасдай в другом месте (Коковцов, 1932, с. 62-63); посольство же «царя Саклабов» к Абд-ар-Рахману III относится к 953/4 г. (там же, с. 63, примеч. 1), т. е. прибыло, очевидно, вместе с послом Оттона I.

Впрочем, есть исследователи, которые считают, что серебро двигалось на Балтику в обход Хазарии, из Хорезма непосредственно на Волжскую Булгарию, в течение всей эпохи хождения дирхема в Восточной Европе (Янин, 1956, с. 106) или, по крайней мере, в отдельные ее периоды (Noonan, 1985, р. 41-50: с рубежа IX–X вв.), т. е. тем маршрутом, каким двигался побывавший в Булгаре в 922 г. Ибн Фадлан (Ковалевский, 1956).

Что такое ringwagen? Судя по размеру таможенного сбора, это воз меньшего объема, чем стандартный воз из Кёльна, который в уставе Леопольда V именуется wagengiwant, а в уставе Леопольда VI — wagnargwannt — тем же термином, но в испорченном чтении. Почему пошлина на возвращающихся из Руси купцов установлена Леопольдом VI такой высокой: три фунта, т. е. шесть марок, серебра вместо полуфунта в уставе его предшественника? Почему свидетельства о русской торговле (вместе с самими документами торгово-правового и таможенного характера) концентрируются на узком хронологическом пространстве конца XII—первой половины XIII в.? При ответе на последний вопрос, полагаем, надо учесть, что на XII в. приходится социальная перестройка регенсбургской дальней торговли: на смену «караванам, которые организовывались королем или крупными сеньёрами», пришел новый «раннебуржуазный тип международных купцов, объединенных в торговые гильдии» по городам и состоявших в основном из недавних оброчников (censuales), благодаря накопленным богатствам достигших личной свободы (Prinz, 1967, s. 404-409; Bosl, 1966; Nazarenko, 2000, s. 27). Это делало необходимым новое юридическое оформление торговых правил на важнейших рынках. Вероятно, упомянутые Ruzarii из устава 1192 г. были уже такими купцами нового типа, тогда как еще в 1179 г. вкладная книга регенсбургского монастыря св. Эммерама упоминает о некоем Хартвике, «проживавшем на Руси, в городе Киеве» («Hartwic..., habitans in regione Ruscie, in civitate Chiebe dicta»: Regensb. UB, №926), очевидно, факторе монастыря в столице Руси, называя его «челядином» (familiaris) (т. е. несвободным) св. Эммерама.

Г. Г. Литаврин (2000, с. 184-185, примеч. 1) счел эти наши статистические выкладки «неправомерными», так как, по мнению историка, в основу их надо положить не частоту повторения тождественных календарных порядков в целом, а их количество в период совместного правления Константина VII и Романа II, т. е. два на промежуток с 946 по 959 г. Должны сознаться, что мы не придаем особого значения этим подсчетам, но заметим, что и тот способ, который предложен Г. Г. Литавриным, естественно, также дает вероятность около 15%, а не 7%, как по ошибке пишет наш оппонент.

Хотя и об этом прямо не сказано; что дело обстояло именно так, можно предполагать на основе некоторых деталей — например, упоминания, что Ольга покинула зал приема «через Анадендрарий (вероятно, род оранжереи. — А. Н.) и Триклин кандидатов», как то было и с тарситами при их первом приеме, который происходил в Большом триклине (Const. De cerim. II, 15, р. 584.10-II, 596.6-7).

И снова не уточняется, какой именно из «описанных выше приемов» имеется в виду; впрочем, вряд ли уместны сомнения, что подразумевается первый прием тарситов, послов багдадского халифа, который служил моделью для описаний в De cerim. II, 15 также и в других случаях: см. замечание на р. 593.20-21: «... и все, касающееся приема, было в соответствии с описанным выше приемом друзей- тарситов» (выделено нами. — А. Η.) (και πάντα τα της δοχης γεγονεν κατα την προρρηθεισαν δοχην των φίλων Ταρσιτων), — как бы «расшифровывающее» аналогичный двусмысленный оборот, употребленный чуть выше (р. 593.4-5).

