Серия «Хорошие сказки»

Татьяна Крылова, член Союза детских и юношеских писателей.

Иллюстратор Диана Махтарян

© Крылова Татьяна: составление, авторская обработка, 2025

© ООО «Феникс»: оформление, 2025

© В оформлении книги использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com, 2025

© Алифанова Светлана: иллюстрация на обложке, 2025

В те далёкие времена, когда верили люди в силу богов и почитали их, горела в небе самая яркая звезда на небосклоне, а принадлежала она Велесу – богу плодородия, знаний и людской мудрости. Бывало, захворает душа, словно камень на неё повесили, глянешь на Велесову звезду – и спокойно делается. Словно кто-то мудрый по голове погладил да безмолвный совет дал. Знали люди одного селения, что так век от века было, привыкли. Раньше благодарили, дары приносили. Клали их с почётом да поклонами на камень большой ровно под тем местом, где каждую ночь эта звезда всходила. Ладилось всё в их селении: жили в мире, урожай был хороший, скотина не хворала. Деток мал мала меньше в каждом дворе бегало. Но время берёт своё. Стёрлось из памяти людской, что за своё благополучие должны благодарить они бога Велеса, и перестали приносить они дары на камень. И тогда стали люди замечать неладное: в один год зима голодная случилась, урожай плохой был. Скотина падать стала, дети малые хворее хворого. Люди стали каждый сам за себя. Радоваться перестали: нечему радоваться. У кого кусок хлеба появится – делиться не спешили. Самим бы голод утолить. Был у них в селе пастушок один – Стёпушка. Считали его люди умишком не больно крепким, а он и не обижался. Добрым был, животных да детей любил, помогал всем – никому не отказывал. Как-то раз пришёл пастушок один на склон горы последних овец худых пасти, облокотился на дерево, и до того печаль его обуяла, думает: «Вот кабы мог, всё бы сделал для того, чтобы люди снова в ладу жили, чтобы детки не болели да хлеба всем хватало». Пошарил за пазухой, нащупал корку хлеба. Хотел откусить, да вдруг вспомнил, как бабушка ему в детстве рассказывала про камень под Велесовой звездой. Не пожалел последнего куска, положил его под камень со словами:

– Батюшка Велес, прими, не откажись от последнего. Не знаю я, чем ещё помочь людям.

Сказал пастушок да так и уснул у того камня. Снится ему сон – не сон. Будто идёт по полю человек – не человек. Медведь – не медведь. Сколько раз моргал пастушок, столько же по-другому казалось. Поднялся пастушок на ноги поприветствовать путника да рассмотреть поближе.

Видит: всё же человек. Идёт к нему седовласый старец, на посох опирается.

– Здравствуй! Далеко ли путь держишь? – говорит ему пастушок.

– Да вот узнать хочу: что за места у вас тут такие? Чем живёте?

– Места у нас тут дикие. Одно село. Других и в помине нет.

– А что же люди? Добрые? – спрашивает старец.

– Добрее не встречал, да только беда случилась.

– Знаю я о вашей беде. Ты последний кусок мне отдал. Так и быть, помогу тебе.

– Что же должен я буду? – спросил пастушок.

– Должен ты будешь не мне, а людям своим. Должен ты будешь напомнить им, что забыли они о предках своих, о благодарности, о доброте друг к другу. Должен ты будешь вернуть им веру.

Стёпушка опустил голову:

– Да как же я, убогий, смогу такое сделать? Кто меня послушает?

– Не убогий ты, Стёпушка, а добрый и любящий. А этого довольно. Дам тебе посох мой. Он поможет. Как только коснёшься им земли, так и заговоришь голосом, который услышат все. И слова твои будут правдивы и убедительны. Но помни, Стёпушка, сила эта дана тебе не для себя, а для людей. Коли исполнишь мой завет, посох тебя покинет.

Старец протянул пастушку посох, сделанный из крепкого дуба, украшенный резными изображениями животных и растений. Стёпушка взял посох с трепетом, чувствуя, как по рукам разливается тепло.

– А как я пойму, что люди снова поверили? – спросил пастушок.

Старец указал на небо:

– Как только Велесова звезда засияет ярче прежнего, значит, вернулась благодарность в сердца людей. И вот ещё что. Прими от меня дар небольшой. Голодный ты. Отдал мне последнюю краюху хлеба, – с этими словами старец вытащил из котомки большой кусок свежего каравая: – Поешь да в путь отправляйся.

– Да как же я смогу, батюшка? В селе голод. Разделю, как умею, да деток малых накормлю. Ты уж не серчай, – поднял глаза на старца пастушок.

– Не ошибся я в тебе, – улыбнулся старец. – Ты снова проявил доброту свою. Ступай в село и сделай всё так, как я тебе велел. Только помни: путь твой обратно будет непростым.

Пастушок хотел было что-то сказать, но старец исчез, оставив его одного на склоне горы. Проснулся Стёпушка. Думает: «Надо же, какой дивный сон я увидел». Смотрит, а подле него на земле лежит посох и хлеб. Значит, не приснилось. Завернул хлеб в рубаху, поднял посох, согнал овец в стадо и поспешил обратно. Начало темнеть. Тучи собрались, ветер поднялся такой, что с ног того и гляди собьёт. Идёт по тропе к селу, от голода ноги еле переставляет. Тут откуда ни возьмись тень дорогу преграждает:

– Куда идёшь? Что несёшь?

– Кто ты? – спрашивает пастушок.

– Я-то? Голод твой. Накорми меня да иди дальше, – тянет голод руки к хлебу.

– Коли накормлю тебя, так дети без еды останутся. Поди прочь.

Стукнул посохом со всей силы пастушок о землю, тень и исчезла. Идёт пастушок дальше. Долго ли коротко ли шёл, а только тень снова появляется:

– Куда идёшь? Что несёшь?

– А ты кто? – отвечает пастушок.

– Я-то? Нужда твоя. Вижу, посох у тебя волшебный. Силой он обладает. Отдай мне его. Научу тебя, как людей заставить все желания твои выполнять. Ни в чём нужды знать не будешь. Всё у тебя будет, что ни пожелаешь.

– Ничего мне для себя не надо. Хочу только мир да покой в село вернуть. Чтобы люди о доброте вспомнили да заветы предков своих чтили. А коли людям станет хорошо, то и мне хорошо будет.

Закрутилась, зашипела тень да и растворилась.

С первыми лучами солнца добрёл пастушок с овцами к селу и пошёл по избам стучать, хлеб раздавать. Открывают двери люди, глядят на него – глазам не верят. А он сколько ни отламывает от хлеба, тот меньше не становится. Всем хватило. Вышли люди на улицу, спрашивают:

– Где был? Откуда хлеб принёс? А ну-ка, говори…

Смотрит пастушок на односельчан, а у людей лица злобой перекошенные. До того нужда их довела, что вместо благодарности готовы они наброситься на него.

