<emphasis>Фрэнк Райли</emphasis> <emphasis>Сокр</emphasis>

Вальтер фон Кёнигсбург проснулся через несколько минут после того, как земной челнок миновал Венеру. Глядя на одинокую, окутанную облаками планету, которую люди покинули много лет назад, когда обрели свободу и возможность колонизировать более пригодные для жизни миры в глубоком космосе, Вальтер понял, что через считаные минуты его долгое путешествие закончится. Скоро он сойдет по трапу и ступит на Землю — почти мифическую прародину его народа. Вальтер был достаточно молод и в то же время достаточно зрел, чтобы не стыдиться внезапно подступившего кома в горле и влаги в глазах.

Лёгкое прикосновение к плечу вернуло его к действительности — он всё ещё находился на борту шаттла. Бойкая стюардесса улыбнулась, заметив, как он вздрогнул.

— Высплср? — весело спросила она.

По крайней мере, так послышалось Вальтеру — в ушах всё ещё звенело после взлёта в космопорте Лебедя‑III.

— Прошу прощения, — начал он. — Боюсь…

На мгновение она выглядела озадаченной, но затем её полные алые губы расплылись в очередной лучезарной улыбке.

— Ах, простите! — воскликнула она. — Я не сообразила… Я только спросила, сэр, не спали ли вы…

Она говорила с той механической, нарочито безупречной чёткостью, которую Вальтер впервые отметил ещё при пересадке с альдебаранского лайнера. Тогда он мельком задумался, чем вызван этот странный акцент, но из вежливости не стал спрашивать.

Стюардесса положила ему на колени маленькую подушечку, а сверху поставила поднос. В углублениях подноса стояли чашка дымящегося чёрного кофе, кусочек выпечки, напомнившей Вальтеру яблочный штрудель, и брошюра в бумажной обложке под названием «Земной язык без труда. Карманный словарь и руководство для прибывающих». На обложке, наподобие официальной печати, значилось: «Подготовлено с разрешения компании „Счастливое Время, Лтд“».

— Благодарю, — сказал Вальтер, а затем широко улыбнулся, желая разделить волнение от столь скорой встречи с Землёй. — Но вряд ли мне понадобится словарь!

Между тщательно выщипанными бровями стюардессы пролегли тонкие морщинки лёгкого недоумения.

— Кквдвннблнзмл? — неуверенно спросила она.

— Я не понимаю…

Стюардесса выдавила профессиональную улыбку, в которой сквозила едва заметная тень нетерпения.

— Я так и думала. Я спросила, сэр: как давно вы не были на Земле?

— Это мой первый визит!

— Тогда вам лучше изучить словарь, — твердо сказала она.

— О нет, уверяю вас, он мне ни к чему! — внутреннее возбуждение Вальтера проступило румянцем на его светлой нордической коже. Поддавшись порыву откровенности, он подался вперед: — Понимаете, мои родственники всегда сохраняли свои родные языки. По отцовской линии в нашей семье были немцы… и на протяжении всех поколений им удавалось передавать язык своим детям! То же самое было и в семье моей матери — они англичане… — В его голосе зазвучала гордость. — К четырем годам я уже свободно говорил на обоих языках.

— И вы никогда раньше не летали этим шаттлом из системы Лебедя?

— Я вообще никогда не был ни в Лебеде, ни на Альдебаране VI, ни на Денебе II или Арктуре IX, — объяснил Вальтер, перечисляя разбросанные по всей Галактике перевалочные станции. И добавил: — Я лечу из Нойштадта. Это в Андромеде, знаете?

В улыбке стюардессы намёк на нетерпение сменился уважением — она сразу стала куда более приветливой. Уже много поколений не случалось, чтобы колонист из галактики Андромеды поднимался на борт этого шаттла: рейс в Андромеду, через полтора миллиона световых лет, можно было организовать лишь специальным чартером — и стоил он баснословно дорого. Этот светловолосый молодой человек с упрямым подбородком и чувственными губами явно был очень богатым колонистом.

Раздался сигнал пилотского зуммера, и на панели пассажирских инструкций замигал красный огонёк.

— Мне нужно идти в кабину, — с сожалением сказала стюардесса. — Мы входим в варп-режим, пора готовиться к посадке. Возможно, позже…

Она оставила фразу незаконченной и ушла, одарив его многозначительной улыбкой.

Вальтер понял, что означала эта улыбка. Он был молод, но не глуп. В торговых центрах Андромеды многие женщины улыбались ему точно так же, когда узнавали, что он — фон Кёнигсбург из Нойштадта.

Он макнул выпечку в чёрный кофе, откусил большой кусок и откинулся на спинку кресла, оставшись наедине со своими мыслями. Женщина с Земли не была важной частью мечты, которая заставила его совершить это безумное путешествие. Конечно, где-то могла существовать та, что полюбила бы его достаточно сильно, чтобы променять древнюю культуру и изящество Земли ради колониальной жизни на необъятном фронтире Андромеды. Но Вальтер уже достиг того возраста, когда юношеские мечты начинают уступать место практичности, и потому весьма сомневался, что встретит такую женщину.

Он ни на миг не сомневался, что и остальная часть его мечты воплотится во всём своём великолепии.

Пока шаттл без единого движения плыл сквозь безграничную пустоту гиперпространства, Вальтер улыбался, представляя, что его ждет впереди. Шесть месяцев он будет впитывать чудеса земной культуры! Шесть месяцев, чтобы насладиться ею целиком, а не питать душу теми драгоценными крупицами, что его семья сберегла на протяжении первых столетий колониальной жизни в новой галактике.

Восхитительные вечера в симфонических залах и опере! Бетховен, Верди, Брамс, Шуберт и Вагнер! Вагнер! Возможно, ему даже удастся попасть на постановку «Нюрнбергских мейстерзингеров». Вальтер невольно улыбнулся. Его прапрадед, первым обнаруживший невероятно богатые рудники, леса и чернозёмы Нойштадта, заложил традицию называть первенца Вальтером — в честь того самого вольного мейстерзингера Вальтера фон дер Фогельвейде[1].

А ещё будут неторопливые послеобеденные часы в великих библиотеках и музеях! Все великие классические произведения литературы и искусства — вместо нескольких выцветших картин и горстки томов в библиотеке с высокими сводами в его родовом замке. Редкие корабли, курсировавшие между окраинами двух галактик, почти не имели места для книг и художественных сокровищ. Три года назад, когда Вальтеру исполнился 21 год, его мать разрыдалась, признавшись, что пять лет пыталась заказать для него полное собрание сочинений Гёте в подарок к совершеннолетию. Но когда запрос наконец достиг Земли, какой-то клерк перепутал заказ и прислал четырехстраничную брошюрку — судя по всему, какую-то книжку с головоломками для детей.

Теперь-то он сможет с головой уйти в Гёте и Шиллера, Диккенса и Мопассана, Толстого!

А самое лучшее — беседы! Тонкое искусство соприкосновения умов! Какие истории он поведает, когда снова окажется в фамильном пиршественном зале! Как засияют глаза его матери! Как отец будет хохотать от восторга, слушая его изящные, разящие точно рапира bon mot[2]…

Но всё это было лишь малой частью его мечты. Малой, личной её частью. Сама же мечта была куда масштабнее — такой, какой и должна быть мечта, прошедшая с человеком путь от юности до зрелости. Впервые он узрел ее в детстве, сидя на коврике у очага, подтянув колени к подбородку и глядя на пляшущие языки пламени, а позади него, в полумраке, его дедушка играл на старой скрипке. «Размышление», — называл он эту пьесу. Пьеса композитора с далекой Земли, человека со странным именем Таис[3]. Дед помнил лишь фрагмент, но этот отрывок врезался Вальтеру в сердце и остался там до конца его дней.

Мечта Вальтера и впрямь была величественной, сотканной из мелодии и всполохов огня. Он не собирался тратить жизнь на приумножение богатств Нойштадта. Это сделали за него, не было особой потребности. Но однажды он совершит путешествие на Землю и привезёт с собой достаточно её красоты и культуры, чтобы превратить Нойштадт в маленькую Землю на самом краю галактики Андромеды.

Это и вправду была великая мечта. Он потратит свое состояние на книги, музыку и предметы искусства. Он постарается привезти с собой художников и учителей, и от Нойштадта разойдется сияние этой новой-старой культуры; оно достигнет всех колоний Андромеды, придав жизни глубину и смысл. И она будет сиять, словно маяк, когда человечество сделает свой следующий великий шаг через пространство, через миллионы световых лет — к галактике Камора и ещё дальше…

Стюардесса вновь коснулась его плеча — на этот раз жестом, не вполне соответствующим правилам поведения на борту челнока.

— Мы вышли из варпа и сейчас находимся на орбите, — сказала она. — Через три минуты приземлимся в Юнипорте.

Юнипорт! Легендарные врата Земли! Новый центр мира, бьющееся сердце прародины. Он был квинтэссенцией всей земной культуры, и от него стратотрассы расходились, точно спицы в исполинском колесе, к каждому городу планеты.

Колени у Вальтера слегка дрожали, когда он спускался по трапу, и влага в уголках его глаз была вызвана вовсе не колючим декабрьским ветром со снегом, хлеставшим по огромному посадочному полю. Он был на Земле. Он был первым из своего народа, вернувшимся на родину, которая когда-то взрастила их и отправила в просторы Вселенной.

Когда стюардесса прощалась с ним у подножия трапа, вид у неё был одновременно озадаченный и разочарованный. Её улыбка была приглашением, и она почувствовала отклик в его ответной усмешке. Но он лишь приподнял шляпу и направился в таможенную службу.

Вальтер чувствовал себя маленьким мальчиком, перед которым внезапно разложили столько сладостей, что он не знал, что попробовать первым.

— Пункт назначения?

Синий карандаш таможенника замер над соответствующей графой в анкете прибывающего в Юнипорт. Вальтер беспечно пожал плечами.

— Ну… сначала я немного осмотрю Юнипорт, потом побываю в других городах… Нью-Йорке… Лондоне… Вене… У меня ведь целых шесть месяцев.

— Понимаю. Уверен, вы отлично проведёте время. Но вы должны указать пункт назначения — адрес, по которому с вами можно будет связаться или куда пересылать корреспонденцию.

Голос чиновника был терпеливым, но в нем слышалась та самая странная механическая нотка, которую Вальтер уже подметил в речи хорошенькой стюардессы.

— Можете порекомендовать приличное жилье?

— В терминале Юнипорта прекрасные условия, — твердо произнес таможенник. — Вы сможете побыть среди других путешественников, пока не адаптируетесь к программе «Счастливого Времени».

— О нет! Я не хочу терять ни минуты! Я хочу с самой первой ночи жить среди землян!

Таможенный чиновник вновь вгляделся в въездное разрешение Вальтера.

— Андромеда… так я и думал, — он с сомнением покачал головой. — У вас есть «Руководство для прибывающих»?

Вальтер пошарил в карманах пальто.

— Должно быть, я оставил его на шаттле, но оно мне не нужно.

Таможенник вложил в руки Вальтера еще один экземпляр «Руководства».

— Оно обязательно, — отчеканил он. — Посетителям, прибывшим впервые, запрещено покидать территорию Юнипорта без него.

Вальтер был слишком счастлив, чтобы спорить. Он запихнул руководство в один из карманов.

— Если позволите дать совет, сэр, — сказал таможенник, и его глаза округлились, когда он изучил аккредитивы Вальтера, — отель «Альтаир» покажется вам весьма комфортабельным. Именно там останавливаются все важные гости Юнипорта.

Следующие несколько мгновений пролетели так быстро, что Вальтер даже немного растерялся. Серворобот взял его багаж и проводил к монорельсовому вагону, мгновенно доставившему его к отелю.

— Дбрднср, — поприветствовал его швейцар, еще один серворобот в ярко-алом мундире. Его восковое лицо застыло в вечной улыбке.

Вальтер моргнул.

— Простите, — начал он. — Я…

— Сдср, — сказал величественный робот, беря у Вальтера дорожную сумку ручной работы и повелительно указывая двум роботам-портье забрать остальной багаж. Безмолвные и улыбающиеся, они мгновенно повиновались.

Портье оказался человеком и приветствовал Вальтера деловитым: «Дбрпжлвть в Лтр».

Он протянул Вальтеру ручку и регистрационную карточку, на которой красовалась какая‑то не поддающаяся расшифровке комбинация букв.

Вальтер начал ощущать нереальность происходящего, словно он всё ещё грезил наяву в варпе возле Венеры.

— Право же, — сказал он, — я, кажется, совсем запутался…

Внезапно поняв, в чем дело, портье с улыбкой достал «Руководство» и быстро пролистал его. Кончиком ручки он указал на фразу, и Вальтер прочитал: «Номер какой стоимости вы желаете?»

Напротив этих слов была фонетическая абракадабра: «Нрмккйстмствжлт?»

Вальтер пожал плечами, показывая, что цена не имеет значения, но мысли его путались. И они все еще путались, когда робот-портье оставил его одного в люксе. Возможность существования языкового барьера на Земле была чем-то, чего он никогда не брал в расчет. За отведённые на визит шесть месяцев выучить новый язык и при этом успеть осуществить всё задуманное было попросту невозможно.

Но фон Кёнигсбурги славились своим упрямством. Вальтер решительно выпятил подбородок и открыл «Руководство», чтобы разобраться, в чем дело.

Он быстро понял, что «Руководство» предназначено только для самых элементарных разговорных навыков и что для полноценного общения придётся немало потрудиться. Первая часть «Руководства» содержала по короткой главе для каждого из основных языков Земли. Перелистывая их одну за другой, Вальтер обнаружил, что во всех языках произошла крайняя степень сокращения. Словно некий вид скорописи и стенографии был превращён в устную речь.

Но почему? Что это означало?

Вальтер нашёл частичное объяснение в разделе «Ориентация», который начинался так:

«Будьте кратки!»

«Soyez bref!»

«Mach’es kurz!»

«Sea breve!»[4]

На двух десятках языков гостям, прибывшим впервые, внушали: понимание этих слов — залог того, что они получат максимум удовольствия от пребывания на Земле.

«Даже в более раннюю эпоху, — отмечалось во вступлении, — слова «Будьте кратки» выражали суть нового образа жизни, в котором темп и ритм имели первостепенное значение. Позднее, когда техника и автоматизация освободили человека от бремени труда, он понял, что темп столь же важен для полного наслаждения своим «Счастливым Временем». Вы поймёте это лучше, проведя нескольких приятных дней на Земле».