Ср., между прочим, аналогичное выражение в упомянутом адреснике трактата Константина Багрянородного, систематически употребляемое для выделения сыновей-соправителей, «сыновей-василевсов», болгарского царя, «великого и высокого василевса» (οι υιοι και βασιλεις του μεγάλου και υψηλου βασιλέως) по сравнению с «прочими его детьми» (τα λοιπα αυτου τέκνα: Const. De cerim. II, 47, p. 681.8, 681.16-17,682.5).

Примечательно, что срок правления Иоанна Цимисхия определен при этом совершенно правильно в 6 лет и 1 месяц (Бенешевич, 2, с. 229.12); у Скилицы же и здесь сбой: царствованию Цимисхия отведено 6 лет и 6 месяцев (Scyl., р. 312.23), что противоречит его же правильным данным о времени смерти Никифора II Фоки (декабрь 969 г.: ibid., р. 279.95-01) и неправильным — о дате смерти Цимисхия: декабрь 975 г.

Роман родился в 938/9 г., как следует из сообщений «Продолжения Феофана», что в ноябре 959 г., к моменту смерти отца, ему было около 21 года (Theoph. Cont., p. 469.10; Продолж. Феоф., с. 194), и Скилицы — что он умер в возрасте 24 лет (Scyl., р. 253.32).

С ним принято связывать пребывание при дворе Оттона I тех византийских послов, которые присутствовали на аугсбургском съезде 952 г., когда германский король принимал вассальную присягу от итальянского короля Беренгара II, и о которых в 968 г. напоминал Никифору II Лиудпранд (Liudpr. Legat., cap. 5, р. 178).

«Наиболее вероятной» считает такую точку зрения и К. Лейзер (Leyser, 1973, р. 35); в свое время В. Онзорге был уверен, что в «короле Баварии» можно видеть только восточнофранкского короля, а затем императора Арнульфа (887—899), излюбленной резиденцией которого был баварский Регенсбург, относя события, отложившиеся в формуляре адресника, к правлению византийского императора Льва VI, к концу IX в. (Ohnsorge, 1958е, s. 234-247). Категоричность известного византиниста в данном случае представляется нам неуместной, так как в источнике прямо и недвусмысленно идет речь о каком-то послании Константина VII и Романа II, а не Льва VI, что почему-то совершенно упускает из виду В. Онзорге. В течение же совместного правления Константина Багрянородного и его сына никакого другого «короля Баварии», кроме герцога Генриха I, не было.

«Legati Helenae reginae Rugorum, quae sub Romano imperatore Constantinopolitano Constantinopoli baptizata est, ficte ut post claruit, ad regem venientes episcopum et presbiteros eidem genti ordinari petebant... Rex natale Domini Franconofurd celebravit, ubi Libutius ex coenobitis sancti Albani a venerabili archiepiscopo Adaldago genti Rugorum episcopus ordinatur ... Libutius priori anno quibusdam dilationibus ab itinere suspensus XV. Kal. Martii anni presentis obiit; cui Adalbertus ex coenobitis sancti Maximini machinatione et consilio Willihelmi archiepiscopi, licet meliora in eum confisus fuerit et nihil unquam in eum deliquerit, peregre mittendus in ordinatione successit. Quem piissimus rex solita sibi misericordia omnibus, quibus indigebat, copiis instructum genti Rugorum honorifice destinavit... Eodem anno Adalbertus Rugis ordinatus episcopus nihil in his, propter quae missus fuerat, proficere valens et inaniter se fatigatum videns revertitur et quibusdam ex suis in redeundo occisis ipse cum magno labore vix evasit. Et ad regem veniens caritative suscipitur et a Deo amabili Willihelmo archiepiscopo pro retributione tam incommodae ab eo sibi machinatae peregrinationis bonis omnibus et commodis, quasi frater a fratre, amplectitur et sustentatur; missis etiam pro eo ad imperatorem litteris reditum ipsius in palatio operiri iubetur»: Cont. Regin., p. 169-172; Назаренко, 1993б, c. 106-108).