Оробел сначала Стёпушка от увиденного, да словно ветерком донесло до него слова старца: «Как только коснёшься посохом земли, так и заговоришь голосом, который услышат все…»

Поднял тогда голову пастушок, оглядел всех, стукнул посохом по земле и молвил горестно:

– Люди добрые! Что с вами стало? Забыли вы о Велесе, о благодарности! Забыли вы, как жили в мире и согласии! Оглянитесь вокруг! Ваши дети болеют, скот умирает, урожай гибнет! Вспомните, как мы жили прежде!

И стал пастушок словно сказку рассказывать, как жили они всем селом прежде. Вспоминал, как дети малые бегали да играли, как вместе урожай собирали, как праздники устраивали, песни пели, хороводы водили, как приносили дары на камень под Велесову звезду, как предков почитали. Чем больше говорил пастушок, тем светлее становились лица людей. Словно спала пелена морока.

Кончил речь пастушок. Стали люди подходить, обнимать его да слова добрые говорить. Заплакал тогда Стёпушка от радости. Поднял руку утереть слёзы рукавом, глядит – а посоха в руке уж и нет. Знать, справился он, вернул доброту в сердца людей, а вместе с ней – память и благодарность предкам и Велесовой звезде. С тех самых пор всё на лад пошло. Дети более не болели, скот не падал, урожай уродился на славу. Вернулось всё, как и было. Только ещё лучше. Стали люди приносить дары на камень, как прежде делали их предки во все времена. А звезда Велесова стала светить ярче прежнего.

Жил на белом свете человек, и было у него два сына. Хозяйство вёл исправно, богатства не имел, но и бедняком себя не считал. Прожил жизнь долгую, а на смертном одре разделил всё добро меж сыновьями. Каждому по половине.

Построили братья по дому. Да только по-разному у них житьё пошло. Каждый год у старшего брата богатство множится, а у младшего убавляется. Засеет каждый своё поле. У старшего пшеница – колосу склониться некуда. У младшего всходы – без слёз и не взглянешь. И со скотиной так же: то у него на овец мор нападёт, то хорёк всех кур передушит. Совсем обеднел. Иной раз сам с женой голодный сидит и детей накормить нечем. А детей у него целая куча, мал мала меньше.

Хорошо ещё, что младший брат нравом лёгкий уродился, унывать не любил. Была у него утеха – скрипочка-песельница да смычок-плясун. Заиграет на ней – сразу на сердце повеселеет. И жена про нужду забудет, и дети есть не просят.

А у старшего брата всего в доме полно, однако детей нет как нет.

Раз повстречались братья, богатый и говорит:

– Хорошо тебе жить. Вон сколько помощников растишь. Мне бы хоть сына, хоть дочку.

– Не горюй, – бедный утешает, – будут ещё и у тебя дети.

– Кабы по твоему слову сделалось, – вздохнул богатый, – ты бы у меня первым да самым дорогим гостем был.

И что вы думаете?! Ровно через год народился у богача сынок. Бедняк говорит жене:

– Постирай мне рубаху, а то позовёт меня брат на крестины, так пойду пускай не в новом, зато в чистом.

Семь дней ждал приглашения старшего брата, а тот не шлёт никого, да и сам не зовёт.

– Пойду незваным, – говорит жене бедняк на восьмой день.

А старший брат как раз на этот день крестины назначил. Не очень обрадовался он младшему, да делать нечего: год назад в сердцах пообещал, теперь не отвертишься. Усадил с собой за стол, сидят беседуют. А тут как пошли гости-богатеи, да каждый: подвинься да подвинься. Так бедняку места за столом и не осталось. Сидит на колоде, что возле двери. До угощений дотянуться не может, а никто и не подумает подать. Нашарил по карманам горстку семечек – обрадовался, вышел в сени, чтобы никому не мешать. Тут выходит богач, смотрит: бедняк семечки грызёт.

– Никак семечки? А ну, делись!

Другие вышли на воздух из душной избы, ладони тянут:

– Дай мне! Дай мне! – так всё и разобрали. Оставили ни с чем.

Так и отправился младший брат домой голодным. Не поел, не попил, не потанцевал…

Возвращается, а жена спрашивает его:

– Ну, как тебя братец встречал-провожал? Как попотчевал?

– Ох, и не спрашивай! – отвечает. – И наелся, и напился, и потанцевал. А вы сидите тут в скукоте да сумраке. А ну, повеселю я вас! Выходите танцевать!

Взял он свою скрипочку, провёл смычком, словно тот не смычок, а палочка волшебная. Скрипочка как запела, как заиграла, да так дивно, что хочешь не хочешь, а ноги сами в пляс идут. Жена да дети – все в пляс пустились. Топают, скачут, в танце кружатся так, что у бедняка аж голова пошла кру́гом. Попытался сосчитать детей бедняк. Играет, а сам считает:

– Василиса да Иван, Степан да Семён, Настюшка да Ульянка, Ерёма да Василий. Всего-то восьмеро! Хотя… А эти откуда? Пляшут, бегают, верещат, а на детей-то не похожи – худые, малюсенькие, зубастые!

Руку протянул и схватил одного.

– А вы кто такие будете? Откуда взялись?

Тот пищит в ответ:

– Да неужто не знаешь? Столько лет вместе живём в одном доме! Злыдни мы!

– Так это вы всё моё добро-хозяйство сожрали? Это из-за вас у меня ничего не ладится, не спорится? А живёте-то вы где? – спрашивает.

– Так в подпечке и живём! Да только нас всё больше и больше, а места всё меньше и меньше!

– Так что же раньше не появились, не сказали? Хотите, я вам большое жильё справлю?

– Хотим, хотим! – злыдни запрыгали, заскакали, закружились от радости.

Понял тогда брат-бедняк, что нужно делать, и побежал во двор за бочкой из-под дождевой воды.

– Вот вам новый большой дом! Всем места хватит!

Обрадовались тут злыдни, заспешили каждый своё место занять получше да поудобнее. Спорят, толкаются, друг друга вперёд не пропускают. Кое-как все утолклись, в бочку забрались. Сидят внутри, от радости пищат. А бедняк-то, не будь дураком, сразу бочку опрокинул, забил днище. Взвалил на телегу и отвёз далеко в овраг. Скинул бочку вниз. Покатилась бочка и упала на самое дно. С тех пор, как злыдней повывел, всё хозяйство на лад и пошло. Урожай – колос к колосу. На огород и на поле любо-дорого смотреть. Коровушка тощая отелилась двумя крепкими бычками, козы-овцы плодятся, птица домашняя яйца несёт. Живёт брат с семьёй и не нарадуется: как же он хитро злыдней повывел. Знал бы раньше, так давно бы всё наладилось. Да только старший брат злобу затаил. Ходит дуется, усы топорщит. Думает: как такое случиться могло, что брат младший с ним в богатстве да хозяйстве сравнился? Что люди-то подумают? Ведь жил же себе бедняк-бедняком, только веселился! А теперь что? Надо бы разузнать, что да как! Пойду, думает, спрошу да выведаю!

– Ну, младший братец! Хорош! И как так у тебя вышло, что всё наладилось? Ведь жили – последнюю корку доедали.

А младший брат бесхитростный был: всё как есть и рассказал.

– Прознал про злыдней в тот день, как ты сыночка крестил, – говорит, – хитростью заманил их в бочку и заколотил.

– А где же бочка? Куда дел?

