Тело стало неподъемным грузом, парализованным абсолютной магической пустотой. Я лежала в холодной грязи, впитавшей в себя запах битвы и чего-то едкого, чуждого — серы и тлена.

Это поле боя против Порождений Тьмы. Адское пекло, куда нас, Благословенных, привезли, как расходный материал.

Сегодняшний день выжал из меня все силы. Руки, которые всего час назад излучали живительный золотой свет, теперь были лишь мертвым грузом. Я исцелила десятки солдат, а потом и его. Эриона, командира человеческого легиона. Ранение было тяжелым, когти Темного Зверя едва не вырвали ему половину легкого.

Я вложила в него все до последней капли магии. Видела, как плоть срастается, как в его высокомерные глаза возвращается ясность.

А потом мир поплыл, и я рухнула.

Я лежала как использованный, опустошенный сосуд, не осталось даже сил на страх.

Вот и все? В этом и было мое предназначение в этом мире, в который меня так некстати занесло? Два года назад я думала, что меня ждут приключения, как в книгах, что я — избранная. Глупая. Все оказалось гораздо прозаичнее и подлее.

Таких попаданок, как я было много, около пяти штук в год, стабильное пополнение и все как на подбор с магией исцеления. Нас отправляли в Храм и называли Благословенными.

Сквозь нарастающий звон в ушах, заглушающий далекие крики и хрипы, доносились голоса.

— Командир, ваш скакун готов. Периметр очищен, остатки нечисти добивают. — Голос был твердым, почтительным.

Я приподняла веки, и сквозь мутную пелену увидела его спину. Того, чью жизнь я вытащила из мрака. Эрион уже сидел в седле, так и не обернувшись к тому месту, где я осталась умирать.

— Отлично. Эти твари на этот раз были умнее. Но светлая магия Империи, как всегда, непоколебима.

— А… эта? — чей-то другой голос, солдатский, прозвучал невнятно. Я почувствовала на себе чужой взгляд.

В горле застрял комок безумной, идиотской надежды. Заберите меня. Не оставляйте здесь.

Но голос Эриона прозвучал спокойно и холодно, разбивая надежду вдребезги.

— Не тратьте время. Ее миссия выполнена. Если выживет — Храм ее найдет, либо любой житель посчитает за честь вернуть ее в родные стены. Если не выживет… что же, таков их путь.

После этих слов последний лучик тепла внутри меня погас. Они ушли, оставив меня в грязи.

Слезы медленно текли по моим вискам, смешиваясь с грязью.

Два года. Целых два года смирения, страха и послушания. Годы, когда я опускала глаза перед каждым жрецом и благородным лицом. Годы, когда я была не человеком, а даром их миру, ресурсом исцеления.

И вот итог — меня выбросили.

Я ненавидела их. Ненавидела этот мир, этот Храм, свою бесполезную магию, что высасывала силы из меня ради спасения таких, как он. Эта ненависть была единственным, что еще горело внутри — крошечным, ядовитым угольком в темноте. И этот уголек был мой. Только мой. Его у меня никто не мог отнять.

Сознание начало уплывать, когда огромная, массивная тень накрыла меня с головой. Внутри все сжалось в ледяной комок. Одна из темных тварей выжила?

Из последних сил я попыталась сосредоточить зрение. Над собой я увидела не Тварь, а мощную, зеленую фигуру в практичной кожаной одежде, с тяжелым подбородком и хитрыми глазами, которые скользнули по моему лицу не с жалостью, а с холодной оценкой. Орк.

Орки — наши союзники.

Он наклонился, его огромная ладонь грубо ощупала мое запястье, проверяя пульс. Его прикосновение было небрежным.

— Жива, — прорычал он хриплым басом, обращаясь к кому-то невидимому. — Но пуста. Выжата, досуха.

— Брось ее, старший — пренебрежительно отозвался другой, более молодой голос. — Людская Благословенная. Если выживет, ее вернут обратно.

Старший орк фыркнул.

— Видел я, Борк. — старший хрипло усмехнулся. — Как человечишки ускакали, даже не оглянувшись. Им она не нужна. А раз не нужна им… — Он замолчал, и его тяжелый, изучающий взгляд скользнул по моему безвольному телу. В этой паузе было что-то, отчего у меня по спине пробежал ледяной холодок.

Он легко, как пустую котомку, перекинул мое вялое тело через плечо. Голова беспомощно повисла, мир перевернулся, и в поле зрения замелькали его пятки и грязь под ногами.

— … значит, может быть нужна кому-то другому. Такой товар ценный.

Товар. Именно так я себя ощущала два года в Храме, но слышать это из чужих уст напрямую… Это было хуже когтей Темного Зверя, хуже равнодушия Эриона и это уничтожало последние следы того, кем я была в прошлой жизни.

Последние остатки сил покинули меня, и мир провалился в бездонную тьму.

Сознание вернулось ко мне от резкого толчка. Мое тело грубо швырнули вперед, и я с размаху упала на что-то жесткое, пропахшее пылью и прелым сеном.

Голова раскалывалась, будто по ней проехались колесом повозки, каждая мышца ныла и ломила, напоминая о полном истощении. Но та всепоглощающая пустота, то чувство выпотрошенности, отступило. Его сменила знакомая, изнуряющая слабость, которая обычно приходила после длительной болезни.

Я лежала в клетке на повозке, покачиваясь в такт равномерному стуку колес. Запястья, стянутые грубой веревкой, ныли.

Сквозь решетку над головой пробивались теплые лучи солнца, заставляя щуриться. Я осторожно приподнялась на локте.

— … она не стоит хлопот, — донесся ворчливый голос, и я увидела того самого молодого орка, Борка. Он шел рядом с повозкой, покосившись на меня с нескрываемым пренебрежением. — Чахлая. И смотреть-то не на что. Кто даст за нее хорошую цену?

Слова должны были ранить, но вместо этого внутри лишь шевельнулось что-то холодное и колючее. Цена. В Храме мою жизнь измеряли в количестве исцеленных. Здесь же в монетах. Какая разница?

Я машинально свела плечи, пытаясь стать меньше, незаметнее, и окинула взглядом нашу небольшую группу. Орков было около десяти. Они шли нестройным строем, неся свое снаряжение. Их мускулистые спины и широкие плечи говорили о силе, которой у меня не было.

— Ты многого не знаешь, щенок, — усмехнулся идущий впереди повозки старший. Именно он тащил за узды упряжного осла. Его спина была широка и невозмутима. — Благословенная — это не просто рабыня. Ее магия лечит любые раны, даже самые тяжелые. Представь, сколько заплатит барин, у которого наследник при смерти? Или хозяин боевой арены, где бойцы должны восстанавливаться за ночь? Ее купят.

Его слова были спокойны, лишены злобы. Просто констатация факта. Я не человек, а ценный товар. И у меня нет прав, ни здесь, ни среди своих. Эта мысль была горше самой гнили на том поле боя.

Комок подкатил к горлу, сдавив его. Я больше не могла молчать. Сквозь саднящую боль пересохшего горла, я прохрипела:

— Вы же… наши союзники…

Орки обернулись на хриплый звук моего голоса. Борк скосил на меня глаза с ленивым любопытством, старший же медленно обнажил в усмешке массивные, пожелтевшие клыки.

— Очнулась, — констатировал Борк.

Но я смотрела только на старшего. Впилась в него глазами, с которых скатились горячие слезы. В моем взгляде, должно быть, читалась вся боль предательства, животный страх и вопрос, на который я уже боялась услышать ответ.

— Союзники? — его голос был грубым. Он широким жестом обвел бескрайнюю степь, плывущую за решеткой моей клетки. — На поле боя — да. Против общей угрозы. А здесь… — его голос стал тверже, — здесь идет другая война. Война за ресурсы. А ты, девчонка, самый что ни на есть ресурс. Только твои же тебя и выбросили.

Мне нечем было возразить.

Видя, что мне нечего сказать, он смягчился и протянул мне через прутья деревянную флягу.

Я на мгновенье замерла, ненавидя его за эту правду и свою слабость. Но жажда оказалась сильнее, я сделала глоток. Кисловатый квас обжег горло, но придал каплю сил.

— Тебя купят, — сказал он, забирая флягу обратно. — но жизнь твоя на этом не закончится. Просто сменится хозяин и правила.

Он снова уставился вперед, давая понять, что разговор окончен.

Я откинулась на грубое, колючее сено, глядя на проплывающие за железными прутьями облака. Белые и свободные.

В пальцах почувствовалось мягкое, едва заметное покалывание. Магия возвращалась. По крупицам, по каплям, наполняя опустошенные сосуды моего тела.

И вместе с ней во мне зарождалась решимость: я больше не буду послушным инструментом в чужих руках. Я сжала связанные запястья, боль была четкой, реальной.

Та Марина, что была на поле боя, что слепо верила в доброту и долг, осталась там, в грязи.

Путь нашей процессии прервался резкой командой старшего. Повозка со скрипом замерла, и привычный стук колес сменился настороженной тишиной, нарушаемой лишь тяжелым дыханием уставшего осла.

— Что там? — пробурчал Борк, щурясь на горизонт.

В степи, поднимая облако золотистой пыли, виднелась группа всадников. По мере их приближения мутные точки обретали форму. Это были орки, но не такие, как мои конвоиры. Их доспехи выглядели прочнее, позвякивая стальными пластинами, а поза и посадка в седлах говорили о дисциплине, несвойственной обычным наемникам.

В центре группы, словно монумент, возвышался их предводитель. Его наплечники и наручи из темной стали были отделаны золотыми инкрустациями, что без слов кричало о статусе. Это был не просто воин, скорее вождь или полководец.

Черные, как смоль, волосы были туго стянуты в шишку на затылке, открывая высокий лоб и решительные черты лица. Мускулистый, с широкими плечами, он был воплощением дикой мужественности. И, к моему собственному удивлению, его черты — хоть и типичные для орков, с массивной челюстью, но без выступающих клыков — были выверенными. Его можно было назвать сурово-привлекательным.

Чужаки, приблизившись, спешились и лениво бросили на мою клетку отстраненные взгляды. Еще одна рабыня, что в ней особенного?

Их предводитель, поравнявшись со мной, резко остановился, словно наткнувшись на невидимую преграду. Его взгляд, скользнувший мимо меня секунду назад, вернулся и впился так пристально, что у меня по спине пробежали мурашки.

В его темных, почти черных глазах читалось непонимание, смешанное с внезапным, жгучим интересом. Он будто что-то учуял.

Он медленно, оценивающе провел взглядом от моих испачканных в грязи ног до запекшихся от слез и пыли щек, задержавшись на связанных запястьях.

Когда он, наконец, отвел глаза и направился к моему конвоиру, я спокойно выдохнула.

Они отошли в сторону, и их тихий, неразборчивый разговор на гортанном наречии отдавался в воздухе напряжением. Старший что-то доказывал, жестикулируя в сторону поля боя, а незнакомец лишь изредка кивал, его взгляд снова и снова возвращался к моей клетке.

Вскоре лагерь ожил. Чужаки разбили стоянку по соседству. Воздух быстро наполнился дымом костров и дразнящим запахом жареного мяса. Орки занимались своими делами: точили оружие, чистили доспехи, перебрасывались редкими фразами. На меня не обращали внимания, будто я была частью повозки.

Все, кроме него.

Предводитель сидел на складном походном стуле неподалеку, отсекая от мясной туши аккуратные куски острым кинжалом. Но его внимание было приковано ко мне.

Пристальный, изучающий взгляд был тяжелым. Он будто пытался разгадать загадку, увидеть что-то сквозь решетку клетки и грязную одежду. Что он мог знать? Что он мог во мне увидеть?

Я отвернулась, делая вид, что смотрю на заходящее солнце, но продолжала ощущать его взгляд на своей спине.

Дни в клетке сливались в однообразное месиво из страха, тряски, мясной похлебки и собственного немытого запаха.

Я выучила каждую зазубрину на потертых досках под соломой и могла уже различать голоса орков. Жесткий бас Гарка, вечное ворчание Борка. И тот самый предводитель, чей пристальный взгляд я чувствовала даже сквозь сон.

Через пару дней, вечером, когда отряд остановился на ночлег, я стала невольной свидетельницей разговора, который перевернул все мое понимание происходящего.

Я дремала, прижавшись к прутьям, когда грубые голоса за прутьями клетки заставили меня насторожиться.

— Я хочу выкупить девушку.

Это был голос предводителя, тихий, но твердый. Я замерла, не веря своим ушам. Он хочет меня выкупить? Словно я и впрямь вещь. Но в его голосе слышалась неуместная решимость. Но зачем?

Раздался короткий, хриплый смех Гарка.

— Выкупить? — в его тоне звучала не просто жадность, а почти отеческая гордость удачливого дельца. — Она будет дорого стоить на аукционе.

— Я предложу больше. — Я услышала, как он сделал шаг вперед и его тень накрыла мою клетку. — Мой боевой топор, унаследованный от отца. Мою долю с последних трех походов.

— Твой топор и тройную долю? — Гарк фыркнул. Я представила его презрительную усмешку. — Благословенная, с чистой кровью… Ее купят на аукционе в Столице Танзей за сумму, которую ты в жизни не видел. — Он пнул колесо моей повозки, и она жалобно заскрипела. — Она сделает меня богатым.

— Она не просто вещь, — в его голосе слышалось напряжение, граничащее с яростью. — Она…

— Она что? — Гарк внезапно рявкнул, и я вздрогнула, прижимаясь к прутьям. — Красивая? Я не слепой, я тоже вижу. Но красота — это приправа к главному блюду. А главное блюдо — ее магия. И она моя. Я нашел ее, это мой трофей.

Предводитель сжал кулаки, и тихий, скрежещущий звук сжатых челюстей был слышен даже мне. Воздух зарядился яростью.

— Если хочешь ее, — продолжил Гарк, уже спокойнее, с насмешкой, — приходи на аукцион. Встань в зале и перебей цену какого-нибудь подпольного барона или князя. А до тех пор… — он ударил ладонью по прутьям моей клетки, отчего та задрожала, — По нашим законам, она мой трофей и моя собственность.

