(К. Ушинский)

Наше отечество, наша родина – матушка Россия. Отечеством мы зовём Россию потому, что в ней жили испокон веку отцы и деды наши. Родиной мы зовём её потому, что в ней мы родились. В ней говорят родным нам языком, и всё в ней для нас родное; а матерью – потому, что она вскормила нас своим хлебом, вспоила своими водами, выучила своему языку, как мать, она защищает и бережёт нас от всяких врагов.

Велика наша Родина-мать – святорусская земля! От запада к востоку тянется она почти на одиннадцать тысяч вёрст; а от севера к югу на четыре с половиною. Не в одной, а в двух частях света раскинулась Русь: в Европе и в Азии…

Много есть на свете и кроме России всяких хороших государств и земель, но одна у человека родная мать – одна у него и родина.

(К. Ушинский)

Весело на поле, привольно на широком! До синей полосы далёкого леса точно бегут по холмам разноцветные нивы. Волнуется золотистая рожь, вдыхает она крепительный воздух. Синеет молодой овёс, белеет цветущая гречиха с красными стебельками, с бело-розовыми, медовыми цветочками. Подальше от дороги запрятался кудрявый горох, а за ним бледно-зелёная полоска льна с голубоватыми глазками. На другой стороне дороги чернеют поля под струящимся паром.

Жаворонок трепещется над рожью, а острокрылый орёл зорко смотрит с вышины: видит он и крикливую перепёлку в густой ржи, видит он и полевую мышку, как она спешит в свою нору с зёрнышком, упавшим из спелого колоса.

Повсюду трещат сотни невидимых кузнечиков, а по дороге на двух волах ползёт скрипучий воз с новым сеном и наполняет воздух благоуханием.

(И. Шмелёв)

Я с нетерпением поджидал лета, следя за его приближением по хорошо мне известным признакам.

Самым ранним вестником лета являлся полосатый мешок. Его вытягивали из огромного сундука, пропитанного запахом камфары[4], и вываливали из него груду парусиновых курточек и штанишек для примерки. Я подолгу должен был стоять на одном месте, снимать, надевать, опять снимать и снова надевать, а меня повёртывали, закалывали на мне, припускали и отпускали – «на полвершочка». Я потел и вертелся, а за не выставленными ещё рамами качались то́полевые ветки с золотившимися от клея почками и радостно голубело небо.

Вторым и важным признаком весны-лета было появление рыжего маляра, от которого пахло самой весной – замазкой и красками. Маляр приходил выставлять рамы – «впущать весну» – наводить ремонт. Он появлялся всегда внезапно и говорил мрачно, покачиваясь:

– Ну, и где у вас тут чего?..

И с таким видом выхватывал стамески из-за тесёмки грязного фартука, словно хотел зарезать. Потом начинал драть замазку и сердито мурлыкать под нос:

И-ах и тё-мы-най ле-со…

Да йехх и тё-мы-на-ай…

Я старался узнать, что дальше, но суровый маляр вдруг останавливал стамеску, глотал из жёлтой бутылочки, у которой на зелёном ярлычке стояло «политура», плевал на пол, свирепо взглядывал на меня и начинал опять:

Ах-ехх и в тёмы-на-ам ле…

Да и в тё… мы-ны-мм!..

И пел всё громче. И потому ли, что он только всего и пел, что про тёмный лес, или потому, что вскрякивал и вздыхал, взглядывая свирепо исподлобья, – он казался мне очень страшным.

Потом мы его хорошо узнали, когда он оттаскал моего приятеля Ваську за волосы.

Так было дело.

Маляр поработал, пообедал и завалился спать на крыше сеней, на солнышке. Помурлыкав про тёмный лес, где «сы-тоя-ла ах да и со-сенка», маляр заснул, ничего больше не сообщив. Лежал он на спине, а его рыжая борода глядела в небо. Мы с Васькой, чтобы было побольше ветру, тоже забрались на крышу – пускать «монаха»[5]. Но ветру и на крыше не было. Тогда Васька от нечего делать принялся щекотать соломинкой голые маляровы пятки. Но они были покрыты серой и твёрдой кожей, похожей на замазку, и маляру было нипочём. Тогда я наклонился к уху маляра и дрожащим тоненьким голосом запел:

И-ах и в тё-мы-ном ле-э…

Рот маляра перекосился, и улыбка выползла из-под рыжих его усов на сухие губы. Должно быть, было приятно ему, но он всё-таки не проснулся. Тогда Васька предложил приняться за маляра как следует. И мы принялись-таки.

Васька приволок на крышу большую кисть и ведро с краской и выкрасил маляру пятки. Маляр лягнулся и успокоился. Васька состроил рожу и продолжал. Он обвёл маляру у щиколоток по зелёному браслету, а я осторожно покрасил большие пальцы и ноготки.

Маляр сладко похрапывал – должно быть, от удовольствия.

Тогда Васька обвёл вокруг маляра широкий «заколдованный круг», присел на корточки и затянул над самым маляровым ухом песенку, которую с удовольствием подхватил и я:

Маляр заворочался и зевнул. Мы притихли, а он повернулся на бок и выкрасился. Тут и вышло. Я махнул в слуховое окошко, а Васька поскользнулся и попал маляру в лапы. Маляр оттрепал Ваську и грозил окунуть в ведёрко, но скоро развеселился, гладил по спине Ваську и приговаривал:

– А ты не реви, дурашка. Такой же растёт у меня в деревне. Что хозяйской краски извёл, дура… да ещё ревёт!

С того случая маляр сделался нашим другом. Он пропел нам всю песенку про тёмный лес, как срубили сосенку, как «угы-на-ли добра молодца в чужу-дальнюю сы-то-ронуш-ку!..» Хорошая была песенка. И так жалостливо пел он её, что думалось мне: не про себя ли и пел её? Пел и ещё песенки – про «тёмную ноченьку, осеннюю», и про «берёзыньку», и ещё про «поле чистое»…

Впервые тогда, на крыше сеней, почувствовал я неведомый мне дотоле мир – тоски и раздолья, таящийся в русской песне, неведомую в глубине своей душу родного мне народа, нежную и суровую, прикрытую грубым одеянием. Тогда, на крыше сеней, в ворковании сизых голубков, в унылых звуках маляровой песни, приоткрылся мне новый мир – и ласковой и суровой природы русской, в котором душа тоскует и ждёт чего-то… Тогда-то, на ранней моей поре, – впервые, быть может, – почувствовал я силу и красоту народного слова русского, мягкость его, и ласку, и раздолье. Просто пришло оно и ласково легло в душу. Потом – я познал его: крепость его и сладость. И всё узнаю его…

(И. Тургенев)

Последний день июня месяца; на тысячу вёрст кругом Россия – родной край.

Ровной синевой залито всё небо; одно лишь облачко на нём – не то плывёт, не то тает. Безветрие, теплынь… воздух – молоко парное!

Жаворонки звенят; воркуют зобастые голуби; молча реют ласточки; лошади фыркают и жуют; собаки не лают и стоят, смирно повиливая хвостами.

И дымком-то пахнет, и травой – и дёгтем маленько – и маленько кожей. Конопляники[6] уже вошли в силу и пускают свой тяжёлый, но приятный дух.

Глубокий, но пологий овраг. По бокам в несколько рядов головастые, книзу исщеплённые ракиты. По оврагу бежит ручей; на дне его мелкие камешки словно дрожат сквозь светлую рябь. Вдали, на конце-крае земли и неба, – синеватая черта большой реки.

Вдоль оврага – по одной стороне опрятные амбарчики, клетушки с плотно закрытыми дверями; по другой стороне пять-шесть сосновых изб с тесовыми крышами. Над каждой крышей высокий шест скворечницы; над каждым крылечком вырезной железный крутогривый конёк. Неровные стёкла окон отливают цветами радуги. Кувшины с букетами намалеваны на ставнях. Перед каждой избой чинно стоит исправная лавочка; на завалинках кошки свернулись клубочком, насторожив прозрачные ушки; за высокими порогами прохладно темнеют сени.

Я лежу у самого края оврага на разостланной попоне; кругом целые вороха только что скошенного, до истомы душистого сена. Догадливые хозяева разбросали сено перед избами: пусть ещё немного посохнет на припёке, а там и в сарай! То-то будет спать на нём славно!

Курчавые детские головки торчат из каждого вороха; хохлатые курицы ищут в сене мошек да букашек; белогубый щенок барахтается в спутанных былинках.

Русокудрые парни, в чистых низко подпоясанных рубахах, в тяжёлых сапогах с оторочкой, перекидываются бойкими словами, опершись грудью на отпряжённую телегу, – зубоскалят.

Из окна выглядывает круглолицая моло́дка; смеётся не то их словам, не то возне ребят в наваленном сене.

Другая молодка сильными руками тащит большое мокрое ведро из колодца… Ведро дрожит и качается на веревке, роняя длинные огнистые капли.

Передо мной стоит старуха-хозяйка в новой клетчатой панёве[7], в новых кота́х[8].

Крупные дутые бусы в три ряда обвились вокруг смуглой худой шеи; седая голова повязана жёлтым платком с красными крапинками; низко навис он над потускневшими глазами.

Но приветливо улыбаются старческие глаза; улыбается всё морщинистое лицо. Чай, седьмой десяток доживает старушка… а и теперь ещё видать: красавица была в своё время!

Растопырив загорелые пальцы правой руки, держит она горшок с холодным неснятым молоком[9], прямо из погреба; стенки горшка покрыты росинками, точно бисером. На ладони левой руки старушка подносит мне большой ломоть ещё тёплого хлеба. «Кушай, мол, на здоровье, заезжий гость!»

Петух вдруг закричал и хлопотливо захлопал крыльями; ему в ответ, не спеша, промычал заперто́й телёнок.

– Ай да овёс! – слышится голос моего кучера.

О, довольство, покой, избыток русской вольной деревни! О, тишь и благодать!

И думается мне: к чему нам тут и крест на куполе Святой Софии в Царь-Граде и всё, чего так добиваемся мы, городские люди?[10]

(И. Бунин, в сокращении)

Мы шли по большой дороге, а они косили в молодом берёзовом лесу поблизости от неё – и пели.

Это было давно, это было бесконечно давно, потому что та жизнь, которой все мы жили в то время, не вернётся уже вовеки.

Они косили и пели, и весь берёзовый лес, ещё не утративший густоты и свежести, ещё полный цветов и запахов, звучно откликался им.

Кругом нас были поля, глушь серединной, исконной России. Было предвечернее время июньского дня. Старая большая дорога, заросшая кудрявой муравой, изрезанная заглохшими колеями, следами давней жизни наших отцов и дедов, уходила перед нами в бесконечную русскую даль. Солнце склонялось на запад, стало заходить в красивые лёгкие облака, смягчая синь за дальними извалами полей и бросая к закату, где небо уже золотилось, великие светлые столпы, как пишут их на церковных картинах. Стадо овец серело впереди, старик-пастух с подпаском сидел на меже, навивая кнут… Казалось, что нет, да никогда и не было, ни времени, ни деления его на века, на годы в этой забытой – или благословенной – богом стране. И они шли и пели среди её вечной полевой тишины, простоты и первобытности с какой-то былинной свободой и беззаветностью. И берёзовый лес принимал и подхватывал их песню так же свободно и вольно, как они пели.

Они были «дальние», рязанские. Они небольшой артелью проходили по нашим, орловским, местам, помогая нашим сенокосам и подвигаясь на низы, на заработки во время рабочей поры в степях, ещё более плодородных, чем наши. И они были беззаботны, дружны, как бывают люди в дальнем и долгом пути, на отдыхе от всех семейных и хозяйственных уз, были «охочи к работе», неосознанно радуясь её красоте и спорости. Они были как-то стариннее и добротнее, чем наши, – в обычае, в повадке, в языке, – опрятней и красивей одеждой, своими мягкими кожаными бахилками, белыми, ладно увязанными онучами, чистыми портками и рубахами с красными, кумачовыми во́ротами и такими же ластовицами[12].