– На дне в овраге валяется.

– Да ты хитрец-молодец, братец! Ай да хитрец-ловкач! Вот и славно! Живи себе поживай да добра наживай! – говорит старший брат, а сам усмехается, мол, теперь-то я правду знаю, теперь-то всё вернётся, как было. Вот выпущу злыдней, вернутся те к братцу да и расплодятся больше, чем было, – вон какое хозяйство у брата теперь!

Пошёл. Смотрит, и вправду, лежит бочка на дне оврага, а из неё писк до небес доносится, и словно кто-то спорит. Прислушался: а то злыдни на волю хотят выбраться. Богач со всей силы как стукнет по бочке, та и развалилась.

– Бегите скорее к брату! – кричит он им.

– Ишь, нашёл дураков! – пищат-кричат злыдни. – Не пойдём! Нам у него жилось впроголодь да холодно!

– Так неужто не слыхали новость? Разбогател он теперь! Всего в достатке! То-то заживёте славно!

– Нет! Нет! – пищат-кричат злыдни. – Братец твой хитрый! Заманил нас да и бросил в бочке в овраг. Хорошо, что ты нас спас! Вот у тебя жить и будем! Вези нас с собой в свой дом!

С этими словами ухватились злыдни за брата-богача и пищат, веселятся. Бегал, бегал богач кругами, пытался стряхнуть их с себя, да толку-то? Разве их скинешь! Так и приехали с ним в дом. А спустя время сожрали всё богатство и достаток. Стал брат-богач беднее бедного. Сколько ни пытался их вывести – ничего не вышло. Много раз потом вспоминал брат народную мудрость: не желай другим того, чего себе не желаешь.

Вспоминал-вспоминал, да дорога ложка к обеду.

Далеко-далеко в зелёной долине среди высоких гор стояло большое селение. Жила да поживала в нём вдова с дочкой-красавицей. Вдова работала не покладая рук, не ленилась, всё для доченьки, всё для красавицы. Всем удалась дочка – и красотой, и умом, да уж больно была горда. Ни с кем не водится в селе. Ни подружек нет у неё, ни на парней не смотрит. Всё как будто принца ждёт какого-то или царя. Мать уже и так и сяк с ней: «Сходила бы погуляла! Друзей-подружек завела». Но только та ни в какую. Всё о нарядах думает да об украшениях. Вот мать и старается во всём, чтобы лишний раз ей из города брошку какую привезти иль колечки.

Один раз мать так устала, что сил хватило только на то, чтобы испечь в печи белый хлеб. Вот подаёт она на ужин дочери на тарелке ломоть свежего хлеба да кружку молока, а та как вскинется, как отшвырнёт в сторону:

– Как надоел мне твой хлеб! Век бы глаза его не видели! Кабы мне пряничек печатный или крендель маковый! Вот в городе всего в достатке! А у нас что? Бедная я! Несчастная я! Вот бы сосватал меня царь какой!

И принялась плакать. Глядя на неё, и вдова заплакала:

– Где же мы тебе царя найдём? Что он делать станет в нашей глуши?

– Не знаю! Да только снилось мне сегодня, будто приехал меня сватать красавец на богатой карете, запряжённой тройкой медногривых лошадей, а в гривах у них камни самоцветные переливаются. А карета была точно ночь в ярких звёздах – так и горела, так и переливалась на солнце! А ещё перстенёк мне подарил, – похвасталась дочка, словно это не сон был, а явь.

– Какой странный сон! К чему бы? – мать покачала головой, вздохнула горько и пошла хлопотать по хозяйству.

И вот на следующий день ровно в полдень загудела земля, зазвенели окна и въехала во двор карета. Тёмная, точно ночь, вся блестит в свете солнца и переливается, словно звёзды с неба для неё собрали и украсили. Смотрят мать и дочь во все глаза, дивятся. Тут из кареты вышел мо́лодец – в бархатном кафтане, да таком, что у самой царицы такого бархата нет, а туфли – с золотыми пряжками, украшенными самоцветными камнями. Да и сам красив, точно из камня выточен чьей-то мастерской рукой. Никогда таких красавцев отродясь здесь не видывали! Тут дочь схватила мать за руку и охнула:

– Я вспомнила, мама, смотри! Это он ко мне во сне приезжал. Точно говорю тебе – он! Вот и дождалась я жениха своего!

Так и вышло. Приехал к ней красавец свататься. Дочь не нарадуется: вот оно – счастье долгожданное! И красив, и богат, и знатен. А мать только вздыхает тяжко: неведомо, откуда прибыл гость и куда увезти захочет дочку единственную. Смотрит на него мать, а у красавца глаза хо́лодны – нет в них жизни! Точно камни самоцветные искрятся. Дочка выбежала в сад, в знак согласия букет жениху подарила из самых ярких цветов. А жених ей подарки: тот самый перстенёк, что во сне самоцветными камнями искрился, серебряный гребень в волосы да платье из золотой парчи. Пока невеста подарки примеряла, мать к жениху кинулась:

– Дочь у меня единственная, дитя любимое! Далеко ли увезёшь её? Будем ли видеться?

Жених ответил, что царство его ни далеко, ни близко, но добраться до него трудно, и коль захочет его невеста гордая да красивая повидать мать, то станет он отпускать её на три дня один раз в год по весне. Тут и невеста вышла – красивая, глаз не отвести! Под руку с женихом прошла к карете, только её и видели. Даже не обернулась, матери в ноги не поклонилась. Люди потом долго толковали, что не соблюла старинный обычай. Кучер коней медногривых подстегнул, и помчали они прочь из отчего дома невесты. Мелькают мимо леса, поля, реки, смотрит невеста в оконце кареты: всё дальше и дальше скачут. Тут горы показались высокие, а кони всё несут и несут карету вперёд. Вдруг глядит: ущелье впереди! Влетели туда кони, скорости не сбавляя, пыла не охлаждая. Невеста прижалась к мужу, а тот успокаивает:

– Не бойся! Скоро дома будем!

И тут вырос перед ними замок из золота с серебряными окнами. Красота, да только что-то не то чудится ей во всём этом великолепии. Огляделась молодая жена вокруг: а солнца-то нет. И небо не небо! Оловянный свод, украшенный камнями самоцветными.

– Всё, что моё, теперь и твоё! Всё, что видела и ещё увидишь, будет теперь наше!

Как во дворец вошли, сбежались слуги – человечки юркие да маленькие, поклонились до земли и тут же стол накрыли разными кушаньями. Сели молодые за стол, а муж жену ласково спрашивает:

– Ну, догадалась, кто я?

– Повелитель камней и руд! – кивнула молодая.

– Что же не ешь ничего? Аль не по вкусу?

Жена ему и отвечает:

– Всё красиво да богато. Вот только каменное – не откусить ни кусочка! Мне бы хлеба белого.

– А ведь не любила ты хлеб! Всё о богатствах мечтала-грезила!

Шло время в царстве мужа. И всё бы ничего: и муж приветлив и заботлив, слова грубого не скажет, и она его полюбила, да только гложет печаль её сердце, и чем дальше, тем сильнее. Без матери, без солнца, без дня белого не можется ей.