Последовала тяжелая пауза.

— Аукцион, значит, — прорычал так низко, что слова, казалось, вибрировали в самом воздухе. Он резко развернулся, и послышались тяжелые удаляющиеся шаги.

Гарк что-то буркнул себе под нос и отошел в другую сторону.

Я осталась лежать в темноте, обхватив колени.

Собственность. Трофей. Слова Гарка впивались в меня острее любых когтей.

Предводитель, он хотел меня выкупить. В его голосе не было жалости лишь непонятная мне решимость.

Я посмотрела на свои руки.

Они оба видели во мне ценность. Но Гарк видел монеты, а этот… видел что-то, за что готов был отдать все, что у него было. Эта мысль была пугающей, ведь его интерес таил в себе неизвестную угрозу, но в то же время — странно окрыляющей. Он сказал, что я не просто вещь…

Перевернувшись на спину, я посмотрела на звезды чужого мира.

Внутри под кожей, тонкой струйкой текла моя магия. Моя сила. И впервые за долгое время я почувствовала не страх, а жгучее, опасное любопытство.

Я проснулась от зудящего на задворках сознания чувства, что за мной наблюдают. Кожа на спине заныла от долгого лежания на твердых досках, но это ощущение тут же сменилось ледяными мурашками тревоги. Открыв глаза, я увидела, что рядом с моим лицом возле прутьев клетки стоит здоровенный орк. Вскрикнув, я отползла к углу клетки и, вжавшись в прутья, испуганно смотрела на него.

Вблизи он был огромен даже для орка, его плечи казались каменными глыбами.

— Тебя везут на аукцион, — суровым басом произнес он, заглядывая в мои глаза. — Я хочу тебя выкупить.

Вполне возможно, что сможет. Одни его латные наплечники, покрытые сложной гравировкой, чего стоили. Но зачем? Чего он ждал от меня, говоря об этом? Я должна была обрадоваться?

— Как тебя зовут?

Его вопрос застал меня врасплох. Имя… Он спросил мое имя?

— Марина, — смогла выдавить я через пару мгновений, и это имя показалось чужим, словно я назвала предмет, потерянный в веках.

В этом мире никто не спрашивал моего имени, всем было наплевать, как зовут Благословенную, главное, чтобы магия была посильнее.

— Марина, — он произнес его, словно пробуя на вкус. — Ты красивая.

Я опешила, почувствовав, как по щекам разливается краска. Инстинктивно потянулась рукой к спутанным волосам, но остановилась, сжав в кулак грубую ткань платья. От меня пахло потом, страхом и дорожной пылью. Белое платье, положенное Благословенным, было в крови и грязи, лицо, уверена, выглядело не лучше. Где он увидел красоту? Он серьезно?

— Меня зовут Гриом.

С этими словами он окинул меня еще раз своим суровым взглядом и, развернувшись, отошел. Не отходя далеко от повозки, он лег спать на землю. Казалось, что Гриом только что заключил сделку, о которой одной мне ничего не было известно.

Я выдохнула, чувствуя, как бешено колотится сердце. Его внимание было тяжелым, физически ощутимым, и в нем была решимость, от которой становилось страшно.

На третий день мы приблизились к краю Темного Леса. Воздух стал густым и влажным, а солнечный свет с трудом пробивался сквозь сплетение ветвей. Гарк, нахмурился, постоянно всматриваясь в чащу.

Я не сразу поняла, что стало другим. Скрип колес, ворчание осла, тяжелое дыхание орков, идущих рядом.

Что-то висело в воздухе. Что-то острое, незримое, отчего по коже пробежали иголочки.

Даже Борк, вечно ворчащий, притих и нервно поглаживал рукоять топора за поясом. Гарк вел осла, его спина была напряженной струной. Он вслушивался.

Лес по краям дороги становился все гуще, деревья — выше и корявее. Света солнца почти не проникало сквозь сплетенные кроны. Пахло прелой листвой, сырой землей и чем-то еще… чем-то металлическим, чуждым. Таким знакомым. Таким ненавистным.

Я прижалась к прутьям, стараясь дышать тише. Я знала этот запах. Это был запах Разлома, что порождал Темных Тварей.

Не здесь, только не здесь…

И тут земля содрогнулась.

Неглубокий, но оттого не менее жуткий, толчок прошел по земле. Осел вздыбился, испуганно заржав. Повозка дернулась и встала как вкопанная.

Из чащи, прямо из клубка теней у подножия древнего дуба, вырвался малиновый свет. Он разъедал реальность, расползаясь черной, зияющей пастью. Из нее, с тихим, кошмарным шелестом, посыпались они.

Порождения Тьмы. Десятки пар горящих красных точек, когти, хлюпающие щупальца, хитиновые панцири, щелкающие в предвкушении. Они шипели, и этот звук был страшнее любого рева.

— К оружию! Круг! — гаркнул Гриом, с невероятной скоростью обнажая свой огромный топор.

Начался ад.

Орки, могучие и яростные, сомкнули строй вокруг повозки. Звяканье стали, хруст костей, отчаянные крики, шипение тварей. Кровь. Ее запах ударил в нос, густой и сладковатый. Я вжалась в пол клетки, стараясь стать меньше, зажмурилась, пытаясь отгородиться от кошмара.

Я чувствовала эти дни, как по капле нарастает клубочек магии внутри. Слишком слабый, чтобы исцелить, но достаточно яркий, чтобы привлечь внимание. Как мотылек на пламя.

Их внимание.

Одна из тварей, похожая на огромного, облезлого паука с лезвиями вместо лап, оторвалась от общей свалки и метнулась к клетке. Ее красные глаза-бусины были прикованы ко мне. Я отползла к дальней стенке, натыкаясь спиной на прутья. Бежать было некуда.

Я зажмурилась, ожидая удара о прутья.

Но удара не было. Вместо него раздался оглушительный рев и передо мной выросла массивная, зеленая стена. Гриом.

Его огромный топор описал в воздухе сверкающую дугу и рассек тварь пополам одним ударом. Черная жижа брызнула на прутья клетки.

Он стоял ко мне спиной, могучие плечи были напряжены.

Вокруг царил хаос. Из черного разлома продолжали вытекать твари. Орки отчаянно рубились, но их было меньше. Гарк, истекая кровью из раны на бедре, отбивался от трех скрюченных существ сразу. Борк уже лежал неподвижно, его шея была вывернута под неестественным углом.

И тут дверь клетки с грохотом отлетела.

— Выходи! — прокричал Гриом, его голос перекрывал грохот битвы.

Я замерла, прижавшись к прутьям. Куда? На смерть?

Он, не дожидаясь, схватил меня за одежду и буквально вышвырнул из клетки на землю.

— В лес. — он толкнул меня в сторону чащи. — Беги и не оглядывайся.

Один из его сородичей, отбивавшийся рядом, крикнул что-то на их гортанном языке. Гриом обернулся, парировал удар когтистой лапы и снова рявкнул на меня:

— Беги, черт возьми!

И я побежала. Не думая, не глядя по сторонам. Ноги подкашивались, связанные запястья мешали балансу. Я влетела в зеленый полумрак, спотыкаясь о корни, хватая ртом влажный, спертый воздух. Крики и звуки боя быстро стихли, поглощенные густой стеной деревьев.

Я бежала, пока в легких не осталось воздуха, пока не закололо в боку. Наконец, силы окончательно покинули меня. Я рухнула на мягкий, влажный мох, судорожно глотая воздух. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев и странными, чужими щелчками. Каждый звук заставлял меня вздрагивать.

Не успела я отдышаться, как услышала приближающиеся шаги. Хруст ветки. Шуршание листвы.

Ужас сковал мое нутро. Они нашли меня. Твари или… или другие орки? Может, Гарк выжил и теперь ищет свой «трофей»?

Я отползла за толстый ствол дерева, прижалась к нему спиной. Сил бежать уже не было. Когда шаги стали ближе, я, зажмурившись, подняла связанные руки, пытаясь прикрыть голову. Жалкая, бесполезная защита.

Тень упала на меня. Большая, перекрывающая скудный свет. Я сжалась, ожидая удара и боли.

Но вместо этого я почувствовала резкое движение у своих запястий. Легкое давление, короткий хруст — и вдруг веревка ослабла.

Я опасливо приоткрыла глаза.

Передо мной стоял Гриом. Он тяжело дышал, его лицо было бледным, а губы поджаты от боли.

В его руке был небольшой, но острый кинжал. Я перевела взгляд на запястья, на них болтались обрезанные веревки. Следы от них горели на коже, но сами руки были свободны.

Мы смотрели друг на друга. Он с тем же суровым, изучающим взглядом, а я в полном недоумении, смешанном с остатками дикого страха.

Гриом был тяжело ранен, он держался за бок, и из-под его пальцев сочилась кровь.

— Твари… — его голос был хриплым. — Ушли.

Он сделал шаг и пошатнулся. Я инстинктивно вскочила, готовая снова бежать, но он лишь оперся плечом о дерево, с трудом переводя дыхание.

— Ты перерезал веревки, — пробормотала я, все еще не веря.

Бросив на меня короткий взгляд, в котором читалась усталость и что-то, что я не могла понять, он произнес:

— Бежать со связанными руками глупо и опасно, теперь можешь идти.

Оставить его здесь, раненого, и попытаться одной найти дорогу в этом лесу?

Я посмотрела на его рану. Кровь медленно сочилась сквозь пальцы, лицо теряло последние краски. Он спас меня. Дважды. Вытащил из клетки и теперь освободил мои руки.

В его глазах я видела воина, который исполнял свой долг, каким бы ужасным он ни был. И который, даже будучи на краю гибели, поступил… правильно.

Я сделала шаг вперед. Потом еще один. Мои руки все еще дрожали.

— Сядь, — тихо сказала я. — Дай я посмотрю.

Он удивленно поднял бровь, но, после мгновения колебания, медленно сполз по стволу на землю, расслабился и прикрыл глаза. Его дыхание было уже прерывистым.

Я опустилась перед ним на колени, отодвигая его окровавленную руку. Рана была рваной и глубокой.

Закрыв глаза, я нашла внутри себя накопившийся маленький клубок магии и прижала руки к его горячей коже.

Свет вспыхнул, и я погрузилась в знакомую, изматывающую работу исцеления.

Я помогала ему не потому, что он был мне дорог. А потому что в этом чудовищном лесу одной мне не выжить.

Когда последние капли магии вытекли из меня, я отшатнулась и упала на мягкий мох, чувствуя, как мир плывет перед глазами. Руки дрожали, но я только что исцелила по своему желанию, а не следуя чужому приказу.

Гриом опирался спиной о дерево, его могучая грудь поднималась и опускалась ровно и глубоко. Свежий розовый шрам контрастировал с зеленой кожей на его боку, свидетельство моей работы. Старые шрамы покрывали его тело словно карта прожитой жизни, и каждый шрам показывал, что этот орк не раз смотрел в лицо смерти. И каждый раз выживал.

Его взгляд скользнул по моему лицу, по дрожащим рукам, и, наконец, остановился на своем боку. На шраме.

Он коснулся пальцами нового шрама нежно, почти с недоумением. Потом посмотрел на меня. В этих темных глазах я не увидела привычной мне снисходительной жалости. Лишь холодный, испытующий вопрос.

— Почему помогла? Ты могла спокойно идти дальше.

— Ты меня спас, — голос мой сорвался на хриплый шепот. Я поднялась, держась за ствол дерева, пока мир не перестал плыть перед глазами. Признаться, что он — мой единственный защитник в этом лесу? Ни за что. — Я всего лишь вернула долг.

Он же не будет причинять вред той, что его исцелила?

Оторвав взгляд от него, я попыталась вглядеться в чащу. Бесполезно. Лес смыкался сплошной зеленой стеной. Длинные тени, рожденные заходящим солнцем, ползли по земле. Холод, липкий и влажный, пробирался под мое платье, заставляя ежиться.

— Что теперь? — неуверенно выдохнула я, бессознательно потирая освобожденные запястья.

Он изучал меня, его темные глаза метались между моим бледным лицом, дрожащими руками и густым лесом за моей спиной. Я видела, как сжимаются его челюсти.

Наконец, он тяжело вздохнул и, поднявшись, выпрямился во весь рост. Его движения были уверенными, сила возвращалась к нему с пугающей скоростью.

— Теперь мы должны выжить и выйти из этого леса, — его голос был низким и твердым. — Вдвоем.

Он обвел тяжелым взглядом лес, его ноздри расширились, словно вынюхивая что-то.

— Здесь нельзя оставаться. Место разлома привлечет других тварей.

— Ты повезешь меня обратно? К Гарку? — вырвалось у меня, и в голосе прозвучал страх, который я не смогла скрыть.

Он резко обернулся, и в его глазах вспыхнуло что-то темное.

— Они все мертвы. — он произнес это без эмоций, но его руки, сжатые в кулаки, выдавали бурю, которую он в себе душил. — Больше нет отряда Гарка… и моего тоже.

Он развернулся и устремился к зарослям кустарников.

— Идем.

— Куда?

— Подальше от смрада Разлома, — бросил он через плечо не останавливаясь.

Я плелась за его спиной, спотыкаясь о корни и кочки. Он шел быстро, не оглядываясь, но я заметила, что он слегка замедлял шаг, когда я отставала.

Мы шли в молчании. Где-то высоко в кронах пронзительно вскрикивала невидимая птица. В густой темноте подлеска шелестело и переползало что-то шуршащее, и я ловила себя на том, что ищу защиту рядом с его мощной спиной. И ненавидела себя за эту слабость.

— Здесь, — его голос, низкий и резкий, разорвал тишину, заставив меня вздрогнуть. Гриом замер перед каменной глыбой, поросшей плотным ковром мха и лиан.

Он раздвинул зеленую завесу из растений. Внутри была небольшая темная пещера, сухая и относительно чистая. Внутри пахло камнем и пылью.

