Это вот мы, молодые и не очень, уже который год что-то там начинающие авторы, это самое что-то там порою пишем. Но каждого литератора (особенно дебютанта) угрызает мысль: а куда же потом это что-то девать? Правда ведь? Так ли мы уверены, что плоды наших прозаических бдений примет Шубина? Или «Альпина»? Или хоть кто-то?

Совсем не уверены, правильно. И мысль о неприкаянной судьбе детища, конечно же, всех нас угрызает. Ведь, скорее всего, оно, выстраданное, канет в папке «Корзина» редакционного компьютера. Мы-то с замиранием сердца будем ждать имейла из издательства. Когда мы получим весточку, наше сердце будто смоет струёй унитаза в саму преисподнюю. «К сожалению… политика нашего издательства… спасибо за внимание к нам…» — и прочие аналогичные слова, маскирующие лишь одно: «Лезут тут всякие!»

Но в то же время смотрите, зайцы мои, кому-то же удаётся играючи форсировать эту самую про́клятую как графоманами, так и честными бродягами-авторами преграду. И мало того — так заблистать в лучах признания, что зарябит в глазах.

Вот, например, есть такая Надя Алексеева. В прошлом году она, можно сказать, вознеслась на литературный олимп. Как сообщают нам открытые источники (сайт издательства АСТ), писать Надя училась в хорошо нам знакомом заведении под названием Creative Writing School, в мастерских Ольги Славниковой и Дмитрия Данилова.

Дмитрий Данилов, если кто не знал, в уходящем году местоблюстительствовал на посту председателя Совета экспертов премии «Большая книга». Думаю, что Надя хорошо училась в CWS — и потому по окончании этих курсов по вдуванию таланта в башенные отсеки перед нею открылся целый универсум возможностей: и журналы, и премии, и публикация дебютного романа у самой Шубиной, и тут же, не приходя в сознание, — номинация на «Большую книгу», «Ясную Поляну», «Лицей», на премию МХТ и прочая, и прочая.

И вот деталь, зайцы мои. Помню, в прошлом году, когда дебютный роман «Полунощница» ещё и до прилавков-то толком не дошелестел, появились в соцсетях фотографии с некоего праздника. А там — какая-то оранжерея, шампанское вёдрами, панорама Москвы (видно, на каком-то высоком этаже башен Москва-Сити фоты делались). Были на тех фотках умеренно просветлённые лица широко известных в узких кругах литературных старцев. И между ними — относительно юное создание лет тридцати пяти. Собственно, Надя Алексеева —

А вы вот, зайцы мои, представьте, что же надо написать, чтобы первый же твой крупноформатный набор букв чествовали вот так — с шампанским, почтенными старцами? Это что же такое эпохальное для страны и мира должно было насочиться с маникюра на монитор?

Мы даже, если помните, «Полунощницу» анализировали. Это с трудом выводимое из памяти повествование открывается масштабным блевантином на койки из сетки-рабицы. А так вообще — повествование про валаамских волонтёров и бомжей. Нам были показаны совсем не живописные закоулки святого острова, ампутанты в бане, забытые государством инвалиды войны. Не сказать, чтобы всё это было легко написано.

Тем не менее «Полунощница» очень гладко прокатилась по премиям, вкатилась в шорт-лист «Большой книги», где и удостоилась премии «Выбор поколения». То есть молодёжь это, типа, читает.

Премиальный процесс в России — причудлив и омерзителен, как анатомия гуманоида. В общем-то, любой ПК-пользователь без труда найдёт связь между председателем премиального жюри и номинанткой, поймёт, кто у кого и где учился. Но эти взаимосвязи нисколько не замаскированы, а, можно даже сказать, выпячены.

Ну, конечно, предположим мы, «Большая книга» уже не первый год даже не особо нативно рекламирует CWS — странное заведение, где даже не всех преподавателей заподозришь во владении русским литературным языком. И триумф Алексеевой может быть знаком культурным родителям: хотите, мол, чтобы ваше чадо не просто буквы складывать в продукт научилось, а ещё премий наполучало? Тогда вам сюдой-с. Да и какая реклама, о чём вы? Большие цацки и литинститут получает. Но никто ведь не заподозрит оргкомитет в рекламных услугах.

Ладно, мы тоже никого и ни в чём подозревать не станем. Давайте лучше попробуем преисполниться

На что? Ну хотя бы на то, что новый буквопродукт от Нади Алексеевой не будет оставлять тяжкого послевкусия. А то знаете, как на сомнительном полустанке беляшей, сойдя с поезда, наберёшь. А потом начинается послевкусие. Хорошо, если не на весь плацкарт.

На самом старте нас оповещают: «Работа над романом велась в литературной резиденции Дома творчество (так в тексте. — Л. Р.) Переделкино и на форуме „Таврида-АРТ“».

То есть видите, зайцы мои, как трепетно носятся с огонёчком таланта в Редакции Елены Шубиной. Вот тебе, детка, литературная резиденция. Только твори, слышишь, твори в этом Доме творчество!

Не знаю, как вы, но я уже на этом месте понял, что ничего хорошего дальше не будет. Несчастный этот «Дом творчество» был ведь сигналом внимательному путнику: «Не ходи сюда! Оставь надежду, всяк входящий!»

Так ведь нет! Кто их, эти зловещие предупреждения, всерьёз-то воспринимает? Да и, в конце концов, чем рискует человек, погружаясь в потенциально премиальный буквопродукт? Если он глуп и полон косяков, так похихикать можно, почувствовать своё превосходство. Тоже, в принципе, приятное, хотя и сомнительное, времяпрепровождение.

Так, да не так. По-настоящему тлетворный буквопродукт может не блистать бранзулетками косяков, быть вылизанным. Просто после него приходит опустошение. Теряешь веру в человечество, в его способность сказать хоть что-то новое в литературе. А ещё — надолго и всерьёз портится настроение. Жизнь начинает представать в чёрных, безрадостных тонах.

Собственно, к катарсису подобного рода и ведёт нас буквопродукт «Белград». Возникает ощущение, что в душу наклали. Смыслов, конечно, но от этого никому не легче.

Но мы, пожалуй, забежали вперёд. Давайте, может, просто любопытства для посмотрим на то,

…Креативной письменности. Так, предложения покороче, абзацы поменьше. Сомневаешься в знаке препинания — ставь ″;″. Ничего нового. Хотя…

Я ещё с «Полунощницы» обратил внимание на то, что авторша внимательна к мусору. До сих пор не могу развидеть валаамских помоек и «смятые кадила» в них.

В «Белграде» Надя Алексеева остаётся верна себе и исключительно внимательна к мусорным кучам. Уже в самом начале героиня наблюдает, как опрокидывают мусорный бак:

«…Кран поднял и опрокинул в кузов мусорный бак. Из него вывалились пакеты, звякнули бутылки. В мусорном потоке промелькнуло что-то светлое, изящное, вроде винтового табурета, который ставят к роялю. Или показалось».

И дальше два-три раза мы мусорные баки всё же обследуем. Вот, например, на 59-й странице:

«Мальчишки лениво перелезли через борт. Обшарили все четыре бака, наполняя тележку банками из-под кока-колы, пива и еще какими-то железками, приставленными к контейнерам сбоку, будто специально для них».

Если в локациях текста нет подходящей помойки, мы вместе с авторшей заглянем под стол:

«Под столом вздрогнул сор: белая собачья шерсть, в которой запутались крошки, вишневая косточка (видимо, еще прошлогодняя), длинные темные волосы».

Так что, если, проходя по улице, вы видите, что кто-то роется в мусорном баке, то не спешите с выводами. Конечно, это может быть бомж, или модник-фриган, или приблудный козёл (если вы в Бутово). А может быть и воспитанник CWS, вышедший на творческую практику.

Или вот вам —

Вот оно — надо тратить как можно больше слов на пустяки, на то, что в тексте больше не появится и никакой роли не сыграет. Как, например, здесь:

«Порывшись в кухонных шкафах (…), Аня нашла турку. Она стояла под мойкой, возле банки с застывшей в камень мукой. В российских квартирах там прячется початая пачка соды. У Ани и у самой была такая, бог знает для чего: посуду содой никто не натирал, на выпечку шел разрыхлитель… Ведь из соды можно делать компресс, если покусают комары, но на шестнадцатый этаж кровососы не залетали. Аня даже не помнила, зачем купила соду. Может, от прежних хозяев досталась».

Можно было бы предположить, что в сонм наставников CWS прокралась в гриме Дарья Донцова и учит расходовать слова впустую. Хотя у Агриппины Аркадьевны, пожалуй, эта сода стала бы орудием преступления, то есть судьба её была бы поинтересней. Но здесь у нас — боллитра. Здесь так нельзя.

Помните, как Чехов говорил про ружьё на стене? Здесь Чехов тоже говорит. Но другое:

«Это у меня мужицкая привычка: слова экономить, резать. Только работайте, каждый день пинками гоните себя за стол. Хватит быть дилетантом».

Ощущение полного погружения. Как будто на семинаре в CWS побывал.

Чувствую, у вас возник вопрос:

А он здесь есть, зайцы мои. Чуть ли не главный герой. И мы к нему неминуемо придём. Давайте ещё два слова про стилистику с поэтикой скажем, а потом — к Антон Палычу.

Язык здесь — серый, промозглый, шубинский и форматный. Иногда с претензией. Но радует, что синтаксис всё же незамудрённый. Короткие предложения влетают в мозг. Некоторые словоупотребления удачны. Например, такое:

«Юбилейно запахло цветами».

Иногда авторша начинает фривольничать со словами. Порой даже симпатично. Как здесь:

«…вышла с улыбкой, которую надевала на брифинги с клиентами. Как же это называла Карина? Серьезная доброжелательность? Заинтересованность? Какая-то, в общем, — ность».

Это нормально. Текст старательно, ученически, перечитан. Может быть, даже и вслух. Это тоже хорошее авторское качество. Но всё равно даже через грабли вычиток и частое сито редактур, но прорывается что-то графомански-залихватское:

«Над мальчишкой сгрудились спины в майках и куртках…»

Я бы, конечно, лучше посмотрел, как «вспиниваются груди». Ну да ладно.

Отличники CWS, мне кажется, развлекаются вот каким диким способом. Откроют словарь Даля, выловят какое-нибудь слово — и давай использовать его к месту и не очень. И появляются в буквопотоке вдруг какие-нибудь «… розы, скрещавшие на лету длинные стебли…».

Слово-то такое есть. Но глаз режет. Но уже через пятьдесят страниц крупными буквами мы видим, как: «Показалось, что внутри скрещиваются пыльные лучи фонарей, курится дымок…» И становится удивительно: как это пыльные лучи не «скрещаются»?

Ну да ладно. Давайте-ка, заюшки,

Хотя он здесь скользок, расплывчат, норовит вывернуться, разметаться ошмётками. Но мы его соберём и осознаем, хе-хе.

Вообще, «Белград» — повествование о релокантах. То есть что-то наподобие недавно обозревавшегося «Курорта» Секисова. Но разница всё же есть. Если Секисов даёт галерею ярких типажей куколдов, бандитов, аферистов, непризнанных писателей и прочих деятелей искусств, то Алексеева в таком роде не даёт нам ничего. Ярких типажей нет вообще. Сама героиня — тускла, как проведшая всю жизнь в шкафу моль. Те, с кем она общается, тоже не фонтанируют типажностью. Это публика из самого обычного офиса: вот не очень приятный мужик в пиджаке, вот склочная баба, вот начальник. У героини есть хипстер-муж, полная тряпка, без малейших признаков индивидуальности.

В общем, перед нами некий «офис в изгнании», когда все сотрудники решили перебраться поработать за границу. Как-то бредовато, согласитесь. Хотя всё может быть. Если ребята, допустим, айтишники. Но ребята занимаются курьерской доставкой продуктов питания. В буквопродукте есть новогодний эпизод, когда все, даже героиня, развозят по клиентам тухлое мясо.

Кое-какую надежду в плане характера представляет собой мать главгероини — примитивная подмосковная тётка со склочным характером и стремлением воспитывать. Из героев нашего времени самая живая тут — она.

В первой трети ничего не происходит. Героиня приезжает в Белград, шарится по кухне, гуляет по окрестностям, едет в «Икею». Это — всё. Хотя нет. Героиня решает бросить копирайтерство:

«— (…) Ну, не могу я больше слова тратить на это.

— А на что можешь? — где-то там, в своей московской квартире, Карина резко повысила голос. — Халтуру опять взяла параллельно — так и скажи! Нечего из себя писателя строить… У нас тоже, знаешь, терпение не резиновое».

Добавим, что терпение московской леди-босса той же консистенции, что и наша рецензия. Будем кратки.

Потом, откуда ни возьмись,

Что русскому классику делать тут — в повествовании про «офис в изгнании» и тухлятину? А вы не спешите, сейчас расскажем.

Короче, знаете, как в кино бывают флешбэки, когда показывают предшествующие события? Так и здесь у нас такой вот архифлешбэк вдруг наступает. Примерно на две трети книги.

Повествование откатывается к событиям полуторагодовалой давности, когда героиня — копирайтерша вдруг получает заказ на любовный роман. Вот как выглядит ТЗ со стороны редакторши:

«— Вы, Анна, женские романы читали? Похоже, нет, очень уж вы серьезная. А вы засуньте нос. Там сюжет всегда бодрый, хоть и предсказуемый. Она такая, он сякой, и всё у них сперва не ладится. Вроде каменистой дороги. Чехова с Книппер в этом ключе развивайте».

Редакторша нудно поучает о тонкостях профессионального письма:

«— К чёрту достоверность! Главное — клубничка. Ну, что там было? Чулки, корсеты…

Пока редактор накидывала похабные детали, Аня машинально конспектировала, думая, что не так она хотела стать писателем. Совсем не так».

В общем, созревший автор боллитры перед нами.

А потом мы переносимся в чеховские времена и наблюдаем, как Антон Павлович знакомится с актрисой Книппер. В принципе, история известная.

И вот тут-то, именно в чеховской линии повествования, Алексеева начинает писать отчётливо, с характерами и действием. Неужели так прониклась? Нет. Просто не надо придумывать событийную линию. А в современности — разительный контраст. Блёклая героиня нелепо флуктуирует по Ялте, а авторша пытается хоть чем-то её занять.

Потом, видимо от отчаяния придумать что-то лучшее, авторша отправляет её — куда? Да в прошлое же. Только что она была в современности, смотрела на ныряющих детей, как происходит вот что:

«Вдруг рощу на склоне словно проредили: дуб, нависавший над скамьей, стал тонким, юным; блеснул не видный за ним ранее шатер церкви. Аня вскочила, протерла глаза, замерла».

Пикантная деталь: Аня — в шортиках и топе. А тут к ней выходят Чехов и Книппер. Опа!

«— Ну, вот что, — сказала Ольга, протягивая шаль. — Сейчас же прикройтесь. В таком виде к морю показываться неприлично. (…)

— Вы живете при церкви? Кто раздел вас до белья?»

Если вы думаете, что начался сюжет, то вы сильно ошибётесь. Дело в том, что Алексеева страдает сюжетобоязнью. Особой её разновидностью. При малейшем намёке на какую-то драматургию авторша начинает срочно комкать всё действие. И вводить какие-то ужасы. Например, в истории с попавшей в прошлое в неглиже героиней тут же начинает тонуть в море мальчик. И тонет! А с Книппер случается лжевыкидыш.

А дальше все герои разбредаются по своим временам.

Думаю, не только у меня возникло подозрение, что авторша (конкретно в чеховской линии) вставила в буквопродукт отрывок чего-то раннего, когда-то не пошедшего в печать. Что ж, если так, то раньше, до душных объятий Шубиной, она писала лучше.

В принципе, эта догадка лежит на поверхности. Но есть ещё и

Дело в том, что Антон Павлович страдает от измен своей супруги-актрисы.

«Антон Палыч просил посидеть с ним до рассвета. Эти бдения для Бунина — радость, но Чехов, Чехов (!) — мается из-за вертихвостки… Когда вернулась, от нее пахло вином».

Это, кстати, тот мостик, который соединяет историю классика с томлениями куколдов. Он же сам претерпевает измены супруги, не ропщет. А значит, кто он? Куколд-патриарх, не меньше.

Но подождите ржать, зайцы мои. Сейчас откроется ещё и третье дно. Чехов оказывается ещё и релокантом. Да. Он инсценирует свою смерть, а сам удирает на Цейлон. Тем более что надвигается русско-японская война, а, как всякому рукопожатному человеку, Чехову западло быть в своём отечестве в роковые минуты.

А спустя десять лет Бунин встречает Чехова на Цейлоне. Тот жив-здоров, не кашляет, наслаждается беззаботной жизнью на райском острове.

Терпите, осталось немного. Мы

Конечно, непонятно — зачем. Но там история Ани получает какое-то развитие. Конечно, в сторону бреда, но тем не менее.

У неё, например, кончаются деньги. Она идёт за помощью в Русский дом, там ей предлагают юбилейный буклет и нищенскую работу за 150 евро. Героиня негодует. Тогда она идёт в казино, ставит всё на одно число и срывает джекпот. Потом деньги снова заканчиваются, и героиня — правильно! — выигрывает ещё больше!

Боллитра, что вы хотите.

Промежду делом возникает любовь. Для того чтобы продлить вид на жительство, надо выехать за границы Сербии, и героиня едет с каким-то мужиком. По пути галлюцинирует и вдруг решает мужику этому отдаться.

«Вдруг ее руку берут две ладони — теплые, шершавые, нечужие. Успокаивают, греют. В Сурове нет уверенности. Он кажется Ане слабым, одиноким. Но сейчас он ей нужен. И она ему нужна».

А этот самый Суров оказывается главпотухмясом — то есть боссом мужа. Это выясняется уже к финалу. Но не думайте, что нас ждут какие-то переживания, объяснения героев между собой. Собственно, плоть драматургии. Коллизия, мимо которой не прошёл бы ни один нормальный писатель.

Но у Алексеевой — сюжетобоязнь. И такой роскоши, как развитие коллизии, она ни нам, ни себе позволить не может. А заканчивает сюжеты она либо нелепо, либо чудовищно. Нас ждёт второй вариант. Белград вдруг начинают бомбить. Муж погибает вместе с собачкой. Псинку жалко, мужа — как-то нет.

Такая вот у нас, зайцы, была сегодня боллитра. Что тут скажешь? Плохо, когда премии дают дебютантам. Потому что те думают, что теперь-то им можно всё, что сойдёт и так. Что вместо истории можно сдать старьё плюс черновик. А автора за это не настучат палкой по месту расположения мозга, а обласкают премиями и хвалебными рецензиями.

Перед нами, зайцы мои, пухлый такой кирпич о 600 страницах от Редакции Елены Шубиной. Что ж, практика показывает, что, как правило, такие XXXL-форматы — знатная пожива для вредного критика. Обложка, как и надо, — унылая, с репродукцией Сальвадора Дали. Аннотация на обложке сулит вот что:

«„Катехон“ — философский сложносочиненный роман и одновременно — история любви „двух нестыкующихся людей“».

Звучит совершенно не заманчиво, но что поделать. Автор — таки лауреат премии «Триумф» и — дважды — «Русской премии». Последняя светит не многим из нас, поскольку присуждается литераторам, живущим за пределами России, но пишущим по-русски. Сухбат Афлатуни получил её дважды, а в 2005 году — вообще первым в мире. То есть сорвал джекпот совершенно новой премии, которую до него не присуждали вообще никому. Несомненно, это — большая удача. Тем более что Афлатуни на тот момент был, по сути, дебютантом. Хотя не совсем — были публикации в журналах, книжки стихов. Но всё равно.

Среди прочих регалий — шорт-листы «Большой книги», «Ясной Поляны», «Русского Букера». Увесисто. В принципе, есть все основания полагать, что 600-страничный «Катехон» таки обоснуется в каком-нибудь шорт-листе, а то и премию притянет. В общем, станет событием для квакающего водоёма нашей боллитры. Значит, надо изучать.

Куда ж деваться?

Сам автор — живёт в Ташкенте. Далеко. Настоящее имя — Евгений Абдуллаев. Окончил философский факультет ТашГУ. «Сухбат Афлатуни», как вы, безусловно, догадались, — псевдоним. В переводе с узбекского означает «Диалоги Платона».

Тут у вашего покорного вспыхнуло внезапное, уже давно не вспыхивавшее предощущение: это ведь может оказаться и хорошо! Почему? Да потому что автор живёт далеко. А значит, в тусовочках не вращается, с условными иванами иванычами в дёсны не жахается и на брудершафт не пьёт. А также глазками не бегает и конъюнктурный гешефт не выгадывает. Значит это и то, что никаких влиятельных в боллитровских кругах страшилищ автор не соблазнял. И сам ими искушаем не был. И отсюда — вывод: вполне возможно, что Афлатуни — феномен и вскарабкался на лауреатские вершины благодаря ледорубу своего таланта. Мало ли, может, там, на окраинах бывшей империи, русское слово сохраняется и расцветает?

Давайте смотреть.

Начало несколько по-кафкиански интригует:

«29 октября 20… года в г. Эрфурте, Тюрингия, на Соборной площади был сожжен на костре Томас Земан, известный также под именами Ирис Мирра и Иван Ильин».

Ну вот да. Начинается сразу с финала. С беллетристической точки зрения — шаг очень рискованный и даже дерзновенный. Очень немногие тексты, стартующие с развязки, способны держать в напряжении. Ну а какой интерес? Ты знаешь, чем всё кончится. Всё, аллес. Конечно, дальше могут расстелиться ковры смыслов и открыться бездны характеров, но интриги уже нет. Какой-то незримый рубильничек переключается у читателя в голове, и ему уже неинтересно.

Но, с другой стороны, перед нами — всё же боллитра, которая никогда особо не определяла увлекательность как некий приоритет. Посему расслабимся. Ну сожгли и сожгли.

Хотя некая интрига есть уже в этом стартофинале: это какой же ереси надо было наговорить, чтобы в толерантной Европе XXI века возродили публичные аутодафе? А вдруг дальше будет дичь и ересь? Интересно же, что наплёл языком герой, в числе имён которого стоит, в общем-то, известное и небесспорное имя философа Ивана Ильина. Это ведь наверняка что-то да значит, тем более что и сам автор — выпускник философского факультета!

Забегая вперёд, скажу, что это созвучие псевдонима героя и имени-фамилии русского неогегельянца никак не обыгрывается. Я её, во всяком случае, не уловил. Может, конечно, какая-то перекличка идёт, но на каком-то сильно неочевидном уровне. Вон Гегеля герой раза два по тексту шпыняет. Может, здесь?

Но давайте не будем углубляться в детали. А посмотрим на то,

Об этом нам рассказывает сам автор уже на странице 17:

«Если бы это был роман, то синопсис начинался бы так.

„В Эрфурте происходит неординарное для современной Германии событие: на соборной площади устраивается аутодафе. Двое, Турок и Славянин, продолжают расследование преступлений, которые совершил Сожженный. Они оба — сотрудники некоего Института (eines Instituts), главной задачей которого является изучение сознания Сожженного. По его записям они реконструируют его жизнь в Самарканде, его друзей, его учебу на философском факультете в Ташкенте, а также женщину, требовавшую в знак любви принести ей череп“.

Но это не роман, и синопсис здесь не нужен. Но что это тогда?»

Вы чувствуете то же, что и я, зайцы мои? Ну, давайте же назовём вещи своими именами. Конечно, это бред. Нелегко говорить это относительно лауреатского произведения, но что же ещё?

Чуть дальше, впрочем, этот синопсис перестанет соблюдаться вообще, два сыщика после нескольких глав бессмысленных разговоров окажутся порождениями мозга Сожженного, которого на самом деле зовут Фархадом, но своего имени он стесняется. Да и автор тоже от того, как назвал своего героя, явно не в восторге. И Фархадом его почти не называет.

А враги тем временем героя преследуют:

«Потом он видит своих врагов.

Враги идут вдоль дороги; их, разумеется, двое. (…)

„Уходите обратно в мое сознание, — говорит он, подойдя к ним. — Я не выписывал вам пропуск на выход из него. Ваше время еще не пришло. Возвращайтесь обратно в меня. Ну? Мой мозг ждет“.

Враги переглядываются и начинают бить его».

Нелёгкое дело, зайцы мои, расшифровывать потоки лауреатского сознания. От некоторых пассажей возникает подозрение, что автор всё же чем-то помрачил свой разум.

«Отойдя от ноутбука, он мысленно закурил. (…)

Мысленная сигарета дотлела до фильтра и слегка обожгла пальцы — он поморщился и помотал ими в воздухе».

Но это что? Подумаешь! А вот как вам воображаемые бёдра языка?

«Во рту танцуют зубы, извивается язык. Как в восточной пляске. Вверх-вниз, бедрами, бедрами. Какие бедра у языка? Воображаемые».

Сам понимаю, что рецензия не резиновая, но от ещё одной цитаты всё же не удержусь:

«Славянина кормили в самолете.

Его рот ел курицу; тонкую, как соленая бумага, колбасу; рис и курагу, его рот запивал это томатным соком, чаем, водой. Его глаза ели длинные облака, буквы самолетного журнала, фильм, мелькавший над головой, людей, снова журнал и снова облака. Его ладони ели подлокотник кресла, гладкую обложку журнала, хрупкую поверхность пластмассовой вилки.

Что ели его уши? Они остались голодны».

Нет, я, конечно, знаю, что Сухбат Афлатуни — ещё и поэт. Конечно, это могут быть и поэтические образы. Странные. Но для поэзии это — скорее достоинство. И тем не менее не покидает ощущение, что с какого-то похмелья это всё написано.

Давайте поищем в тексте источник вдохновения. Несколько раз упоминаются недорогие вина, которые пьют в общаге студенты, потом в Самарканде пьёт папа героя. Ну, в принципе, как версия — вполне.

И тут во второй книге (да, рассматриваемое буквоизделие — это своего рода дилогия) мы вдруг сталкиваемся с невероятно экзотическим способом одурманивания мозга. И в какой-то момент отпадают все сомнения, а в голове сияет мысленная, как сигарета, лампочка: вот оно! Эврика! Итак, что же это за способ? Зажмурьтесь, это

Такими, по рассказам автора, лечили расстроенные войной нервы философу Ницше:

«…в итоге он сам заболел, его лечили опиумными клизмами… Опиумные клизмы — последнее слово медицины. Может, после этого у него и началось…»

Но нет, не будем подозревать автора в употреблении сомнительных кружек Эсмарха, тем более что он сам осознаёт всю тлетворность этой практики.

Но вот очевидно потные валы вдохновения исключать нельзя. Притом вдохновения явно сокрушительного, когда пишется всё что попало, единым потоком, сюжет неряшлив, герои бесхарактерны, коллизии не то что запутаны, а свалялись в неразбираемый колтун.

Я всё ждал любовную линию. И действительно, герой смущённо путается с какими-то бабами:

«Его возлюбленные золотых кубков ему не дарили. Одна чуть не одарила гонореей; спасибо, что предохранился, см. выше».

Потом Фархад (он же Иван Ильин) знакомится на Алайском рынке Ташкента с уборщицей книжного магазина. И всё, он пропал, влюбился. К тому же ночью в общаге происходит удивительное:

«Она дошла до унылой башни, в которой помещалось философское общежитие. Потом стояла в лифте, поднимавшем ее выше и выше, сквозь слои этажей.

Зашла к нему и села на кровать.

Казах улыбался во сне.

А он — резко поднял голову.