– Что за печаль в глазах? – спрашивает муж.

– Сердце щемит без земли чёрной, без солнца яркого, без матушки родимой, – отвечает жена.

Муж потемнел лицом:

– Так тому и быть! Скоро год пройдёт, выйдешь наверх на три дня. Порадуешься солнцу да земле чёрной. Вот только не хотел я тебя огорчать: слегла твоя мать вскоре после нашей свадьбы. Не пережила разлуку с тобой.

Как же горько заплакала жена, как же запричитала. Вспомнила, как с матерью говорила, как хлеб белый отшвыривала да как даже не попрощалась с ней, когда из дома отчего с женихом богатым уезжала. Да уж ничего не поделаешь. Ходит по царству подземному и ничто её не радует – ни камни, ни украшения, ни горы золота. Смотрит только, как в песочных часах песок перетекает: то белый, то чёрный. Чёрный – значит, ночь. Белый – значит, день. Только так и отличала она день от ночи. Ни тебе солнца, ни луны. И вот настал срок, назначенный мужем, вышла она из горы и видит – кругом весна ранняя: птицы в небе, ласковое солнце землю пробуждает. Упала она на траву мягкую, целует её. Гладит на деревьях ветки в первых побегах молодой зелени. Смотрит, как цветы первые распускаются. Увидела людей в поле, бросилась к ним, взмолилась:

– Дайте кусочек хлеба!

Удивляются люди: по всему видно, что не нищенка, но подают. Съела и не заметила, просит:

– Ещё! Озолочу за кусочек хлеба!

Так три дня и три ночи и провела она на воле. Ночью в лесу время коротала, днём – под солнцем ясным! Три дня пролетели как мгновение. Осталась бы навсегда среди людей, да слово, данное мужу, держит. Вернулась она к горе, расступилась гора, впустила её и замкнулась.

С тех пор люди так и говорят:

– Как весна начало берёт, так выходит из гор жена повелителя руд и камней. Поняла она цену яркому солнцу да тёплому хлебу.

Давно это было. Сказывают, в ту пору люди ещё могли с лешими, домовыми да прочими водяными общаться. Так вот, в одной деревне, на берегу реки, стояла мельница. Рыбы там было полно – всем хватало. А всё потому, что жил в омуте речном сам Водяной: смотрел за рекой, за рыбами приглядывал, своих деревенских привечал, а чужих отпугивал – то рыбу разгонит, чтобы не ловилась, а купаться кто вздумает да далеко заплывает, так он за ногу схватит, пугает, дабы не повадно было. Вот однажды пришёл он к мельнику с самого утра и кричит ему:

– Просыпайся! Уж и солнце встало!

Мельник с боку на бок ворочается: охота спать, да знает, что с водяным лучше не ссориться. Протёр он глаза и кричит в ответ:

– Здорово, Водяной! Заходи! Гостем будешь!

– Да ты мне не нужен! – отвечает Водяной. – Мне бы на твою крупорушку. Хочу рыбки сварить! От сырой уже ком в горле.

Как пустил его в первый раз мельник, так и повадился Водяной каждое утро того будить. Притащит рыбу на крупорушку и варит там себе уху. Надоел – сил нет! Может, так и дальше бы шло, да однажды случилось так, что попросился на постой к мельнику поводырь с медведем.

В старину-то такое часто увидишь: ходят по ярмаркам да городам-деревням поводыри. Мишки фокусы разные показывают: танцуют да на задних лапах кувыркаются, а поводырь знай себе деньги в карман за представление кладёт.

Мельник и пустил такого поводыря с медведем на постой. Мужика в избу, а медведя накормили и в крупорушку заперли. Мужики всю ночь за разговорами провели, и только под утро их сон сморил. Уснули, да так крепко, что, когда Водяной явился, никто его и не услышал. Водяной походил, походил вокруг избы да и пошёл в крупорушку сам. Рыбы столько притащил, что трёх медведей накормить хватило бы да несколько мужиков здоровых: карпов огромных, щук, ершей, окуней да плотвичек гору. А как стал варить уху, так дух такой пошёл, кого хочешь разбудит. Так и вышло: от запаха проснулся медведь и стал носом водить – где это так рыбкой пахнет. Налил себе Водяной полную миску ухи, прихлёбывает, головой качает от удовольствия, а медведь тут как тут. Прошёл мимо Водяного – да к котлу. Лапой самого большого карпа выловил, когтем подцепил и в пасть отправил.

– А ну!!! Пошёл отсюда! – закричал Водяной да как топнет ногой, как стукнет медведя по лбу половником.

Рассвирепел медведь да как схватит Водяного своими огромными лапами и давай жать-мять-пугать. Водяной только охает да ахает, вырваться пытается, да без толку. Шум, гам подняли. Прибежал поводырь, насилу медведя увёл из крупорушки. А Водяной дал дёру да в свой омут нырнул, только его и видели. Долго не показывался, почитай несколько месяцев жил мельник спокойно. Но в одно утро снова стук раздался. Смотрит мельник в окно, а там Водяной стоит, вода с него струями течёт и полная корзина рыбы рядом стоит.

– А живёт у тебя ещё тот страшный зверь? – шёпотом спрашивает Водяной.

– Та страшная кошка, что ко мне из леса пришла? – засмеялся мельник. – Ещё как живёт! В крупорушке так и поселилась. Да ещё и котят принесла. Житья от них нет!

– Ох ты, ух ты… Вот ведь! – не на шутку испугался Водяной да от греха подальше обратно в воду и ушёл.

С тех самых пор его никто ни разу и не видел больше. Никого не пугал, никому рыбу не разгонял. Да и рыбы там не осталось. Поговаривают, ушёл Водяной в другой водоём и вся рыба за ним ушла. Жалел потом мельник, что напугал Водяного, да поздно. Не воротишь.

Так-то.

Когда-то давным-давно, когда люди понимали язык птиц и зверей, а в холодных каменных пещерах водились драконы, и произошла эта история. В одном селении жил мужик с женой и сыном. Жили дружно, бедно, но не жаловались. Мужику хлеб доставался с таким трудом, что его вместо соли в пору было седьмым по́том солить. В один день собрался мужик за хворостом. Долго ли, коротко ли шёл, а поднялся на самую гору. Там леса высокие, хворосту много: не каждый поднимется, а коли и поднимется, так все ноги сотрёт, спину надломит. А пока спустится, так и вовсе без сил останется. Ведёт его тропа мимо скалы, бредёт мужик, думу свою думает о жизни непростой. А о чём ещё думать? Как так в жизни устроено? Семья у него хорошая, добрая, всегда людям помогает, да нужда такая, что хоть волком на той самой горе вой. До того задумался, что не заметил, как из пещеры выполз ему навстречу дракон. Зубы – что сабли, глаза – что два глубоких колодца, да не с водой, а с огнём. Мужик обмер со страху и не шевелится. Думает: «Ну вот и пришёл последний час». А дракон внезапно молвит голосом человечьим:

– Мужик, подойди ближе, я нынче такой голодный, что сам подползти не могу. Съем тебя, пожалуй.

– А что же, – спрашивает мужик, – нет еды в ваших местах?