— Я буду у входа, — сказал, опускаясь на землю у входа и прислоняясь спиной к каменной стене. Его фигура почти полностью перекрыла небольшой проход. — Ночью твари рыщут смелее и чуют свежую кровь.

Я прошла внутрь и примостилась в дальнем углу, вжавшись спиной в шершавый, холодный камень. Обхватив колени руками, я пыталась стать меньше и незаметнее. Усталость накатывала тяжелыми волнами, но каждая клеточка тела была настороже. Я уставилась на его темный силуэт, заслонивший собой последние краски угасающего заката. Он был похож на гору, и в этом была необъяснимая безопасность.

Гриом расстегнул пряжку на широком кожаном поясе, с которого свисали крепления для его топора, и достал из притороченного к нему плоского кошеля кусок темного вяленого мяса. Оттуда же, с другого боку, он снял потрепанную металлическую флягу. Отломил половину и протянул в мою сторону.

Я колебалась, чувствуя, как в желудке сжимается болезненный спазм. Пальцы дрогнули, и я взяла мясо. Оно было жестким, требовало долгого разжевывания, и соль щипала губы.

Потом он, все так же не поворачивая головы, протянул флягу. Я сделала глоток, вроде тот же самый, кисловатый и крепкий квас, но он обжег горло, и по телу разлилось тепло, отогревая окоченевшие изнутри пальцы.

— Спи, — бросил он в пространство, приглушенным голосом.

— А ты?

— Мне нужно меньше сна, — последовал лаконичный ответ.

Я не стала спорить. Измождение, наконец, перевесило страх. Я пристроилась на холодном, неровном полу, подложив под голову руки.

Лежала с открытыми глазами и смотрела на его спину. На мощные мышцы, играющие под кожей при каждом его движении. Впервые за долгое время я почувствовала что-то, отдаленно напоминающее покой.

Солнечный луч, пробившийся сквозь завесу лиан, разбудил меня. Я лежала неподвижно несколько секунд, пытаясь осознать, где нахожусь.

В памяти сверкали осколки воспоминаний: открытый разлом, бегство, орк и пещера.

Каменный пол под спиной и пахнущий пылью и затхлостью воздух не давали усомниться в том, где я нахожусь.

Гриом сидел у входа, прислонившись к стене. Глаза были закрыты, он спал. Полоска утреннего света золотила его зеленоватую кожу, и я смогла рассмотреть тонкий шрам у виска, который раньше не замечала.

Его лицо в состоянии покоя казалось менее суровым. Пальцы все еще сжимали рукоять кинжала на коленях. Даже во сне он был настороже.

Я осторожно поднялась, стараясь не шуметь. Каждый мускул ныл в ответ на движение, напоминая о вчерашнем беге и падениях.

Опустошенность после исцеления сменилась знакомым, хоть и слабым, покалыванием магии, она возвращалась. Капелька за капелькой.

Я осмотрела наше убежище. Пещера была небольшой, всего несколько шагов в глубину. Никаких следов жизни.

Желудок предательски заурчал, напоминая, что вчерашний скудный паек давно переварился. Я посмотрела на пояс орка, его запасы в поясном кошеле, очевидно, закончились. У нас не было ничего.

Он проснулся мгновенно, глаза открылись, и взгляд острый и бдительный встретился с моим.

— Еды нет? — мой голос прозвучал хрипло и слабо.

Он качнул головой, медленно поднимаясь. Его движения были плавными, но я видела, как он на мгновение задерживает дыхание, проверяя свою зажившую рану.

— Найдем, — сказал он, и я была уверена такой, как он никогда не умрет от голода в лесу.

Мы ушли из пещеры.

Утро в лесу было туманным и прохладным. Гриом шел впереди, его взгляд, острый и цепкий, скользил по земле, стволам и кустам. Он сканировал местность, читая следы и знаки, невидимые для моих глаз.

Наверное, искал для нас добычу.

Я шла следом, ежась от промозглой сырости, которая пробиралась под мое легкое, давно испачканное платье и чувствовала себя бесполезной.

Послышался шум воды. Сначала как далекий шепот, а затем настойчивое, обещающее журчание.

Мы вышли к широкой реке. Струи пены бежали по камням, а в прозрачной воде у берега виднелись темные силуэты. Гриом остановился, всматриваясь в воду.

— Рыба, — улыбнулся он.

Я посмотрела на мелководье, среди камней мелькнула тень. Достаточно крупная.

— Я могу попробовать обездвижить ее, — нерешительно сказала я. В Храме это считалось «малым искусством» — парализовать пациента на время сложной процедуры, чтобы он не мешал сращиванию костей. Эффект держался недолго, но этого должно хватить, чтобы вытащить ее из воды.

Он бросил на меня скептический взгляд.

— Магия восстановилась? — спросил он прямо, без обиняков.

— Не вся… но на это, думаю, хватит.

Он медленно кивнул и отошел в сторону, дав мне место.

Опустившись на колени у воды, я закрыла глаза и потянула ниточку магии из маленького клубочка. Она откликнулась неохотно, и я направила ее в воду, представляя себе, как свет обволакивает серебристое тело, парализуя его.

Ничего не происходило. Лишь слабая рябь расходилась по воде от моих дрожащих пальцев. Силы снова покидают меня. Накопленных крох магии не хватило, а голод сводил желудок спазмом.

Отчаяние подступило к горлу. Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Мне не хотелось быть обузой, не хотелось зависеть от него полностью.

Из глубины, под корягой, выплыла крупная, пятнистая рыбина. Она медленно проплывала прямо передо мной, будто дразня, своим спокойствием.

И что-то во мне щелкнуло. Яростная, иррациональная злость охватила нутро. Злость на этот мир, на свою слабость, на эту тупую, самодовольную рыбину. Не думая, просто выплеснула все свое отчаяние и ярость наружу, ударив кулаком по воде.

Вода у моих ног на мгновение вспыхнула ослепительным белым светом, осветив шокированное лицо Гриома. Раздался глухой звук, как от удара по мягкому телу, и на поверхность всплыла та самая рыбина, брюхом кверху, окруженная мелкими пузырьками воздуха.

Я застыла, тяжело дыша, глядя на свой «улов». Внутри было пусто и страшно. Потому что это была не исцеляющая магия. Это было нечто другое.

Гриом, стоявший в стороне, медленно приблизился. Он смотрел то на оглушенную рыбу, то на меня, и в его темных глазах читалось нечто новое. Молчаливое уважение воина, увидевшего незнакомое, но эффективное оружие.

Он зашел в воду по колено и подобрал рыбину. Она была размером с его предплечье, и, вероятно, тяжелая.

— Хватит на двоих, — констатировал он, выходя на берег. Его взгляд снова задержался на мне, скользнул по дрожащим рукам и бледному лицу. — Сильный удар, для первого раза.

Гриом разжег небольшой костер на берегу. Я сидела, обхватив колени, и безучастно наблюдала, как огонь пожирает хворост. Орк молча и умело разделал рыбу, нанизал ее на палку и начал жарить.

Треск жира, падающего на угли, и дразнящий, пьянящий аромат жареной рыбы сводил меня с ума, заставляя желудок сжиматься.

Когда он протянул мне кусок сочной, горячей рыбы, я, забыв о всякой осторожности и приличиях, ела, почти не жуя, чувствуя, как тепло и сила по капле возвращаются в мое тело.

— Ты не пробовала раньше? — спросил он, наблюдая, как я жадно ем. В его голосе не было насмешки, лишь плохо скрываемое любопытство.

— Ловить рыбу? Нет. В Храме нас кормили. Нам не положено было делать ничего… такого.

— «Такого»? — он хмыкнул. — Выживать?

Кивнула, жадно откусывая очередной кусок.

Я сидела на земле у костра грязная и уставшая. Но впервые, возможно, за все время в этом мире, я чувствовала себя… настоящей.

Мы доели в тишине, наполненной лишь треском углей и звуками леса. Когда костер догорел, Гриом поднялся и затоптал его.

— Идем. Надо найти место для ночлега до вечера.

Я посмотрела на этого молчаливого орка, который зачем-то возится со мной. И не понимала его, ведь он вполне мог уйти один. Ему было бы намного проще без лишней обузы в виде слабой человеческой девушки.

И что странно он не вызывал у меня страха, лишь любопытство и благодарность.

Несколько дней слились в череду бесконечных переходов и рутину, состоящую из короткого сна на холодной земле и скудной еды, которую добывал Гриом.

Мои силы решили не трогать до полного восстановления.

Лес менялся, становился гуще. Гриом вел нас вниз по течению, по его словам, река выходила из леса недалеко от города на ничейной земле. Туда нам и нужно.

Я все еще спотыкалась и пугалась резких звуков, замирая при каждом постороннем звуке, но прежний страх сменился постоянной, фоновой настороженностью. Возможно, виной тому было странное затишье — мы шли уже несколько дней, и ни одна Темная Тварь не пересекла наш путь. Эта удача заставляла ждать подвоха.

По мере нашего продвижения, спокойная река все чаще срывалась с каменных уступов, превращаясь в яростный, клокочущий поток.

Гриом шел впереди, его взгляд постоянно сканировал лес, противоположный берег и воду.

— Здесь мельче, — его голос прозвучал приглушенно.

Он стоял, слегка склонив голову, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, пальцы сжались в кулаки.

— Гриом?

— Слишком… тихо. — Он резко выдохнул и метнул на меня колкий взгляд. — Лес затих. Переходим.

Он без колебаний зашел в воду. Течение било ему по бедрам, но его крупному телосложению было нипочем. Он обернулся, уверенно протягивая мне руку.

— Держись.

Я колебалась, глядя на стремительную воду. Но оставаться одной на этом берегу было страшнее. Я взяла его руку. Его ладонь была огромной и шершавой. В ней чувствовалась грубая сила, способная сломать кость, но сейчас она лишь надежно сомкнулась вокруг моих пальцев.

Он сжал мои пальцы, и я почувствовала, как по моей руке разливается тепло. Сделала шаг. Ледяная вода обожгла кожу, промокшая одежда тут же стала тяжелой, сковывая каждое движение.

Течение было сильнее, чем казалось с берега. Оно яростно тянуло меня вниз по течению, пытаясь сорвать с ног. Я шла, спотыкаясь о скользкие камни и почти повисая на его руке.

Мы были на середине, когда моя нога нащупала не камень, а что-то скользкое и неустойчивое. Миг и рука сорвалась с его ладони, вода мгновенно накрыла меня с головой. Успела только вскрикнуть. Холод парализовал.

Течение подхватило меня, потащило вниз по потоку, крутя и переворачивая. Я беспомощно барахталась, пытаясь вынырнуть, глотая ледяную воду. В ушах стоял оглушительный рев, заполнивший собой все сознание.

Что-то мощное схватило меня, как будто огромная волна подхватила и понесла кверху. Я снова оказалась на поверхности, отчаянно кашляя, выплевывая воду и пытаясь вдохнуть, и увидела его. Гриом плыл рядом, одной рукой удерживая меня за одежду, а другой и ногами работая против течения, направляя нас к берегу.

Он вытащил меня на камни, тяжело дыша. Вода с него стекала ручьями. Мы лежали рядом на берегу, и я чувствовала, как дрожь бьет меня изнутри. От холода и страха.

— Не смотрела под ноги? — прохрипел он, его голос был сдавленным.

Но в его глазах, когда он повернул ко мне голову, не было гнева, лишь беспокойство.

Смех, истерический и нервный, вырвался наружу. Я смеялась, лежа на камне, смотря в серое небо, чувствуя, как слезы смешиваются с водой на лице. Я чуть не утонула. Чуть не умерла. Но он был здесь, снова спас меня. И мы были на том самом берегу, к которому стремились. Это знание медленно проникало в сознание, смешиваясь с облегчением.

Он смотрел на меня, и угрюмое выражение на его лице постепенно смягчилось. Он покачал головой.

— Безумная человечишка, — проворчал он.

Мой смех стих. Я лежала, просто глядя на него. На его мокрые, прилипшие ко лбу волосы. На капли воды на его ресницах, на мощную линию его плеча и напряженные мускулы. Он был красивым, несмотря на черты лица, присущие оркам, и сейчас это казалось очаровательным.

Его рука лежала рядом с моей, и всего несколько сантиметров разделяли наши пальцы. Я протянула руку и коснулась его ладони. Он вздрогнул, но не отдернул ее. Его пальцы шевельнулись, и через мгновение они сомкнулись вокруг моих. Твердо и надежно. Как будто этим жестом он обещал: я не отпущу, если ты не оттолкнешь.

Мы лежали так, держась за руки, слушая, как рев воды постепенно стихает в ушах, уступая место стуку наших сердец. Дрожь потихоньку отступала, сменяясь странным, глубоким спокойствием.

— Надо двигаться дальше. Замерзнешь.

Он поднялся, все еще держа меня за руку, и помог встать. Мои ноги подкашивались, но его хватка была крепкой.

Мокрая одежда облепляла тело, и казалось, что холод проник глубоко в кости. Я дрожала, стиснув зубы, чтобы они не стучали. Гриом шел рядом, и несколько раз внимательно окинул меня взглядом.

Потом он, не говоря ни слова, просто наклонился и подхватил меня на руки. Выпрямился и зашагал быстрее, его шаги оставались уверенными даже с моим весом. Я инстинктивно обняла его за шею, когда он перепрыгнул поваленное дерево, прижимаясь к источнику тепла, который вдруг оказался так близко.

— Зачем несешь? Я и сама бы шла… — протест прозвучал слабо, даже для моего собственного уха.

— Ты замерзнешь. Идешь медленно, — коротко бросил он, не сбавляя шага. Его голос был лишен упрека, простая констатация факта.

Он шел, внимательно следя за местностью, и вдруг его мускулы напряглись подо мной. Словно что-то заметив или учуяв, он резко ускорил шаг. Я тоже пыталась осмотреться по сторонам, но подозрительного не заметила.