В этих словах было что-то фальшивое, усилившее дурные предчувствия Вальтера.

Под стеклянной столешницей туалетного столика он заметил несколько ярких, эффектно оформленных афиш. Одна привлекла его внимание особенно: на ней была изображена молодая женщина с прекрасными и проникновенно выразительными чертами лица. Её руки были протянуты вперёд, словно она пела или играла в какой‑то драматической сцене.

С помощью «Руководства» Вальтер выяснил, что молодую женщину зовут Мария Пьяви и что она — итальянская оперная сопрано, выступающая в настоящее время в Юнипорте с нью-йоркской труппой.

Жизнерадостность Вальтера начала возвращаться. Есть ли лучший способ познакомиться с культурой Земли, чем провести свой первый вечер в опере? Он вытащил афишу с портретом Марии Пьяви из-под стекла и прислонил её к зеркалу.

Ужин в главном обеденном зале отеля превратился в довольно путаную интерлюдию. Кухня была превосходной, серворобот-официант — безупречным, хотя Вальтер уже начал уставать от их застывших улыбок. Но куда больше его раздражало мерцание огромных трехмерных телеэкранов на стенах зала. Разобравшись в счёте, он обнаружил, что с него содрали налог за пользование ТВ-развлечениями.

После ужина он показал портье афишу оперы и спросил, как туда добраться. Портье записал номер вагона монорельса, в который ему следовало сесть, но узнав, что здание оперы находится всего в шести кварталах, Вальтер решил пройтись пешком. Портье пришёл в ужас от такого решения и тащился за Вальтером до самого тротуара, размахивая руками и выкрикивая протесты, сливавшиеся в истерическое нагромождение согласных.

Само здание оперы стало откровением. Всё, о чем он грезил, и даже больше. Расписной фасад с фресками! Ослепительный навес над входом! Толпа элегантно одетых мужчин и женщин, оживленно перебрасывающихся своими странными слогами, пока в вестибюле шло варьете. Когда шоу закончилось и толпа переместилась в дальний конец зала, где начинал свое выступление мим, перед Вальтером во весь рост предстала картонная фигура Марии Пьяви, установленная в самом центре фойе.

Он стоял перед ней, глядя на оперную певицу с нескрываемым восхищением. В ней была какая-то земная простота и теплота, напоминавшая ему молодых женщин его собственной планеты. Парадоксально, но в ней также угадывались отстраненность и суровая самодисциплина, ощущение вечно сдерживаемых эмоций. Он гадал, какая же Мария — настоящая. Рядом с её изображением была фотография старика, которого Вальтер смог опознать как Вилли Фритша. Скопление согласных под его именем сообщало, что сейчас он продюсер, а раньше много лет работал режиссёром.

Вальтер без особого труда приобрёл билет. Зажегся свет, и он последовал за толпой в партер.

Устроившись в роскошном мягком кресле, Вальтер сосредоточился на окружавших его звуках и образах, на волнующем аромате духов прекрасных женщин, на невнятных разговорах, доносившихся со всех сторон, на странных коротких музыкальных фрагментах, которые, как он выяснил, доносились из крошечного, украшенного драгоценными камнями радиоприемника в сумочке женщины, сидевшей рядом с ним.

Его возбуждение и предвкушение возросли еще сильнее, когда он тщательно расшифровал программу и обнаружил, что именно в этот вечер Мария Пьяви поет партию Джильды в «Риголетто». Какая невероятная удача! «Риголетто» в честь его первого вечера на Земле! Вальтер смутно помнил сюжет, но с самого раннего детства в его памяти жил голос матери, напевавшей отрывки из «Caro nome» и «La donna è mobile». И вот теперь он услышит арии целиком, всю партитуру этого шедевра.

Внезапно все стихло. Перед сценой стремительно вырос оркестр. Седовласый дирижер поклонился. Грянул взрыв аплодисментов — такой же короткий, как громовой раскат ракеты, преодолевающей звуковой барьер. Взметнулась золотая палочка, оперный зал наполнился великолепным музыкальным порывом, и бархатный занавес взлетел вверх так быстро, что это можно было пропустить, просто моргнув.

Первая сцена празднества в зале герцогского дворца была безупречна по замыслу, но веселые кавалеры и дамы, ария Герцога «Questa o quella» в «22-й конденсации», интриги с Риголетто и насмешки над Монтероне— всё это началось и закончилось прежде, чем Вальтер успел осознать происходящее.

Затем он осознал, что смотрит на огромную вращающуюся сцену, разделенную на множество изысканных декораций. Каждая декорация величественно появлялась, занимала свое место, часто с почти незаметной паузой, а затем исчезала из поля зрения, уступая место следующей.

Второй сценой стала безлюдная улица перед домом Риголетто. Риголетто возник и исчез, Джильда и переодетый Герцог промелькнули в дуэтах, оркестр выдал кратчайшую фанфару, и прекрасная Мария Пьяви вышла на середину сцены, чтобы исполнить бессмертную арию Джильды: «Caro nome che il me cor…»

Эти слова заставили Вальтера податься вперед, сдвинувшись на самый край кресла; они подействовали на него как удар тока. Это были первые естественно произнесенные слова в опере — слова Джильды, выражающей восторг от того, что она узнала имя возлюбленного. Мать Вальтера часто напевала эти чарующие строки по вечерам, когда он засыпал в своей детской. Но он никогда не слышал, чтобы они звучали так прекрасно, как сейчас, слетая с губ Марии Пьяви. После оцепенения и шока первой сцены кровь снова запульсировала в его висках.

Но это были последние слова арии, которые он понял.

С великолепным артистизмом используя архаичную фразу, чтобы поразить публику, Мария безупречно перешла к сжатой версии стиха и музыки — и каким‑то образом сумела передать красоту и того, и другого за те несколько секунд, что удерживала внимание зала. Это было похоже на то, как если бы вы увидели звезду прямо перед входом в гиперпространство: вы замечаете её на мгновение, она потрясает и захватывает дух своим великолепием — а затем исчезает в пустоте, более глубокой, чем ночь.

В этом фрагменте было столько красоты, что Вальтер до боли в сердце жаждал услышать продолжение. Но Джильда уже была похищена и доставлена во дворец Герцога, а сцена повернулась, и действие переместилось далеко во второй акт, прежде чем Вальтер успел осознать: больше ни одного звука из «Caro Nome» ни в этот вечер, ни в любой другой он не услышит.

После этого уже ничто не имело значения — даже полуминутная «сконденсированная» версия «La donna è mobile» Герцога. Темп постановки нарастал: сверкали молнии и гремел гром, убитую Джильду отец нашёл в мешке у реки, занавес стремительно опустился на этот жуткий финал, оркестр исчез, вспыхнул свет — и Вальтер обнаружил, что его вместе с довольной публикой торопливо ведут к выходу, где сервороботы раздавали листовки и указывали на театр напротив.

Вся опера длилась одиннадцать минут.

Ошеломленный, переживший крах своей мечты, Вальтер стоял возле оперного театра и смотрел, как толпа исчезает в театре через дорогу или ныряет в проезжающие вагоны монорельса. Ветер, дувший весь вечер, стих. Пошел легкий снег; он таял на щеках Вальтера и припудривал меховой воротник его пальто. Некоторые молодые пары не спешили садиться в монорельс. Они направились к служебному входу и стали ждать там, смеясь и болтая. Вальтер присоединился к ним.

Через несколько минут начали появляться участники труппы. Они весело махали знакомым, стоявшим в толпе.

Мария вышла в сопровождении двух молодых людей; за ней вплотную следовал тот самый энергичный, яркоглазый человечек, которого Вальтер узнал по афише в фойе — Вилли Фритш, продюсер. Молодые пары окружили их, аплодируя. Вальтер протолкался ближе к центру группы.

Мария смеялась от восторга. Это была та самая тёплая, земная Мария, а не изысканная, почти отстранённая артистка, которую Вальтер видел на сцене. Перед ним предстала полногубая весёлая итальянка, наслаждавшаяся восхищением друзей. Она была укутана в белые меха, и её зубы сверкали, когда она что-то весело говорила одному из молодых людей, стоявших рядом с Вальтером.

Когда они начали уходить, Вальтер в порыве внезапного отчаяния шагнул вперед.

— Простите, — сказал он. — Не могли бы вы подождать, пока я задам один вопрос?

Мария выглядела удивленной, и один из ее сопровождающих быстро встал между ней и Вальтером.

— Чтнжн? — резко спросил молодой человек.

Вальтер вспыхнул от такого тона. Он не привык, чтобы с ним так разговаривали, тем более сверстники. Сжав зубы, он взял себя в руки и продолжил листать «Руководство».

И тут он заметил, что Марию уже торопливо уводит другой её спутник. Он попытался обойти молодого человека, преграждавшего ему путь.

Молодой человек вытянул руку и толкнул Вальтера в плечо, словно пытаясь оттеснить его обратно в толпу.

Краем глаза Вальтер увидел, что Вилли Фритш поспешно пробивается вперёд, чтобы вмешаться. Но его собственные рефлексы уже сработали. Левая рука мгновенно взметнулась; тыльная сторона ладони ударила молодого человека в грудь. Вальтер вовсе не хотел нанести удар — это было лишь предупреждение. Он даже успел смягчить движение в последний момент. Но, к его удивлению, молодой человек пошатнулся, осел на колени и начал хватать ртом воздух.

Второй сопровождающий, побелев от страха, бросился на Вальтера.

По-прежнему стараясь сохранять контроль, Вальтер просто выставил ладонь, блокируя его. Молодой человек опрокинулся назад, и вся сцена начала приобретать какой-то нереальный, сказочный характер.

Девушки в ужасе закричали; толпа вокруг Вальтера бросилась врассыпную, стараясь оказаться подальше от него. Мария смотрела на него широко раскрытыми глазами, но не шевелилась.

— Я ужасно сожалею, — выпалил Вальтер.

Раздался пронзительный свист, послышался топот бегущих по холодному тротуару ног. Вальтер шагнул вперед, чтобы помочь молодым людям подняться, но они в страхе отпрянули. В следующий миг его окружили трое вооруженных полицейских, выкрикивающих бессвязную абракадабру приказов.

Наконец, Вилли Фритш сумел привлечь к себе внимание. Он указал на «Руководство» Вальтера произнёс несколько спокойных, терпеливых слов, объясняя что-то. Один из полицейских, казалось, всё ещё не был удовлетворён объяснениями, поэтому Вилли обернулся к Вальтеру, и в глазах его промелькнула искорка:

— Они хотят знать, не профессиональный ли вы боксер?

Вальтер почувствовал несказанное облегчение, услышав эти естественно произнесенные слова.

— Боже упаси, нет! — выдохнул он.

Он достал разрешение на въезд, удостоверение личности и аккредитивы, внушительно оформленные на бланках Межгалактического Биржевого Союза Денеба II.

Когда сомневавшийся в его благонадежности офицер увидел сумму, указанную в аккредитивах, у него задрожали руки, и он вернул бумаги Вальтеру, словно это были государственные документы особой важности. Полицейские помогли двум молодым людям подняться, строго их отчитали, приподняли шляпы перед Вальтером и поспешили обратно на свои посты.

Вилли лукаво посмотрел на Вальтера.

— Что ж, молодой человек, у вас весьма убедительные аргументы!

Дома Вальтер без труда переходил с английского на немецкий. То же самое он сделал и сейчас, поддавшись эмоциям.

— Ich kann Ihnen nicht sagen, wie leid es mir tut…[5]

Он не успел закончить извинение, как понял, что говорит по-немецки и смущённо осёкся. Розовые щеки Вилли задрожали от смеха.

— Ist schon gut. Ich spreche auch das «alte» Deutsch.[6]

Вилли пояснил:

— В молодости я переложил многих немецких мастеров под наши современные стандарты «Счастливого Времени». Так что же вы хотели спросить у мисс Марии?

Вальтер обратился с вопросом к Вилли, но при этом смотрел на Марию:

— Я… я хотел спросить, не согласится ли она когда-нибудь спеть «Риголетто» в его оригинальной форме? Я был бы счастлив оплатить все расходы…

— Не сомневаюсь, — сухо ответил Вилли. — Но мисс Мария поёт «Риголетто» лишь в версии чистейшей эссенции «Счастливого Времени». Оригинальная версия Верди не исполнялась на Земле уже больше ста лет.

Мария слушала этот обмен репликами с недоумевающим видом. Вилли перевёл ей сказанное, и она энергично кивнула в знак полного согласия. Среди молодых пар, снова обступивших их, послышались тихие смешки.

Вальтер выпрямился во весь рост.

— Благодарю вас, — чеканя слова, произнес он.

Он резко развернулся на каблуках и скрылся в темноте за служебным входом. Он шел наугад сквозь снежные вихри, не заботясь о том, куда ведут его ноги. Но не успел он пройти и двухсот ярдов, как понял, что за ним кто-то следует.

Вальтер остановился и стал ждать.

Шаги за спиной приближались. Из темноты выступила неясная тень, и Вальтер услышал голос Вилли Фритша, произнесшего по-немецки:

— Не пугайтесь, молодой человек.

Вилли подошел к Вальтеру и взял его под руку.

— Идемте дальше… Ночь выдалась холодная.

В горле Вилли Фритша хрипел морозный воздух — старик запыхался, пытаясь догнать Вальтера. Отдышавшись, он спросил:

— Из какого же мира вы прибыли? Поразительно, что кто-то из галактики Андромеды просит исполнить «Риголетто» в оригинале!

Вальтер рассказал старому продюсеру кое‑что о своём доме и семье. Вилли подробно расспросил его о нескольких вещах и, наконец, похоже, остался удовлетворён.

— «Когда они приходят со звезд», — пробормотал он.

— Прошу прощения?

— Ничего… просто название одной старой классической вещи.

На следующем углу Вилли остановился.

— Здесь я вас покину.

Он шагнул ближе к Вальтеру и понизил голос, хотя вокруг них не было ничего, кроме тьмы и летящего снега.

— Не хотите ли вкусить немного богемной жизни, мой мальчик?

— Ну… полагаю, да, — неуверенно ответил Вальтер.

— Тогда завтра вечером, в восемь. Авеню Б, 1400, квартира 21. Запомнили?

— Авеню Б, 1400, квартира 21.

— Я должен подчеркнуть: с вашей стороны необходима полная осмотрительность. Там будут важные люди.

— Почему вы мне доверяете? — с вызовом спросил Вальтер.

— Потому что я старый дурак, — хмыкнул Вилли Фритш.