Она сидела над ним и тоже улыбалась: той, дневной улыбкой. Улыбкой вопроса о мясном павильоне.

„Как…“ — начал он.

Она быстро поднесла к губам палец: „Тс-с…“»

Давайте оценим «улыбку вопроса» и осознаем, что герой наш — наверное, тот ещё сердцеед. Правда, он так и не выяснил, как зовут его «рыночную» любовь, выдумывает ей имена. Потом она куда-то незаметно исчезает.

И появляются другие бабы: какая-то Ута, какая-то Мерга, которая то ли воображаемая, то ли нет. Потом появляется некая фрау Фрау — явно порождение постклизменного бреда. Или избыточного вдохновения. Эту фрау Фрау тоже непонятно, как зовут, что ей надо. Она просто ходит за героем, встречает его на вокзалах, многозначительно и необязательно путается под ногами.

В общем, подходит к концу первая из двух книг, а любви у героя так и не случается. Правда, в сцене аутодафе, которой заканчивается (равно как и начинается) первая половина буквопродукта, герой вдруг вспоминает некую Анну, не мелькавшую раньше вообще нигде и никак:

«Тут, кажется, он вспомнил. Раздвинув губы, он закричал:

— Анна! Анна, ты где… Анна, спаси меня!»

Но и это внезапное имя тонет в потоке необязательностей, коими текст изобилует.

Но давайте всё же зададимся вопросом —

Если бы я мог это вам сказать, зайцы мои. Но не могу. Ибо непонятно.

Никаких радикальных и шокирующих идей автор устами героя не высказывает. Собственно (давайте чуть похвалим), некоторые моменты текста представляют интерес. Это парадоксальные эссе о кофе, о времени, о превратностях истории. Один-два афоризма — где-то так на уровне Пелевина-ст. Вот, например, мне понравилось:

«Все кому-то нужны. Раньше только Большой Брат смотрел на тебя, теперь к нему прибавились Средний, Младший и даже Такой, О Котором Ты Еще Не Подозреваешь».

Очень хорошо, согласитесь. Явно ради чего-то такого буквопродукт и ваялся. Но, к сожалению, к моментам, в которых Афлатуни блестящ и искромётен, прилагаются несъедобные ошмётки сюжета и непонятные потуги на любовную линию.

Но даже эти искромётные эссе — в общем-то, на любителя. На 10–15 лайков в соцсети. Никакого потрясания основ в них нет.

Правда, может быть, от отчаяния что-нибудь придумать автор подпускает пророческую струю. Это, я не знаю, какой-то

Например, в начале 1990-х герой предсказывает события 11 сентября 2001 года, сообразуясь вот с какой логикой:

«Башни-близнецы были построены в 1973 году.

Год, ставший началом конца истории. В конце 1973 года разразился нефтяной кризис, незападные страны впервые решились диктовать свою волю Западу. (…)

В том же 1973-м арабские террористы захватили два самолета в аэропорту Рима. Один взорвали, другой угнали в Кувейт.

Теперь эти башни будут взорваны. Да, эти башни. Да».

Да, зайцы мои, такая вот логика. Письма о своём открытии герой рассылает во все газеты и (возможно) в Спортлото. Ноль реакции. Герой размещает текст на своём сайте, который никто не читает. И вдруг — трах-бах! Приходит вежливая «гэбня» — Турок и Славянин, они же порождения героевой головы. Пророка законопачивают в больницу, а его компьютер обнуляют до фабричных настроек.

Но не только падение башен-близнецов предвидел герой Афлатуни. На его счету ещё ряд открытий:

«Он предсказал охватившую мир пандемию, назвав ее „китайской болезнью“ и угадав симптомы. (…)

Он предсказал с точностью почти до дня начало Долгой войны. Он предсказал… Это, наконец, переполнило чашу терпения тех, кто до того за его прогнозами просто молча следил».

Итак, терпение рептилоидов (или кого там) лопнуло, и происходит следующее:

«А Турок и Славянин ответили. Позвонили прямо ему в голову».

Я не могу, друзья, я уже рыдаю. Все эти предсказания уже свершившихся событий — они порядком дезавуируют хорошее впечатление от остроумных парадоксов. Предсказывать прошлое — трюк дешёвый, очевидный. Вы попробуйте, дорогой автор, реально проанализировать процессы, очертите контур будущего. Да, это рискованно, но это лучше, чем прорицать общеизвестное прошлое.

Что ж, мы видим, что в первой книге буквопродукта много, прямо скажем, фигни.

«Да, я сказал „фигня“; херня еще не наступила, давайте придерживаться терминологической точности», пишет автор на странице 37.

Поверим ему. Ведь нас ещё ждёт

Вот, действительно, загадка — о чём она может быть вообще? Вроде героя сожгли. Он что, как и полагается ведьмаку, собрал свой пепел кучкой и зазомбировал? Если бы.

Вообще, знаете, у меня возникло впечатление, что сначала была только первая часть. И её автор послал в издательство. А ему, лауреату, рукопись-то и вернули, присовокупив примерно то, что сказали мы. Но обнадёжив. Мол, если прибавится любовная линия, то можно и попытаться опубликовать.

И Афлатуни, не дрогнув печатающим пальцем, ввёл любовную линию. Во второй половине буквопродукта. Я, зайцы мои, видел всякое, но с таким артхаусом сталкиваюсь впервые. Короче, оказалось, что та Анна, к которой взывал с костра Фархад, это его жена. Не, ну а что вы удивляетесь? Ну жена. Да, забыли о ней упомянуть. А это потому, что у героя, короче, опухоль мозга, точно! И он всё забывает. Да что вы привязались? Читайте, что лауреат написал! А то ишь! И вообще:

«Он женился на ее ушах. Ему просто нужно было два отверстия для своих мыслей».

Короче, вот эта самая забытая жена — она и есть та загадочная фрау Фрау, что неосмысленной тенью бродит за героем всю первую часть. А он её как бы не помнит — ни как зовут, ничего. Ах, как это драматично.

И вот вторая книга «Катехона» писалась явно в сильных попыхах. Тут уже не до стилистических излишеств и кунштюков. Тут не до плезиру, успеть бы к дате. И Афлатуни пользуется безотказным боллитровским приёмом под кодовым названием «Каждую крошку в ладошку». То есть ни одно слово не должно пропасть. Ведь всё, что выделилось из лауреатской головы, — священно. Начинается безотходное производство. Например, как здесь:

«Платье с вырезом на груди… как это называлось тогда? Да, „декольте“, она помнит. Вырез, то есть, да, декольте, прикрыт… прикрыто прозрачной… неважно как это называлось. Хорошо, пусть будет — накидкой. Прикрыто накидкой».

То есть видите — в ход идут все синонимы. Ничего не выкидываем.

«В Батуми они как-то друг друга терпели и даже любили. У каждого была своя… забыла слово. Типа „вентиляция“. Да, отдушина. Своя отдушина».

Такое впечатление, что в дело идут и пометки редактора:

«И тогда он встретил ее.

Пошлая, тысячи раз использованная фраза. „И тогда он встретил ее“».

Ничего не пропадает. Хотя, конечно, это всё вкусовщина. Но есть и

Например, вот от этого я завис надолго. На странице 396 читаем:

«Заметила свежее пятно на скатерти; представила лицо тещи с расширенными глазами».

Это героиня, собственно Анна, заметила пятно. Она, конечно, девушка европейская — сторонница чайлдфри и толерантности. Может, это всё неспроста. Вдруг инклюзивность до того дошла, что в Европе уже и свекровь тёщей называют. Мало ли.

А несколькими страницами далее есть совсем уж непростительная путаница с датами:

«Пятнадцатого июля тысяча двести тридцать седьмого года более тысячи детей в необычном судорожном танце вышли из Эрфурта и дошли до соседнего Арнштадта. (…) А это было время больших войн. (…) Время Крестовых походов. Когда эрфуртские детишки плясали и падали без сил… В это же время на севере шло усиление Ливонского ордена и его первые стычки с русичами. Через двадцать с небольшим лет они двинутся на Новгород… Понимаешь, в ливонских войнах могли быть те самые подросшие дети или их ровесники».

Что-то мне в этом пассаже глаз-то зарезало. Ну смотрите, допустим, дети плясали в 1237 году. Прибавляем 20 лет. Имеем 1257 год. А Ледовое побоище случилось в 1242 году. То есть всего через пять лет после детских плясок. И от этой несуразности всё мыслепостроение автора рушится.

И это ведь — не просто опечатка. Это, в общем-то, — маркер того, что текст-то не перечитывался. Писался быстро, с колёс. Ну а что? Лауреат творил. Вы — жуйте, не отвлекайтесь.

Тем временем

Перед нами буквопродукт сырой, непропечённый, сляпанный в бреду и спешке. На прилавки, однако, поступил под видом премиального. Но нам же не привыкать?

Собственно, автор сам дал нам исчерпывающий образ своего текста. Вот он, на странице 158:

«„Новое платье короля?“ — усмехался он сверху.

Да. Нет. Ты ничего не понимаешь. Те мастера не были обманщиками. Они были философами. Они сшили королю наряд из новых имен.

(…)

Новое платье из имен колыхалось на нем, как жидкое стекло. По обеим сторонам стоял народ и разглядывал своего правителя. (…)

„А мальчик?“

Какой? А… всё было не так. „Король гол?“ Нет. Во-первых, он ничего не кричал…

(…)

Король сам всё понял. Он понял по лицам своих подданных, что они не видят его нового философского платья. Они видят только его ноги, стянутые гусиной кожей, и впалый живот с жалкой шерстью внизу. И только тот „мальчик“… Перестань кусать мое ухо… Хорошо, если я останусь без уха, тебе будет веселее? Вот и оставь… пожалуйста…

А мальчик был девочкой. Девочкой со светлыми, чуть водянистыми глазами.

Только она видела новый светящийся костюм».

Да, зайцы, специфика новых времён такова, что уже все видят то, что короли — голые. Это уже давно ни для кого не секрет. Но лишь избранным, таким как Елена Шубина, дано видеть неочевидные достоинства всех этих поставляемых на книжные прилавки лауреатских буквопродукций.

До новых встреч.

Вот перед нами, в общем-то, очередное «открытие года» от Редакции Елены Шубиной. Рубленые, то зелёные, то белые, разноразмерные буквы названия на густо-лиловом фоне, сквозь который проглядывают очертания некоего города. Такой стиль оформления обложки мы видели в случае Сальникова. «Петровы в гриппе…», «Оккультрегер» были оформлены так. Стало быть, у Алексея появился конкурент. Кто же он?

«Даниэль Бергер (р. 1983) родился и живёт в Кыргызстане, режиссёр документального и игрового кино, продюсер», сообщает нам задняя сторона обложки. Также мы узнаём, что разбираемый буквопродукт — авторский дебют, но, несмотря на это, по книге уже снимается сериал.

Что ж, сделаем почтительное «ку». Правда, ни в «Яндексе», ни в «Кинопоиске» фильмография дебютанта не высвечивается. Все строчки выдачи занимает знаменитый актёр (р. 1965) — полный тёзка нашего дебютанта. Но не будем подвергать сомнению регалии. Я когда-то и сам снимал документалку — в лучшем случае одна из пяти работ в тот же «Кинопоиск» попадает. Так что может быть. Странно, что игровые фильмы не отобразились. Но Кыргызстан — далеко. Может, и не вся информация о местном кинематографе к нам приходит. Но тот же «Кинопоиск» не хранит информации и о съёмках сериала, хотя обычно отмечает даже проекты «в процессе». Впрочем, тоже наверняка не все.

Да, на «фронте» и «бэке» обложки — цитата писательки Яны Вагнер. Одна и та же, сзади расширенная. Она о том, что книга Бергера похожа на «Американских богов» Нила Геймана. Но почеловечнее и пооптимистичнее.

Что ж, посмотрим! Первое, что бросается в глаза, — это

То есть дебютант Бергер сдал в редакцию не каракули, не черновики, не пьяные потоки сознания, не мусор, как матёрые (хотя и не очень тоже) коллеги по издательству. Текст приличен и даже вылизан с несвойственной для релизов РЕШ тщательностью. Видно, что дебютант подошёл к делу ответственно. Это располагает.

Лет пять назад я был на одной премиальной церемонии и заметил, что писательская общественность состояла из двух абсолютно разнородных страт: аккуратны, причёсаны, трезвы и в костюмчиках были дебютанты, а мэтры — всклокочены, пьяны, похожи на бомжей. Бергер — всё же категория первая, причёсан и в костюмчике.

Книга представляет собой сборник рассказов. Тринадцать небольших, плюс финальная повесть. Язык повествования — не тяжек, прост без убожества, не содержит избыточных красот, но использует интересные обороты. Примерно как у Акунина* (внесён в список экстремистов и террористов, иноагент). Видно, что текст вычитан не единожды. Алексею Сальникову, конструктору километровых нечитаемых синтаксических конструкций, стоило бы встревожиться.

Концепция сборника — нечистая сила среди нас. Всё многочисленное инферно можно потрогать, с ним можно пообщаться, вступить в те или иные отношения. Странно, конечно, что сборник, в чьём названии присутствует слово «нечисть», начинается с рассказа про ангела, который на заре советской власти не может найти себе жильё. Это, забегая вперёд, не оплошность, а концепт, но его чуть подробней мы разберём далее.

Помимо ангелов, здесь представлены чёрт-бабник, леший, снежный человек, говорящие со спящими варежки, похотливые деревья, экстрасенсы, сирены и т. д.

Автор фокусничает. Есть примерно три аберративные «обманки», которыми в своё время, до полного надоедания, развлекал народ Пелевин. У Бергера трюки — тоже недороги, но тем не менее определённый интерес представляют. Все эти внезапные провалы в сон — они достаточно неожиданны. Они, безусловно, текст украшают и читателя-простеца в чём-то даже наркотизируют.

Более того, есть примерно два смешных диалога. Автор знает меру читательского терпения и с ним не экспериментирует. Эпизоды кратки и насыщенны. Всё это убеждает нас, что Бергер — не графоман.

«Вы ругать его вообще будете?» — спросят нетерпеливые читатели. Да, дорогие мои, буду. Но не за ляпы, безграмотность, убожество, косноязычие, каковые свойственны очень многим шубинским авторам. Порицать тут следует за другое. Например, за

Да-да, дорогие мои. Вы не ослышались и не очитались. Бергер, не знаю уж откуда, знает психологию читателя. Это не обычный шубинский бабуин, который лепит в пустоту ахинею, незнамо для кого. У Бергера — всё чётко и просчитано. Он играет на читательском восприятии достаточно вменяемую мелодию, как Филипп II на кошачьем органе в известном произведении.

Кем бы ни был Даниэль Бергер, он, как продюсер, абсолютно точно высчитал таргетгруп, аудиторию. Книги у нас сейчас читает — кто? Тётеньки. 90 % книг попадает именно к ним. Значит, и писать следует только для них.

Поэтому с Нилом Гейманом сравнивать не стоит. У этого англичанина «Американские боги» — достаточно жёсткое, тётеньками не перевариваемое повествование. А у Бергера каждая новелла о нечисти — это что-то вроде сусальных рождественских историй госпожи Чарской, о которых, например, Корней Чуковский отзывался так: «Она так набила руку на этих обмороках, корчах, конвульсиях, что изготовляет их целыми партиями (словно папиросы набивает); судорога — её ремесло, надрыв — её постоянная профессия, и один и тот же „ужас“ она аккуратно фабрикует десятки и сотни раз…»

Вот и у нашего кыргызстанского самородка Бергера рука на «корчах и конвульсиях» набита преизрядно. Не везде, но где-нибудь обязательно доверчивая читательница брызнет слёзкой. Может быть, над историей абхазской сирены, потерявшей на войне сына. Или над трогательной любовью красноармейца, родом из мелкой башкирской нечисти.

Но эти слёзы спровоцированы не вдохновенным гением, но поднаторевшим профессионалом. Потому что иные, как ни пыжатся, но профессионалами не кажутся. Здесь же профессионализм просто прёт, как тесто из квашни. Это и хорошо, и плохо.

Плохо потому, что нет искренности. Всё смоделировано, как музыка кошачьего органа. Рассказы не созданы в порыве, а собраны, как механизмы, работающие и выполняющие некую функцию. И вся эта механика направлена не просто на тётенек, а на главтётеньку, на архидаму российского книгоиздания. Ну да, вы всё правильно поняли. Сделано всё, чтобы проняло именно её. И

Вот перед нами рассказ «Хоньзя». Начинается с места в карьер. Вернее, в эшелон.

«Так и получилось, что на пятерых Ефимовых всего два мешка. Один, потяжелее, Игнат с женой тащат. Второй — сыны, Санька да Ванька. А младшая, Ольха, кота несёт. Ну вот и всё, вроде готовы. Айда, кулацкое отродье!»

Особенно трогателен, конечно, кот. Да, перед нами — раскулачивание крестьян. Знакомое нам в том числе и по трудам Гузели Яхиной. А там вскоре и эшелон появляется:

«Дурным чем-то от поезда несло — мертвечиной».

Добавим, что и яхинщиной тоже. Дальше долгий путь, неизбежные ужасы железнодорожного транспорта:

«В следующие дни из вагона вытащили ещё человек шесть. Вольготнее от этого не стало, но оставшимся было уже всё равно — лежали друг на друге вповалку, временами только ощупывая своих — живы ли?

Наконец вместо привычного уже „мертвецы есть?“ послышалось „разгружаемся“».

Казалось бы, найдите хоть одно отличие от трудов Гузели Шамилевны. Но оно есть, и принципиальное. Потому что с людьми едет домовой. Он помогает им выжить и устроиться на месте ссылки, отогревает в лютую стужу.

Перед нами, в общем-то, технология mash-up. Смесь псевдореализма с хтонью. «Гордость и предубеждение и зомби», «Авраам Линкольн и вампиры» — явление того же ряда. То есть во вполне очевидный нарратив имени Гузели Яхиной вплетается нечистая сила. Не страшная! Ни в коем случае! Плюшевая, игрушечная, чтобы тётенек не спугнуть.

Впрочем, не всегда нечисть плюшевая. Есть и отвратительные создания. Очень показателен в этом отношении рассказ «Навий да Алинадий». Это — имена двух братьев-упырей, которые питаются мертвечиной.

«С этого-то дня упырям стало попроще: банда никак не разоблачалась, поэтому расстреливать мурминских контрреволюционеров приходилось пачками. А тела сбрасывались в общую могилу у леса, откуда их и таскали потихоньку братья».

В карманах убитого комиссара один из братьев находит большевистскую газету, читает и проникается.

«Что такое классы, Алинадий представлял себе смутно, да и многие другие слова здесь были не ясны, но зато какой внутренней силой и свободой дышали эти строки! Какой горькой вдруг осознавалась вся прежняя жизнь с её вечными тяготами и заботами о куске мяса!»

Заканчивается рассказ закономерно: упыри идут служить революции, распевая «На бой кровавый…». В общем, всё, чтобы Елена Даниловна была довольна. Чтобы в списки бестселлеров определила.

Кажется, что механизм клепания таких рассказиков достаточно прост. Берётся какое-нибудь «зверство» советской власти — вымышленное, реальное, не суть, — и к нему подвёрстываются лешие да кикиморы. Так, да не так! В иных рассказах наступает реальный

Рассмотрим, например, рассказ «Ене и Сохо». Городская девушка Северпи приезжает в село хоронить деда, а тот был колдун. Сразу после похорон он возвращается из гроба, чтобы, как говорят бабки, внучка исполнила своё предназначение. Дело в том, что девушка принадлежит к почти вымершему народу эрля, который живёт в одной деревне с народом шульгэ.

От народа остались только девушка да три бабки. Они-то и рассказывают городской красавице, что дед, оказывается, был женат на берёзе. И девушка начинает искать себе деревянного жениха. И находит — это красавец-дуб по имени Юман.

«Высокий — выше Северпи на голову. Плечи широкие — такой на одно плечо Северпи посадит, а на другом детишек целая стая поместится. Сильный и добрый — от любого зла защитит жену свою. — Юман, ты теперь мой, — говорит Северпи.

Дуб кивает головой, зелёным венком покрытой. Присылай сватов, говорит».

Тут возникает, конечно, вопрос о том, какого роста девушка, что дуб выше её всего на голову. Метров пять-шесть, наверное.

На свадьбу приходит весь народ — три старухи и покойники.

«Вот и собрались эрля. Стоит народ: три старухи и девка меж ними с барабаном. А за ними Яркай со своим воинством — ну, с той стороны кладбища, где эрля лежат. Все как один здесь».

Но Северпи с дубом зачинают весь народ заново. Ене и Сохо, чьи имена вынесены в заголовок, — это говорящие во сне варежки (они же детские старые куклы).

Что тут сказать, кроме того, что под Бишкеком, наверное, растут забористые мухоморы. И того, что по нынешним реалиям рассказ — не очень-то полезный. Ну да, возрождение самосознания маленьких народов. Вот только это возрождение, когда до какого-то предела доходит, кровью заканчивается. Был похожий фильм — «Овсянки». Там про двух унылых мужиков, последних из своего народа, которые едут в глухую деревню проводить унылый ритуал. Но если это уныние сдобрить мухоморной субстанцией, появляются весёлые картинки, ходячие мертвецы и говорящие деревья.

В общем, Гузели Шамилевне есть куда расти, хоть и вслед за своим подражателем Бергером. Тот, во всяком случае, за своей учительницей следует чётко, след в след. Похоже, что Даниэль солидарен с Гузелью и ещё по одному принципиальному моменту, который, однако, напрямую вслух не проговаривается, но, кажется, подразумевается. Принципиальный момент такой: не выиграли бы войну…

Очень показателен в этом отношении рассказ «Смерть в Саксонии». Главная героиня рассказа — собственно, Смерть, которая пришла за гуцульским юношей по имени Петро. Того угнали в Германию, он должен решиться на побег, но что-то срывается, и умереть пареньку не судьба. Волею бишкекских мухоморов, над головой каждого героя горят годы рождения и смерти. И вот Смерть видит, что гуцульский паренёк умрёт на следующий день — притом вместе с хозяином, фермером Отто. Но и этого не происходит. Петро чуть не падает с крыши, а немец его спасает. И становятся фермер и остарбайтер друзьями.

«Парень больше не помышлял о бегстве, целиком погрузившись в обычную крестьянскую рутину и ночные похождения по домам окрестных немок, не слишком озабоченных сохранением чистоты своей крови».

В общем, жил парень, не тужил, с фашистами прекрасно ладил. Но тут — правильно, приходит красная армия. И хорошей жизни настаёт карачун. Петро уговаривает Отто (который уже хорошо знает язык, называемый автором «гуцульским») выдать себя за гуцула.

Концовка печальная:

«И тут судьба, наконец, определилась. Над головами Отто и Петро зажглась новая дата — 25.05.1951. Значит, заберу я их в Западном Казахстане, при попытке побега из лагеря».

В общем, кончилась красивая жизнь. В уже упоминавшемся рассказе «Хоньзя» как бы для сравнения расписаны нравы наших отечественных вертухаев, для которых ничего не стоит бросить в лесу на морозе на ночь группу раскулаченных, чтобы те гнали план по лесоповалу. Немцы по сравнению с этими нелюдями, конечно же, душки.

Впрочем, «баварское» — не единственный принципиальный момент. Уловил Бергер и ещё одно поветрие, гораздо более хитрое, на котором в меру косноязычия также паразитируют шубинские графоманы. Давайте рассмотрим этот

Вспомним ангела из первого рассказа, открывающего сборник про нечисть. О, он там неслучайно. И, конечно, взаимоотношениям всей бесовщины и христианства надо было бы уделить место. Бергер и уделил.

Например, в рассказе «Доброй ночи, Мимоза!». Главная героиня — бывшая сладкоголосая античная сирена, в незапамятные времена вслед за аргонавтами приплывшая в Колхиду. Сейчас она работает продавщицей в школьном буфете, заодно впаривает курортникам чурчхелу, домашнее вино и водку «Распутин». Сестра героини, тоже сирена, по имени Фрина с ностальгией вспоминает времена многобожия. Не то что сейчас.

«Фрина никак не могла взять в толк, как может один бог приглядывать сразу за всем на земле и почему пришельцы не подчиняются своим богам, занимаясь грабежом и войнами».

«Эти люди безумны, раз просят защиты у бога, которого другой народ казнил!»

«Фрина и сама видела людей, которые часами простаивали у креста, на котором был казнен этот бог, но ни разу не слышала, чтобы кому-то он ответил. Хотя рассказов о совершённых им чудесах ходило множество, но всякий раз оказывалось, что чудо это произошло где-то далеко и очень давно».

Но в финале рассказа христианский бог себя проявляет. У Фрины во время войны (видимо, абхазско-грузинской) убивают сына.

«Ей вспомнился жрец ромейского бога, убитого, но бессмертного, как сама жизнь. Жрец рассказывал ей про то, как мать бога смотрела на него умирающего, а он просил её не плакать. И вспомнив это, Фрина ещё сильнее залилась беззвучными слезами: „Если слышишь ты, если ты всё-таки не умер тогда на кресте, помоги ему! Возьми жизнь мою. Всё, что хочешь бери, но его спаси. Прошу тебя! Ради слёз твоей матери прошу…“»

И жестокий бог отвечает: сын оказывается жив, а бессмертная мать скрючивается от старости. Конечно, кто-то усмотрит здесь всего лишь святочную историю в духе г-жи Чарской о всесокрушающей материнской любви. Но вместе с очистительными слезами в головы дам-с внедряется и такой вот «модный» и антихристианский (посмотрим уж правде в глаза) посыл.

Резюмируя всё сказанное, давайте отметим, что наш пишущий продюсер — довольно-таки

Согласитесь, покорить столицу для провинциала — задача не самая простая. Но Бергер идёт к ней аршинными шагами. О каком-то таланте в его произведениях речи, увы, не идёт. Весь, какой был, направлен на монетизирование и достижение своих целей. В частности, на создание «образцовых» текстов для Редакции Елены Шубиной. А талант — явление более стихийное, берегов не знающее. Здесь же поток авторского мухоморного воображения загнан в бетонное русло формата и непререкаемых идеологем.

Впрочем, в финальной повести «Гуляй, песня!» автора прорывает на откровенность. Там речь идёт о тележурналистке Розе, разъезжающей по области в поисках самодеятельных артистов. В начале повести героиню осеняет, как она может вырваться из порочного круга рутины.

«Прощайте, унылые директора птицефабрик! Чао, пасечники-рекордсмены! Суровые и немногословные овощеводы, адью! Больше никаких вопросов о тоннах картофеля на гектар! Никакого навоза и никаких тыкв! У Розы будет новая передача на областном телеканале. Передача, достойная её таланта и амбиций!»

А взять с наскока, типа, самое престижное издательство страны — это, наверное, даже покруче передачи на областном телеканале.

И ещё почему-то мне кажется, что, когда конъюнктура сменится, тот же Даниэль Бергер, не моргнув, будет писать нечто совершенно противоположное тому, что излагает сейчас. Бывают такие люди, которые и напишут, и скажут всё, что надо, не испытывая на самом деле каких бы то ни было чувств, эмоций. Если надо, то поток креатива можно канализировать и в радикально противоположном направлении. Ну а пока знайте, что Бергер — это надолго. Он ещё и на пьедестал заберётся, и нынешних лавроносцев распихает. Такие сметливые продюсеры никогда не пропадают.

ДАНИЭЛЬ БЕРГЕР: ЧЬИ УШИ ТОРЧАТ ИЗ-ПОД МАСКИ ДЕБЮТАНТА?