Через некоторое время он замедлил шаг, и его дыхание стало ровнее.

— Здесь, — сказал, останавливаясь перед, казалось бы, непролазной стеной плакучих ив.

Я посмотрела на него вопросительно.

Он, ловко пригнувшись, раздвинул упругие ветви ив и прошел сквозь них, прижимая меня так, чтобы ветки не хлестнули по лицу.

Я ахнула. За стеной из ветвей скрывался небольшой грот. Из расщелины в камне бил источник. Вода струилась по гладким, отполированным веками камням, собираясь в маленькое, неглубокое озерцо, вода в котором отливала в полумраке изумрудной бирюзой. Воздух был теплым и влажным. От воды поднимался легкий пар, окутывая грот легкой дымкой и делая его еще более нереальным.

— Горячий ключ, — объяснил Гриом. — Вода чистая. Можно смыть грязь и отогреться.

Он опустил меня на плоский камень, оказавшийся теплым. Поколебавшись, присел на камень в паре метрах от меня и старался не смотреть в мою сторону, вместо этого он осматривал пространство вокруг нас. Повисло неловкое молчание, наполненное шумом воды.

Он сидел ко мне спиной. Его мокрая рубаха прилипла к могучим мышцам спины, обрисовывая каждую из них подобно второй коже. Я смотрела на него и его темные волосы, собранные в пучок, из которого теперь выбивались непослушные пряди, и чувствовала, как по моей коже бегут мурашки. И дело было не только в прохладе воздуха.

Стоило опустить руку в воду — и по коже разлилось густое, почти живое тепло. Глубина заводи была не выше колена, но этого хватит, чтобы обмыться.

— Я не буду смотреть, можешь раздеться и помыться. — Он снял с себя рубаху, от неожиданности я отвела глаза и заметила, как он расправил ее на большом теплом камне. — Одежду ложи на камни, быстрее высохнут.

Я тоже повернулась к нему спиной. Сняв платье, я, как могла, потерла его в воде, и грязная вода ручьями стекала с ткани, унося с собой частицы прошлого. Аккуратно расправила на камнях.

Было неловко находиться полностью раздетой при ком-то, даже если этот «кто-то» — молчаливый орк, видевший меня лишь обессиленной и грязной. Но я верила его словам, старалась верить.

Смыв с себя всю грязь, я развернулась, чтобы убедиться, что он не смотрит в мою сторону. И оказалась не готова к тому, насколько вызывающе притягательно он будет выглядеть.

Его спина, широкая, как щит, и руки, с рельефом каждого мускула, готового к движению, притягивали взгляд. Он сидел на камне, ниже талии была накинута ткань, и, судя по отсутствию рубахи на камнях, он ее разорвал. Намеренно. Он казался еще более огромным и впечатляющим. Вид не портили даже шрамы и синяки.

— Как закончишь, накинь на себя, — он, словно почувствовав мой взгляд, указал на камень возле него, там лежал второй кусок разорванной рубашки. Его голос прозвучал чуть хриплее обычного.

— Спасибо, — неуверенно протянула, подходя ближе и чувствуя, как сердце начинает отчаянно колотиться.

Обернув ткань вокруг себя и закрепив у груди рукавом, я поняла, что она едва скрывает бедра.

— Тебе не холодно? — спросил он, осторожно развернувшись ко мне.

Его темные глаза скользнули по мне, быстро и оценивающе, но в них не было наглости, лишь озабоченность.

— У нас тело горячее, чем у людей. Можешь сесть на колени, чтобы согреться.

Я сглотнула, уставившись на его мокрую мускулистую грудь, на мощную шею, на линию челюсти.

— Эм… — мои щеки налились теплом.

— Я тебя не обижу, — мягко произнес он, заглядывая в мои глаза. И, раскрыв объятия, он фактически толкал меня к необдуманному шагу.

К шагу, который пугал не возможными последствиями, а той глубиной доверия и близости, на которую он был готов. И именно это желание — поддаться, раствориться в этом тепле и этой силе — меня сильно смущало.

Гриом наклонился немного вперед, сохраняя зрительный контакт.

На подсознательном уровне я его не боялась, но и забывать о его силе и размерах не собиралась. И будь на его месте любой другой мужчина, я бы, несомненно, уже сбежала.

— Позволь тебя согреть, — его хриплый голос прозвучал как приказ и искушение одновременно.

Сделав шаг, я замерла в нерешительности, не зная, как удобнее устроиться. Гриом притянул меня, легко приподнял и усадил боком на свое бедро, перекинув мои ноги через второе. Когда я устроилась поудобнее, он нежно обнял меня, заключая в теплое кольцо рук, и его ладони легли на мою спину и бедро с такой осторожностью, будто держали хрупкую драгоценность.

Мы были напряжены, сидели, замерши, прислушиваясь к новому ощущению близости. Но Гриом расслабился первым, его дыхание стало глубже.

Я склонила голову и прижалась щекой к его теплой груди. Кожа была гладкой и горячей, пахла дымом, кожей и чем-то неуловимо пряным. Было слышно биение его сердца, такое же быстрое, как и мое. Я расслабилась, ощущая, как дрожь, наконец, покидает мое тело, вытесняемая всепоглощающим теплом.

— Ты маленькая, — голос, низкий и бархатный, прогудел у меня над головой.

— А ты теплый, — выдохнула я в ответ.

Он втянул воздух у моих мокрых волос.

— И приятно пахнешь. По спине пробежали мурашки. Очень прямолинейно.

Но я не думала, что это так — под рукой не было шампуня или мыла, я лишь кивнула. Он потерся щекой о мои волосы, и этот жест был на удивление… нежным, почти по-кошачьи ласковым.

— Как ты себя чувствуешь? Согрелась?

— Хорошо. Да, — и это было правдой.

Его руки сжались вокруг меня, и он немного отклонился назад, мягко увлекая меня за собой. Мне пришлось ближе прижаться к нему. Он был очень теплым и приятным.

И тут, в этой идиллии, я почувствовала нечто иное. Что-то твердое и упругое уперлось в мое бедро.

Сначала я не поняла, но через секунду осознание ударило как обухом по голове.

Я ахнула, непроизвольно попытавшись отстраниться, но его объятия не ослабли.

— Это просто физическая реакция, — пробормотал он, и в его обычно твердом голосе впервые прозвучало смущение, даже досада.

Дыхание участилось, но явно не от страха.

— Посмотри на меня.

Я колебалась. Было очень неловко, но я собрала волю в кулак и медленно подняла взгляд, встретившись с его глазами.

— Я никогда не причиню тебе вреда, — прорычал он тихо, и в его глазах была искренность. — Не бойся.

Он, видимо, принял за страх мое учащенное дыхание.

— Мне… неловко, — прошептала, щеки пылали, я тонула в глубине его глаз, темных, как ночной лес.

Я теряла голову. Сердце убыстряло свой бег до безумного галопа от его близости, от этого всепоглощающего тепла и запаха, что кружил голову. Взгляд метался от груди к его плечам, ощущая, сквозь тонкую ткань накидки его могучие мышцы. Он был очень силен и мог делать со мной все, что захочет, но от этих мыслей, казалось, горит уже не только лицо, а все тело.

Боже, я не думала в таком плане о мужчинах уже два года, с тех пор как попала в этот мир. Эта часть меня, казалось, уснула навеки, а теперь просыпалась — дикая, смущенная и жадная.

— Ты горячий, — сорвалось с губ, выдавая мои мысли.

Прозвучавшая в гробовой тишине грота, фраза повисла между нами. Поняв, что сказала это вслух, я склонила голову, в отчаянной попытке спрятать пылающее лицо за волосами.

— Я не это хотела сказать… то есть… — я замолкла, казалось, что язык прилип к небу.

В бедро продолжало упруго упираться его естество, напоминая о себе с каждым его движением, каждым вздохом.

— Поверь, я не желаю тебе вреда, — его голос был низким, почти рычащим, но в нем слышалась мольба, а не приказ.

Подняв голову, я заметила его взгляд на моей груди, тяжелый, полный нескрываемого желания. Мгновенно оторвав его от груди, он посмотрел мне в глаза и погладил подушечками пальцев щеку, и этот жест был до боли нежным на фоне бушующего между нами напряжения.

Приблизил лицо вплотную, его дыхание опалило мои губы, и я непроизвольно облизнула их, чувствуя, как все внутри сжимается в сладком предвкушении.

Он опустил руку и скользнул теплой ладонью под ягодицы, несильно, но уверенно сжав. Его дыхание стало тяжелым, горячим и влажным у моего виска.

— Останься, — рука снова сжала мои ягодицы, прижимая ближе. — Позволь прикоснуться к тебе, — он почти прорычал эти слова.

Я не знала, что ответить. Слова застряли в горле, задушенные смесью страха и пьянящего возбуждения.

Гриом спустился с камня вниз, в теплую воду, и, удерживая меня, развернулся и усадил на камень, на котором сидел. Я крепче вцепилась в его плечи, ощущая, как мокрые волосы прилипли к его коже, мое собственное сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Стоя на коленях и не отрывая от меня темного, пылающего взгляда, он скользнул рукой по моему бедру. Его пальцы обжигали кожу, приподнимая ткань, обернутую вокруг меня.

Он не делал следующего шага, ждал. Его взгляд требовал ответа, который я не могла выговорить. Воздух застыл.

И тогда, не в силах выдержать это напряженное молчание, я коротко, почти незаметно кивнула.

Его взгляд смягчился, затем он медленно приблизил лицо. Его губы коснулись моих — сначала осторожно, почти вопросительно, будто давая последний шанс отстраниться. Я не отпрянула, и, поняв это, он погрузился в поцелуй глубже, увереннее.

Его рука скользнула по моей щеке, пальцы вплелись в волосы у затылка, мягко придерживая, но не сковывая. Я ответила ему, и в тот миг, когда наши дыхания окончательно слились в одном ритме, что-то щелкнуло внутри, будто последний замок сдался под натиском неизбежного.

Я смотрела в его глаза, когда мы ненадолго оторвались, чтобы перевести дух, и видела, как в них, темных и бездонных, вспыхнула всепоглощающая волна чего-то темного. И я чувствовала, как по моему телу разливается странное, пьянящее бесстрашие.

Он снова поцеловал меня, и в этом поцелуе была только уверенность и нарастающий голод. Его губы были теплыми и умелыми, они заставляли меня терять нить мыслей, оставляя лишь жажду большей близости.

Устроившись поудобнее, он немного сместился, и его губы ненадолго оторвались от моих. Он облизал губы, будто пробуя мой вкус, и низкий одобрительный рык прокатился у него в груди. Второй рукой осторожно обхватил мое колено, большим пальцем оглаживая кожу.

— Разведи их в стороны.

Сердце сладко сжалось, и я прикусила губу.

— Доверься мне.

Его слова были шепотом, обжигающим кожу. Осторожно отодвинув ногу за колено в сторону, он опустился чуть ниже. Опустив взгляд, он присмотрелся к ложбинке между моих бедер и провел большим пальцем по нежной коже, едва касаясь, но вызывая целую бурю.

Резко втянула воздух, сладкий спазм пронзил все тело. Я инстинктивно попыталась свести ноги, но силой воли остановила этот порыв, позволив ему продолжать.

Он наклонился ниже, и его дыхание опалило мою кожу, а затем легко провел языком по розовой плоти, вызывая электрическую волну от самой макушки до кончиков пальцев ног. Надавил языком чуть выше, найдя ту самую чувствительную точку, и снова спустился вниз. Я чуть отодвинула бедра, но он второй рукой впился в мою ягодицу, мягко прижав меня к себе ближе, не оставляя возможности для отступления.

Одной рукой я продолжала крепко держаться за его плечо, впиваясь пальцами в твердые мускулы, а другой зарылась в его волосы, ощущая под ладонью их густоту. Спина сама собой изогнулась, выгибаясь навстречу его губам и языку.

Каждый мускул в моем теле напрягся до предела, я попыталась сдвинуть ноги, но Гриом крепко держал одной рукой ягодицу, другой — ногу выше колена, держа меня открытой, не оставляя ни шанса для сопротивления. Он продолжал мучить меня своим языком, то нежно и плавно, то настойчиво и требовательно. Это была настоящая сладкая пытка, и я с удивлением осознала, что давно не чувствовала себя так потрясающе.

Дыхание сперло, когда кульминация внезапной, ослепительной волной прошла сквозь меня. Тело затрясло в конвульсиях наслаждения, и я издала сдавленный стон, не в силах его сдержать. Спустя пару секунд тело стало ватным и невесомым.

Гриом оторвался от меня. Он отпустил мое колено и ягодицу, и его ладони медленно скользнули по моим бедрам, будто успокаивая.

Приподнялся и посмотрел вниз, прижал мои бедра ближе, и я почувствовала его полное, напряженное возбуждение у самого входа. Я инстинктивно раздвинула ноги шире, давая ему больше пространства, и этот жест был красноречивее любых слов.

Он посмотрел мне в глаза, и в этом взгляде был немой вопрос. Я облизнула пересохшие губы, и этот жест, казалось, стал для него разрешением. Он придвинулся еще ближе. Одной рукой держа меня за поясницу, приподнимая мне таз, другую опустил между нами. Он задел головкой чувствительную точку и медленно скользнул по влажным складкам вверх и вниз, словно дразня, смазывая себя свидетельством моего желания.

Одной рукой я уперлась в камень у ягодиц, нуждаясь в опоре, другая держалась за его предплечье, ощущая, как под кожей играют стальные мускулы. От его дразнящих движений у меня подогнулись пальцы на ногах, сводя мышцы живота в тугой узел. Хотелось уже самой насадиться на него, прекратить эту сладкую пытку и ощутить его внутри.

Внутри все сжалось, когда я почувствовала его у самого входа. Он замер, давая мне привыкнуть, а потом медленно, будто боясь причинить боль, продвинулся внутрь. Это ощущение заставило снова закрыть глаза от нахлынувшего удовольствия. Он был большим, и приятное, почти болезненное растяжение заставляло меня остро чувствовать каждый миллиметр.