Этот смешок придал Вальтеру смелости, и он решил задать еще один вопрос:

— А Мария будет там?

— Значит и вы — дурак!

Вилли отошел на шаг, но потом вернулся, щелкнул зажигалкой и задумчиво изучил лицо Вальтера.

— А может, и нет, — пробормотал он. — Может, и нет. Возможно, Мария и могла бы там быть… на этот раз…

Он погасил зажигалку.

Еще раз усмехнувшись, Вилли растворился в темноте.

1400, авеню Б, квартира 21. Завтра в восемь вечера. Эти указания крутились в голове Вальтера всю ночь, мешая ему спать. Они смешивались с вереницей странных сервороботов, непонятными фразами, сухим смешком Вилли Фритша и завораживающим голосом Марии Пьяви, начинавшей арию, которую ей так и не суждено было допеть.

На следующий день Вальтер решил выяснить, как культ краткости изменил другие сферы земной культуры. Сначала он отправился в библиотеку, где его дурные предчувствия превратились в горькую реальность. Шедевр за шедевром были урезаны до самой сути. «Гамлет» был сокращен до семи минут общего времени чтения. Однако пожилая библиотекарша, казалось, испытывала по этому поводу неловкость.

Сверяясь с «Руководством», она сумела донести до него, что скоро выйдет новое издание: оно будет сокращено до пяти минут чтения. Не желает ли он подписаться на экземпляр?

Вальтер бросил на неё потрясённый взгляд и молча покачал головой.

Озадаченная, она подвела его к другим классическим произведениям из его списка. Каждое из них наносило новый удар. «Большие надежды»[7] были сокращены до двадцати страниц, все произведения Торо[8] — до одной тонкой брошюры, Генри Джеймса[9] — до карманного издания объёмом менее десяти страниц, а «Листья травы»[10] — до нескольких стихотворных строк.

Чувство утраты, охватившее Вальтера, стало чем-то большим, нежели личным горем. Он видел неисчислимые поколения мальчишек, которые никогда не узнают Уитмена, у которых никогда не будет времени на «открытую дорогу»[11] весной — в весеннюю пору самой жизни. Дорога и поэма были частями друг друга. Без одного не могло жить другое.

В душе Вальтера вновь разгорелся огонь мечты. В Андромеде ещё оставалось время для красоты — время для тишины, размышлений и подлинного досуга. Каким-то образом он должен спасти сокровища веков из гробницы Земли и дать им новую жизнь за три четверти миллиона световых лет отсюда.

Он подозвал пожилую библиотекаршу и с трудом сформулировал свой вопрос:

— Оригиналы этих классиков… где они?

Она недоуменно нахмурилась. Он снова указал на нужные слова и жестами показал, что имеет в виду большую книгу.

Улыбка понимания сменила хмурый взгляд. Она сверилась с более крупным изданием его «Руководства» и написала: «Хранилища Дайджестеров — нижние шесть уровней».

Он написал в ответ: «Можно мне туда спуститься?»

После некоторой заминки она закодировала ответ:

«В хранилища допускаются только уполномоченные Дайджестеры “Счастливого Времени”».

Вальтер мрачно поблагодарил её. Он был настолько подавлен, что даже дайджест Библии не слишком его шокировал. Ветхий Завет составлял одиннадцать страниц, набранных довольно крупным шрифтом; Евангелие от Марка уложилось в три абзаца; Деяния апостолов занимали меньше половины страницы.

Вальтер вышел из библиотеки, и ледяной ветер вывел его из оцепенения. Холод разжег в нем гнев — отчаянный, иступленный гнев, погнавший его на поиски хоть одной искры старой культуры, уцелевшей где-нибудь на Земле. Он должен был найти этот тлеющий уголек и привезти его обратно в Нойштадт, где тот разгорится вновь.

Ему удалось узнать дорогу к стратокару на Вену. Уж в Вене-то он наверняка найдет хоть какой-то след духа, оставленного Моцартом и Гайдном, Бетховеном, Шубертом и Штраусом.

Десять минут спустя, когда он вышел из стратокара на терминале Плац[12] неподалеку от венского Ринга[13], его сердце забилось чуть быстрее. Это действительно была старая Вена, какой он представлял её по немногим виденным картинам и многочисленным рассказам. Здания на Ринге были в хорошем состоянии и практически не изменились. Вот Бургтеатр, Художественно-исторический музей, фасад древней Оперы с его контрфорсами, взмывающие ввысь двойные шпили Вотивкирхе[14]. Казалось, ожила старинная гравюра.

Но для Вальтера это было единственным, что ожило в Вене. В Бургтеатре давали «Фауста» в постановке, объявленной как «блистательное новое прочтение», сокращенное до семнадцати минут. Вальтер с грустью вспомнил пророческую строку Гёте: «Mein Lied ertönt der unbekannten Menge…»[15]— «Я запеваю массе чужеродной…»[16]

Выйдя за пределы города, на пешеходные тропы Венского леса, Вальтер пытался забыться среди пологих склонов и старых деревьев, чьи ветви вырезали из неба причудливое кружево. Внезапно он набрел на деревушку Тулльнерцинг, где из крошечного уличного кафе доносились короткие, быстрые всплески музыки струнного ансамбля. Это было скерцо, ускоренное в сотни раз, где не три, а бесконечное количество четвертных нот сливались в нечто, напоминавшее единый удар.

Это был Венский лес! Как сможет он рассказать обо всём этом матери и отцу? С болью в сердце он вернулся на Плац и отыскал стратокар до Берлина.

В Берлине его горечь только возросла. Он понимал, что Унтер-ден-Линден[17] должна была измениться за столетия, но не был готов к такому темпу жизни, к такому неистовству досуга. Лучше было совсем не покидать Андромеду. Лучше было бы всегда жить лишь мечтой.

Вид двух пожилых бюргеров, попивающих пиво, напомнил ему о собственном прадеде и вызвал щемящую тоску по дому. Но когда он подошел ближе к их столику, то увидел, что, потягивая пиво из своих миниатюрных кружек, они отбивали ритмичное сопровождение к извивам адажио, транслируемого на экране телевизора, вмонтированного в столешницу.

Ирония судьбы настигла его, когда он прочел строки Шиллера, высеченные над входом в музей у Бранденбургских ворот. Поскольку они были глубоко врезаны в старый камень, их нельзя было ни стереть, ни сократить. Они были там, чтобы нести свое ироничное послание миру, который больше не мог их прочесть: «Лишь через утренние врата прекрасного ты вступишь в страну познания».

А ниже — бессмертное предупреждение Шиллера художнику:

«Der Menschheit Würde ist in eure Hand gegeben,

Bewahret sie…»

Вальтер переписал весь отрывок на оборотную сторону своего «Руководства». Это, по крайней мере, он мог взять с собой. Эти слова он мог сохранить для творцов, которые когда-нибудь будут создавать свои шедевры красоты на рубежах Андромеды. Пока он переписывал их, Вальтер чувствовал, что это было личное послание Шиллера именно ему:

«Достоинство людей вверил вам жребий в руки,

Храните ж дар святой!

От вас зависит всё: паденье иль поруки

Пред вечной красотой.

Поэзии обряд, магический и мудрый,

Миров блюдёт покой;

Пусть к морю выведет он дух наш многотрудный,

Где лад царит благой».

Эти слова поддерживали дух Вальтера, пока он не сошел со стратокара в Париже и не отправился в Лувр. Он твердил себе, что к этому времени его уже ничто не сможет шокировать, что он выдержит любой удар. Но Лувр стал для него новым потрясением.

С помощью «Руководства» и серворобота-гида Вальтер сумел перевести название и обнаружил, что тонкая волнистая линия длиной около двух дюймов на туманно-голубом фоне — это и есть «Мона Лиза».

Серворобот-гид, долго подбирая слова в своей памяти, объяснил:

— Это дух знаменитой улыбки Моны Лизы. Художник «Счастливого Времени» искусно удалил все несущественные детали, чтобы вы могли постичь смысл картины за минимальное время.

Вальтер долго всматривался в тонкую волнистую линию. Значит, вот она — вечная загадка женственности от Леонардо. Возможно, это объясняло, почему он чувствовал, будто существуют две Марии. Может ли существовать цельная женщина в культуре фрагментированных жизней?

Портреты Гольбейна были сведены к нескольким геометрическим узорам, пронизанным одним ярким цветом. Обнаженные натуры Ватто, Рубенса и Веласкеса превратились в едва заметные изгибы теней.

В восточном крыле Лувра серворобот указал на серию картин большего размера. Каждое из них, как узнал Вальтер, суммировало всё творчество конкретного мастера. Здесь можно было увидеть всего Тициана, Микеланджело или Ван Гога на одном упрощенном полотне.

Где находились оригиналы всех этих шедевров? В культурных хранилищах Юнипорта, объяснил серворобот. Работать с ними разрешалось только уполномоченным художникам «Счастливого Времени».

Впоследствии Вальтер так и не смог вспомнить, как прошла остальная часть дня. Он скитался по Земле, пересаживаясь с одного стратокара на другой, почти не глядя на конечную цель. Рим, Афины, Москва, Иерусалим. Везде темп досуга был одинаков. Кейптаун, Нью-Дели, Тибет, Токио, Сан-Франциско. Везде он видел что-то, что еще немного разрушало его мечту: буддийский монах, прервавшийся на десять секунд медитации и считающий четки не по одной, а группами по двадцать; палата Мирового правительства, где сенатор от Соединенных Штатов «заговорил до смерти» законопроект, выступая беспрецедентно долго — целых четыре минуты; кафе рядом со школой, где несметные толпы подростков танцевали, щелкали пальцами и впадали в экстаз, когда очередной популярный хит взрывался диким тремоло.

Было уже семь часов вечера, когда Вальтер спохватился. Он находился на другом конце планеты, а до встречи с Вилли Фритшем оставался всего час.

1400, авеню Б, квартира 21.

«Немного богемной атмосферы», — пообещал Вилли. Эти слова тревожили Вальтера. За те двадцать четыре часа, что он провел на Земле, его столько раз разочаровывали, что ему не хотелось снова наступать на те же грабли. Да и настроения для весёлого вечера — если Вилли имел в виду именно это — у него тоже не было.

Будет ли там Мария?

Вальтер сердито покачал головой. Он и впрямь дурак, если ждет чего-то после такого дня.

Авеню Б, 1400 находилась всего в нескольких минутах езды на монорельсе от отеля «Альтаир».

На стук Вальтера в дверь квартиры 21 отозвалась женщина с добрым лицом, напомнившая Вальтеру его собственную мать.

— Чммгвмпмч?» — вежливо спросила она.

Вальтер уставился на неё. Неужели всё это — лишь жестокая шутка Вилли Фритша? Трудно было поверить, что эта пожилая дама и этот тихий дом имеют хоть какое-то отношение к «богеме», о которой стоило бы говорить с такой осторожностью.

— Простите, — пробормотал он, даже не пытаясь заглянуть в «Руководство». Он поклонился и отступил назад. — Боюсь, я ошибся адресом…

Она остановила его лёгким движением изящных пальцев. Быстро окинув взглядом коридор, она жестом пригласила его войти. Когда дверь за ним закрылась, она приветливо улыбнулась и заговорила на старом языке:

— Вы тот молодой человек из Андромеды!

Вальтер почувствовал, как напряжение внутри него начинает спадать. Он кивнул, и она взяла его под руку.

— Вилли рассказывал нам… мы вас ждали.

Она провела его из маленькой прихожей в большую, со вкусом обставленную гостиную. Вальтер неуверенно огляделся, но его первое впечатление оказалось верным: кроме них, здесь никого не было.

Женщина легонько подтолкнула его вперёд кончиками пальцев.

— Мы должны быть очень осторожны, — прошептала она.

Она провела его через гостиную, мимо кухни и одной из спален, а затем открыла дверь, которая, судя по всему, вела во вторую спальню.

Эта комната оказалась неожиданно большой, и в ней было полно народу. Люди оживлённо беседовали, но, когда он вошёл, разговоры стихли.

— Молодой человек из Андромеды, — объявила хозяйка.

Сквозь завесу сигаретного дыма донёсся сухой голос Вилли Фритша:

— Сюда, мой мальчик! Идите сюда, присаживайтесь!

Он увидел Вилли и Марию Пьяви, сидевших на длинной подушке у дальней стены. Они подвинулись, освобождая ему место. Мария улыбнулась довольно нерешительно; он почувствовал, что она явно не в своей тарелке.

— Позже я вас со всеми познакомлю, — сказал Вилли. — Сейчас все слишком возбуждены. Нам только что преподнесли неожиданный сюрприз — просто дух захватывает.

Разговор возобновился, и в воздухе повисло электризующее ощущение предвкушения. Все пытались говорить одновременно. Щеки раскраснелись, глаза блестели.

Хотя все переговаривались с теми, кто сидел рядом, в центре всеобщего внимания оказался худощавый лысеющий мужчина, сидевший прямо напротив Вальтера на подлокотнике дивана. Он перелистывал страницы блокнота и улыбался с застенчивой гордостью.

Вилли кивнул в его сторону.

— Вот тот джентльмен устроил нам сюрприз. Он принес стенограмму целой главы из «Дон Кихота»!

После всего пережитого за день Вальтер смог оценить масштаб события. Он спросил с благоговением:

— Где он её взял?

— Он — Дайджестер «Счастливого Времени».

Вальтер внимательно посмотрел на этого маленького человека. Значит, он был одним из немногих на Земле, кто мог попасть в глубокие хранилища библиотеки Юнипорта! Какие же чудеса он, должно быть, исследовал! Какие красоты, какие приключения, какие раздвигающие границы мысли встречались ему в тех катакомбах! Как глубоко он мог проникнуть в прошлое и как далеко заглянуть в будущее! Да он мог бы путешествовать по Вселенной быстрее, чем с помощью варп-двигателя, даже за пределы галактики Андромеды!

Вилли прервал ход его мыслей.

— Он собирается прочитать главу целиком!

Вальтер повернулся к Марии, желая узнать, разделяет ли она его восторг. Но ему улыбнулась прежняя отстраненная, сдержанная Мария. Было очевидно, что она оказалась здесь против воли и лишь пыталась быть любезной.

Пришла супружеская пара средних лет.

— Доктор Альтус с женой, — прошептал Вилли. — Он знаменитый кардиохирург…

Следующим появился представительный мужчина; его пальцы дрожали от волнения.

— Это альтернативный делегат Англии в Мировом правительстве, — снова шепнул Вилли. — Его репутации придёт конец, если кто-нибудь прознает, что он провел вечер в этой богемной компании…

Хозяйка дома вышла в центр комнаты, подняла руку и объявила:

— Теперь все в сборе. Пожалуйста, Лорн, начинайте.

