– Вирус Лидка, спасайся кто может. Вирус Лидка!

Лида, не сдержавшись, кинулась за обидчиками, но юркие мальчишки отскочили на безопасное расстояние, сделав вид, что страшно испуганы. Будто она своим прикосновением или даже близким присутствием может их заразить.

Заразить, как они говорили, разжижением мозга!

Никакого разжижения у Лиды, конечно, не было, а была обида, что над ней издевается весь класс. А ведь она ничего плохого не сделала.

– Не поймаешь, не поймаешь! Вирус Лидка слишком жирный!

Одноклассники корчили отвратительные ро-жи и скакали вокруг жертвы, словно они не шестиклассники, а обезьяны.

Прозвенел звонок.

– Сами вы вирусы! – выкрикнула напоследок Лида, оставляя попытки догнать обидчиков.

Запыхавшаяся, раскрасневшаяся, она вернулась в класс, поправляя растрёпанные косы и мешковатую юбку.

Плюхнувшись за свою парту, где она сидела одна, Лида открыла тетрадь и вздохнула. Страницы пестрели красным.

Сколько она ни билась, у неё не получалось нормально писать слова. Буквы и слоги словно жили собственной жизнью. То пропадали неизвестно куда, то вставали не на своё место, то неожиданно пристраивались не к тому слову и коверкали его до неузнаваемости. А ведь она знала все правила наизусть и читала отлично, а вот с письмом беда. Ещё одна причина для подколок.

Сегодня, видимо, снова будет двойка по диктанту. Марина Борисовна опять скажет, что ошибок чудовищно много, а одноклассники будут доставать, что она тупая и ей место в школе для отсталых.

А у неё просто дисграфия! И это вообще не связано с умственным развитием!

Марина Борисовна вошла в класс. Как всегда, в строгом костюме. Стройная и подтянутая.

– Ну что, шестой «Б», как настроение? – спросила она бодро. – Готовы к диктанту? Надеюсь, вы меня сегодня порадуете, как и погода. Наконец-то небо прояснилось. А то этот нудный осенний дождь уже надоел.

Лида вскочила с места.

– Марина Борисовна, вы знаете, мы сегодня с папой очень рано вышли из дома, и, представляете, небо было такое красивое. Розовое-розовое, а облака золотистые и нежные. Так прекрасно!

Голос у Лиды звенел. От избытка чувств она прижала руки к груди.

Со всех сторон раздалось фырканье и смешки. Одноклассники не оценили Лидиных восторгов, впрочем, как и всегда.

– Класс, тихо! Что вы смеётесь? Лида – тонкая натура и чувствует красоту природы, – сказала Марина Борисовна, возможно, чуть более иронично, чем хотела.

– Она не тонкая натура, а толстая! – выкрикнул главный Лидин обидчик Колька Нестеров. Класс захохотал.

Лида тут же вспыхнула и хотела уже было ответить, но Марина Борисовна отреагировала первой:

– Так, Нестеров! Сколько раз я говорила никого не оскорблять? Сейчас же извинись перед Лидой.

Кольку упрашивать не надо. Сняв невидимую шляпу и отвесив шутовской поклон, он протянул издевательским тоном:

– Сорри, леди Лидия!

– Всё с тобой понятно, Нестеров! Опять шута горохового изображаешь. Посмотрим, как ты повеселишь нас своим диктантом. Сядь на место.

Колька презрительно скривился и уселся за парту, а Марина Борисовна вздохнула и начала урок, думая о том, что нелегко защищать от подростков такую девочку, как Лида. Казалось, в ней нарочно собралось в кучу всё, к чему могут прицепиться: полнота, немодная одежда, дисграфия, поведение – то не по возрасту детское, то вызывающее.

Лида же думала: хорошо бы папа забрал её из школы вовремя, чтобы она не сидела возле гардероба. Потому что мальчишки снова будут её задирать, дразнить или отнимать мешок со сменкой, как в прошлый раз. Она потом с тру-дом нашла свои туфли.

Хоть Лида и умела за себя постоять, бесконечная оборона выматывала.

Да и в художку опоздать не хотелось. Лида любила приходить пораньше, чтобы занять безопасное место в уголке возле окна. Тут можно было слушать на перемене музыку и тайком есть что-нибудь запрещённое. Дома мама держала её на диете и ограничивала в сладком. Но карманные деньги никто не отменял, и на перемене Лида бежала в магазин за сгущёнкой в пластиковой упаковке. Раз-два – и двести грамм улетали за один присест.

– Так, ребята, откройте тетради. Начинаем диктант, – сказала Марина Борисовна, и Лида глубоко вздохнула.

«Ну что ж, поехали. Давайте, буквы, не подведите! Хотя бы на троечку!»

Наверху всё было таким пронзительно синим, что казалось, море плещется над головой.

Лида на ходу задрала голову и представила: вот сейчас из-за верхушек деревьев выплывет белый корабль с облачными парусами, а на нём – прекрасный принц, который увезёт Лиду в удивительную страну, где никто никого не обижает и царят мир и дружба. А ещё можно будет смотреть на землю сверху вниз, сидя на облаках. Наверняка они мягкие, а может быть, даже и вкусные. Сидишь и ешь, словно взбитые сливки или сладкую вату. Красота!

Лида так замечталась, глядя наверх, что налетела на встречного мужчину.

– Смотри, куда идёшь, девочка!

– Извините, я ждала принца, – ответила Лида вежливо и, поймав недоумевающий взгляд прохожего, только вздохнула. Ей было не привыкать.

Она ещё раз посмотрела на небо. И почему осенью оно такое яркое? Может, потому, что частые дожди отмывают его до блеска, словно стёклышко. Вот бы сейчас на пленэр.

Вспомнив про художку, Лида ускорила шаг. С сентября она записалась на занятия, потому что психологи считают, что при дисграфии полезно рисовать.

Как ни странно, в группе Лиду никто не задирал и не дразнил, но уверенность в том, что такую, как она, обязательно должны подкалывать, заставляла Лиду быть начеку.

К нападкам ей не привыкать, для неё это было само собой разумеющимся. Но тут её никто не трогал. Татьяна Павловна спокойно отвечала на вопросы не по теме, которые у других учителей вызывали раздражение. Одногруппники с Лидой разговаривали и не обзывали.

Самое удивительное, что Татьяне Павловне нравилось то, что Лида рисует. В отличие от учительницы рисования в школе, которая всё время делала замечания по поводу несоразмерных деталей и странной фантазии.

Но в художке к этому относились нормально, и Татьяна Павловна даже хвалила за креативность.

Лиде было непривычно такое отношение, и она вела себя вызывающе, испытывая терпение окружающих.

Это как тыкать пальцем в больное место на теле, чтобы удостовериться, действительно ли оно болит, или тебе только кажется. Вроде не болит. Или болит? А ну-ка, ткнуть ещё сильнее!

Ей хотелось доказательств, что мир устроен так и изменить ничего нельзя. Что странных людей нигде не любят, а значит, это норма, что в школе к ней относятся плохо. И Лида, не сдерживая себя, невпопад задавала провокационные вопросы. Каждый раз она с замиранием сердца ждала грубости в ответ, но неизменно получала спокойную реакцию.

Одногруппники только пожимали плечами.

Не дружили, но и не отталкивали.

Лида и сама ни с кем толком не общалась. На перемене убегала в магазин за сгущённым молоком или мороженым, после занятий собиралась быстрее всех. Однажды с криком накинулась на Катю, которая взяла её мешок со сменкой. Катя удивлённо посмотрела на разъ-ярённую Лиду:

– Да я просто на табуретку переложу, мне стул нужен.

Лида тут же смущённо замолчала, но позиций не сдала и продолжала быть начеку.

В этом учебном году её любимой фразой при прощании было:

– Всем хорошей смерти!

Когда Лида выдала её в первый раз, все стали с удивлением переглядываться, не зная, как реагировать.

Первой опомнилась Татьяна Павловна.

– Какое у тебя оригинальное «до свидания», Лидочка, – сказала она.

– А что, – пожала плечами Лида, – по-моему, хорошая фраза.

Татьяна Павловна кивнула:

– Да, в принципе, я не спорю. Фраза со смыслом. Вот только звучит страшновато для пожелания.

Лида снова пожала плечами и ничего не ответила. Ей не хотелось вдаваться в подробности и рассказывать, как летом она чуть не попала под поезд. Что потом, глядя вслед составу, она думала, как это страшно и больно.

Но вслух Лида ничего не сказала, хотя и понимала, что без объяснений это, наверное, звучит странно. Ну и что? Ну и пусть! Она и есть странная!

В классе было светло и уютно. Татьяна Павловна включила песни из старых советских комедий.

– Мне они так нравятся, – сказала она. – Хочется, чтобы и вы хоть немного с ними познакомились, если ещё их не знаете.

Лида знала. Она тоже любила эти песни. И да-же на уроках вокала выбирала петь что-то из них. Пусть не современные, но такие красивые.

И сейчас Лида рисовала и подпевала. И песни, словно старые друзья, то уносили её в прекрасное далёко, то поднимали выше елей, то снежинкой ложились на ладонь.

Лида и не заметила, как запела в полный голос.

– Как ты хорошо поёшь, Лида, – сказала Татьяна Павловна. – Голос у тебя просто замечательный. Правда, ребята?

– Красиво, – протянул Паша задумчиво, кто-то кивнул, а Катя завистливо вздохнула:

– Эх, я тоже так петь хочу, но мне медведь на ухо наступил.

Катины закадычные подружки Ксюша и Лиза дружно фыркнули.

– Да, Кать, мы помним, как ты пела! На свой день рождения так оторвалась! Но вообще было очень весело!

Катя тоже засмеялась, а Лида сказала:

– А ты на вокал запишись – и разовьёшь слух. Я вот хожу.

– Нет, так, как у тебя, у меня никогда не получится.

Лида пожала плечами. Сама она не считала свой голос выдающимся. Ей просто нравилось петь.

– Лида, ты, наверное, и в концертах участвуешь, и в своей школе выступаешь? – спросила Татьяна Павловна.

– Нет, в школе я не пою.

– Почему?

Лида помолчала, а потом спокойно, констатируя факт, ответила:

– Потому что там меня считают идиоткой.

– Кто считает? – нахмурилась Татьяна Павловна.

– Да весь класс! И некоторые учителя.

– Чем же ты им не угодила?

– Да всем! Потому что я странная. Это же нормально – прикалываться над странными.

Ребята, приоткрыв рты, смотрели на Лиду.

– Конечно нет! Это ненормально. Просто у вас в классе придурки! – воскликнула Катя. – Я бы им показала!

И в подтверждение своих слов стукнула кулаком по мольберту. Татьяна Павловна улыбнулась:

– Катя, разве кулаками можно вбить в человека что-то позитивное? Надеюсь, Лидины одноклассники сами всё-таки поймут, что быть не таким, как все, неплохо. Мой папа всегда говорил: лишь бы человек был хороший. Знаете, в искусстве тоже есть странные вещи, но сейчас это называется креативность.