– Была, – отвечает дракон, – да перевелась вся. Не ходит здесь никто нынче. И звери эти места стороной обходят.

Подумал мужик немного да и говорит:

– Ты лучше не ешь меня, дракон, а отпусти. У меня внизу в селении корова есть. Единственная кормилица. Хочешь, я тебе молока принесу?

– А точно не обманешь? – спрашивает дракон.

– Не обману. Знаю я, что такое голод и нужда.

– Ну иди. Да возвращайся.

Взвалил мужик вязанку хвороста на спину и, насколько сил хватало, поспешил в селение. На следующий день, как и обещал, принёс к пещере два больших кувшина молока и стал звать:

– Дракон! Коли жив, выползай! Сдержал я слово. Вернулся с молоком.

В тот же миг показалась из пещеры голова драконья. Смотрит мужик, а дракон что-то в зубах держит. Чихнул дракон, и выкатился к ногам мужика камень самоцветный. Горит камень на солнце, искрится огоньками.

– Слыхал я, что камешки эти очень любят люди. За то, что не обманул меня, дарю тебе камень. А станешь мне еды да молока приносить – ещё дам.

Обрадовался мужик. Забрал камень. Пообещал дракону дружбу честную и поспешил прочь. Только взял с него дракон слово не говорить никому об их уговоре.

С тех пор хорошо зажили. Мужик камни самоцветные златокузнецу отдаёт, взамен хорошие деньги получает. Все довольны. Мужик дом подправил, крышу залатал, обновки жене и сыну справил. А время спустя даже деньжат подкопил да задумал отправиться святым местам поклониться, посмотреть, как в миру добрые люди живут. Жена отпустила мужа, но с условием:

– Поезжай, муж. Только путь твой длинный будет, а мне помощь нужна. Давай справим сыну свадьбу, и будет мне невестка по хозяйству помогать.

Стали сына пытать-выведывать, есть ли кто на примете у него.

– Есть красавица одна из соседнего села за лесом. Полюбил я её. Будет мне хорошей женой, а матери помощницей.

Отец и отвечает:

– Не всё то хорошо да ладно, что красиво. Видал я в лесу змею красивую, чуть в руки не взял, засмотревшись. Да уберёг меня тогда сосед наш, охотник. Сказал, что красота эта заманчива, да обманчива, что змея та – самая ядовитая во всей округе. Смотри сынок, как бы не приветить в нашей семье такую змею, чтобы не отравила всех своим ядом.

Только сын на своём стоит. Что же, пришлось родителям согласиться. Сыграли свадьбу. Только уходя, рассказал мужик жене секрет свой большой про дракона да камни самоцветные. Жена слово дала никому не сказывать, и сама стала ходить рано поутру, пока сын с невесткой спят, еду да молоко носить. Принял её дракон. Так же камнями одаривал. А невестка поначалу ласковая была, а как мужик подался в странствие, так и изменилась. Характер показывает, ногами топает, делать ничего не хочет. А однажды проснулась ни свет ни заря и увидала, как мать с молоком да едой в горы через лес отправилась. Проследила за ней до самой пещеры, точно змея проползла по следу, и узнала секрет, откуда у мужика с женой достаток берётся. Зависть такая её обуяла, что, вернувшись, стала мужа подговаривать:

– Не хозяин ты в своём доме! Да и я не хозяйка! Всё ты отца слушаешь да на мать оборачиваешься. Весь достаток от них имеешь. Вот спроси у своей матери: куда она поутру ни свет ни заря ходит?

До того заела мужа молодая жена, что спасу нет. Пошёл он у матери пытать правду. Мать только вздохнула:

– Не могу правду открыть, сынок. Отцу твоему обещала. А коли открою, так заболею.

Сын с молодой жены пример берёт. Быстро научился. Ногой топнул:

– Сын я тебе или нет?

Мать лишь вздохнула – не посмела спорить с сыном. На следующее утро показала ему дорогу, а сама тотчас заболела: замучила её совесть. И слегла. А невестка и не думает к ней подходить да лечить. А как прознала, что муж её правду знает, стала подговаривать: убей дракона да убей дракона. Много ли унесёшь по одному камешку, если можно сразу всё забрать? Пилила его, словно пила, и день и ночь. Не выдержал тот. Мать болеет, жена пилит. Пошёл к кузнецу, чтобы сделал ему палицу с железным наконечником. Ночью прокрался к логову дракона и затаился. Выполз дракон поутру на солнышке погреться, а сын и ударил его по голове что было сил. Только дракону хоть бы что – только шишка вскочила. Огляделся, увидел сына, обиделся и говорит:

– Проглотил бы тебя да не заметил, неблагодарный ты муж своей жены. Думаешь, не знаю, кто тебя всему научил? Своей головой думать надо. Твои родители – добрые люди! Только ради них не съем тебя, но накажу.

С этими словами плюнул под ноги и уполз обратно в пещеру. А сын кое-как до дому дошёл. Ноги скрутило так, что слёг и встать не может.

– Этого только не хватало! Двое калек в одном доме! – пуще прежнего злится жена.

Ходит по дому, бранится. Думает бросить их да обратно в отчий дом воротиться. Нет уж! Не такой жизнью она жить хотела. О богатстве мечтала. А обернулось вот как. Да кто ж виноват в том, кроме неё? В ту пору и отец воротился, как почувствовал, что горе да беда приключились. Стал спрашивать жену, она ему из последних сил всё без утайки и рассказала. Муж только вздохнул да за голову схватился. Собрался рано утром и пошёл с ведром молока и парным мясом к дракону на поклон. Трижды звал его – не дозвался. Опустился мужик на землю и заплакал горько. Не из-за камней драгоценных слёзы лил, а от стыда за сына, что посмел дракона обидеть. Наконец дракон показался. Шишку на голове потирает и говорит:

– Да перестань реветь, поливать мою землю солью. Сами виноваты. Сами меня обидели.

– Прости дурака непутёвого.

– А ты тут при чём? Знаю я, что не от великого ума сын твой убивать меня пришёл. Кто надоумил его?

– Жена молодая.

– Знать, не жена она, а змея ядовитая. Сделай, как научу, и правду узнаешь.

Научил его дракон, как жену и сына на ноги поставить, а невестку на чистую воду вывести. Дал ему камень самоцветный, да не простой. Велел истолочь в порошок и подсыпать в питьё каждому. Так мужик и сделал. Жена с сыном тотчас на ноги поднялись, словно и не болели вовсе, а молодая охнула, ударилась оземь и в змею превратилась. Зашипела, закрутилась да и юркнула за порог. Только её и видели.

– Прав ты был, отец! Красота может быть обманчива! Не послушал тебя, впустил змею в дом, – сказал сын отцу. – Пойду завтра дракону кланяться, виноватиться.

Так и закончилась эта сказка. С тех пор зажили они лучше прежнего. Все уроки впрок пошли. Сын другую жену из местных взял. Хорошую и добрую. Родители не нарадовались. А дракон их простил. Долго они дружили. Добрый он был дракон, хоть и видом своим страху наводил.