В комнате мгновенно воцарилась тишина. Худощавый человечек с гордостью начал на старом английском:

— «Дон Сервантес в замке…»

Он читал мучительно медленно и спотыкался на произношении многих слов. Люди в комнате слушали его с таким напряжением, с такой полной сосредоточенностью, что казалось — они скорее читают по его губам, чем воспринимают речь на слух. Часто ему приходилось переводить отдельные слова или фразы на новый язык, и тогда все кивали в знак понимания и облегчения.

Ярко-голубые глаза Вилли сияли сильнее прежнего. Он беспрестанно ерошил пальцами свою редкую щетку седых волос. Пожилая женщина, сидевшая на диване рядом с Дайджестером, так сильно покраснела и так часто дышала, что Вальтер всерьез испугался, не случится ли у неё удар. Даже невозмутимый кардиохирург явно поддался силе момента: его длинные, тонкие пальцы были судорожно сцеплены, а нижняя губа то и дело скользила по краю седеющих усов.

Казалось, Мария была единственной в зале, кого чтение не тронуло. Лишь слегка поджатые губы нарушали тщательно выверенную картину полного спокойствия.

Вскоре Вальтер и сам погрузился в царившее в комнате лихорадочное возбуждение и перестал следить за реакциями других. Слово за словом, предложение за предложением Дайджестер вел их вслед за доном Сервантесом.

Чтение, со всеми его многочисленными паузами для перевода, заняло почти два часа. Когда оно окончилось, все были истощены и эмоционально, и физически. Маленький Дайджестер был так бледен, что казался больным; его высокий лоб был усеян каплями пота.

Вальтер глубоко вздохнул, с неохотой возвращаясь к действительности.

Вилли тихо спросил:

— Что вы думаете о нашем интеллектуальном подполье?

Из-за поднявшейся довольно истерической болтовни, отвечать не было смысла. Мария, бросив на Вилли укоризненный взгляд, направилась через всю комнату к хозяйке дома. Вилли раскурил одну из своих сигар и склонился к Вальтеру. В его озорных голубых глазах заплясали искры веселья.

— Вы выглядите еще более измотанным, чем дон Сервантес! — усмехнулся он.

Контраст между этим вечером и бесконечными разочарованиями прожитого дня был столь велик, что Вальтеру было трудно подобрать слова благодарности.

— Я даже не знаю, как мне вас благодарить… — начал он.

— И не пытайтесь, — перебил его Вилли. — Возможно, у меня были свои коварные причины пригласить вас сюда.

Он взглянул на Марию, которая изо всех сил старалась вести светскую беседу с хозяйкой дома.

— Боюсь, наша юная дива не является страстной поклонницей «Дон Кихота» в его первозданном виде.

Вальтеру хотелось задать много вопросов о Марии, но вместо этого он тактично спросил:

— Как часто собирается эта компания?

— Всякий раз, когда есть что обсудить: главу из книги, копию старинной картины, запись. Всё зависит от того, что удастся раздобыть нашим немногим друзьям-Дайджестерам… А им приходится несладко, уж поверьте.

— Им сложно выносить что‑либо из хранилищ?

— Сложно… и опасно, — мрачно ответил Вилли.

— Но почему?..

— По причинам, звучащим — официально, по крайней мере, — вполне логично. Культура, основанная на краткости, не может поощрять собственное разрушение руками своих же служащих! Подумайте, что может произойти: чтобы оценить полноценное произведение искусства, какой бы формы оно ни было, требуется время! Но если люди будут слишком долго задерживаться в опере, это негативно скажется на традиционном театре и телеиндустрии! Если они будут слишком долго рассматривать картину, то не купят газеты! Если они станут зачитываться старомодной прессой, пострадают журналы-дайджесты, популярные пластинки, минутные фильмы, спортивные зрелища — словом, тысячи и одна форма массового досуга, предлагаемого публике, — и каждая из них, в свою очередь, потеряет часть своей аудитории.

— Это немыслимо, — запротестовал Вальтер, — Неужели индустрия развлечений может быть достаточно сильной для того, чтобы оказывать такое сильное влияние на культуру! Ведь производственная база земной экономики…

Вилли фыркнул.

— Мальчик мой, труд как таковой всё еще может быть важен на Андромеде, но как он может быть важен здесь, на Земле? Несколько поколений назад автоматизация, овладение атомом и энергией солнца — всё это вкупе со многими другими факторами превратило работу в ничтожную часть человеческого существования! И когда четыре пятых времени бодрствования оказались посвящены досугу, баланс сил неизбежно сместился в сторону поставщиков массовых развлечений. Гигантские монополии, действующие в рамках картеля «Счастливое Время, Лтд.», ухватились за зародившуюся в старой культуре моду на дайджесты и сделали краткость фундаментом нового порядка. Чем короче единица развлечения, тем больше таких единиц можно продать публике за отведенное время отдыха! Чистый бизнес, ничего лишнего, — сухо заключил Вилли.

Вальтер помолчал, пытаясь уложить эту картину в голове. Но в ней не хватало слишком многих элементов.

— А ваши художники и писатели? — потребовал он ответа. — Все ваши творческие люди — неужели им нечего сказать по этому поводу?

— Практически ничего. Видите ли, успешный творец — в какой бы области он ни работал — получает от своей монополии приличные деньги. К тому же, он обучен работать только в новой форме! Я сомневаюсь, что Мария вообще когда-либо видела оригинальную партитуру оперы — не говоря уже о том, чтобы попытаться спеть арию целиком!

Вилли взял бокал вина с подноса, предложенного сервороботом хозяйки. Он жестом предложил Вальтеру присоединиться, но тот покачал головой. Его беспокоил другой вопрос.

— Но зачем монополиям вообще возиться с Дайджестерами и классикой? Почему бы не позволить современным авторам творить сразу в новой форме?

Голос Вилли стал жёстким.

— Потому что, — отрезал он, — на Земле уже больше века нет творцов! Зачем творить, если твое творение лишь отправят в ненасытную пасть Дайджестеров? То, что не востребовано — умирает, как в культуре, так и в человеческом теле! В этом, мой юный друг с Андромеды, и заключается горькая трагедия всего происходящего!

К ним подошла Мария и что-то прошептала Вилли на ухо. Старый продюсер вздохнул и повернулся к Вальтеру.

— Мария хочет уйти. Вы не проводите её обратно в наш отель? Мне нужно ещё кое с кем встретиться…

— Конечно!

Но, несмотря на желание поближе познакомиться с Марией, Вальтер не хотел уходить. Ему так много хотелось спросить, узнать. И где-то глубоко внутри него уже начинала оформляться смелая идея.

Словно прочитав его мысли, Вилли сказал:

— Завтра днём у нас нет выступлений. Приезжайте к нам в отель — поговорим подробнее! А пока… — голубые глаза Вилли снова блеснули, — для молодежи вечер только начинается. Это может оказаться интересно!

Мария не произнесла ни слова, пока они не вышли из дома и не направились через улицу к станции монорельса. Затем она остановилась, глубоко вдохнула холодный воздух и покачала головой.

— Чтздрмвчт! — воскликнула она.

Она улыбнулась, увидев его озадаченное выражение лица, и взяла его под руку. Когда они вошли в станцию, он протянул ей своё «Руководство». Она пролистала страницы, но не смогла найти точного перевода своей фразы. Наконец она выбрала части из трех разных фраз. Сложенные вместе, они гласили: «Какой ужасный вечер!»

Оправившись от первого шока, вызванного ее словами, Вальтер понял, что иного от неё и нельзя было ожидать. Она была продуктом своей культуры, и, судя по всему, это было её первое знакомство с «богемой» Вилли.

Было уже за полночь, когда они сели в монорельс; в вагоне они были одни. Копаясь в сумочке в поисках монеты, Мария указала на маленький экран, вмонтированный в спинку сиденья перед ними. Вальтер предложил ей горсть мелочи. Она опустила одну монету в прорезь рядом с экраном. Появилась комедийная сценка, длившаяся примерно тридцать секунд. Вальтер почти ничего не понял, так как не разобрал диалогов. Но Мария весело смеялась. Морщинки на ее лице, свидетельствующие о внутреннем напряжении, начали разглаживаться. Ее щеки порозовели, а темные глаза заблестели. Это была та самая Мария, которую, как Вальтер чувствовал, он хотел бы узнать по-настоящему

Когда телеэкран погас, Мария тут же опустила еще одну монету в прорезь рядом с небольшой решеткой. Полноценный оркестр взял то, что могло быть первым аккордом симфонии, но всё закончилось прежде, чем Вальтер успел её опознать. Третья монета, брошенная в подлокотник сиденья, выдала маленький двухстраничный журнальчик, состоявший в основном из картинок. На одной из них Вальтер увидел саму Марию в оперном костюме. Она критически осмотрела изображение, после чего бросила журнал в удобный приемник для мусора под сиденьем. Четвертая монета извлекла из стенки вагона игру. Она отдаленно напоминала шахматную доску, за исключением того, что на ней было всего шесть квадратов и две намагниченные фишки. Мария направляла его руку, пока он делал свои два хода. Как только она завершила свой последний ход, доска автоматически сложилась обратно в стенку. Пятая монета вызвала миниатюрную клавиатуру прямо под телеэкраном. Мария коснулась клавиш, извлекая звенящие звуки, похожие на звучание крошечной челесты[18]. Затем клавиатура мгновенно скрылась в своем гнезде.

Мария потянулась за шестой монетой. Вальтер накрыл её руку своей, жестом показывая, что у него и так голова идет кругом. Она рассмеялась, но руку убирать не стала. Спустя мгновение монорельс остановился перед их отелем.

Когда они пересекали вестибюль, Вальтер вопросительно указал в сторону коктейль-бара. Мария улыбнулась и весело кивнула.

Серворобот-официант усадил их за маленький хромированный столик рядом с крошечным танцполом. Мария заказала напитки, и официант вернулся с ними через несколько секунд. По сравнению с огромными кружками и кувшинами, к которым Вальтер привык на Нойштадте, эти бокалы показались ему крошечными. Напиток был довольно пресным на вкус, больше похожим на сладкое вино, чем на виски.

Вместе с напитками серворобот-официант подал счет. Деньги никогда ничего не значили для Вальтера, но он едва не подпрыгнул, когда увидел сумму счета. По любым меркам эти напитки были фантастически дорогими.

Редкие аплодисменты возвестили о возвращении оркестра. Мария протянула руку, приглашая Вальтера. С некоторым опасением он вывел её на танцпол. Она повернулась и оказалась в его объятиях так естественно и внезапно, что у него почти перехватило дыхание. Она танцевала очень близко к нему. Её щека была теплой, а тонкий аромат, исходивший от мочки её уха, был чем-то таким, что ему хотелось бы изучить гораздо подробнее. Но мгновение закончилось, не успев начаться. Музыка оборвалась, дирижер поклонился и увел музыкантов со сцены.

Вернувшись за столик, Вальтер поднял свой бокал, предлагая выпить еще. Мария покачала головой, объяснив:

— Рзршнтлкдннптк.

Раскрыв «Руководство», он расшифровал сказанное ей: «Разрешен только один напиток».

После краткого объяснения Вилли это уже не казалось странным: ничто так не нарушало непрерывный цикл развлечений, как чрезмерное употребление алкоголя. Пьяный человек — плохой потребитель других видов досуга. Поэтому разрешалось только одна порция спиртного на человека, и за него нужно было заплатить столько, чтобы монополия на продажу алкоголя получала свою долю от общих трат на развлечения. Как сказал бы Вилли — просто бизнес.

Мария коснулась его руки, давая понять, что пора уходить. Вальтер проводил ее до номера на 32-м этаже, и по пути в лифте они посмотрели две музыкальные комедии на платном телевизионном экране лифта.

Перед дверью Мария легко коснулась кончиками пальцев тыльной стороны его ладони и произнесла: «Спсбзпркрснвчр».

Вальтер догадался, что она благодарит его, но по недавно приобретенной привычке всё равно потянулся за «Руководством».

Она рассмеялась, покачала головой и «перевела» свои слова сама: приподнялась на цыпочки и коснулась его губ своими.

Их губы соприкасались так недолго, что Вальтер даже не был уверен, действительно ли это был поцелуй. Он потянулся, чтобы обнять её и окончательно убедиться в этом.

Она ловко увернулась и закрыла за собой дверь.

Множество мыслей мешали Вальтеру выспаться во вторую ночь на Земле, и не все они были о Марии. На самом деле, по мере того как его идея обретала форму, даже аромат её духов и эфемерное, как прикосновение крылышек ночного мотылька, касание её губ временно отошли на второй план.

На следующее утро он с трудом дождался, пока пройдет час после завтрака, и поднялся в номер к Вилли. Вилли вышел к двери в халате, держа в одной руке очки, а в другой — лист с нотами. Он отмахнулся от извинений Вальтера за то, что тот не подождал до полудня.

— Nein… nein! — сказал он. — Я заказал дополнительный кофейник — потому что понимал, что вы не сможете ждать!

Вилли провел Вальтера в гостиную и налил ему кофе.

— Мария уже была здесь, — хмыкнул он. — Заходила… э-э… за нотами и заодно спросила, что мне о тебе известно. Я ответил, что ничего хорошего, но и ничего плохого!

Он откинулся на спинку кресла с довольным вздохом. Его торчащие седые волосы и румяные щеки придавали ему сходство с добродушным старым трактирщиком с полотна Гольбейна[19].

— Ну хорошо, выкладывайте, о чем вы думали всю ночь!

Вальтер напряжённо подался вперёд и пролил немного кофе, ставя чашку на стол.

— Я хотел бы, — выпалил он, — купить копии всего, что вашим друзьям-Дайджестерам когда-либо удавалось тайно вынести из хранилищ!

— Большой заказ, мой юный друг.

— Я заплачу… сколько бы это ни стоило!

— Я бы и сам заплатил, если б мог себе это позволить! Но боюсь, всё не так просто. Взять, к примеру, ту главу из «Дон Кихота», что вы слышали вчера вечером. Представитель Мирового правительства из Англии уже отправил записи Дайджестера тетке в Ливерпуль. Сегодня вечером она прочитает их своим друзьям из «богемы», а завтра они могут оказаться в Буэнос-Айресе или Стамбуле — кто знает?

— Но что с ними происходит в конце концов? Разве их не хранят в каком-то центральном хранилище?