Все рассмеялись, а Татьяна Павловна спросила:

– А мама знает, что к тебе так относятся в школе?

Лида покачала головой:

– Нет, я ей ничего не говорила. Я думала, что так везде и от того, что я скажу, ничего не изменится. Зачем её зря расстраивать. Но вот походила сюда и стала понимать, что это не так. Наверное, всё-таки расскажу маме.

Катя снова стукнула кулаком по мольберту:

– Правильно, Лида! Беги ты из этой школы! А мы уж тебя как-нибудь потерпим! Бесишь, правда, иногда. Но зато креативно!

Все, кто был в классе, засмеялись так весело, но без издёвки, что и Лида присоединилась к ним, впервые почувствовав, что её понимают и не сторонятся.

– Даня, улыбайся! Что за кислый вид? Мама наводит на меня камеру телефона, пытаясь сфотографировать на фоне очередной достопримечательности.

Я покорно улыбаюсь. Хотя в кадре она, скорее, видит кислую мину, чем светящееся радостью лицо.

Кругом какие-то каменные глыбы, древние крепости, водопады. А ещё ветер и холод. Всё-таки конец осени.

Больше всего мне хочется, чтобы меня оставили в покое. Но маме обязательно нужно запечатлеть меня на фоне всех видов. Сто миллионов фотографий. И как у неё телефон не умер до сих пор от перегрузки?

Я не горел желанием ехать на экскурсию. Это всё мамина идея. Она любит окультуриваться и любоваться природой.

Не то чтобы я совсем был далёк от этого, но совместные выезды мне надоели. И на всех школьных мероприятиях мама обязательно со мной. Я уже не могу.

– Данечка, сыночек. Ну, ты чего? Посмотри, красота какая.

– Мам, ну и снимай её. Я тут при чём?

– Даня, не говори глупости! Это на память! Что ты тут был!

Камера щёлкает и щёлкает. Мамин громкий голос, кажется, слышат все вокруг.

– Волосы поправь! Сюда повернись! Вытяни руку, как будто на ладошке крепость держишь. Теперь покажи сердечко.

Мне хочется провалиться сквозь землю. И так всегда.

В памяти всплывает другая наша вылазка. День, когда мы ездили на экскурсию и остановились по пути. Тогда мама, выбравшись из экскурсионного автобуса, рванула занимать очередь в туалет:

– Даня, надо обязательно сходить. Терпеть вредно.

Я не пошёл за ней. Решил просто размять ноги, пока она отвлеклась на поиски туалета. Но разве от неё отвяжешься! Через пару минут мама, решительно схватив мою руку, тащила меня к туалету сквозь длинную очередь людей.

– Я стояла, – огрызается она на ходу, – просто ребёнок отошёл!

Я напоминал щенка-переростка, которого хозяйка тащит куда-то на поводке, а тот упирается всеми четырьмя лапами.

И люди в очереди даже не возмущались. Они просто смеялись, потому что уже поняли, с кем имеют дело.

Когда час назад мы всей экскурсией остановились возле источника и наш гид сказал, что здешняя вода очень полезна, особенно для зрения, матушка заставила меня умыться. Я нехотя сунул палец под струю, потом небрежно провёл им по глазам, но маму не прове-дёшь.

– Сильнее намочи, чтоб внутрь попала, – бойко хлопотала она надо мной, – а ещё лучше – умойся, Данечка.

Люди терпеливо ждали, стоя с бутылками, чтобы набрать святой воды, и смотрели на этот цирк.

Всем было смешно. Только не мне. Мне было стыдно! Но что я мог сделать? Это мой крест по жизни. Боевая мама немолодого возраста, опекающая сына.

Бунтовать?

Но я же понимаю, почему она меня опекает. Я поздний ребёнок.

Мне почти четырнадцать, а маме… Ну, о возрасте женщины говорить не принято, но она старше мам всех моих одноклассников. Намного.

Это первая причина, а вторая – я не только поздний ребёнок, но и единственный. Мама уже ни на что не рассчитывала, а тут раз, и я нарисовался. Мужчина в семье.

Вот и отрываются теперь на мне мама и бабушка. Хоть бабушка и старенькая, но сил на десятерых внуков. А я один. Мне не дают ничего сделать самому. За меня всё решают. С меня сдувают пылинки.

Слышал такое выражение «душить любовью». Раньше я не понимал, как это вообще. Но чем старше становлюсь, тем отчётливее ощущаю, что и правда задыхаюсь. Всё больше и больше. А сделать ничего не могу. Потому что тряпка, маменькин сынок, бесхребетное существо. Так, наверное, думают все мои одноклассники. И понятно почему. До седьмого класса мама водила меня в школу за ручку. Как такое скроешь!

И дальше бы водила, но я всё-таки взбунтовался, и теперь мама просто идёт со мной рядом.

«Нам же по пути», – невинно говорит она. Хотя на работу ей совсем в другую сторону. Но это её не смущает. А меня – ужасно! Особенно когда нас видят мои одноклассники.

Она и в художку меня возит. Ладно бы на машине. На автобусе, потому что машины у нас нет.

Сколько раз я говорил, что могу поехать сам. Но мама не соглашается: «Мне так спокойнее, Даня!»

Я и в художку идти не хотел, но учительница в школе сказала, что у меня способности, и мама тут же решила сделать из меня великого живописца. А я хотел заняться спортом. Ну хоть каким-то, кроме шахмат.

Но мама отрезала:

– В синяках хочешь ходить? Покалечиться? Настучат по голове, а у тебя способности. Тебе беречься надо!

И бабушка с ней заодно.

Порой мне хочется очутиться на необитаемом острове, подальше от них.

Вон у Лерки из нашей группы мать вообще живёт отдельно. Лера скучает, а я даже поскучать не могу. Потому что моя всегда рядом. Каждую минуту. Диктует мне, как жить.

А у меня не получается настоять на своём, и поэтому я пошёл в художку.

Но я протестую. Негласно. В своих работах!

Чёрные и красные цвета в приоритете. Даже если они не нужны. В моих композициях обычно всё горит, тонет и рушится. Назло! Матери! Всем! Всем, кто считает меня маменькиным сынком.

Назло себе, потому что я тоже так считаю.

– Даня, пойдём посмотрим на ту крепость, – тормошит мама, и я рассеянно следую за ней. А в голове всплывают первые занятия рисованием.

– На прошлом уроке мы с вами изучали динамику и то, каким образом её можно показать на неподвижном листе, – сказала Татьяна Павловна. – Сегодня я прошу вас нарисовать композицию в движении. Помним, что в работе необязательно должен кто-то бежать. Динамику можно показать направлением линий и формой. Подумайте, как это можно сделать. Я в вас верю!

Через пятнадцать минут Татьяна Павловна посмотрела наши эскизы. Посоветовала, как сделать лучше, обсудила цвета.

Я ждал, когда она подойдёт ко мне, а внутри ощущалась такая тяжесть, словно во мне лежал огромный камень. Учительнице, наверное, не понравится моя работа. На листе всё горело. Пожар охватил город. Раздуваемый ветром, словно парус, огонь рвался из окон домов. И хотя эскиз не нужно было делать в цвете, я взял алую краску и широкой кистью нанёс жирные, обжигающие мазки. Гори всё алым пла-менем!

– Даня, как ты прекрасно показал динамику, – раздался за моей спиной голос Татьяны Павловны, – но как это страшно, когда горит город.

– И пусть, – сказал я, – тогда не останется давящих стен.

Татьяна Павловна посмотрела на меня внимательно:

– Мне нравится твой эскиз. Можешь переносить его на большой лист.

Она отошла к следующему ученику, а я сидел, и камень внутри меня рассыпался на части.

Неожиданно я сделал то, что хочу сам. Без подсказки мамы и наставлений бабушки.

Да, ужасно хотелось сбежать.

Но я не сбежал. Сам не знаю почему.

Вскоре я поймал себя на мысли, что художка начинает мне нравиться. У нас такая хорошая группа. Единственное, жаль, что из мальчиков, кроме меня, только Паша, а так в основном девчонки.

Самая младшая Оля. Она в пятом классе учится. А самая старшая Даша. Ей уже пятнадцать. Но все мы хорошо общаемся. Даже с Лидой. Хотя Лида – это отдельная история.

А ещё есть Катя. Я не знаю, откуда у человека столько оптимизма. Когда она приходит в класс, то всё словно сияет.

В общем, классная у нас группа.

И учительница Татьяна Павловна тоже классная.

Потому что не спорит, когда я для натюрморта беру другие цвета. Я думал, она будет ругаться, настаивать, а она говорит только:

– Даня, если ты так чувствуешь, пиши. В жи-вописи главное – не цвет, а гармония. Да, натура может выглядеть по-другому. Но важно выра-зить то, что ты чувствуешь. Помни об этом.

Гармония! Это прямо как в жизни! Как бы сделать так, чтобы у нас с мамой всё было гармонично?

А пока я рисую то, что мне хочется. Становится легче. С каждым разом. Наверное, потому что меня поддерживают.

Вспоминаю то, что было вчера.

– Ну, друзья. Сегодня во второй половине урока будем рисовать портрет мамы. Пропорции лица мы недавно прошли, а теперь попробуем изобразить самого близкого человека. И не просто портрет, а фигуру с интересным окружением. Вспомните картины Леонардо да Винчи. Его Мону Лизу с пейзажем за спиной. Автопортреты Фриды Кало, где каждый фон аллегоричен. Подумайте, какой фон подойдёт вашим мамам. Что они любят. Или, может быть, это будет интересный образ, который раскроет её внутренний мир или мечты. – Татьяна Павловна посмотрела на Леру и добавила: – Или, если хотите, можете нарисовать бабушку или даже прабабушку. Тоже будет прекрасно.

– Так вроде бы Восьмое марта не скоро. Почему именно мам? – удивлённо спросила Катя.

– А что, их только к праздникам нужно рисовать? – рассмеялась Татьяна Павловна и добавила: – Нет, не к Восьмому марта, но к выставке. И надо постараться закончить к следующей среде. Так что давайте-ка, живенько думаем над эскизами. Вперёд!

Рядом тихо застонала Даша. Она почему-то терпеть не может участвовать в выставках и конкурсах, хотя рисует классно.

Но задание дано. Надо работать. Все уткнулись в мольберты. И тут я тоже застонал, но у меня, в отличие от Даши, была другая при-чина.

Первое, что пришло в голову, – это мама в образе дрессировщицы, а я рядом на коротком поводке. Дальше представилось, как мама-анаконда душит меня в объятьях. Бррр. Не могу же я такое нарисовать, как бы ни протестовал. А больше в голову ничего не лезло.

Я завис над листом, не зная, что делать. Несколько раз ко мне подходила Татьяна Павловна, предлагала идеи, но я только пожимал плечами.