У журналистов, друзья мои, есть такое сверхчувство, как интуиция. Оно порою ведёт мимо толп коллег к чёрному выходу, через который, собственно, и сматывается из присутственных мест звезда. Оно, это сверхчувство, случается, подсказывает и нужный вопрос, который разбивает ментальную оборону интервьюируемого, и того уже не остановишь — говорит и говорит.

Про интуицию можно рассказывать долго. Может, когда-нибудь.

Так вот, эта самая интуиция вступила в сговор с совестью и стала нашёптывать: «А ведь не разобрался ты, Лев Валерьевич, с обозреваемой книгой до конца. А конкретно с „мухоморным клоном Гузели Яхиной“ Даниэлем Бергером и его сборником „О нечисти и не только“. Какая-то тайна осталась, недосказанность».

Мы остановились на том, что Бергер — молодой бишкекский карьерист, решивший из своего далёка покорить Москву и бодро написавший для Редакции Елены Шубиной книгу, в которой как бы невзначай и очень профессионально отработал по всем площадям покупательского интереса. Тут и слёзки для читательниц, и фокусы а-ля Пелевин, и умение строить сюжет (что вообще редкость необычайная), и достаточно выпуклые характеры героев. И всё это — в лице одного самородка из Бишкека.

На обложке, напомню, об авторе сообщалось, что он режиссёр и продюсер игрового и документального кино. Как мы помним, ни «Яндекс», ни «Кинопоиск» никуда нас не привели. Там просто нет никакой информации о таком кыргызском кинематографисте, как Даниэль Бергер.

Можно было бы махнуть рукой. И сначала Лев Валерьевич так и поступил. И вот тут-то совесть в союзе с интуицией на него и взъелись. Я ведь, друзья, и на кинофестивалях бывал. А уж кыргызских кинематографистов знаю лично, если не всех, то многих. И тогда я совершил

Один телефонный звонок

В Бишкек. Своему хорошему кыргызскому другу, оператору Таланту Акынбекову (в «Кинопоиске» он, кстати, есть). Это — один из лучших операторов Кыргызстана, работал со всеми и всех в местном кинематографе знает.

«Бергер… Бергер… — повторял Талант, очевидно, копаясь в памяти. — Что-то не знаю такого. Не местная какая-то фамилия. Может, из молодых кто? Ну которые там рекламу, клипы снимают?»

«1983 год рождения, дорогой Талант, — сказал я. — Сороковник ему».

«Не, ну таких-то я всех знаю. Нет среди них Бергера».

Это что же получается, дорогие друзья? Никакого кинематографиста Бергера не существует? Это фейк, фальшивая личина?

Интересно, правда? Но рядовой читатель, без круга знакомств в кыргызстанском кинематографе, конечно, примет за чистую монету информацию с обложки.

Впрочем, ещё один опрошенный бишкекчанин написал: «Впервые слышу. Но, может, известен в определённых кругах». Потом, правда, добавил: «Самый известный Даниэль Кыргызстана — Даниэль Ажиев. Это главный чувак по вебкаму, по всей ЦА и Казахстану. Но не уверен, что этот жанр можно отнести к документальному кино».

Но давайте подведём предварительный итог. Ни кинорежиссёром, ни продюсером, ни королём вебкама, ни, видимо, урождённым бишкекчанином человек, скрывающийся под псевдонимом «Даниэль Бергер», не является. Согласитесь, что это

Какая-то странная, мутная история

Но давайте попробуем разобраться. В принципе, любым, самым диким историям находятся аналоги в истории. А если мы погуглим информацию по литературным мистификациям, то столкнёмся с маэстро Роменом Гари. Этот французский писатель (1914–1980), уроженец города Вильно Российской империи, был авантюристом, плейбоем, героем войны в небе, дипломатом, совратителем кинозвёзд. Но интересно не только это. В 70-х годах Гари создал самую удачную литературную мистификацию всех времён — вымышленного писателя Эмиля Ажара. Произведения этого литературного фантома обрели завидную судьбу. Второму роману «Ажара» дали Гонкуровскую литературную премию, фильм по тому же роману получил «Оскара» в 1977 году. А что до Гонкуровской премии — ни один писатель не может получить её повторно. А у Гари, так вышло, она случилась два раза.

Роль «Эмиля Ажара» исполнял племянник Ромена Гари — молодой обалдуй Поль Павлович. Мэтр заключил с ним джентльменское соглашение, выплачивал проценты от гонораров, а Павлович как мог дурил журналистов — мол, он то в Рио-де-Жанейро, то в Женеве живёт, а первое официальное интервью дал в Копенгагене.

И вот тут-то в голове, что называется, щёлкнуло. Пазл сложился.

Ну конечно. Никакой этот Бергер не провинциальный карьерист с амбициями. Он — маска кого-то из мэтров. Но кого?

Есть одна вполне

Очевидная версия

С кем у Бергера практически один в один совпадает стилистика? Это мы установили в прошлый раз — Борис Акунин[1].

Абсолютно тот же строй предложений, вкрапления интересностей, затейливых словечек из других языков.

Если бы Бергер был просто кыргызским писателем, он бы, наверное, писал про Кыргызстан. Здесь же про Бишкек — только один рассказ «Албарсты».

«В тот год Аттокура Дюйшеновича только назначили в музей. До этого он был директором мясокомбината, но как-то уж очень проворовался, и родственники, от греха подальше, устроили его сюда».

Строй этого, да и всех прочих предложений — абсолютно акунинский*. Диалоги — тоже его:

«— Винокуров, где напарник твой Егор?

— Животом мается, ваше благородие!

— Отставить благородие! Я те по зубам сейчас дам. Отвечай как положено.

— До ветру пошёл, товарищ комиссар! Ой…

— Чего?

— Дак я тоже б это… Отпустите меня, товарищ комиссар! Лопну щас!

— Да беги уж, засранец!»

Достаточно раскрыть «Смерть на брудершафт» или, прости господи, «Аристономию», чтобы увидеть в точности те же «благородия», такого же сорта лубочное просторечие.

В пользу «акунинского»* происхождения говорит и география сборника. Тут и Москва (географию которой «бишкекский режиссёр и продюсер» знает подозрительно хорошо), и белорусские леса, и приуральские деревни, и абхазское побережье, и даже уютная, игрушечная, словно фарфоровая, Германия времён Третьего рейха.

Профессионал «палится» даже не манерой изъясняться, а структурой своих работ. У Акунина* в библиографии был похожий сборник. Назывался «Сказки народов мира». Одна и та же рука видна даже не в схожей морали, а в самой форме. Тот сборник тоже состоял из примерно десятка маленьких сказок и одной сравнительно большой повести. Здесь мы видим около десятка рассказов и финалом — повесть.

Видим мы и фирменные акунинские* игры со стилями. Например, в рассказе «Сокровище Гознака» перед нами — стилизация «Тысячи и одной ночи» под советские реалии. Всё, как любит Б. А.

Не будем утверждать категорично, но с большой долей вероятности перед нами — Борис Акунин* в маске. Это куда вероятнее, чем появление в далёком Кыргызстане пишущего по-акунински* самородка, с первой же попытки пробившегося к самой великой Шубиной. Ну вот вам самим что кажется более реальным?

Но возникает вопрос:

А зачем ему это надо?

А зачем это надо было, например, тому же Ромену Гари? Потроллить критиков, которым понравилось поругивать мэтра и которые тут же бросились нахваливать дерзкого новичка. Со стороны нашего французского земляка это было, конечно же, озорство.

А в России — кого троллить? У нас что, есть критика? Простите за риторический вопрос. У нас есть маркетинговые аннотации и произрастающие из них отклики в прессе. Что за интерес над ними издеваться? Стоит ли ради этого заново, под чужой личиной карабкаться на сомнительный олимп российского «лидера продаж»?

Тем более, как мы помним, у Акунина* подобный опыт есть. Лет пятнадцать назад он публиковал историческую беллетристику под псевдонимом Анатолий Брусникин и женское мистическое чтиво как Анна Борисова. Успеха не было. Игра не окупила стоимости свечных огарков. (Тем же некоторое время занимался и Алексей Иванов, и тоже с провальным результатом.)

Но личины «Брусникина» и «Борисовой» разоблачались легко. Акунинские* уши торчали за километр. Подлинный автор вычислялся хотя бы по инициалам А. Б. Это тот же Б. А. — только наоборот.

А в данном случае у нас инициалы Д. Б. Напоминает крылатое изречение министра иностранных дел, не правда ли? Не будем расшифровывать. Возможно, здесь скрыто отношение автора к простодушным читателям.

Но зачем Акунину* топтаться по тем же, не приносящим дохода, граблям? Думается, тут интерес серьёзней самой изощрённой мистификации. Интерес здесь не столько эстетический (хотя и его до конца отрицать не будем), сколько, предположу, меркантильный.

Времена-то сейчас — лихие. А политическая позиция живущего во Франции создателя Фандорина — очевидна и нескрываема. Если его попросят высказаться, он молчать не станет. И это высказывание может повлечь последствия. За них уже поплатился коллега по редакции «Жанры» Дмитрий Глуховский*, не просто объявленный иноагентом, но оказавшийся ещё и в розыске. Мается в статусе иноагента в США и Дмитрий Быков*. Почему мается? Потому что статус не позволяет получать гонорары из России.

Думается, что Акунин* не исключает возможности появления рядом со своим псевдонимом роковой звёздочки. И в таком случае появление на свет Даниэля Бергера — это создание запасного аэродромчика, подстилание соломки. В конце концов, наличие клона позволит получить авторский гонорар через подставное лицо. А это самое лицо — не исключаю — тоже чей-то племянник, с которого станется разыгрывать из себя писателя и жить в дешёвом по сравнению с Москвой Бишкеке вполне себе припеваючи.

Возникает вопрос: а почему площадкой для аэродрома выбрана Редакция Елены Шубиной, а не родная для Акунина* редакция «Жанры»? Предположим, что на новом месте и искать не будут. К тому же у Елены Даниловны маркетинговые возможности для продвижения авторов — весьма весомые.

Вот только с конспирацией Елена Даниловна (или её присные) — опростоволосилась. Шубина и Акунин* — московско-французские боярове — стали жертвами такого, знаете, надменного московского заблуждения — мол, Кыргызстан, край мира. Кто их, кыргызов, разберёт? Никто среди них следы искать не станет. Но, как мы видим, язык и до Бишкека доведёт и выяснит подробности.

Бесплатный и бесполезный (уже) совет. Концы в воду надо было прятать в Узбекистане. Он большой. Там найти следы труднее. А ещё лучше в Туркменистане. Там уж точно концов не сыщешь. Но что сделано, то сделано.

Кстати, Бергер — не единственный высокопрофессиональный «дебютант» нынешнего сезона Редакции Елены Шубиной. Есть ещё несколько подозрительно мастеровитых произведений начинающих авторов. Их мы обязательно проанализируем в ближайших выпусках — не торчат ли из-под новых личин чьи-нибудь знакомые уши?

2023

P. S. Как вам поворот, зайцы мои? Дебютант-то оказался — ох непрост. А Акунина*, как я и предсказывал, в самом скором времени объявили иноагентом. Но даже это — ещё не всё. Потому что вскоре после публикации этого импровизированного критического расследования мне написал сам Даниэль Бергер. Но давайте смотреть дальше.

ДАНИЭЛЬ БЕРГЕР РАССКАЗЫВАЕТ О СЕБЕ

Не так давно, как вы помните, мы провели небольшое расследование на тему того, кто таков новый автор Редакции Елены Шубиной Даниэль Бергер, деятель кино и телевидения из Бишкека? В Кыргызстане нового шубинского автора не знают. Практическая идентичность творческого почерка позволила нам предположить, что под маской улыбчивого бишкекского толстячка скрывается сам Борис Акунин*, формируя на всякий пожарный запасной аэродром.

И вот вдруг в ответ на наше расследование пришло то, что журналисты называют обратной связью.

Даниэль Бергер прислал письмо.

«Здравствуйте, Лев Валерьевич.

Это Даниэль Бергер. Спасибо за лестное, хоть и незаслуженное сравнение с Акуниным*».

В письме Бергер отрицал всякую возможность мистификации и утверждал, что гражданином Кыргызстана является вот уже 40 лет.

Лев Валерьевич написал ответ:

«Здравствуйте, дорогой Даниэль! Хотя я всё же пребываю в святой уверенности, что Вы — Георгий Шалвович.

У меня есть к Вам предложение. Вот какое: дайте нам интервью. Наверное, письменное. Я задам Вам ряд вопросов, а Вы ответите то, что считаете нужным. Я видел интервью лица Вашего проекта „Лабиринту“ и узнал оттуда не особо много. Как Вы относитесь к этому предложению?»

Тот, кто называет себя Даниэлем Бергером, откликнулся немедленно: «С удовольствием!»

И вот, собственно, интервью. Вопросы достаточно каверзные. Я думал, что ответ на них займёт не один день. Но ответы пришли через 34 минуты. В моей практике, друзья, это рекорд.

Привожу интервью в полном объёме с сохранением орфографии и пунктуации. Вернее, ответы были присланы в формате pdf, я перевёл это в doc, но некоторые слова слиплись и силами программы Word разлепливанию не подлежат.

* * *

— Давайте начнём с детства. В каком районе Вы выросли? Кем работали Ваши родители?

— Я родился и вырос в селе, в Калининском районе Чуйской области, ныне он называется Жайыльским.

— Бишкек — прекрасный город. Может быть, Вы, как бишкекчанин, расскажете нам какую-нибудь местную интересную историю?

— Я не бишкекчанин, я сельский.

— Кем Вы мечтали стать в детстве? Сбылось ли?

— Мечтал стать программистом, сбылось, но не так как ожидал, — одно время владел IT-компанией.

— К какому времени относятся Ваши первые литературные опыты? Где их можно почитать? Будем благодарны за ссылки.

— Писал с детства, но никогда не считал нужным публиковать что-то.

— Кого Вы можете назвать Вашим литературным учителем?

— Я не очень читающий человек, если честно. Например, о книге «Американские боги» я узнал уже после публикации своей книжки.

— Предпринимали ли Вы какие-то попытки опубликовать свои произведения?

— Нет.

— Как Вы наработали почерк профессионального литератора?

— Я не уверен, что у меня есть почерк профессионального литератора. Я просто записываю те истории, которые вижу.

— Расскажите о своих фильмах. Можно ли их посмотреть?

(Ответ на этот вопрос интервьюируемый просил не публиковать. Но ответил. Краткий смысл: это большой секрет, говорить нельзя. Как-то так.)

— Неизбежный вопрос про сериал. Кто его снимает и когда ожидать?

— Вот здесь отвечу как профессионал: согласно договору только продюсерская компания уполномочена давать комментарии относительно сериала.

— Из четырнадцати текстов Вашего сборника лишь один — про Кыргызстан. Достаточно интересный и смешной рассказ. Только вот на Тянь-Шане йети — примерно такая же редкость, как пираньи где-нибудь в Северной Двине. Теоретически возможны, но вообще-то их ареал — Гималаи. Но вопрос о другом: почему в Вашей книге так мало Кыргызстана?

— Для справки: албарсты — это не йети. Это достаточно древний, домусульманский образ. Он прошел долгий путь трансформации от Великой Матери (да, изначально это женский образ) и помощницы в родах к уродливой старухе, которая душит новорожденных («албарсты мени басты» — «албарсты меня душил» — так говорят о ночном удушье). Тем не менее в высокогорных областях Кыргызстана (например, в Нарынской области) албарсты представляют как могучее, поросшее шерстью, человекоподобное существо, которое похищает овец на пастбище и сталкивает путников в пропасть. Этим он родственен кавказскому алмасты.

Ответ на вопрос: наверное, больше всего удивляет не обыденное окружение, а то, с чем сталкиваешься впервые. Поэтому наиболее яркие впечатления связаны с поездками. Отсюда и образы.

— В видеоинтервью Вы говорили, что много путешествовали по России (и не только). С чем были связаны эти путешествия?

— С работой в качестве продюсера и режиссера.

— Как Вы пробились в Редакцию к Елене Шубиной? Редкий причастный к литературе человек не знает, что это — место крайне заблатованное. Но Вы, видимо, исключение — из Бишкека, без публикаций в толстых журналах тем не менее публикуете там книгу. Поделитесь секретом успеха?

— Мне не нравится слово «заблатованное». К литературе я не слишком причастен, видимо, в этом и кроется секрет:) Шутка. Надеюсь, что дело все-таки не в этом.

— Как я узнал из Вашего интервью «Лабиринту», Вы работаете над историческим детективом из жизни Османской империи 1915 года. Не ошибаюсь ли я в предположении, что будет затронута тема геноцида армян?

— Да.

— Намереваетесь ли Вы в будущем использовать для создания исторических детективов этнические столкновения в Семиречье 1916 года?

— Тема Уркуна очень важна для меня, но я бы хотел в будущем раскрыть ее через кино.

— Кто Ваш любимый писатель?

— Василий Аксенов.

— Есть ли Вы в соцсетях?

— Нет.

— Каким обстоятельствам обязан именем Персик — Ваш кот? И как зовут собаку?

— Кот персикового цвета:) Собаку зовут Альфа.

* * *

Как мы видим, интервью достаточно немногословное. Также мы видим, что давалось оно, конечно, без удовольствия. Когда человек беседует с удовольствием, ответ на один вопрос может занимать от получаса и больше. А когда удовольствия нет — отделывается фактически междометиями.

Для меня, конечно, загадка — что такого можно снимать в полном секрете? Не иначе, некие снафф-муви. Но не будем думать так об авторе. Также не упоминается продюсерская компания, которая правомочна давать комментарии. У меня случался опыт общения с кинозвёздами, которые были неправомочны общаться без согласования. Но они, по крайней мере, указывали, к кому обратиться.

Про Редакцию Елены Шубиной по-прежнему — неясность, туман и подразумеваемая гениальность автора-новичка, которая, как и надо, сметает все препоны. Гениальность, которая проклюнулась абсолютно вдруг. Без практики, литературного бэкграунда, проб и ошибок. Но мы же этому поверим? Или нет?

Но какая-то информация у нас всё же появилась. Например, верным оказалось предположение о том, чему будет посвящён новый роман. Геноциду армян. Тема это — больная для многих до сих пор. И профессионал уровня Акунина*, безусловно, сумеет разбередить раны, которые до сих пор болят. Зачем? Ответов тут может быть много, но все — неприятные. Зато с выходом на международный рынок даже в условиях санкций и отрицания русской культуры может оказаться очень даже хорошо. Тем более с автора — взятки гладки. Он из «Кыргызстана». Понимаете?

2023

P. S. Прошёл примерно год, и Даниэль Бергер, как чётко пообещавший текст к сроку профи, выдал новый буквопродукт — роман «Кофе с перцем». Впрочем, это — не совсем детектив, и не совсем из жизни Османской империи. Давайте, что ли, посмотрим и на него? Многое ли сбылось?

Помните, друзья, где-то с год назад разбирали мы с вами изданный в «Редакции Елены Шубиной» буквопродукт некоего вундеркинда из Кыргызстана Даниэля Бергера? Там, напомню, целое расследование приключилось. Давайте я дам вам для понимания

В момент издания прошлогоднего буквопродукта — сборника рассказов «О нечисти и не только» — Даниэль Бергер представлял из себя абсолютного дебютанта. Никто в литературном мире о нём ничего не слышал, в толстых журналах его следов замечено не было. Однако неким неведомым образом, не шустря на тусовках, не претендуя на премии, человек с улицы — он с одного броска выбил невероятный страйк. А именно издал сборник рассказов у самой Елены Даниловны. А ведь люди идут к этому Эвересту годами — дружа с нужными людьми, убивая печень на творческих семинарах, методом проб и ошибок просачиваясь в журналы-«толстяки».

Но это не про нашего героя. В боллитру он влетел, повторюсь, страйком. Кто он — этот феномен? Этот орёл, этот (как сообщалось в издательской аннотации) кинематографист из Кыргызстана!

Не скрою, я был озадачен внезапным профессионализмом никому не ведомого Бергера. Я не знал объяснения. И вот, уже после публикации рецензии, меня вдруг как ошпарило. Я ведь, друзья, даже не попытался получить ответы на вопросы, хотя мог бы их узнать. Я погуглил в «Кинопоиске», не нашёл ни одного фильма этого удивительного автора. Предположил, что не вся кыргызская кинопродукция учитывается на российских ресурсах. И позорно на этом успокоился! Не ответив ни на один вопрос!

А ведь с кыргызскими кинематографистами я нормально так знаком! По фестивалям, например. Я позвонил в Бишкек, и никто из опрошенных киношников Бишкеквуда Бергера не вспомнил. Казалось бы, это был тупик. Но нет, друзья, открылись глаза. Стало очевидно, что перед нами — подпоручик Киже, личность виртуальная. Эта чья-то маска. Но чья?

Ответ очевиден. Того автора, кто наиболее похож стилем, композицией, диалогами на, будем всё ещё думать, Бергера. Наиболее похожим оказался стиль Бориса Акунина*. Даже сама структура сборника «О нечисти…» фактически повторяла текстуальную конструкцию акунинского* сборника «Сказки народов мира».

Но, спрашивается, зачем это было надо Акунину*? Год назад он ведь был королём, чемпионом продаж. Лев Валерьевич тогда, в прошлом году, предположил, что этот кассовый автор предчувствует, что со дня на день его объявят иностранным агентом, и готовит для себя лазейку. А что — через нейтральный Кыргызстан? Лазейку и к нам на прилавки, да и на Запад, который против кыргызских авторов, в отличие от российских, ничего не имеет.

И что мы видим год спустя? Так ведь всё и случилось. Акунина*, не прошло и года, мало того, что объявили иноагентом, так ещё и внесли в списки террористов и экстремистов. Всё как Лев Валерьич и предсказывал. Даже в квадрате.

Но ещё тогда, прошлым летом, на связь со мной вышел сам Даниэль Бергер. И дал что-то вроде интервью — потрясающе некрасноречивого и непонятного. Если он — успешный дебютант, он никак не раскрывал секрета своего триумфа, не излучал флюиды дурной радости, как все дебютанты РЕШ. Он всего лишь опроверг «заблатованность» редакции, ничего, по сути, не прояснив и никого ни в чём не разубедив.

Впрочем, один интересный огрызок информации промелькнул. Про будущий роман. Он должен был быть про Турцию и затрагивать тему геноцида армян. Это было значимое признание, которое ещё больше убедило меня в собственной правоте. Ну судите сами, Акунину* про Турцию писать не впервой. Если мы вспомним фандоринский цикл, то второй буквопродукт в ней так и назывался — «Турецкий гамбит». А в проекте «Даниэль Бергер» перед нами — тоже буквопродукт № 2.

Потом были ещё и

Но они остались уже за кадром. Ибо сколько можно силами нашего прекрасного Альтерлита почёсывать брюшко самолюбия одного и того же автора? Но несколько монеток новой информации свалилось в копилку журналистского любопытства.

Я, например, думал, что Бергер — это марионетка Акунина*, подставное лицо. Оказалось, не совсем так. Совершенно неожиданно нашлись фильмы Бергера, вся фильмография. Оказалось, что они находятся по запросу «Даниил Бергер». Не «Даниэль». Картин оказалось аж пять — и всё это цикл образовательных короткометражек для подростков о правилах кибербезопасности.

Также этот перспективный автор Редакции Елены Шубиной отметился в качестве представителя генерального спонсора на детском шахматном турнире. А ещё представлял инвесторов на строительстве некоего провинциального стадиона.

А тут ещё и из Кыргызстана пришёл ответ на запрос. В Жайыльском (бывшем Калининском) районе Чуйской области никакого литературного самородка вспомнить не могут. Да и во всём Кыргызстане — тоже как-то нет. Тут уж — большое спасибо коллегам-журналистам из этой прекрасной страны.

И неожиданно картина мира стала видеться под иным углом. Зачем бы инвестору в стадионы, спонсору шахматных турниров выступать марионеткой пусть успешного, но писаки? Всё в точности наоборот! Перед нами просто богатый человек с литературными амбициями. Лично я таких встречал не в единственном экземпляре. Эти ребята хотели нанять «негра», чтобы писал для них непременно бестселлеры. И это обязательно должен быть лауреат премий, не меньше. (Собственно, вот ответ — почему у Льва Валерьича с ними не срослось сотрудничество.)

Ну а кто-то, возможно, решил не размениваться и нанял сразу Акунина*. А что? Всяко дешевле стадиона…

Давайте посмотрим, что ещё произошло в промежутке

Борис Акунин* незадачливо поговорил с пранкерами Вованом и Лексусом, похвастался финансированием ВСУ и прочими заслугами. Дальше все знают. Буквопродукты его стали подвергаться убиранию с полок книжных магазинов.

В жизни Даниэля Бергера тоже произошло значимое событие. Его выдвинули на премию «Большая книга». В официальном пресс-релизе он упомянут в числе «молодых, ярко входящих в литературу писателей» среди таких дарований, как Наталья Илишкина, Антон Секисов, Иван Шипнигов.

Теперь давайте проведём простой эксперимент. Забиваем в Яндекс-поисковике имя-фамилию этого короля подростковых короткометражек. И что мы видим? Рецензия вашего покорного (правда, самая безобидная) — в третьей строке выдачи. Всё прочее — маркетинговые объявления от издательства да интернет-магазинов. Одна рецензия. Одна! И всё равно нашего мальчика волокут на премию фактически на помочах. На премию…

Хотя персона — явно неоднозначная, на что со всей наглядностью указано в единственной (!) рецензии на буквопродукцию этого молодого и ярко входящего.

О чём это говорит? О том, что, пожалуй, оргкомитету и номинаторам хоть что лей в глаза. Боллитра — она такая. Хоть в шлейфе миазмов врывайся, но, если литературным кардиналам ты выгоден, тебя отметят, а то и наградят. Впрочем, может быть и так, что составители пресс-релизов считают рецензии по количеству, не вникая в написанное. Одна есть — и зашибись. Молодой и ярко входящий, значит.

Не знаю, правда, за какой из продуктов Бергера номинируют — за первый или, авансом, за новый. Наверное, всё же за первый, потому что «Кофе с перцем» при всём желании сколько-нибудь большим не назовёшь. Даже до среднего объёма сильно недотягивает. Всего-то 220 страниц, буквы крупные, отступы широкие. В общем-то, страниц 50 вордовских. Ну 60, может. Но роман, да.

Я «Кофе с перцем», конечно, вдумчиво прочёл. И вот о чём задумался…

Вот смотрите. Представьте, что вы — ну, допустим, начинающий рок-музыкант. И вам говорят: «Ты же один в один как Юрий Лоза или там Ричи Блэкмор (не суть) играешь!» Что сделает музыкант? Да он пальцы в кровь сотрёт, но избавится от этого сходства. Разработает свою какую-то манеру игры. Это если он — хороший музыкант. Да даже если плохой — он всё равно попытается от сходства уйти.

Но совсем другое дело, если наш музыкант играет «под фанеру». Все звуки уже записаны. Музыканту важно изображать игру на гитаре и пафосно изгибаться. Но ничего в звукоряде изменить он не в силах.

И вот наш номинант на «Большую книгу» напоминает мне, друзья, такого вот фанерострадальца. За него всё решено и всё написано.