О. Прицак считает датировку ультрамартовской, соответствующей южно- русской мартовской 6465 (957/8) г. (Pritsak, 1985, р. 15). Однако его исходный тезис, будто в новгородском летописании «начиная с XIII в. употреблялся ультрамартовский стиль», неверен; у Н. Г. Бережкова (1963, с. 27), на которого ссылается О. Прицак, речь идет как раз об обратном: что в новгородском летописании XIII в. ультрамартовские датировки встречаются только в качестве исключения, а более раннему неизвестны вообще. Кроме того, автор не поясняет, почему новгородская запись об Ольге должна была быть сделана именно в XIII в., что нам представляется странным.

См. в обряднике Константина VII: o҅ πνευματικoς υιός του βασιλέως, то πνευματικoν αυτων (т.е. василевсов-соправителей. — Α. Η.) τέκνον (De cerim. II, 47, p. 682.12; II, 48, p. 14-15), причем среди формуляров приветствий логофета дрома иностранным послам сохранились и данные о предыдущем, более низком, ранге болгарского царя — ҅o πνευματικoς εγγονος του βασιλέως (ibid. II, 47, p. 681.13); термин εγγονος обозначал более отдаленного младшего родственника — например, племянника.

В последние годы даже в немецкой науке наблюдаются несколько доктринёрские, на наш взгляд, попытки вытеснить идею А. Бракманна об активной и целенаправленной политике Оттона I на востоке за пределы академической науки, списав ее в разряд издержек польско-немецкого политического противоборства 30-х гг. XX в. (см., например: Althoff, 1992, s. 158-159). По мнению Г. Альтхоффа, «современная наука совершенно отказалась от подобных воззрений», но в подкрепление своей оценки известный медиевист способен привести только одну отсылку — на книгу X. Бойманна об Оттонах от 1991 г. (Beumann, 1991, s. 104). Трудно подобрать пример менее удачный: X. Бойманн всего лишь вполне резонно, как мы старались показать выше, старался оспорить тезис А. Бракманна о конфликте между Оттоном I и Иоанном XIII, а также о том, что в 968 г. возобладала якобы куриальная концепция магдебургского проекта. Резкость, с какой Г. Альтхофф и некоторые другие ополчаются против политизированности исторической науки, сама выдает свою политическую пристрастность. Иметь и проводить свою политику отнюдь не значит непременно завоевывать, и пребывание Оттона I в Италии (после 962 г. почти непрерывное) не могло мешать такой политике, вопреки Г. Альтхоффу, а только придавало ей общеевропейскую перспективу.