— Тебе не больно? — его голос был хриплым от сдерживаемого напряжения.

Я качнула головой, закусив губу.

— Ты тугая… — прорычал орк, и в его голосе прозвучало что-то вроде изумленного поклонения. — Черт… Ты идеальна.

Он начал двигаться — сначала медленно, входя почти до конца и снова отступая, заставляя меня сходить с ума от ожидания. Каждый раз, когда он заполнял меня полностью, по телу пробегала новая дрожь. Я обвила его ногами, притягивая ближе, желая большего. Его дыхание стало прерывистым, на лбу выступили капли пота.

Ритм сменился — движения стали глубже, увереннее, требовательнее. Он находил нужные точки с пугающей точностью, и скоро я уже не могла сдерживать стоны.

Он полностью заполнил меня и зашел настолько глубоко, что я сладко сжалась вокруг него в исступлении. Гриом наклонился ко мне, прижавшись лбом к моему плечу. Его ритм сменился. Стал более точным, более настойчивым именно там, где это было нужно мне. Его рука скользнула между наших тел, и большой палец нашел ту самую чувствительную точку. Этого оказалось достаточно. Мир взорвался белым светом, меня прошило тысячами сладких иголочек, и я застыла в немом крике, бессильно вцепившись в него. Все его могучее тело содрогнулось. Я чувствовала, как он пульсирует внутри. Его губы приоткрылись, обнажая клыки в беззвучном рыке наслаждения.

Мы лежали так еще несколько минут, просто дыша, пока наши сердца не перестали бешено колотиться. Он не спешил покидать меня, и в этой нежности было что-то даже более интимное, чем сам процесс.

Когда мы, наконец, вышли из воды, дрожа уже не от холода, а от переполнявших нас чувств, рассвет уже начал окрашивать небо на востоке в нежные оттенки розового и золотого. Мы неловко переглядываясь, оделись в уже высохшую на камнях одежду.

Он взял мою руку, и его пальцы сплелись с моими, крепко и надежно.

Мы двигались дальше весь день, и пейзаж начал меняться. Деревья стали реже, их стволы покрылись густым серебристым мхом. Над землей стелился густой молочно-белый туман, скрывающий все, что дальше пары десятков шагов.

Гриом шел впереди, его плечи были напряжены больше обычного. Он часто останавливался, вслушиваясь и втягивая воздух, будто пытаясь уловить какой-то знакомый запах.

Я же ловила себя на том, что смотрю не по сторонам, ожидая угрозу, а на линию его плеч, игру мускулов на голой спине, наклон головы. И чувствовала странное спокойствие.

Когда он оборачивался, в его взгляде были лучики тепла. Казалось, что мы теперь связаны не только обстоятельствами, но и доверием, близостью, что согревала куда лучше, чем солнце.

Мы еще не говорили о том, что произошло в гроте. Слова казались лишними, но тишина между нами была уже иной.

Глядя на его широкую спину, я позволила себе надеяться, что я была чем-то большим чем просто товаром для аукциона.

— Здесь что-то не так, — сказал он, замедляя шаг. Его рука легла на рукоять топора. — Слишком тихо.

Я и сама это заметила. Исчезли привычные звуки леса — щебет птиц, стрекот насекомых, даже ветер будто замер. Царила гнетущая, неестественная тишина, нарушаемая лишь шелестом наших шагов по мокрому мху.

Туман сгущался, превращаясь в непроглядную белую пелену. Я придвинулась к Гриому, атмосфера нагнетала и не предвещала ничего хорошего.

Он взял мою руку и прижал к своему локтю.

— Держись ближе, — прошептал он. — И не шуми.

Мы продвигались медленно. Гриом остановился, и я почувствовала, как напряглись мышцы его руки под моими пальцами.

Из тумана прямо перед нами выплыла фигура размером с крупного волка, но движущаяся с неестественной, скользящей плавностью. Ее шкура была того же молочно-белого цвета, что и туман, сливаясь с ним, и лишь пара горящих изумрудных глаз выдавала ее присутствие. Длинные, похожие на серпы когти бесшумно впивались в мягкую землю, сминая упругий мох.

Я застыла, парализованная страхом.

Гриом медленно, очень медленно начал отступать, потянув меня за собой. Его глаза не отрывались от твари.

Мы сделали несколько шагов назад, и из тумана справа вынырнула вторая пара зеленых глаз. Потом слева. Они окружали нас, казалось, туман сгущался, толкая нас в центр.

— Беги, — хрипло прошептал Гриом, толкая меня за спину. — Как только я отвлеку их — беги и не оглядывайся.

— Нет! — вырвалось у меня. Я не могла оставить его.

— Это приказ! — его голос прозвучал с таким нажимом, что я отшатнулась.

В этот момент первая тварь атаковала. Она двинулась с невероятной скоростью, белая шкура сливалась с туманом, и только глаза оставляли в воздухе зеленые следы.

Гриом встретил ее ударом топора. Сталь с визгом прошла по когтю, высекая сноп искр, будто их когти были из металла.

Я застыла на месте, не в силах пошевелиться. Гриом отбивался от трех тварей сразу, его топор описывал в тумане смертоносные дуги, но твари были быстры. Они наносили удары и отскакивали, их когти свистели в воздухе.

Один из них рванулся ко мне. Я попятилась назад и споткнувшись приземлилась на попу. Гриом с ревом бросился наперерез, приняв удар на себя.

Острый как бритва коготь впился ему в плечо, разрывая кожу и мышцы. Он выругался от боли, но не отступил. Рванулся вперед, протолкнув тварь своим весом.

Вскочив на ноги, я искала глазами оружие, палку, камень — что угодно!

Увидев сухую обломанную ветвь, я, не раздумывая, швырнула ее в морду другой твари, которая готовилась прыгнуть ему на спину. Ветка с глухим стуком отскочила, не причинив вреда, но отвлекла на долю секунды.

Гриом всадил топор первой твари в шею. Существо издало пронзительный визг и рухнуло, обмякнув.

Но другая тварь использовала эту секунду, впилась пастью Гриому в спину и отскочила от брошенной в нее толстой ветки.

Он упал на колени, из горла вырвался хриплый, захлебывающийся звук.

Я бросилась к нему и встала между ним и оставшимися тварями. Что теперь делать? Думай, думай… может, стоит попробовать…

Подняла руки и сосредоточилась, надеясь на удачу.

Из рук вырвалась ослепительно-белая, яростная молния.

Как тогда с рыбой на реке, только теперь это был не всплеск, а целенаправленная атака.

Она ударила в ближайшую тварь испепеляя. Существо взвыло и рассыпалось в клубящийся пепел. Вторая тварь отшатнулась, ее зеленые глаза расширились от неожиданности. Я чувствовала, как неизвестная магия выжигает меня изнутри.

Но остановится, значило позволить ему умереть.

Я направила на тварь весь свой гнев, весь свой страх. Вторая молния, еще более яркая, пронзила туман. В воздухе запахло горелой плотью.

Туман медленно рассеивался, открывая место битвы. Два тлеющих пятна на земле и третья тварь, издыхающая с топором в шее.

Но я не смотрела на них. Я упала на колени рядом с Гриомом, не чувствуя удара о землю. Его дыхание было поверхностным и хриплым. Рана на спине глубокая, с рваными краями. Глаза закрыты.

— Нет, нет, нет… — я бормотала, прижимая ладони к ране, пытаясь остановить кровь. Она сочилась сквозь мои пальцы. — Держись… пожалуйста, держись… Ты не можешь…

Я закрыла глаза, отчаянно цепляясь за остатки магии внутри. Ее почти не осталось. Я выжгла себя дотла, чтобы уничтожить тварей. Но для него… для него должно было найтись.

И нашла, последнюю искру — ту, что горела рядом с сердцем. Питаемая моей волей. Моей яростью. Моей…

Я вложила ее в него. Всю. Без остатка.

Свет, исходивший от моих рук, был теплым, почти невидимым, как дрожащий воздух над раскаленными углями.

Плоть на его спине срасталась, и яд, впрыснутый тварью, растворился.

Края моего зрения потемнели, затягиваясь словно занавес.

Последнее, что я увидела, прежде чем мир поглотила тьма, — как его грудь сделала глубокий, ровный вдох. И как его глаза, полные ужаса и понимания, открылись и встретились с моими.

Я рухнула на окровавленный мох, не чувствуя его влажности, не ощущая запаха крови и земли.

Сознание возвращалось ко мне медленно. Сначала я почувствовала тепло костра и тепло чего-то большого и твердого, к чему я была прижата спиной. Потом до меня донесся запах дыма и травяной горечи.

Открыв глаза, я увидела свод просторной, но неглубокой пещеры. Камень над головой был темным и влажным, но сам пол под моими ногами оказался сухим и устланным мягким слоем папоротника. Огонь потрескивал слева, отбрасывая на стены танцующие тени.

Попыталась пошевелиться, и по всему телу прокатилась волна такой всепоглощающей слабости, что я простонала. Каждая мышца, каждая кость ныла и гудела от истощения. Я опять была пуста, внутри тлел крошечный уголек. Но злости не было. Я все сделала правильно.

— Не двигайся.

Голос прозвучал прямо у моего уха, низкий и хриплый. Он сидел, скрестив ноги, а я лежала между ними, укрытая его плащом и согреваемая теплом его тела. Его руки были осторожно обвиты вокруг меня, не сковывая, но и не отпуская. Одна его ладонь лежала на моем плече, большая и тяжелая, а пальцы другой медленно, почти неосознанно для него самого, перебирали прядь моих волос.

Я медленно повернула голову, чтобы увидеть Гриома. Резкие черты лица были подчеркнуты игрой света и тени, а в темных глазах, пристально смотрящих на меня, читалась вина.

— Ты… — запнулась, мое горло было сухим. — Ты как?

— Жив. Благодаря тебе, — его пальцы осторожно коснулись моей щеки.

— Твари… — прохрипела я, снова ощущая леденящий узел страха в груди.

— Мертвы. Ты их поджарила. — В его низком голосе прозвучало нечто, отдаленно напоминающее гордость, но тут же погасшее. — Но ты… ты чуть не умерла.

Я откинула голову ему на плечо, чувствуя, как слабость снова накатывает на меня. Смотреть на него было слишком тяжело.

— Я не могла позволить тебе умереть, — тихо сказала я. — Я… не смогла бы.

Он молчал, и я чувствовала, как бьется его сердце у меня за спиной — ровный, сильный стук. Казалось, что он подбирает слова.

— Мой клан… — начал он, замявшись, но все же продолжил: — они оставили бы меня умирать. Без сомнений, и без сожалений. Сильный выживает, а слабый умирает. Таков закон.

— Это плохой закон, — прошептала я.

— Да, — неожиданно согласился он. Его руки слегка сжали меня, прижимая ближе.

Мы сидели в тишине, и только треск костра нарушал ее.

— А что… что будет, когда мы выберемся из леса? — спросила я, боясь услышать ответ.

— Ты больше не товар, Марина. Ни для кого. — Его голос был твердым. — Мой клан может не принять тебя. Мир орков… суров к чужакам. Но твой путь больше не будет лежать через аукцион. Это мое слово.

Он замолчал, его рука на моем плече напряглась.

— А какой будет мой путь? — едва слышно прошептала я.

Он наклонился, и его губы коснулись моих. В этом поцелуе не было страсти, лишь обещание и тихая, всепоглощающая нежность.

Когда мы, наконец, разомкнули губы, он прижал мой лоб к своему.

— Если захочешь, твой путь будет со мной, — прошептал он. — Ты… Моя пара.

«Моя пара» — прозвучало на его языке, гортанно и глубоко, и на миг показалось, что сам воздух в пещере застыл, затаив дыхание.

Это было признание куда более весомое, чем любое «люблю» на общем языке.

Слезы выступили на глазах, и я не стала их смахивать. Пусть видит.

Я приподняла руку и коснулась его щеки, повторив его жест. Его кожа была горячей под моими пальцами. Он прикрыл глаза, прижимаясь к моей ладони.

— А ты, мой… — выдохнула я, не в силах подобрать другого слова, чтобы передать всю глубину чувства, что разрывало мне грудь.

Его руки сомкнулись на моей талии и сильнее прижали меня к груди.

Маленький уголек внутри креп, обретая уверенный стержень.

Гриом достал сверток, лежавший на нагретом камне у костра, и развернул его у меня на коленях. Внутри, на широком листе, было теплое запеченное мясо. Простая, но самая щедрая трапеза, какую он мог сделать.

— Ты должна есть, — его голос был заботливым.

Я взяла кусок. Сначала движения были медленными, но по мере того, как тепло и сила возвращались в тело, я ела все жаднее. Он молча наблюдал, и в его взгляде читалось удовлетворение. Когда я, наконец, откинулась назад, насытившись, по телу разлилась приятная истома.

Я чувствовала его взгляд на себе, он обжигал сильнее пламени. Не в силах больше выносить это напряжение, я подняла на него глаза.

— Гриом…

— Марина…

Мы произнесли имена одновременно и также одновременно замолкли. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. В глазах плескалось пламя и что-то теплое, и дикое одновременно.

Я чувствовала исходящее от него тепло, слышала его дыхание. Он прикоснулся к моей щеке, проводя большим пальцем по линии скулы, затем по губам. Прикосновение было таким бережным, что по коже побежали мурашки. Я закрыла глаза, погружаясь в ощущение.

Его прикосновения были такими бережными, что у меня внутри все сжалось от щемящей теплоты.

Он наклонился, и его губы коснулись моих — нежно, почти невесомо. Но затем дыхание его участилось. Та тихая нежность начала плавиться под напором желания, тлеющего в нас обоих.

Следующий поцелуй был уже глубже, увереннее, в нем чувствовалось нетерпение. Мы сорвали друг с друга одежду торопливо и неловко. Когда Гриом прижал меня к земле, я почувствовала холодные листья папоротника под спиной.