Если автор — такой супервундеркинд, с улицы покоривший Редакцию Елены Шубиной, он неминуемо честолюбив. Блин! Да он ни за что не допустит, чтобы его с кем-то там сравнивали. Пусть даже с мэтром! Он стиснет зубы, изменит свой почерк, сделает его оригинальным и неповторимым. Правильно ведь рассуждаю? Он — дебютант. Он ещё может это сделать.

Но совсем другое дело, если на счету автора уже не один десяток книг. Если почерк окончательно устаканился и задубел. Тогда хоть голову разбей — он не изменится.

После критики, которую Бергер читал, на которую он даже откликнулся, он нисколько не изменил свой почерк. И умудрился издать буквопродукт, который оказался

Но давайте рассмотрим текст, что называется, с буквами на руках. Почему у меня есть основания думать, что автор — всё-таки собеседник Вована и Лексуса?

Во-первых, композиционное решение. Уже на первой странице буквопродукта декларируется:

«Не знаю, что является сутью других земель, — я ведь нигде не был, но моя родина имеет в своей основе тройственность — кофе, перец и кровь».

Роман посвящён, не забываем, Турции. Дальше автор поясняет композиционную схему: каждая глава построена на сочетании двух из этих трёх элементов. Притом имеет значение и очерёдность. Так что, например, глава «Перец и кровь» — совсем не то, что «Кровь и перец».

«Вот поэтому-то сочетаний будет шесть», — говорится в авторском предисловии. Ну ОК.

Акунин* тоже любил такие конструкции. Может ли это служить доказательством? Наверное, нет. Мало ли кому такое взбредёт в голову?

Сюда же, к «во-первых», в таком случае отнесём и такие приметы, как диалоги, язык, стилистику. Мало ли! Ну похожи. И что?

Действительно. Но давайте перейдём к «во-вторых».

Во-вторых, на Акунина* может указывать очень преклонный возраст главных героев.

«Я счастливый человек. Даже сейчас, когда среди волос темные стали попадаться все реже и больные суставы порой совсем не слушаются, а спина к вечеру ноет так, что, будь я собакой, завыл бы… Даже сейчас».

Этот старческий автофикшн вложен в уста одного из главных героев — кофевара-виртуоза Фарука. Вот он говорит любящей его жене:

«Да, мне уже семьдесят. Ну и что? Некоторые и в семьдесят пять работают… И потом, на что нам жить, если я буду цветочками в саду заниматься? Ведь детей у нас нет, и некому нам помочь!»

Сам-то Акунин* помладше. Ему 67. И он вынужден заниматься — ну примерно догадываетесь чем. А детей у него с женой и правда нет.

Дальше — ещё трогательнее.

«Да, я не умею устраивать свои финансовые дела. Многие мои бывшие помощники уже открыли собственные рестораны, а я продолжал работать шеф-поваром, так и не накопив ничего. Но, если не брать в расчет неизбежную старость и немощь, меня моя жизнь устраивала гораздо больше, чем бесконечная беготня владельца ресторана».

Ну такой вот человек искусства. А вот — другой главный герой:

«Я готов к смерти, но что-то останавливает меня. Так бывает перед дальней поездкой, когда уже ставишь на порог ногу, но тут вдруг начинает казаться, что ты забыл нечто важное…»

Два главных героя из примерно четырёх — глубокие пенсионеры, чья старость описана не сказать чтобы карикатурно, а со знанием дела… Это нас в чём-нибудь убеждает? Особенно если сам указанный на обложке автор 1983 года рождения.

Да нет, тоже не убеждает. Мог ли сорокалетний дядька вообразить старческие недуги? Мог.

Не могут, наверное, служить доказательством и повесточные мотивы. Ну и подумаешь, что были у Акунина* во многих прежних текстах, начиная от «Внеклассного чтения» до «Сказок народов мира», всяческие ледибои. Ну и что доказывает их наличие в разбираемом буквопродукте?

Тем более что автор всякий раз останавливается на грани. Трансгендер Аида с беглым нищим релокантом так и не доходят до стадии проникновения, а всего лишь лежат вместе на диване и «греют друг друга». Одна из вставных новелл у нас — про подростковую гомосексуальную любовь, которая тоже не приводит к результатам. Все остаются несчастными. Так что, может быть, и не пропаганда. Да и на обложке 18+.

Это ладно. Но к кульминации действие совершило некий кульбит, после которого лично у меня

Вот этот кульбит. Один из главных героев-старикашек, олигарх, при помощи кофе с перцем (не спрашивайте) организовывает в аэропорту покушение на главу государства, в связи с чем пишет в самые значимые турецкие и мировые СМИ подробное письмо, которое завершается вот чем:

«Сегодня утром я почистил и смазал револьвер. Теперь мне остается только дописать и отправить вам это признание. А заодно помочь полиции, раскрыв дело об убийстве ковровщика из дома напротив. Тело преступника будет лежать передо мною, а его чистосердечное признание — у меня на столе.

Позже вы сможете убедиться, что мое письмо отправлено точно в момент взрыва, хотя я и не знаю наверняка, сработает ли мой план. Моя цель — не дать вам возможности додумать за меня мотивацию, ведь так легко списать всё произошедшее на месть старого сумасшедшего армянина. Но нет, так вы спутаете цель и средство к ее достижению».

Почерк собеседника пранкеров именно здесь настолько очевиден, что спутать его ни с чем невозможно. Криминальные конструкции, перемены угла восприятия, этакие литературные машины Руба Голдберга — всё, как любит тот, за чьим бесславным псевдонимом я заколебался ставить звёздочку.

Да, это высший пилотаж. Но это и тот случай, когда торчащие уши выдают с головой. Впрочем, я ничего не утверждаю.

А теперь, золотые мои, давайте-ка устроим

Вот смотрите, если автор — действительно тот самый звёздочно-после-фамильный, то он же, как минимум, поднаторел в логике. Он не в силах изменить свой почерк, но просчитать-то ситуацию он может.

А ситуация такова, что его — скорее всего, разоблачат. И даже известно кто. И он сам об этом знает — неслучайно его аватар (или заказчик, или сам он) выходил со мной на связь. Не мог же он, неназываемый, гнуть свою линию, несмотря ни на что? Особенно если учитывать, что, в общем-то, мои рецензии — это единственный отклик на это вот, неведомо чьё, творчество.

Если автор таков, как я о нём думаю, то он это учитывал. Даже появление вот этой рецензии. Она входит в его планы, и он на неё рассчитывает. Возможно, будет скандал. И это-то как раз ему, неназываемому, на руку. Его разоблачат, причём в скором времени. И он это знает.

Может быть, он рассчитывает на всплеск продаж? Или буквопродукт содержит некий месседж? Думаю, что и то и другое. Автор — явно не дурак в маркетинге. Вот что написано в предсмертном «пресс-релизе во все СМИ»:

«Если хочешь сообщить СМИ о чем-то не существенном для них, но важном для тебя, — привяжи сообщение к подходящему инфоповоду. Если его нет — создай. И чем громче будет повод, тем шире распространится твое сообщение. Видите, несмотря на возраст я кое-что смыслю в маркетинге и даже могу говорить с вами на одном языке, когда мне это нужно».

То есть неназываемый создаёт сам для себя инфоповод. Ну он так, во всяком случае, думает. Но что же он хочет сообщить? Ответ прямо здесь:

«Но как еще заставить вас, черти, прочесть историю любви Анаит и Бюзанда? Как запихнуть вам обратно в глотки ваше „пусть прошлое останется в прошлом“? Как утопить вас, ваши семьи и всех ваших близких в слезах моей бабушки?»

Давайте-ка, друзья, поступим вот как: я не буду пересказывать вам эту историю, тем более что она реально омерзительна, а скрытый в ней смысл по-настоящему гнусен. Не будем облегчать написавшему его задачу. Просто из соображений читательской гигиены. Да и рецензия не резиновая. Пора закругляться.

Кстати, знаете, я подумал, что, может быть, льщу себе. Лев Валерьевич и его рецензии не значат, наверное, ничего. Распотрошённые им буквопродукты (у многих из которых он является единственным рецензентом) как ни в чём не бывало выдвигают на главные литературные премии. Ведь боллитровский бомонд — ему, повторюсь, хоть что лей в глаза.

Так что да. На этот текст расчёта не было. Скорее, на другое. На премию. Не обязательно Бергер её получит. Достаточно будет шорт-листа, и пропитанные горьким изгнанническим калом иноагента мысли полетят в читательскую аудиторию.

Вот смеху-то будет.

И ещё раз повторю: я ничего не утверждаю. Так, предоставляю пищу для размышлений. Выводы делать не мне.

Что ж, зайцы мои, у нас снова пятница, а с вами снова Лев Валерьевич и наша традиционная рубрика «Прикосновение к чудовищному». Не буду интриговать и темнить — сегодняшний буквопродукт, как никакой другой, заслуживает именно такого эпитета.

Сайт издательства АСТ сообщает нам, что Дарья Бобылёва родилась и живёт в Москве, окончила Литературный институт, преподаёт писательское мастерство в небезызвестной нам Creative Writing School. Роман «Вьюрки», написанный в жанре «хоррор», номинировался на «Большую книгу» и «Ясную Поляну».

Отвлечёмся от чеканных строк пресс-релиза. Откуда-то я знаю, что сегодняшняя наша авторка (авторша?) на излёте прошлого десятилетия стала звездой в тусовке формации «Самая страшная книга». Ну тут что сказать? От моих интересов искания тех молодых авторов максимально далеки. Помню, начинал читать один, другой, третий коллективный сборник — и всякий раз бросал, не прочитав и трети, потому что… Ну да ладно. Речь не о «ССК». Пусть их.

Но сейчас, поинтересовавшись персоной Бобылёвой и с удивлением открыв для себя, что она, оказывается, Литинститут закончила и преподаёт в CWS, вместе с Некрасовой, Васякиной, Служителем и прочими производителями «литературы травмы», Лев Валерьевич понял, что в тусовке «Самой страшной книги», где пыжатся застращать читателя творческие сисадмины, книжные подростки и прочие микро-стивен-кинги, Бобылёва занималась тем, что называется «Александр Друзь выигрывает викторину на детсадовском утреннике и пожирает печенюшки на глазах у детей».

Но это ладно. Зато нынешний разбираемый нами текст угодил аж — куда? В шорт-лист «Большой книги» нынешнего года. Где конкурирует с такими буквоизделиями, как «Тоннель» Яны Вагнер, «Одсун» своего бывшего ректора Алексея Варламова, «Устойчивым развитием» Мршавко Штапича. Ну и тэ дэ.

Робкая надежда, конечно, тлела. Но в отношении отечественной буквопродукции она — эта надежда — всегда тлеет напрасно. Всегда, без исключений, проваливаешься в буквоад. И надо быть совсем слабоумным, чтобы, 99 раз обломавшись, на что-то там рассчитывать в сотый раз.

И была вот ещё какая закономерность — отзыв Галины Юзефович на задней поверхности обложки, где, помимо сравнений с Нилом Гейманом и Чайной Мьевилем, говорится вот что:

«Дарья Бобылёва… (…) впускает нас в просторную мультивселенную, опасную, безумную, как кэрроловское зазеркалье, но при этом логичную и стройную. В мир Бобылёвой проваливаешься, как в кроличью нору, а наружу выходишь встрепанным и счастливым, пережив самые диковинные приключения и прокатившись на самых головокружительных аттракционах из всех, что предлагает сегодня читателю отечественная литература».

В общем-то все хвалимые Г. Ю. на обложечных поверхностях отечественные буквоизвержения всегда оказываются метаболическими продуктами жизнедеятельности, в приличном обществе не упоминаемыми. Исключения, может, и есть, но нам они неведомы.

Ваш покорный, признаться, содрогнулся, лишь подумав об этих «головокружительных аттракционах».

Впрочем, ладно. Не будем растекаться мыслию по поверхности продукции деревоперерабатывающей промышленности, а давайте-ка соберёмся с духом и посмотрим:

А там вот что. Мы оказываемся перед похожей на плитку шоколада дверью в некий магазин, куда ломится некий Славик, которому, как мы понимаем, нужна работа. Ну и вот — ходит, предлагает услуги, как тот провинциальный алкоголик дядя Вася в поисках погрузо-разгрузочных работ ценой в чекушку. Утрирую, конечно. Славик — в принципе, интеллигентный молодой человек лет тридцати пяти. И вот он хочет работать в магазине.

А из-за двери на него кто-то орёт свирепым голосом: «Войдите, мол». Славик входит, а там:

«За прилавком он, проморгавшись, обнаружил хрупкое создание с короткими встрепанными волосами и лебединой шеей».

Чуть позже, через страницу-другую, обнаруживается нечто пикантное, а именно:

«Как оказалось, ростом создание обладало гренадерским, да и плечи у Женечки были довольно широкие, несмотря на воздушную в целом комплекцию. Тут Славик впервые озадачился вопросом, какого, собственно, Женечка пола, хотя до этого был твердо уверен, что перед ним девица».

В общем, как говорил Андрей Платонов: «Дезертир, пол сомнительный». Гренадёрского роста, но с хрупкими плечами. Рот «создание» по имени Женечка не открывает, а с людьми общается, показывая им обложки книг. Типа, «Беги, кролик», «Идиот» и всякое такое.

А свирепым голосом говорит не оно. Слово авторше:

«Обладательница свирепого голоса наконец-то нашлась».

При словосочетании «обладательница голоса» я уже понял, что крови из глаз — быть. Примерно на второй странице текста крупными буквами это произошло.

Итак, ОГ зовут Матильдой. Это какая-то белёсая мадам с плешивой бровью. Она смотрит на Славика и определяет ему функционал ПППНХ (ну вы поняли) и отправляет ковыряться в некоем старинном хламе в кладовку. Да, забыл сказать, магазин — типа, антикварный.

Но не успевает Славик закопаться в рухляди, как — оп-па! Надо срочно на выход. Матильда вместе со Славиком несутся куда-то в промзону. И вот заброшенный завод, а там, внутри заброшенного заводского корпуса копошится некое тело, а потом происходит следующее:

«Несколько секунд спустя он разглядел и обладателя этого тела — у стены, рядом с окном, ворочалось что-то неожиданно крупное и бесформенное. Когда они приблизились, бесформенная масса испуганно вскинулась и распалась надвое. Одна половина осталась темной грудой лежать на полу, а вторая, превратившись в невысокую человеческую фигуру, заметалась из стороны в сторону, а потом ринулась прямо на Матильду со Славиком».

Замечу, что «обладатель тела» в почти премиальном буквопродукте появляется примерно страницы через три после знакомства с «обладательницей голоса». Остаётся только поаплодировать Литинституту, ну и CWS.

В общем, вторая половина «бесформенной массы» оказывается бомжом. В руках у него старинный «АЛЬБОМЪ», и за него бродягу и мочат.

«Он попытался сбросить с себя Матильду, и та, ухватив беднягу за загривок, с остервенением впечатала его израненное, окровавленное лицо в асфальт».

Давайте зафиксируем в памяти, прежде всего, «загривок», он у нас ещё не раз появится. Ну и саму драматургию батальной сцены, эти все «впечатывания в асфальт».

Тем временем Славик делает — что? А вот:

«Содержимое Славикова нутра рвануло на волю сразу в нескольких направлениях, кишки свело, желудочный сок обжег гортань».

Только я один понял, что, говоря языком авторши, содержимое нутра обладателя тела рвануло не только изо рта? Впрочем, о перепачканных штанишках ничего не говорится. Может, из скромности. Матом авторша, кстати, тоже не ругается.

Потом приходят коррумпированные полицейские, но быстро уходят из магазинчика, получив взятку чем-то вроде старинного напёрстка или чего-то в таком роде. Зачем мочканули бомжа, я так и не понял.

Видит Ктулху, золотые мои, я вот уже здесь хотел бросить. И представляй я собой обычного читателя, меня бы уже в этих буквах не было. Но есть долг критика. Стисни зубы, Лев Валерьевич, читай дальше. Жюри «Большой книги» прочло (наверное), вот и ты читай, не отлынивай.

Что ж, едем дальше, зайчатки. Вы уже, я догадываюсь, поняли, что перед нами —

А что делать? «Большая книга» — такая большая…

Забегая вперёд, давайте я вам расскажу, в чём тут фишка. Короче, этот магазин, куда пытается устроиться герой, — это такая лавка проклятых вещей. С проклятием там, дурной аурой и прочим.

Композиция текста — коряво слепленные между собой рассказы, а-ля «Самая страшная книга». И такое вот впечатление, что писала это всё не выпускница Литинститута и звезда CWS, а всё те же творческие прыщавцы из тусовки ССК, нанятые за мелкий прайс. Но это — ложное впечатление. Потому что авторская рука — всё же одна. Правда, корявая донельзя.

«Из-за кассового агрегата выглянуло слегка заспанное лицо Женечки…»

«…Совершенно случайно закрыл ее алеющий в сумерках рот поцелуем».

«Иногда бабуля хихикала, и казалось, что это пузыри какого-то газа накапливаются у нее внутри, поднимаются кверху и выходят со звуком сдавленного смешка».

Давайте остановимся на пукающей бабуле. Я мог бы и дальше цитировать, тут много всего. Но я догадываюсь, что вы уже всё поняли.

Синонимический ряд убог до чрезвычайности. Например, вы все, как не чуждые литературе люди, догадываетесь, что как-то не комильфо называть героя (или героиню) только по имени. Самые убогие авторы пишут «мужчина», «женщина». Авторы поизобретательнее что-то там изобретают.

Как это происходит у Бобылёвой? А почти никак. Про сомнительного пола «создание» Женечку вы уже в курсе. Больше оно никак не называется. Просто «создание». А вот от синонимической конструкции к такой героине, как Матильда, у меня волосы поднялись на «загривке». Внемлите:

«Оставить в покое белокожую крепость Матильду, пусть живет сама по себе, холит не тронутую огнем кожу и благоухает опопанаксом».

Да, друзья. Матильда у нас — «белокожая крепость». И больше никак. Мамочки. Вытрите кто-нибудь кровь с глаз моих! Я удивлён не столько тому, что вот это вот в финале «Большой книги». Для меня загадка — как это вообще оказалось опубликовано? Вот как?

Но вернёмся к так называемой сюжетной составляющей. Перед нами ни разу не Стивен Кинг. И близко нет. Это очередная вариация на тему «Ночного дозора» Сергея Лукьяненко. На ресурсах, типа «Автор Тудэй», чего-то подобного были тьмы и тьмы. Одно другого глупее и вторичнее.

А сейчас, спустя почти двадцать лет после триумфа «Дозоров», это даже не вторичная переработка, и не третичная, и даже не десятеричная. Не могу сказать, хуже или лучше своих подобий написан обозреваемый буквопродукт, потому что я их, вполне естественно, не читал. Но уровень там вряд ли высок.

К тому же ещё один важный нюанс —

Рассмотрим один из эпизодов. В кабинет владельца магазина вдруг врывается бабка с выпадающим изо рта протезом. Кто такая? Откуда взялась? Никто не знает. Просто взялась. Видимо, таков фирменный бобылёвский почерк. Авторша вдруг перескакивает на что-то другое. И лишь страниц через дцать мы снова видим эту самую бабку. Вот она входит в магазин. Но мы уже знаем, что она ворвётся в кабинет. Уже, по сути, ворвалась. Эффекта неожиданности нет как нет.

У героев отсутствуют характеры. Но это ладно. Чему тут удивляться? Но у них нет элементарных даже мотиваций. Зачем мочат всех этих бомжей, старух? Из любви к расчленёнке? Почти все вопросы останутся без ответа.

Впрочем, мотивация Славика становится к середине буквоизделия вдруг понятной. Он, оказывается, видеоблогер. О как! И он хочет снять для Тик-тока (или чего там) ролик про этот странный магазин. Но почему бы не вставить это в начало? Но, видно, в Литинституте чему-то другому научили.

Бобылёва, как я понял, совершенно не умеет вести повествование из пункта А в пункт Б. Помните, я не раз замечал, что плохие писатели не могут рассказывать одну историю? Им для чего-то надо рассказывать сразу две. Вот у Бобылёвой примерно то же самое. Хотя формально история одна, но надо отскочить от основной линии в прошлое, в будущее, в сон. Побродить и побубнить там. А иначе никак, что вы.

Для чего это делается, я понять не могу. Видимо, для того чтобы нагнать на читателя скуку. Других объяснений у меня для вас нет. Если так, то цель достигнута. Буквопродукт несносно скучен, хотя, казалось бы, крупными буквами написан.

Но самый жир, зайцы мои, это

О да! Давайте не будем голословны. Бомжа с загривком мы уже видели. Давайте процитируем что-нибудь ещё. Итак…

«Табурет взлетел над распростертым на полу Ножкиным, тот зажмурился, прикрывая голову руками… (…)

Ножкин выхватил из-под себя кованую кочергу, подскочил и, замахнувшись, насколько хватило сил, ударил уже опускавшего сокрушительный табурет Войцеховского по голове. Инженер послушно сложился и упал на ковер, табурет грохнулся рядом».

Ну вы поняли. Наш ститфайтер распростёрт на полу, зажмурился. Но он лежит на кочерге. А в голову ему летит табурет. Это ничо. Главное, успеть подскочить, замахнуться, как-то профехтовать кочергой мимо табуретки и ушатать противника кочергой непременно по голове. Да.

Или вот. Незабвенное, кровь из глаз, побоище с бабкой:

«Матильда повернула голову старушки на один бок, потом на другой. Та оскалилась и пыталась боднуть Матильду. Она склонилась ниже и зашипела, широко открыв рот».

Но это что! Там ещё и дальше есть!

«Все мышцы ее лица пришли в движение: один глаз судорожно моргал, другой вылезал из орбиты, нос превратился в дрожащий сморщенный пятачок, брови то взлетали, то хмурились, рот уполз на сторону, чмокая нижней половиной».

Вы когда-нибудь пробовали почмокать нижней «половиной» рта? Эх вы!

А вот девушка Славика вдруг оказывается монстрихой (монстрицей, монстркой). И нападает на героя. И вот как эта феерия происходит:

«Дальше все произошло очень быстро. С грохотом упал отброшенный табурет, телефон, продолжая бубнить, скользнул по линолеуму куда-то под холодильник, нежно звякнул выхваченный из подставки нож — самый большой, для мяса. Славик оказался сбит с ног и притиснут к стене, а Леся, плашмя придавив нож к его шее, нависла над ним и широко раскрыла рот. На долю секунды Славик явственно увидел в пахнущем зубной гнилью провале что-то темное, тягучее, торопливо ползущее наружу. А расширенные Лесины зрачки вспыхнули, словно под роговицей у нее был светоотражающий слой. Потом все это исчезло без следа, как… как мерцающая искра в склянке тонкого стекла с притертой пробкой. Славик закричал и вскочил на ноги. Леся повисла на нем, ее била крупная дрожь, но при этом Леся приобрела какую-то необыкновенную, противоестественную физическую силу. Ей снова удалось опрокинуть Славика на пол, он, падая, случайно распахнул дверь ванной комнаты и поспешно заполз туда. Молниеносным рывком захлопнул дверь, привалился к ней, нащупал и задвинул щеколду — и только тогда почувствовал, как руки наливаются жаркой болью. Леся несколько раз пыталась ткнуть его ножом, а он, отводя удары, хватался за лезвие и здорово изрезал ладони».

Поверим, что герой вскочил, минуя придавленный к его шее нож. Но вы пробовали распахивать дверь и ползать, когда на вас валяется монстр с тесаком? Потом, передвижение ползком — это ведь не быстро. Но герой успел. Притом смог ещё и вскочить, и дверь на щеколду закрыть. На щеколду. Дверь, распахивающуюся внутрь. Запомним это. Но что же дальше.

А дальше монстр Леся, обладающая, как мы помним, «противоестественной физической силой», эту дверь сокрушить никак не может. И что же делает герой? А вот:

«…Славик выгреб из аптечки бинт и пузырек снотворного. Отсыпал две таблетки, проглотил без воды, потом отсыпал еще, потом испугался, что выйдет слишком много, выпил воды из-под крана и решил, что добавит еще, если в сон так и не потянет».

То есть давайте поймём. За дверью и держащей её щеколдой бродит чудовище с ножом. А герой — ну логично же! — наладился подрыхнуть. Да ещё и снотворное пьёт. Лауреатская проза, да.

А про загривок помните? Вот вам ещё загривков:

«…загривок стянуло гусиной кожей».

Или вот:

«Леся быстро застучала оскаленными зубами, поднырнула под Женечкину руку и прыгнула на него. Вцепившись в загривок Славика когтистыми пальцами, она притянула его лицо к своему, неузнаваемому, с мерцающей пустотой в расширенных зрачках.

— Не открывай рот! — крикнула Матильда».

Затылка у Славика, похоже, нет. Еще 50 страниц спустя его загривку достаётся уже от «белокожей крепости».

«…Матильда вцепилась ему в загривок и несколько раз приложила лбом об асфальт».

Как мы помним, на старте буквопродукта Матильда точно так же гондошила «загривчатого» бомжа. Но Славик выжил.

Скажу честно, я много дряни читаю. Но это — какой-то позор, посмотрим правде в глаза.

Но давайте закругляться, поросятки. Рецензия не резиновая. Давайте под занавес поймём,

А заодно и заднеобложечную критикессу.

Думаю, что это, знаете, такой либеральный снобизм. Как у некоего, не называемого в целях экономии скобок и звёздочек, изгнанника-детективщика. Например, в буквопродукте «Аристономия». Есть люди с хорошими лицами, а есть — ну быдло, монстры.

У Бобылёвой эта сверхидея тоже есть. Герои, пусть и вяло, и скучно, но борются с лошадинорожими монстрами, которые называются просто и безыскусно «бесомраки».

«Формой это иное лицо, проступавшее сквозь контуры обыкновенной человеческой физиономии, более всего напоминало лошадиный череп. Только состояло оно не из белой кости, а из чего-то темного, текучего и вязкого на вид и переливалось, пульсировало под кожей, точно огромный гнойник. (…) Давным-давно, в одну из своих первых встреч с обладателем иного лица, Хозяин подумал, что оно похоже на дыру, сквозь которую видно нездешний мрак, и оттуда внимательно следят за происходящим бесовские огоньки глаз. Бес из мрака, подумал он тогда. Бесомрак».

Обратите внимание на «обладателя лица». М-да. И дальше:

«…а вдруг все закончилось, и бесомраки остались там, в стране, гибельное перерождение которой они, возможно, и предвещали своим появлением?»

«Бесомраки» — это примерно так все, и мы с вами в том числе. А Бобылёва, Юзефович и CWS — белые, пушистые.

На этом, пожалуй, всё. А мы констатируем очевидное. «Большая книга» — не превращается в днище. Это уже оно.

До новых встреч.

Давайте-ка начнём с шоу-бизнеса. Вот, например, лейбл Mute и прославился, и даже приобрёл себе такую славу, что даже до дальних Краснодаров дошла, за счёт чего? Он издавал пластинки всякой андеграундной дичи, типа Einsturzende Neubauten или там Pan Sonic, и на том сделал себе репутацию. Но глупо было бы думать, что радикальные исполнители наполняли кассу. Ничего подобного, подавляющее большинство их поклонников музыку вообще скачивали. Зачем им на диск тратиться? Лучше на пиво.

Так, спрашивается, за счёт чего выживал лейбл? А за счёт Depeche Mode, ну и ещё ряда попсовых артистов калибром помельче. И вот они-то и тянули за собой всю концептуальную какофонию.