— Это потребовало бы какой-никакой организации, а мы не организованы. Мы бы не осмелились! Я никогда не задумывался о том, что в конце концов происходит с этими вещами. Возможно, они оседают в бумагах какого-нибудь старого мечтателя вроде меня. Достаточно и того, что они подарили нам несколько мгновений счастья!

— Нет, недостаточно! — горячо возразил Вальтер. — Это величайшее расточительство! Как вы собираетесь что-то улучшать таким образом?

— А кто пытается что-то улучшать? Люди на Земле довольны, а те из нас, кто не совсем… ну, у нас есть наши маленькие подпольные радости.

— И это всё, чего вы хотите?

— А есть что-то ещё?

Рассердившись, Вальтер вскочил.

— Я убеждён, что есть, — и думаю, вы тоже! — резко бросил он. — Если нет, зачем вы взяли меня на то собрание вчера вечером и пригласили сюда сегодня? Зачем отправили меня одного с Марией?

Вилли лишь улыбнулся, но под шёлковым халатом его круглое брюшко затряслось от беззвучного смеха.

— Вы глупый молодой человек… а иногда и не такой уж глупый! Сядьте. Да сядьте уже…

Он подался вперёд в кресле, и лицо его стало серьёзным.

— Пожалуй, старику трудно подходить к закату жизни с мыслью, что красота, любимая им, никогда не вырвется из своей гробницы. Пожалуй, старому маэстро, ценящему талант и очарование молодой женщины, тоже трудно сознавать, что она может так никогда и не понять истинный смысл своего дара. Пожалуй, старик еще может грезить о том, чего юноше не постичь…

Тугой узел у Вальтера в животе медленно начал развязываться.

— Значит, вы мне поможете, — тихо сказал он.

— Да, я помогу вам… если смогу… а вы поможете мне!

По предложению Вилли они решили сначала поговорить с Дайджестером, вынесшим главу из «Дон Кихота».

— Из всех наших друзей он добился наибольших успехов, — сказал Вилли. — Возможно, он согласится организовать группу Дайджестеров, способных выносить вещи для копирования и возвращать их обратно. Хотя я сомневаюсь, что вы сможете многое скопировать здесь, на Земле.

— Тогда мы вывезем их с Земли! Самый дальний мир этой галактики — по крайней мере, насколько мне известно — это Алден IV. Он технически хорошо развит и служит пунктом связи с нашей галактикой.

Вилли позвонил маленькому лысому Дайджестеру, и тот пришел сразу после ланча. Но его реакция на предложение Вальтера оказалась совсем не такой, как они ожидали.

— Это… это ужасная ошибка! — пролепетал он. — Это… это слишком масштабно, слишком! Сейчас, проявляя осторожность, мы можем наслаждаться нашими маленькими совместными вечерами. Но если мы прогневим людей из «Счастливого Времени, Лтд.», мы потеряем всё!

Вилли нетерпеливо щелкнул пальцами.

— А что нам терять? Возможность поиграть в бунтарей за чашкой чая! Этот молодой человек даёт нам шанс действительно сделать что-то ради того, во что мы якобы верим!

Дайджестер выглядел удручённым.

— Мы уже кое-что делаем, — запротестовал он. — Разве не я принес девятую главу «Дон Кихота»?..

— Принес, и мы получили удовольствие! Но что, если бы мы могли вдохновить возрождение искусства в масштабах целой галактики, вместо того чтобы развлекать друг друга нашими мелкими богемными интрижками?

Маленький Дайджестер на мгновение попытался совладать с этой мыслью, но тут же с содроганием отмахнулся от неё.

— Это слишком масштабно, — с несчастным видом повторил он. — Пожалуйста, забудьте об этом, Вилли, — наш путь лучше. — Он бросил взгляд на Вальтера, и его отчаяние сменилось гневом: — Предупреждаю вас, юноша… не создавайте нам проблем! Если вам не по душе земные порядки, возвращайтесь туда, откуда прилетели!

Он протянул Вилли дрожащую руку.

— До свидания, Вилли… Я пойду. — Он помедлил, а потом добавил с робостью маленького мальчика, ожидающего похвалы: — Через две недели я принесу вам ещё одну главу!

Вилли лишь пожал плечами, и маленький Дайджестер, отвернувшись, с грустным видом вышел из комнаты.

В течение следующих двух дней Вилли связался с несколькими другими друзьями-Дайджестерами. Все они, так или иначе, отказались ему помогать. К концу недели лишь двое самых молодых Дайджестеров из богемной среды согласились на сотрудничество, да и те старались не обещать слишком многого.

— Такими темпами, — угрюмо заметил Вальтер, — на сбор сколь-нибудь значимого количества материала уйдут годы, а у меня всего шесть месяцев! Неужели нет других вариантов?

Вилли покачал головой.

— Мне о таких неизвестно.

— Они должны быть! — настаивал Вальтер. — Вы хотите сказать, что во всех домах Земли не осталось ни одной заветной семейной реликвии из прошлого? Ни книг? Ни картин? Ни записей?

— О, уверен, они есть, — согласился Вилли. — Но как до них добраться? Мы ведь не можем дать объявление в газете.

Он умолк, заколебался, потом внезапно щёлкнул пальцами.

— Постойте… может быть, есть вариант… ещё более незаконный, чем ваше первое предложение, но всё же вариант…

— Какой?

— Вчера я использовал слово «подполье», говоря о нашей богемной компании, но на самом деле существует и настоящее подполье… своего рода криминальный мир, промышляющий в основном спиртным. Ограничение на продажу одной порции в одни руки никогда не соблюдалось слишком строго. — Вилли приподнял сиденье банкетки, стоявшей у фортепиано, и достал бутылку. — Если у вас есть деньги, вы всегда можете купить контрабандный алкоголь.

— Какое отношение алкоголь имеет к искусству?

— За определённую плату это подполье может согласиться торговать произведениями искусства, литературы и музыки… в дополнение к алкоголю!

Вилли передал весточку через одного бутлегера, снабжавшего некоторых оперных певцов их любимыми напитками. На следующую ночь, после финального занавеса, седеющий джентльмен в очках и вечернем костюме, выглядевший весьма представительно, встретился с Вилли и Вальтером в пустой гримерке за кулисами. Он говорил на сжатом английском, и Вилли переводил:

— Он говорит, что у него есть друзья, которые могли бы заинтересоваться вашим предложением, если оно будет подкреплено достаточным количеством денег.

— Передайте ему, что денег будет достаточно, — мрачно ответил Вальтер.

Вилли обдумал его слова, а их собеседник скептически улыбнулся.

Вальтер, не привыкший к тому, что его финансовое положение ставят под сомнение, сам обратился к мужчине и спросил:

— Сколько денег вам нужно?

Мужчина понял тон Вальтера, даже если не разобрал слов. Немного поразмыслив, он назвал сумму, шокировавшую Вилли. Тот в смятении повернулся к Вальтеру:

— Десять тысяч кредитов за каждое произведение искусства, которое можно выкупить полностью. И дополнительный залог в десять тысяч, если вещь нужно вывезти с Земли для копирования. Вы оплатите все транспортные расходы, а также судебные издержки, если кого-то из их людей арестуют.

Вальтер кивнул, соглашаясь с условиями.

Их контакт из подполья с уважением посмотрел на Вальтера, снял замшевые перчатки и перешел к обсуждению дела. Вскоре было решено, что Вальтер откроет кредитные линии в банках всех крупных городов. Поставки «инструментов и оборудования» будут оплачиваться за счет этих кредитов после того, как Вальтер или его представитель проверит коносаменты[20]. По тону беседы можно было подумать, что они обсуждают совершенно законную корпоративную сделку.

Их гость пожал руку каждому из них, приподнял цилиндр и удалился с учтивым поклоном.

Вилли вытер со лба блестящие капельки пота.

— Крупные финансовые сделки, — выдохнул он, — явно не входят в круг моих повседневных занятий!

Он порылся в гардеробном сундуке, достал бутылку и налил два бокала. Подняв свой бокал, он произнес тост:

— За искусство… и за преступление! Надеюсь, нам не придется заплатить слишком высокую цену!

— Как у вас складываются отношения с Марией? — спросил Вилли несколько дней спустя.

— Чего именно вы надеетесь достичь, сводя нас вместе? — прямо спросил Вальтер. — О, не поймите меня неправильно, мне она нравится, но мы действительно из разных миров. Когда я вернусь…

— Для молодых всё возможно — даже невозможное, — уклонился от ответа Вилли.

— Ну, расскажите мне о ней побольше. Откуда она? Была ли она когда-нибудь помолвлена? Замужем?

Вилли выпустил облако дыма через ноздри.

— Мария — единственное по-настоящему талантливое дитя, которое произвела на свет довольно бедная неаполитанская семья. Она до сих пор содержит родных… вернее, делает возможным для них быть добропорядочными потребителями «Счастливого Времени». Что касается её таланта… его обнаружила первая школьная учительница, и с этого момента её образованием полностью занялась оперная монополия! Помолвлена? Ничего серьёзного, насколько мне известно. Замужем? — Вилли нахмурился. — Мне страшно даже представить её замужем за одним из этих наших механических крольчат!

Вальтер моргнул.

— Не могли бы вы пояснить?

Вилли поморщился.

— С удовольствием. Видите ли, секс как таковой поощряется, независимо от того, заключён брак или нет. Большое количество потомства — благо для общества! У нас есть технологии, чтобы прокормить всех, а чем больше людей, тем больше потенциальных потребителей «Счастливого Времени»! Но искусство секса… утончённость любви… Неужели вы до сих пор не догадались, что происходит в будуарах Земли? Секс — это то, чем занимаются в перерывах между просмотрами платных телепрограмм! К тому же вы уже сталкивались с парочкой наших молодых людей. Как вы считаете, физически они способны на длительные любовные утехи?

Вальтеру было трудно даже вообразить то, что описывал Вилли. Но упоминание о двух молодых людях, встреченных им у входа в оперу в тот первый вечер, натолкнуло его на вопрос, который он давно хотел задать:

— А что с ними было не так? Я ведь едва их коснулся!

— Активный спорт, любая физическая деятельность у нас не поощряется, так как это мешает потреблению массовых развлечений. Немногих одаренных мальчиков тренируют, чтобы они стали профессиональными спортсменами. У остальных едва хватает мышц, чтобы идти против сильного ветра. По сути, они и ходят‑то не больше, чем необходимо!

Вилли беспокойно заходил по комнате, наконец остановился перед креслом Вальтера и умоляюще протянул к нему руки:

— Будьте терпеливы с Марией, — взмолился он. — Вы обещали помочь и мне… и это всё, о чём я вас прошу!

Вальтеру не составило труда выполнить просьбу Вилли. В ожидании, пока будет собрана первая партия товара, ему было нечем заняться, и он мог посещать как репетиции, так и сами оперные представления.

На репетициях он видел серьёзную Марию, перфекционистку, преданную своему искусству, превосходную мастерицу своего дела. После репетиций и самой оперы он видел другую Марию — продукт чуждой культуры досуга, обнаруженной им на Земле: Марию, которая с неутомимым рвением порхала от одного развлечения к другому, с естественной и восторженной готовностью принимая бесчисленные формы развлечений, предлагаемых картелем «Счастливого Времени».

С растущим отчаянием Вальтер пытался найти хоть какое-то занятие, которое они могли бы разделить. Он всегда любил спорт, поэтому водил Марию на все спортивные мероприятия, проходившие на стадионах Юнипорта. И каждый раз его ждало очередное разочарование. То, что рекламировалось как бой за титул чемпиона мира в тяжелом весе, закончилось судейским решением уже после первого раунда. Баскетбольный матч был захватывающим — целых три минуты яростной борьбы. Профессиональная теннисная встреча состояла в том, что каждый игрок подавал по четыре мяча, а соперник пытался их отбить.

Во время поездок туда и обратно их неизменно ожидали развлечения, предлагаемые в вагонах монорельсов и в стратопланах. С надеждой изучив возможность обзавестись личным транспортом, Вальтер вскоре узнал, что он давно упразднён по очевидной причине: он ограничивал количество предоставляемых развлекательных возможностей и мог привести к чрезмерному увлечению сексом — с точки зрения затрачиваемого времени, а не беспорядочности половых связей. И хотя пешие прогулки не были строго запрещены, тем, кто склонен был слишком увлекаться ими, советовали умерить свою эксцентричность.

После долгих раздумий Вальтер всё же нащупал одну возможность. Его подтолкнуло к ней воспоминание о том, что природная красота таких мест, как Венский лес, не была уничтожена. Поскольку Марии не нужно было присутствовать на репетициях до двух часов дня, они могли проводить утро, посещая живописные уголки, о которых он читал или слышал ещё на Нойштадте. Возможно, в некоторых из этих мест темп досуга был бы не таким стремительным.

Мария с радостью приняла его первое приглашение провести утро на островах Южного моря. Сразу после совместного завтрака в отеле они сели в стратоплан и вскоре сменили промозглый Юнипорт на томное Таити.

Островная деревушка, туземцы и их костюмы, влажный аромат джунглей и мягкий рокот прибоя — всё было именно таким, каким Вальтер представлял это себе с тех пор, как впервые прочел о путешествиях Стивенсона по Южным морям.

Однако, подозревая, что картель «Счастливое Время», вероятно, оставил свой след в самой деревне, Вальтер увел Марию прочь, на тропинку, что заманчиво петляла между высокими пальмами и хлебными деревьями.

Ладонь Марии легко и естественно скользнула в его ладонь; она прижалась к нему чуть плотнее, словно благоговея перед непривычной тишиной.

Она улыбнулась ему, собираясь что-то сказать, но Вальтер приложил палец к её губам и покачал головой. Мария выглядела озадаченной; она достала из сумочки миниатюрный автономный телевизор с крошечным монетоприемником. Бросив монетку, она щелкнула переключателем, и на экране появилось лицо актера. Вальтер накрыл экран ладонью. Он забрал у неё прибор и опустил его в карман своего пиджака. Затем он указал на неё саму, на тенистые деревья вокруг и развел руками, словно спрашивая: разве можно желать чего-то большего.

Он не был уверен, что она его поняла, но обнял ее за талию, и она положила голову ему на плечо. Они прошли еще десяток шагов по тропинке, пока она не привела их к серебристой лагуне. Здесь она коснулась кнопки радио на своих наручных часах — арендованных на неделю, — и тропический воздух наполнился ритмами джаз-банда.

Вальтер взял ее за запястье и выключил радио. Он развернул девушку к себе и крепко сжал её лицо ладонями.