Неделю тому назад они косили в ближнем от нас лесу, и я видел, проезжая верхом, как они заходили на работу, пополудновавши: они пили из деревянных жбанов родниковую воду, – так долго, так сладко, как пьют только звери да хорошие, здоровые русские батраки, – потом крестились и бодро сбегались к месту с белыми, блестящими, наведёнными, как бритва, косами на плечах, на бегу вступали в ряд, косы пустили все враз, широко, играючи, и пошли, пошли вольной, ровной чередой. А на возвратном пути я видел их ужин. Они сидели на засвежевшей поляне возле потухшего костра, ложками таскали из чугуна куски чего-то розового.

Я сказал:

– Хлеб-соль, здравствуйте.

Они приветливо ответили:

– Доброго здоровья, милости просим!

Поляна спускалась к оврагу, открывая ещё светлый за зелёными деревьями запад. И вдруг, приглядевшись, я с ужасом увидел, что то, что ели они, были страшные своим дурманом грибы-мухоморы. А они только засмеялись:

– Ничего, они сладкие, чистая курятина![13]

Теперь они пели: «Ты прости-прощай, любезный друг!» – подвигались по берёзовому лесу, бездумно лишая его густых трав и цветов, и пели, сами не замечая того. И мы стояли и слушали их, чувствуя, что уже никогда не забыть нам этого предвечернего часа и никогда не понять, а главное, не высказать вполне, в чём такая дивная прелесть их песни.

Прелесть её была в откликах, в звучности берёзового леса. Прелесть её была в том, что никак не была она сама по себе: она была связана со всем, что видели, чувствовали и мы, и они, эти рязанские косцы. Прелесть была в том несознаваемом, но кровном родстве, которое было между ими и нами – и между ими, нами и этим хлебородным полем, что окружало нас, этим полевым воздухом, которым дышали и они и мы с детства, этим предвечерним временем, этими облаками на уже розовеющем западе, этим свежим, молодым лесом, полным медвяных трав по пояс, диких несметных цветов и ягод, которые они поминутно срывали и ели, и этой большой дорогой, её простором и заповедной далью. Прелесть была в том, что все мы были дети своей родины и были все вместе и всем нам было хорошо, спокойно и любовно без ясного понимания своих чувств, ибо их и не надо, не должно понимать, когда они есть. И ещё в том была (уже совсем не сознаваемая нами тогда) прелесть, что эта родина, этот наш общий дом была – Россия, и что только её душа могла петь так, как пели косцы в этом откликающемся на каждый их вздох берёзовом лесу.

Прелесть была в том, что это было как будто и не пение, а именно только вздохи, подъёмы молодой, здоровой, певучей груди. Пела одна грудь, как когда-то пелись песни только в России и с той непосредственностью, с той несравненной лёгкостью, естественностью, которая была свойственна в песне только русскому. Чувствовалось – человек так свеж, крепок, так наивен в неведении своих сил и талантов и так полон песнью, что ему нужно только легонько вздыхать, чтобы отзывался весь лес на ту добрую и ласковую, а порой дерзкую и мощную звучность, которой наполняли его эти вздохи. Они подвигались, без малейшего усилия бросая вокруг себя косы, широкими полукругами обнажая перед собою поляны, окашивая, подбивая округ пней и кустов и без малейшего напряжения вздыхая, каждый по-своему, но в общем выражая одно, делая по наитию нечто единое, совершенно цельное, необыкновенно прекрасное. И прекрасны совершенно особой, чисто русской красотой были те чувства, что рассказывали они своими вздохами и полусловами вместе с откликающейся далью, глубиной леса.

Конечно, они «прощались, расставались» и с «родимой сторонушкой», и со своим счастьем, и с надеждами, и с той, с кем это счастье соединялось:

«Ты прости-прощай, любезный друг, И, родимая, ах да прощай, сторонушка!» – говорили, вздыхали они каждый по-разному, с той или иной мерой грусти и любви, но с одинаковой беззаботно-безнадёжной укоризной.

«Ты прости-прощай, любезная, неверная моя, По тебе ли сердце черней грязи сделалось!» – говорили они, по-разному жалуясь и тоскуя, по-разному ударяя на слова, и вдруг все разом сливались уже в совершенно согласном чувстве почти восторга перед своей гибелью, молодой дерзости перед судьбою и какого-то необыкновенного, всепрощающего великодушия, – точно встряхивали головами и кидали на весь лес:

«Коль не любишь, не мил – бог с тобою, Коли лучше найдёшь – позабудешь!» – и по всему лесу откликалось на дружную силу, свободу и грудную звучность их голосов, замирало и опять, звучно гремя, подхватывало:

«Ах, коли лучше найдёшь – позабудешь, Коли хуже найдёшь – пожалеешь!»

В чём ещё было очарование этой песни, её неизбывная радость при всей её будто бы безнадёжности? В том, что человек всё-таки не верил, да и не мог верить, по своей силе и непочатости, в эту безнадёжность. «Ах, да все пути мне, мо́лодцу, заказаны!» – говорил он, сладко оплакивая себя. Но не плачут сладко и не поют своих скорбей те, которым и впрямь нет нигде ни пути, ни дороги. «Ты прости-прощай, родимая сторонушка!» – говорил человек – и знал, что всё-таки нет ему подлинной разлуки с нею, с родиной, что куда бы ни забросила его доля, всё будет над ним родное небо, а вокруг – беспредельная родная Русь, гибельная для него, балованного, разве только своей свободой, простором и сказочным богатством. «Закатилось солнце красное за тёмные леса, ах, все пташки приумолкли, все садились по местам!» «Закатилось моё счастье, – вздыхал он, – тёмная ночь с её глушью обступает меня», – и всё-таки чувствовал: так кровно близок он с этой глушью, живой для него, девственной и преисполненной волшебными силами, что всюду есть у него приют, ночлег, есть чьё-то заступничество, чья-то добрая забота, чей-то голос, шепчущий: «Не тужи, утро вечера мудренее, для меня нет ничего невозможного, спи спокойно, дитятко!» – И из всяческих бед, по вере его, выручали его птицы и звери лесные, царевны прекрасные, премудрые и даже сама Баба-яга, жалевшая его «по его младости». Были для него ковры-самолёты, шапки-невидимки, текли реки молочные, таились клады самоцветные, от всех смертных чар были ключи вечно живой воды, знал он молитвы и заклятия, чудодейные опять-таки по вере его, улетал из темниц, скинувшись ясным соколом, о сырую Землю-Мать ударившись, заступали его от лихих соседей и во́рогов дебри дремучие, чёрные топи болотные, пески летучие – и прощал милосердный бог за все посвисты уда́лые, ножи острые, горячие…

Ещё одно, говорю я, было в этой песне – это то, что хорошо знали и мы и они, эти рязанские мужики, в глубине души, что бесконечно счастливы были мы в те дни, теперь уже бесконечно далёкие – и невозвратимые…

(А. Гайдар)

Ночью красноармеец принёс повестку. А на заре, когда Алька ещё спал, отец крепко поцеловал его и ушёл на войну – в поход.

Утром Алька рассердился, зачем его не разбудили, и тут же заявил, что и он хочет идти в поход тоже. Он, вероятно бы, закричал, заплакал. Но совсем неожиданно мать ему в поход идти разрешила. И вот для того, чтобы набрать перед дорогой силы, Алька съел без каприза полную тарелку каши, выпил молока. А потом они с матерью сели готовить походное снаряжение. Мать шила ему штаны, а он, сидя на полу, выстругивал себе из доски саблю. И тут же, за работой, разучивали они походные марши, потому что с такой песней, как «В лесу родилась ёлочка», никуда далеко не нашагаешь. И мотив не тот, и слова не такие, в общем, эта мелодия для боя совсем неподходящая.

Но вот пришло время матери идти дежурить на работу, и дела свои они отложили на завтра.

И так день за днём готовили Альку в далёкий путь. Шили штаны, рубахи, знамёна, флаги, вязали тёплые чулки, варежки. Одних деревянных сабель рядом с ружьём и барабаном висело на стене уже семь штук. А этот запас не беда, ибо в горячем бою у звонкой сабли жизнь ещё короче, чем у всадника.

И давно, пожалуй, можно было бы отправляться Альке в поход, но тут наступила лютая зима. А при таком морозе, конечно, недолго схватить и насморк или простуду, и Алька терпеливо ждал тёплого солнца. Но вот и вернулось солнце. Почернел талый снег. И только бы, только начать собираться, как загремел звонок. И тяжелыми шагами в комнату вошёл вернувшийся из похода отец. Лицо его было тёмное, обветренное, и губы потрескались, но серые глаза глядели весело.

Он, конечно, обнял мать. И она поздравила его с победой. Он, конечно, крепко поцеловал сына. Потом осмотрел всё Алькино походное снаряжение. И, улыбнувшись, приказал сыну: всё это оружие и амуницию держать в полном порядке, потому что тяжёлых боёв и опасных походов будет и впереди на этой земле ещё немало.

(А. Гайдар)

В те дальние-дальние годы, когда только что отгремела по всей стране война, жил да был Мальчиш-Кибальчиш.

В ту пору далеко́ прогнала Красная Армия белые войска проклятых буржуинов, и тихо стало на тех широких полях, на зелёных лугах, где рожь росла, где гречиха цвела, где среди густых садов да вишнёвых кустов стоял домишко, в котором жил Мальчиш, по прозванию Кибальчиш, да отец Мальчиша, да старший брат Мальчиша, а матери у них не было.

Отец работает – сено косит. Брат работает – сено возит. Да и сам Мальчиш то отцу, то брату помогает или просто с другими мальчишами прыгает да балуется.

Гоп!.. Гоп!.. Хорошо! Не визжат пули, не грохают снаряды, не горят деревни. Не надо от пуль на́ пол ложиться, не надо от снарядов в погреба прятаться, не надо от пожаров в лес бежать. Нечего буржуинов бояться. Некому в пояс кланяться. Живи да работай – хорошая жизнь!

Вот однажды – дело к вечеру – вышел Мальчиш-Кибальчиш на крыльцо. Смотрит он – небо ясное, ветер тёплый, солнце к ночи за Чёрные Горы садится. И всё бы хорошо, да что-то нехорошо. Слышится Мальчишу, будто то ли что-то гремит, то ли что-то стучит. Чудится Мальчишу, будто па́хнет ветер не цветами с садов, не мёдом с лугов, а па́хнет ветер то ли дымом с пожаров, то ли порохом с разрывов. Сказал он отцу, а отец усталый пришёл.

– Что ты? – говорит он Мальчишу. – Это дальние грозы гремят за Чёрными Горами. Это пастухи дымят кострами за Синей Рекой, стада пасут да ужин варят. Иди, Мальчиш, и спи спокойно. Ушёл Мальчиш. Лёг спать. Но не спится ему – ну никак не засыпается.

Вдруг слышит он на улице топот, у окон – стук. Глянул Мальчиш-Кибальчиш, и видит он: стоит у окна всадник. Конь – вороно́й, сабля – светлая, папаха – серая, а звезда – красная.

– Эй, вставайте! – крикнул всадник. – Пришла беда откуда не ждали. Напал на нас из-за Чёрных Гор проклятый буржуин. Опять уже свистят пули, опять уже рвутся снаряды. Бьются с буржуинами наши отряды, и мчатся гонцы звать на помощь далёкую Красную Армию.

Так сказал эти тревожные слова краснозвёздный всадник и умчался прочь. А отец Мальчиша подошёл к стене, снял винтовку, закинул сумку и надел патронташ.

– Что же, – говорит старшему сыну, – я рожь густо сеял – видно, убирать тебе много придётся. Что же, – говорит он Мальчишу, – я жизнь круто про́жил, и пожить за меня спокойно, видно, тебе, Мальчиш, придётся.

Так сказал он, крепко поцеловал Мальчиша и ушёл. А много ему расцеловываться некогда было, потому что теперь уже всем и видно, и слышно было, как гудят за лугами взрывы и горят за горами зори от зарева дымных пожаров…

День проходит, два проходит. Выйдет Мальчиш на крыльцо: нет… не видать ещё Красной Армии. Залезет Мальчиш на крышу. Весь день с крыши не слезает. Нет, не видать. Лёг он к ночи спать. Вдруг слышит он на улице топот, у окошка – стук. Выглянул Мальчиш: стоит у окна тот же всадник. Только конь худой да усталый, только сабля по́гнутая, тёмная, только папаха простреленная, звезда разрубленная, а голова повязанная.