Примерно то же явление, мне кажется, мы наблюдаем в Редакции Елены Шубиной. Есть своего рода уродливый андеграунд, который мы здесь частенько высмеиваем и который ни один человек в здравом уме себе в библиотеку не купит (исключая вашего покорного). А есть локомотивы, этакие «депеш моды» шубинской словесности. Гузель Яхина, Михаил Елизаров — их реально покупают. И они делают РЕШ кассу, поощряя тем самым появление на свет неокупаемых буквоуродств и сомнительных смыслоизвержений.

И вот Яна Вагнер — из «депеш модов». Буквотовар ходовой. Знаю нескольких людей, которые, например, её новый роман «Тоннель» купили. И прочитали. Кто взахлёб, кто нет. Тираж тем не менее 12 тысяч. Много.

Яна Вагнер — это, типа, российский Стивен Кинг. Кстати, последний о бытовании своего российского подобия, может, даже и знает. Во всяком случае, сериал «Эпидемия» по Яне Вагнер он нахваливал. Было. И «Тоннель» — последний и самый свежий роман Вагнер.

Некоторые из прочитавших говорят, что «Тоннель» похож на кинговский (как раз) «Туман». Его все мы помним. Случайные люди заперты в супермаркете, а вокруг, в тумане, слоняются кровожадные рептилии из иного измерения. Жуткая вещь, на самом деле. И, в принципе, что плохого, если и на русском появилось что-то подобное? Пусть даже и у Шубиной…

Но давайте посмотрим и попытаемся понять,

Эпиграф отсылает нас к «Повелителю мух» Уильяма Голдинга — страшненькой повести про подростков на необитаемом острове, в считаные часы устроивших там ад, Пакистан и сатанизм. Стивен Кинг эту книгу тоже любит, неоднократно упоминает. Что ж, ничего плохого.

Собственно, коллизия. Воскресный вечер, люди возвращаются с дач. Тоннель под Москвой-рекой. Пробка. И вдруг — трах-бах! — с обеих сторон тоннель перекрывают решётки и гермоворота, как в буквопродуктах Глуховского (иноагента). И около пятисот человек на своих бибиках оказываются заперты под рекой. Начинаются панические атаки, массовые психозы, построения стихийных иерархий.

Собственно, в данном контексте уместней вспомнить даже не «Туман», а более позднюю кинговскую вариацию «Повелителя мух», которая называется «Под куполом». Более чем тысячестраничное повествование о том, как городок в штате Мэн отрезал от мира невидимый купол, притом ровно по административным границам муниципального образования, и про то, каким кровавым свинством занялись местные жители.

Впрочем, у Яны Вагнер страниц — раза в два поменьше, без малого шестьсот. Ну тоже немало.

До поры действие пружинит и развивается динамично. Запертые в тоннеле люди начинают вроде как вступать в разного рода комплоты и альянсы. Вот незадачливые полицейские очень скудоумно пытаются поймать сбежавшего от них опасного преступника. Вот конфликт: отец, дочь-подросток и мачеха. А вот гастарбайтеры-мигранты, у одного из которых есть целая «газель» с минералкой, образуют некое исламское братство. А вот омерзительный чиновник посредством своей помощницы, «белобрысой стервы», пытается установить над тоннелем свою власть.

Достаточно бодрым козликом повествование движется куда-то там. Но — до поры. Где-то страницы после трёхсотой начинаешь ловить себя на мысли, что всё это — очень скучно. Более того, обнаруживаешь безошибочные свидетельства того, что буквопродукт осточертел в том числе и автору.

Если раньше были попытки дать диалоги, психологию, то с какого-то момента нарратив почти окончательно переходит в косвенную речь:

«Он вернулся, опять распахнул дверцу синенького Джука, и на первой девчонке уже не было майки, а вторую укладывали лицом вниз, и отчетливо вдруг представил земляничную свою нимфу, голую, спящую в кабриолете. Ну чего тебе, жалко, что ли, ментенок, сказал жлоб на переднем сиденье, иди тоже себе найди, и опять улыбнулся — лениво, по-свойски, и вот тут лейтенант перегнул».

Собственно, понятно, что буквопродукт, на старте писавшийся более-менее с удовольствием, автора достал. Сплошной поток слов, лишь бы быстрее отстреляться, забыться, отдохнуть.

Последние несколько сот страниц — мучительны. Хотя вроде бы и кровь льётся, и какие-то там страсти побулькивают.

Но давайте всё-таки попробуем понять, а почему же стало скучно? Почему текст осточертел даже автору?

Что ж, начнём с главного: в буквопродукте

Это, на мой взгляд, упущение не просто серьёзное, а концептуальное. Это, друзья, азбука ужастика (если перед нами, конечно, ужастик). Тот же Стивен Кинг и прочие мастера хоррора — они понимают главное. Всю важность ощущения «всё пропало». Надо душить читателя мрачными предчувствиями, втаптывать героев в яму отчаяния.

И вот в «Тоннеле» ощущения «всё пропало» нет как нет. Предчувствие хеппи-энда носится в удушливой атмосфере буквопродукта. Откуда-то, пока не возьмусь сформулировать, откуда именно, есть совершенно чёткое ощущение: всё кончится хорошо. Пусть не для всех. Может быть, это ощущение возникает оттого, что и сами герои — не очень-то парятся насчёт своей участи. А почему? А потому что сама автор писала по синопсису, зная конец.

И не волновалась. И вот это отсутствие волнения, авторский пофигизм — чувствуется. В тексте может звучать что угодно, но предчувствие хеппи-энда изрядно так расхолаживает читателя.

Но это версия. А вот что реально непростительно, так это именно концовка.

То есть читатель-простец, заволновавшийся за героев, может броситься сразу в конец, раскрыть последнюю страницу и увидеть: да, обошлось! И успокоиться.

Ладно ваш покорный — он читатель дисциплинированный. Просто из вредности в конец не полезет, пройдёт все круги буковпродуктового ада вместе с героями. Но простой-то — непременно полезет! И таких — подавляющее большинство.

И у того же Стивена Кинга есть специальные техники, как дурить читателя именно концовкой. Или вот другой бестселлермейкер — Ю Несбё — выстраивает именно на этот случай хитрую систему финалов и эпилогов. Чтобы нетерпеливый читатель ничего не понял, заглянув на последние страницы.

А тут — на финальной странице, открытым текстом: всё хорошо, ребята, не парьтесь. И это — увы, провал. И какое-то вопиющее незнание азбучных истин.

И вот этот первый класс, вторая четверть — это что? Топовый автор, что ли? Божечки. Это не блестящий локомотив, а какая-то полунеработающая дрезина, право слово. Ну не может же претендовать на звание пусть российского, но Стивена Кинга человек, азбучных вещей явно не прорубающий.

Но даже отягощённый этим непростительным ляпом буквопродукт ещё можно спасти. И даже сделать конфетку. Как?

Любовной линией!

И лучше не одной. Вспомните джеймс-кэмероновский «Титаник». Тоже произведение в жанре катастрофы. Но какая там любовь! Если бы её не было, высокотехнологичное зрелище крушения не сыграло бы. И ультрапрофи Кэмерон это прекрасно понимал. И сделал конфетку.

Яна Вагнер — несомненно, женщина. И это в данном случае прекрасно. Авторы-женщины достаточно тонко понимают нюансы сердечных томлений, могут выстрадать и кровью сердца написать душераздирающую историю любви. И апокалиптический тоннель — арена амурных терзаний ничем не хуже тонущего трансокеанского дредноута. И если все эти сердцестрадания в буквопродукте есть, то можно простить даже слитую концовку.

Но нет, прекрасные мои. Никакой любви в буквоизделии нет. Ну вот прямо вообще-вообще.

Ну не считать же любовью полускотское соитие полицейского лейтенанта с соседкой по пробке?

«Он сел и стал одеваться, и сонная девушка рядом, горячая, голая, с земляничными волосами, спросила: ты чё, серьезно щас, да? Он вспомнил про пистолет, нашарил кобуру под сиденьем и взял с отвращением, как женщина у микроавтобуса — краденый ломик. Мудила, сказала голая девушка. Вали, блядь, давай».

Как говорил один певец ртом: «Вот и вся любовь». А так — никаких треугольников, никаких безнадёжных влюблённостей, никаких мук разбитого сердца. Ничего из перечисленного.

Вместо этого — зачем-то есть кровища:

«Учитель биологии Тимохина стояла чуть сбоку и умерла не сразу, потому что между нею и пучком разлетающейся дроби оказалась ладонь товароведа из „Пятерочки“, и сначала дробь эту ладонь оторвала, а только после, уже потеряв скорость, пробила учителю Тимохиной печень и правое легкое».

Эрос принесён в жертву Танатосу без каких-либо попыток воспрянуть:

«…а во рту у чиновницы и в носу, на одежде и в волосах — кровь бухгалтерши из Лендровера, и не только, наверное, кровь, но и мозг и осколки зубов».

Но перед нами и не слешер. Для определённой категории читателей привлекательным стало бы именно насилие, даже не «ультра». Но и кровищи как таковой особенно-то и нет. Мини-насилие, на уровне оторванной ладони товароведа из «Пятёрочки».

Как и эрзац-секс, в совершенно равной степени не способный взволновать жаждущего читателя.

Знаю, вы будете смеяться, но даже и при этих вводных буквопродукт можно спасти. А как? А очень просто. Показав, например,

Круто показанный образ способен сам вокруг себя выстроить сюжет. Но в обозреваемом продукте нет и этого. Нет ни характеров героев, ни тем паче их развития, ни мотивов, ни предысторий героев. Стивен Кинг так никогда бы не сделал. И вряд ли типажная бедность может быть названа достоинством.

Хотя вроде бы галерея образов представлена: вот ботаник, вот тихоня, вот стерва, вот гастарбайтеры, вот полицейские. Но все они — с почти абсолютным нулём своих историй. Да, в семействе инженера Мити, его дочери и мачехи тлеет конфликт. Да, что-то отдалённо похожее на предысторию есть в линии полицейского лейтенанта:

«Бил — да, и валил на землю, тащил и заламывал, а однажды даже участвовал в очень стремном допросе, который непонятно чем закончился, потому что в конце надо было выйти, и он вышел, и поехал домой, и не спрашивал ни о чем; но чтобы выстрелить в кого-то — нет, такого не было никогда, для этого он не годился».

И это — в общем-то, всё! Потрясающая беспомощность. Прямо удивительно, друзья. А ведь Яна Вагнер-то у нас на «Большую книгу» номинируется. Более того, она — один из фаворитов этой сомнительной гонки.

Это, знаете, я вспомнил, как когда-то давно пытался сотрудничать с какими-то сериалоделами. И вот смотрю образцовый сценарий. А там сначала была таблица: такой-то герой — такой-то характер. Ну профессионалы, думаю, всё правильно делают. И вот дочитал я эту таблицу почти до конца. И вижу в подвале таблицы вот что: «Герой — Клавдия Кузьминична. Характер — бабка». И пошёл я домой, друзья, рыдая от смеха. Всё тут же как-то ясно стало с этими «профи».

Так и здесь. Характер — блондинка, характер — чиновник, характер — поп. Ну вы поняли.

Вагнер, отдадим ей должное, чувствует слабину. Но, не в силах (очевидно) построить характер, пытается имплементировать героям индивидуальность через болезни. У тихони-стоматолога болит спина, и это описано. У стервы из «Майбаха» отекают ноги и чешется под брюками:

«Кожа под брюками горела и мокла, они жали в коленях и врезались в паху, ткань в промежности отсырела. На секунду это стало важнее всего: снять брюки и почесать там, под ними…»

Но это — не характер. Даже и близко. Но, конечно, читательницы в обтягивающих штанишках наверняка проникнутся сочувствием.

Впрочем, есть ещё

О, его образ всё ещё может спасти этот почти уже безнадёжный текст. Мы-то с вами (и примкнувший к нам Стивен Кинг) знаем, что колоритный злодей значит очень много. Например, «Сияние», что уж далеко ходить, писалось исключительно для показа отрицательного героя.

В «Тоннеле» злодей — это такой дедушка-чиновник, страдающий не то простатитом, не то энурезом. Он всё время хочет пи́сать. Но характера эти мочеиспускательные проблемы не заменяют.

И тогда Вагнер решает, как в омут с головой, охарактеризовать его через речь. И вот как это выглядит:

«— Пидарасы, — сказала дверь раздраженным старческим голосом. — Гондоны сраные, разогнать вас нахуй».

Это злой старикашка со своими приспешниками через дверь разговаривает. Позвольте остальные словоизвержения не цитировать. Они примерно такие же. И вот хочется спросить: неужели Редакция Елены Шубиной считает вот этот словесный понос речевыми характеристиками? Серьёзно?

Первый класс, вторая четверть.

Но есть в «Тоннеле» ещё и

Вот она: у героев нет имён. Да, придумать имя герою — та ещё задача. Каждый из нас так или иначе с ней сталкивался. Иное имя для героя — как седло для коровы. Приходится менять. А где-то в рукописи старое — всё равно проскользнёт. Это непростительно. Значит, автор невнимателен.

Но Яна Вагнер вообще не парится именами. Вообще. Отца семейства зовут Митя, его жену-мачеху — Сашей, дочку — Асей. Ну и хватит с вас. Ну ещё водитель злодея — Валера. А остальные — вообще без имён обходятся.

Вместо имён у них — марки их машин. Есть «Патриот», есть «Ниссан», есть «Газель», есть «Мерседес».

Ну что сказать? Офигеть как креативно.

Повторюсь: первый класс, вторая четверть.

К тому же употребление автомобильных брендов вместо имён порождает кадавров. Вот, например:

«Нифмины многословные жалобы нагнали тоску даже на неутомимую женщину-Пежо…»

«Мимо, растопырив локти, к свету пробивался Патриот, с двумя коробками компота под мышками похожий на небритую самоварную бабу…»

Да и вообще, искусство владения языком у авторши — откровенно так себе. Как вам такое, например, наблюдение:

«Бывают дни, когда штаны даже не обязательно снимать, все равно чувствуешь себя так, словно их на тебе нет, и сегодняшний был именно такой».

Или вот такое погружение во внутренний мир героя:

«И предвкушал уже, как затолкает им все капризы обратно в глотку и рассадит назад по машинам, чтобы сидели тихо и не путались под ногами, и даже открыл было рот».

Иногда буквы сползают в некую непостижимость:

«Сирена тоже как раз заткнулась (он крепко пообещал себе отыскать гниду, которая нажала на кнопку, и вырвать ей ноги)…»

Ноги, как я понял, будут вырваны у кнопки. Или у гниды. Или у сирены.

Охохонюшки! Закругляемся, друзья. Рецензия не каучуковая.

Главный конфликт обозреваемого буквонабора вычленить всё же, кажется, удалось. Это

Вот смотрите. Один эпизод в начале. Решётка падает на «фольксваген», в котором катается компания мажоров. Двоих или троих — в труху. Один выживает, но у него сломана рука. Открытый перелом, к тому же воспалённый. К раненому пытается подобраться доктор-стоматолог. А у него в переноске — старый белый кот. Стоматолог его трогательно любит. Это, в общем-то, самые лиричные моменты буквопродукта.

И вот раненый мажор берёт кота в заложники. Или стоматолог принесёт ему обезболивающее, или мажор задушит пленённое животное. Доктор мечется как ошпаренный, что-то находит, освобождает котика.

«Молоденький Фольксваген разглядывал свою ладонь, полную белой кошачьей шерсти. (…) Я просто держал его, подумал он, я ничего бы ему не сделал. Ясно же, что я мог бы убить кота, ну ясно же».

Это просто запредельная лажа, друзья. Я, как бывалый котовод, решительно заявляю, что ни один человек никогда не удержит кота против воли самого животного. Ну если это не профессиональный ветеринар. Кот вам такое устроит, если вы решите ограничить его свободу! О! А тем более если его удерживает чужак. Тем более раненый. Да кот просто цапнет этого идиота за раненую руку. Тот взвоет и проклянёт всё на свете. А у Яны Вагнер котик послушно лежит тряпочкой. А так не бывает даже с самыми покладистыми из них.

Именно тогда, на 99-й странице продукта, у меня сложилось совершенно чёткое понимание, что я читаю, извините, ахинею.

А дальше — ещё хуже. Не будем ходить далеко, разберём того же безымянного стоматолога. Вот подобие его личной истории:

«У него была тихая практика, маленький кабинет на Шаболовке, пожилая старомосковская клиентура — бюгельные протезы, телескопические коронки и разговоры о внуках. За восемь лет он даже с ассистенткой своей на „ты“ так и не перешел и тем более ни разу не позволил себе включить раздраженного бога, это была привилегия хирургов, реаниматологов и прочих, спасающих жизни, перед которыми он робел точно так же, как остальные смертные».

Тоже ведь лажа, друзья. Сразу видно, что Яна Вагнер никогда не вставляла зубы. Я, по своему опыту, скажу, что проходил эту ужасающую процедуру как в столице, так и в регионах. Так вот, стоматологи-протезисты ко всем обращаются на «ты». Будь в кресле даже бабулька лет восьмидесяти — ей тоже «ты». «Так, села, рот открыла». Это такое ноу-хау. Психологическое подавление перед не самыми приятными для пациента процедурами. Коллективный опыт.

Резюмируем, друзья. Перед нами — слабый, непрофессиональный, нагоняющий скуку текст, свидетельствующий о просевшем куда-то в подплинтусные глубины художественном уровне шубинской редакции. Увы. Хотя всё, в общем-то, закономерно.

Рёв от смеха, богиня, воспой Льва Валерьева сына, что шуби́нянам много десятков рецензий соделал: многих буквописателей в бездну отстоя низринув…

Почему мы вспомнили великого древнего слепца Гомера? Потому, наверное, что обозреваемый сегодня набор букв называется «Ветер Трои». А значит, к сивилле не ходи, — про Гомера будет.

Автор сегодня — непростой. Его зовут Андрей Дмитриев, он — лауреат премий «Русский Букер» и «Ясная Поляна». Неоднократно был замечен в лонг- и шорт-листах «Большой книги».

Теперь вопрос на засыпку, дорогие храбрецы: вы Дмитриева читали? Ну не исключаю, что и да.

А я вот со стыдом понял, что — нет, не читал. И даже понятия не имею, о чём он пишет. Хотя, казалось бы, книжный маньяк, критик. А неоднократного лауреата Андрея Дмитриева — не открывал даже. Белое пятно на его месте в литературе. Никаких дискуссий о его творчестве я никогда не встречал. Что есть лауреат, что нет его. А ведь, наверное,

В Редакции Елены Шубиной есть целая серия, которая называется «Новая русская классика», но которую можно назвать и «Не тронь меня!». Как, знаете, у насекомых бывает отпугивающая окраска, которая предупреждает птиц и прочих прожорливых тварей о том, что букашка — невкусная. Так вот и здесь.

Не знаю, насколько это субъективно, но от одного вида обложек именно этой серии у меня просыпается зевательный рефлекс, в голове мелькает список дел, которые можно было бы сделать вместо того, чтобы. А с прилавка хочется взять вот это — или вот то, да что угодно, только не роман, сама обложка которого, ощетинясь перьями, предупреждает тебя: «Чувак, ты умрёшь от скуки, читая то, что во мне!»

И тут я понял очевидное, но не проартикулированное: а ведь такая тусклая обложка — это ведь форма защиты! От кого? Да от читателя же! Читатель — он же такой же, как и я. Он при взгляде на эту скучную обложку вспомнит и про важные дела, и про то, что денег мало, — и позволит всем этим аргументам себя убедить.

«Но зачем защищаться от читателя? — задумался я. — Читатель ведь — существо дружелюбное. Его привечать надо. Ведь чем больше у тебя читателей, тем лучше, — разве не так?»

А вот как знать, храбрецы мои! Ну ладно, допустим, унылые обложки — защита от дурака. Если проза интеллектуальная, то и читатель ея должен быть вдумчив, глубок, скуколюбив. Но вот в чём дело: читатель продвинутый, ищущий в книгах мудрости, тоже последним делом потянется к исполненным уныния корешкам шубинских лауреатов.

Возникает вопрос:

И на него так просто не ответишь, не ознакомившись с предлагаемым набором букв. Итак, перед нами 320 страниц, крупными буквами. В «ворде» это — страниц сто, может, чуть больше. Что в этом криминального? Ну как вам сказать? Помните, мы в прошлом году анализировали шорт-лист «Большой книги» и вывели любопытную закономерность: неоднократные лауреаты и просто авторы, знакомые с премиальным процессом не понаслышке, выдают нетленки строго ограниченного объёма. Пишут-пишут, какие-то там события разворачивают, а потом чувствуют рубеж — и сразу всё действие обрубают. А объём как раз такой, как у Дмитриева. А он — тоже лауреат, наверняка профессионал. И у него тоже этот рефлекс сработал: хватит, мол, с вас моих буквознаков. Хотя, может, так случайно получилось. Не придираемся.

Давайте-ка лучше погрузимся в лауреатскую нетленку. Итак, первое предложение:

«Немногим позже, когда Тихонин будет объявлен в розыск, те из нас, с кем сочтет нужным говорить полиция двух стран, сильно разойдутся в описании его примет, но все мы, не сговариваясь, отметим, что седина у него — медная».

Мы с вами знаем, что первое предложение — это всегда джигитовка автора, самопрезентация своего стиля с лучшей стороны.

Что у нас здесь? «Немногим позже» — значит, что мы с вами оказываемся в самом конце событий. То есть эпилог вместо старта. Ну пусть. «…Будет объявлен в розыск» — анонс некоего злодеяния, которое совершит Тихонин. «…Те из нас…» — рассказчиков, похоже, несколько. «…Полиция двух стран…» — ух! Международный злодей, оказывается, этот Тихонин! «…Сильно разойдутся в описании его примет…» — никак сам Фантомас перед нами! С медной сединой!

В принципе, стартовое предложение неплохое, создаёт интригу. Заканчивается, правда, странно — медной сединой, которая даже выделена игриво курсивом. Забегая сильно вперёд, скажу, что никакого значения эта деталь не имеет вообще. Наш Фантомас-Тихонин не будет опознан по ней в розыске, и в момент решающей схватки с полицейскими двух стран лучик солнца не упадёт на медно-седые лохмы, не преобразуется в солнечный зайчик, чтобы ослепить противника. Да и никакой схватки не будет, что вы.

Правда, ближе к концу в фактически единственном интеллектуальном эпизоде Тихонина лестно сравнят с Ахиллом, который был «медношлемным». Герой Дмитриева похож на гомеровского витязя как страус на бронтозавра. Но тем не менее для этого медный огород, похоже, и городился.

Никак не отыгрывается и вторая странность стартового предложения — повествование от лица неких «мы». Кто они такие? Напрасно я, наивный, рассчитывал узнать разгадку тайны хотя бы в финале —

Ну или «интеллектуально» нет — серия ведь интеллектуальной прозы! Эти вот вещающие «мы», как может понять читатель, рассредоточены почти по всему земному шару, опутали своей сетью весь мир, занимая влиятельные посты. И вот они нам эту премиальную нетленку, типа того, рассказывают. Они хорошо информированы:

«Со временем освоив интернет, в котором раньше ему не было нужды (любую незадачу, тем более непостижимость он всегда мог прояснить и даже разрешить с нашей помощью)…»

Кто-то из этих «мы», как можно предположить, занимается сомнительной деятельностью:

«Как у него и раньше повелось, он жил там в Кадыкёе, у Омера, одного из наших, оптового поставщика природных афродизиаков, сухофруктов и приправ на Гранд-базар и тонкого ценителя искусства каллиграфии. О делах Тихонина в Стамбуле мы не знаем толком ничего…»

Вы так же заинтригованы, как и я? Но подождите, вот вам ещё:

«…каждый раз, когда Тихонин был готов разрыдаться, он, то есть Омер, подносил ему в горсти к ноздрям какую-то особую смесь приправ, чтобы Тихонин, ими подышав, мог успокоиться».

Может, это у меня воображение слишком изощрённое, но почему-то мне кажется, что приправы были, как минимум, колумбийские.

Но кто же такие эти «мы»-рассказчики? Гангстеры, масонская ложа, Бильдербергский клуб? Сейчас, уже доосиливав буквонабор до конца, я могу предположить, что автор, может быть, и хотел раскрыть эту тайну, но тут у него, как мы это называем, «кончились буквы» — необходимый премиальный знакоминимум оказался выработан, а больше — ну зачем писать?

Но давайте всё же поймём —

Вначале — трогательная встреча влюблённых сердец. В стамбульском аэропорту меднокудрый Тихонин встречает из Америки любовь своего детства по имени Мария, которую не видел почти сорок лет. Встреча проходит без сюрпризов:

«Воображение Тихонина не было мечтательным, но и никогда не рисовало страшного: его питал один лишь здравый смысл, и потому Тихонин не был удивлен, увидев Марию именно такой, какой вообразил себе увидеть: коротко подстриженной светлой шатенкой, полноватой, но не чуждой спорту, как это принято у американок ее круга; с лицом изменившимся, но прекрасным, как и прежде, и узнаваемым благодаря тактичному вмешательству косметолога и, совсем чуть-чуть, пластического хирурга».

Извините за многословную и, догадываюсь, нудную цитату. В которой удивительно — что? Наверное, то, что этот самый Тихонин видит работу косметолога и пластического хирурга. Женщина, может, и смогла бы такое разглядеть, а чтобы мужчина всё это увидел, надо, чтобы над лицом Фредди Крюгер поработал. Поэтому я на всякий случай содрогнулся.

И вот голубки встретились, и идёт масштабная, на сто с лишним страниц, ретроспектива. Собственно, такую же структуру повествования мы видели недавно у Нади Алексеевой в «Белграде». И даже на том же объёме. Можно было бы об этом поразмышлять, но рецензия не резиновая.

Мы переносимся на сорок лет назад, во времена до московской Олимпиады. Тихонин и Маша встречаются в школе и влюбляются друг в дружку, но Тихонин связывается с плохой компанией:

«Друзья степенно передавали по кругу одну сигарету на всех, с задумчивостью знатоков судили о событиях на настоящих и больших далеких стадионах, попивали прямо из бутылки портвейн и сладкое литовское плодовое вино, не напивались им, но и расстаться друг с другом не могли. Вино вело на Озеро, по берегам его, по глинистым отмелям и перелескам, забраживая в их шумящих головах кураж дурных или дурацких дел, будь то поджоги можжевеловых кустов и муравейников или замазывание пластилином прорезей для двухкопеечных монет в обоих телефонах-автоматах железнодорожной станции Пытавино…».

В общем, встал парнишка на плохую дорожку, а та предсказуемо привела его — куда? В колонию для несовершеннолетних преступников.

«В колонии могло все плохо кончиться, — говорил он нам не раз. — Я мог там стать борзым, по моей привычке верховодить, но умудрился избежать этой погибельной дорожки. Подборзевшим — или, тем паче, чушкой — при моих наклонностях я не мог стать по определению. Там я обрел новый для себя, недетский взгляд на жизнь; у меня с тех пор фасеточное зрение, если можно так сказать».

Борьбы за выживание не показано. Пока не случилось конфликта, автор быстренько переводит своего героя на непыльную работу в библиотеку. Заодно назначает главой тюремной самодеятельности. К празднику герой ставит фрагмент пьесы Шекспира «Тит Андроник», где «Деметрий и его брат насилуют дочь Тита, отрезают ей язык и руки. (…) Лавиния в обрубках рук держит таз, в который стекает кровь ее обидчиков… ее убивает отец…» В праздничный день вся оперчасть шокирована самодеятельностью. Виновники получают… нет, не карцер, а консультации с психологом. Тот говорит, что всё нормально, надо вынести артистам благодарность, а режиссёра — так и вообще досрочно освободить.