«Cumque ad regem Russorum vir venerabilis pervenisset et constanti animo predicationi vehementer insisteret, videns eum rex squalidis vestimentis indutum, nudis pedibus incedentem, opinatus est quia vir sanctus talia non religionis causa proferret, sed idcirco potius ut pecunias congregaret. Promisit ergo sibi quia, si ab huiusmodi vanitate recederet, ipse paupertatem eius largissima divitiarum liberalitate ditaret. Bonifatius itaque mox ad hospitium sine mora revertitur, pretiosissimis pontificalibus homamentis decenter induitur et sic ad regis palatium denuo presentatur. Rex autem videns eum tam decoris vestibus adhomatum, ait: “Nunc scimus quia te ad vanam doctrinam non paupertatis inopia, sed veritatis inpulit ignorantia. Verumtamen, si vis vera credi que asseris, erigantur due excelse lignorum cataste, brevissimo a se interstitio separate, et igne subposito, cum vaporate fuerint ita ut utriusque struis unus ignis esse videatur, tu transi per medium. Quod si lesus ex aliqua parte fueris, ipsis te penitus consumendum ignibus tradimus; sin autem, quod credi non potest, sanus evaseris, omnes nos Deo tuo absque ulla difficultate credimus”. Cumque hoc foedus non solum Bonifatio, sed et cunctis qui aderant gentilibus placuisset, Bonifatius ita vestitus velut missarum sollemnia celebraturus, prius cum sanctificata aqua et incenso ture undique perlustrans ignem, deinde stridentes flammarum globos ingressus, ita exivit illesus ut nec minimus capitis eius capillus videretur exustus. Tunc rex et ceteri qui huic spectaculo interfuerant, catervatim ad pedes beati viri proitiunt, indulgentiam lacrimabiliter petunt, baptizari se instantissima supplicatione deposcunt. Cepit itaque tanta gentium multitudo ad baptisma confluere, ut vir sanctus ad spatiosum quendam lacum pergeret et in ipsa aquarum abundantia populum baptizaret. Decrevit autem rex ut regnum relinquens filio, ipse quamdiu viveret se a Bonifatio nullatenus separaret. Frater autem regis cum ipso pariter habitans, dum nollet credere, absente Bonifatio ab ipso rege peremptus est. Alius vero frater, qui iam a regis erat cohabitatione divisus, mox ut ad eum vir venerabilis venit, audire eius verba noluit, sed de conversione fratris nimia adversus eum ira succensus continue comprehendit: deinde timens ne si vivum teneret, rex eum de manibus eius eriperet, in sua presentia, circumstante non parva hominum multitudine, decollari precepit. Statim vero et ipse cecatus est et tantus eum cum omnibus qui adstabant stupor oppressit, ut nec loqui nec sentire nec aliquid humanitatis offitium agere aliquatenus potuissent, sed cuncti velut lapides rigidi et inmobiles permanerent. Rex autem hoc audiens, nimio dolore perculsus, omnino deliberat non solum fratrem occidere, sed et cunctos qui sibi tanti reatus fautores extiterant gladiis trucidare. Sed cum illuc protinus advenisset et corpora martiris adhuc in medio posito fratrem simul cum reliquis hominibus sine sensu et motu stupefactos astare conspiceret, hoc sibi cum suis omnibus placuit, ut prius pro eis oratio fieret, si forsitan illis Divina misericordia sensum quem amiserant reformaret; deinde si adquiescerent credere, indulto crimine viverent; sin autem, omnes ultoribus gladiis interirent. Cum igitur et ab ipso rege et a ceteris Christianis diutius fuisset oratum, non solum prior sensus stupefactis hominibus redditur, sed insuper consilium quoque flagitande vere salutis augetur. Nam continuo poenitentiam sui criminis flebiliter expetunt, baptismi sacramenta cum magna alacritate suscipiunt, super corpus quoque beatissimi martiris ecclesiam construunt».

Нельзя не заметить, что текст экскурса об Адальберте и Бруно в третьей редакции (так называемой редакции С) «Хроники» Адемара носит характер торопливой приписки; целый ряд грамматических погрешностей создает впечатление, что она осталась не «вычитанной» автором. Так, во фразе «Corpus eius Russorum gens magno precio redemit et in Russia monasterium eius nominis construxerunt (так! — A. H.) magnisque miraculis coruscare cepit» очевиден механический пропуск нескольких слов, вводящих новое подлежащее при сказуемом «cepit». В предложении «At vero sanctus Brunus, cum ad Pincenates provenisset et Christum predicaret (так! — A. H.) cepisset illis, passus est ab eis» форма imperfectum coniunctivi «predicaret» могла возникнуть при «автоматическом» грамматическом согласовании под пером писца, не дочитавшего фразу до конца. В данном же случае буквальный смысл слов «Sanctus autem Brunus convertit ad fidem Ungriam provintiam aliam, que vocatur Russia» заставил бы предполагать, что в представлении Адемара Русь составляла одну из «областей» Венгрии, наряду с названными выше Белой и Черной Венгриями. Но ввиду сказанного, мы склонны скорее допустить пропуск союза «que» «и», зрительно легко объяснимый в позиции перед омонимом. Иными словами мы предлагаем конъектуру: «... Ungriam provintiam, aliamque, que vocatur Russia».