На краю земли, в одной глухой деревушке у самого леса, где медные сосны врезаются в облака, а зима правит долгие три месяца, стоял дом. В доме том жила простая семья. Муж с женой, дети малые да бабушка-сказительница. А уж сколько сказок она знала – не счесть. Любила ребятня соседская к ней бегать: расскажи да расскажи. Никому не отказывала. Бывало, соберётся полная изба детишек мал мала меньше да слушают про чудеса разные. Однажды вечером метель за окнами завывала так, что слышался в том вое женский плач.

– Бабушка, не спится нам, расскажи сказку, – захныкали лежавшие на тёплой печи внуки Ванюша и Любава. – Кто там так плачет? Кто под окнами ходит?

– Не бойтесь! – бабушка ласково погладила внучат по голове. – Морена это. Зима. Любит она свои песни петь.

– А отчего они такие грустные, бабушка? – спросила Любава.

– А вот сейчас я расскажу вам.

Бабушка накинула на плечи пуховый платок, зажгла лучину и начала свой рассказ.

– Когда колесо года катится по небу, сменяя весну на лето, лето на осень, а осень, наконец, на зиму, выходит из царства вечных льдов и белого снега богиня Морена. Красива Морена, словно луна в ночном небе. Но сердце её холодно, как ледяная глыба. Никого не жалеет. Дунет холодным ветром, взмахнёт рукавами белоснежного платья, расшитого серебристыми причудливыми узорами, и погружается мир в крепкий сон. Деревья застывают, земля каменеет, звери по норам прячутся. А как начнёт плясать, так заметает всё вокруг снегом на долгие месяцы. Люди по избам сидят. Детей прячут от лютой стужи. А Морене и хорошо: радуется, когда вокруг тишина и покой. Тоскуют люди по тёплому солнцу да по цветущим лугам, по пению птиц в сосновых борах. А она и не думает уходить. Кружит, поёт свои песни. В одну из зим разгулялась Морена не на шутку. В домах печи топили докрасна, жарко, семьями собирались вместе, чтобы теплее было. Песни пели громкие да весёлые. Боялись только, что запасы дров закончатся. Только мужчины в деревне могли выйти из дома, чтобы дров принести. Женщины да дети малые и носа не казали из домов – настолько студёно было. Ветви старых дубов и те ломались под тяжестью снега. Дома по крышу замело, дым из печных труб кое-как пробивался сквозь белую пелену. Старики говорили, что, если в такую пору из дома выйти, можно встретить саму богиню Морену. Боялись этого люди. Считалось, что встреча с ней – к беде: закружит Морена, заморозит – и поминай как звали…

– Ох, бабушка! Давно ли это было? – подал голос Ванюша с печи.

– Я тогда совсем маленькой была, на печи в избе сидела. Вот как вы с Любавой. И сказку эту рассказывала мне моя бабушка, а бабушке – её бабушка.

– А что дальше? Расскажи! – Ванюшка заёрзал в нетерпении.

– А дальше, – продолжила бабушка, – случилось вот что. В один из дней вышел мужик из дома, насилу двери отворил. Дошёл до сарая, где дрова хранились, взял охапку и отправился назад. От ветра сгибается, снег в лицо метёт, сквозь сугробы пробирается. Видит: навстречу ему женщина идёт, будто плывёт по сугробам. Словно нипочём ей ни буря снежная, ни сугробы выше пояса. Высокая, красивая, черноволосая. Платье на ней белоснежное, а рукава с причудливыми узорами, словно серебряными нитями вышиты. Понял, кто перед ним. Сама богиня Морена к людям вышла. Испугался мужик, дрова с перепугу выронил да что есть силы сквозь ветер и снег домой припустил. Воротился, рассказывает. Женщины, конечно, заохали, запричитали: всех уморит, всех заморозит. Мужчины же решили совет держать. Собрались вечером у старейшины деревни, он и говорит:

– Если так сидеть будем, до солнца не доживём. Надо узнать, что задумала, зачем пришла.

– Кто пойдёт? – спрашивает старейшина. – Сам бы пошёл, да силы уж не те. Ты иди! – И указал на мужика, кто Морену увидел. – Тебе показалась Морена, значит, с тобой и говорить будет.

– Твоя правда, старейшина, – закивали мужики в согласии.

Делать нечего. Надел мужик тулуп и пошёл туда, где богиня на глаза ему показалась. Недолго ждал. Вышла к нему, словно знала, что придёт. Поклонился ей мужик:

– Здравствуй, Морена, зимы Хозяйка! С чем пришла? С худом ли?

– Слыхала я ваши песни звонкие да весёлые, – отвечает та. – Неужто не холодно вам от морозов моих студёных?

– Холодно, зимы Хозяйка! Студёно! Только огнём в печах да песнями и греемся.

– Отчего же песни ваши такие весёлые, коли холодно вам? – интересуется Морена.

– Это от того, что главный огонь горит в сердцах наших, – молвит мужик. – Закончатся дрова, всё равно петь будем, пока избы не выстудишь ветрами своими.

– Значит, не боитесь? – спрашивает его Морена, а мужик на ногах от стужи еле держится. Даром что тулуп овечий на нём. Шутка ли – рядом сама Морена стоит да вопросами пытает.

– Врать не буду тебе, зимы Хозяйка, – отвечает мужик, – не хотим замёрзнуть да сгинуть. У нас дети малые, женщины по домам сидят, из дома выйти боятся, чтобы с тобой не встретиться.

– А ты, выходит, самый смелый? – усмехнулась Морена.

– Я-то? Да я еле на ногах стою. Замерзаю. Холод от тебя, Хозяйка, лютый. Того и гляди в ледяной столб превращусь. Только выбора у меня нет. Скажи, чем задобрить тебя, чтобы зиму пережить?

– Пусти меня в избу, где самая жаркая печь топится, где самые звонкие песни поются!

– Заморозить хочешь? Огонь наш погасить? Нет, не пущу, Морена. Забирай меня, а детей и женщин не отдам тебе. Сколько смогут, столько и проживут, а тебя не пущу, – отказывается мужик.

– Не нужны мне ни дети ваши, ни женщины. Хочу я посмотреть на тех, у кого огонь не только в печи, но и в сердце. Живу я многие тысячи лет одна среди снегов да льдов. Не знаю я, что такое тепло человеческое. Слово даю: ни одну душу не заберу.

– Ну, коли так, – с сомнением отвечает мужик, – пойдём. Только ты слово дала.

Улыбнулась Морена ледяной улыбкой, махнула рукой своей, как белоснежная птица крылом. Стих лютый ветер. Дошли до дома. Отворил дверь мужик. В избе как увидели, кого привёл, – обомлели. Словно на месте застыли. Дети за женщин попрятались, мужики вперёд вышли.

– Не бойтесь, – говорит мужик. – С миром пришла. Песни наши слушать хочет. Не заберёт никого. Слово дала.

Расступились люди, пустили гостью нежданную да незваную в избу. Прошла Морена, заглянула в лицо каждому, кто в избе был, и говорит:

– Думала, что сильнее меня не сыщешь. А вы вон какие! Такой огонь даже моей стуже погасить не под силу. Отчего же так хорошо вам?