Да, храбрецы мои, мы уже можем диагностировать такую характерную черту стиля Дмитриева, как

Все потенциально искрящиеся ситуации, конфликты, чреватые криком и мордобоем, он предпочитает быстренько спустить на тормозах.

«Тихонин вышел: рапорт психолога помог — а вскоре с него сняли и судимость. Очищенный, он мог уже пойти учиться и на летчика, но перед тем закончил школу с похвалой, почетной грамотой и ласковой характеристикой».

Видите, какие уси-пуси в мире заек? Тихонин едет в Оренбург учиться на лётчика, а его повзрослевшая любовь тем временем грызёт гранит науки в Свердловске. Но вот незадача: на день космонавтики курсант-лётчик читает школьникам лекцию о подвиге Гагарина, но начинает бредить о смирении, которое испытывал Гагарин, «когда сидел в железной бочке на конце трубы, под завязку закачанной адской горючкой». И религиозного курсанта тут же отчисляют, как говорится, «с училища».

Но лётчиком он уже работать может. Поэтому отправляется в Среднюю Азию, летает там над хлопковыми полями, опыляет. Работа настолько пустяковая, что позволяет заниматься чем-то ещё:

«Пока его биплан Ан-2, прозванный нами кукурузником, облетал раскаленные зноем поля, а глядя на них сверху, всего вернее было сказать — моря хлопчатника, окутывая их облаками химикатов, Тихонин вниз, на хлопок, не глядел: он весь полет просиживал на дне кабины, где было не так жарко, и в той тени учил английский».

И вот, после «просиживания на дне кабины», я, храбрецы мои, понял, что читаю — правильно! — бред. Стало сразу как-то легче, привычнее. Я перестал относиться к тексту серьёзно, а он принялся благодарно побулькивать

Пока герой учит инглиш на дне кабины, его любовь выходит замуж за американского профессора и уезжает в Америку. Тихонин мчится в Шереметьево и почти теряет свою Марию из виду, когда «из самой середины заветной очереди к пограничью Мария разглядела и окликнула Тихонина, мятущегося, как пойманный карась, с пучком поникнувших ромашек и бутылкой теплого „Советского шампанского“».

Американского ирода почти не удаётся рассмотреть:

«Но что-то в памяти застряло крепенькое, коренастое, с короткой вздутой шеей и хмурым большим лбом, но зубы улыбались, и это Тихонин запомнил хорошо».

Такая вот коллизия. И вот прошло почти сорок лет. Тихонин занимался, как говорится, «то тем, то сем». Как можно понять, он нашёл себя в бизнесе. То продаёт за границу свежеостриженные волосы, то вместе со своим компаньоном-китайцем пилит, как Паниковский с Балагановым — но не гири, а брёвна старинных русских изб на пластины и продаёт в изысканные особняки Европы и Америки, да. Не спрашивайте, храбрецы, я и сам рыдаю от смеха.

«Так было с производством и продажей газировки с сиропом из опавших, но еще без следов порчи, абрикосов, груш и яблок в черноморских городах-курортах, так было и с предоставлением услуг особенных сиделок, все — с приятными и хорошо поставленными голосами: они читали на дому своим клиентам, страдающим бессонницей, тоскующим от старости и просто одиноким, а также малым детям или целым семьям, ищущим в себе примирения и покоя, великие истории, леденящие кровь, но согревающие сердце, сочиненные Шахерезадой, Андерсеном, братьями Гримм и русским Афанасьевым — именно их читали вслух хорошо востребованные сиделки Тихонина…»

Я насторожился. Шубинский автор, интеллектуал — он действительно так уверен, что «русский Афанасьев» сказки именно «сочинял»? И братья Гримм? Ну хотя кто знает. Но я до сих пор был уверен, что все эти славные люди сказки собирали, а потом пересказывали. Ну да ладно.

Среди стартапов мелькают порой и весьма удивительные начинания:

«И сказки, и сиропы, и разветвленные команды „новых тамплиеров“, надуманно и прихотливо им подобранные для поддержки и защиты наших челноков — не только лишь в Стамбуле, Польше и Болгарии…»

Упс! А это уже вдруг получается целая международная банда, а то и вовсе ЧВК. Тихонин, судя по всему, не так прост. В какой-то момент я стал подозревать в нём гангстера международного уровня. И если бы это было так! Есть, знаете, такой приём «ненадёжный рассказчик». Хороший приём, кстати. И если бы у нас хоть кто-то умел им пользоваться! Может, Дмитриев умеет? И это был хороший шанс создать

Но автор этим шансом не воспользовался. И хотя его герой имеет очень много мутных пятен в биографии, то ли был женат, то ли нет, вступает в погони с турецкими полицейскими — он предстаёт перед нами в заячьих ушах. Такой положительный старичок-миллионщик, который хочет «в любом не претендующем на роскошь из отмеченных на карте дивном месте огородить шматок пейзажа с видами, достойными повседневного взора Марии…»

«Шматок пейзажа», храбрецы мои. Это не я сказал, а букеровский лауреат. В любом случае этот «шматок» должен располагаться не в России. Россия — это исключено.

«Россия не рассматривалась; Тихонин в письмах словно бы оправдывался, пусть Мария с ним не спорила: „Наша Россия хороша, и много в ней где хорошо жить, даже дышать в ней полной грудью, на ходу, на бегу да наспех, но в ней страшно укореняться: где не обрубит, там сгноит любые корни“».

Поэтому любовное гнёздышко Тихонин подыскивает в Греции, которую описывает красиво, как в путеводителе (обойдёмся без цитат — осталось очень мало букв). И вот они с Марией сорок лет спустя встречаются в Стамбуле.

Да, а Марии надо в Трою. Её муж, археолог с улыбающимися зубами, сидя у себя в Айове, открыл, что Трою откопали не там. Искать надо в другом месте. С этой вестью Мария и едет в Турцию, передать лично в руки директору музея Трои сенсационное письмо. Но кончается примерно ничем: Трою наша парочка не находит, директор Марию не принимает, и про письмо как-то и вовсе забывается.

Старички занимаются любовью (обойдёмся без цитат), а потом Мария говорит: «Ну всё, пока! Я возвращаюсь к мужу! Останемся друзьями!» А ведь герой её искал! По всей Америке. Нашёл, выследил и написал письмо. Это было трудно:

«…ее девичью фамилию Тихонин в свое время не успел спросить; он и по имени звал ее редко: всё „Ты“ или „Ау!“…»

Я рыдал от смеха, дорогие мои храбрецы. Но хорошо, конечно, что не «Алё» он любимую женщину звал.

В общем, она его бросает. А Тихонина начинает искать полиция двух стран. Но не за какой-то лютый криминал. Он просто увлекается каллиграфией и как-то перерисовал для знакомой папирус, а та возьми да и продай его под видом настоящего. Турецкая полиция, в общем, на ушах. Тихонин отправляется в бега, но с копами не сталкивается, а тихо-мирно спивается на пляже до смерти.

Что ж, резюмируем. «Ветер Трои» не то чтобы трудно читаем. Он вообще не предназначен для чтения. Это — церемониальный буквонабор, поймите это. Просто для того, чтобы номинироваться на премию, надо опубликовать какой-нибудь текст. Любой набор букв. Вот это он и есть. А читать его никому не обязательно. Оттого и обложка «не тронь меня».

Для чего нужны нечитаемые лауреаты? Для количества, конечно. Для повышения статуса тусовочки. Для того, чтобы задвинуть кого-нибудь талантливого, но дерзкого. А кто для этого годится лучше автора пусть бредящего, но заслуженного?

И Дмитриев такой — не один, что вы. Целая когорта таких, нечитаемых. Так и живём.

Доброе утро, прекрасные мои! На прошлой неделе, как вы, несомненно, помните, мы предприняли всесторонний обзор буквосодержащего продукта Дарьи Бобылёвой. Примечателен он был, прежде всего, фактом номинации на премию «Большая книга» — самую значимую награду книжной отрасли. Как мы помним, у АЭС (автора этих строк) закралось не то сомнение, не то подозрение — уж не днище ли эта самая премия?

Так, и давайте разберёмся. Вот перед нами — ещё один обложкопродукт из шорт-листа «Большой книги». Это, как пишут нам в аннотации на задней стороне обложки: «Почти автобиографический роман, искренний и беспощадный к самому себе». Меня, конечно, заинтриговала беспощадность романа к «самому себе». Хотя вряд ли, конечно, роман не щадит себя во всей своей «почти автобиографичности», просто составителю аннотации надо надавать гаджетом по пальцам.

На самом деле всё просто, зайцы мои. Денис Драгунский — это достаточно известный журналист, писатель «шубинского» пула, активно отмечается у Елены Даниловны и в тематических антологиях (до которых мы ещё доберёмся), и отдельными релизами. Автор — сын известного советского детского писателя Виктора Драгунского, который создал образец непорицаемой классики — «Денискины рассказы».

Знаменитые мемы советской эпохи, типа «Папа у Васи силён в математике…» или «Ля-ля-ля, жу-жу-жу», — это всё, в общем-то, про Дениса Драгунского, образца поздних 50-х.

Но вот Дениска вырос, стал известным либералом и автором Шубиной. И решил

Ну и о себе, конечно, решил Денис Драгунский рассказать. Вот он заодно опровергает криворукую издательскую аннотацию:

«Нет, если бы я писал роман, тогда, конечно, другое дело. Но это не роман, а всего лишь попытка разобраться в подлинной жизни Дениса Кораблёва».

ОК. Стремление хорошее. Одно дело, когда о себе нам рассказывает никому не ведомый Вася Пупкин (хотя, конечно, главнее как), а другое дело — сын знаменитого человека.

Но дело даже не в знаменитости отца. Не в его славе. Мало ли детей условных лейтенантов Шмидтов кочует по медийному пространству. Интерес к ним одноразовый. Будь ты потомок хоть кого — это не прибавит читательского интереса. Да и публика сейчас избалованная, не спешащая расставаться с тугриками даже за мемуары сына знаменитости.

Дело в другом, конечно. В том, что Денис Кораблёв —

Культурный код — это такая неосязаемая субстанция, которая позволяет отличить «нашего» от «не-нашего». Встретятся, допустим, где-нибудь на Барбадосе или там на Мадагаскаре двое. «Руссо туристо?» — спросит один, о чём-то догадавшись. «Облико морале», — подтвердит второй. Опознают эти двое друг в друге русских и пойдут к рому, кашасе и мулаткам. Ну или ещё куда-нибудь.

Потому что есть такие вот мемчики, детальки, образы, образующие мозаичную картину культурного пространства, которая у всех нас примерно одна и та же. Которая помогает нам смеяться над «Птичку жалко», хотя какой-нибудь англосакс от такого разрыдался бы. А нам смешно. Потому что наша внутренняя культурная мозаика — одна и та же, за минимумом отличий.

И вот Дениска Кораблёв — смекалистый, понятный и хороший пацанчик («Он живой и светится» — это, как мне кажется, вовсе не про светлячка Драгунский-старший писал, а про образ своего героя). И он, этот Дениска, — часть нашего культурного кода. Фрагментик огромной мозаики. Или витража.

Симпатичный в целом фрагментик. Каждый из нас в детстве как-то прикипел к нему душой, совпал внутренними вибрациями. Он совсем нам не чужой — этот шкодливый пацан. Многие из нас узнавали в нём себя. И его приключения, этого мальчишки, мы переживали, как свои.

Значимость Дениски Кораблёва не так чтоб велика. Она, безусловно, меньше, чем у Винни Пуха, Карлсона, «Ну, погоди!», братьев Электроников и Алисы Селезнёвой. Но больше, скажем, чем у Баранкина, который «будь человеком». Сквозь этот фрагментик проникает лучик, который душу, в общем-то, греет приятным таким светом.

И вот именно поэтому Денис Драгунский нам и интересен. Грубо говоря, это всё равно, как если бы Буратино книгу написал. Смеётесь, вижу. Ну и зря. Абсолютно сопоставимые по функционалу фигуры.

И понятно, чего мы, хрычи, ждём. Погружения в детство. Вот в эту не то чтобы беззаботность, а просто — хоть на секунду помолодеть, стать собою прежним. Поэтому да — с этой точки зрения труд Драгунского заслуживает интереса. Тем более что чувство сильное.

Я вот, например, недавно приехал в Сибирь, где родился и не был целую вечность. Побродил по старому району. И очень мощно, друзья, детством шандарахнуло. Нахлынуло прямо. Ценное ощущение, на самом деле. Которое, к сожалению, не поймут те, кто живут там же, где родились.

В общем, чего-то такого мы и ждём от мемуаров сказочного героя младенческих лет. Чтобы детство накрыло с головой. Чтобы осыпалась вся чешуя и короста взрослой жизни. Пусть она нарастёт потом! Но сейчас надо, чтобы непременно осыпалась.

Члены жюри «Большой книги» — конечно, тоже в душе дети. Герой им симпатичен. И только вперёд! Думаю, не сильно ошибусь, если предположу, что именно поэтому Драгунский-младший, как острый нож сквозь тёплое масло, прошёл в шорт-лист.

И вот мы знакомимся с Дениской поближе. Но что же мы видим? То, зайцы мои, что

А ещё матом ругается, чванится, дерётся. А с тринадцати лет — ещё и курит! И пьёт. Притом при родителях. И даже перед школой. Дышит сквозь пионерский галстук, чтобы с перегаром не спалиться.

Нет, это всё, конечно, хорошо. Благодаря продуцированию отходов жизнедеятельности герой как раз и получается живым. Это нужно только приветствовать.

Всё так, золотые мои. Но есть одно маленькое но. Денис Драгунский, как я понял, прочитав без малого пятьсот страниц этих мемуаров, немного грешит чрезмерностью. Впрочем, даже не немного.

Вот, например, сами эти мемуары. Они содержат почти пятьсот страниц. То же самое можно было бы сказать на объёме вдвое меньшем. Да, многабукв. Но это не так чтобы претензия или аргумент. Это деталь, зайцы мои. Она иллюстрирует избыточность. Ну немного (хотя прилично так) с объёмом автор переборщил. Отчего и читать уже к концу становится муторновато и однообразно.

Склонность делать чрезмерное и не видеть золотого сечения здесь очевидна. Потому и текст многословен, и царство повторов — и лексических, и смысловых. Например, вот:

«Времена были голодные. Передачу собрать было трудно. Времена были, повторяю, голодные, поэтому эти передачи (сухари, сало, сахар, баночку варенья), конечно же, тюремщики не выбрасывали. Они все это съедали. А может быть, относили домой, своим не слишком сытым родным.

Мне вдруг показалось, что вот эта еда, переданная давно уже убитым людям и сожранная кем-то другим (скорее всего, палачами, а также их невинными детишками и бедными женами), есть некий смертельный яд, проникший в тело нашего народа. Можно ли этот яд, как говорится, „изблевать из уст нации“? Или он так и будет отравлять нашу жизнь на поколения вперед?»

Не будем придираться к идеологемам. Будем думать, автор перед Шубиной повинность избыл. Пример этот я вам привёл, чтобы вы поняли, золотые мои, из какой лексико-семантической органики слеплен текст, насколько он избыточен. Достаточно простую мысль Драгунский излил максимально возможным количеством букв. Тут и повторы тезисов в одной строчке, и список продуктов, и патетика.

Вязкий язык, как мы видим. Хотя простой. Но без каких-то открытий и афоризмов. Такое равномерное побулькивание.

Драгунский, как опытный профи, сам видит свою проблему. Вот как он о ней говорит:

«Впрочем, литература — одна из самых несправедливых вещей на свете. Еще несправедливей, чем игра на валютной бирже. Два пункта налево — и ты богач, два пункта направо — и ты без штанов, но поди знай, когда надо сдвинуть полозок налево, а когда направо?»

Но возвращаемся к Дениске. Если у Драгунского-старшего он был органичен, то у младшего

Ну ладно, писает, какает. С кем не бывает? Ну а вот с этим как быть?

«Обычно меня укладывали после обеда полежать, „чтобы жирок завязался“, как говорила бабушка, рисуя круг пальцем вокруг моего пупка. Я лежал на раскладушке под деревом и смотрел, как эта девушка бегает взад-вперед, и особенно мне нравилось, когда она вдруг как-то странно садилась на крыльце и почему-то клала на низкие перильца свои босые ноги. Наверное, чтобы ноги от беготни отдохнули, она на пять минут закидывала их вверх. Но мне издалека казалось, что это вовсе не ноги, а пиписька. „Пепочка“, как говорила моя мама. Я еще пребывал в том возрасте, когда был убежден, что у мальчиков и у девочек пиписька устроена одинаково. Вот, кстати, беда детей, которые не ходят в детские сады. Да, мне казалось, что она достает и показывает — не мне одному, конечно, а так, всему свету — показывает свою толстую розово-красную, как я тогда думал, большую пипиську».

Такой вот первый, как я понимаю, сексуальный экспириенс. А вот Дениска пробует силы в том, чтобы ругаться матом:

«Но мне, как нарочно, все время хотелось ругаться. Правда, я ругался только чертом засра́ным, потому что скоро забыл то слово. Я сдерживался изо всех сил. Не всегда получалось. И я с наслаждением кричал какому-нибудь приятелю: „Ах ты, черт засра́ный!“»

Родной дядя рассказывает Дениске о постельных подвигах, а бабушка учит сквернословить:

«Все эти скандалы заканчивались словами „их как аф дир“, что в переводе „срала я на тебя“. Надо признаться, все бабушкины шутки были жутко фекальные. Бесконечные словечки типа „штик дрек“ (кусок дерьма), „кус мир ин тохес“ („поцелуй меня в жопу“). Ах, сколько раз мне приходилось спорить с друзьями-евреями, которые уверяли меня, что нужно говорить не „кус ин тохес“, а „киш ин тухес“. Наверное, это диалектные различия. Последний вариант более южный, а первый ближе к Литве. И было еще очень кудрявое выражение „Блисчет ви а куце дрек нохн регн афн зун“, что в переводе означало „Сияет, как куча говна после дождя на солнце“. Аналог русскому „сияет, как медный грош“. Это сильно славянизированный идиш: „блисчет“ вместо „шейнт“ или „функлт“, „куце“ вместо „хойфн“. А еще несколько антисемитская поговорка, забавная в устах моей бабушки: „Тряслцахт ви а ид ибер дрек“ — „трясется, как жид над говном“…»

Многие фекальные шутки тщательно пересказаны. И, конечно, это перебор.

Я догадываюсь, что гонорар автору платили, исходя из количества буквознаков. Ну и он постарался выложиться по максимуму. В какой-то момент в процессе творчества, так и вижу, возник неизбежный кризис: есть желаемый, материально устраивающий объём, а есть пустота материала.

Ведь вспомнить — не скажу, что особо нечего, но страниц на сто фактуры. Да, детали быта. Да, магазины, школы, автомобили, одежда. А встреч со знаменитостями особо-то и не было:

«На дачных аллейках, уже гораздо позже, я постоянно видел Твардовского и Симонова, но почему-то ни разу с ними даже не поздоровался, не говоря уже о том, чтобы в расчете на будущие мемуары задать хоть какой-нибудь вопрос — например: „Александр Трифонович, как сегодня вода в речке, теплая, можно купаться?“ или: „Константин Михайлович, кто вам больше нравится — Киплинг или Гумилев?“. Не сомневаюсь, что какой-нибудь ответ я бы непременно получил. В конце концов, это были незлые и интеллигентные люди. Вряд ли бы они грубо шуганули соседского мальчишку, сына своего не слишком знаменитого соседа. Но однако я пробегал мимо, иногда осторожно разглядывая то красивый, чуточку восточный смуглый профиль Симонова, то мужиковатое, с маленьким курносым носом лицо Твардовского, а иногда наоборот — то ли гордо, то ли смущенно отворачиваясь от них, когда они шли навстречу. И потому рассказы о встречах с разного рода незаурядными личностями, которых в своей жизни я перевидал немало, особенно в жизни детской, будут, скорее всего, мемуарами живописца, а не писателя. Просто картинки».

То есть мемуарно ценных эпизодов не будет. Чем же забивается объём? Ну да, в какой-то момент Драгунский начинает уже описывать поллюции своего героя (хорошо, что без физиологии). И в какой-то ещё момент Дениска предстаёт неким, простите, гадёнышем.

Есть, например, эпизод, когда Дениска портит у родни мебель (не буду цитировать — там очень много букв, а рецензия не резиновая) и чванно говорит: «Я пришлю двадцать пять рублей на краснодеревщика». От такого (а подобные эпизоды есть и ещё) симпатии к герою падают ниже плинтуса.

Вот не хотел цитировать дворовую переделку песенки из экранизации «Денискиных рассказов», но, чувствую, придётся всё же это сделать. «Ля-ля-ля, жу-жу-жу, я поймал на жопе вшу», пели дворовые охальники. В данном случае Драгунский перевёл своего героя (себя) вот именно в эту плоскость.

Но неужели автор не видит, что уже немного too much? Так ли необходим был эпизод с порчей мебели? Ответ: да. Потому что это

Мне кажется, автор, может, и хотел выкинуть тот же случай про краснодеревщика. Но не мог это сделать. Он ему важен. Но чем? Что ж, следите за пальцами.

Один из главных конфликтов — это антагонизм верха и низа. Подвала и элитных квартир. Ведь жил Дениска с семьёй в самых элитных домах центра Москвы. С такими соседями, что закачаешься. Молотов, Будённый, Рокоссовский, Жуков. В доме по улице Грановского, 3 был прописан сам Хрущёв. А Дениска с родителями жил всё-таки в подвале.

(Я мог бы густо и обильно проиллюстрировать всё это цитатами, но объём! Не с продолжением же писать, право?)

Вот эта боль — почему мы в подвале, а вот те — в хоромах? — она проступает. Видно, что коммунальный вопрос автора тревожит.

Но ближе к финалу Драгунские покупают квартиру уже в хоромах. Дачу в писательском посёлке! Автомобиль! И вот автор еле драпирует радость, маска кротости и смиренности не натягивается на то, что выпирает.

Мы всё понимаем, кто бы не зазнался, не зачванился? Но тут, чувствую, автора просто распирает. Прорыв в элиту сделан. Мы больше не челядь, не «подвальные».

И вот Дениска уже вращается в обществе crème de la creme. Свершилось. Дружит с сыновьями писателей и дочками именитых живописцев.

На этой точке, казалось бы, хеппи-энда нас вдруг подстерегает

Высшая интеллигенция СССР, казалось бы. Но среди этих людей нет ни одного защитника советской власти. Они все поголовно антисоветчики — эти обитатели элитных хором, эти производители идеологического продукта. У них у всех фига в кармане. В модных светских салонах распечатывают Солженицына на папиросной бумаге и стоит по два магнитофона, чтобы на месте переписывать крамольные песни Галича.

Притом эти люди — максимально обласканы властью. Им всё прощается. А они тех, кто прощает, ненавидят. Вот не странно ли? И при этом закономерность касается не всякой власти. Например, по тексту я понял, что Драгунский максимально симпатизирует идеям Егора Гайдара. Клиника, конечно. Ну да оставим это.

О той же эпохе уже сейчас, в настоящем времени, писал Юрий Поляков в трилогии «Совдетство». То, что Поляков читается интересней, оставим за скобками. Обратим внимание на другое. Вот герой Полякова (он сам) растёт в общаге маргаринового завода. Там жить — не сахар. Но где там нытьё про жилплощадь? Где зависть к богатеньким? Где антисоветское фрондирование?

А нету. Можно сделать вывод, что пролетарская среда была всё же здоровее. А вот в хоромах живущая интеллигенция от ласк власти страдала, что мы видим у Драгунского аршинными, по сути, буквами.

Но почему?

А очень просто. Ответ вырисовывается, если экстраполировать на условия задачи опыт Дениса Драгунского по социальному росту. Ведь когда он жил в «подвале», пусть и элитного дома, кем он был? Да челядью, по сути.

В тексте есть кошмарная история изнурённой домработницы, спавшей в деревянном сортире. Она здесь, конечно, неспроста — эта история. Эта фобия челяди. В сортир спать положат. Самый страшный страх.

Но даже когда происходит вознесение в коммунальные эмпиреи, сервильная психология остаётся. «Чего изволите?» — непроизвольно вырывается, особенно если хозяин грозный. За то хозяина и ненавидят, что он видит челядь насквозь. Отсюда чванство перед теми, кто ниже. Это не признак плохого человека, а защитная реакция. Я — не они!

Интеллигенция — это челядь. Вот что открывает нам Денис Драгунский. Она трепещет перед хозяином, и ей нравится быть безнаказанной элитой (отсюда симпатии к людоедам 90-х). А «вольнодумство» — потому что тусовочка. И боязнь прослыть плебеями. Назад в подвалы мутировавшая челядь не хочет.

Автор это маскировал, но кота в мешке не утаишь.

А ужасов советской власти Драгунский выдумать так и не смог. Разве что злая учительница в школе:

«Однажды Раиса Ивановна диктовала, а я писал, скрипя пером и макая его в чернильницу, как вдруг почувствовал, что перо тычется в сухое донышко. Я сидел на второй парте, близко от учительского стола. Поднял руку. „Чего тебе?“ — вполне дружелюбно спросила Раиса Ивановна. „Раиса Иванна, у меня чернила кончились“, — сказал я. (…) Итак, Раиса Ивановна посмотрела на меня и отчетливо, довольно громко сказала: „Пиши соплями“».

И, надо сказать, что Денис, как послушный мальчик, совету последовал.

Представлять публике Михаила Елизарова не надо. Он всем прекрасно известен, многими искренне любим. Издаётся в Редакции Елены Шубиной. Архилауреат этот является своего рода raisondètre Редакции Елены Шубиной. «Пиши, что хочешь, — говорил мне один альтерлитовский автор в комментах к очередной критике, — но в июле у Шубиной выходит новый сборник Михаила Юрьевича Елизарова, и я его куплю». Июль миновал, сборник вышел. Я его тоже, конечно же, купил. По совершенно конской (1000+) цене. Да ладно, всё-таки новый Елизаров, чего уж жмотничать?

Сборник «Кубики» 2008 года был микроскопической книжечкой. Я не то чтобы надеялся, а даже вовсе не сомневался, что он — всего лишь небольшая подвёрстка. Он же маленький! Но нет. «Кубики» — это бо́льшая часть книги. Примерно 60 %.

А новых текстов всего четыре. Видимо, по рассказу за каждый год молчания. Последняя-то книга, роман «Земля», у Елизарова-то выходила аж в 2019 году. Давно.

Но вот что об этих текстах говорит сам автор на обложке:

«…это четыре различных механизма сборки текста: от максимально традиционного, претендующего на автобиографичность, до „экспериментального“ — разумеется в понимании автора. Сто лет назад формалисты изучали так называемый приём, как самодостаточную сущность текста. Перед читателем четыре различных приёма, четыре формы».

Понятно, что Елизаров кокетничает. Это нормально для большого автора — поприкалываться над читателем. Мол, ерунду написал, самому стыдно. И что-нибудь мощное вдруг задвинуть. Американский классик Пинчон так любил дурить читателя. А российский без-пяти-минут-классик Елизаров — чем хуже, ха-ха? Да ничем. И в Джойса решил поиграть. Поди, плохо?

А на самом-то деле что нас может ждать? Залп в вечность из четырёх стволов, никак не меньше. Во времена-то живём непростые. А великий писатель (или претендующий быть таковым) — он своему народу пастырь. Наставляет, направляет, дарит свет и мудрость. Спросите у Пушкина.