– Даня, просто начни. На эскизе не нужно портретное сходство. Сейчас нужна идея. Попробуй придумать маме образ. Как в театре. Может быть, ей всегда хотелось жить в восемнадцатом веке, например. И рядом можешь нарисовать себя. Как ты ей цветы даришь. Думаю, ей будет приятно.

– Ага, – буркнул я, – ещё и на портрете себя с ней рисовать. Нет уж. И так она везде со мной, куда бы я ни пошёл.

Катя тут же воскликнула:

– Даня, так это же классно, что мама рядом!

– Да, Даня, тебе повезло, – сказала Лера. – Мама тебя любит.

Она тихо вздохнула, а я не выдержал. Горькие слова вырвались против воли:

– Хороша любовь, если из-за неё все считают меня лохом. Если мне ничего не дают решить самостоятельно. Я даже на рисование не хотел идти, а вот хожу.

Катя фыркнула:

– Даня, да забей ты на тех, кто так считает! Просто мама за тебя переживает. Это же мама.

Учительница рассмеялась и посмотрела на меня понимающе.

– Даня, Катя права, родители – они такие! Переживательные. Попробуй сам стать для мамы опорой, и тогда она поймёт, что ты уже взрослый. А рисуешь ты замечательно, и я очень рада, что мама привела тебя в художку. Мудрая женщина.

– И я рада, – сказала Катя так тепло, что мне стало чуточку лучше.

Другие ребята согласно закивали:

– И я.

– И я.

– Даня! Улыбайся!

Мамин голос врывается в мои мысли. Я снова здесь. На экскурсии. Смотрю на сосредоточенную маму и думаю: «А ведь я действительно могу вести себя как взрослый».

Что-то вдруг щёлкает у меня в голове, я улыбаюсь в ответ и говорю:

– Мама, давай лучше я тебя сфотографирую. И сними рюкзак, что ты его носишь?

Я беру из рук слегка опешившей мамы рюкзак, надеваю на плечи и начинаю командо-вать:

– Встань сюда. Теперь повернись. Вот так. Ага. Улыбайся. А теперь сердечко покажи. Я в художке твой портрет нарисую на фоне этих гор. Ты же их так любишь. Нам для выставки нужно.

Камера телефона фокусируется в моих руках.

Щёлк, щёлк, щёлк.

Мама делает всё, что я прошу, позирует, улыбается.

Потом смотрит на меня внимательно и говорит:

– Даня, а ведь ты уже такой взрослый! В школу сам ходишь, на шахматы… Скоро и в художку самостоятельно ездить будешь…

Я киваю ей в ответ и улыбаюсь.

– Зачем, зачем! – Даша билась лбом о парту.

Зачем она послушала учителя и послала свою работу на этот дурацкий новогодний конкурс? Неужели ей нужно ещё одно подтверждение, что она бездарь? Что её работы никому не нравятся и никому не нужны!

А ведь все так ждали, что она займёт хоть какое-то место. Так сказать, для повышения рейтинга класса.

– Ты же в художку ходишь! Значит, всё получится.

И вот теперь все разочарованы, потому что победил другой класс.

Нет! Всё! Больше никогда!

Никита дружески толкнул Дашу в бок:

– Да ладно тебе, ну не победила и не победила. Хотя жалко, конечно. Могли бы получить приз года за высокие баллы, а тут…

Он не договорил, чтобы не подливать масла в огонь.

Но Даша всё равно расстроилась ещё сильнее. Да уж, утешитель из Никиты никудышный, хотя он и её лучший друг.

Ему-то безразлично мнение окружающих. Он может надеть костюм кошечки, заплести косички, спеть на улице. Даже если у него это плохо получается. А вот Даша так не могла. Неприятно, когда у тебя что-то не выходит!

– Не парься, – снова толкнул её Никита, – все об этом скоро забудут.

– Но я-то не забуду, – буркнула Даша. – Опять отстой нарисовала.

– Всё ты нормально нарисовала, – отмахнулся Никита. – Ты же почти что Ван Гог!

Даша только вздохнула. Ей редко нравилось то, что у неё получалось. Вот сидит, рисует, сердце поёт, а потом её грызут сомнения: вдруг это недостаточно хорошо. И проигрыши в конкурсах только подтверждали это.

Но в этот раз ей казалось, что у неё получилось неплохо. Карусель кружится. Белые кони летят по кругу в снежном вихре – декабрь, январь и февраль.

Но значит, всё-таки плохо!

«Нет, не буду больше участвовать. Никогда, – снова подумала Даша. – Уже который раз ничего не выигрываю. Даже в финалисты не прохожу. Может, вообще бросить рисование, раз ничего не получается?»

Но Даша знала, что не бросит. Как без этого? Как только рядом оказывался карандаш, руки тут же начинали рисовать. На полях тетрадей, на салфетках, в скетчбуке.

Но вот хорошо ли?

Маме нравится, но мама не в счёт – это же мама. Никите нравится, но он друг. Одноклассникам, но они же не профессионалы.

Татьяна Павловна хвалит. Но Даша всё равно сомневается. Может, это из жалости?

Дашка горестно вздохнула:

– Ладно, надеюсь, после каникул действительно все забудут про мой позор. Но на конкурсы я больше ни ногой.

– Тогда уж – ни рукой! – подхватил Никита шутливо.

– Не смешно, – буркнула Даша и постаралась переключиться на предстоящий праздник, так не вовремя испорченный её личным про-игрышем.

В этом году, как, впрочем, и в прошлом, и позапрошлом, она заказала котёнка!

Понятно, что просьба была к родителям. Даша знала, что папа категорически против животных в квартире, но ей очень хотелось чуда! То есть кота. Если уж не в конкурсе, то, может, хотя бы здесь повезёт.

Котёнка не было. Даша это сразу поняла. Ведь кота не спрячешь в такую плоскую коробку, каким бы маленьким он ни был.

За окном белел первый день года. Нарядная ёлка празднично сияла гирляндой. А у Даши настроение было совсем не таким радостным, как ей хотелось. Она сидела на ковре и молча разглядывала дорогущий планшет со стилусом. Папочка постарался, раскошелился. Подкупает, лишь бы не исполнять её главное желание. И за что он так кошек ненавидит? Боится за мебель, что ли? Но неужели обивка дивана дороже её радости?

Получается, что она снова проиграла. В который раз. Если уж родители не прислушиваются к её просьбам, то как тут быть уверенной в себе и поверить, что тебя заметят и оценят чужие люди?

«Я просто никчёмная неудачница!» – билось в голове у Даши.

– Доченька, неужели подарок не нравится? – спросила мама заботливо, как будто не знала о главном желании дочери.

Даша вздохнула и сделала счастливое лицо:

– Нравится, мама, нравится. Хороший планшет.

Что ж, планшет и правда был хороший. С новой программой для рисования и кучей примочек. Хотя Даша и любила рисовать на бумаге, но в диджитале создавать иллюстрации тоже здорово. Не получилась линия, не понравился цвет – отменил одним движением и выбирай другое.

Неделя каникул, хоть и без котёнка, пролетела незаметно.

Началась школа. Художка.

– Ребятушки, а давайте-ка начнём год с композиции по народным праздникам и обрядам. Святки, Рождество, Масленица, Пасха, Яблочный Спас. Какие вы ещё знаете?

– Крещение!

– Новый год!

– Медовый Спас!

– Отлично! Так вот, ваша задача – придумать композицию в любом стиле. Что это будет – вихрь хоровода, ветки со спелыми наливными яблоками, натюрморт с блинами, белое кружево Рождества? Выбирайте!

– Татьяна Павловна, а колядки можно? – громко спросила Лида.

– Можно, конечно!

– А вы знали, что в древности во время Коляды кровью отпугивали злых духов? Можно мне жертвоприношение нарисовать?

Татьяна Павловна засмеялась:

– Нет уж, Лида, давай обойдёмся без крови и жертв! Что-нибудь позитивное, пожалуйста.

– Ладно, – разочарованно протянула Лида и вместе со всеми принялась за работу.

Даше, как ни странно, быстро пришёл в голову сюжет. Обычно она неуверенно перебирала в уме то одну идею, то другую и никак не могла выбрать. А тут прямо чудо какое-то. Редкий случай. И Татьяне Павловне эскиз сразу понра-вился.

Пёстрый хоровод, берёзы, развевающиеся сарафаны и ленты сплетались на картине в единое целое.

Даша увлеклась. Знакомое чувство радости разлилось внутри. Карандаш порхал над бумагой. Она уже представляла, какие цвета выберет – тёплые, пронизанные солнцем.

И вдруг услышала голос Татьяны Павловны:

– Забыла вам сказать. Мне хочется, чтобы эти работы поучаствовали в конкурсе. А то что-то мы давненько ничего никуда не посы-лали.

Катя весело фыркнула:

– Ага, в последний раз аж в прошлом году!

Татьяна Павловна улыбнулась:

– Точно, ужас как давно! Надеюсь, мы успеем к дедлайну.

– Конечно успеем, Татьяна Павловна.

А у Даши испортилось настроение. Улыбка сбежала с лица. Руки опустились.

Композиция, которая ещё совсем недавно ей нравилась, вдруг показалась тусклой и неинтересной. А даже если работа и получится в итоге, то ей всё равно не повезёт. Так стоит ли напрягаться? Ждать, волноваться, переживать, чтобы потом обломаться, как всегда!

– А можно не отправлять? – спросила она расстроенно.

– Почему это не отправлять, Даша? У тебя чудесная работа получается. Люди замечательные.

– Всё равно я ничего не выиграю, – буркнула Даша неохотно. – Чего зря людей смешить? Вот месяц назад вы попросили меня выложить свою работу в соцсети на конкурс, а она ничего не заняла. А её куча людей увидела!

– И что, были плохие отзывы? – спросила Татьяна Павловна.

– Хорошие… Но ведь не выиграла.

– Так я тоже выкладывала и не выиграла, – сказала Катя.

– И я, – добавила Лиза.

Даша только плечами пожала. Ей всё равно казалось, что только ей одной так не везёт.

Татьяна Павловна задумчиво обвела взглядом класс.

– Ребята, я совсем не хочу, чтобы вы так относились к конкурсам. Если у нас есть работа, которая подходит по положению, то можно отправить. Почему нет? Ну а если не выиграете – ничего страшного. Это не значит, что ваша работа плохая. Творчество – понятие субъективное. Поэтому отправили и забыли. Победили – радуемся. Не победили – не огорчаемся. А рисуем для себя и своего развития.

Татьяна Павловна посмотрела прямо на Дашу.

– Даша, ты согласна со мной?

Но Даша не могла так сразу согласиться.

– Но как забыть? Всё равно ждёшь, волнуешься, расстраиваешься.

Татьяна Павловна кивнула:

– Конечно, всем хочется выигрывать, но ты думай о процессе. Вот ты получаешь удовольствие, когда рисуешь?