— Никакого телевидения, — твердо сказал он. — Никакого радио — ничего, кроме этого…

Она согласилась с едва заметной улыбкой. Её глаза закрылись, но стоило их губам соприкоснуться, как она попыталась отстраниться.

— Нет, не так, — сказал ей Вальтер. — Вот так…

Он крепко держал её лицо, обучая тем поцелуям, что были в ходу в мирах фронтира, где у людей было время для любви. Она пыталась отстраниться от его «неестественных» поцелуев, но постепенно перестала сопротивляться.

Внезапно лагуну осветил яркий прожектор, и из тени вышел серворобот. Он приятным голосом произнес:

— Поскольку в это место приходят только туристы, предполагается, что вы прибыли с какой-то далекой планеты. Посему позвольте указать вам, что пребывание пар у лагуны ограничено двумя минутами. Если вы поспешите, то успеете застать номер с танцами туземцев до отправления следующего стратоплана.

Тем же приятным голосом серворобот начал повторять эти слова на других древних языках Земли.

Мария прерывисто дышала, ее губы были приоткрыты, и она коснулась их кончиком языка.

— Weil nur Touristen nach diesem Fleckchen Erde kommen… — бубнил робот своим вкрадчивым голосом.

— Да заткнись ты! — прорычал Вальтер.

Он взял Марию за руку и повел обратно по тропинке.

— Клянусь тебе, — пылко пообещал он, — как-нибудь, где-нибудь — мы это доведем до конца.

— Двдм, — прошептала она в благоговейном изумлении.

Первая партия «инструментов и оборудования» была доставлена на посадочную площадку Юнипорта. Вальтер получил официальное уведомление об этом из местного Расчетного банка. В тот же вечер в гримерке за кулисами он и Вилли Фритш выслушали куда более содержательный отчет от джентльмена, связывавшего их с контрабандным подпольем. Каждый предмет в партии был внесен в список и описан с дотошной тщательностью. Сверяясь с карманным блокнотом в кожаном переплете, связной сообщил дополнительные подробности.

С помощью Вилли Вальтер смог оценить характер «улова». Результат одновременно и порадовал, и разочаровал его. Количественно предметов оказалось больше, чем он ожидал. Качественно же — всё оставляло желать лучшего. Целых литературных произведений не было, только фрагменты. Картины оказались откровенно дешевыми копиями, а записи — лишь отрывками крупных сочинений. В общей сложности агенты подполья выкупили восемьсот предметов; еще четырнадцать сотен были взяты взаймы под залог огромного депозита. Последние нужно было как можно быстрее скопировать на Алдене IV и вернуть владельцам на Землю. Вальтер потратил огромное состояние ради сомнительной выгоды. Но через Вилли он передал связному:

— Продолжайте в том же духе. Добудьте все, что сможете!

Несколько позиций всё же выглядели многообещающе: у пожилой старой девы из Дурбана, Южная Африка, бутлегер, дважды в месяц поставлявший ей сухой херес, сумел раздобыть первые два акта «Отелло». В Новом Орлеане гробовщик расстался с почти полной оригинальной записью Луи Армстронга — от края пластинки был отломан кусок примерно в дюйм, но в накладной значилось, что остальное вполне можно слушать. Также имелась часть произведения, значившегося как последняя треть «Преступления и наказания», — её одолжил адвокат из Праги.

Вторая партия была на уровне первой, с той лишь обнадеживающей разницей, что некоторые новые приобретения дополняли предметы из первой посылки. Вальтер стоял рядом с Вилли на космодроме Юнипорта, глядя, как взлетает транспортный челнок со второй партией груза, отправляясь в первый этап долгого пути к далекому Алдену IV.

Третья партия оказалась гораздо меньше: всего триста выкупленных предметов и семьсот двадцать, полученных под залог. Вместе с накладной пришла предупредительная записка. Вальтер перевел её сам. Связной писал:

«Не пытайтесь связаться со мной до дальнейшего уведомления. Отправьте эту партию как можно скорее. Люди из «Счастливого Времени» знают, что происходит что-то крупное».

Заплатив баснословную сумму за срочность, Вальтер смог отправить третью партию на полуночном шаттле. После этого он стоял у окна в номере Вилли и смотрел на усыпанное звездами небо.

— Что ж, возможно, это конец, — сказал он.

— Вы отлично поработали, — отозвался Вилли, подходя к нему. — Я не думал, что вы добудете так много.

— Надеюсь, это принесёт хоть какую-то пользу. Возможно, весь этот новый материал станет основой для хорошей исследовательской библиотеки.

Вилли покосился на него с задумчивым видом.

— Я разочарован ситуацией с музыкой, — произнес он. — Ни одного полного произведения.

К этому времени Вальтер уже научился понимать, когда Вилли начинает прощупывать почву, подводя к какой-то цели.

— Просто скажите, что у вас на уме, — усмехнулся он. — Без долгих предисловий.

Вилли оценил прямоту коротким смешком, а затем посерьезнел.

— На этой неделе наш оперный сезон заканчивается… Нам положен месяц отпуска, после чего начнутся репетиции перед следующим турне. Возможно, в течение этого месяца…

Вальтер понял, что будет дальше, и затаил дыхание, ожидая, когда Вилли произнесет это вслух. И Вилли произнес:

— Возможно… если вы всё ещё готовы тратить деньги, чтобы платить им, мы могли бы уговорить кого-нибудь из нашей труппы записать…

— Полноценную оперу! — воскликнул Вальтер. — Захотят ли они… смогут ли они это сделать?

Вилли задумчиво поджал губы.

— Что касается желания — вы же знаете, что на Земле ваше богатство является весомым аргументом. Как и большинство артистов, наши люди тратят больше, чем зарабатывают, и, вероятно, согласятся на что угодно за те деньги, которые вы можете предложить. Что касается способности… нам, несомненно, придётся записывать короткими сеансами. Возможно, нам даже придется разбивать арии на части, потому что мы не приучены к длительным усилиям.

— Я заплачу им сколько угодно, лишь бы они попробовали! — с воодушевлением перебил его Вальтер. — Где вы хотите это провернуть? Здесь, в Юнипорте?

— Вряд ли. Но в Северном Уэльсе есть старая гостиница, где я когда-то отдыхал с несколькими участниками нашей труппы. Если агенты «Счастливого Времени» и следят за нами, возвращение туда покажется вполне естественным.

— А Мария… как вы думаете, она согласится?

Вилли вздохнул и пожал плечами.

— Не ради одних только денег… она очень трепетно относится к своему искусству. Но я надеюсь, что к тому времени… — его глаза лукаво блеснули.

Вальтер рассмеялся.

— Из вас вышел бы превосходный шахматист! Мне кажется, вы двигаете меня по доске, как пешку, с самого первого вечера нашего знакомства!

— Не как пешку, — с улыбкой поправил его Вилли. — А как ферзя.

Тем не менее они решили не посвящать Марию в истинную цель предполагаемого отпуска, пока все не устроятся в гостинице в Северном Уэльсе. Вальтер подумал, что обстановка в Северном Уэльсе идеально подходит и для завершения его личных «незаконченных дел».

— Даже я мог бы спеть арию в таком месте, — с энтузиазмом воскликнул Вилли.

Вилли начал незаметно поочерёдно связываться с другими членами своей труппы. С тем гонораром, который разрешил предложить Вальтер, собрать исполнителей для этой затеи не составило труда. Большинство из них считали проект нелепым, но сумма превышала то, что они обычно зарабатывали за целый сезон. Вилли взял с каждого клятву хранить молчание. Они должны были относиться к поездке как к обычному отпуску. Он договорился о том, чтобы различное записывающее оборудование было доставлено из Лондона, Берлина и Нью-Йорка по отдельности.

Розовые щеки Вилли в эти дни были постоянно разрумянены, а его ясные глаза сияли ярче прежнего. Когда Вальтер поднял вопрос о том, какую оперу они попытаются записать, выяснилось, что пронырливый старый маэстро давным-давно раздобыл полную партитуру «Мадам Баттерфляй» Пуччини и уже упаковал ноты для отправки в Северный Уэльс.

Накануне отъезда из Юнипорта за кулисами появилась знакомая им импозантная фигура. Мужчина прокладывал себе путь между огромными ящиками, которые упаковывали сервороботы. Вилли сразу же проводил его в одну из гримерок.

С восхитительной прямотой представитель подполья изложил им свое предложение.

Первые три партии почти полностью исчерпали запасы легкодоступных материалов. Теперь, когда агенты «Счастливого Времени» начеку, риск, связанный с попытками раздобыть еще материалов, не оправдывался вероятными результатами. Но преступный мир не собирался упускать источник дохода, не получив напоследок солидную прибыль.

Что же они предлагали?

Голос Вилли дрожал, когда он принялся переводить:

— За… за соответствующую… плату… они готовы проникнуть в хранилища библиотеки Юнипорта!

Вальтер долго молчал. Инстинктивно он содрогнулся от мысли о столь открытом преступлении. Но рассудок твердил: почему он должен отступать сейчас? Всё, что будет взято из хранилищ, будет скопировано и возвращено в целости и сохранности. Имел ли он право позволить своим личным принципам встать на пути того, что может принести пользу всему человечеству на протяжении многих веков?

Когда он полностью овладел своим голосом, он кивнул и спросил:

— Как они собираются это сделать?

План был разработан с профессиональной щепетильностью. За сто лет существования Библиотеки никто ни разу не пытался проникнуть в нее незаконно. Ввиду отсутствия каких-либо мотивов для подобных действий, охрана велась спустя рукава. Имелись обычные двери и замки с часовым механизмом, системы сигнализации и сервороботы-охранники — но не было ничего такого, с чем нельзя было бы справиться. Чтобы разобраться с замками, они привлекут техников с Веги VI. В остальном, если не считать каких‑либо неожиданных действий со стороны службы безопасности «Счастливого Времени», задача была вполне им по силам. Разумеется, необходимо было уделить пристальное внимание деталям и тщательно все спланировать.

Связной объяснил, что, согласно предварительным расчетам, после проникновения в хранилище у них будет около двух часов. Сосредоточившись исключительно на книгах — ради скорости погрузки и упаковки, — достаточно большая группа сможет вынести не менее двадцати тысяч томов и погрузить их в ожидающий монорельсовый транспорт, где будут находиться уже подготовленные ящики. Заранее можно организовать отправку ночного грузового челнока, который заберёт ящики с посадочной площадки Юнипорта и доставит на Лебедь III. Оттуда ящики разойдутся по неизмеримым просторам глубокого космоса.

— Но они должны быть возвращены, — настаивал Вальтер. — Я за этим прослежу!

Их собеседник пожал плечами, показывая, что эта деталь его не интересует. Он назвал цену, и, когда Вальтер не раздумывая согласился, Вилли налил всем выпить.

— Когда я был маленьким, — сказал Вилли дрожащим голосом, — я скатился на попе по ледяному склону в Альпах. Первые двадцать ярдов было весело, но потом я понял, что уже не в силах остановиться. Именно это я чувствую сейчас. Prosit!

Когда их собеседник собрался уходить, Вальтер остановил его, подняв руку. На протяжении всего обсуждения в нем росло непреодолимое желание. Теперь он должен был его озвучить:

— Я проделал долгий путь, — сказал он Вилли. — Если всё пройдет гладко и я смогу улететь, я знаю, что больше никогда не вернусь на Землю. Но прежде чем улететь, я хочу сделать одну эгоистичную, личную вещь. Я понимаю, что это неразумно, но и моя мечта тоже была неразумной. Я хочу пойти с этими людьми в хранилища Юнипорта — хотя бы на час, чтобы посмотреть на сокровища, которые я больше никогда не увижу.

Из своего номера на втором этаже гостиницы «Бридж-Энд» Вальтер мог смотреть на реку Ди, несущую свои воды вдоль того, что до сих пор называют Шропширским объединённым железнодорожным каналом, хотя рельсы этой древней железной дороги были демонтированы много веков назад. В Северном Уэльсе старые обычаи и названия сохранялись, несмотря на стремительный темп современной жизни. Вальтер с удовлетворением отмечал, что двойные согласные старого языка с их странным гортанным произношением не поддались сокращению. Лланголлен и Ллантисилио — названия этих двух близлежащих городов всё еще писались полностью, так же, как и тысячу лет назад.

Он взглянул на часы. Мария вот-вот должна была проснуться после дневного сна. Через полчаса Вилли хотел встретиться с ней и попросить её поучаствовать в записи «Мадам Баттерфляй». Вальтер предлагал подождать до завтра, так как Мария устала от празднеств по случаю закрытия сезона в Юнипорте и от того, что остаток ночи паковала вещи, чтобы успеть на утренний стратоплан. Но Вилли был против задержек.

Стоя у окна, Вальтер впервые с тех пор, как оказался на Земле, ощутил умиротворение. Этот момент нужно было ценить еще больше, ведь он знал, что тот долго не продлится.

Легкий стук в дверь оторвал его от созерцания пейзажа и нарушил покой.

— Войдите, — крикнул он и повернулся, ожидая увидеть Вилли.

Но вошла Мария, выглядевшая удивительно посвежевшей после короткого сна. На ней были свитер, очень короткая юбка и босоножки с открытым носком. Длинные темные волосы были распущены.

Впервые он видел её одетой так неофициально. Она была больше похожа на юную валлийскую горянку, чем на звезду оперы Юнипорта.

— Привет! — испытывая неловкость, произнёс он.

Она рассмеялась, видя его удивление, и обняла его.

— Привет, — ответила она.

Мария не забыла свой первый урок на берегу таитянской лагуны, и Вальтер как раз принялся повторять с ней последующие уроки, когда они вдруг осознали, что не одни в комнате.

В дверях стоял Вилли Фритш и добродушно улыбался.

— О черт, — вырвалось у Вальтера.

— Поверьте, я не хотел вас прерывать, — радостно сказал Вилли. — Но раз уж мы все здесь собрались… при таких… э-э… благоприятных обстоятельствах, предлагаю всё обсудить.

— Позже, — отрезал Вальтер.

Игнорируя его протест, Вилли удобно устроился на подоконнике, открыл большой конверт и достал переплетенное либретто «Мадам Баттерфляй». Он без комментариев протянул его Марии. Она с любопытством посмотрела на книгу, но не открывала ее до тех пор, пока Вилли не попросил ее это сделать.

Она узнала название на титульном листе и закивала, но когда начала быстро пролистывать страницу за страницей, выражение её лица сменилось с удивления на неприязнь. Она попыталась отдать либретто обратно Вилли, но вместо того, чтобы взять его, он усадил её рядом с собой на подоконник и заговорил с ней так, как отец мог бы говорить с дочерью.