Понимание термина medietas во фразе «... et medietatem ipsius provintie ... convertit» сопряжено с известными трудностями. Так, E. E. Голубинский (I/1, c. 219) переводит: «... и обратил низший класс народа этой провинции», что нам представляется существенным домыслом; medietas значит прежде всего «середина», «половина».

«Etenim erant ei duo episcopi reverentissimi, sanctus videlicet Adalbertus, archiepiscopus de civitate Pragra (так! — A. H.), quae est in provincia Berehem, sanctus etiam Brunus, episcopus de civitate Osburg, quae est in provintia Baioariae, consanguineus eiusdem imperatoris. Nam sanctus Adalbertus parvus statura, sanctus Brunus procere corpore erant... Quod exemplum eius secutus sanctus Brunus episcopus petiit imperatorem, ut pro eo iuberet consecrare in sede sua episcopum, quem elegerat, nomine Odolricum. Quo facto et ipse humiliter abiit in provinciam Ungriam, quae dicitur Alba Ungria ad differentiam alteri Ungrie Nigre, pro eo quod populus est colore fusco velut Etiopes ... Sanctus autem Brunus convertit ad fidem Ungriam provintiam aliam, que vocatur Russia. Regem Ungrie baptizavit, qui vocabatur Gouz, et mutato nomine in baptismo Stephanum vocavit, quem Oto imperator in natali protomartiris Stephani a baptismate excepit, et regnum ei liberrime habere permisit, dans ei licentiam ferre lanceam sacram ubique, sicut ipsi imperatori mos est, et reliquias ex clavis Domini et lancea sancti Mauricii ei concessit in propria lancea. Rex quoque supradictus filium suum baptizare iussit sancto Bruno, imponens ei nomen sicut sibi Stephanum. Et ipsi filio eius Stephano Oto imperator sororem Eenrici, postea imperatoris, in coniugio dedit. At vero sanctus Brunus, cum ad Pincenates properavisset, et Christum praedicaret (так! — A.H.) cepisset illis, passus est ab eis, sicut passus fuerat sanctus Adalbertus. Nam Pincenati, diabolico furore sevientes, viscera omnia ventris per exiguum foramen lateris ei extraxerunt et fortissimum Dei martirem perfecerunt. Corpus eius Russorum gens magno precio redemit et in Russia monasterium eius nominis construxerunt (так! — A.H.) magnisque miraculis coruscare cepit (так! — A.H.). Post paucos dies quidam Grecus episcopus in Russiam venit et medietatem ipsius provintie, quae adhuc idolis dedita erat, convertit et morem Grecum in barba crescenda et ceteris exemplis eos suscipere fecit. Odolricus autem, qui sancto Bruno successerat, ad Dominum migrans, magnis virtutibus clarere meruit. Ideoque monasterium foris civitatem Osburg eius nomini construxit episcopus item Brunus, successor eius, frater Eenrici imperatoris».

О посольстве Бруно Ферденского мы знаем только по посланию императора к пассаускому епископу Пильгриму, которое дошло в неисправном виде — отсутствуют начальная и заключительная части текста: Böhmer, II/1, №549; DD Ott. I, №434; в самом тексте датировки нет, так что, вообще говоря, послание могло быть написано в любое время между 971 г., когда Пильгрим занял кафедру (Hauck А., 3, s. 1003), и 976 г., когда скончался Бруно (ibid., s. 990); распространенная в литературе датировка послания и поездки Бруно Ферденского в Венгрию 973 г. — якобы в ответ на венгерское посольство на кведлинбургский съезд в марте того же года — условна; о личности Бруно Ферденского см.: Györffy, 1971, 68, 71-76.