Даша неуверенно кивнула. Да, когда она работала над рисунком, то была счастлива.

– Вот и помни об этом! Знаешь, как у самураев: нет цели, есть путь! И это главное.

Работу Даша всё-таки отправила. Вернее, это сделала мама с Дашиного согласия. Но в этот раз Даша твёрдо решила не переживать по этому поводу. Не заходить на сайт конкурса каждый час, не ждать оглашения результатов. Татьяна Павловна как-то сказала, что если стоять над чайником, то он никогда не закипит. Нужно отвлечься, и тогда это произойдёт в своё время. Но если чайник не поставить совсем, то он и не закипит. В этот раз Даша «над чайником не стояла». Надоело. Она постаралась не думать о конкурсе. И в конечном счёте действительно совсем про него забыла.

Прошло две недели.

К Даше в комнату заглянула мама. В руках у неё был телефон.

– Даша, – сказала она расстроенно, – я сейчас посмотрела результаты на сайте конкурса. Твой «Хоровод», к сожалению, не вы-играл.

Вид у мамы был такой, как будто это она виновата, что её дочь не победила.

Сердце у Даши неприятно ёкнуло, но она силой воли отогнала разочарование:

– Ну ничего страшного. В другой раз вы-играю.

Глаза у мамы сначала округлились, а потом прищурились, и она подозрительно поглядела на Дашу.

– Хм, на вид вроде моя дочь, а говорит как не моя!

– Ну мама! Дело же не в победе! – смущённо фыркнула Даша и, чтобы сменить тему, спросила: – А посмотри, может, кто-то из на-шей студии выиграл?

Мама кивнула и снова полезла в телефон.

– Так, сейчас, сейчас, – забубнила она. – Ага, это нет, это да, это… Ой!

Мама, ойкнув, оторвалась от телефона и неуверенно сказала:

– Дашка, а ты всё-таки победила!

– В смысле?!

– Ну вот, это же ты?

Даша тоже взглянула на экран. Чёрным по бе-лому там было написано, что в номинации «Зимние праздники» в возрастной категории от тринадцати до пятнадцати лет первое место заняла Дарья Белых.

– Даша, ты посылала что-то ещё? – спросила мама.

Даша в недоумении смотрела на свои имя и фамилию и ничего не понимала. Что это? Ошибка? Это её полная тёзка такого же возраста? Но вот рядом написано название работы «Зимняя карусель». Та самая карусель, которая не победила и даже не заняла никакого места в конкурсе от школы. Нет, она, конечно, её не посылала, и мама тоже. И если это не они, то тогда это…

Телефон на столе тренькнул, и Даша машинально открыла сообщение.

Оно было от Татьяны Павловны. На экране скрин с Дашиной победой и одна фраза: «Закипело, когда не ждала!»

Даша улыбнулась и посмотрела на маму:

– Закипело! – сказала она ликующе, и мама, хоть ничего и не поняла, улыбнулась в ответ. Раз дочка счастлива, значит, «закипело» – это хорошо. Просто отлично!

– Закипело!

– Павел, может, хватит страдать! Ты уже три дня не вылезаешь из своей комнаты! Так нельзя!

В комнату вошёл отец и, подойдя к окну, отдёрнул шторы.

Свет хлынул в лицо, и Пашка зажмурил и без того опухшие от слёз глаза.

Отвечать не хотелось, но отец не отставал:

– Паша, соберись. Ты пропускаешь школу. Что мы классной твоей скажем? Сочиним, что ты болеешь? А справку где брать? Паш, ну ты же мужчина, в конце концов.

Пашка дёрнул плечом и отвернулся к стене.

– Вставай! – Отец рассерженно стукнул кулаком по столу. – Ты по бабушке так не страдал, как по своей собаке.

В комнату заглянула встревоженная мама.

– Саша, чего ты так кричишь? У сына доброе сердце! Он любит животных. – Она повернулась к Паше. – Пашенька, сыночек, ну давай тебе новую собаку купим.

– Нет, нет, нет!

Пашка неистово замолотил руками по кро-вати.

– Истеричка, – вздохнул отец и, не давая маме кинуться утешать сына, взял её за плечи. – Пойдём. Пусть ещё пострадает, раз ему так хочется, но завтра в школу как штык.

Родители вышли из комнаты, закрыв за собой дверь.

А Пашка замер. Кулаки бессильно опусти-лись.

Истеричка!

Как они не понимают, что бабушку ему тоже жалко. Но она, хоть и родной человек, жила далеко, и виделись они редко.

А Аргоша семь лет всё время был рядом. И все семь лет вернее друга не было у него и никогда уже не будет. Пашка крепко зажмурил глаза и замотал головой, пытаясь вытряхнуть из памяти страшный день, но не получи-лось.

– К сожалению, ничего нельзя было сделать.

Ветеринар сочувственно развёл руками.

Безжизненное тельце Арго сиротливо смотрелось на медицинской пелёнке.

Пашка гладил мягкие уши. Руки у него дрожали, а мозг никак не хотел осознать произошедшее. Вот так, в одно мгновение? Не стало? Только сегодня тёплый язык вылизывал ему нос. Только сегодня пёс весело носился за голубями, и вот…

Ну почему, почему человечество ещё не изобрело стиратель плохих воспоминаний из па-мяти?! Чтобы было не так больно, не так тя-жело!

Пашка уткнулся в подушку и снова заревел.

– Да, да, конечно, я понимаю, что это вандализм. Но этого больше не повторится. Мы будем следить. Вы не думайте, он культурный мальчик. В художественную школу ходит. Можете позвонить, проверить. Учительница его хвалит! Талантливый, вежливый…

Мама суетилась и сыпала словами. Пытаясь объяснить сотруднику полиции, что комиссия по делам несовершеннолетних им не нужна. Лицо у неё было растерянное и бледное.

Отец угрюмо молчал.

– Мы обязательно позвоним и проверим, – голос майора был так сух и официален, что мама снова кинулась на защиту:

– Он очень хороший мальчик. Я не знаю, что на него нашло. Вернее, знаю. У нас недавно собака под машиной погибла. Он очень переживает. Хорошо, что сам отделался только царапинами. Мы обязательно проведём дома работу! И всё оплатим. Только прошу, не направляйте в комиссию протокол. Это же такое пятно! На него будут смотреть как на уголов-ника!

Да, родители явно не ожидали, что сегодняшний день закончится для них в детской комнате полиции.

Собственно говоря, Пашка тоже этого не ожидал. Так уж получилось.

Прошло два дня после того, как родители заставили его пойти в школу. Он и сам понимал, что надо что-то делать, чтобы боль притупи-лась.

С ребятами вёл себя как обычно. Хотя даже лучшему другу не сказал, что Аргоши больше нет. Не мог. Боялся разрыдаться, как мало-летка.

Школьные дела отвлекали. При родителях он тоже старался делать вид, что с ним всё нормально, чтобы не нарываться на мамино сочувствие, которое только добавляло боли, и на папино непонимание и раздражение.

Но наедине с собой воспоминания мучили так, что хотелось выть.

– Ничего, время лечит, – бормотал Пашка невесть откуда пришедшую на ум фразу, когда слёзы снова наворачивались у него на глаза, а в носу противно щипало. – Скоро будет легче.

Но легче не становилось.

– Сынок, сходи водички купи! – Мама сунула Пашке в руки пустую пластиковую бутылку и монетки.

Пашка безропотно взял бутылку, натянул в коридоре куртку. На глаза попался поводок, который сиротливо висел на вешалке.

В груди заболело. Пашка скорбно втянул голову в плечи и отправился за водой. Автомат находился рядом, через два дома.

Уже стемнело. В домах постепенно начинали зажигаться окна. Владельцы хаски, такс, болонок выбирались из дома с питомцами. Пашка не мог поверить, что всего несколько дней назад он так же, как и все эти люди, выводил на прогулку свою собаку.

Отвернувшись, он быстро прошёл по двору в надежде, что никто из знакомых не окликнет его и не спросит, где Арго.

Вот и дом с автоматом для воды на торцевой стене.

Пашка рассеянно открыл стеклянную дверцу, приладил бутылку и уже полез было за деньгами, но тут разглядел на аппарате надпись крупными буквами: «Живая вода».

– Живая вода, – прошептал Пашка одними губами, – живая вода.

В голове что-то щёлкнуло. А в груди будто надорвалось и треснуло. Все подавляемые эмоции двух дней вдруг словно лопнули и вырвались наружу.

– Никакая ты не живая, слышишь, не живая! Живой воды не бывает!

Пашка молотил руками по будке, не чувствуя боли.

Будка не поддавалась, и тогда он схватил с асфальта невесть откуда взявшийся булыжник и стал остервенело бить куда попало.

Посыпалось стекло, царапины набухли кровью…

Прошёл ещё день.

На занятия в художку Пашке идти не хотелось. Но отец строго сказал:

– Мы вообще-то деньги за это платим. Иди.

Что ж, в художке хотя бы можно было отвлечься. Поговорить с ребятами, подумать над композицией.

Но если тебе не везёт, так не везёт по-крупному. Закон подлости всё-таки существует. Пашка это понял, едва Татьяна Павловна объявила тему урока.

– Ребята, ко мне обратилась общественная организация ДОСААФ[1]. Они хотят устроить выставку детских рисунков в честь юбилея кинологического клуба. Так что сегодня ваше задание – нарисовать четвероногих друзей. Тема очень обширная. Вы же знаете, что собакам даже ставят памятники. Они героически отличились во время войны, работают в уголовном розыске и на границе. Выступают в цирке, помогают слабовидящим, да и просто нас любят. С минуты на минуту к нам в гости придёт Ольга Викторовна! Она представитель ДОСААФа и расскажет вам о клубе, о работе с собаками, может быть, какие-то интересные истории, которые помогут вам создать динамичные композиции или портреты. А я пока повешу наглядный материал.

Татьяна Павловна стала крепить на доску распечатки с изображениями разных пород собак, а Пашка впал в ступор, глядя на пустой лист, закреплённый на мольберте.

Ну почему так? Зачем снова?! Он и так старается забыть изо всех сил. Где эта таблетка забвения?!

Пустота заполнилась гневом. Пашка сорвал с мольберта лист ватмана и разорвал его на куски.

– Паша!

Пашка поднял голову.

Ребята повскакивали с мест, Татьяна Павловна смотрела удивлённо и сочувственно.

Ведь он никогда ещё так импульсивно себя не вёл.

У Пашки задрожал подбородок, искривились губы. Опрокинув стул, он выбежал из класса и чуть не сбил в дверях входящую женщину. Слёзы застилали ему глаза. Не хватало ещё разреветься при всех.

И лишь в коридоре он понял, что оставил вещи в кабинете, а без них из художки не свалить.

Возвращаться за ними не хотелось. На душе было тоскливо.

Но тут сзади хлопнула дверь.

Кто-то приобнял Пашку за плечи.

– Пашенька, что случилось?