– Эй, вставайте! – крикнул всадник. – Было полбеды, а теперь кругом беда. Много буржуинов, да мало наших. В поле пули тучами, по отрядам снаряды тысячами. Эй, вставайте, давайте подмогу!

Встал тогда старший брат, сказал Мальчишу:

– Прощай, Мальчиш… Остаёшься ты один… Щи в котле, каравай на столе, вода в ключах, а голова на плечах… Живи, как сумеешь, а меня не дожидайся.

День проходит, два проходит. Сидит Мальчиш у трубы на крыше, и видит Мальчиш, что скачет издалека незнакомый всадник.

Доскакал всадник до Мальчиша, спрыгнул с коня и говорит:

– Дай мне, хороший Мальчиш, воды напиться. Я три дня не пил, три ночи не спал, три коня загнал. Узнала Красная Армия про нашу беду. Затрубили трубачи во все трубы сигнальные. Забили барабанщики во все громкие барабаны. Развернули знаменосцы все боевые знамёна. Мчится и скачет на помощь вся Красная Армия. Только бы нам, Мальчиш, до завтрашней ночи продержаться.

Слез Мальчиш с крыши, принёс напиться. Напился гонец и поскакал дальше.

Вот приходит вечер, и лёг Мальчиш спать. Но не спится Мальчишу – ну какой тут сон?

Вдруг он слышит на улице шаги, у окошка – шорох. Глянул Мальчиш и видит: стоит у окна всё тот же человек. Тот, да не тот: и коня нет – пропал конь, и сабли нет – сломалась сабля, и папахи нет – слетела папаха, да и сам-то стоит – шатается.

– Эй, вставайте! – закричал он в последний раз. – И снаряды есть, да стрелки́ побиты. И винтовки есть, да бойцов мало. И помощь близка, да силы нету. Эй, вставайте, кто ещё остался! Только бы нам ночь простоять да день продержаться.

Глянул Мальчиш-Кибальчиш на улицу: пустая улица. Не хлопают ставни, не скрипят ворота – некому вставать. И отцы ушли, и братья ушли – никого не осталось.

Только видит Мальчиш, что вышел из ворот один старый дед во сто лет. Хотел дед винтовку поднять, да такой он старый, что не поднимет. Хотел дед саблю нацепить, да такой он слабый, что не нацепит. Сел тогда дед на завалинку, опустил голову и заплакал.

Больно тогда Мальчишу стало. Выскочил тогда Мальчиш-Кибальчиш на улицу и громко-громко крикнул:

– Эй же вы, мальчиши, мальчиши-малыши! Или нам, мальчишам, только в палки играть да в скакалки скакать? И отцы ушли, и братья ушли. Или нам, мальчишам, сидеть дожидаться, чтоб буржуины пришли и забрали нас в своё проклятое буржуинство?

Как услышали такие слова мальчиши-малыши, как заорут они на все голоса! Кто в дверь выбегает, кто в окно вылезает, кто через плетень скачет.

Все хотят идти на подмогу. Лишь один Мальчиш-Плохиш захотел идти в буржуинство. Но такой был хитрый этот Плохиш, что никому ничего не сказал, а подтянул штаны и помчался вместе со всеми, как будто бы на подмогу.

Бьются мальчиши от тёмной ночи до светлой зари. Лишь один Плохиш не бьётся, а всё ходит да высматривает, как бы это буржуинам помочь. И видит Плохиш, что лежит за горкой громада ящиков, а спрятаны в тех ящиках чёрные бомбы, белые снаряды да жёлтые патроны. «Эге, – подумал Плохиш, – вот это мне и нужно».

А в это время спрашивает Главный Буржуин у своих буржуинов:

– Ну что, буржуины, добились вы победы?

– Нет, Главный Буржуин, – отвечают буржуины, – мы отцов и братьев разбили, и совсем была наша победа, да примчался к ним на подмогу Мальчиш-Кибальчиш, и никак мы с ним всё ещё не справимся.

Очень удивился и рассердился тогда Главный Буржуин, и закричал он грозным голосом:

– Может ли быть, чтобы не справились с Мальчи́шем? Ах вы негодные труси́щи-буржуи́щи! Как это вы не можете разбить такого маловатого? Скачите скорей и не возвращайтесь назад без победы.

Вот сидят буржуины и думают: что же это такое им сделать? Вдруг видят: вылезает из-за кустов Мальчиш-Плохиш и прямо к ним.

– Радуйтесь! – кричит он им. – Это всё я, Плохиш, сделал. Я дров нарубил, я сена натащил, и зажёг я все ящики с чёрными бомбами, с белыми снарядами да с жёлтыми патронами. То-то сейчас грохнет!

Обрадовались тогда буржуины, записали поскорее Мальчиша-Плохиша в своё буржуинство и дали ему целую бочку варенья да целую корзину печенья.

Сидит Мальчиш-Плохиш, жрёт и радуется.

Вдруг как взорвались зажжённые ящики! И так грохнуло, будто бы тысячи громов в одном месте ударили и тысячи молний из одной тучи сверкнули.

– Измена! – крикнул Мальчиш-Кибальчиш.

– Измена! – крикнули все его верные мальчиши.

Но тут из-за дыма и огня налетела буржуинская сила, и схватила, и скрутила она Мальчиша-Кибальчиша.

Заковали Мальчиша в тяжёлые цепи. Посадили Мальчиша в каменную башню. И помчались спрашивать: что же с пленным Мальчишем прикажет теперь Главный Буржуин делать?

Долго думал Главный Буржуин, а потом придумал и сказал:

– Мы погубим этого Мальчиша. Но пусть он сначала расскажет нам всю их Военную Тайну. Вы идите, буржуины, и спроси́те у него:

– Отчего, Мальчиш, бились с Красной Армией Сорок Царей да Сорок Королей, бились, бились, да только сами разбились?

– Отчего, Мальчиш, и все тюрьмы полны, и все каторги забиты, и все жандармы на углах, и все войска́ на ногах, а нет нам покоя ни в светлый день, ни в тёмную ночь?

– Отчего, Мальчиш, проклятый Кибальчиш, и в моём Высоком Буржуинстве, и в другом – Равнинном Королевстве, и в третьем – Снежном Царстве, и в четвёртом – Знойном Государстве в тот же день в раннюю весну и в тот же день в позднюю осень на разных языках, но те же песни поют, в разных руках, но те же знамёна несут, те же речи говорят, то же думают и то же делают?

Вы спроси́те, буржуины:

– Нет ли, Мальчиш, у Красной Армии военного секрета?

И пусть он расскажет секрет.

– Нет ли у наших рабочих чужой помощи?

И пусть он расскажет, откуда помощь.

– Нет ли, Мальчиш, тайного хода из вашей страны во все другие страны, по которому как у вас кликнут, так у нас откликаются, как у вас запоют, так у нас подхватывают, что у вас скажут, над тем у нас задумаются?

Ушли буржуины, да скоро назад вернулись:

– Нет, Главный Буржуин, не открыл нам Мальчиш-Кибальчиш Военной Тайны. Рассмеялся он нам в лицо.

– Есть, – говорит он, – и могучий секрет у крепкой Красной Армии. И когда б вы ни напали, не будет вам победы.

– Есть, – говорит, – и неисчислимая помощь, и сколько бы вы в тюрьмы ни кидали, всё равно не перекидаете, и не будет вам покоя ни в светлый день, ни в тёмную ночь.

– Есть, – говорит, – и глубокие тайные ходы. Но сколько бы вы ни искали, всё равно не найдёте. А и нашли бы, так не завалите, не заложите, не засыплете. А больше я вам, буржуинам, ничего не скажу, а самим вам, проклятым, и ввек не догадаться.

Нахмурился тогда Главный Буржуин и говорит:

– Сделайте же, буржуины, этому скрытному Мальчишу-Кибальчишу самую страшную Му́ку, какая только есть на свете, и выпытайте от него Военную Тайну, потому что не будет нам ни житья, ни покоя без этой важной Тайны.

Ушли буржуины, а вернулись теперь они не скоро.

Идут и головами покачивают.

– Нет, – говорят они, – начальник наш Главный Буржуин. Бледный стоял он, Мальчиш, но гордый, и не сказал он нам Военной Тайны, потому что такое уж у него твёрдое слово. А когда мы уходили, то опустился он на пол, приложил ухо к тяжёлому камню холодного пола, и, ты поверишь ли, о Главный Буржуин, улыбнулся он так, что вздрогнули мы, буржуины, и страшно нам стало, что не услышал ли он, как шагает по тайным ходам наша неминучая погибель?..

– Что это за страна? – воскликнул тогда удивлённый Главный Буржуин. – Что же это такая за непонятная страна, в которой даже такие малыши знают Военную Тайну и так крепко держат своё твёрдое слово? Торопитесь же, буржуины, и погубите этого гордого Мальчиша. Заряжайте же пушки, вынимайте сабли, раскрывайте наши буржуинские знамёна, потому что слышу я, как трубят тревогу наши сигнальщики и машут флагами наши махальщики. Видно, будет у нас сейчас не лёгкий бой, а тяжёлая битва.

И погиб Мальчиш-Кибальчиш…

Но… видели ли вы, ребята, бурю? Вот так же, как громы, загремели и боевые орудия. Так же, как молнии, засверкали огненные взрывы. Так же, как ветры, ворвались конные отряды, и так же, как тучи, пронеслись красные знамёна. Это так наступала Красная Армия.

А видели ли вы проливные грозы в сухое и знойное лето? Вот так же, как ручьи, сбегая с пыльных гор, сливались в бурливые, пенистые потоки, так же при первом грохоте войны забурлили в Горном Буржуинстве восстания, и откликнулись тысячи гневных голосов и из Равнинного Королевства, и из Снежного Царства, и из Знойного Государства.

И в страхе бежал разбитый Главный Буржуин, громко проклиная эту страну с её удивительным народом, с её непобедимой армией и с её неразгаданной Военной Тайной.

А Мальчиша-Кибальчиша схоронили на зелёном бугре у Синей Реки. И поставили над могилой большой красный флаг.

Плывут пароходы – привет Мальчишу!

Пролетают лётчики – привет Мальчишу!

Пробегут паровозы – привет Мальчишу!

А пройдут пионеры – салют Мальчишу!

(Б. Житков)

На заводе сделали пароход. Его строили на берегу и вот теперь спускают в воду.

Назвали пароход – «Партизан».

«Партизан», совсем готовый, стоит у пристани, и в него кладут груз. Ему назначили идти в Ледовитый океан. Там никогда не тает лёд. Там на далёком острове люди ждут не дождутся парохода. Им нужны доски для постройки дома, нужны мука, сахар, овощи, молоко. «Партизан» везёт им даже живую корову.

«Партизан» очень торопится. Если его застанет зима, ему не выбраться изо льда без помощи ледокола и не вернуться назад.

Машина работает полным ходом. «Партизан» идёт днём и ночью. По ночам зажигаются огни: белые на мачтах, а по бокам красный и зелёный, чтобы встречные пароходы не натолкнулись на него.

Вдруг поднялась страшная буря. Идти вперёд стало трудно. Огромные волны рвались на пароход. Но «Партизан» был крепкий и сильный пароход: он шёл сквозь ветер и волны всё вперёд и вперёд. Капитан знал: на далёком острове ждут люди. Если он запоздает и его захватит в пути зима, они останутся без хлеба.

Но вот капитан увидел: гибнет в море парусный корабль. Нужно спасать людей! С «Партизана» перекинули верёвку, а на паруснике прикрепили её к мачте. К верёвке привязали корзину, и в ней перетаскивали людей на «Партизан». Всех спасли и отправились дальше. Всё скорей, скорей!..

Уже полпути прошёл «Партизан» благополучно. Но тут поднялся на море туман. Ничего кругом не видно, как будто в молоке плывёшь. «Партизан» идёт медленно и гудит в гудок, чтоб не столкнуться. Как вдруг совсем близко показался другой пароход. Капитан хотел повернуть, но было уже поздно. Встречный пароход ударил «Партизана» в бок и пробил большую дыру.