Его губы путешествовали от шеи вниз, оставляя влажный, горячий след. Затем он нежно ухватил зубами ключицу. Острая, почти болезненная сладость пронзила меня, заставляя выгнутся тело.

— Ты есть хочешь? — дразняще прошептала я, заглядывая ему в лицо.

В его глазах вспыхнули веселые, опасные искорки. Гриом выглядел одновременно смущенным и восхищенным моей дерзостью.

— Нет, — хитро отозвался, и его рука сместилась с бедер, направляясь к новой цели.

Но я была быстрее. Я ловко перекатила его на спину и оседлала, прижимая его мощные запястья к листьям. Под моими ладонями его мышцы налились стальным напряжением, но он тут же расслабился, позволив мне взять инициативу. Его удивленный хриплый смех был для меня лучшей наградой.

— Моя очередь, — заявила я, вспоминая наше единение в гроте.

Наклонившись, я начала собственный, медленный путь по его телу губами и языком. Я исследовала каждый шрам на его груди, чувствовала, как вздрагивают мышцы его живота, когда мои волосы скользили по коже. Я целенаправленно избегала самого главного, наслаждаясь тем, как его могучие бедра непроизвольно дергались в ожидании.

— Марина… — он предупредительно рыкнул, но в его голосе слышалась мольба.

Только тогда я приняла его в рот. Он громко застонал, его пальцы вцепились в мои волосы, держась, как за якорь. Это была самая сладкая власть, которую я когда-либо знала — власть дарить невероятное удовольствие тому, кто стал для меня всем миром.

Я улыбнулась, чувствуя его вкус, его дыхание, его абсолютное доверие.

— Посмотри на меня, — прохрипел он.

Я медленно отстранилась, встречая его взгляд — затуманенный и полный эмоций — нетерпение, граничащее с болью, и все та же обжигающая нежность.

Прежде чем я успела что-то сказать, его сильные руки обхватили меня и в один миг перевернули. Теперь он нависал надо мной, его дыхание было горячим и прерывистым.

— Моя очередь, — его голос прозвучал низким, хриплым рыком.

Его рука скользнула между моих бедер, заставив меня вздрогнуть от предвкушения. Я сама раздвинула их шире, приглашая, умоляя. Его пальцы нашли мое ядро, уже влажное и пульсирующее. Сначала это были лишь круговые движения, зажигающие огонь, от которого темнело в глазах. Затем один палец скользнул внутрь — пробный, вопросительный, заставляя меня выгнуться со стоном. Следом скользнул двумя пальцами, и я застонала, впиваясь ногтями в его плечи. Под кожей перекатывались стальные мускулы, и я чувствовала, какую сдерживаемую силу он в себе обуздывает, боясь сделать мне больно. Пальцы двигались внутри меня с ритмом, то ускоряясь, то замедляясь, доводя до исступления. Каждое движение будило новую волну удовольствия, и я уже теряла связь с реальностью, существуя лишь в этом сладком напряжении. Я встретила его ритм движениями бедер, и в ответ услышала его сдавленный стон. Это придало мне смелости.

— Гриом, сейчас же… — выдохнула я, теряя связь с реальностью.

Он замер на мгновение, медленно убрал пальцы, и я ощутила внезапную, мучительную пустоту. Но лишь на миг.

Его руки обхватили мои бедра, приподнимая таз, меняя угол. Я почувствовала у входа горячее, твердое напряжение его тела. Острие желания, готовое пронзить меня.

Он вошел одним уверенным движением неумолимо, заполняя каждую частичку меня.

Воздух застрял в легких, мир сузился до этого пронзительного момента, когда наши тела стали единым целым. Мое тело на мгновение застыло, мышцы непроизвольно сжались вокруг него, а затем подчинилось яростному ритму, который задал Гриом.

Поцелуй обжег шею, оставляя влажный, горячий след. Он двигался с силой, каждый мускул его спины играл под моими ладонями. Каждый толчок отзывался эхом в самой моей глубине, заставляя меня выгибаться навстречу, теряя всякое представление о времени и пространстве. Во всем мире не осталось ничего, кроме этого пещерного полумрака, треска костра и его тяжелого дыхания у моего уха.

Я отвечала ему с той же яростью, поднимая бедра навстречу, в такт его движениям. Мои ноги обвились вокруг его поясницы, впиваясь пятками в напряженные ягодицы, прижимая его еще глубже. Пучок на его голове распался, и волосы рассыпались по моим щекам, пахнущие ветром, дымом и чем-то неуловимо диким. Этот запах стал для меня ароматом дома, которого у меня здесь не было.

Его губы нашли мои в поцелуе, больше похожем на укус — жестком, требовательном, лишающем последних остатков самоконтроля. Мои пальцы начертили багровые полосы на его спине, словно помечая его своим.

Когда волна наслаждения накрыла меня, унося прочь все, кроме ощущения его тела, я услышала, как его собственное сдавленное рычание слилось с моим стоном.

Мы лежали, тяжело дыша, сплетенные в один клубок. Его рука лежала на моей талии, прижимая к себе. Прижимаясь щекой к его груди, я слушала, как утихает бешеный ритм его сердца.

Через какое-то время он зашевелился. Перевернул меня на бок, прижав спиной к своей груди, и его губы коснулись моего плеча. Он вошел в меня снова, но уже с бесконечной, почти болезненной бережностью. Я прижалась еще ближе, пока не исчезла последняя щель между нашими телами.

Его губы коснулись моей шеи и спустились к лопаткам, мягко целуя. Руки ласкали, скользя по бокам, словно заново открывая каждую линию моего тела.

Оргазм накатил на меня разливающимся по всему телу теплым светом, вырывая из груди тихий, прерывистый стон. Он последовал за мной, его тело содрогнулось в последнем, глубоком толчке, и он, прижавшись лбом к моему плечу, издал тихий, сдавленный звук. И его семя, заполнившее меня, словно стало печатью нашей связи.

К середине следующего дня мы вышли из леса. Деревья остались позади, словно стена, отделявшая меня от прошлого.

Перед нами простиралась бескрайняя равнина, уходящая к самому горизонту. Трава колыхалась на ветру, словно море из серебра и изумруда, а вдали стаи незнакомых птиц выписывали в небе причудливые круги. И там, в самой дали, я увидела город.

— Ничейные земли. Впереди Свободный город, — низкий голос Гриома вернул меня к реальности. Он стоял, слегка скрестив руки, и ветер трепал пряди его темных волос.

Город же, раскинулся в долине пестрым лоскутным одеялом. Он не был похож ни на что виденное мной раньше. Здесь не было строгой, подавляющей архитектуры Империи людей. Низкие и высокие каменные дома теснились рядом, некоторые здания были сделаны из темного дерева. Кривые улочки петляли между ними, словно не желая подчиняться чьему-либо плану. Где-то дымилась кузница, а над одним из зданий развевался флаг с незнакомым мне символом.

— Свободный? — недоуменно переспросила я.

— Да, здесь живут разные расы, и властвуют только законы этих земель. — Он сделал паузу. — Марина…

Гриом повернулся ко мне полностью, и в его темных глазах была неуверенность.

— Ты можешь остаться здесь, — он кивнул в сторону города. — В Свободном городе ты будешь в безопасности. Твоя магия… ты сможешь пользоваться ей на свое усмотрение и сможешь жить свободно.

Затем он махнул рукой чуть в сторону, где за городом расстилались бескрайние степи.

— Если хочешь, можешь пойти со мной. Я должен вернуться и отчитаться перед главой за погибших. Дорога будет недолгой, но прием… не будет хорошим. — произнес это твердо не приукрашивая. — Если захочешь, мы вернемся в город в любой момент. Твое слово будет решающим.

Он замолчал, смотря на меня с таким напряженным ожиданием, будто от моего ответа зависела его собственная судьба.

— Выбор за тобой. Решай, какой путь выбрать.

Я смотрела то на пестрый, хаотичный город, сулящий безопасность, то на суровый профиль Гриома. На его руки, сжатые в кулаки, словно он давил в себе надежду и готовился к отказу.

Сделала шаг к нему, и моя рука легла на его сжатый кулак.

— Я уже сделала свой выбор, — тихо сказала, глядя ему в глаза. — Твой путь — это мой путь.

Его грудь вздымалась под напором сдерживаемых эмоций. Взгляд метнулся к городу, потом снова ко мне, выспрашивая, проверяя.

— Ты понимаешь, на что идешь? Клан не примет тебя с распростертыми объятиями. Степи безжалостны. Это будет трудно, Марина.

— А разве до сих пор было легко? — я слабо улыбнулась, и в уголках его губ тоже дрогнуло подобие улыбки, сметая тень суровости с его лица.

Он разжал кулак, развернул ладонь и крепко сжал мои пальцы.

— Хорошо. Тогда пойдем сначала в город. Нам нужно запастись провизией, долго там не задержимся.

Мы вошли в открытые ворота, и с каждым шагом шум и гам поглощал нас. Гриом, не колеблясь, повел меня сквозь бурлящий людской водоворот на шумный рынок. Он знал, куда идти, его шаги были уверенными, будто он не раз бывал на этих улицах.

Крики торговцев, смешанный запах жареного мяса, кожевенных мастерских, пряностей и просто большого скопления живых существ — все это обрушилось на меня сплошной, оглушительной волной. Я прижалась к Гриому, и он плечом прикрыл меня от самой плотной толпы, его спина стала моим щитом против этого хаоса.

На нас смотрели. Люди, орки, пара высоких, худых рейлов с бледными, как лунный камень, лицами. Взгляды были разные — от любопытства до равнодушия, но ни в одном из них я не увидела ненависти или жалости, какими провожали Благословенную люди. Здесь я была просто еще одной путницей.

Мы пробились к рядам, где торговали одеждой и снаряжением, между прилавков, ломящихся от грубых штанов, прочных ботинок и простых, но добротных плащей из плотной ткани.

Гриом выбрал лавку, хозяйкой которой была пожилая орчиха с умными, хитрыми глазами, она сидела на бочке и с азартом торговалась с каким-то гномом. Гриом что-то коротко сказал ей на своем языке, и орчиха, прервавшись, оценивающе окинула меня взглядом с головы до ног, будто взвешивая на невидимых весах, и принялась складывать товар.

Через несколько минут я сжимала в руках сверток. Мы отошли недалеко, в тень между двумя прилавками.

— Переоденься, — сказал Гриом, встав спиной ко мне и загораживая проход, чтобы меня не было видно. — Эта одежда практичнее и не бросается в глаза.

Я развернула сверток. Внутри лежали штаны из мягкой, выделанной кожи, просторная туника из плотной шерсти цвета охры и темный, не продуваемый плащ. Никаких тебе белых, марких тканей, никаких стягивающих грудь корсетов и струящихся рукавов, в которых можно было только изящно падать в обморок. Одежда была прочной и удобной.

Торопясь, с дрожью в пальцах сбросила с себя грязное, местами порванное платье Благословенной. Оно упало на пыльную землю грязным комком.

Натягивая новые штаны и застегивая тунику, я чувствовала, как с каждым движением с меня спадают оковы. Я потянулась и расправила плечи, ткань не сковывала движения.

Когда я прикоснулась к спине Гриома, он повернулся и окинул меня довольным взглядом.

— Теперь лошади.

В той части рынка, где продавали животных, стоял немыслимый гам и пахло потом, сеном и навозом. Гриом бродил среди загонов, щупал мышцы животных, заглядывал им в зубы. Торговался с коренастым бородатым человеком и, в конце концов, расплатился и вывел двух коней — низкорослых, с густыми гривами и умными глазами.

— Выносливые, — пояснил он, поглаживая шею жеребца. — Не подведут.

Мы отвели лошадей во двор при одной из таверн, а сами зашли внутрь. После долгих дней на холодной земле крыша над головой и запах горячей пищи казались невероятной роскошью. Воздух был наполнен ароматом тушеного мяса с кореньями и свежего хлеба. Мы сели в углу, за деревянный стол, вытертый до блеска. Гриом заказал еды и две кружки укрепляющего отвара.

Когда перед нами поставили глиняные миски с дымящимся рагу, я чуть не расплакалась от простой, почти забытой радости горячей еды. Ели молча, уставшие от долгого пути. Отвар оказался горьковатым, но согревающим, разливающим по телу приятную теплоту.

Мы поднялись по скрипучей лестнице в длинный коридор, и он повел меня к дальней комнате. Она оказалась маленькой, с одним узким окном, но в ней были две настоящие кровати с грубыми, но чистыми одеялами. Пахло сеном из матрасов и сухими травами. Я села на край своей и провела ладонью по шершавой ткани.

Завтра мы двинемся в степь к его дому, а сейчас нам нужно выспаться.

Утро застало нас уже в седле. Первые лучи солнца только коснулись неба, когда мы покинули город. Впереди лишь бескрайняя степь, дышащая утренней прохладой.

Я впервые ехала на лошади. В Храме нам Благословенным не полагалось даже приближаться к этим животным — считалось, что лишняя физическая нагрузка может истощить наш дар. Хотя это явно были выдумки.

Гриом выбрал для меня спокойную кобылу с умными глазами, но первые минуты на ней были мучительными.

Я вцепилась в гриву, чувствуя, как подо мной движется и всхрапывает животное. Каждый ее шаг отзывался напряжением во всем теле, заставляя меня зажиматься и терять ритм. Мышцы бедер и спины, непривычные к такой нагрузке, сразу же начали ныть.

Гриом ехал рядом, не глядя на меня, но я знала, что он видит каждый мой неуверенный жест, каждое неловкое движение, выдававшее горожанку, впервые оседлавшую степного скакуна.

— Расслабься, — сказал он через полчаса пути. — Она чувствует страх, доверься ей.

Я сделала глубокий вдох и попыталась последовать совету. Перестала вжиматься в седло, позволила бедрам подстраиваться под ритм движения. И постепенно страх отступил.