К этому моменту Вальтер уже немного понимал, о чем говорит Вилли, а об остальном мог догадаться. Сначала Мария недоверчиво посмотрела на Вилли. Когда же до неё дошел полный смысл того, о чем он просил, она взглянула на Вальтера. В её темных глазах он увидел презрение и гнев.

Когда она снова посмотрела на Вилли, то покачала головой, решительно отказываясь.

Тон Вилли стал еще более увещевающим. Говоря, он смотрел в окно — на реку, перекатывающуюся через плотину и ныряющую под старый каменный мост. Мария скатала либретто в тугой рулон. Ее пальцы с непокрытыми лаком ногтями побелели от напряжения.

Вилли внезапно умолк. Он выглядел постаревшим и усталым. Мария хранила молчание, плотно сжав губы. Наконец она ответила ему сдержанным, холодным голосом.

Она встала и направилась к двери. Вальтер протянул руку, но она проигнорировала её. Он хотел было пойти за ней, но Вилли сказал:

— Пусть идёт.

Вилли выглядел таким подавленным, что Вальтер почувствовал необходимость его утешить.

— Все в порядке, — сказал он. — Мы забудем об этой идее.

Вилли покачал головой.

— Она сделает это, — устало сказал он.

— Но…

— Она сделает это, потому что считает, что обязана мне.

Вальтер ждал, пока старый маэстро продолжит.

— Как только мы закончим запись, — продолжил Вилли, поднимаясь с подоконника, — Мария хочет перейти в другую оперную труппу.

— Я пойду к ней прямо сейчас, — начал Вальтер.

— Не сейчас, — перебил Вилли. — Она не станет с вами разговаривать. Она думает, что всё, что вас интересовало — это лишь эта запись.

Рано утром следующего дня Вилли начал репетиции в большом каменном амбаре позади гостиницы. Высокая крыша и толстые стены здания обеспечивали естественную акустику, а само оно было расположено достаточно удалено от Лланголлена, чтобы не вызывать излишнего любопытства. Вдоль одной из стен было установлено записывающее оборудование; вокруг него расположился оркестр. Центральная часть была отведена для вокальных репетиций.

Вилли сам руководил процессом, ведь ни один режиссер на Земле за последние сто лет не брался за столь масштабную задачу.

С первых минут репетиции стало ясно, что оркестр никогда не сможет исполнить весь номер за один раз. Дело было не столько в физических усилиях, сколько в том, что музыкантам было сложно сохранять эмоциональную напряженность в течение такого длительного времени. Первая скрипка упала в обморок на середине вступительной сцены между лейтенантом Пинкертоном и американским консулом. Это спровоцировало массовые обмороки среди духовых. Пианист от усталости промахнулся на октаву, а барабанщик выронил палочки, когда Вилли дал ему знак ускориться.

Вилли был в отчаянии.

— Придется записывать по нескольку тактов за раз — пока они не привыкнут к нагрузке, — сказал он Вальтеру. — Ну и работенка предстоит при монтаже!

Проблема с вокалистами оказалась ещё серьёзнее. Каждый дуэт приходилось записывать как минимум в десять приемов.

Мария была единственной, кто упрямо настаивал на том, чтобы исполнить номер целиком. Для нее это было делом чести. Она ненавидела эту музыку, нарушавшую все принципы, которые она когда-либо исповедовала. Но перфекционизм, подпитываемый обидой на Вальтера и чувством долга перед Вилли, заставлял ее выкладываться на полную.

В любовном дуэте Баттерфляй и Пинкертона, завершавшем первый акт, бледный и обливающийся потом Пинкертон был почти на пределе сил, когда начал свои финальные строки:

— Иди же, мой ангел,

Сердце полно томленья…

Забудь свои сомненья…

Его страстный призыв дрогнул; он вцепился в руку Марии, чтобы не упасть. Вилли остановил музыку. В течение пяти минут к запястьям певца прикладывали холодные компрессы. Музыканты оркестра в изнеможении обмякли на своих стульях. Когда все немного пришли в себя, Пинкертон попытался исполнить следующие две строчки из своего восторженного свадебного монолога:

— Спит всё под луною, Ночь полна покоя…

После этого ему снова пришлось сделать паузу.

Но когда ответила Мария, её тёмные глаза сверкнули вызывающе, и она без единой паузы пропела все восемь строк.

Самым сложным для нее стало знаменитое соло из второго акта: «Одним прекрасным днём…». Ей было непросто выучить незнакомые слова и музыку, но она никогда раньше не пыталась достичь и удерживать на протяжении почти двух минут эмоциональный накал, необходимый для исполнения этого соло.

Поскольку она настояла на том, чтобы исполнить всю арию целиком, без пауз, Вилли назначил запись на раннее утро, пока оркестр еще был полон сил. Он попросил музыкантов собраться на импровизированной сцене через час после завтрака.

Вилли ограничил время настройки инструментов до минимума, чтобы музыканты могли сберечь энергию для предстоящего сурового испытания. Последними были готовы скрипки. Когда последняя струна была настроена, Вилли дал знак звукорежиссерам, чтобы те приготовились, и указал дирижерской палочкой на Марию.

— Un Bel Di…

Слова звучали чисто, как звон серебряного колокольчика, возвращая к жизни красоту, так долго считавшуюся мертвой. Вальтер почувствовал, как напряглись мышцы живота; по спине пробежала трепетная дрожь восхищения.

Стоя в центре старого каменного амбара, одетая только в сандалии, шорты и легкую блузку с распахнутым воротом, Мария всё же ухитрялась передать чувства одинокой молодой японки, которая с такой уверенностью пела о возвращении мужа из-за моря.

Это была Мария — несравненная артистка, использующая всё своё мастерство, чтобы слить воедино непривычные слова и музыку.

Но первые строки были лишь техническим tour de force[21]. Затем музыка Пуччини начала захватывать Марию, сливая воедино артистку и женщину и создавая из них третью сущность.

Вальтер увидел, как Вилли резко повернулся, словно заворожённый Марией. Его руки и дирижерская палочка продолжали двигаться, но не осознанно. Его розовые щеки побледнели, проступили глубокие морщины. Голубые глаза затуманились.

Даже другие члены труппы, казалось, были тронуты выступлением Марии. И все же они не могли долго оставаться с ней эмоционально; они были вынуждены сбивать напряжение, переминаясь с ноги на ногу и смущенно закуривая сигареты.

Оркестр играл как загипнотизированный, проходя такт за тактом с такой интенсивностью, которую, казалось, невозможно было поддерживать.

В какой-то момент, ближе к концу арии, показалось, что Мария не сможет закончить. Она покачнулась, крепко уцепившись за микрофон, чтобы не упасть. Вальтер шагнул вперед, чтобы подхватить ее, но она пришла в себя, черпая силу в каком-то внутреннем источнике, чтобы закончить:

… Всё это будет, я тебе клянусь!

Ты страх напрасный брось…

Он придет, я знаю!

Закончив, Мария буквально отпрянула от микрофона. Её губы дрожали, а глаза были широко распахнуты, как у женщины, находящейся в состоянии шока. Почти бегом она выскочила из амбара, на мгновение замерла в растерянности под ярким солнечным светом, а затем бросилась прочь по тропинке к гостинице.

До позднего вечера Мария никого не хотела видеть. Потом она согласилась ненадолго встретиться с Вилли.

Когда старый маэстро вышел из ее комнаты, он выглядел глубоко встревоженным.

— Я не знаю… — сказал он Вальтеру, качая головой. — Не знаю, что это с ней сделало.

— Что она сказала?

— Сейчас она говорит, что больше никогда не будет петь. Сегодня вечером она уезжает домой в Италию.

— Мы можем что-то сделать?

— Похоже, мы уже сделали больше, чем следовало. Смешивать две культуры в одном артисте — опасная затея!

До этого момента Вальтер намеренно избегал принятия каких-либо решений, касающихся Марии. Она была для него постоянным и увлекательным испытанием, особенно после событий на Таити, но дальше этого он не позволял заходить своим мыслям. Теперь же на нем лежала ответственность, от которой он не мог уклониться. Он видел, как двойственная личность Марии раскололась под натиском музыки Пуччини. Как теперь собрать воедино все осколки? Должен ли он просто стоять и смотреть? Или ему стоит попытаться помочь? И если он сможет ей помочь, чем все это закончится? Пропасть между двумя культурами может быть шире, чем математически рассчитанное расстояние между двумя галактиками, и преодолеть ее не под силу даже плотской близости.

Вопреки совету Вилли, Вальтер, положившись на волю случая, решил сесть на тот же стратоплан, что и Мария.

Но телефонный звонок из Юнипорта резко изменил его планы. Звонил их связной из подполья, он сообщил Вилли, что сегодня вечером состоится заседание «Совета директоров». Если Вальтер хочет присутствовать, ему нужно сесть на ближайший стратоплан до Юнипорта. На станции его встретят.

Юнипорт или Италия? Вилли вмешался, чтобы облегчить принятие решения.

— Это ваш единственный шанс попасть в хранилища, — напомнил он. — К тому же Марии следует кое-что обдумать в одиночестве.

Находясь полном смятении, Вальтер сел на ближайший стратоплан до Юнипорта. Когда Северный Уэльс и Англия расплылись в океанской синеве под ним, его не покидало ощущение, что он больше никогда не увидит берегов реки Ди.

Высокий худощавый молодой человек с глазами бесцветными, как вощеная бумага, встретил его на станции Юнипорта и поспешно увлек в вагон монорельса. Вальтер попытался было задать вопрос, но молодой человек остановил его непроницаемым взглядом.

Они четыре раза пересаживались из вагона в вагон и в итоге оказались на грузовом терминале, где их встретил пожилой мужчина и молча указал на один из грузовых вагонов. Внутри Вальтер увидел странное сочетание улыбающихся сервороботов и людей с мрачными лицами, сидящих на пустых упаковочных ящиках. На ящиках уже были этикетки для отправки и последующей пересылки грузов по всей галактике.

После коротких оценивающих взглядов на Вальтера больше никто не обращал внимания. Он сел рядом с одним из сервороботов и постарался как можно спокойнее дожидаться продолжения. Полчаса ничего не происходило. Сервороботы стояли неподвижно, люди курили одну сигарету за другой, пока воздух в вагоне не превратился в едкий серый смог. Почти все люди то и дело нервно переключались с крошечных телевизоров на часы-радио. Один из мужчин достал бутылку, но быстро убрал ее, услышав отрывистое замечание седеющего мужчины с квадратным подбородком, который, судя по всему, был здесь главным.

В шесть часов, без какого то ни было предупреждения, вагон слегка завибрировал и тронулся. Сервороботы настороженно распрямились, люди затушили сигареты. Выглянув в одно из маленьких окон, Вальтер увидел, что сумерки сменяются ночью.

Было уже совсем темно, когда вагон остановился у погрузочной платформы позади стально-серого здания, возвышавшегося над культурными хранилищами Юнипорта. Серворобот-охранник шагнул вперед с угрожающим видом.

Повинуясь жесту главаря, один из сервороботов, находившихся в вагоне, вышел на платформу и предъявил перфорированную накладную. Пока охранник вставлял документ в табулятор, другой серворобот подошел ближе и легонько коснулся его. Охранник замер, словно получив сильный удар током. Раздался звук, похожий на рёв двигателя гоночного автомобиля, внезапно переключенного на пониженную передачу. Затем щелчок — и тишина. У серворобота-охранника подломились колени, и он рухнул на платформу.

Еще один сигнал главаря — и из вагона высыпали люди и сервороботы. Они перебежали платформу, скрывшись в тени здания. Здесь двое мужчин, которых Вальтер счёл экспертами, привезёнными на Землю специально для этой работы, очертили вокруг двери круг прибором, напоминавшим маленькую камеру. Очевидно, это было нужно для того, чтобы отключить систему сигнализации, — потому что почти сразу они расслабились и принялись открывать дверь, наплевав на осторожность.

Двигаясь гуськом и освещая себе путь мощными фонариками, они точно так же прошли через ряд внутренних дверей к лифту, ведущему вниз, в хранилища. Серворобот привел его в действие, и они начали спускаться. На каждом уровне главарь выходил из лифта, чтобы осмотреться. На шестом уровне он кивнул, и они последовали за ним в хранилище.

Это было книгохранилище. Ярус за ярусом, книжные стеллажи тянулись во всех направлениях, насколько мог достать луч фонаря.

Сделав знак Вальтеру следовать за ним, главарь взял кусок мела и начал помечать группы книг. Подпольщики подогнали библиотечные тележки для сервороботов, которые тут же принялись споро загружать их и отвозить обратно к лифту.

Вальтер вскоре опередил главаря и начал сам помечать книги. Они стартовали с секций на букву «М». С растущим азартом Вальтер отмечал мелом: Макиавелли, Манн, Маркем, Мейсфилд, Моэм, Мопассан, Мелвилл, Миллей, Мольер…

Перебравшись на следующий ярус, он промчался сквозь ряды стеллажей, помечая труды Нейтана и Ньютона, О’Нила… Овидия… Затем перешел к Паркеру, Пейтеру, Пипсу, Платону, По… Расину… Руссо… Сэндбергу… Сантаяне…

Какой поразительный улов! Шедевры всех времен будут переправлены по космосу из одной звездной системы в другую, пока наконец не достигнут его родины, где они будут храниться и множиться миллионократно, из поколения в поколение, сквозь грядущие тысячелетия вселенского времени.

Назад, к секциям на «А»! Адамс, Эсхил, Андерсон, Аристотель…

Дальше, к секциям на «Б»! Бэкон… Бальзак… Бенет… Бронте… Байрон…

Это было все равно что лакомиться пьянящим бургундским. Каждая новая книга раззадоривала в нём аппетит.

Но неизбежно сам масштаб происходящего начал действовать отрезвляюще. Возможно ли на самом деле вывезти столько материалов из хранилищ? А с самой Земли?

Главарь нагнал его в секции «К» и жестом велел больше не отмечать книги. Им и так будет непросто вынести всё то, что Вальтер уже пометил мелом.

Вальтер поднялся на лифте со следующей партией. На обратном пути он подал сервороботу знак, что хочет спуститься на самый нижний уровень. Там он вышел из лифта и на мгновение замер в темноте, чтобы прийти в себя после того, как отметил столько книг.

Затем он медленно обвёл лучом фонаря пространство хранилища.