Но «Партизан» не потонул. Пробоина была в борту над водой. Пришлось идти в порт, чтобы зачинить пробоину. Капитан просил, чтобы чинили скорее. Надо было до зимы успеть на далёкий остров. На месте пробоины поставили новый железный лист, и «Партизан» опять стал как новый.

Теперь «Партизан» спешил больше прежнего и всё-таки не успел: льды окружили его со всех сторон.

Не пробить «Партизану» льда.

Но тут помог ему пароход-ледокол. Ледоколу лёд нипочём. Он его разбивает и делает среди льда канал, похожий на речку с ледяными берегами. По этой речке за ледоколом и пошёл «Партизан».

Так за ледоколом прошёл «Партизан» к острову, где его давно ждали люди. Капитан всё рассказал, что с ним было в пути. И все радовались, что пароход всё-таки пришёл до зимы. Стали скорее выгружать сахар, муку, доски, а корову свели по сходням. Потом на пароход нагрузили звериные шкуры, моржовые клыки – всё, что наловили и настреляли за целый год.

На севере был уже мороз, когда «Партизан» пошёл домой.

В море налетела на корабль морозная буря, волны захлёстывали палубу, и вода замерзала. От тяжести льда пароход мог перевернуться. Люди скалывали лёд три дня и три ночи без отдыха и спасли «Партизана».

Чем ближе к дому, тем становилось теплей. А когда пришли домой, было уже совсем тепло и светило солнышко. Пароход украсили флагами. На пристани его встречали люди; они махали шапками и кричали «ура». Все были рады, что «Партизан» не замёрз во льдах.

Он доставил всё необходимое людям на острове. А оттуда привёз много мехов и шкур, и тюленьего жира, и солёной рыбы, и моржовых клыков, и даже живого белого мишку для зоосада.

(Б. Житков)

Девочка Валя ела рыбу и вдруг подавилась косточкой. Мама закричала:

– Съешь скорее корку!

Но ничего не помогало. У Вали текли из глаз слезы. Она не могла говорить, а только хрипела, махала руками. Мама испугалась и побежала звать доктора. А доктор жил за сорок километров. Мама сказала ему по телефону, чтоб он скорей-скорей приезжал. Доктор сейчас же собрал свои щипчики, сел в автомобиль и поехал к Вале. Дорога шла по берегу. С одной стороны было море, а с другой стороны крутые скалы. Автомобиль мчался во весь дух. Доктор очень боялся за Валю. Вдруг впереди загремело, и шофёр остановил автомобиль. Это одна скала рассыпалась на камни и засыпала дорогу. Ехать стало нельзя, и доктор чуть не заплакал. Оставалось ещё далеко. Но доктор всё равно хотел идти пешком. Вдруг сзади затрубил гудок. Шофёр посмотрел назад и сказал:

– Погодите, доктор, помощь идёт!

А это спешил грузовик. Он подъехал к завалу. Из грузовика выскочили люди. Они сняли с грузовика машину-насос и резиновые трубы. И провели трубу в море. Насос заработал. По трубе он сосал из моря воду, а потом гнал её в другую трубу. Из этой трубы вода вылетала со страшной силой. Она с такой силой вылетала, что конец трубы людям нельзя было удержать: так он трясся и бился. Его привинтили к железной подставке и направили воду прямо на обвал. Получилось, как будто стреляют водой из пушки. Вода так сильно била по обвалу, что сбивала глину и камни и уносила их в море. Весь обвал вода смывала с дороги.

– Скорей едем! – крикнул доктор шофёру.

Шофёр пустил машину. Доктор приехал к Вале, достал свои щипчики и вынул из горла косточку. А потом сел и рассказал Вале, как завалило дорогу и как насос-гидротаран размыл обвал.

басня

(Л. Толстой)

Шли по лесу два товарища, и выскочил на них медведь. Один бросился бежать, влез на дерево и спрятался, а другой остался на дороге. Делать было ему нечего – он упал наземь и притворился мёртвым.

Медведь подошёл к нему и стал нюхать: он и дышать перестал.

Медведь понюхал ему лицо, подумал, что мёртвый, и отошёл.

Когда медведь ушёл, первый товарищ слез с дерева и смеётся:

– Ну что, – говорит, – медведь тебе на ухо говорил?

– А он сказал мне, что плохие люди те, которые в опасности от товарищей убегают.

(А. Богдарин)

Мы с Колей стояли около качелей друг напротив друга и спорили:

– У шведов было три слона на гербе, – говорил я, – три жёлтых слона на синем фоне.

– Правильно, – отвечал Коля, – фон синий, а на нём три жёлтых льва.

– Не было там львов – были слоны, – настаивал я и для большей убедительности толкал качели в сторону Коли.

– Слонов не было – были львы, – спорил Коля и возвращал мне качели.

Так продолжалось до тех пор, пока качели не начали ударяться дугами о трубу, на которой они висели. Дальше раскачивать качели не было никакого смысла, да и аргументы в споре давно закончились – мы уже хотели повернуться друг к другу спинами и разойтись, но Коля вдруг придумал новый довод:

– Слоны на севере не водятся, а скандинавские страны – самые северные в Европе, – выпалил он.

– Ага, – так же горячо возразил я, – слоны, значит, не водятся, а львы так прямо по сугробам и скачут!

Коля задумался, а я добавил:

– Между прочим, мамонты на севере водились, а слоны – потомки мамонтов.

– Мамонты водились в Сибири, – продолжал не соглашаться Коля.

– И у нас, в Европе, они водились, – не сдавался я.

– Может, раскопаешь парочку, – с усмешкой предложил Коля.

– А вот и раскопаю, – с уверенностью сказал я, и мы пошли к пожарному щиту за лопатой.

– Мамонты жили около рек, а по лесам вряд ли ходили, – размышлял я вслух, – значит, копать можно на любой поляне около речки – пойдём на поляну, где пляж.

– Пойдём, – сказал Коля и, засунув руки в карманы, побрёл за мной.

Я копал, ямка медленно увеличивалась в ширину и глубину, Коля сидел и грелся на солнышке. Потом я устал и пошёл купаться, а когда вернулся, увидел, что Коля копает.

– Решил помочь?

– Нет, решил клад найти и сбежать, пока тебя нет, – с ухмылкой ответил Коля.

И тут меня осенило:

– Точно! Клад! Только здесь его бесполезно искать – надо искать около какого-нибудь старого заброшенного дома.

Коля перестал копать, сел на край ямы и задумался.

– Лучше вот как, – сказал он через пару минут, – мы будем не откапывать клад, а закапывать: напишем послание потомкам, положим какие-нибудь ценные вещи, и лет через триста археологи найдут этот клад и узнают о нас.

– Здо́рово, – сказал я, – а послание положим в чугунный горшок, у меня есть один на примете.

– Почему в чугунный?

– Потому что он и триста, и четыреста лет пролежит и не заржавеет.

– А писать будем на бересте, – предложил Коля.

– А на ней удобно писать?

– Посмотрим.

Мы сняли с упавшей берёзы большой кусок бересты, взяли на старой кухне, где раньше на дровяных плитах отдыхающие готовили еду, припрятанный мной когда-то зачем-то чугунок с крышкой и уселись в беседке сочинять послание. Решили сначала писать на бумажке, чтобы не портить бересту.

Я написал: «Я – пионер, живу в СССР», – а рядом нарисовал человечка с галстуком, около галстука написал «красный галстук» и провёл стрелочку от слов «красный галстук» к галстуку. Потом достал из кармана пятачок, положил на него листок, как раз на ту сторону, где был герб СССР, и стал аккуратно водить карандашом по бумаге – вскоре на листочке появилась настоящая копия советского герба. «Пятачок положу в чугунок», – подумал я и поглядел, что пишет Коля.

Коля написал: «Я – землянин», – и нарисовал Землю и Луну, а на кружочке с подписью «Земля» – большой многоугольник с пятиконечной звездой в левой части. Около звезды было написано «Москва», на самом многоугольнике – «СССР», а рядом с Землёй и Луной была нарисована ракета и написано «Восток, Гагарин».

– Вот что интересно, – сказал я, – в Швеции живут шведы, в Дании – датчане, в Англии – англичане, во Франции – французы, а кто живёт в СССР? Эсэсэсэрцы, что ли? Как написать: «Мы, эсэсэсэрцы, шлём вам привет»?

– Напиши: «Мы, советские граждане, шлём вам привет», – сказал Коля.

– И всё-таки какой-то аналог слов: швед, англичанин, француз – у нас должен быть? – продолжал рассуждать я, – например, в Армении и Узбекистане, которые входят в СССР, живут армяне и узбеки…

– А… вон ты о чём, – кивнул Коля, – пиши: «Мы, русские, шлём вам привет».

– Вот именно, что «русские», – сказал я. – Швед, англичанин, армянин – имена существительные, а «русский» – имя прилагательное; русский учёный, русский человек – это понятно, а национальность русский – это непонятно.

– Действительно, – сказал Коля, – отец недавно был на конференции и показывал фотографии. Он говорил: «Это – англичанин, это – два американца, это – датчанин, а наших здесь – я да белорус из Минска».

– Как он сказал про наших?

– Я да белорус из Минска…

– Слышишь: белорус из Минска. Он же не сказал белорусский из Минска, он сказал белорус… А ведь белорус – это тот же русский, только из Белоруссии… Может, и нас правильнее называть русы или как-то так?

Коля посмотрел на меня взглядом, в котором читался вопрос: «Ты сам-то понял, что сказал?» Мой взгляд красноречиво ответил: «Конечно, понял!»

Коля почесал затылок. Я взял карандаш и под своими рисунками написал:

«Русь → царская Россия → СССР». Около слова «Русь» написал IX век, а около «СССР» – XX век. Коля продолжал о чём-то думать, а я спросил:

– Ты знаешь, что было на Руси до IX века?

– В книжках пишут, что ничего не было, – очнувшись от размышлений, сказал Коля и написал ниже своих рисунков современными буквами: «Аз есьм школяр».

– Что это? – удивился я.

– Это на старославянском. Означает, что я – школьник.

– Только запутаешь потомков, – возразил я, – то на одном языке пишешь, то на другом. Ещё на немецком или английском напиши. И так в истории полно белых пятен и чёрных дыр, а ты новую путаницу вносишь – люди станут думать, что в XX веке говорили «Аз есьм».

– На немецком не буду, а вот рунами напишу, – сказал Коля и написал «ᚱᚢᛋᛁ».

– Что это? – спросил я.

– Это означает «ру́си», то есть русский; я видел в одной старой книжке, которую отец из Индии из командировки привёз, там и рунами написано, и на санскрите, и на хинди, и на английском…

– Постой, постой, – говорю я, – то есть индийцы наших предков называли «руси»?

– Они и нас сейчас так зовут. У них есть язык, санскрит называется, которому больше трёх тысяч лет, так в нём куча слов, похожих на наши слова, – Коля минуту смотрел на облака, а потом выдал, – тамас – это тьма; гири – это гора; ватар – ветер; вяк – говорить, вякать; прия – приятный; ади, два, три, чатур – один, два, три, четыре… Это всё, что я сейчас вспомнил, а так – много слов.

– Значит, они с нашими предками общались три тысячи лет назад? – округлив от удивления глаза, почти шёпотом сказал я. – Значит, наши предки жили три тысячи лет назад! Надо об этом написать туда, где учебники делают, – пусть переписывают: не может быть, чтобы на Руси до IX века никого не было. Не было, не было, а потом вдруг раз – кто-то появился и Русь создал. Из книжки твоей понятно, что индийцы знали «руси» гораздо раньше IX века, если слово такое использовали…

– С чего ты взял, что три тысячи лет назад знали? – не разделяя моего восторга, спросил Коля. – Они могли это слово и с IX века использовать. Хотя нет, не могли: на санскрите уже много сотен лет только священники и ученые-санскритологи разговаривают, а простые индийцы им не пользуются.

– Вот именно, – сказал я. – Слово «руси» специально для священников и учёных придумывать не стали бы. Значит, оно очень древнее.

– Может быть, слово и древнее, – ответил Коля тоном старого профессора, – а Русь всё равно создали шведы Рюрики.