Голос Татьяны Павловны был мягким, спокойным и полным сочувствия. Пашка молчал, кусая губы. Ему не хотелось рыдать при учительнице.

– Пойдём! Пока Ольга Викторовна занята с ребятами.

Татьяна Павловна решительно потянула Пашку в пустой соседний класс.

Молча усадила за мольберт. Молча прикрепила лист, молча достала банки с гуашью и протянула Пашке большую кисть.

– Если не хочешь говорить – просто выплесни всё, что на душе. Можешь рвать и мять, можешь топтать. Возможно, тебе станет легче, и никто при этом не пострадает.

Пашка нерешительно макнул кисточку в банку с чёрной краской. Ткнул в лист. На белом фоне осталось уродливое пятно, похожее на дыру внутри него.

Казалось, дыра усмехается с листа, и Пашка ткнул ещё раз, чтобы убрать эту издевательскую ухмылку.

Потом ещё раз и ещё!

«На тебе, на!» – Он макал кисточкой во все банки подряд и бил кистью по листу с такой силой, что мольберт упал, и Пашка добивал боль уже на полу.

Никто его не останавливал, он наконец-то выплёскивал весь свой гнев на несправедливость жизни. И смерти.

Растерзанный лист грязным пятном лежал на полу. Руки у Пашки бессильно опустились. Из глаз полились тихие слёзы. Плюхнувшись на стул, сам того не ожидая, он вдруг выложил Татьяне Павловне и про Арго, и про живую воду, и про полицию.

А ещё про родителей, которые не считают его горе таким уж горем.

– Они предлагают мне завести новую собаку, – всхлипнул Пашка, вытирая измазанный в краске нос, – и не понимают, что я не хочу новую. Что мне даже домой не хочется идти, потому что там нет Аргошки. И потом, как можно ещё раз завести собаку? Предать друга? Или снова испытать это?! Почему родители не понимают?

– Значит, не понимают, потому что, возможно, никогда этого не переживали, – грустно сказала Татьяна Павловна. – И им можно позавидовать. Или посочувствовать.

Она села рядом с Пашкой, приобняла за плечи:

– Пашенька, тебе сейчас очень тяжело. Я знаю, каково это. Поверь, я тебя прекрасно понимаю. Моей было пятнадцать лет. Так много и так мало… Прошло два года, а мне до сих пор больно. – Татьяна Павловна потёрла переносицу, как будто хотела сдержать слёзы, но у неё это не получилось, и глаза стали мокрыми и блестящими. – Да, это больно, это… – учительница словно споткнулась, и голос у неё сорвался. Но она собралась с силами и продолжила: – Паша, и так будет долго. Мне сначала казалось, что я больше никогда не заведу собаку, но знаешь, так тоскливо приходить домой, когда на тебя никто не прыгает, не тыкается мокрым носом, не облизывает. Мне этого очень не хватало!

Татьяна Павловна замолчала, а потом улыбнулась и добавила:

– Но теперь у меня снова есть, кому это делать. И мне стало легче. Надеюсь, тебе тоже станет, Паша.

Татьяна Павловна встала.

– Я пойду, проверю, как там ребята, а потом приду, помогу тебе отмыть класс. – Она грустно улыбнулась. – Жаль, что мы не всегда так легко можем смыть наши плохие воспоми-нания.

«Будем надеяться, что Татьяна Павловна права», – подумал Пашка.

Прошло уже два месяца после их разговора в пустом классе. Боль притупилась, но не исчезла.

«И возможно, никогда не исчезнет, но будет легче. Особенно теперь», – думал Пашка.

Он погладил фото Аргоши, стоящее на тумбочке около кровати, потом покрепче прижал к груди лохматый тёплый комок. Дотронулся щекой до тёплой макушки. Щенок, повизгивая от восторга и ловко изворачиваясь, лизал Пашке лицо.

Скажите, кто придумал сестёр?

А тем более двойняшек?

Ну ладно ещё близняшка. Можно прикалываться и путать людей, например. Или учить каждому по одному предмету, а сдавать два экзамена друг за друга. В общем, хоть какая-то выгода.

Но зачем нужна двойняшка, скажите мне хоть кто-нибудь? Да ещё такая, что не только внешне на тебя не похожа, но и характером, вку-сами!

Был бы посторонний человек, ну и фиг с ним – не общайся, и всё, но эта-то всегда рядом! В коляске, в комнате, в садике, в классе! Даже в художку за мной попёрлась, хотя я первая записалась. И целый месяц отходила без неё. Счастье! А всё потому, что она меня бесит, раздражает, выводит из себя! И не слушается, хотя я старше её на целых пятнадцать минут.

Фух!

В общем, у меня крик отчаяния.

Сегодня опять опоздали в художку из-за неё. Видите ли, она создавала образ.

Это надо видеть. Накупила себе шмоток в стиле аниме и теперь ходит выпендривается.

Мало того, что два часа наряжалась и красилась под китайскую куклу, так ещё еле ковыляла, потому что новые туфли, видите ли, ей ножки натёрли. А нечего без примерки покупать! Это у китайцев ножка малюсенькая, а у неё тридцать восьмой растоптанный!

В общем, никто же не заставляет нас идти вместе. Мне надоело тащиться, и я пошла обычным шагом, пока она там ползла, как раненая улитка Уля.

И всё равно я опоздала. Уже все сидели. Тать-яна Павловна удивилась, что я одна:

– А Ульяна где?

Ульяна приползла только через десять минут. И сразу стала жаловаться Татьяне Павловне на свои мозоли. Конечно, учительница ей посочувствовала и сказала, что у неё чудесный образ, но не всегда красота требует жертв. А то так можно и без ноги остаться.

Но по-моему, моей сестрице что в лоб, что по лбу. Залепила ноги пластырем и, охая, поползла домой после занятий. Хотя я ей предлагала свою сменку.

Опять Любава ворчит, как старая бабка. Скучная. И одевается скучно. Всё время в чёрном. Брюки, водолазка или блузка. Ну тоска же!

Говорю ж, бабка, вдобавок ещё и злая. Я ластик забыла. Попросила у неё всего-то пару раз. Что такого страшного? Так нет, после пятого раза она мне сказала:

– Отвали!

И не дала больше! А ещё сестра называется.

Даже Татьяна Павловна ей замечание сделала. Говорит:

– Ты чего, Любава, сестру обижаешь?

И дала мне свой ластик.

А сестрица моя:

– А нечего быть такой забывахой. Лучше бы не наряжалась два часа, а сумку нормально собрала!

Я будто виновата, что у меня этот ластик куда-то делся.

В общем, Любава так на меня наезжает, что даже учительница ей говорит:

– Любава, ну ты же старше. Должна заботиться о сестре.

А та в ответ свою любимую песню:

– Так она тогда, как младшая, должна меня слушаться, а она не слушается!

Ага, не слушается. Она злая, как мегера. Всё время мне говорит: «Отвали!» А я что? Просто стою рядом или просто дышу ей в спину и вообще её не трогаю! А она орёт!

И зачем нужны эти сёстры? Один вред от них.

Вот недавно мне было лень с дивана вставать. Я попросила Любаву кинуть мне пульт.

Так она так кинула, что попала в мою кружку с соком. Кружка упала, сок пролился. Хорошо хоть, не на диван, а на пол.

Сама всё это натворила, а мне говорит:

– Твоя кружка – ты и убирай.

Пришлось убирать, чтобы от мамы не влетело! Ужас!

В общем, не сестра, а изверг какой-то. Никакой заботы от неё.

Только и знает говорить, что я лентяйка. А я во-все не лентяйка, это вообще-то один из симптомов синдрома дефицита внимания и гиперактивности! Я в интернете прочитала. И мне надо к психологу!

А Любава орёт, что у меня синдром воспаления хитрости и лени.

Она так орёт, что мне кажется, у неё явные проблемы с агрессией, и ей тоже надо к психологу!

Пишу поздно, потому что спать совсем не хочется. Сна ни в одном глазу, вот и записываю события по свежей памяти.

Мама ещё не пришла. Сказала, что вернётся среди ночи. Какие-то у неё срочные дела.

В общем, рассказываю.

Было десять часов вечера, я сидела в зале, рисовала. Работала над недоделками по худож-ке. И сестрица рядом за компом пристроилась. У неё там игры дурацкие. Она может проходить уровни пять часов подряд, не вставая! Ужас! Лучше бы над собой работала.

В общем, сидела я, рисовала, и вдруг мне ужасно захотелось помыть пол. Вот прямо хочу не могу.

Говорю Ульяне по-хорошему:

– Иди в свою комнату или на кухню. Главное, не мешайся под ногами.

А эта дурында упёрлась и ни в какую. Я, говорит, тебе не мешаю. Мой сколько влезет.

Я уже и воды принесла, и швабру, а она сидит. Снова повторяю ей: «Выйди!» Потом ещё раз. Никакой реакции. Да ещё стала мне советы давать, как пол мыть. Та, кто это делать в принципе не умеет!

Тут я не выдержала и немного повысила голос, чтобы до человека лучше дошло.

В общем, не знаю, как так получилось, но вдруг к нам стали ломиться соседи и говорить, что они сейчас вызовут полицию. Потому что время после десяти вечера, а мы орём на весь дом, будто нас режут, и спать людям не даём.

Вот что делать с этой непробиваемой?! Из-за неё соседи теперь маме всё доложат. И влетит обеим. Всё из-за того, что эта дурында выйти из комнаты не захотела.

А полы я всё равно помыла!

Мамочки родные, если бы кто-то слышал, как эта ненормальная орала… Хотя чего это я. Её слышал весь дом!

Ну неужели нельзя было сказать спокойно. И вообще, разве я ей мешала мыть полы?

Сидела себе спокойно, никого не трогала. Немножко её направляла, как надо правильно работать. Но разве из-за этого стоит так кричать? Лучше бы спасибо сказала.

Вот же мне досталась сестричка-истеричка!

Татьяна Павловна всё время пытается нас с Улей помирить. А мы и не ссоримся. Просто Улька меня бесит, вот и всё.

Я уже от неё подальше сажусь, так нет, она на перемене подойдёт и давай замечания делать! Или жалуется на меня Татьяне Павловне, что я, мол, её обижаю!

Достала!

Но видимо, мы всем этим Татьяну Павловну тоже достали, потому что она сегодня устроила нам рисование на выживание. Правда, она назвала это «рисованием на примирение».

В общем, у всех задание было одинаковое – зеркальная симметрия. Только остальные выполняли работу на отдельных листах, а мы с Ульяной – на одном.

Ой, это было что-то. Нужно было придумать совместный эскиз, в чём мы, конечно же, с треском провалились. А ещё решить, кто будет рисовать левую половину, а кто – правую.

Я думала, что я Улю убью. Но Татьяна Павловна сказала, что нужно уметь договариваться, чтобы получилась хорошая работа.

Каким-то чудом мы закончили!