Это было всё равно что зажечь огонь в гробнице, запечатанной на протяжении веков. И эта гробница действительно была запечатана для всех, кроме Дайджестеров и обслуживающих сервороботов.

Высота сводов составляла не менее двухсот футов. Вальтер мог лишь догадываться об остальных размерах и протяженности коридоров, расходящихся веером, подобно спицам в колесе. Из теней проступали изваяния всех эпох Земли; в них чувствовалась замершая жизнь — казалось, в любой момент они могут начать двигаться.

Здесь были фигуры фараонов, отточенные до совершенства статуи из Афин и Рима, гении эпохи Возрождения и примитивные боги ацтеков. Безрукая Венера бесстрастно взирала на согнутую спину метателя диска, а «Мыслитель» Родена в вечном раздумье смотрел на живот Будды.

А потом Вальтер поднял голову.

Высоко над ним, заново смонтированные на огромном продолговатом куполе, подвешенном к потолку склепа, покоились девять бессмертных фресок из Сикстинской капеллы. Водя лучом света по сценам сотворения мира, изображенных на фресках Микеланджело, задерживаясь на фигурах пророков и сивилл, на люнетах и треугольниках, Вальтер потерял счет времени.

Когда мышцы спины и шеи уже не выдерживали напряжения, он побрел в глубь полутемных закоулков хранилища, переходя из коридора в коридор, словно завороженный. Он был подобен приговоренному к смерти, всматривающемуся в свой последний рассвет и пытающемуся впитать его в себя, зная, что больше никогда не увидит этого зрелища.

Вальтер не осознавал, как далеко он забрел, пока не дошел до конца очередного коридора и не взглянул на часы.

Десять часов!

Он отсутствовал почти три часа, а весь рейд был рассчитан ровно на два.

Он бросился к лифту. Коридор вел в коридор, галерея — в галерею. Ему потребовалось двадцать минут, чтобы вернуться в главное хранилище, и еще пять минут, чтобы отыскать нужный лифт. Он нажал на кнопку и прислушался. В шахте не было слышно ни звука.

Он крикнул, но в ответ услышал лишь эхо собственного голоса, раскатившееся по всем окружающим его эпохам.

С трудом подавив приступ паники, Вальтер выключил фонарик и прислонился к двери лифта, пытаясь привести мысли в порядок.

Он был уверен, что остальные ушли вовремя, чтобы успеть к отправке грузов на космодроме Юнипорта. Возможно, они задержались на какое-то время, чтобы немного поискать его, но безопасность Вальтера не входила в условия сделки. Они успешно совершили налет на хранилища — и это было всё, на что они подписывались. К утру большинство из них, несомненно, уже отправятся в межпланетные круизы.

Первым делом Вальтер решил проверить другие лифты — вдруг один из них работает. Тщетно.

Тогда он отправился на поиски лестницы, пожарного прохода или любого другого выхода. Ему потребовалось три часа, чтобы обойти все хранилище и заглянуть во все коридоры. Сомнений не оставалось: лифты были единственным способом попасть внутрь и выбраться наружу.

Было уже около часа ночи. Через восемь часов двери на верхний уровень откроются, чтобы впустить Дайджестеров. Никто не предпринимал особых усилий, чтобы замаскировать пустые места на полках. Его единственным шансом было оказаться на улице до того, как кто-нибудь заметит пропажу книг. А пока ему оставалось только провести ночь с максимальным комфортом. Он расстелил пальто на мраморном полу за приземистой статуей малайской богини.

Как ни странно, он все-таки задремал под утро. Проснулся он вскоре после восьми и начал каждые пять минут нажимать на кнопку лифта. Наконец без трех минут девять в шахте раздался слабый гул. Вальтер поспешно отошел в ближайший коридор и подождал еще десять минут, прежде чем вызвать лифт на свой уровень. Затем он вошел в кабину, нажал кнопку уровня с выходом на улицу и взмыл вверх.

Он прикурил сигарету и приготовился выйти из лифта с невозмутимым видом, как только откроется дверь.

Его выход из лифта был вполне невозмутимым, но серворобот-охранник перед лифтом ткнул в его сторону щелью табулятора и сказал:

— Прпскпжлйст.

Вальтер вздрогнул, но не растерялся. Он пошарил в кармане, достал какой-то клочок бумаги и попытался впихнуть его в табулятор. На груди робота вспыхнул красный огонек, раздался зуммер.

В тридцати ярдах впереди Вальтер увидел стойку регистрации и открытую дверь на улицу. Он действовал импульсивно. Шагнув в сторону, он обогнул серворобота и бросился к выходу.

Через три шага его схватили за плечи и буквально оторвали от пола. Обернувшись, он увидел, что рука серворобота удлинилась, а пальцы растянулись, чтобы обхватить всё тело. Он изо всех сил пнул серворобота по руке, и это было его последнее осознанное действие.

Когда Вальтер в следующий раз открыл глаза, его голова пульсировала так сильно, что он тут же закрыл их снова. Когда пульсация поутихла, он попытался открыть их еще раз.

Вокруг него были четыре металлические стены, а над головой — потолок из такого же материала. Если не считать вентиляционной решетки и контуров двух дверей, в стенах не было ни проёмов, ни каких-либо украшений. Вальтер лежал на низкой узкой койке, все еще полностью одетый.

Он ощупал голову. Над правым виском, которым он, вероятно, ударился об пол, вздулась огромная шишка. Но он все еще был слишком слаб, чтобы строить догадки. Он закрыл глаза, чтобы унять вновь усилившуюся пульсацию, и погрузился в беспокойный сон.

Должно быть, его разбудил скрип двери, потому что, когда Вальтер сфокусировал на ней глаза, она уже закрывалась. На расстоянии вытянутой руки от него стоял поднос с едой. Маленькая дверца за кроватью была открыта: она вела в крошечную уборную.

Приведя себя в порядок и поев, Вальтер почувствовал себя намного лучше. Будучи человеком с крепкими нервами, не привыкшим волноваться попусту, он попытался взвесить все «за» и «против». Если груз ушел без заминок, дела могли быть не так уж плохи. Его поймали, когда он выходил из хранилища, но никому не пришло бы в голову, что после того, как он якобы где-то спрятал книги, он остался там на всю ночь. Его могли подозревать, но им будет трудно опровергнуть его историю о том, что накануне он по ошибке сел не в тот лифт и оказался заперт на всю ночь. В конце концов, как гость из другой галактики, он имел право на определенное снисхождение.

Он почувствовал себя еще лучше, когда поздно вечером дверь открылась и вошли Вилли Фритш и поджарый, плотно сжимавший губы мужчина лет сорока.

— Ваш адвокат, — сказал Вилли.

Выглядел он мрачно, и голос его звучал так же.

После короткого знакомства Вилли сообщил, что Вальтеру действительно предъявлено обвинение в краже и утром состоится предварительное слушание.

— Они не смогут ничего доказать, — спокойно ответил Вальтер.

— Они думают, что смогут. Наш друг Дайджестер — помните наш богемный вечер? — выступил с обвинениями против вас. Он даст показания, рассказав о том, что мы ему предложили.

— «Мы»? Он и вас обвинит?

— Не совсем. Я в этой истории — невинный очевидец. Друг, которого использовали!

Несмотря на прискорбные обстоятельства, в глазах Вилли снова зажегся огонек, и он слегка улыбнулся.

— И что они могут мне сделать? — потребовал ответа Вальтер.

В конце концов, он был фон Кёнигсбургом.

Улыбка Вилли исчезла.

— Наш друг-адвокат говорит, что десять лет — это еще легко отделаетесь.

Они обсуждали дело целый час, а адвокат делал подробные записи. Затем через Вилли адвокат начал расспрашивать Вальтера о его финансовом положении. Даже на языке согласных его голос звучал учтиво.

Точные мелкие символы, которые выводил адвокат, дрогнули, когда Вальтер вкратце обрисовал ему ситуацию в своей семье, но прежде чем он успел задать еще несколько вопросов, дверь открыл серворобот.

Вилли собрался было пожать Вальтеру руку, но внезапно поддался порыву и обнял его. В уголках его голубых глаз заблестели слезы. Он попытался что-то сказать, но махнул рукой и поспешно вышел вслед за адвокатом.

— Подождите! — окликнул его Вальтер. — Есть новости от Марии?

Вилли печально покачал головой.

— Нет. Никаких.

На следующее утро, едва Вальтер успел позавтракать, как за ним пришел серворобот, чтобы отвести его в суд. Робот обхватил запястье Вальтера большим и указательным пальцами, словно наручниками.

В зале суда не было зрителей; возможно, мрачно подумал Вальтер, потому что это было бесплатное зрелище, способное помешать потреблению развлечений «Счастливого Времени». Вилли присоединился к нему за столом защиты.

— Всё тот же верный, заблуждающийся друг, — пробормотал Вилли. — Я вызвался быть вашим переводчиком.

Судья был человеком, но все клерки и судебные приставы оказались сервороботами. Едва заседание было открыто ударом молотка, как обвинитель изложил двадцатисекундный дайджест дела против Вальтера и вызвал в качестве свидетеля обвинения маленького Дайджестера.

Вальтеру не нужен был перевод, чтобы понять, что говорит свидетель. Маленький Дайджестер, ерзая на стуле и избегая взглядов Вилли, едва слышно отвечал на предварительные вопросы. Но когда он указал пальцем на Вальтера, голос его сорвался на визг, а лысина покраснела до самого темени.

— Теперь он будет бояться ходить на наши встречи, — пробормотал Вилли. — Вот за что он на самом деле вас винит.

Когда Дайджестер покинул трибуну, дородный мужчина с постоянным тиком на левой щеке поднялся, чтобы обратиться к суду. Он сидел за столом прокурора и до этого момента, казалось, проявлял очень мало интереса к происходящему. Но теперь он заговорил стальным голосом, который разительно контрастировал с его медлительными, тяжеловесными движениями.

— Он выступает как доверенное лицо суда, — прошептал Вилли. — Его должность — законный представитель картеля «Счастливого Времени» в Юнипорте. Он объясняет суду, какое ужасное преступление вы совершили, но готов — в интересах общества — не выдвигать обвинений, если вы немедленно вернете книги. В противном случае он требует, чтобы вас заключили под стражу без права освобождения под залог.

Адвокат Вальтера коротко посовещался с Вилли. Судья и прокурор тоже переговорили между собой, и оба говорили с явным почтением к представителю «Счастливого Времени».

Поклонившись всем троим, адвокат Вальтера обратился к суду. Его мягкий голос слегка вибрировал, произнося резкие согласные, а тонкие губы часто растягивались в быстрой, безрадостной улыбке. Он говорил почти минуту, и судья начал поигрывать молотком, наблюдая за представителем «Счастливого Времени», чтобы понять, как тот отреагирует. Представитель откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза. Но тик на его щеке усилился.

Затем адвокат Вальтера повернулся к представителю картеля и сделал драматическую паузу.

— Он говорит о вашей семье, — снова прошептал Вилли. — Думаю, он немного преувеличивает, но, по его словам, они владеют целой планетой, которая в два раза больше Земли.

Когда адвокат продолжил, вкрадчивость исчезла из его голоса. Слова звучали твердо, резко, лаконично. Пожилой судья обмяк в кресле, прокурор заморгал, а представитель «Счастливого Времени» позволил своим глазам закрыться полностью.

— Надеюсь, вы будете не против, — дрожащим голосом прошептал Вилли. — Вы только что предложил картелю «Счастливое Время» внести сто миллионов кредитов в качестве гарантии того, что книги будут возвращены.

— Что? Я даже не признаю, что брал их!

— Ваш адвокат тоже не признаёт. Но, по его словам, если кто-то, действуя от вашего имени, но без вашего ведома, похитил эти книги и отправил их за пределы Земли, вы берёте на себя ответственность за их возвращение. В противном случае они могут разойтись среди жителей Земли и посеять семена будущих неприятностей.

Адвокат Вальтера сделал акцент на одной короткой фразе и сел. Даже Вальтер опознал эти слова: «Сто миллионов кредитов».

Представитель «Счастливого Времени» медленно открыл глаза и с трудом поднялся на ноги. Он развел пухлыми руками перед судьей и пожал массивными плечами. Потом произнёс короткую фразу, и сталь из его голоса исчезла.

— Он предлагает суду в своей мудрости смягчить правосудие милосердием, — возбужденно перевел Вилли.

После этого всё свелось к обсуждению деталей: прокурор настаивал лишь на том, чтобы Вальтер оставался под стражей и был депортирован немедленно после того, как залог будет оформлен.

Напряжение, вызванное всей этой историей, было слишком велико для Вилли, но когда улыбающийся серворобот выводил Вальтера из зала суда, Вилли крикнул ему вслед:

— Я буду на космодроме!

Вальтер понимал, что должен радоваться. Он нашёл на Земле то, что искал. Не совсем так, как надеялся, но в конечном счёте всё сложилось хорошо. И всё же во всём этом чувствовалась пустота — пустота и щемящая боль.

Когда Вальтер прошел таможню и был отпущен сервороботом-охранником, он увидел Вилли Фритша, ожидавшего у челнока на Лебедь III. С ним была добрая половина его музыкантов.

Вилли сказал с предельной прямотой:

— Если хотите, мы согласны лететь с вами.

Из всего, что случилось с ним за последние двадцать четыре часа, это поразило Вальтера больше всего. Потеряв дар речи, он переводил взгляд с Вилли на музыкантов — по большей части это были люди уже в летах.

— Эти немногие пришли ко мне сами, — сказал Вилли. — Они не хотят возвращаться к нашей прежней музыке. Как и я! — Его голос сорвался, и он продолжил почти с мольбой: — Мы можем помочь воплотить вашу мечту в жизнь за те немногие годы, что нам остались.

Вальтер заключил старого мастера в медвежьи объятия, от которых у того перехватило дыхание.

— Хочу ли я?! — вскричал он. — Ну, и кто из нас теперь дурак?

— Вы, — выдохнул Вилли, — если думали, что я оставлю здесь частичку своего сердца!

Вальтер быстро огляделся.

На верхней площадке шаттла стояла молодая женщина. На её губах застыла полуулыбка-полувопрос. В этой улыбке читались и сомнение, и страх. В ней были и одиночество, и изумление, и надежда. Она была одновременно обещанием и предостережением относительно всего того, что ждало их впереди, там, за звездами.

Смиренно — как никогда прежде за свою короткую жизнь — Вальтер протянул руки и поднялся по трапу к ней: к мечте, что осталась позади, и к реальности, что может оказаться горше и слаще любой мечты.