При слове «шведы» я возмутился:

– Шведов тогда не было, были варяги…

– Ну хорошо, варяги Рюрики…

– Не перебивай. Три варяга со своей дружиной не могли создать государство: для государства должно быть много людей, должно быть население, на Руси уже города были, когда Рюриков позвали.

– Стоп, – сказал Коля, – мы сейчас снова к слонам и львам вернёмся, а нам послание надо сделать.

Я немного помолчал: было досадно, что Коля перебил мою пылкую речь и вообще что он знал про санскрит и руны, а мне ничего не говорил. Потом подумал: «Я тоже много знаю о рыбалке и ему мало об этом говорю – ведь он не спрашивает. Наверное, пока я не спрашивал, он и не знал, что мне это интересно, а как спросил – он мне сразу же рассказал». Прогнав досаду, я предложил:

– Давай под моим словом «Русь» напишем рунами «руси», под «царской Россией» напишем «Аз есьм школяр», а под «СССР» – «Восток, Гагарин».

– Прекрасно, – сказал Коля, – всё соответствует эпохам… Только давай каждый на своём листочке это сделает.

Потом мы оба, не сговариваясь, нарисовали большие прямоугольники и написали на них «ЭВМ», что означало: электронно-вычислительная машина. Я рядом с ЭВМ нарисовал прямоугольник поменьше и усыпал его точками.

– Это перфокарта, – пояснил я Коле.

– Я так и понял, – сказал Коля и нарисовал длинный узкий прямоугольник и усыпал его точками. – Это перфолента.

– Ну что, – подытожил я, – пионер есть, герб СССР есть, ракета и ЭВМ есть, надо ещё лазер нарисовать и написать «Миру – Мир», а потом подписать послания.

Мы нарисовали лазер, каждый по-своему: у меня из коробочки с надписью «лазер» выходил тонкий луч; у Коли лазер был изображён схематично в виде прямоугольника с двумя скобками (зеркалами) по двум противоположным сторонам с тонкой линией, выходящей из одной скобки.

Коля подписал своё послание так: «Я, советский пионер Коля, шлю вам привет из XX века».

– Почему Коля, а не Николай? – поинтересовался я.

– Не знаю, – сказал Коля, – наверное, потому что словом «коло» на Руси называли солнце.

– А ты, – говорю я, – нарисуй солнце над своим именем и напиши «коло» – пусть потомки знают, что солнце – это «коло» и что писал им «солнечный» человек.

Коле мои слова понравились, и он сделал, как я предложил. А я подписал так: «С приветом из XX века, руси адитар Андрей».

– Руси адитар – это русский пионер? – спросил Коля. – Не уверен, что адитар на санскрите – это пионер.

– Я тоже не уверен, но пусть будет так. Ади – это же «один», «первый», а пионер – это и есть «первый», – ответил я.

На бересту эти послания мы решили не переносить, сложили их вчетверо, перевязали верёвочкой и положили в чугунок. На бересте решили написать название нашей турбазы и названия двух институтов, которые турбазу построили, но слова «Красная горка», «НИИ ПМиК», «ГИФТИ» на бересте карандашом писались плохо.

– Давай напишем это на листах, а на бересте нацарапаем слово «ура», – предложил я.

– Почему «ура»?

– Потому что, насколько я знаю, в других языках такого слова нет.

– Ага, – улыбнулся Коля, – и сразу будет понятно, что послания писали «руси».

– Что ещё положим? – спросил я.

– Деньги надо положить, – сказал Коля, – без денег клад – не клад.

Положили мой пятачок и Колины десять копеек, потом я нашёл в кармане двушку – и её положили в чугунок.

– Давай шишек сосновых и еловых положим.

– Давай, – согласился Коля, – вдруг через триста лет здесь леса не будет, и из этих шишек люди новый лес вырастят.

– Хорошо бы хохломскую ложку положить…

– А где её взять? В Семёнов ехать далеко, а в Богоявлении ложки не красят, только заготовки делают. Давай без ложки обойдёмся.

– Давай без ложки.

Ещё я решил положить рыболовный крючок, а потом и леску со старым поплавком и нарисовать на послании человечка с удочкой: мол, ракету и лазер изобрели, а рыбу удить не перестали. А Коля решил нарисовать грибы и человека с корзинкой. Мы развязали наши послания, Коля стал рисовать, а я пошёл в домик за леской с крючком и поплавком. Когда вернулся, около Коли стоял его отец и читал его послание.

– Ну-ну, – сказал он, поглядев на нас одобрительно, – про ЭВМ и лазер – это вы правильно, и с солнцем «коло» – тоже хорошо, да и «руси адитар» – любопытно… экспериментируйте дальше.

– Надеюсь, ты не сказал, зачем мы это пишем, – спросил я.

– Нет. Да он и не спрашивал, – ответил Коля и вынул из-под стола спрятанный чугунок.

Когда всё было уложено, мы намазали края чугунка сосновой смолой и прилепили крышку.

– Где будем закапывать? На «Графских развалинах»?

– На «Графских развалинах», – кивнул Коля, и мы пошли к давно заброшенному недостроенному кирпичному дому, стоявшему недалеко от турбазы на берегу Керженца.

Отмерив от торца дома одиннадцать шагов на восток и двенадцать шагов на юг (потому что нам было именно по столько лет), мы принялись копать. Когда яма была мне почти по пояс, солнце начало цепляться за край леса.

– Хватит, сейчас начнёт темнеть, – сказал я.

– Самое оно, – потирая руки, ответил Коля, – клады надо закапывать ночью… Я фонарик взял.

– Я до ночи ждать не буду – есть хочется, клади чугунок.

– Ладно… Темнеет вроде… Можно закапывать, – согласился Коля.

Когда вернулись на турбазу, по главной улице от одного пожарного щита к другому бегал сторож: «Ну как так можно… Украли средь бела дня», – повторял он, имея в виду лопаты. Мы спрятались в кустах. Как только сторож отправился на другой конец турбазы включать уличное освещение, повесили обе лопаты на щиты и разошлись по домам.

На следующий день после завтрака делать было нечего и наш спор о слонах и львах на шведском гербе продолжился. Колин папа сказал, что «скорее всего, на гербе Швеции три жёлтые короны», но он не был уверен, а у каждого из нас за ночь появились новые аргументы в защиту своей версии.

(А. Богдарин)

Весь июль я провёл с отцом на рыбалке. Жили мы на берегу Волги, и второй год подряд нашими соседями были Вадим со своим батей, дядей Стасом. Вадим уже несколько лет учился играть на трубе. В прошлом году он без умолку рассказывал о джазе, а в этом – с первой же минуты начал сыпать непонятными словечками.

«Клёвый улов, – сказал он, когда дядя Стас привёз много рыбы. – Лажо́вая удочка, – заявил уверенно, когда увидел мою удочку». Прошла мимо дочь рыбака с дальней стоянки, а он: «Гирла́ прохиля́ла»[14]. Говорил так, а сам хитро́ поглядывал на меня – понимаю его или нет.

Я сначала попробовал сам разобраться в этих словечках: «клёвый улов» – значит, рыба клюнула на наживку на крючке – её поймали, то есть «клёвый улов» – это когда рыбу поймали на крючок, а не сетью. «Лажовая удочка» – это удочка, которая лежит без дела. Моя теория казалась мне правильной и стройной, но когда вечером сосед-рыбак заиграл на гитаре у костра и Вадим с видом знающего человека произнёс: «Клёво лаба́ет на палке», – вся она рухнула.

– Или рассказывай, что эти словечки обозначают, или общайся с лягушками и пескарями, – сказал я Вадиму и пошёл на свою стоянку.

Видно было, что Вадиму неохота делиться своим секретом, но кроме нас на берегу мальчишек не было. Он постоял, помялся:

– Ну ладно, кочума́й… ой, то есть перестань, не дуйся; всё расскажу.

Оказалось, что за прошедший год учёбы в музыкальной школе он познакомился с особым языком музыкантов, играющих на духовых инструментах. Этот особый язык – жаргон, или сленг, – используется этими музыкантами для разговора между собой. Они друг друга понимают, а непосвящённые люди их не понимают. «Так легче общаться, – сказал Вадим, – и тайна какая-то есть – так интересней».

Я вспомнил, как однажды слышал «беседу» цыган на вокзале: они громко разговаривали друг с другом, размахивали руками, смеялись, а мне было неловко, казалось, что они смеются над всеми, кто не понимает их языка. Мне тогда очень захотелось что-то сказать им на непонятном языке, необидное, а просто что-нибудь сказать и посмеяться, чтобы они почувствовали, как это неприятно. Но неизвестного им языка я не знал… А тут нарисовалась возможность познакомиться с музыкальным сленгом.

– Ты весь этот сленг знаешь? – спросил я Вадима.

– Почти весь… Не смури́, в смысле не грусти – освоишь его быстро.

Целый месяц мы разговаривали с использованием «словечек», и когда в августе я приехал к бабушке в сад, эти «словечки» из меня так и выскакивали.

В первый же день бабушка затеяла пироги. Я взялся помогать ей из вишни косточки выковыривать и спросил:

– Ну, что, бабуль, клёвые у нас пироги будут?

– В каком смысле «клёвые»? – удивилась бабушка. – Мне бы хотелось, чтобы их не клевали, а ели.

– Да нет же, – говорю, – «клёвые» – значит хорошие.

– На каком это языке?

– На музыкальном.

– А я думала – музыкальный язык – это язык звуков или нот.

– Правильно, конечно, но это такой сленг музыкантов…

Мы ещё долго беседовали. Я продолжал вставлять «словечки», а бабушка пыталась их понять. Когда очередная партия пирогов отправилась в печку, бабушка присела и о чём-то задумалась.

– В Ковернинском районе, откуда я родом, полтора-два века назад было много беглых каторжников, места глухие были, – сказала она после недолгой паузы. – Предания об этом до сих пор живут. Так вот, каторжники тоже свой особый язык использовали, тарабарский: они обычные русские слова наоборот говорили или слоги в словах местами меняли. Например, слово «корова» могли говорить «варо́ка» или «аворо́к». Говорили так, чтобы обычные люди их не понимали и в полицию не докладывали. Я это к чему: твоё «клёвый» как с «хорошо» связано? Из «клёвый» «хорошо» никак не получается.

А я и сам не знал, почему «клёво» – это «хорошо». Была у меня мысль, что «клёво» от английского слова clever (умный), но я про это решил бабушке не говорить, потому что «умный» не обязательно «хороший»…

Бабушка достала из печки пироги, укрыла их белой тряпочкой и ватным одеялом, а я побежал гулять – надо было ждать вечера, когда приедут мама с папой и придут в гости с соседнего участка бабушкина сестра со своей семьёй.

В лесу около садового товарищества обнаружил кусты орешника с орехами – набил орехами все карманы, потом ещё несколько раз возвращался – день пролетел незаметно, я даже о нашем с бабушкой разговоре подзабыл.

Все любили собираться у бабушки, особенно на пироги. Папа с дедом разводили сапогом старый тульский самовар. Дядя Вова, мамин брат, жарил мясо, мама помогала бабушке накрывать на стол. Тётя Галя, бабушкина сестра, вместе с дочками Леной и Ритой строгали салаты, а дядя Костя, муж тёти Гали, рассказывал новую историю из очередной геологической экспедиции. Наконец настал момент появления бабушки с пирогами. Бабушка вышла с большим подносом укутанных пирогов.

– У меня сюрприз, – сказала она, достала небольшой листочек и подмигнула дяде Вове и тёте Гале. Тётя Галя пожала плечами, а дядя Вова подмигнул бабушке.

– Хай, пипл! – начала бабушка, глядя на листок поверх очков. – Вы знаете, что я шарю в лобании пирожков. Если вышла лажа – кочумайте берлять и не смурите, если вышло клёво – хвалите махра́[15].

– Быстро же вас, Ольга Николаевна, внучок обработал, – смеясь, сказал отец.

– Чудно́е дело не долгое, – ответила бабушка, – мне ещё Володя подсказал немного: он, когда брюки клёш носил и зарубежную музыку слушал, тоже непонятными словечками пользовался. А ты, Галя, помнишь, как мы в детстве слова изобретали?