Вот и Елизаров, обласканный на Нацбестах автор, почти великий писатель, скажет, непременно скажет слово мудрое. Может, горькое. Ему по статусу меньшего говорить не положено. О том, куда мы идём, зачем. Что делать и кто виноват. И возраст у Елизарова уже подходящий. 50 лет. Зрелый уже. Лев Толстой к пятидесяти написал уже «Войну и мир», «Анну Каренину». Уже проповедовал.

Но давайте раскроем книгу и посмотрим на

Он, как и весь раздел с новыми текстами, имеет название «Скорлу́пы». Оценим первое предложение. Ведь перед нами великий мастер — и его стартовый мазок на полотне. Что же там: «Все счастливые семьи похожи друг на друга…»? Гряньте что-нибудь неповторимое, Михаил Юрьевич!

И вот:

«Первый аборт Никанорова сделала, ещё будучи выпускницей ПТУ, и с тех пор не останавливалась, потому что предохранялась весьма сомнительным способом, подслушанным когда-то в общаге на девичьих посиделках».

Да, друзья. Таковы оказались первые слова великого мастера после четырёх лет тишины. Ну ладно. Смеяться не будем. Мало ли как дальше повернётся?

Но что мы видим в этом первом предложении? Ну, во-первых, бездушность. Героиня не называется по имени. Только фамилия, только Никанорова. Есть такая примета — у того же Елизарова (в подвёрстанных «Кубиках», например) она действует: если героя называют только по фамилии, ничего хорошего его не ждёт. Вот смотрите сами. Ту же Никанорову по имени как-нибудь назови — Света там, Настя — сразу человека видеть начнёшь. А это не входит в задачу автора. Надо этого человечка, Пакина-Ракукина, замучить. Вот эта фамилия на тощих ножках, она призвана обозначить лишь порицаемую функцию, за которую будет растерзана под довольное покрякивание читающих Елизарова хипстеров.

Во-вторых, видим канцелярит — это и «будучи выпускницей» и «способ, подслушанный», и сам лад стартового предложения, в которое, по традициям графоманских стартов, понапихано всего разного и побольше. Господи милостивый! Я произнёс слово «графоманский» применительно к Михаилу Юрьевичу? О нет! Отсохни, мой язык! Случайно вырвалось.

Но дальше у нас идёт что-то про арифметику менструального цикла. И финалом абзаца служит вот это наблюдение:

«Время было советское, презервативы хоть и лежали в аптеках, но идеологически были настолько чуждыми, что стоили по две копейки штука, как символ бесполезности и абсурда».

Я завис, друзья. Блин, я покупал презервативы под занавес советской власти. Аптекарша смотрела строго, но про идеологическую чуждость изделия № 2 ничего не говорила. И в школе молчали. А за две копейки можно было позвонить из будки.

И вот да, друзья. Разомкнув немотствовавшие четыре смены годового цикла каменные уста, исполин исторг про аборты в ПТУ, менструальные циклы, зафиналив коаном про резиновые изделия. Ну бывает. Ладно.

Но посмотрим, собственно, на историю. Предназначенная на заклание Никанорова бледна, как моль, но заниматься сексом, предохраняясь арифметикой, любит.

«В будни Никанорова работала швеёй в ателье, по вечерам и в выходные разнообразила свой быт совокуплениями».

Бр-р, друзья. Тут дело даже не в ироническом канцелярите («разнообразить быт»). Сама интонация… Кого же она мне напоминает? А вот была на рубеже XIX и XX веков такая популярная писательница, госпожа Чарская. Сентиментально-назидательные романы писала. И вот прямо как будто её пером процитированное предложение выведено.

Но уже не вызывает сомнения, что за распущенность Никанорова будет наказана. Никанорова любит делать аборты:

«А я люблю аборты делать, после них себя такой чистой чувствую, свободной, будто крылья вырастают».

Дальше следуют описания абортов, от которых я вас, давайте-ка, избавлю. Однажды Никанорова приходит на очередной сеанс. И происходит следующее:

«Видимое человеческому взгляду кровавое мясо покинуло матку, а вот окружавшая зародыша оболочка, состоявшая из телесного тепла и невидимого света, — она осталась, как энергетический объём плода, который был по-своему жив, хоть и смертельно напуган».

В общем, зародыш Степан выжил. Он назван по имени. К нему автор относится лучше, чем к чайлдфри Никаноровой. И, в общем, невидимый зародыш где-то там зреет. Но вот:

«Наконец пришло время родов. Вечером, в момент соития, у Никаноровой отошли какие-то газы — вонючая разновидность плодных вод, которые и мужчина, лежащий на Никаноровой, и сама Никанорова восприняли как обычный кишечный конфуз. Безболезненные схватки совпали с оргазмом. Потом Никанорова пошла подмываться — и в ванной разрешилась невидимым младенцем».

Родила — и сама не заметила. Не, ну а чё? Елизарова, конечно, в основном мальчики читают. Гики, хипстеры. Хотя и девочки ведь тоже. Особенно после показа сериала «Библиотекарь». А он им, не моргнув глазом, выдаёт: родила и не заметила. Но дальше будет хлеще. Потому что мы вдруг получаем

Знаете, на ум приходят малолетние прыщавцы, ни разу не видевшие предмета своих поллюций. Вожделенный орган живёт в их фантазиях какой-то особой, отличной от реальности, жизнью, обладает невероятными свойствами. Но ладно прыщавцы, делящиеся своими фантазиями на стенах мест общего пользования. Но Михаил Елизаров? Лауреат пятидесяти лет? Велруспис? Его-то что в пубертатную небывальщину понесло?

Ответа нет, друзья. Может быть, причиной — кризис среднего возраста, седина в бороду — бес в ребро? Но женские гениталии, вокруг которых всё вертится в первом тексте, описаны очень неаппетитно, никакого томления пассажи Елизарова про интимные места женщин — не порождают. Зажмурьтесь, цитата:

«…Никанорова испытывала постоянную вспученность в области гениталий».

Ну так ничего удивительного, потому что там, в этой области, поселился невидимый младенец.

А чем же зародыш Степан питался, спросите вы? А вот!

«…В груди Никаноровой обнаружился некий прототип молока, невидимый жидкий субстрат, развившийся вместе с плодом».

Это все, думаете, дикости? Их много. Давайте-ка избавлю вас от цитирования.

Есть недоумение: как такой матёрый писатель может не знать, как устроена репродуктивная система женщин? Впрочем, автор и сам понимает, что порет что-то несусветное. В одном месте он вскользь пробрасывает:

«…вопрос из области парапатологического акушерства».

Вот как кроет велруспис Елизаров возможные претензии. Взятки гладки!

Дальше в темпе. Потому что впереди ещё три текста, а объём нашей рецензии — не резиновый, как какой-нибудь «идеологически чуждый презерватив».

Пуповина рвётся. Зародыш Степан сбегает, бессмысленно тусуется по городу, дерётся Щелкунчиком с крысами, катается на бомжах. Когда возвращается домой, обнаруживает, что мать умирает в муках, от фантастической женской хвори. Малыш её добивает, вставляя ей во влагалище ядовитую свечу (не спрашивайте). Ну там ещё и врачиха умирает. А отомстивший за себя и собратьев зародыш Степан уплывает в канализацию на околоплодном пузыре.

И вот вы спросите:

На поверхности бултыхается вывод: аборты — плохо! Но нет, конечно. Михаил Елизаров — слишком умелый писатель. Он умеет фаршировать смыслами пространство текстов. Знает, как это делается. Простой, «скрепный» вывод, преподнесённый с прямодушием г-жи Чарской, — не тот случай.

Но вообще, конечно, странно. Великий российский лауреат в долгожданной нетленке словно бы говорит, как в родном своём Ивано-Франковске: «Шо, российский читатель? Вот тобi п…да!» Давайте пофиксим этот момент, он важен для дальнейших выводов.

А сейчас включим графа Бенкендорфа и поищем в кармане повествования скрытые фиги. Вот, например, в начале рассказа Никанорова приходит на очередной аборт, и ей попадает в руки брошюра — «дневник зародыша». Вот у него формируются ножки-ручки. А на двенадцатой неделе «зародыш сухо и трагично сообщает: „Сегодня моя мама убила меня“».

И вот чуть дальше у нас такой пассаж:

«Она работала, вязала свитера, вечерами совокуплялась и смотрела телевизор, втайне надеясь, что от неё наконец-то ушла ужасная способность производить маленьких строчащих дневники существ».

А зародыш у нас — проявление духа, не телесная манифестация. И таким образом, получаем, что безымянная Никанорова — это родина, Россия. Ей на фиг не нужны «творческие» зародыши. Она исторгает их из себя. Но вот самый везучий из них рвёт пуповину и отчаливает в большую жизнь в канализации.

В принципе, срастается. Но будем знать, что идея рассказа — не нова. Самое известное произведение о зародышах-убийцах — рассказ 1975 года Харлана Эллисона «Кроатоан». От души рекомендую. Великолепная жуть. Что характерно — без выворачивания гениталий. Рассказ, в принципе, очень известный. И вот надо же — как похож-то!

Но давайте рассмотрим

Он называется «Санёк» и представляет собой подобие философского трактата, в котором вместо слова «дух» имплементировано имя «Санёк». Вот как это выглядит:

«У того же Гуссерля вообще нет субъекта, а лишь Санёк, „выглядывающий из каждого ебла“ (как сказал бы доморощенный философ Терентьич). У каждого есть свой Санёк, и все мы есть у Санька. Нет того, кто думает, кто сомневается, только „жизненный Санёк“ думает о „жизненном Саньке“ — Санёк санькует».

Сам Санёк — это такой дворовой алкоголик, фактически каждая реплика которого звучит так: «Пошёл нахуй!» У него есть шаблонный пьющий друг Терентьич, который изрекает что-то вроде:

«— Космогонево, бля! — брызжет пивной слюной со своего ящика Терентьич. — Гностицизм — это ж феноменология говнища!»

Впрочем, избавлю вас от цитат. Обращу внимание на единственно важное, что брезжит в этом тексте под занавес:

«„Санёк“ — это русская система творения феноменального мира».

Запомним это, как и то, что в финале Санёк по пьяной лавочке гибнет.

Этот размазанный на тридцать страниц трактат — абсолютно нечитаем. Это квазинаучная шняга про «Санькование Санька Саньком» с матерными бухими диалогами. Странно, но раньше субъективным идеализмом в ипостаси солипсизма хипстеров потчевал Пелевин. Более того, он на той поляне всё уже вытоптал. Какой смысл мэтру Елизарову подъедаться на чужих пампасах, притом скудных? Неужели настолько творчески ослабел?

Нет, друзья, не ослабел. И мы это скоро докажем. Тут другое. Однако оно не отменяет факта, что второй текст представляет собой

Равно как и текст № 3 «Хороший день». При первом приближении он может казаться гениальным. Ну а что — составить рассказ в стилистике спам-письма от нигерийских миллиардеров, разве не прикольно? С характерными выражениями, типа:

«Это очень легальный бизнес, я уверен в своем успехе и абсолютно 100 % риска!»

Ну и так далее. Прикол — хороший. Но — на три страницы. Максимум на пять. Но тридцать — это очень большой перебор.

Рациональное зерно, пожалуй, вот, к финалу. Африканский миллиардер обращается к российскому получателю:

«У меня бабла куры не ебутся. Просто лень калькулировать. Живу на побережье Чад, ALIENA NAOMI KAABA EVA дразнит мне индюшку, а ты до конца дней будешь сам себе индюшку дразнить в дырявый карман. (…) И это при том, что ещё до самого кладбища ручку швабры из-за щеки не вынимать, потому что если вдруг борзо вынешь, то сразу пересядешь с двух бутылок, на которых пытаешься усидеть одной ass, на эту самую швабру/аттентат — без всякой смазки Escrow — уж поверь».

Ну да. Обратите внимание на говорящее имя. А пока пофиксим и этот важный момент.

В общем, мой совет читателю: второй и третий тексты — смело пролистывайте. Иначе про вас можно будет сказать словами автора: «Вы как маленьким, правдивое слово. Вас обводить пальцем».

Если говорить в контексте сборника, это уже вторжение на территорию другого популярного автора — Владимира Сорокина. Тот любил, да и любит такие игры со словами. А вот Елизаров раньше в таком замечен не был, равно и как в обезьянничании Пелевина. Что же произошло?

Но прежде чем ответить, давайте разберём четвёртый текст. Вернее,

Текст называется «Ты забыл край милый свой». Это — автобиографический рассказ в духе давнего сборника «Мы вышли покурить на 17 лет». В финальной новелле «Скорлуп» Елизаров рассказывает, как его герой (он сам) уехал в 2001 году из Украины в Германию на автобусе. Потом его там встретили друзья, он устроился в консерваторию, получил вид на жительство и влюбился в женщину из Чехии.

Описание секса, впрочем, мимолётное:

«Испуганно чмокнула хуй „в щёку“».

Всё. А вы чего хотели? Перед сеансом чмоканья герой заходит в военный секонд-хенд за бомбером, армейскими штанами, «мартинсами». И вот как реагирует героиня:

«— Какой опасный! — увидев меня, Милена чудесно засмеялась. (…) Так одеваются… neo-Nazis! А ты просто Тарзан!»

Мы этот момент тоже фиксим. А теперь думаем: кого нам это напоминает? Да, Эдуарда Лимонова. Это он любил одеваться в милитари и шалить с красивыми женщинами. И теперь на его поляне пасётся архилауреат Елизаров.

Текст кажется бессмысленным. Но это если не вчитываться в детали этой роуд-стори, где молодой Елизаров едет на автобусе с жуликоватым водителем через всю Украину в далёкий немецкий рай.

И вот где-то в пути происходит случай:

«Прямо за мной сорокалетний чудик — в очках, с усами, полуседой бородёнкой — мозолил позолоченные уши своей соседки, похожей на ожиревшую Клеопатру:

— Лишили людей достоинства… Самоуважения… Нормальной зарплаты… У меня знаете какая была зарплата в НИИ?

Хотелось перевалиться через кресло, цапнуть его за вельветовые лацканы: „Заткнись, сука! Заткнись!..“»

Прерву цитату. Надеюсь, все разглядели чистый порыв лиргероя? Да? Поехали дальше.

«А он всё нудил:

— Украина — это же театр абсурда! Город Глупов! Главное — культура… Без культуры нет и не может быть нормального общества…

Ночью чудик выходил вместе со всеми на обочину. Пока справлял малую нужду, влез с ногами в чью-то большую. Принёс обратно на подошвах.

— Блять, как муха на лапках притащил! — возмущался бывший мент Гриша. — Вот же додик!»

Как видим, нудящий поборник русского мира получает фекальное возмездие. Ну а мы как-то перестаём сомневаться в том, на чьей стороне писатель Елизаров в цивилизационном конфликте наших дней.

«Свой! Я вам свой!» — подаёт он знаки на ту сторону линии соприкосновения. И из микроэпизода с военной формой понятно, что он не против побыть и наци. Почему нет? «Мысленно с вами!» — сигнализирует фигой в кармане усыпанный премиями и народной любовью писатель. Всё это он получил в России, и сериалы по его текстам снимают тоже здесь. Но душой он — там, не с нами. И Редакция Елены Шубиной ему в помощь.

Знаете, я долго не мог отделаться от чувства гадливости. Вот не знаю, как слизняка с голого тела отлеплял. Ну такие у нас нынче великие писатели, что поделать?

И вот с этим осознанием стало приходить понимание нарративов новых текстов. Помните те моменты, которые я просил пофиксить в памяти? Из них получаем следующее. Нарратив первого текста: «Российский читатель, вот тобi п…да!» Второго: «Русский дух умер». Третьего: «Я сижу весь в шоколаде, а ты со шваброй за щекой». Четвёртого: «Да для меня и nazi-форму надеть — не проблема». Именно для этой формы и нужен был Лимонов. Ни для чего больше.

Может, и творческие наработки Пелевина и Сорокина нужны для чего-то подобного? И вдруг в процессе освежения в памяти сборника «Кубики» пришёл

Он находится в рассказе «Украденные глаза» — самом жутком из сборника. Вот фрагмент, когда герой рассказа обнаруживает, что с подушками, которые оставила ему бывшая жена-колдунья, что-то не так:

«И чего там только не понапихано было: семена тыквы раскрашенные с буквами написанными, рыбья чешуя, когти с лап куриных, перья, связанные ниткой, узелки с землёй».

И вот теперь, дорогие мои, думаю, что в двух нечитабельных текстах, которые под Пелевина и Сорокина, тоже «когти с лап» да «узелки с землёй» понапиханы. Вот вы читаете, пытаетесь врубиться, а в вашем подсознании какая-то программа негативная запускается. Это даже не конспирология, а есть соответствующие технологии — и НЛП, и пропаганды. А набор слов (якобы вторичный) — идеальное прикрытие чего-то такого. И Елизаров — он не просто как «идеологически чуждый презерватив» выступает. Он про магию слов знает.

Поэтому добрый совет — держитесь от этого сборника подальше. Из соображений читательской гигиены хотя бы.

Писатель Алексей Иванов казался мне автором хоть и простым, но перепрыгивающим барьер читательского интереса за счёт своих знаний, умения разобраться в преданиях старины и создать из них не арабеску даже, а такую вот резьбу на кости, как в аэропорту Екатеринбурга продаётся.

Что безусловно внушает уважение в Иванове — он self-made-man. Сам себя сделал. Ничей не племянник, в салоны не ходок, абсолютно не столичный житель — он тем не менее проклюнулся и заставил о себе говорить. Именно провинциальное происхождение Иванова в контексте литературного процесса — наиболее ценно. Провинциальность — это чистота души и нетронутость корродирующими веяниями. Рыба российской литературы у нас гниёт с головы. Но Иванов — это скорее становой хребет этой условной рыбы. До него эта ржа просто не могла никак добраться. Иванов — дядька суровый, закаленный резко континентальным климатом.

Так я думал, пока не раскрыл свежайший роман Алексея Иванова «Тени тевтонов». Серо-чёрная обложка словно предупреждает: «Не трожь меня, чувак! Оно тебе надо?» И надо отметить, что обложка — исключительно честная. Рассмотрите все эти оттенки серого. Это не художник виноват — просто так оно в книге и будет.

В романе — две линии. Одна — 1945 года, вторая — средневековая.

Сначала мы оказываемся в городе Пиллау (ныне Балтийск, база Балтийского флота), в который только что вошла советская армия. Поляк, бывший профессор Вицент Клеховский трётся на разбомблённых развалинах. Ему, скажем сразу, надо избавиться от старинного средневекового проклятия, которое тяготеет над его семьей, для чего предстоит найти старинный меч Лигуэт — святыню Тевтонского ордена. И вот весной 1945 года, когда вокруг неразбериха, — самое время справиться с миссией. Клиховский вдруг случайно встречает знакомого литовского профессора, которого к местам недавних боёв отправила Литовская Академия наук, искать в библиотеке Ордена старинные книги. Курирует экспедицию СМЕРШ в лице капитана Евгении Луданной. Поляк с сомнительной биографией, родовым проклятием и фальшивым паспортом без труда примыкает к опекаемой контрразведкой экспедиции.

Между тем бои отгремели совсем недавно — не всё успели разминировать.

«На каменных полах — мусор и трупы. После штурма русские похоронные команды собирали в Лохштедте только своих, а немцев не трогали. Мертвецы растянулись среди истоптанных книг, обломков кирпича и штукатурки, касок, россыпей гильз и размотанных бурых бинтов, патронных цинков, пустых автоматных магазинов и катушек от полевых радиостанций. По телам и по книгам шустро бегали крысы».

Не знаю, друзья. Это похоже на какую-то ерунду. Своих убираем, а чужие — пусть валяются? А как же санитарно-эпидемиологическая обстановка? Да и Гитлер уже с концом своим в бункере встретился. А мертвецы, получается, пусть «растягиваются» дальше? Впрочем, не исключено, что какие-то воины рейха ещё прячутся в катакомбах, но туда никто не решается заходить. Кроме отважных литовских филологов.

Я не поленился, погуглил. Интересно, что в 1945 году в Академии наук Литовской ССР не было даже председателя. До 1944 года ею руководил классик Винцас Миколайтис-Путинас (да и тот был и.о.), а потом, в 1946-м, почти на 40 лет воцарился Юозас Матулис. Можно догадываться, что в описываемый Ивановым период Литовской Академии не существовало.

Узнаём мы и о нравах СМЕРШа. В своё время Иан Флеминг в романе «Из России с любовью» столкнул Джеймса Бонда с этим сообществом жутких убийц, основной представительницей которого стала коварная, соблазнительная и порочная Роза Клебб. Лет через двадцать Владимир Богомолов в книге «Момент истины» показал нам совсем другой СМЕРШ — сообщество жёстких профессионалов, знающих, что шпионы палятся в деталях, и на эти детали внимание обращающих. Логично было бы ожидать от Иванова второй, богомоловской, интерпретации. Но увы, получается, как у Флеминга, в его, по словам советского журналиста-международника Евгения Коршунова, «дикой до глупости» книге. Даже более дико. И более глупо. У Флеминга хотя бы была эстетика шпионажа. Но контрразведчики в исполнении Иванова — это пэтэушные гопники в общаге.

В проливе между Пиллау и косой находят разбившийся фашистский гидроплан. Луданной и литуанистам приходит в голову, что это вернулся гауляйтер Кох, сбежавший несколькими неделями раньше на ледоколе. С этой идеей смершевка вовсе не бежит к командованию, а решает обезвредить гауляйтера силами самоё себя и филологов. Ею движет желание поднять свой авторитет в организации, каковым она среди сослуживцев не пользуется. Хотя, как говорит Иванов чуть далее, — она бывала в боях, принимала командование разбитым подразделением под Оршей, заманивала фашистов в ловушку под Шяуляем. Более того, она сделала кое-что более невероятное — перебралась из финотдела в оперативницы. Но у девушки проблема — её достаёт майор Перебатов, в отношении которого она допустила ошибку, а именно легла с ним в койку. Теперь этот Перебатов хочет уйти со службы, но не просто уйти, а забрать капитана Луданную с собой. Хотя сам понимает, что «для нее он был только жеребцом, и даже не племенным». Такой вот СМЕРШ у нас, оказывается, был в 1945 году — игрушечный. Хотят сотрудники при погонах уйти, да ещё барышню красивую с собой прихватить, — да пожалуйста. Примерно так же просто, как менеджеру из офиса «по собственному» написать. А Луданная с ним не хочет. И тогда Перебатов начинает распускать о сослуживице слухи — мол, Луданная ничего из себя не представляет.

Почему-то мне кажется, что в настоящем, серьёзном, богомоловском СМЕРШе такого бойца-сплетника давно бы схватили за тестикулы и, раскрутив, вышвырнули бы — не на вольные хлеба, а в какое-нибудь огороженное колючей проволокой пространство. Да и с самой Луданной неувязочка. Если она прошла через все те бои, о которых пишет Иванов, если вырвалась из финотдела, унять сплетника-дезертира для неё не составит труда. Однако то ли биография составлена от балды, но не стыкуется она с образом действий героини.

Капитана СМЕРШ Луданную терзает — нет, не кровожадность. Нимфомания. Первым же делом она соблазняет свидетеля — сержанта Нечаева. Стоит им уединиться, как она наседает на солдатика: а давай прямо здесь? Двадцать минут у нас есть! Она — на секундочку, офицер контрразведки — приглашает солдатика к себе, где пытается соблазнить хвойной водкой и «ленд-лизовскими сардинами». Но вдруг приходит Перебатов, видит солдатика, бухло, сардины. Всё понимает. Происходит угрюмая сцена, достойная Малахова, — перепалка без рукоприкладства. Посрамлённый Перебатов удаляется, а солдатик вскоре находит себе немецкую девушку, которая прикидывается мальчиком, и понимает, что хочет иметь амурные дела с ней, а не со старухой-капитаншей. В общем, удивительно, как такие клоуны кого-то там победили, на кого-то страх нагоняли. Бухать, трахаться — вот и всё, что волнует сотрудников СМЕРШа в пространстве романа Иванова. Ну и чуть-чуть ловить Коха.

За «ленд-лизовские сардины» Иванову — особый респект. Сначала я задумался: а зачем вести на Балтику сардины из-за океана, когда там своих шпротов без счета плавает. А потом прогуглил и обнаружил, что никаких сардин из США в СССР не поставлялось. Тушёнка была. Сардин — увы, никаких.

Но сардины — это меньшая из лаж, которая обрушивается на читателя. Вот вам, например, ночной пейзаж Пиллау:

«Станция жила бурной ночной жизнью: дымили паровозы, лязгали буфера, бригады из военнопленных таскали ящики. Пиллау был забит имуществом, брошенным немцами при эвакуации. Уступая город под базу Балтфлота, армейское командование торопилось вывезти как можно больше трофеев».

То есть такое вот мародёрство в захваченном городе. Вообще, советских сюда никто не звал. Немцы жили себе здесь, мирно пили себе баварское, танцевали на балах. Но вот — враг у ворот. И любители пива, вместе с мастерами бальных танцев, записываются в ополчение.

«Одетые в гражданское, вооруженные как попало, ополченцы дрались не хуже солдат. А Красной армии фольксштурм показался оскорблением: это же наша война — отечественная, а не у немцев! Мы освободители, а не захватчики, почему же против нас народ? Политруки объясняли: фашисты оболванили трудовую Германию и силком гонят рабочих и крестьян на фронт. Но это было не совсем верно. Многие немцы записывались в ополчение добровольно. Они защищали свою родину. Свою чёртову злобную, преступную родину».

В промежутках между боями захватчики успевают ещё и пограбить, как без этого?

«Бывало, что солдаты захватывали хорошие трофеи — винные подвалы или кладовые с колбасами и сырами. Долгом чести считалось послать презент соседям-артиллеристам или танкистам поблизости. Но никогда не отправляли подарков морякам, даже если была такая возможность».

Воюют с немцами жестоко, не дают пощады.

«…Немцы выбрасывали белый флаг и выползали из своего укрытия с поднятыми руками. Таких не щадили. Кончали даже под белым флагом. А бывало и хуже. Когда мимо гнали толпы военнопленных, бойцы отталкивали конвоиров и вытаскивали людей в „каиновой форме“ — власовцев. Их расстреливали тут же у всех на виду».

Поляк Клеховский говорит: «Просто вы, русские, влезли не туда, где ваша история». Красная армия в «Тенях тевтонов» — это некое хаотичное стадо мародёров, карателей, неумех, закидавших несчастную Пруссию трупами. И, конечно же, насильников! Вторая (после мессалины Луданной) женщина в романе — это немецкая девушка Хельга:

«Судя по неровным прядям, она сама обкорнала себе волосы, чтобы в комбинезоне походить на мальчика — боялась насилия русских солдат».

Что тут можно сказать? Ей ещё повезло, что не вошли американские, тогда и такой маскарад бы не спас. Вообще, за женские образы в романе мне, как читателю, было как-то неловко. Всего женщин в тексте — 2,5. Что это за 0,5 женщины — не скажу, будет спойлер. Но все эти дамы — потрясающе неинтересны. Какая-то потрясающая скудость, как в унылой общаге.

Но вернёмся к описанию исторических событий. Может, мне показалось, но про немцев Иванов пишет более душевно. Во всяком случае, они — не такие исчадия, как «ввалившиеся» русские. Во всяком случае, между людьми немецкой национальности по тексту романа возникает что-то вроде любви, а не общажной случки. Вот, например, история девушки-трансвестита Хельги. У неё был жених, которого звали Зигги (привет, Дэвид Боуи!). Он познакомился с Хельгой на балу.