«Cognoscat Deo dilectus populus universus, quod ego Wipertus Dei servorum servus, causa remissionis meorum peccatorum et domini mei sanctissimi et martiris Christi Brunonis episcopi iussione, mea omnia quae habui contempsi mobilia et immobilia, et illum secutus fui in paganorum provinciam, quae nuncupatur Pruscia. Ille etiam pontifex et martir Christi Brunus dimisso episcopatu una cum grege sibi credito cum suis capellanis ambulavit Prusciam ad convertendas paganorum gentes in christianitate sanctissima. Quorum nomina haec sunt: in primis dominus meus Brunus episcopus et martir Christi sanctissimus; nomina capellanorum qui cum eo ad martirium venerunt haec sunt: Tiemicus, Aicus, Hezichus, Apichus, novissime ego Wibertus. Quid plura? Quando patriam intravimus, statim ante regem ducti fuimus. Episcopus vero cum suis capellanis praeparatis celebravit missam, praedicando evangelica et apostolorum dicta. Quae omnia ut rex, Nethimer nomine, audivit, dixit: Nos deos habemus in quibus adoramus et confidimus. Verbis autem tuis obedire nolumus. Episcopus hoc audiens illius regis adportare iussit simulacra et illo praesente in ignem proiecit cum virtute maxima. Ignis vero accepit et devoravit illa denique simulacra. Rex autem turbatus dixit indignatione maxima: Accipice episcopum citissime et in ignem coram me proicite. Si illum ignis comburit et devorat, cognoscite quia illius est praedicatio vanissima; denique si est aliter, in illum Deum credamus velociter. Tunc iussit rex ignem accendi validissimum et in illum proici episcopum. Episcopus autem indutus vestimento episcopali suam sedem in ignem. fecit portare, et in igne supra eandem tam diu sedit, quousque a capellanis septem psalmi fuerunt decantati. Rex vero hoc videns factum mirabile cum trecentis viris credidit Deo velociter et accepit baptismum penitentiae. Dux postea illius terrae ad episcopum equitavit, virtute repletus diabolica, et ilium episcopum cum capellanis fecit martirizare absque ulla quaerimonia. Episcopi caput iussit abscidi et capellanos omnes iussit suspendi et meos oculos eruere fecit. Postea vero operante Christo visa sunt ibi signa sine numero et prodigia; nunc vero supra illorum corpora constructa sunt monasteria. Ex illo tempore pro Deo peregrinando circuivi plurimas provincias, invocans sanctos sanctasque in christianorum auxilia. Quid multum dicam? omnium christianorum in karitate Dei deposco auxilium, quod meae vitae fiat patrocinium vestrorum peccatorum et aeternum remedium».

«In duodecimo conversionis ac inclitae conversationis suae anno ad Pruciam pergens, steriles hos agros semine divino studuit fecundare; sed spinis pululantibus horrida non potuit facile molliri. Tunc in confinio predicte regionis et Rusciae cum predicaret, primo ab incolis prohibetur et plus euvangelizans capitur deindeque amore Christi, qui aecclesiae caput est, XVI. Kal. Martii mitis ut agnus decollator cum sociis suimet XVIII. Corpora tot martirum insepulta iacuerunt, quoad Bolizlavus id comperiens eadem mercatur ad domui suae futurum acquisivit solatium. Facta sunt autem haec in tempore serenissimi regis Heinrici, quem Deus omnipotens triumpho tanti presulis honorificavit et, ut multum spero, salvavit».