– Скорее не изобретали, а из рассказов стариков выуживали, – кивнула тётя Галя, – до сих пор помню: корова – «аворо́к», сахар – «арха́с».

– А ты нам об этом ничего не рассказывала, – удивились Рита и Лена, – мы тоже любили придумывать словечки, чтобы нас никто не понимал.

– Вы не спрашивали – я и не рассказывала.

– Выходит, что не «чудно́е» это дело, а затейное, раз столько поколений в сленги играет, словечки придумывает, – заключила бабушка и сняла тряпочку с подноса. – А самое удивительное: все поиграют-поиграют и к основному варианту языка возвращаются; как качели – покачаются и на место встают.

Ничем не передаваемый аромат пирогов с яблоками и вишней наполнил веранду.

– Лёля! А ты – философ! – сказал дед.

– А то! Махо́р ша́рит[16], – глянув в листок, бойко ответила бабушка.

(И. Никитин)

Под большим шатром

Голубых небес —

Вижу – даль степей

Зеленеется.

И на гранях их,

Выше тёмных туч,

Цепи гор стоят

Великанами.

По степям в моря

Реки катятся,

И лежат пути

Во все стороны.

Посмотрю на юг —

Нивы зрелые,

Что камыш густой,

Тихо движутся;

Мурава лугов

Ковром стелется,

Виноград в садах

Наливается.

Гляну к северу —

Там, в глуши пустынь,

Снег, что белый пух,

Быстро кружится;

Подымает грудь

Море синее,

И горами лёд

Ходит по́ морю;

И пожар небес

Ярким заревом

Освещает мглу

Непроглядную…

Это ты, моя

Русь державная,

Моя родина

Православная!

Широко ты, Русь,

По лицу земли

В красе царственной

Развернулася!

У тебя ли нет

Поля чистого,

Где б разгул нашла

Воля смелая?

У тебя ли нет

Про запас казны,

Для друзей – стола,

Меча́ – недругу?

У тебя ли нет

Богатырских сил,

Старины святой,

Громких подвигов?

Перед кем себя

Ты унизила?

Кому в чёрный день

Низко кланялась?

На полях своих,

Под курганами,

Положила ты

Татар[17] полчища.

Ты на жизнь и смерть

Вела спор с Литвой

И дала урок

Ляху[18] гордому.

И давно ль было́,

Когда с Запада

Облегла́ тебя

Туча тёмная?

Под грозой её

Леса́ падали,

Мать сыра́-земля

Колебалася,

И зловещий дым

От горевших сёл

Высоко вставал

Чёрным облаком!

Но лишь кликнул царь

Свой народ на брань —

Вдруг со всех концов

Поднялася Русь.

Собрала детей,

Стариков и жён,

Приняла гостей

На кровавый пир.

И в глухих степях,

Под сугробами,

Улеглися спать

Гости на́веки.

Хоронили их

Вьюги снежные,

Бури севера

О них плакали!..

И теперь среди

Городов твоих

Муравьём кишит

Православный люд.

По седым морям

Из далёких стран

На поклон к тебе

Корабли идут.

И поля цветут,

И леса шумят,

И лежат в земле

Груды золота.

И во всех концах

Света белого

Про тебя идёт

Слава громкая.

Уж и есть за что,

Русь могучая,

Полюбить тебя,

Назвать матерью,

Стать за честь твою

Против недруга,

За тебя в нужде

Сложить голову.

(А. Богдарин)

Вдоль по рекам, по лесам,

По широким по степям

Расселила Русь людей,

Солнца ясного детей.

Славный, добрый люд честной

Речью был сплочён одной —

От Сибири до Дуная

Жили все, преград не зная.

Двуначален, триедин,

Бог у русов был один:

Бога русы уважали

И крестом изображали.

Каждый русич был готов

Хлеб растить, пасти коров,

Гнать врагов и строить дом —

Каждый жил своим трудом.

Все торговые дела

Русь порядочно вела —

Караванов шёл поток

И на юг, и на восток.

Русь – огромная страна,

Городами Русь полна:

Город – крепость. В ней – дома,

Расписные терема.

Чужестранцы приезжали —

Всяк дивиться был готов:

Русь Гарда́рикою звали,

Государством городов.

(К. Ф. Рылеев)

В 1612 году юный Михаил Фёдорович Романов[19], будущий первый русский царь из династии Романовых, скрывался на территории нынешней Костромской области. В то время Москву занимали поляки: эти иноземцы хотели поставить на российский престол царевича Владислава, сына их короля Сигизмунда III. Один отряд проник в костромские пределы и хотел захватить Михаила. Недалеко от его убежища враги схватили Ивана Сусанина, жителя села Домнино, и требовали, чтобы он тайно провёл их к жилищу будущего венценосца России. Как верный сын отечества, Сусанин решил, что лучше погибнуть, нежели предательством спасти жизнь. Он повёл поляков в противоположную сторону и известил Михаила об опасности: бывшие с ним люди успели увезти Михаила. Раздражённые поляки убили Сусанина. По восшествии на престол Михаила Фёдоровича (в 1613) потомству Сусанина была дана жалованная грамота на участок земли при селе Домнино; её подтверждали и последующие государи.

«Куда ты ведёшь нас?.. не видно ни зги! —

Сусанину с сердцем вскричали враги, —

Мы вязнем и тонем в сугробинах снега;

Нам, знать, не добраться с тобой до ночлега.

Ты сбился, брат, верно, нарочно с пути;

Но тем Михаила тебе не спасти!

Пусть мы заблудились, пусть вьюга бушует,

Но смерти от ля́хов[20] ваш царь не минует!..

Веди ж нас, – так будет тебе за труды;

Иль бойся: не долго у нас до беды!

Заставил всю ночь нас пробиться с метелью…

Но что там чернеет в долине за елью?»

«Деревня! – сарма́там[21] в ответ мужичок, —

Вот гу́мна, заборы, а вот и мосток.

За мною! в ворота! – избушечка эта

Во всякое время для гостя нагрета.

Войдите – не бойтесь!» —

«Ну, то-то, москаль!..

Какая же, братцы, чертовская даль!

Такой я проклятой не видывал ночи,

Слепились от снегу соколии очи…

Жупан мой – хоть выжми, нет нитки сухой! —

Вошед, проворчал так сармат молодой. —

Вина́ нам, хозяин! мы смокли, иззябли!

Скорей!.. не заставь нас приняться за сабли!»

Вот скатерть простая на стол постлана́;

Поставлено пиво и кружка вина,

И русская каша и щи пред гостями,

И хлеб перед каждым большими ломтями.

В око́нчины[22] ветер, бушуя, стучит;

Уныло и с треском лучина горит.

Давно уж за по́лночь!.. Сном крепким объяты,

Лежат беззаботно по лавкам сарматы.

Все в дымной избушке вкушают покой;

Один, насторо́же, Сусанин седой

Вполголоса молит в углу у иконы

Царю молодому святой обороны!..

Вдруг кто-то к воротам подъехал верхом.

Сусанин поднялся и в двери тайком…

«Ты ль это, родимый?.. А я за тобою!

Куда ты уходишь ненастной порою?

За полночь… а ветер ещё не затих;

Наводишь тоску лишь на сердце родных!»

«Приводит сам бог тебя к этому дому,

Мой сын, поспешай же к царю молодому,

Скажи Михаилу, чтоб скрылся скорей,

Что гордые ляхи, по злобе своей,

Его потаенно убить замышляют

И новой бедою Москве угрожают!

Скажи, что Сусанин спасает царя,

Любовью к отчизне и вере горя.

Скажи, что спасенье в одном лишь побеге

И что уж убийцы со мной на ночлеге».

– «Но что ты затеял? подумай, родной!

Убьют тебя ляхи… Что будет со мной?

И с юной сестрою и с матерью хилой?»

– «Творец защитит вас святой своей силой.

Не даст он погибнуть, родимые, вам:

Покров и помощник он всем сирота́м.

Прощай же, о сын мой, нам дорого время;

И помни: я гибну за русское племя!»

Рыдая, на лошадь Сусанин младой

Вскочил и помчался свистящей стрелой.

Луна между тем совершила полкруга;

Свист ветра умолкнул, утихнула вьюга.

На небе восточном зарделась заря,

Проснулись сарматы – злодеи царя.

«Сусанин! – вскричали, – что молишься богу?

Теперь уж не время – пора нам в дорогу!»

Оставив деревню шумящей толпой,

В лес тёмный вступают окольной тропой.

Сусанин ведёт их… Вот утро настало,

И солнце сквозь ветви в лесу засияло:

То скроется быстро, то ярко блеснёт,

То тускло засветит, то вновь пропадёт.

Стоят не шело́хнясь и дуб, и берёза,

Лишь снег под ногами скрипит от мороза,

Лишь временно ворон, вспорхнув, прошумит,

И дятел дуплистую иву долбит.

Друг за́ другом и́дут в молчаньи сарматы;

Всё дале и дале седой их вожатый.

Уж солнце высо́ко сияет с небес —

Всё глуше и диче становится лес!

И вдруг пропадает тропинка пред ними:

И сосны, и ели, ветвями густыми

Склонившись угрюмо до самой земли,

Дебри́стую стену из сучьев сплели.

Вотще настороже тревожное ухо:

Всё в том захолустье и мёртво, и глухо…

«Куда ты завёл нас?» – лях старый вскричал.

«Туда, куда нужно! – Сусанин сказал. —

Убейте! замучьте! – моя здесь могила!

Но знайте и рвитесь: я спас Михаила!

Предателя, мнили, во мне вы нашли —

Их нет и не будет у Русской земли!

В ней каждый отчизну с младенчества любит

И душу изменой свою не погубит».

«Злодей! – закричали враги, закипев, —

Умрёшь под мечами!» – «Не страшен ваш гнев!

Кто русский по сердцу, тот бодро, и смело,

И радостно гибнет за правое дело!

Ни казни, ни смерти и я не боюсь:

Не дрогнув, умру за царя и за Русь!»

«Умри же! – сарматы герою вскричали,

И сабли над старцем, свистя, засверкали! —

Погибни, предатель! Конец твой настал!»

И твёрдый Сусанин весь в язвах упал!

Снег чистый чистейшая кровь обагрила:

Она для России спасла Михаила!

(В. Жуковский, отрывок из стихотворения «Певец во стане русских воинов»)[23]

Родного неба милый свет,

Знакомые потоки,

Златы́е игры первых лет

И первых лет уроки,

Что вашу прелесть замени́т?

О родина святая,

Какое сердце не дрожит,

Тебя благословляя?

Там всё – там ро́дших[24] милый дом;

Там наши жёны, чада;

О нас их слезы пред Творцом;

Мы жизни их ограда;

Там девы – прелесть наших дней,

И сонм друзей бесценный,

И царский трон, и прах царей,

И предков прах священный.

За них, друзья, – всю нашу кровь!

На вражьи грянем силы;

Да в чадах к родине любовь

Зажгут отцов могилы.

(М. Лермонтов)

– Скажи-ка, дядя, ведь недаром

Москва, спалённая пожаром,

Французу отдана?

Ведь были ж схватки боевые,

Да, говорят, ещё какие!

Недаром помнит вся Россия

Про день Бородина!

– Да, были люди в наше время,

Не то, что нынешнее племя:

Богатыри – не вы!

Плохая им досталась доля:

Не многие вернулись с поля…

Не будь на то господня воля,

Не отдали б Москвы!

Мы долго молча отступали.

Досадно было, боя ждали,

Ворчали старики:

«Что ж мы? на зимние квартиры?

Не смеют, что ли, командиры

Чужие изорвать мундиры

О русские штыки?»

И вот нашли большое поле:

Есть разгуляться где на воле!

Построили редут.

У наших ушки на макушке!

Чуть утро осветило пушки

И леса синие верхушки —

Французы тут как тут.

Забил заряд я в пушку туго

И думал: угощу я друга!

Постой-ка, брат мусью́[25]!

Что тут хитрить, пожалуй к бою;

Уж мы пойдём ломить стеною,

Уж постоим мы головою

За родину свою!

Два дня мы были в перестрелке.

Что толку в этакой безделке?

Мы ждали третий день.