Стали люди ей рассказывать, что весну ждут, что нет ничего краше солнца весеннего, когда природа просыпается, когда птицы поют, когда дети малые на молодой травке резвятся. Загрустила Морена:

– Чем не по нраву вам снега мои белые? Деревья, льдом скованные? Прогнать меня хотите?

– Незачем нам прогонять тебя. Без тебя природа погибнет. По весне снега твои тают, земля оживает, расцветает. А исчезнут белые покровы – останемся мы без урожая. Только не лютуй, Морена. Не хотим мы выгонять тебя, – отвечали люди.

– А ну, спойте! Коли растопите сердце моё – быть по-вашему! Отступлю до времени.

Затянули тогда люди песни свои весёлые да задорные. Даже огонь в печи ярче вспыхнул. Жарко в избе стало, пустилась Морена в пляс под эти песни, а люди знай себе поют. Наплясалась вволю и говорит:

– Растопили вы сердце моё. Никому не удавалось это сделать. Быть по-вашему: отступлю до поры, но, когда придёт время, снова вернусь и снова песни петь мне будете, чтобы растопить сердце моё.

Ушла Морена из избы, потом из деревни, а потом и вовсе вернулась в своё царство льдов и вечного покоя… Утром сквозь облака пробились первые лучи солнца, снег стал таять. Выходили люди из своих домов и радовались. А как снег почти сошёл, развели костёр высокий и жаркий.

Женщины блинов напекли, устроили праздник. Весну встречали.

– И что, бабушка, не лютовала больше Морена? – спросили дети.

– Возвращалась каждую зиму, пела песни, крутила рукавами своего белоснежного платья, насылая метели и долгий сон на природу. Только люди теперь знали, что бояться её не надо. Уйдёт Морена и не сможет заморозить людские сердца. Не под силу ей. С тех пор так и повелось: с первыми лучами весеннего солнца, когда снег почти сходит, устраивают люди праздник большой – Комоедицу (Масленицу). Жгут костры, пекут блины, провожают богиню зимы Морену, чтобы потом встретить её снова. Каждому времени года свой черёд. А теперь спите…

Уснули Ванюшка и Любава, и снилось им, как ходит Морена под окнами, слушает песни людей и с каждым днём сердце её, кусок льда, тает, тает…

Когда-то давным-давно в одной деревне, за семью горами, за семью долами, за семью лесами жила семья: муж, жена и три славные дочери. Выросли дочки красавицами да умницами. Только имён двух старших мы не помним, а вот про младшую расскажем. Звали её Василиса. Всё хорошо и спокойно было в их жизни, да вот случилось страшное: война пришла. Не поделили владыки царства между собой, края земли никак уровнять не могут.

Спорили, судили, рядили – не договорились. Кто кому войну объявил, нам не ведомо, но началась битва между войсками. А в войсках-то кто? Всё парни молодые да мужики. Вот и угнали всех, кто в силах оружие в руках держать. А у мужика нашего – все девки, да и ещё сам слаб стал к закату жизни. Сельчане, кто своих родных на войну отправил, негодуют: «Как же так?! Выходит, твою семью война стороной обошла? Кабы у тебя не три девки, а трое сыновей было, все бы на войну пошли, да кабы и один – всё равно бы пошёл. А коли так, что не идёт никто, ставь нам откупную: либо мёда три бочки, по счёту дочерей, либо три бочки пива».

Мужик за голову схватился: угостить бы и несложно, да где взять столько? Тут дочь старшая мимо проходила, услыхала и говорит:

– Не ставь за меня, батюшка, ни пива, ни мёду. Поезжай в город да привези мне коня неезженого, плетку нехлёстаную да ружьё нестреляное.

Удивляется отец, вопрошает: мол, на что тебе всё это, дочка? Старшая и отвечает:

– На войну поеду вместо сына тобой да матерью нерождённого.

Родители, понятно, в горе ударились. Отговаривают. Только она на своём стоит. Понял отец, что не отговорит, поехал в город и всё купил – и ружьё, и коня, и плётку. Всё лучше знать, что дочка не с пустыми руками уехала. Дочь обрадовалась! Села на коня, плётку за пояс заткнула, ружьё за спину повесила. А отец хитрость удумал. Научила его жена, как поступить. Забежал он вперёд к реке и на мостике затаился.

В ту пору холода были, тулуп-то и пригодился: надел его шерстью вверх, голову в пустую тыкву сунул, только дырки для глаз в ней прорезал. Долго ли ждал – нам то неизвестно, но вдруг видит: дочка старшая подъезжает. Выскочил он на мостик, стоит лохматый, с круглой головой, рычит по-звериному. Может, медведь, да на медведя не похоже. Да кто бы там ни был, а струхнула старшая, коня пришпорила да в отчий дом вернулась. Рассказала, что увидела. Мать с отцом причитают, а сами рады, что дочь воротили. Только на завтра средняя дочь просит купить ей коня, плётку да ружьё. Отец только ногой топнул:

– Слушать не хочу: всё одно чудище на реке, всё одно воротишься. Всё уже куплено, а смелость на ярмарке не купишь.

– А мне-то смелости не занимать! – сверкнула глазами средняя дочь.

Села на коня, перекинула косу за спину и поехала на войну. Вот доехала она до реки, видит: на мосту чудище лохматое ревёт, лапами машет, не пропускает.

– Вот отчего сестра домой повернула. Ну так я не из трусливых!

Шапку она с головы схватила, кинула в чудище что есть силы, да только стаю воронов спугнула. Взмыли в небо, захлопали чёрными крылами. Страшно стало девице, хлестнула коня плёткой и поворотила назад к отчему дому. Вернулась ни жива ни мертва. Сло́ва вымолвить не может…

Два дня младшая дочь Василиса провожала и встречала сестёр, а на третий день мужское платье надела, косы девичьи, что ниже пояса спускались, под шапку спрятала, мать обняла, села на коня езженого, взяла плётку, повесила ружьё за спину да поехала вперёд к реке не оглядываясь. Глянешь со стороны: чем не парень? А отец, как и прошлые разы, стоит дожидается на мосту, думает: «Ну, коли старшие сёстры вернулись, младшая уж и подавно вернётся». Да не тут-то было! Увидала Василиса чудище косматое да как огрела его по бокам плёткой! Как взревело чудище дурным голосом и в кусты бросилось – затаилось. Василиса дальше спокойно и поехала. Усмехнулась только. А отец, бедняга, домой ни с чем приплёлся.

День до вечера ехала Василиса. Ночь накрыла мир плотным покрывалом, туман спустился, кругом шатается от ветра лес тёмный, дремучий, страшный. Совы-филины разухались, волки воют, а человечьего духа нет, как и не было. Делать нечего: отпустила поводья Василиса, мол, пусть идёт конь, куда ведает, а коли не ведает, так куда ноги приведут. Долго ли коротко ли, привез её конь к избушке лесной шишиги. Жила шишига не одна, а с сыночком Ванюшкой да с собачкой Викушкой. Шишига её в дом впустила, за парня приняла, стала вопросы задавать: куда да надолго ли?