Тем не менее, А. Вольф, «открывший» работы Н. А. Баумгартена для западных исследователей «Генеалогии Вельфов», продолжает настаивать на кандидатуре Владимира Святославича, не смущаясь более чем тридцатилетним разрывом между браком Иты, который и по А. Вольфу состоялся ок. 975/80 г., и замужеством ее сестры (после 1011/2 г.). В письме к автору этих строк от 21 декабря 1992 г. историк выдвигает следующие хронологические соображения: Рихлинт, жена графа Куно, родилась якобы не ранее 947/8 г., вышла замуж не ранее 960/5 г. и потому вряд ли была способна произвести на свет дочь, которая, будучи третьей по счету, уже ок. 977 г. могла бы быть просватана за русского князя. Однако весь этот расчет покоится на отождествлении А. Вольфом жены графа Куно с гипотетической дочерью швабского герцога Людольфа (умер в 957 г.), сына Оттона I, откуда и вычисляется исходная дата — не ранее 947/8 г. Но, разделяя гипотезу А. Вольфа относительно Куно-Конрада, мы вовсе не обязаны разделять и его предположения о происхождении супруги «знатнейшего графа». Скажем даже больше: именно в этой части критика построений франкфуртского исследователя Э. Главичкой представляется нам убедительной (Hlawitschka, 1980, s. 20-33; idem, 1988, s. 440-453). В приверженности А. Вольфа идентификации, предложенной Н. А. Баумгартеном, есть мотив: она помогает историку объяснить претензии на германский престол, выдвигавшиеся в середине XI в. Оттоном, сыном маркграфа Саксонской северной марки Бернхарда от анонимной русской супруги (см. об этом: Назаренко, 1994а, с. 134); дело в том, что, согласно А. Вольфу, эта русская жена могла быть как раз дочерью от второго христианского брака Владимира и, следовательно, принадлежать к королевскому роду Людольфингов (Wolf А., 1991, s. 100-104). Но корень родства маркграфа Бернхарда и его сына с Саксонской династией нет необходимости искать так далеко, ведь об Оде, родной сестре отца Бернхарда, известно, что она «происходила из королевского рода» («regia stirpe orta») (UB Halberst., №151).

А. Поппэ (1974, с. 65) считает, что «появление имени Свенельда в статьях 914 и 922 гг. новгородских летописей ... вызвано инициативой их составителей», ссылаясь при этом на А. А. Шахматова. Здесь явное недоразумение: статьи 914 г. в «Новгородской Первой летописи» нет, а А. А. Шахматов (1908в, с. 99-106, 543), совершенно напротив, возводил эти данные о Свенельде к реконструировавшемуся им «Древнейшему своду».

В 1980 г. в Иельском университете (США) была защищена диссертация Р. Д. Босли (Bosley, 1980). Со ссылкой на эту работу (а также опубликованные ее тезисы: Bosley, 1987, s. 1-5) в литературе последнего времени встречаются утверждения, что гипотезу А. А. Шахматова о древнем «Житии преп. Антония Печерского» как источнике летописи и «Киево-Печерского патерика» следует считать опровергнутой (см., например: Podskalsky, 1990, s. 718). Однако ознакомление с работой Р. Д. Босли (выражаем признательность А. Поппэ за такую возможность) показывает, что американский славист вовсе не отрицает существование такого источника, а лишь стремится продемонстрировать, что этот утраченный текст не был житием в собственном смысле слова (чего, заметим, не отрицал и сам А. А. Шахматов), т. е. памятником, созданным в связи с церковным почитанием преп. Антония, возникновение которого Р. Д. Босли относит лишь к началу XV в.; по его мнению, речь идет скорее о краткой истории возникновения Печерского монастыря. Здесь не место обсуждать, в какой мере обоснована такая точка зрения. Достаточно заметить, что для наших целей жанровая принадлежность источника сведений о преп. Моисее Угрине не имеет значения.