И я даже подумала, что вот эти зеркальные половинки, наверное, в чём-то похожи на нас. Рождаются из одного центра, а потом каждая разворачивается в свою сторону. Одинаковые и разные одновременно.

С Любавой, конечно, очень сложно. Странно, что мы сегодня с ней смогли что-то совместно нарисовать. Хотя я думала сначала, что она меня убьёт!

Но Татьяна Павловна сказала, что ей нужны ученики целые и невредимые. И кровопролития она не потерпит.

В общем, Любава пару раз даже выбегала в коридор выпустить пар. Это типа потому, что я её бесила, а орать на меня в классе она не могла.

А я вовсе и не бесила. Просто рисовала!

Но ничего, потом она успокаивалась и возвращалась, и работа у нас всё-таки получилась хорошая.

Татьяна Павловна сказала, что мы молодцы.

Сегодня шли в художку, как обычно. Несколько раз я порывалась уйти вперёд, но всё равно почему-то получалось, что мы оказывались рядом. Ну глупо идти отдельно, если мы двигаемся из пункта А в пункт Б по одному марш-руту.

Опять эта дурында нарядилась в очередной анимешный наряд. Еле-еле весны дождалась, чтобы свои туфли кукольные надеть. Уже забыла, видимо, как они ей осенью чуть ноги до кости не стёрли.

Платье розовое. На голове – ушки. В общем, при параде. В школу-то в таком виде не пускают, так она в художку наряжается. Татьяна Павловна не против самовыражения.

А вот некоторым это о-о-очень не нравится. У нас тут недавно целый скандал был, когда в торговых центрах города стали устраивать разборки из-за одежды. То ли били парней в клетчатых штанах, то ли клетчатые штаны лупили кого-то. Я не очень-то вникала, потому что я пацифист и против насилия. Ну, только если это не твоя сестра, которая достаёт и бесит. И то я её не бью!

В общем, шли мы себе в художку, никого не трогали. Музыку слушали. Я, как обычно, впереди, Уля сзади телепается.

Как вдруг навстречу выходят три девчонки. На вид лет тринадцати. Я их раньше не видела, ну и прошла мимо. И тут одна девчонка, самая крупная, на Улю рукой показывает и что-то своим подружкам говорит, а те ржут.

Терпеть не могу конфликты. Я уже хотела дальше идти, но тут сквозь музыку слышу, как девицы что-то Уле говорят. Оборачиваюсь и вижу, что они окружили сестру и не дают ей пройти.

– И чего ты так вырядилась? Ты что, китаёза? Ты не патриот?

У меня чуть уши в трубочку не свернулись от этого бреда. А Ульяна стоит растерянно и моргает своими накрашенными глазюками.

Тут одна сорвала с её головы ушки. А вторая за папку так дёрнула, что та свалилась с Улиного плеча и раскрылась, потому что эта дурында опять не застегнула молнию. Рисунки полетели на землю.

Девки нагло хохочут и топчут ногами работы.

Наконец я очнулась. Заорала как потерпевшая и, забыв, что я пацифист, кинулась в бой.

Сама не помню толком, что было, но вдруг услышала крик какой-то женщины, очнулась и поняла, что мы стоим с Ульяной вдвоём. Девки удрали, у меня болит губа, а у моей папки одна ручка оторвана. Ульяна рядом всё так же глазами хлопает.

Я ей говорю:

– Дура ты, дура! Вот к чему твои анимешные наряды приводят! Теперь все работы в пыли!

А она мне отвечает:

– Сама ты, сестричка, дура. – И вдруг обнимает меня крепко-крепко!

Татьяна Павловна увидела Любавину разбитую губу и мою испачканную папку, распереживалась. Достала аптечку. Стала перекисью обрабатывать.

– Что случилось? – спрашивает. – Споткнулась, упала, стукнулась?

Я, конечно, всё ей сразу рассказала, хоть Любава просила ничего не говорить. Но как тут промолчать?!

Да и Любава меня заткнуть не успела. Ей не до этого было. У неё губу от перекиси щи-пало.

Татьяна Павловна послушала и говорит:

– Ничего себе, Любава, как ты за сестру вступилась!

А Любава сквозь ватку бурчит:

– Так они, представляете, хотели работы угробить! А там, между прочим, и наша общая была! А скоро просмотр!

Тогда Татьяна Павловна с улыбкой спраши-вает:

– Так ты ради искусства, значит, пострадала?

Тут Любава тоже улыбнулась, скривила рот (это у неё губа болит потому что) и ответила:

– Ну и ради сестры немножко тоже.

В общем, я тут подумала. Иногда хорошо иметь старшую сестру. Даже если она взрослее тебя на целых пятнадцать минут.

За окном тихо падал снег. Огромные хлопья лепились к стеклу, и улица уютно укутывалась в белое.

И хотя до каникул оставались ещё две долгие, тягучие недели, настроение было уже предпраздничное и совсем не рабочее.

– Как в волшебной сказке или песне, – сказала Лидочка, глядя в окно.

– А я знаю красивую французскую песню про снегопад, – задумчиво протянула Соня.

– Так спой! – предложила Татьяна Павловна.

– Ой, нет. – Соня смутилась. – Я пою не так хорошо, как Лида.

– Зато по-французски. Очень хочется послушать.

– Ну ладно, только я тогда просто прочитаю.

И Соня с чувством продекламировала стихотворение, стараясь передать всю его красоту, как учила её репетитор по французскому языку Мария Васильевна.

– Как здорово! – восхищённо сказала Татьяна Павловна. – У нас в школе только немецкий преподавали, а мне всегда нравился французский. Звучный язык. И ты так хорошо на нём говоришь. Вы в школе его изучаете?

Соня отрицательно помотала головой:

– Нет, в школе мы английский учим. А французским я дополнительно занимаюсь. Мне очень нравится.

– Ты, наверное, на иняз поступать будешь? – скорее утвердительно, чем вопросительно, произнесла Татьяна Павловна.

– Нет! – снова ответила Соня смущённо. – Я на механико-математический пойду.

– Э-э-э… – Карандаш Татьяны Павловны, которым она показывала Паше, как правильно нарисовать еловую ветку, замер у неё в руках. – На мехмат? Ты уверена?

Класс загалдел. Катин голос был громче всех:

– Соня, ты чего? Ты же сама говорила, что математика – это не твоё и у тебя с точными науками проблема! Как же ты собираешься поступать на мехмат?

Соня как можно безразличнее пожала плечами:

– Есть же репетиторы.

– Соня, но почему ты так решила? – осторожно спросила Татьяна Павловна.

– Просто мой папа закончил мехмат, и брат туда поступает. Папа сказал, что он будет очень рад, если и я пойду по его стопам.

– А ты сама-то чего хочешь?

Соня серьёзно посмотрела на учительницу:

– Я бы хотела преподавать в школе французский. Но родители считают, что это глупо, потому что этим много не заработаешь. А я не хочу их разочаровывать. Так что буду дополнительно заниматься математикой и стану как Софья Ковалевская.

– О боже! – воскликнула Катя. – Хорошо хоть, моя мама адекватно оценивает мои способности и понимает, что математиком мне не быть. И не заставляет идти по её стопам. Так что я выберу то, что хочу.

Татьяна Павловна задумчиво посмотрела на Соню.

– Соня, ты всё-таки подумай ещё. Зачем тебе жить не своей жизнью? У твоего папы своя дорога, у тебя – своя. И если твоя отличается от папиной, это не значит, что она хуже. Просто выбирай себя!

Соня промолчала. Конечно, ей не верилось, что она станет математиком, да ещё таким, как Софья Ковалевская. В школе ей с большим трудом удаётся балансировать между тройкой и четвёркой. Но Соню грела мысль о том, как будут счастливы родители, если она сделает так, как хотят они.

Это ничего, что она любит французский. Ведь родителей она тоже любит.

– Соня, ну ты же понимаешь, что Алёше это нужнее! Он так давно хотел пригласить Стёпу в гости. Я их двоих-то не выдержу, а ещё ты тут с Алисой. Да и к тому же Стёпа всё-таки из Москвы приехал, и всего на две недели. Так что сегодня день мальчишек.

Соня промолчала. Было бессмысленно говорить, что Алисиных родителей они уговаривали целый месяц, чтобы те отпустили её к подруге с ночёвкой. И когда уже всё так идеально сложилось, приезжает Стёпа. Было обидно и хотелось протестовать, но она только сказала привычное:

– Да, конечно, мамочка, понимаю.

– Соня, мы сегодня не сможем тебя забрать с французского, потому что обещали Ване отвезти его на квест с друзьями. Так что напиши Марии Васильевне, что ты сегодня не сможешь прийти.

– Да, хорошо, мамочка.

– Соня, представляешь, у Алексея родительское собрание назначили в тот же день и в то же время, что и у тебя! Мне не разорваться. Хоть клонируйся. Я пойду к Лёше, а если успею, то и на твоё забегу хоть на пару минут. Ты же у меня хорошая девочка, поэтому за тебя можно не беспокоиться. А к Лёше надо сходить. Ты же понимаешь.

– Да, мамочка, понимаю.

Каждый раз, когда Соня слышала от мамы эту фразу «Ты же у меня хорошая девочка, всё понимаешь», она отвечала согласием. Даже если сначала возмущалась и протестовала.

И вот сейчас, впервые в жизни, она отказывалась понимать.

Умная, хорошая девочка Соня молча смотрела на маму и чувствовала, как в душе у неё поднимается волна протеста.

Но она так привыкла соглашаться. Она почти всегда делала то, чего от неё ждали и хотели. И ей это доставляло радость, даже если ущемляло её права. Жертвовать было приятно.

Нет, «жертвовать» – слишком злое, тяжёлое слово. Ей нравилось делать родным лучше! И зарабатывать этим их любовь.

Соня, конечно, понимала, что родители её любят, но порой ей казалось, что она в семье серединка на половинку.

Ваня – первенец. Отличник. Скоро получит золотую медаль и «пойдёт по папиным стопам».

Лёша – младшенький. Баловень. Ему многое сходит с рук. И нежелание учиться, и неважное поведение, и чрезмерная любовь к компьютерным играм.

А средний ребёнок? Он как будто незаметен. Он какой-то слишком… средний.

Хотя мама всегда говорит, что это глупости, потому что Соня – единственная девочка и помощница.

И Соня изо всех сил старалась доказать свою нужность. Была примерной дочерью. Всегда уступала, и этим беззастенчиво пользовались и родители, и братья. Это воспринималось как должное.

И сама Соня воспринимала это как должное, но сегодня…

– Соня, мне надо с тобой поговорить.

Мама посолила борщ, попробовала его и, отложив ложку, повернулась к дочери:

– Тут такое дело. Ты же знаешь, что Лёша решил со следующего месяца ходить на кикбоксинг.

Соня кивнула, не понимая, куда клонит мама.