Рассказала Василиса, что едет она на войну вместо отца родного, а звать её Васей-Василием. Всплеснула руками шишига, стала уговаривать:

– Оставайся с нами, добрый молодец Вася-Василий. Станешь мне сыночком, а моему Ванюшке братом названым.

Василиса одно твердит:

– Нет, всё равно поеду на войну. Не удержишь…

А Ванюшка, парень молодой да крепкий, с Васи-Василисы глаз не сводит. Шишиге на ухо шепчет:

– Была бы девица, взял бы замуж.

– Была бы девица, – отвечает шишига, – дома бы сидела, пряжу пряла.

– Нет, чует сердце моё: девица.

Шишига призадумалась. А ну как уведёт девица Ванюшку из дома шишигинова. Решила испытать Васю-Василия да правду вызнать. Как спать стали укладываться, постелила шишига Васе-Василию постель на лавке: коли девица, зацветёт к утру трава-мурава ярким цветом, точно бисером засияет.

Собачка услыхала да Васе-Василисе всё рассказала. Поблагодарила Вася-Василиса собачку, по голове погладила да и переложила всю траву на оконце. Шишига утром кинулась смотреть, а там ни одна травинка не зацвела. Говорит шишига Ванюше:

– Ошибся ты, сынок, парень это.

А Ванюшка всё одно твердит:

– Девица!

– Что ж, – отвечает шишига, – испытаем по-другому.

Как только ни пыталась шишига правду узнать, собачка всё Васе-Василисе сказывала. Ни разу не удалось шишиге правду выведать. Однажды не выдержал Ванюшка и рассказал Васе-Василисе, что сам он роду-племени людского. Что жил с отцом да матерью в деревне. А однажды ослушался в запретах родительских и разгневал их, вот матушка его в сердцах и сказала: «Возьми тебя лесная шишига!» В тот же вечер так и случилось. Как стемнело, вышла из леса шишига да и уволокла Ванюшку к себе в лес, в избу. Всплеснула Вася-Василиса руками и спрашивает:

– Что же не убежишь?

– Так я рад бы, да не могу. Вызволить из колдовства шишигинова может только девица, что полюбится мне и замуж за меня пойдёт. Тогда спадут чары и смогу я уйти восвояси.

Смотрит на Ванюшу Вася-Василиса и молчит, не признаётся. А Ванюша хорош собой: станом высок да строен, волосы русые вьются. В другой раз бы согласилась Вася-Василиса, но не теперь. Уйти надо да на войну отправиться. Вышла во двор, коня оседлала и уж думала в путь пуститься, как вышла к ней собачка Викушка и снова говорит:

– Отправит за тобой шишига гусей-лебедей. От них не скроешься. Возьми с собой мешочек пшена да горшочек каши. Авось пригодится.

Василиса собачку послушалась.

Ехала весь день, а ночью легла на травку да и задремала. Приснился ей Ванюшка. А Ванюшка в избушке проснулся, шишигу разбудил и говорит:

– Нету моего братца названого Васи-Василия. Собираюсь в дорогу. Буду с ним воевать плечом к плечу.

– Не пущу тебя! – отвечает шишига. – Лучше его сюда ворочу.

Да так и сделала, как Викушка сказала: собрала своих гусей-лебедей и за Васей-Василисой отправила. Вася-Василиса их услыхала, рассыпала по траве пшено да горшочек каши поставила. Опустились на землю гуси-лебеди, мигом забыли, зачем их шишига посылала: никогда их шишига так досыта не кормила. Наклевались да так и улетели обратно.

Забранила их шишига, начала ногами топать и отправила обратно за Василисой. Пока летели они, разморило Василису, прилегла снова на травке да и уснула крепким сном. Шапка с головы скатилась, русые косы по траве рассыпались.

Налетели гуси-лебеди, подхватили спящую девушку и к лесной шишиге в избу-то и вернули. А Ванюшка-то обрадовался:

– Чуяло моё сердце, что она не Вася-Василий, а Василиса Прекрасная.

Испугалась шишига, что высвободит Василиса от её чар и заклятий Ванюшку да уведёт за собой жить-поживать. Задумала Василису со свету изжить. А сынка своего названого, Ванюшку, заманила в баню да и закрыла на семь засовов. Ключи к себе забрала – не выберется.

Василиса к окошку баньки подошла, ласковым голосом вопрошает:

– Тут ли ты, братец? Тут ли ты, Ванюшка?

– Тут я, Василиса. Не зови меня братцем, буду тебе женихом, как только выберусь отсюда, – отвечает Ванюшка.

– Пока сидишь ты словно в клетке, не могу тебя женихом называть. Вызволять тебя надобно, – молвит Василиса, а сама зарумянилась от слов Ванюшки, словно яблочко наливное.

– Спасибо тебе на ласковом слове, – отзывается Ванюшка.

– Помогу тебе сбежать, как стемнеет, – говорит ему Василиса. – Во мне смелости хватит. Недаром же я на войну собиралась.

Как стемнело, шишига налила Василисе питьё на сонных травах, чтобы уснула она до утра сном беспробудным и дурное не задумала.

– Пей, Василиса, пей, – говорит.

А собачка Викушка – ушки на макушке – всё увидала да Василисе рассказала. Сделала вид Василиса, что пьёт, а сама плеснула отвар шишиге в чашку, пока та отвернулась. Выпила шишига да и не заметила ничего, а как только уснула крепким сном, так Василиса знак Викушке и подала. Викушка – ушки на макушке – к шишиге подобралась, перегрызла верёвку, на которой висел ключ от баньки, и принесла его Василисе.

Выбежала Василиса из шишигиной избы и закрыла её на засов покрепче. Отворила баньку, выпустила Ванюшку, и пустились они через лес бежать, а Викушка с ними.

Долго бежали, далеко убежали. А как солнце поднялось, тут и шишига проснулась. Кинулась – а нет никого. Ни Василисы, ни Ванюшки, ни Викушки. Заскрипела зубами шишига, заскакала по дому, точно её ужалили, да поделать ничего не может. Хотела гусей-лебедей отправить, но и они улетели. «Уже лучше свободными быть», – так решили. Долго ли коротко ли шли по лесу Василиса с Ванюшкой – вышли из лесу, смотрят: а на полянке конь Василисы пасётся. То-то радости было! Решили вместе на войну ехать. Доехали до первой деревни, людям в пояс кланяются, а люди спрашивают:

– Далеко ли путь держите?

– На войну.

– Ну и невидаль! Не слыхали разве, что война кончилась! Что же вы теперь делать будете?

– Домой поеду! – говорит Ванюшка. И рассказал свою историю про шишигу. Люди только головой качают:

– Знаем такую историю, в соседней деревне давненько произошла. Знать, ты тот самый Ванюшка и есть, чьи родители горя не пережили!

Заплакал Ванюшка, запричитал:

– Что же делать теперь? Куда идти? Как жить одному? Может, найдётся у вас изба пустая в деревне?

А Василиса и говорит:

– Знать, ведёт нас дорога к родному дому. Будешь им названым сыном, а мне мужем.

Так и поступили. Вернулись в деревню вместе. Родители обрадовались! Свадьбу сыграли на всю округу и зажили счастливо.

Так Василиса Прекрасная мужа нашла да на войну не попала.