Мы сделали привал, Гриом достал из мешка вяленое мясо и черствый хлеб. Еда была простой, но сытной. Мясо приходилось долго жевать, а хлеб уже немного подсох, но после долгой дороги это казалось пиром.

— Далеко еще? — спросила я, запивая еду глотком тепловатой воды из бурдюка.

Он покачал головой, и его взгляд скользнул по бескрайней степи.

— День пути. Если не встретим бурю.

Я невольно посмотрела на безоблачное небо, мысленно умоляя его оставаться таким же чистым.

Когда мы снова тронулись в путь, я уже чувствовала себя увереннее в седле. Страх сменился любопытством, и даже странной гордостью, когда сама смогла направить лошадь в обход сухого кустарника.

Земля под копытами наших лошадей менялась, вдалеке паслось стадо степных антилоп, они замерли на мгновение, чтобы посмотреть на нас, прежде чем умчаться подальше.

К вечеру он указал на темную полосу впереди.

— Река, заночуем там.

Мы достигли берега как раз в сумерках. Река оказалась неширокой, с холодной, прозрачной водой. Пока Гриом устраивал лагерь, разбирая седла и готовя место для костра, я подошла к воде и умылась.

Вода обожгла кожу ледяной свежестью, смывая с лица пыль и усталость долгого дня. Отражение в темной воде было чужим — загорелое лицо, собранные в практичный пучок волосы, темная одежда… и глаза, в которых не осталось и тени прежней обреченности.

Я расположилась у затухающего костра. Гриом притянул меня к себе, и я прижалась спиной к груди, чувствуя, как тепло его большого тела согревает меня. Прикрыв глаза, расслабилась и погрузилась в сон.

Второй день в степи начался не очень радужно. Небо налилось свинцовым цветом, и где-то вдали, глухо трещали первые раскаты.

Гриом все чаще поглядывал на небо. Его плечи были напряжены.

— Нужно ускориться, — бросил он через плечо. — Буря близко.

Мы пришпорили лошадей. Кобыла подо мной, прежде такая покладистая, нервно забила копытом, уловив мое волнение. Я вжалась в седло, пытаясь не отставать, чувствуя, как сердце колотится в такт быстрым ударам копыт. Ветер усиливался с каждой минутой, выл в ушах, рвал плащ и слепил глаза летящими песчинками.

Когда первые холодные капли дождя, ударили по лицу, конь впереди круто свернул в сторону, к темнеющим вдали силуэтам. Мне оставалось только следовать за ним и стараться не упустить из виду силуэт коня.

Мы приблизились к невысокому, но массивному плато из песчаника. С одной стороны, в нем было углубление, напоминающее раскрытую каменную ладонь. Мы спешились и втянули взмыленных лошадей под этот естественный навес.

Звук грома приглушался толщей камня, но дождь уже хлестал стеной, заливая вход водяным занавесом. Гриом быстро снял с лошадей поклажу и оттащил седла вглубь, под самый свод. Я стояла, беспомощно прижимая к груди мешок с вещами и припасами, промокшая насквозь.

Вдруг мир вспыхнул ослепительным белым светом. Почти одновременно оглушительный удар грома, казалось, разорвал небо над самой головой. Я вскрикнула и прижалась к мощной груди, ища защиты от разъяренной стихии. Его рука мгновенно легла на мою спину, прижимая к себе.

Мы сидели, прижавшись друг к другу, пока стихия бушевала вокруг. Дождь хлестал так, что в нескольких шагах ничего не было видно.

Когда следующий удар грома заставил меня вздрогнуть, Гриом приподнял мой подбородок и поцеловал. Сначала осторожно, потом уверенно заставляя забыть о бушующей снаружи буре. Я отвечала ему, вцепившись пальцами в его мокрую тунику. Мир сузился до тепла его губ, до шершавой ладони на моей щеке.

Когда мы, наконец, разомкнули губы, чтобы перевести дух, гроза уже затихала. Дождь сменился мелкой моросью, потом и вовсе прекратился. В разрывах туч показалось солнце, и степь засверкала миллионами капель. Воздух стал чистым и свежим, пахнущим озоном и мокрой землей.

Мы завороженно смотрели друг на друга, и его большой палец медленно провел по моей мокрой щеке, сметая каплю дождя.

Поднявшись, мы нехотя выбрались из-под каменного козырька.

Гриом окинул взглядом местность, потом посмотрел на меня.

— Держалась хорошо, — произнес он с намеком, и его голос прозвучал чуть хрипло.

Я почувствовала, как мои щеки запылали под его горящим взглядом, и чтобы отвлечь себя, полезла в мешок с вещами. Дрожащими от пережитого волнения пальцами я принялась искать сухую одежду.

— Нам надо переодеться в сухое, — проговорила я, стараясь, чтобы голос не дрожал, — еще простыть не хватало.

Когда мы проехали еще несколько часов, Гриом резко остановил коня.

— Стой, — сказал он, всматриваясь в горизонт.

Проследив за его взглядом, я увидела движущиеся точки вдали.

— Дозорные клана. Они уже знают о нашем приближении.

Мы медленно двинулись вперед, к холму. Я выпрямила спину в седле и сжала поводья.

Когда мы поднялись на гребень холма, я замерла, вцепившись в гриву лошади. Внизу в широкой долине, раскинулся лагерь орков. Десятки низких кожаных шатров, в два ряда выстроились широким кругом. В центре дымили костры, слышался гул голосов, звон металла, мычание скота где-то на окраине.

Прежде чем мы успели спуститься, к нам приблизились трое всадников. Молодые орки в практичных кожаных доспехах, с длинными копьями в руках. Их лица были суровы, но, когда они узнали Гриома, что-то в их позах изменилось — появилось уважение, даже радость, но тут же скрытая под маской воинской сдержанности.

— Гриом! Сын Ульгара! — крикнул один из них, высокий орк со шрамом через бровь. — Мы уже думали, тебя поглотила чужая земля. Где остальные?

— Дорг! — кивнул ему Гриом. — Погибли, сражаясь, — прозвучало твердо и спокойно, но я заметила, как его пальцы сжали поводья чуть туже.

Лицо Дорга исказилось. Мгновенная радость от возвращения Гриома померкла. Он на мгновение опустил голову, его могучие плечи сгорбились под тяжестью вести.

— Все? — в этом вопросе была горечь потери. — И юный Гарт…

Он резко встряхнулся, снова наполнившись напряженной силой, но в его глазах теперь плескалась злость.

И с этой злостью он прошелся взглядом по мне, быстрым и оценивающим.

— Ты привел с собой… гостью? — в его тоне явно прозвучал немой вопрос: и это все, что ты принес из своего похода? Чужеземку вместо своих воинов?

— Это Марина, — Гриом не стал что-либо пояснять. Его тон не допускал возражений. — Она под моей защитой. И этого достаточно.

Дорг кивнул, не сводя с меня глаз. Мне хотелось отвернуться, спрятаться, как я делала это несколько лет в Храме, становясь меньше, невидимее. Но я заставила себя встретить его взгляд. Я не опущу глаз. Не сейчас.

Хмыкнув, он развернул лошадь, и они направились к лагерю, сопровождая нас.

Добравшись до шатров, мы спешились, и один из дозорных увел наших лошадей.

Пока мы шли за Доргом, на нас оборачивались. Орчихи, растиравшие шкуры, дети, игравшие у шатров, притихли, уставившись на меня широко раскрытыми глазами. Десятки пар глаз, полных любопытства, удивления, а где-то и открытой враждебности. Шепот катился перед нами, словно волна. Я шла с прямой спиной, глядя строго перед собой, и каждым нервом чувствовала это всеобщее внимание.

Наконец, мы остановились у большого шатра. Вокруг нас сомкнулось плотное кольцо любопытствующих, но никто не смел подойти ближе. Из него вышел орк, от которого веяло такой силой и властью, что не оставалось сомнений — это вождь. Он был старше Гриома, с проседью в тугой косе, лицом, изрезанным морщинами и шрамами, но плечи его были все также могучи, а взгляд — острым, как лезвие топора.

— Сын мой, — произнес он грубым голосом, в котором звучала тревога и облегчение.

— Отец, — Гриом склонил голову в почтительном поклоне.

Ульгар обнял его и хлопнул по спине, потом отступил на шаг. И только теперь заметил меня, быстро осмотрев, он потерял ко мне интерес и его взгляд скользнул за мою спину, выискивая отряд.

— Где твои воины? Где сыны моего клана?

Воздух застыл. Даже дети перестали шептаться. Все замерли в ожидании ответа.

— Они не вернутся.

По толпе прошел приглушенный гул. Ближайшая орчиха ахнула и прикрыла рот рукой. Рядом юный воин сжал свой топор так, что костяшки побелели.

Лицо вождя не дрогнуло, но в его глазах поселилось горе. Сжав челюсть, он медленно кивнул, переваривая весть.

— Расскажешь все. Позже, — отсек Ульгар, прошелся взглядом по толпе, и этого оказалось достаточно, чтобы все замолкли.

— А это кто?

Десятки глаз уставилась на меня.

— Марина. Она спасла мне жизнь. Дважды. Она под моей защитой.

Ульгар медленно подошел ближе. Я застыла, чувствуя себя мелкой букашкой под его взглядом.

— Люди редко приходят в нашу степь с миром, — наконец произнес он. — И никогда — Благословенные. Твое поведение и поза выдают тебя, девчонка. Видал я раньше твоих сестер на поле боя.

— Я больше не Благословенная, — выдохнула я хрипло, но твердо. — Та жизнь… осталась на поле боя, где меня бросили умирать.

Ульгар внимательно посмотрел на меня, затем на Гриома, ища в глазах сына подтверждение. В воздухе повисло тяжелое молчание, нарушаемое лишь треском поленьев в ближайшем костре.

— Твое слово всегда было крепким, сын мой, — медленно проговорил он, взвешивая каждое слово. — Если ты ручаешься за нее… она может остаться. Пока. — Он сделал паузу, и его острый взгляд снова вернулся ко мне. — Но знай, человечка. Здесь тебя будут судить не по прошлым заслугам, а по настоящим делам. Нашей степи чужды твои хитрые людские обычаи. Здесь ценят только силу и честь. Докажешь, что ты чего-то стоишь — будешь принята. Нет… Степь безжалостна к бесполезным и слабым.

Ульгар развернулся и скрылся в шатре, оставив за собой шлейф неразрешенного напряжения.

Он мне не нравился.

Гриом оставил меня у входа выделенного нам шатра. Отправился к отцу отчитаться, а я осталась одна в небольшом шатре. Он был пуст, если не считать сундука, охапки свежего сена в углу и пары овечьих шкур.

Я села на шкуры, обхватив колени, и попыталась унять тревогу. Воздух пах дымом, потом примешался запах вареного мяса.

И что делать? В Храме каждый мой шаг был расписан: молитвы, исцеления, трапезы, отдых. В лесу — выживание. А сейчас я словно ребенок, который не знает, чем себя занять.

Шум за стеной шатра заставил меня вздрогнуть. Чей-то грубый голос, детский смех. Я боялась выйти. Боялась встретить эти десятки пар оценивающих глаз. Но сидеть в одиночестве под грузом собственных мыслей было еще страшнее.

Собрав всю свою волю, я откинула полог и вышла наружу.

Недалеко от нашего шатра трое орчих растягивали на раме свежую шкуру. Они говорили на гортанном наречии, но замолчали, увидев меня. Их взгляды были откровенно любопытными, но, к счастью, без злобы. Одна, помоложе, даже смущенно отвела глаза.

Я попыталась улыбнуться, но получилось натянуто и неестественно. — Добрый вечер! — кивнула и быстро пошла прочь, чувствуя их взгляды на моей спине.

Лагерь жил своей жизнью. Женщины готовили еду, дети гоняли по кругу деревянное колесо, два старика сидели у костра, что-то не спеша стругая. Я чувствовала их настороженность, для них я чужая. Человек среди орков.

Немного пройдясь по лагерю наблюдая за их бытом, решила вернуться к своему шатру.

Возле него уже стоял Гриом и смотрел на меня мягко улыбаясь.

Я не знаю, смогу ли когда-нибудь стать своей для этих орков. Но ради него, думаю, стоит попытаться.

Прошло несколько дней. Я привыкла к ритму жизни лагеря — утреннему гулу, запаху дыма и жареного мяса, крикам детей. Меня по-прежнему игнорировали, но открытой враждебности не было.

А в нашем шатре все было хорошо. Оказывается, Гриом поступил вопреки их обычаям, поселив меня с собой. В одном шатре можно было жить лишь парам, прошедшим обряд. Я так понимаю их обряд это что-то вроде нашей свадьбы. Ночью его руки согревали меня лучше любых шкур, а утром я просыпалась под звук его ровного дыхания.

Сегодняшнее утро показалось особенно тревожным. Из шатра Ульгара донеслись приглушенные, но тревожные, срывающееся на резкие ноты голоса. По лагерю пробежала волна беспокойства.

Из шатра вышли Дорг, Гриом и Ульгар. Лицо Дорга было хмурое, он сжимал кулаки до побеления костяшек.

Они направились к одному из шатров на другом конце лагеря. Орки расступались перед ними с мрачными лицами.

Я последовала за ними.

У входа в шатер стояла группа орков. Полог откинулся и вышла плачущая молодая орчиха, прижимавшая к груди ребенка — девочку лет пяти. Лицо ее было бледным, с сероватым оттенком, губы синими. Она дышала прерывисто и поверхностно.

— Она угасает с каждым часом, — сдавленно произнес Дорг, обращаясь к Ульгару. — Шаманка ничего не может сделать.

Ульгар нахмурился, его взгляд скользнул по больному ребенку, потом по собравшимся, казалось, что он не знал, что сказать.

— Что с ней? — тихо спросил я у стоявшей рядом орчихи.

Она посмотрела на меня неуверенно, но все же ответила.

— Темная лихорадка. После стычки с тварями у Тихого ручья. — Она нервно дернула плечом. — Непонятно, как эта хворь передается. Высасывает силы. Уже третья жертва. — кивнула на девочку.