– Так вот, там занятия четыре раза в неделю. И два из них совпадают с твоим французским и художкой. Ты же знаешь, что папа на работе, а я не могу разорваться и возить вас одновременно в два разных места. Поэтому тебе придётся выбрать что-то одно. А от одного отказаться. Надеюсь, ты понимаешь. Ты же у меня умная, хорошая девочка.

Соня молчала. Она сама не понимала, почему вдруг «жертвоприношение» не откликается в душе тайной радостью.

Может, потому, что затронуто то, что для неё действительно важно? Сколько бы она ни говорила, что будет поступать на мехмат, но в душе-то мечтала стать учительницей французского. А рисование? Да, она понимает, что вряд ли будет великим художником, но ей очень нравятся и занятия, и их группа, и учительница.

Она вспомнила, как Татьяна Павловна рассказывала про художников, которые, несмотря ни на что, шли своей дорогой.

Родители Эдуарда Мане видели в нём будущего юриста. Родители Марка Шагала мечтали, чтобы сын стал бухгалтером. Ван Гог был и пастором, как отец, и предпринимателем, как дядя, но в итоге любовь к живописи побе-дила.

Та же Софья Ковалевская пошла против всего света, чтобы стать той, кем мечтала! Ведь в те времена женщины не занимались наукой.

«Я просто хочу рисовать и заниматься французским. Заниматься тем, что мне нравится, тем, что я выбираю», – подумала Соня и, пытаясь найти хоть какой-то выход, спросила:

– А нельзя, чтобы я сама ездила? Мне всё-таки уже двенадцать.

– Нет! – мамин голос был категоричен.

Как ни убеждали её окружающие, что в общественном транспорте нет ничего опасного для детей, у мамы был какой-то пунктик по этому поводу. Ей казалось, что ребёнка обязательно украдут, заразят, вовлекут в плохую компанию.

Соне очень хотелось возразить маме, но она так долго на всё соглашалась, что сейчас было трудно подобрать слова. Так, чтобы отстоять своё и в то же время не огорчить.

Наконец-то Соня собралась с духом:

– Мам, прости, но я не хочу от чего-то отказываться!

– Софья! – мама сделала строгий голос, но в глазах читалось недоумение. – Неужели и нас не минует кризис подросткового периода?

Соня внутренне съёжилась от маминого недовольного тона, но вслух сказала:

– Мам, ну почему я должна отказываться от того, что мне нравится? Пусть Лёша отказывается. Опять я должна уступать?

– Ой, Соня, перестань строить из себя жертву, – отмахнулась мама. – Вечно ты стонешь, что тебя меньше любят.

– А что, разве не так?

– Конечно нет, не сочиняй! Может быть, тебя к психологу записать?

Мамин голос был полон сарказма, а слово «психолог» она произнесла так, словно выплюнула какую-то гадость.

Психологов она не любила после того, как сходила к одному из них один-единственный раз. Соне было тогда шесть лет, их направили перед школой, и она до сих пор помнит, как тётя спросила маму, есть ли у них какие-нибудь проблемы. А мама неразумно ответила, что Соня ревнует к младшему брату.

На что тётя-психолог сказала, что прежде всего нужно работать не с ребёнком, а с родителями.

«Вот ещё», – фыркнула тогда мама. С тех пор она искренне недолюбливает психологов.

– Брось ты это, мы с папой вас всех любим одинаково, просто Лёше нужна дисциплина. Ты же видишь, какой он разболтанный. Ничего не хочет, кроме своих дурацких игр. Так что ему просто необходим кикбоксинг и спортивный режим. А у тебя всё хорошо. Так что занимайся, например, французским, а с художкой пока повременим. Всё равно из тебя великого художника не получится. Помоги мне, пожалуйста! Порежь лук для жаркого.

Мама сунула Соне в руки нож и луковицу, а сама снова повернулась к столу, считая разговор оконченным.

Соня по инерции взяла разделочную доску, положила на неё лук и замерла над ним с ножом в руках. Мысли крутились в голове, не давая работать.

«Нет, так дело не пойдёт! Я больше не хочу быть жертвой! Я хочу настоять на своём!» – думала про себя Соня.

Так ничего и не порезав, Соня посмотрела на маму, которая, напевая, колдовала над борщом, и твёрдо сказала:

– Нет, я не согласна!

– С чем не согласна? – Мама удивлённо повернулась к дочери. Для неё вопрос был уже закрыт. И теперь все мысли крутились вокруг обеда.

– Я не хочу бросать ни французский, ни художку!

Мама всплеснула руками, забыв, что держит половник. Рубиновые капли плюхнулись на белое тело холодильника и заскользили вниз.

– Соня, ну мы же всё решили!

– Мама, это ты решила. Я хочу, чтобы ты поняла: для меня важны и французский, и художка! И… и знаешь, мехмат – это тоже не моё. Какой из меня математик? Я хочу преподавать французский! Пусть вы разочаруетесь во мне, но…

Соня замолчала, боясь, что ничего хорошего из её протеста не выйдет и сейчас мама снова всё свалит на переходный возраст.

Но мама опустила половник и молча посмотрела дочери в глаза. Этот взгляд, казалось, длился целую вечность.

Наконец она сказала:

– Знаешь, Соня, мы так привыкли, что ты всегда соглашаешься с нами. Это было удобно, но иногда меня пугала твоя безотказность. Поверь, никто всерьёз и не хотел, чтобы ты поступала на мехмат. Просто это была папина мечта. Но у тебя, конечно, должна быть своя. Неужели ты думала, что мы не поддержим тебя в твоём выборе? На самом деле я очень рада, что ты наконец-то выбрала себя. И мы обязательно что-нибудь придумаем с твоими занятиями. А теперь порежь, пожалуйста, луковицу. Но сначала дай я тебя обниму.

Мама прижала Соню к груди, поцеловала в макушку и сказала с улыбкой:

– Мы тебя очень любим. Ты же хорошая девочка, и всё понимаешь.

Соня, прижавшись к маме, потрясённо молчала. Её поразило не только то, что мама слово в слово повторила фразу Татьяны Павловны про выбор, но и то, что она сама осмелилась всё это сказать. Значит, можно выбирать себя и за это не будут меньше любить?

На кухню ворвался Лёша и тут же сунул нос в холодильник:

– Соня, можно я твоё пирожное съем?

– У тебя же своё было.

– Я его уже съел!

Лёша невинно захлопал длинными ресницами. В руках он уже держал Сонино медовое пирожное.

– Ну можно, можно? Ты же не хочешь!

Соня посмотрела на брата, который уже был уверен в её согласии, потом на маму, которая, хитро прищурившись, не сводила с неё глаз. Наконец Соня аккуратно забрала из рук растерянного брата пирожное и твёрдо ответила:

– Нет, Лёша, его я съем сама!

– Что, Лёша, съел? – засмеялась мама.

Эта фраза прозвучала так к месту, что Соня тоже рассмеялась. Лёша, признавая поражение, пожал плечами, а Соня вдруг подумала, что ей всё равно нравится делиться, просто надо делать это искренне и не забывать о себе.

Она улыбнулась брату и сказала:

– Знаешь, Лёш, а давай пополам?

– Жильцова, сколько можно разговаривать? Ты мешаешь мне проводить урок. Хочешь, чтобы я тебя из класса выгнала?

Голос географички Глобусихи полон неприязни. Округлые формы, за которые она и получила своё прозвище, гневно колыхались.

Я пожала плечами и ничего не ответила. Мне не привыкать. Глобусиха почему-то невзлюбила меня с первого занятия и всегда считала выскочкой, разрушителем дисциплины и вообще несерьёзной личностью.

Она даже бабушке моей лучшей подруги Ксюши постоянно поёт, чтобы её внучка не дружила с Жильцовой, потому что та – вселенское зло!

К счастью, у Ксюшиной бабушки, которая работает в нашей школе учительницей начальных классов, своя голова на плечах, и она не реагирует на эти злобные выпады.

Глобусиха, выпустив пар, продолжила вести урок, а я подмигнула Ксюше – мол, про-несло.

Но мне было грустно. Почему учителя так по-разному на меня реагируют? Кто-то адекват-но, а кто-то – злится.

Вот Татьяна Павловна хоть и делает мне постоянно замечания на занятиях, чтобы я рисовала и никого не отвлекала (есть у меня такое), но никогда не кричит при этом.

Когда мне говорят, что я экстраверт, я соглашаюсь, конечно. Мне нравится общаться с людьми, даже с незнакомыми. Я и в автобусе запросто поболтаю с бабульками о жизни, в отличие от Ксюши, которая даже не может спросить у водителя, когда её остановка.

Все считают меня открытой, весёлой и лёгкой. Мне нравится поддерживать людей, но вот про личные переживания я обычно молчу. Сама не знаю почему. Иногда хочется поделиться тем, что на душе, рассказать, что гложет, но люди так привыкли видеть от меня один позитив, что я уже не могу их подвести. Только Татьяне Павловне иногда жалуюсь на учителей, которые меня не любят. И то как бы в шутку.

Татьяна Павловна искренне удивляется:

– Катя, неужели тебя кто-то не любит? Ты же светишь, как солнце. Приходишь – и все оживают. Правда, ты всегда опаздываешь и всех отвлекаешь, но оживают же! – Она смеётся и спрашивает: – Ты всегда такая заряженная? И дома тоже?

Да, я и дома такая. Мы с мамой живём вдвоём. Понимаем друг друга и поддерживаем. Ведь она воспитывает меня одна и всегда говорит, что нам больше никто не нужен. И вообще, мужики – зло. Это всё оттого, что отец нас бросил, когда я была совсем маленькая. Мама не любит про него вспоминать. А я его совсем не помню. И фамилия у меня мамина.

Я знаю, что сейчас папа живёт где-то недалеко, он женат и у него есть дети. Это странно – иметь братьев и сестёр и совсем ничего о них не знать. У Ксюши, например, есть отчим и младшая сестра, а у родного отца второй ребёнок, и подруга со всеми нормально общается. Мой же отец ни разу не навестил меня, не поздравил с днём рождения. И денег мы от него не видели. Впрочем, мама у меня гордая и никогда ничего не просит.

– Я сама в состоянии заработать, – говорит она.

Мама преподаёт математику. Классно преподаёт, кстати. И поэтому все считают, что я тоже должна с математикой дружить. Но она для ме-ня словно тёмный лес. Беспросветный. Но зато я люблю рисовать, а мама линию провести ровно не может.

Сложно сказать, как так получилось. Наверное, я в отца, но точно этого уже не узнаю. Ведь даже моя бабушка по папиной линии с нами не общается.

Ну и ладно. Зато у меня есть бабушка – мамина мама, которая всегда рядом, так как живёт с нами в одном дворе.

И она просто супер! Долгое время бабуля водила меня на спортивную гимнастику. И отдавала этому много сил и времени. На все сборы с нами ездила, пока тренер не заявила: «Ваша девочка не подаёт больших надежд, поэтому не вижу смысла дальше её трениро-вать».