Повсюду стали слышны речи:

«Пора добраться до картечи!»

И вот на поле грозной сечи

Ночная пала тень.

Прилёг вздремнуть я у лафета,

И слышно было до рассвета,

Как ликовал француз.

Но тих был наш бивак открытый:

Кто кивер чистил весь избитый,

Кто штык точил, ворча сердито,

Кусая длинный ус.

И только небо засветилось,

Всё шумно вдруг зашевелилось,

Сверкнул за строем строй.

Полковник наш рождён был хватом:

Слуга царю, отец солдатам…

Да, жаль его: сражён булатом,

Он спит в земле сырой.

И молвил он, сверкнув очами:

«Ребята! не Москва ль за нами?

Умрёмте ж под Москвой,

Как наши братья умирали!»

И умереть мы обещали,

И клятву верности сдержали

Мы в Бородинский бой.

Ну ж был денёк! Сквозь дым летучий

Французы двинулись, как тучи,

И всё на наш редут.

Уланы с пёстрыми значками,

Драгуны с конскими хвостами,

Все промелькнули перед нами,

Все побывали тут.

Вам не видать таких сражений!..

Носились знамена́, как тени,

В дыму огонь блестел,

Звучал булат, картечь визжала,

Рука бойцов колоть устала,

И ядрам пролетать мешала

Гора кровавых тел.

Изведал враг в тот день немало,

Что значит русский бой удалый,

Наш рукопашный бой!..

Земля тряслась – как наши груди;

Смешались в кучу кони, люди,

И залпы тысячи орудий

Слились в протяжный вой…

Вот смерклось. Были все готовы

Зау́тра[26] бой затеять новый

И до конца стоять…

Вот затрещали барабаны —

И отступили бусурма́ны[27].

Тогда считать мы стали раны,

Товарищей считать.

Да, были люди в наше время,

Могучее, лихое племя:

Богатыри – не вы.

Плохая им досталась доля:

Не многие вернулись с поля.

Когда б на то не Божья воля,

Не отдали б Москвы!»

(Ф. Глинка)

Город чудный, город древний,

Ты вместил в свои концы

И посады и деревни,

И палаты и дворцы!

Опоясан лентой пашен,

Весь пестреешь ты в садах:

Сколько храмов, сколько башен

На семи твоих холмах!..

Исполинскою рукою

Ты, как хартия[28], разви́т,

И над малою рекою

Стал велик и знаменит!

На твоих церквах старинных

Вырастают дерева́;

Глаз не схватит улиц длинных…

Эта матушка Москва!

Кто, силач, возьмёт в охапку

Холм Кремля-богатыря?

Кто собьёт златую шапку

У Ивана-звонаря?..

Кто Царь-колокол поды́мет?

Кто Царь-пушку повернёт?

Шляпы кто, гордец, не снимет

У святых в Кремле ворот?!

Ты не гнула крепкой выи[29]

В бедово́й своей судьбе:

Разве пасынки России

Не покло́нятся тебе!..

Ты, как мученик, горела

Белокаменная!

И река в тебе кипела

Бурнопламенная!

И под пеплом ты лежала

Полоне́нною,

И из пепла ты восстала

Неизме́нною!..

Процветай же славой вечной,

Город храмов и палат!

Град срединный, град сердечный,

Коренной России град!

(И. Бунин)[30]

Они глумятся над тобою,

Они, о родина, корят

Тебя твоею простотою,

Убогим видом чёрных хат…

Так сын, спокойный и нахальный,

Стыдится матери своей —

Усталой, робкой и печальной

Средь городских его друзей,

Глядит с улыбкой состраданья

На ту, кто сотни вёрст брела

И для него, ко дню свиданья,

Последний грошик берегла.

(В. Лебедев-Кумач)

Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и рек!

Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек.

От Москвы до самых до окраин,

С южных гор до северных морей

Человек проходит, как хозяин

Необъятной Родины своей.

Всюду жизнь и вольно и широко,

Точно Волга полная, течёт.

Молодым – везде у нас дорога,

Старикам – везде у нас почёт.

Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и рек!

Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек.

Наши нивы глазом не обшаришь,

Не упомнишь наших городов,

Наше слово гордое «товарищ»

Нам дороже всех красивых слов.

С этим словом мы повсюду дома,

Нет для нас ни чёрных, ни цветных,

Это слово каждому знакомо,

С ним везде находим мы родных.

Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и рек!

Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек.

Над страной весенний ветер веет,

С каждым днём всё радостнее жить.

И никто на свете не умеет

Лучше нас смеяться и любить.

Но сурово брови мы насупим,

Если враг захочет нас сломать, —

Как невесту, Родину мы любим,

Бережём, как ласковую мать.

Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и рек!

Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек.

(А. Богдарин)

Что такое родина?

Это милый дом,

Сад, кусты смородины,

Тополь за окном.

Песня соловьиная

И душистый луг,

И пирог с малиною…

Добрый верный друг.

Это город каменный,

Где дымит завод;

Где рабочих пламенно

Он гудком зовёт.

Это парк за школою,

Где шумят листы…

Это край, где смолоду

Счастлив я и ты.

(И. Суриков)[31]

Вот моя деревня;

Вот мой дом родной;

Вот качусь я в санках

По горе крутой;

Вот свернулись санки

И я на́ бок – хлоп!

Кубарем качуся

Под гору, в сугроб.

И друзья-мальчишки,

Стоя надо мной,

Весело хохочут

Над моей бедой.

Всё лицо и руки

Залепил мне снег…

Мне в сугробе горе,

А ребятам смех!

Но меж тем уж се́ло

Солнышко давно;

Подняла́ся вьюга,

На́ небе темно.

Весь ты перезябнешь, —

Руки не согнёшь, —

И домой тихонько,

Нехотя бредёшь.

Ветхую шубёнку

Скинешь с плеч долой;

Заберёшься на́ печь

К бабушке седой,

И сидишь, ни слова…

Тихо всё кругом;

Только слышишь: воет

Вьюга за окном.

В уголке согнувшись,

Лапти дед плетёт;

Матушка за прялкой

Молча лён прядёт.

Избу освещает

Огонёк светца;

Зимний вечер длится,

Длится без конца…

И начну у бабки

Сказки я просить;

И начнёт мне бабка

Сказку говорить:

Как Иван-царевич

Птицу-жар поймал,

Как ему невесту

Серый волк достал.

Слушаю я сказку —

Сердце так и мрёт;

А в трубе сердито

Ветер злой поёт.

Я прижмусь к старушке…

Тихо речь журчит,

И глаза мне крепко

Сладкий сон смежи́т.

И во сне мне снятся

Чудные края.

И Иван-царевич —

Это будто я.

Вот передо мною

Чудный сад цветёт;

В том саду большое

Дерево растёт.

Золотая клетка

На сучке висит;

В этой клетке птица

Точно жар горит;

Прыгает в той клетке,

Весело поёт,

Ярким, чудным светом

Сад весь обдаёт.

Вот я к ней подкрался

И за клетку – хвать!

И хотел из сада

С птицею бежать.

Но не тут-то было!

Поднялся шум, звон;

Набежала стража

В сад со всех сторон.

Руки мне скрутили

И ведут меня…

И, дрожа от страха,

Просыпаюсь я.

Уж в избу, в окошко,

Солнышко глядит;

Пред иконой бабка

Молится, стоит.

Весело текли вы,

Детские года!

Вас не омрачали

Горе и беда.

(Н. Некрасов)[32]

– Ну, пошёл же, ради бога!

Небо, ельник и песок —

Невесёлая дорога…

Эй! садись ко мне, дружок!

Ноги босы, гря́зно тело,

И едва прикрыта грудь…

Не стыдися! что за дело?

Это многих славных путь.

Вижу я в котомке книжку.

Так учиться ты идёшь…

Знаю: батька на сынишку

Издержал последний грош.

Знаю: старая дьячиха

Отдала четвертачок,

Что проезжая купчиха

Подарила на чаёк.

Или, может, ты дворовый

Из отпущенных?.. Ну что ж!

Случай тоже уж не новый —

Не робей, не пропадёшь!

Скоро сам узнаешь в школе,

Как архангельский мужик

По своей и божьей воле

Стал разумен и велик.

Не без добрых душ на свете —

Кто-нибудь свезёт в Москву,

Будешь в университете —

Сон свершится наяву!

Там уж по́прище широ́ко:

Знай работай да не трусь…

Вот за что тебя глубо́ко

Я люблю, родная Русь!

Не бездарна та природа,

Не погиб ещё тот край,

Что выводит из народа

Столько славных, то и знай,—

Столько добрых, благородных,

Сильных любящей душой,

Посреди тупых, холодных

И напыщенных собой!

[32]

(А. Богдарин)

Надо ль солнца дожидаться?

Всё усыпано росой…

Умываться-просыпаться

Я к реке бегу босой.

Встретит реченька родная

Лёгким шелестом волны,

Смоет, в воду окуная,

Недосмотренные сны.

Брызнет солнце на лужайке

Целым выводком зайчат.

Для меня станцуют зайки:

«С добрым утром!» – закричат.

«С добрым утром!» – скажут птицы,

«С добрым утром!» – ухнет лес.

Как же тут не удивиться?!

Разве в мире нет чудес?!

«С добрым утром! Просыпайтесь! —

В поле жёлтое бегу, —

Поднимайтесь, улыбайтесь!

Всем проснуться помогу!»

Солнце жарит. И над полем

Травяной кисель стоит.

Киселя напьюсь я вволю:

Поле друга напои́т.

И жужжанье, стрекотанье

Пью я в этом киселе,

К белой роще на свиданье

Прихожу навеселе

И валюсь в траву густую,

Вижу небо сквозь листву,

Обнимаю и целую

И берёзу, и траву…

Никуда спешить не стану —

До зари гуляю я,

А под утренним туманом

Дремлет родина моя.

(А. Богдарин)

Нет-нет, а вспомню старый домик,

И даже вьюга и мороз

Меня тогда не остановят —

Не страшно поморозить нос.

Пройду по старым переулкам

И с веток лип стряхну снежок,

В дремоте тополь скрипнет гулко —

Знать, помнит – был он мой дружок.

И встречу дом. Воспоминаний

Пройдёт чреда, оставит след

И грусти светлой, и печали,

Но в сердце нет печали, нет.

«Ах, милый друг! Уходят годы.

Того, что было, – не вернуть.

Я постарел, ты вырос много

И на меня пришёл взглянуть.

У тех, кто нянчился с тобою,

Уж в серебре вся голова.

И нашей окружён любовью

Ты был, и та любовь жива».

Я вспомню всё, что раньше было,

И дому низко поклонюсь:

«И я тебя люблю, мой милый,

К тебе порой вот так стремлюсь».

(А. Богдарин)

Закат. Мерцают краски дня.

Долины горные темнеют,

И горы шапками алеют,

Встречая ночь игрой огня…

И ночь идёт, уже пари́т,

Обняв незримыми крылами

Заката таявшего пламя,

И тихо сказку говорит…

И сон, и царствие его…

И снова радость пробужденья

Летит, и птицы первой пенье —

Восхода голос самого…

Красу предутреннюю гор

Он да́рит песнею речистой,

И солнца краской золотистой

Играет озера ковёр.

(С. Дрожжин)

Круго́м поля́ раздольные,

Широкие поля,

Где Волга многоводная —

Там родина моя.

Покрытые соломою

Избушки у реки,

Идут-бредут знакомые,

И едут мужики.

Ребята загорелые

На улице шумят.

И, словно вишни спелые,

Их личики горят.

Вдали село, и сельский храм

Приветливо глядит,

А там опять к родным полям

Широкий путь лежит.

Идёшь, идёшь – и края нет

Далёкого пути,

И хочется мне белый свет

Обнять и обойти.

(А. Богдарин)

Если взять один пруток

И согнуть его чуток,

Надломиться может прут —

Ничего не сделать тут.

А сложи-ка прутьев пять —

Их уже трудней сломать,

Ну а если прутьев – сто,

Не сломать их ни за что!

Слаб и дюжий одиночка,

Мы сильны единством! Точка.

(А. Богдарин)

Вот – широкая сосна,

И стоит она одна.

Ох, не просто ей одной

В зной и в дождик проливной.