Я присмотрелась к девочке, пытаясь понять, что за болезнь. И заметила в ее ауре темно-серый ползающий оттенок.

Словно щелчок в сознании, обрывки знаний, вбитых в голову в Храме, сложились в ужасную картину.

Это не совсем болезнь, точнее, это был паразит, что оставляли после себя Порождения Тьмы из разлома. Паразит, пожирающий жизненную энергию.

Шанс выжить был ничтожен, не все Благословенные могли с ним справиться. Я ни разу не сталкивалась с ним, но написанное в свитках Храма, идеально совпадало с тем, что происходит сейчас.

Шаманка клана, орчиха в годах с лицом, покрытым ритуальными шрамами, вышла из шатра, ее плечи были сгорблены под тяжестью беспомощности. Заметив меня, нахмурилась.

— Мои травы и заговоры бессильны, вождь. Тень легла на ее душу. Я не могу сразиться с тем, чего не вижу. Такова воля предков, ей пора идти за грань.

В этот момент ребенок забился в слабых судорогах. Ее мать вскрикнула, прижимая девочку еще крепче. Дорг смотрел на дочь, и в его могучей фигуре не осталось ничего, кроме боли отца, бессильного спасти свое дитя.

Все глаза были прикованы к вождю и умирающему ребенку.

В этой давящей тишине я сделала шаг вперед.

— Я могу попробовать помочь.

Десятки пар глаз уставились на меня с внезапной надеждой. Наступила гробовая тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием ребенка. Ульгар медленно повернулся ко мне, его взгляд был тяжелым и задумчивым.

— Ты? — раздался насмешливый голос шаманки. — Человечка. Ты думаешь, твои людские фокусы сильнее воли предков?

— Это не воля предков. Это… магический паразит. Он из разлома, питается жизнью.

— И что ты собираешься делать? — Она вышла вперед. — Ты осквернишь ее душу чуждой магией! Воля предков: сильный выживает, слабый умирает! И не стоит ее нарушать.

— Не думаю, что ваши предки хотят смерти невинного ребенка.

Я посмотрела на Гриома. Оказывается, он уже стоял возле меня. Он не говорил ни слова, но в его взгляде была непоколебимая готовность принять любое мое решение.

— Попытайся. — наконец прорычал Ульгар. — Но знай, — его глаза сузились, — если ребенок умрет по твоей вине, тебе придется ответить перед всем кланом. По нашим законам.

Прежде чем я успела что-то сказать, Гриом сделал шаг вперед, загораживая меня.

— Я ручаюсь за нее, — его голос прозвучал тихо, но твердо. — Значит, и отвечать я буду. Ее слово — мое слово. Ее вина — моя вина.

Между отцом и сыном пробежала незримая молния. Ульгар смерил Гриома взглядом, полным ярости и… уважения к его безумной преданности.

Я кивнула Ульгару и подошла к орчихе с девочкой. Та смотрела на меня с дикой смесью надежды и ужаса, ее дрожащие пальцы впились в мою руку.

— Пожалуйста, помоги ей, — прошептала она.

— Нет! Закон един для всех, предки разгневаются! — пронзительно завизжала шаманка, простирая руки, словно пытаясь закрыть ими ребенка от моего взора.

Ульгар обрубил ее крик властным жестом и голосом, не терпящим возражений:

— Я здесь — закон! — его рык заставил шаманку отпрянуть. — И если я разгневаюсь… это будет куда страшнее гнева предков для тебя.

Я опустилась на колени рядом с девочкой и закрыла глаза, отгораживаясь от окружающего мира. Внутри все сжалось в комок страха, но я должна была попробовать. Не для того, чтобы что-то доказать им. А для девочки, которой еще предстояло прожить долгую жизнь.

Закрыла глаза, отсекая все: тяжелый взгляд Ульгара, злобное пыхтение шаманки, напряженное молчание толпы и даже присутствие Гриома. Остался только слабый, прерывистый хрип ребенка и леденящая энергия паразита, что исходила от нее.

Протянула руки, едва касаясь висков девочки, и призвала знакомую энергию исцеления. Теплый, золотой свет, что сращивал плоть и кости, поток жизни. Но едва он коснулся ребенка, я ощутила удар. Холодная энергия паразита не просто сопротивлялась — она пожирала свет, становясь лишь сильнее.

Девочка слабо застонала, и ее тело выгнулось в мучительном спазме.

Руки задрожали, паника нарастала. Не получается. И почему я решила, что смогу помочь? Я посмотрела на лицо девочки, на синеву губ. Она умрет, если ей не помочь…

Я чувствовала, как распространяется гул разочарования и гнева вокруг. Шаманка что-то ядовито шипела.

Если вспомнить, то белая молния, что вырывалась из моих рук в лесу, это была магия уничтожения.

Уничтожения…

Это безумие.

Применить разрушительную магию к умирающему ребенку? Но иного выхода у меня нет. Либо я осмелюсь на это безумие, либо она умрет на моих руках.

Снова сосредоточилась, но на этот раз искала внутри колючую энергию. Представила ее как маленькую, острую иголочку. В пальцах заныло знакомое покалывание, но на этот раз оно было обжигающим.

Я направила его внутрь, выискивая холодную энергию. И увидела внутри черную, пульсирующую паутину, опутавшую яркую искру жизни ребенка. Паутина сжималась, вытягивая из нее силы.

Сконцентрировалась на одном тончайшем волокне и запустила в него тонкую иголочку — крошечную молнию. Раздался тихий, противный шипящий звук. Черная нить дрогнула и рассыпалась в прах. Искорка девочки вспыхнула чуть ярче.

Сработало.

Принялась за следующую нить, потом за третью. Требовалась невероятная концентрация. Каждое движение должно быть ювелирным, чтобы не задеть хрупкую искру жизни.

Пот стекал по моим вискам, спина ныла от напряжения. Я чувствовала, как силы покидают меня, но останавливаться нельзя.

Я продвигалась все быстрее. Белые искорки плясали под моими пальцами, выжигая нити паразита. Черная паутина таяла на глазах. Искра жизни внутри ребенка разгоралась, крепла, наполнялась теплом.

Последняя ниточка исчезла, и я отшатнулась. Мир поплыл перед глазами. Я упала бы на землю, но чья-то сильная рука подхватила меня за плечо.

Я открыла глаза, с трудом фокусируясь. Гриом стоял на коленях рядом, его ладонь все еще сжимала мое плечо, а в глазах, пристально всматривавшихся в мои, читалась тревога, граничащая с паникой.

— Ты как? — его голос был низким и хриплым от сдержанных эмоций.

Я улыбнулась, довольная проделанной работой.

— Хорошо.

Девочка на руках у матери сделала глубокий, ровный вдох. Сероватый оттенок с ее кожи спал, уступив место здоровому зеленому румянцу. Она медленно открыла глаза.

Тишину разорвал сдавленный, счастливый плач матери. Она прижала к себе девочку, заливаясь слезами.

Дорг обнял их и, посмотрев на меня, благодарно кивнул. В его глазах не осталось и тени недоверия — только облегчение и благодарность.

Ульгар подошел ближе. Его тяжелый взгляд скользнул по моему лицу, по дрожащим рукам.

— Наша численность сократилась после битв с тварями, — в его голосе впервые прозвучала не только власть, но и тяжесть ответственности. — Сейчас мы должны дорожить каждой жизнью. Каждой. — Он сделал паузу, давая этим словам прочно осесть в сознании всех собравшихся. — Ты спасла ребенка. Клан этого не забудет.

Я была слишком измотана, чтобы ответить, и лишь кивнула ему, чувствуя, как от этого простого жеста мир снова начинает плыть перед глазами.

Я стояла, почти повиснув на Гриоме, чувствуя, как его рука крепко держит меня за талию, не давая упасть, и с улыбкой смотрела, как орчиха радостно обнимает своего ребенка.

Солнце стояло в зените, окрашивая степь в ослепительное золото, и, казалось, сама земля затаила дыхание в ожидании. Прошло две недели, и сегодня лагерь жил не своими обычными ритмами. Привычный гул сменился торжественным, почтительным молчанием. В центре круга, у шатра вождя, собрался весь клан. Мужчины, женщины, дети — все вышли, чтобы стать свидетелями.

Я стояла рядом с Гриомом, стараясь дышать ровно. На мне была все та же походная одежда, но кто-то из женщин дал мне чистую, белую рубаху из тонкой шерсти. Волосы были заплетены в простую, но тугую косу.

Ульгар вышел из шатра. На нем был традиционный набедренник из толстой кожи, а через грудь — перевязь с амулетами, свидетельствующими о его статусе. В руках он держал два предмета: чашу из темного отполированного временем дерева и небольшой кинжал с рукоятью, обмотанной кожей.

Воцарилась тишина, даже дети притихли. Ульгар подошел к нам, его взгляд был твердым, но без прежней суровости.

— Ты пришла в наш дом чужой, — его голос гремел в тишине.

Я стояла, не двигаясь, чувствуя, как десятки глаз впиваются в меня.

— Но степь видит душу и намерения, — продолжил он. — Ты приложила немало силы, чтобы спасти жизнь ребенку.

Он поднял деревянную чашу. В ней дымилась темная, густая жидкость, пахнущая горькими травами.

— Испей из чаши жизни нашего клана, — сказал Ульгар. — Стань частью нашего рода.

Я взяла чашу дрожащими руками. Глоток был обжигающим и терпким, с непривычным травяным привкусом, который обжигал язык и согревал горло. Но я выпила до дна, чувствуя, как тепло разливается по жилам.

Затем Ульгар взял кинжал, и его лезвие блеснуло на солнце.

— Кровь к крови. Дух к духу.

И протянул его к Гриому. Тот взял клинок без тени сомнения, провел острием по своей ладони, и по зеленой коже выступила темная кровь. Потом протянул кинжал мне, холодный и невероятно тяжелый. Я приставила его к своей ладони, глядя на бледную кожу. Это был последний рубеж. Последняя грань между той, кем я была, и будущим.

Я провела. Боль была острой, алая кровь выступила на моей ладони.

Гриом протянул свою окровавленную руку, и я прижала к ней свою. Наша кровь смешалась.

— Отныне ты не чужая, — голос Ульгара прозвучал с новой силой, обращаясь ко всему клану. — Отныне ты — Туари! Очищающее Пламя! Пара Гриома, сына Ульгара!

Он повернул наши сцепленные руки к собравшимся.

— Клан! Примите ее!

И громовой рев поднялся в ответ.

Я стояла, прижимая свою кровоточащую руку к руке Гриома, и смотрела на это море зеленых лиц, на эти глаза, в которых теперь было признание.

Я нашла свой дом и семью. У меня теперь новое имя. И оно звучало в крике клана, становилось частью ветра, частью степи.

Когда шум стих, в наступившей тишине ко мне подошла та самая мать с ребенком на руках. Девочка, чьи глаза теперь сияли здоровым блеском, улыбаясь, протянула мне полевой цветок — маленький, лиловый, невероятно хрупкий. Я взяла его, улыбнувшись в ответ.

Потом подходили другие. Молчаливые воины коротко и уважительно кивали. Женщины совали в руки лепешки, еще теплые. Каждое молчаливое прикосновение, каждый кивок был кирпичиком, из которого строился мой новый дом.

Когда толпа постепенно рассеялась, унося с собой гул голосов и запах дыма, мы остались одни у потухающего костра, в круге тепла и тишины. Он взял мою перевязанную руку, осторожно, словно боясь причинить новую боль, и поднес к своим губам. Его поцелуй сквозь грубую ткань повязки был горячим и безмерно нежным.

— Туари.

— Я дома, — прошептала я, прижимаясь лбом к его плечу, и это была чистая правда, которую я наконец-то ощутила каждой клеточкой своего существа.

Над степью сгущались сумерки, зажигая первые звезды.

Прошло два месяца с того дня, как мне дали имя. Степь сменила свой золотой наряд на серебристо-серый, укрываясь инеем по утрам.

Я сидела у входа в наш шатер и штопала плащ, практичную вещь, которая грела того, кто стал мне так дорог.

Издали донесся смех. Группа детей гоняла по траве тугой кожаный мяч. Один из мальчишек, споткнулся и рассек колено. Он не заплакал, лишь поморщился и посмотрел в мою сторону.

— Туари! — крикнул он.

Я отложила шитье и подошла. Присела на корточки, осмотрела царапину. Капелька магии и рана затянулась.

— Будь осторожнее, воин.

Мальчик сиял от гордости.

Когда я вернулась к своему месту, Гриом как раз подходил. Он вернулся с дозора, в руках держал пойманного зайца. Он молча опустил добычу к моим ногам — жест, который у орков означал и заботу, и глубочайшее уважение к хозяйке очага.

— Буря к ночи.

Я кивнула. Мы вдвоем быстрыми, слаженными движениями стали укреплять шатер, натягивать дополнительные кожаные пологи против ветра.

Позже, когда в железном котле над очагом закипела похлебка, а за стеной шатра завывал ветер, мы сидели рядом на овечьих шкурах. Я облокотилась спиной на его грудь, чувствуя привычное, живое тепло. Его рука лежала на моем плече, и большой палец медленно водил по коже у ключицы.

Я смотрела на огонь и думала о том, что осталось за пределами степи. О Храме, об Империи, о людях, которые, наверное, давно похоронили Марину-Благословенную. Иногда до нас доходили обрывки слухов от странствующих торговцев — о людской империи. Но это был шум из другого мира. Мира, который больше не имел надо мной власти.

Здесь, в дымном шатре, под вой ветра, у меня было все. Имя. Дело. Дом. Любовь.

Гриом наклонился, и его губы коснулись моего виска.

— Туари, — прошептал он.

Я закрыла глаза с глупой улыбкой.

Платье Благословенной истлело где-то в пыли города. Девушка, носившая его, умерла давно, а женщина по имени Туари жила. И ее жизнь, суровая, но счастливая, была только началом долгой истории.