Мы с бабушкой были разочарованы. Я бросила спорт и решила идти рисовать. Наконец-то у меня нашлось на это время.

Но бабушка… Бабушка вышла на пенсию и стала киснуть. Только я ей не даю. Даже научила её играть в компьютерную игру. Теперь бабуля – геймер. Мы, наверное, даже встречаемся с ней в игре, но я не знаю, под каким она ником. Я специально просила не говорить мне, чтобы воспринимать её не как бабушку, а как полноценного игрока. Это же прикольно.

Так и живём: я, бабушка и мама.

И да, я им тоже не про все свои чувства говорю, чтобы не расстраивать.

Не говорю, как тоскую по отцу. Как мне хочется познакомиться с его детьми.

А ещё о гимнастике и о том, как мне больно, что меня оставили за бортом большого спорта.

Я летела по миру на драконе в поисках игроков, которые будут не прочь поделиться со мной яйцами. Но день был явно не мой, потому что все от меня улетали. А мне позарез нужно было собрать хоть что-то и срочно вырастить самого дорогого и редкого дракона. Конечно, рассчитывать на помощь не приходилось. Ищи дурачков, которые готовы отдать сокровище.

Но попытка не пытка. Я пошла на третий круг и вдруг увидела незнакомого игрока. Dan 2D, – светилось над новеньким.

Я подлетела к нему с просьбой, впрочем, без особых ожиданий. Ведь мне нечего было предложить взамен.

К моему удивлению, новенький сразу передал мне яйцо. Вот это да!

Да ещё какое яйцо! Я бы с таким ни за что не рассталась. А он поделился. Или потому, что новичок, или потому, что щедрый?

Я обожаю играть. Не знаю почему, но мне это в какой-то мере заменяет спорт, который закончился для меня год назад. Наверное, потому что тут тоже есть цели, препятствия и преодоления.

Но меня так заинтриговала щедрость этого Dan'а, что я решила пригласить его играть вместе. Хотя обычно беру в напарники Лизу. Это ещё одна моя подруга.

Теперь я и Дан (переименовала его по-русски) часто играем вместе. С ним классно, хотя игрок он всё ещё не очень опытный. Но быстро набирает обороты.

Лиза обижается, что я уделяю этому Дану слишком много времени. Но она сама виновата. Вечно то у неё репетитор по русскому, то она с животом мается, то к врачу идёт. Лиза тощая, словно щепка, а ест за троих всё подряд, хотя с аллергией на глютен ей мучное вообще нельзя. Но она не может пройти мимо печенья и булочек. А потом страдает.

Зато Дан готов играть в любое время, когда бы я его ни пригласила. Наверное, у нас график совпадает так удачно.

Скоро мне стало любопытно, кто он в жиз-ни. Мальчик? Девочка? Сколько лет, как выглядит, в каком городе живёт? А вдруг это какой-то взрослый дядька или, что ещё хуже, моя ба-бушка?!

О нет! Я так испугалась этих мыслей, что тут же закидала Дана вопросами.

Он ответил, что он мальчик, мой ровесник, учится в пятьдесят второй школе. Надеюсь, это правда.

Как-то незаметно мы с Даном стали общаться уже не только на геймерские темы. Я сама предложила ему списываться вне игры.

Мы болтаем обо всём на свете. Про любимые книги, фильмы, музыкальные группы. Ему так же, как и мне, нравится слушать музыку и рисовать.

Я ему рассказываю про учителей, про художку, про то, как раньше мечтала стать великой спортсменкой, а теперь великой художницей, присылаю свои рисунки-почеркушки, в которых пытаюсь найти свой стиль.

Пусть я не знаю, как его зовут по-настоящему, как он выглядит, но, может быть, именно поэтому и ещё потому, что он тоже меня никогда не видел, я могу ему рассказать то, что не рассказываю никому. Обо всех своих сомнениях и мечтах. И даже про отца. Хотя про него я обычно никому не рассказываю.

Оказалось, у него тоже нет отца, а есть только мама и бабушка.

Дан меня слушает и понимает.

И я уже не представляю, как раньше было без него.

Ксюша ворвалась ко мне вся в слезах и, усевшись на диван, сказала трагическим голосом:

– Все парни – козлы!

Я устроилась рядом.

– Опять поругалась?

Ксюша кивнула, а я вздохнула.

Подруга в свои четырнадцать уже полтора года встречается с парнем, с которым постоянно ругается. И я всё время думаю: ну зачем ей это надо, если постоянно приходится вот так убиваться.

Я себе такого не хочу. Зачем мне это страдалово?

С парнями хорошо дружить, а не заводить шашни. Брр, слово-то какое стариковское – «шашни».

Но мы вообще с подругой разные. Она девочка-девочка: носит платья, длинные волосы, свежий маникюр.

А я, как говорит мама, пацанка. Короткая стрижка. Маникюр – а что это? Одежда – в мужском отделе. Мне удобно. Пусть бабушка и ворчит, что сейчас не разберёшь, где парень, где девушка.

– Ксюша, да забей ты! В первый раз что ли! Помиритесь уже завтра! – говорю я максимально оптимистично. – Ну, что он там опять натворил, твой Никита?

– Что-что! Увидел аватарку Ленки Гусаковой в списке моих друзей и говорит: «Вот это красоточка!» Представляешь?! Конечно, она там при полном параде. Видно, что фотосессия профессиональная. Ну так что теперь? А может, она без макияжа страшная!

– «И ненакрашенная страшная, и накрашенная»[2], – пою я и смеюсь, и подруга, не выдержав, хохочет вслед за мной.

– Вот-вот, – говорит она и снова грустнеет. – Нет, она, конечно, правда красивая.

– Ты лучше, – я горячо возражаю, потому что и правда так думаю. – И натуральнее!

Подруга приглаживает свои кудри, выкрашенные в розовато-рыжий цвет, и снова смеётся:

– Очень натуральная! Вот ты – да. И не заморачиваешься.

– А я красивая? – спрашиваю неожиданно для самой себя и чуть сквозь пол не проваливаюсь, потому что Ксюша замирает на полуслове и смотрит на меня, выпучив глаза.

– Ты что, влюбилась? – спрашивает она подозрительно.

– С ума сошла? – отвечаю я как можно небрежнее и быстро перевожу разговор на другое: – А ты что Никите своему ответила-то?

Ксюша моментально переключается и, сла-ва богу, забывает про мои неосторожные слова.

Когда подруга, вдоволь настрадавшись, ушла, я села на кровать и стала думать, что на меня нашло. Ведь раньше меня моя внешность не волновала. Я вообще о ней как-то не задумывалась. И почему она стала волновать сейчас?

И почему Дан никогда не интересовался тем, как я выгляжу? Ведь на всех моих аватарках стоят котики.

Значит, ему всё равно? А мне всё равно, как он выглядит, или не всё равно?

Может, я и правда влюбилась?!

Мне вдруг так захотелось об этом с кем-нибудь поговорить, и первый, кто пришёл в голову, – это Дан.

Я даже расхохоталась. Вот прикол. Представляю себе:

– Слушай, Дан, а как ты думаешь, это нормально, что я, похоже, влюбилась в человека-невидимку?

Интересно, что бы он ответил?

Интересно, а что бы он сказал, увидев меня в жизни?

Открыв мессенджер, я посмотрела на свою аватарку. На ней котик держит в зубах нож. Мягкое и резкое. Это про меня.

Через пятнадцать минут тяжёлых размышлений и сложного выбора поставила на аватарку свою фотку, где я такая, какая есть. Обычная, ненакрашенная. С круглым лицом и неидеальным, чуть вздёрнутым носом.

Ещё пять минут я набиралась храбрости, а потом, словно нырнув в холодную воду, нажала «Сохранить изменения».

Теперь осталось только ждать.

«Ты классная и… красивая», – читаю я.

Сердце у меня в груди бухает тяжело и сладко. Сижу с дурацкой улыбкой на лице, а потом набираю в ответ: «Спасибо».

В голове хаос.

Я не знаю, как намекнуть, что мне тоже хотелось бы посмотреть на его фото. Почему-то это кажется таким глупым. Словно какая-то проверка. Как будто я боюсь, что он будет недостаточно для меня хорош.

Наконец-то решаюсь и пишу: «Может, встретимся?»

Ух, сердце теперь бьётся о рёбра так, что становится больно.

Вижу, как возле фразы появляются две зелёные галочки. Сообщение прочитано.

Я не отрываясь смотрю на экран и вижу, что Дан что-то печатает в ответ.

Руки вспотели, а щёки раскраснелись и запылали, словно я только что пришла с мороза. Жду ответа и боюсь.

Пять секунд, двадцать, минута, пять. Ответное сообщение так и не появилось. А вместо него я вижу надпись: «Был(а) недавно».

Ещё минут пять я просто смотрю на экран, на-деясь, что придёт хоть какое-то сообщение. Но нет.

В голове водоворот мыслей. Почему? Испугался? Наврал, что классная? Не нравлюсь? Он всё-таки дед? Или моя бабушка?!

Тут я тряхнула головой. Это уже какая-то слезливая мелодрама. Нет, не хочу так.

Я стала собираться в художку, хотя у меня всё валилось из рук. Четверть часа бегала по дому в поисках палитры, которая в итоге была на своём месте в папке. Потом оказалось, что в пенале лежат не те кисти, а те, что нужны, в другом месте. Потом вернулась за сменкой.

В итоге пропустила автобус и пришлось ждать следующий, в который я села не в лучшем настроении. Опять опоздаю.

В художку я ворвалась, когда занятия шли уже почти полчаса.

Быстро переобулась и поднялась на второй этаж.

В коридоре никого не было, и только возле нашего кабинета на лавочке сидел Даня.

– Привет, Дань. Ты чего тут сидишь? – удивилась я, подходя к двери.

Он поднялся мне навстречу и посмотрел прямо в глаза.

Почему-то я замерла. Пальцы, тянувшиеся к ручке двери, повисли в воздухе.

Взгляд у Дани был серьёзный и немного смущённый. В первый раз я увидела, какие у него глаза. Серые и глубокие.

– Кать…

– Что?

У меня ёкнуло в груди. Даже ещё ничего не успев сообразить, я как будто почувствовала, что он мне сейчас скажет.

– Кать, я тоже хочу с тобой встретиться. – Он помолчал две секунды и добавил: – А ты?

– А я…

Я снова посмотрела в эти глаза, пытаясь сопоставить того виртуального Дана из игры и Даню, которого видела на каждом занятии. Того Даню, который считал себя маменькиным сынком, всегда молчал и почти ничего о себе не рассказывал и которого я, оказывается, совсем не знала офлайн, но о котором так много узнала онлайн.

Мне вспомнились все наши разговоры, наша совместная игра, наши секреты. Пусть мне ещё непривычно, что Дан – это Даня, а Даня – это Дан, но я вдруг поняла, что хочу ответить. И я твёрдо сказала:

– И я!