Вот – одна на всех луна.

Ходит по́ небу она.

Светит солнышко в окно —

Много нас – оно одно.

Вот – один большой народ,

В нашей он стране живёт,

И народ непобедим,

Если он сплочён, един.

(А. Богдарин)

Пироги на печке жили.

Жили-были плюшки.

Как-то рядом положили

Их на стол друг к дружке.

И сказали пироги:

– Плюшки, вы для нас – враги:

Мы с начинкой, вы – пусты,

Знатны мы, а вы – просты.

Пирогам в ответ сейчас

Прокричали плюшки:

– Сладкий сахар есть у нас,

Кольца-завитушки…

Если кто здесь и враги,

То уж точно – пироги!

Так бы в драку перерос

Спор сей неприличный,

Но решил закрыть вопрос

Каравай пшеничный:

– Повар брал муку в ладонь,

Повар делал тесто,

В печку ставил на огонь

Всех на то же место,

И ругаться нам нельзя,

Жить давайте в мире:

Мы замешены, друзья,

На одном кефире!

(С. Дрожжин)

Как не гордиться мне тобой,

О Родина моя!

Когда над Волгою родной

Стою, недвижим, я.

Когда молитвенно свой взор

Бросаю в небеса,

На твой чарующий простор,

На тёмные леса.

Как хороша ты в тёплый день

На празднике весны,

Среди приветных деревень

Родимой стороны!

Как бодро дышится, когда

На поле весь народ

Среди свободного труда

Все силы отдаёт!

Каким восторгом мою́ грудь

Ты наполняешь мне,

Когда хочу я отдохнуть

С тобой наедине!..

Я в каждом шелесте листов

Твой голос узнаю́.

Хожу среди твоих лугов,

Мечтаю и пою.

Во всей в тебе и мощь видна,

И сила с красотой,

Недаром ты и названа́

Великой и святой.

(С. Дрожжин)

Привет тебе, мой край родной,

С твоими тёмными лесами,

С твоей великою рекой

И неоглядными полями!

Привет тебе, народ родимый,

Герой труда неутомимый

Среди зимы и в летний зной!

Привет тебе, мой край родной!

(Ф. Савинов)

Вижу чудное приволье,

Вижу нивы и поля.

Это – русское раздолье,

Это – русская земля!

Вижу горы-исполины,

Вижу реки и моря:

Это – русские картины,

Это – Родина моя!

Слышу пенье жаворо́нка,

Слышу трели соловья:

Это – русская сторонка,

Это – Родина моя!

Вижу всюду трепет жизни,

Где ни брошу только взор.

Это матушки-отчизны

Нескончаемый простор!

Внемлю всюду чутким ухом,

Как прославлен русский Бог…

Это значит – русский духом

С головы я и до ног!

(С. Дрожжин)

С тихим ветром в разговоре

Рожь волнуется, как море

Необъятное, кругом,

А на небе голубом

Солнце весело сияет,

Всё живи́т и обливает

Золотым своим огнём.

Словно глазки, из межи —

Глазки девочки-малютки —

Кротко смотрят незабудки.

И среди колосьев ржи,

Где кружатся мотыльки

Да кузнечики играют,

Взгляд приветливый бросают

Голубые васильки.

(А. Богдарин)

Около дома,

Старого дома,

Где всё знакомо,

Брожу я весь день.

Двери закрыты,

Окна забиты,

И на крыльце

От кустарников тень.

В давние годы

Детства невзгоды

Он никогда

Не пускал на порог.

В мир отправляя,

Счастья желая,

Ждал он меня

И как будто берёг.

К отчему дому,

Милому дому,

Будет тропа

И сейчас, и потом:

Чтобы всем сердцем

Встретиться с детством,

Мы вспоминаем

Родительский дом.

(А. Богдарин)

У кого сегодня праздник? —

Вы спросите у ребят, —

У защитников Отчизны,

Что её покой хранят.

У того, кто на границе

Не пропустит чужака,

Кто из пушек и зениток

Будет бить наверняка,

Кто за Родину в атаку

На врага всегда пойдёт,

Кто ракетами сумеет

Сбить шпионский самолёт.

А ещё у тех, кто в море

В многомесячном дозоре

На военном корабле

Дарит мирный день Земле,

И у тех, кто, словно птица,

В голубую высь стремится

И готов прогнать врагов

Из-за туч и облаков.

Наша армия не станет

Покорять другой народ,

Но щитом могучим встанет,

Если кто с войной придёт.

Быть надёжна и сильна

Наша армия должна —

И тогда любой задире

С нами жить придётся в мире.

У кого сегодня праздник?

Славим мы своих солдат,

Всех защитников Отчизны,

Что её покой хранят.

(А. Богдарин)

Хожу я в секцию борьбы,

Учусь у мастеров,

И всех друзей, и всех родных

Я защитить готов:

В себе недавно ощутил

Прилив энергии и сил —

Дубок сломил одной рукой —

Смотрите, сильный я какой.

Но мама тихо подняла

Надломленный росток,

Сказала мне: «Я поняла:

Ты горд, и ты жесток.

А кто силён, но так сердит,

Тот не защитник, а бандит».

И я достал скорей платок

И замотал платком дубок —

Пускай приходит сила,

Чтоб с пользой это было:

Отцу я стану помогать

И в поле, и в саду,

Где у́даль, силу показать,

Я много дел найду.

Кто ловок и силён в труде,

Тот сможет выручить в беде.

Я в зале год уже не гость,

Я увлечён борьбой,

Я побеждаю лень и злость,

Борюсь с самим собой —

В себе недавно ощутил

Прилив других, могучих сил,

Светлы они, они легки,

В них воздух по́ля и реки́.

И я понять как будто смог,

Что в мире я не одинок,

Что небо, реки и сады —

Всё это мы: и я, и ты.

И кто поймёт такой секрет,

Тот защитит весь белый свет.

(А. Богдарин)

Нам говорят: «Вы – пацаны,

Отважные ребятки —

Мужские игры вам нужны,

А не лапта и прятки».

И, разделившись три на пять,

Играем мы в войнушку:

Друг в друга стали мы стрелять

И стали бить друг дружку.

А после битвы – тишина,

Вот и закончилась война,

И восемь маленьких солдат

В пыли чумазые лежат.

А из соседнего двора

Идёт другая детвора:

«Смотри: слабы уже они —

А ну давай их прочь гони!»

И прогнала всех с пустыря

Сплочённая ватага —

Мы воевать учились зря,

Глупа наша отвага.

И мы решили: три на пять

Не надо нам делиться,

И мы решили: три плюс пять —

Навек объединиться.

И вместе с кожаным мячом

Уже стоим к плечу плечом:

«Ну что, соседи, вот есть мяч —

Мы приглашаем вас на матч».

Играть пустились двор на двор —

Хватило пустыря.

А завершила важный спор

Вечерняя заря.

Была победная ничья.

И, все в лучах заката,

Мы дружно пили из ручья,

Соседские ребята.

И мы решили: «Уговор.

Ходить не будем двор на двор,

Сражаться будем лишь в футбол:

Пусть кто сильней – решает гол».

(А. Богдарин)

Пусть в лодке подводной немножечко тесно

И моря почти не видать,

Но с дружной командою всем хватит места,

И будет старпом нам как мать.

Идём на заданье в морские глубины,

Остались вдали берега.

У нас на борту есть торпеды и мины —

Страну бережём от врага.

Пять месяцев мы подо льдами ходили,

Пять месяцев вахту несли,

И вот, слава богу, успешно мы всплыли

У нашей родимой земли.

(А. Богдарин, стихи о Великой Отечественной войне и к Дню Победы)

Это было у Рейхстага,

Шёл войны последний час,

И готовился в атаку

Наш солдат в последний раз.

Пол-Европы он с друзьями

Шёл с тяжёлыми боями,

Чтоб не дать врагу опять

Нашу Родину топтать.

Пал Рейхстаг. К его вершине

Сделан выверенный шаг,

И войне конец отныне:

Над Рейхстагом – красный флаг.

Год победный сорок пятый,

Долгожданная весна…

По домам идут солдаты —

Вот и кончилась война.

В этот день у дедушки

Праздничный наряд:

Ордена с медалями

На груди горят.

Он идёт подтянутый

С белой головой,

На парад торопится

Вдоль по мостовой.

Греет солнце майское,

Воробьи кричат,

И на площадь дедушка

Нас ведёт, внучат,

Чтобы в День Победы мы

Видели парад,

Чтобы вечно помнили

Той войны солдат.

Не только на фронте ковали Победу,

Победу ковали в тылу:

Солдату – тушёнка и каша к обеду,

Снаряды и мины – стволу.

Был труд на заводах ответственен, тяжек,

Подростков и женщин был труд.

Не мог обойтись фронт без танков и фляжек —

Их люди в тылу создают.

Они же, подростки и женщины, сами

Растили и рожь, и овёс,

И шили мундиры ночами и днями —

И каждый свою вахту нёс.

Победу не только на фронте ковали

Отчизны солдаты, сыны:

Все те, кто Победе свой труд отдавали, —

Герои той страшной войны.

С войны прошло немало лет —

Солдат уже седой,

Но забывать его побед

Не можем мы с тобой.

Он долго сдерживал врага

У Дона и Невы,

Сберёг он Волги берега,

Не сдал врагу Москвы.

Там, где Смоленск и Ленинград,

Отважно бился наш солдат.

За нашу Родину, за нас,

Освобождал он Крым, Донбасс.

Потом от вражеских оград

Очистил много стран

Он, офицер, простой солдат —

Наш славный ветеран.

Он нёс победно красный флаг,

И отступал с боями враг.

Был сорок пятый, месяц май…

Немало лет назад.

Был в этот день, победный день,

Берлин солдатом взят…

Уже, ребята, много лет

Участнику войны,

Но забывать его побед

Мы с вами не должны.

Письмо, треугольник заветный,

Соседка по комнате ждёт:

На фронт сын ушёл в час рассветный,

На фронт… И прошёл целый год.

Ни слова, ни весточки нету…

Семью раскидала война.

От младшего сына ответа

Дождаться не может она.

Не плачет, но слёзы порою

Видны в уголках её глаз,

И верит она: дверь откроют

И скажут: «От сына для вас».

И вести желанные эти

Принёс почтальон нам весной:

«Я жив, но пока в лазарете,

И скоро приеду домой».

И большего счастья не надо,

И радости слёзы текли.

Героя с Победой, с наградой

Мы вместе дождаться смогли.

За бортом ревёт волна,

Пулемётов речь слышна —

Канонерка – влево, вправо:

Охраняет переправу.

Дон форсируют войска,

Ночь уже совсем близка,

Переправлен батальон —

В бой вступает сразу он,

А за ним – ещё один:

Мы фашисту поддадим!

В наступление идёт

Взвод солдат, матросов взвод.

Враг не скроется нигде,

Ни на суше, ни в воде.

Взято несколько высот.

Чей тут взвод? Матросов взвод.

Кто поддерживал ребят?

Ну конечно, взвод солдат.

Здесь и русский, и грузин,

Украинец, чукча, финн,

Белорус, латыш, бурят —

Все плечом к плечу стоят.

Потому мы победили,

Что сплочёнными мы были.

А один большой народ

Никакой враг не возьмёт!

Здесь не слышно канонады —

Гул дубравы слышен тут,

Партизанские отряды

На задание идут.

Чтоб фашисту было туго,

Потрепать его пора:

Два состава друг за другом

Под откос пойдут с утра.

Попадёт фашист в засаду

На окраине села —

Без бомбёжки-канонады

Партизан ведёт дела.

Далеко передовая,

Невелик лесной отряд,

Но врагов отряд взрывает

И склады врага горят.

А когда побьют врага

Регулярные войска,

Партизаны встанут в строй

И продолжат правый бой.

Отгремели пушки,

Пули не свистят,

У лесной опушки —

Раненый солдат.

Каска чуть помята,

Он лежит с утра,

Но к своим солдата

Вынесет сестра.

А когда в палате

Он очнётся вдруг,

Даже и не вспомнит

Нежность тонких рук.

Хрупкая сестричка,

Длинная косичка,

Сильною была —

Жизнь ему спасла.