«Все девушки были прекрасны, а все юноши — как морские боги. И глаза у Зигги Киперта оказались цветом подобны Атлантике, — пишет маэстро Иванов. — Еще все было хорошо: война остановилась на границе, и Зигги мечтал о рейсах к побережью Флориды или устью Ориноко. Они (побережье с устьем, надо думать. — Л. Р.) целовались под фонарем, как в песне „Лили Марлен“».

Убогая идиллическая сусальность образцового немецкого бытия напоминает повесть «Верные друзья» коллеги Иванова — Евгения Водолазкина. Любовь, порушенная войной. Хорошие люди, вышедшие с оружием на прогулку.

Зигги идёт защищать фатерлянд. С немцами всё как-то странно. Они тоже — понятно, не агнцы, но все их злодеяния по тексту — какие-то вымышленные. Например, в начале 1945-го в восточной Пруссии решают уничтожить еврейских женщин. Хотя откуда бы им там остаться, за двенадцать-то лет нацизма? Но тем не менее несчастных гонят в штольни.

«Там, в штольнях, был ад: обреченные женщины взбирались на груду трупов — чтобы потом солдатам не надо было затаскивать туда их тела, поворачивались, и солдаты стреляли им в лицо».

Безусловно, изуверство. Но граничащее с графоманским бредом, уж извините. Расстреливают почему-то моряки, не СС.

Отдельно «прекрасны» драки. Они есть. И вот одна из них. Бьётся как раз «танцор» Зигги с красноармейцем Нечаевым. Советский солдат только что (не смейтесь) из ресторана, сытно пообедал и решил «погонять дурака» с немкой. А там её жених, устраивает истерику: «Пойдём со мной, в катакомбы!» Пистолетом размахивает. И начинается.

«Володя кинулся на моряка, целясь поймать ножками стула в захват его руку с пистолетом. Моряк не ожидал атаки. Парабеллум со стуком (гоп со смыком. — Л. Р.) отлетел в сторону. Володя и моряк с грохотом (а еще цыганочка с выходом. — Л. Р.) повалились на пол. Моряк был меньше ростом, увёртливее, да и стул мешал, поэтому Володя пропустил мощный удар в живот».

А учитывая, что боец только что из ресторана, рискну предположить, что после удара в живот ему стал мешать стул другого рода и с другой стороны.

Есть ещё и средневековая линия. Тут мы видим Тевтонский орден на закате могущества. Уже был разгром при Грюнвальде. А сейчас поляки осаждают столицу Ордена — Мариенбург. Защищают наёмники — из числа разгромленных четверть века назад чешских гуситов. Солдаты удачи в какой-то момент понимают, что им не заплатят, и сами вместо врага начинают штурмовать замок. Собственно, здесь у нас имеет место единственно более-менее интересная батальная сцена. Но ощущение дежавю не покидает и здесь. Где-то я это уже читал. Ах, ну да! В трилогии автора «Ведьмака» Анджея Сапковского «Божьи воины». Тоже гуситы, и примерно тем же образом бьются — ну надо же! — тоже таки с рыцарями.

Но это исторический фон. А канва такова, что предок польского профессора Клеховского Каетан тоже ищет меч Лигуэт.

Иванов — не Дэн Браун. И легендирование артефакта даётся ему очень спотыкливо, не захватывающе. Так и вижу творческие мучения. «Так! — думает писатель. — Чем знаменита эта хреновина? А пусть ей голову Иоанну Предтече отрубят! И пусть он ещё рубит всё вообще! Даже камень! И тому, кто рубил, пусть ничего не будет!» Но тут автор и сам запутался, что бы это значило. Оставил зарубку — должно быть третье свойство. И страниц через сто придумал: «Это, короче, такой зомбирующий меч. Все, кого им проткнут, становятся зомби-берсерками и бьются за того, кто их убил!» За этой архаичной вундервафлей идёт охота в прошлом давнем и в относительно недавнем.

Историческая часть — это топорное фэнтези. Нелогичное, путаное, с роялями в кустах и спецэффектами. Мертвецы поднимаются из гробов, как чёртики из шкатулок. Демоны похищают рыцарей. Вот сцапали рыцаря когти острые, понесли по воздуху в ночи тревожной, но тут:

«…на выпуклости пресвитерия стояла огромная статуя Девы Марии. Библейские очи Девы зажглись багровым и гневным огнем. Двойная молния полыхнула в инфернальной тьме и хлестнула по демону, словно кнутом по бешеной собаке. В беззвучии зимних небес раздался треск и взвился вопль: запорхали тлеющие перья. Обожжённый демон метнулся куда-то назад и от боли разжал когти».

Тут прекрасно всё. И лазер в глазах Богородицы, и порхание тлеющих перьев, и метание «куда-то назад». То есть не просто назад, а каким-то особым образом. Что-то даёт это «куда-то» Иванову, как великому, должно быть, стилисту. Ещё великий стилист, как мы видим в этом эпизоде, не очень различает падежи (или сэкономил на редакторе). Иначе не писал бы «хлестнула, словно кнутом», когда правильно «словно кнут».

Я в своей жизни читал очень много чуши. Так вот, ахинея из-под порхающего пера Иванова получилась настолько бредовой, что можно было бы подумать, что это вообще писал мальчуган, автор бояр-аниме какого-нибудь. Притом не самый выдающийся в своей области. Ну такое вот впечатление. Такой вот «интеллектуальный бестселлер» нашим читателям.

Но самая вишенка на торте в том, что в средневековой части у Иванова вдруг случается любовь между двумя мужиками. Я даже подпрыгнул, признаться, от неожиданности. От кого столичного я бы такое мог ожидать, но не от сурового уральского мачо. О нет!

«Рето не мог забыть поцелуя, которым одарил его Сигельд, когда погибал Средний замок. В том порыве, несомненно, приоткрылось нечто большее, чем простая благодарность. И однажды вечером, прощаясь после долгой работы над рукописями, Рето вернул Сигельду то, что получил от него в арматориуме.

С тех пор в их келье было тепло, хотя декабрь не обратился в июль. Рето иногда гладил друга по волнистым волосам, в которых горели искры от свечи, и чувствовал, что душа итальянца доверчиво предаётся его душе, будто ищет убежища. Ничего иного не случалось, но уста Сигельда безмолвно тяжелели».

Тут можно диагностировать два момента. Первый — «Тени тевтонов» писались, безусловно, на экспорт. На Западе, похоже, российскому писателю без такого вот уже не светит ни перевестись, ни издаться. Вот и порхают перьями мэтры. Но это что, скоро про востребованных трансгендеров начнут писать наши прозаики № 1. Вот где пойдёт потеха.

И второй момент — Иванов абсолютно гетеросексуален. Только плюясь от отвращения, только стиснув зубы, можно было совершенно дубовым языком изложить любовную лирику, подобную процитированной. «Раз надо, значит, напишу!» — думал этот суровый уральский мужик. И написал. Вымучил. Дух перевёл. Отплевался. Дальше погнал.

Бывают книги лёгкие. Пусть даже полная чушь, но чувствуешь: вдохновенно писалась, на подъёме. И читать легко и светло.

В «Тенях тевтонов» сквозит отвращение автора к собственному тексту. Читаешь — как валуны ворочаешь. Тут и синтаксические огрехи, и стилистика с абсолютно графоманскими красивостями и присюсюкиваниями.

Впечатление халтуры — но не быстрой, не «написал и забыл», а труда тяжёлого, изматывающего, ненавистного самому автору.

Перед нами, друзья, сборник фантастики. Попробовать себя на скользком жанровом льду решил Шамиль Идиатуллин — журналист «Коммерсанта», дважды лауреат «Большой книги». В принципе, к фантастике Шамиль Шаукатович пришёл не с кондачка, а написав подростковый мистический двухтомник «Убыр» и фэнтези «Последнее время».

«Всё как у людей» тем не менее позиционируется как работа в несколько непривычном для Идиатуллина поджанре. Поджанр называется hardSF («жёсткая научная фантастика»). «Жёсткая» — не в том смысле, что льётся кровь, а в том, что подразумевается следование классическим канонам. То есть роботы, звездолёты, парсеки, инопланетный разум.

Во всяком случае, именно на это намекает обложка, с которой пристально смотрит на читателя/покупателя синюшная девушка-робот на фоне некоей технокракозябры. Для закрепления месседжа в районе левого уха мадам-андроид болтается слоган «Это просто фантастика». Слоган, понятно, двусмысленный. Сразу вспоминается «дасистфантастиш», пылкие сантехники, скучающие домохозяйки.

Забегая вперёд, скажу, что никакого эротического хулиганства, никаких пылких соитий в текстах, составивших книгу, явлено не будет. Равно как и фантастики. Достаточно условно к SF можно отнести полтора текста — стартовую повесть «Светлая память» и первую половину рассказа «Обмен веществ». Всё прочее — мистика, ужастики, сказки. В общем, благонравный набор для святочного семейного чтения. Идиатуллин — автор серьёзный. Никаких хулиганств и провокаций читателя не ждёт.

И тем удивительнее название сборника — «Всё как у людей». Не всем ведомо, но это — название композиции «Гражданской обороны» с альбома 1989 года «Здорово и вечно». Именно эта песня и имеется в виду, её припев и дал название сборнику. Чтобы не было непоняток, она же процитирована в качестве эпиграфа. Более того, правей эпиграфа на книжном развороте — иллюстрация — мимимишный Егор Летов за проволокой. По мотивам известной фотографии, только вместо колючек на проволоке — цветочки. А ещё тёмных круглых очков на Егоре нет, а в глазу, не занавешенном чёлкой, сверкает некий геометрический орнамент.

Вот, знаете, бывает просто пошлость, а бывает пошлость — звенящая. Мимимишный Егор за цветочной проволокой — это хуже даже, чем кружевные занавески на телевизоре. Это что-то из серии розовых лосин на целлюлитной попе. Такого вот уровня треш от икон стиля — Редакции Елены Шубиной.

И разумеется, дорогие мои, никакого отношения к сборнику Егор Летов не имеет. Вообще. Он в рассказах и повестях не цитируется, не разрабатываются лейтмотивы его творчества, нет ничего общего в настроении. Да ни в чём! Нет фирменного летовского хулиганства. Целомудренный, чинный Идиатуллин — полный антипод неистовому Егору. С тем же успехом книжка могла бы называться «Мы ждём перемен», а в цветочках мог бы быть изображён Цой. Да кто угодно, в принципе.

Хотя, впрочем, единственная перекорёженная цитата из Летова в книге есть. Один из рассказов называется «Принцесса — это праздник». Очевидный парафраз панк-боевика «Винтовка — это праздник». И та же, простите, звенящая пошлость в этом не самом удачном заголовке. Впрочем, названия, как я понял, — не самая сильная сторона Идиатуллина-писателя. На весь сборник нет ни одного удачного названия рассказа. Все или бледные, или, как приведённый пример, вообще постыдные.

Прежде чем перейти, наконец, к текстам, давайте попробуем разобраться, как же возник цветочный Егор в этом сборнике фантастики? Мне кажется, что автор здесь ни при чём. Просто в любом издательстве есть такие страшные люди, как маркетологи. Могут поменять название, зарубить обложку. Не может не быть маркетологов и у Елены Шубиной. И вот это — их проделки. Почти наверняка 100 %. Наверняка звенящая пошлость — результат многочасового мозгового штурма, который длился до тех пор, пока одного из маркетологов не осенило: «Про Егора Летова — высокие продажи. Давайте с Летовым свяжем!» И связали.

А то, что Егор тут ни при чём, — кого это волнует? Зато поклонники «Гражданской обороны», ставшие в нынешнем десятилетии платёжеспособным слоем читающей публики, авось да раскошелятся.

За эту запредельную маркетинговую наглость мне, как читателю, стало неловко. Даже стыдно. Такое бывает, когда видишь треш, выдаваемый за фишку. Но маркетологи Елены Шубиной стыда (и хорошего вкуса) явно не имут. Для них наверняка — всё круто.

Но давайте обратимся к буквенной стороне продукта.

Открывает сборник повесть «Светлая память». Рассказывает она про девушку-робота, которая думает, что она — обычная офисная служащая, а на самом деле — биоробот со сверхспособностями. Последние дают о себе знать, когда из окна офиса (не спрашивайте) выпадает стокилограммовый коллега. Девушка ловит его за ногу, спасает, но выпадает из окна сама.

Потом идёт долгая глава, умеренно насыщенная медицинскими терминами («вздутие гаустрации», «реинфузия крови»). Термины — это хорошо. Употребляя такого рода специфическую лексику, писатель нам показывает: «Вот, смотрите, я в теме! Я вам не графоман какой-нибудь!» Это не порицаемо. Правда, для того чтобы щегольнуть красивым словцом, приходится вводить дополнительного героя — начальницу хирургического отделения, показывать происходящее её глазами. А она, эта женщина-хирург, никакой роли в повествовании после этого не играет. То есть ради «вздутия гаустрации» пришлось вводить почти на двадцать страниц почти бессмысленную героиню. Которая к тому же пускается в воспоминания. Например, две страницы заняты флешбэком про сантехнику. Про трубы и прохудившийся водопровод Идиатуллин тоже пишет со знанием дела. Становится понятно, что ремонтом недавно занимался.

Для романа такие фокусы со вставными героями и сантехническими флешбэками — в самый раз. Но здесь-то перед нами — повесть. Небольшая. Сто страниц крупными буквами. Это можно было бы считать фишкой, если бы что-то в подобном духе происходило и дальше. Но это — не фишка. Это — композиционная сырость. Структура повести протекает, как «колено, муфта или патрубок».

Но вернёмся к нашей девушке-роботу. Она сбегает прямо с операционного стола. Со вскрытым животом! Без кишечника!

«Тело было слишком бледным и довольно нелепым, дыра посреди него пугала размерами, а ещё больше — нескладно смыкающимися и размыкающимися при движениях краями».

Чтобы поймать роботессу, по тревоге подняты ДПС, ОМОН и прочие силовики. Происходит погоня. В принципе, киношно-голливудская такая. С падением автомобилей в реку. Преследование продолжается на дне реки. Теперь роботессу кошмарят водолазы. Но от них уйти — для героини со сверхспособностями и разверстым животом — раз плюнуть.

Что-то похожее было у Люка Бессона в фильме «Люси» 2013 года. Там преследуемую силовиками героиню со сверхспособностями достаточно убедительно показала Скарлетт Йоханссон, заодно продемонстрировала мордашку и попу. Всё польза. Там, в принципе, тоже чушь, вполне сопоставимая со «Светлой памятью».

И вот, честное пенсионерское, я был бы не против такого развития событий. Пусть продолжаются фантасмагорические погони, пусть в героиню кто-нибудь влюбится, а вместе влюблённые пусть быть не смогут. Пусть что угодно — лишь бы ярко, страстно. Любители фантастики-то — ребята непривередливые. Любую дичь проглотят, лишь бы воображение было потрясено.

Но Идиатуллин пошёл своим путём. Никакой люк-бессоновщины дальше не происходит. Неожиданно яркий, пусть и бредовый экшен с падениями из окон, потерянным кишечником и гонками наперегонки с водолазами вдруг переходит в… Как говорится: «Брюки превращаются… Брюки превращаются…» А экшен переходит в некое подобие заседания партхозактива. Иван Иваныч отдал такое-то распоряжение, а Сидоров отчитался о том-то, а Петрова собирала подписи. И вот такое — до самого конца повести. Ни секунды не шучу.

Будни партхозактива густо представлены ещё в одной крупной вещи сборника — повести «Эра Водолея». Хотя это вроде как и повесть ужасов о том, как ктулхианского типа ящеры захватили райцентр и готовятся к броску для покорения мира, но она поразительным образом написана кабинетным языком. С точки зрения Иван Иванычей и Ренат Асраровичей. Повесть густо насыщена аппаратным юморком и волнениями чиновничьей жизни — кто как доложил начальству, фокусами с бюджетами муниципальных образований и прочими «увлекательными» материями.

В этой повести очень остро чувствуется, что Шамилю Идиатуллину вот эта вот канцелярщина — родная. Это его, в общем-то, среда обитания. Он знает жизнь и быт Иван Иванычей, сведущ в аппаратной терминологии. И вдруг к этому ещё и ктулхуистика. Она могла бы стать фишкой, эта ктулхуистика, усугуби автор сатирический подтекст, выйди на какой-нибудь уровень обобщений. А потому повесть оставляет о себе очень странное впечатление. И не страшно, и не смешно.

Язык повествования — не блестящ. Его составляющие — канцелярский воляпюк, жаргончик, рваные, псевдоглубокомысленные предложения. Вот характерный пример:

«Сцена была с шестом, блестящим таким. Шест Дениса умилил. Но хозяйки инвентаря на посту не случилось. Ее недостачу как могла компенсировала пожилая белолицая официантка. Она хотя бы выглядела невульгарной и меню протянула без всяких выкрутас».

Любовных линий нет. Все томления — исключительно аппаратного свойства. Удивительно, что этакое чтиво пытаются впарить фанатам Егора Летова.

Прочие тексты книги — это рассказы и сценарий короткометражки под названием «Коллектор». За сценарий я испытывал стыдную какую-то неловкость, как за сусального Летова на старте.

Что до рассказов — они собраны по сусекам глянцевых журналов и литературных конкурсов. Два в жанре сказки, за них тоже было мучительно неловко. Прочее — ужастики.

Сложилось впечатление, что Идиатуллин дорожит каждым написанным самим им словом, каждой буквой. Например, ранний рассказ «Я наберу», который Галина Юзефович пропихнула в журнал Esquire. Специально для Галины Леонидовны автор поменял концовку с кровожадной на умилительно-слащавую.

«Но Галя меня сразу разоблачила, указав, что благостный финал все портит. Пришлось сознаваться в должностном подлоге», — пишет автор в послесловии к рассказу.

Думаю, красоту стиля вы оценили. А в сборник вошло два варианта концовки — кровожадный и благостный. Прочитав оба, я понял, что полностью согласен с Галиной Юзефович. Это — реально ужас, и не в хоррорном смысле. Впрочем, и кровожадный — оставляет желать лучшего.

Или вот рассказ «Обмен веществ», написанный Идиатуллиным для конкурса «Рваная грелка». Это такое ежегодное ристалище научных фантастов, когда надо анонимно и в краткие сроки написать рассказ на заданную тему. Начинается рассказ очень круто. Цепью таких событийных стоп-кадров. «Ну наконец-то!» — обрадовался я. Но, к сожалению, стоп-кадры вдруг закончились, и началась полушутливая мистика. Очарование пропало.

На самом деле, такой трепет над каждой своей буквой — это проблема. Вот почему бы автору не доработать свой рассказ? Сам же, конечно, видит, где у него круто, а где — нет. Рассказ, не выигравший на «Грелке», — вряд ли литературный памятник. Но нет, публикуем у Е. Шубиной всё, как оно было за день написано. То есть в сыром виде.

Впрочем, светлые пятна в сборнике есть. Например, хорош и жутковат рассказ «Кареглазый громовик». Даже написан не канцелярским языком. Есть неплохие микрохорроры — это рассказы ужасов в двух предложениях. Например:

«Я поумнел, повзрослел, научился считать деньги и, хотя по-прежнему западаю на крупных девушек, привожу только невысоких и хрупких. В наше время следует экономить даже на скотче и пакетах».

Ученическая, в общем-то, забава, предназначенная для тренировки лаконичности и мастерства рассказчика. Идиатуллин с ней, в принципе, справляется.

В целом же сборник — достаточно посредственный. То есть читали мы и лучше. Но и хуже — тоже читали.

Можно было бы сказать, что это — уровень крепкого середнячка. Но «середнячок» выглядит скорее некрепким. Условных два художественно значимых текста из девяти, тридцать страниц хорошего текста против почти четырёхсот общего объёма — это, скажем прямо, так себе КПД.

При том что Идиатуллин — автор действительно хорошей, крепко сбитой книги «Город Брежнев». И хороша она, как становится очевидным после прочтения сборника «Всё как у людей», тем, что не содержит фантастики. Есть авторы, которым лучше писать «за жизнь», а в сферы выдумок — не заходить. От греха подальше.

И, конечно, понятен интерес Елены Шубиной и её редакции именно к фантастике. Этот форпост ещё не захвачен, не освоен. Там правят негламурные «ватники», которые отнюдь не внушают своим читателям грёзы о смене пола, толерантности и распаде России. Неподконтрольный островок фантастики — мал, и этот «земли клочок», процитируем Летова, «стремительно тает…». Но держится. Хотя на его захват и десантируют чуть ли не спецназ — аж дважды лауреатов «Большой книги».

Для начала вот вам правдивая история из жизни СМИ на рубеже 1990–2000-х годов. Жил-был, хорошо продавался в ларьках один, скажем так, таблоид криминальной направленности. А самым безобидным заголовком в том таблоиде было «Расчленение на элеваторе».

И вот однажды приходит в редакцию омерзительной газетёнки очаровательное юное создание, невинное дитя женского пола и говорит: «Я хочу стать лучшим криминальным журналистом! Возьмите меня на стажировку!» Взрослый и циничный редактор бросил на девочку-нимфеточку хмурый взгляд и велел ей проваливать домой. Но девочка проявила настойчивость, сродни кандидату в члены бойцовского клуба, и никуда не пошла.

Постепенно привыкли к этой девочке. И прилетело ей первое в жизни задание. «Короче, — сказал редактор, — вот тебе адрес в Тульской области. Там вроде бы семья продала девушку, примерно твою ровесницу, в Турцию, в бордель. Сходишь к ним в гости, узнаешь всё-всё. Побольше жести! И смотри, чтобы тебя там никуда не продали».

Девочка съездила, самоотверженно пообщалась, несколько дней прорыдала, потом пришла в редакцию, где о ней уже все забыли. Принесла материал. Семья оказалась приличная, даже интеллигентная. Папа — учитель физкультуры, мама — врач. Папа подсел на игровые автоматы, влез в долги, взял микрокредит. Дом стали осаждать коллекторы, писать краской на воротах гадости. И тут дочь семьи, мечтавшая стать учительницей, решила поехать в Турцию, на заработки. Чтобы вытащить, значит, папунделя из долговой ямы. Провожали всей семьёй. На вокзале (почему-то дорога в Турцию лежала через вокзал) бабулька (была в семье ещё и бабка) положила внучке в сумку сала: «Поешь, деточка! Там же такой вкуснятины не продают!»

«Ну как?» — с надеждой спросила девочка редактора. «Чудовищно!» — вынес тот безжалостный приговор. Глаза девочки набрякли слезами. «Но как?! — пролепетала она. — У меня вся семья плакала, все подружки! Говорят: хорошая и добрая история получилась». — «А нам не надо, чтобы получилась хорошая и добрая история! — взрычал редактор. — Нам не надо, чтобы читатель плакал. Нам надо, чтобы он блевал!»

Впрочем, что-то в этой девочке разжалобило даже чёрствое сердце редактора самого гнусного таблоида. А может, просто место на полосе оставалось. И вот этот старый циник стал переделывать трогательную историю любящих сердец на свой лад.

Отца семейства он тут же подсадил на героин, мать — отправил работать на мясокомбинат. Как и было изначально задумано, они решили продать дочку в бордель. Та рыдала и сопротивлялась.

Редактор был доволен. Но чего-то не хватало. Какой-то изюминки. И тогда старый циник прочёл текст ещё раз и дополнил сцену на вокзале. Бабка теперь не подкладывала сало, а наоборот — перешерстила внучкину сумку, нашла свинопродукт и отобрала: «Ты фигуру блюди, а я жрать хочу». И тут же, на вокзале, употребила в пищу.

Текст, как вы можете понять, заиграл новыми красками. Хотя сюжетная канва, в общем-то, не изменилась.

«Какой злой редактор!» — скажете вы. И ошибётесь. Вовсе он не злой. Ему история девочки даже понравилась. Но ставить её в первозданном виде он не мог. Почему? Потому что такой порыв читатель, может, и оценил бы, но категорически не принял бы издатель, цель которого была проста: нести в народ неразумное, недоброе и невечное.

А при чём тут, спросите вы, новый буквопродукт от Редакции Елены Шубиной? Наверное, при том, что технология рассказывания историй и в бесславном таблоиде, и в увенчанном премиями, элитном, что аж crème de la creme, издательстве — ровно одна и та же. Событийная канва вроде бы остаётся, но вся соль — таится в деталях.

И вот перед нами — огромная, 600+, книжища. Дебютный роман филолога-германиста Натальи Илишкиной рассказывает историю калмыцкой семьи Чолункиных. Время действия — 1884–1957 годы. С эпиложным заскоком в наши дни.

«Увлекательная энциклопедия жизни народа на сломе эпох, мостик от Михаила Шолохова к Гузель Яхиной», — приводится на задней обложке цитата популярной шубинской авторессы Анны Матвеевой.

Вы уже содрогнулись? Я — да. Конечно, Матвеева хотела буквопродукт похвалить, но сказала правду. Это действительно мостик от великого к смехотворному, от слона — к Моське,

Действительно, постъяхинское дежавю накрывает нас уже на старте буквопродукта. Несмотря на то, что повествование начинается в 1884 году, пролог уводит нас на 60 лет дальше — в год 1943-й. Композиционно эта «петля времени» оправдана примерно никак. Мы видим, в общем-то, примитивную, до-марк-твеновских времён, технологию привлечения внимания: выдрать из повествования кульминационный момент и впендюрить его в начало. Приём старый, как гуано динозавра, даже бояр-анимешники на ресурсах типа «Автор Тудэй» его стараются избегать. Заезжен и непрестижен. Но Редакция Шубиной выше предрассудков.

И уже с самого начала мы оказываемся в бездне ада, друзья. Мёрзлый полустанок, товарные вагоны, мрачный эшелон везёт калмыцкий народ в далёкую Сибирь по приказу Сталина. Но вот остановка.

«Конвойные дверь в первом вагоне распахнули, а оттуда полуголые окоченевшие тела выпадать стали, прямо им на голову. Мат-перемат — солдаты совсем не боятся, что накличут беду на себя и своих близких. Запихнули умерших кое-как обратно, а сверху еще положили».

Да, дорогие мои. Это, я понимаю, старт с места в карьер. Обрушить на читателя сразу же гору трупов. Читаем на той же странице:

«Гора тел огромным муравейником высилась среди сугробов».

А как она, спрашивается, высилась, если мёртвых кое-как обратно запихали? Новая, что ли, наросла за время стоянки? Да ещё и палач из НКВД интересуется:

«— Умершие есть? Умершие есть, спрашиваю? — повторил хорошо знакомый низкий бас конвойного, которого окрестили Старшим Могильщиком.

— Нет, — Баатр не узнал свой голос.

— Что, съели с голодухи, людоеды? — захохотал Могильщик».

Всё как надо. Палаческий юмор и его чудовищный носитель. Но когда я читаю про «горы трупов» на мёрзлом полустанке, я вспоминаю мамашу с мясокомбината и бабку-салоедку. Ведь это — явления одного порядка.

Побывав на отвратительном перроне, переносимся на 60 лет назад, в Донские степи, где кочуют казаки-калмыки. И начинается, собственно, сага, 600 страниц. Из соображений экономии места не буду пересказывать все события. Да и метод автора — не плавное течение событий, а выхватывание значимых и судьбоносных моментов. Одну главу от другой может отделять год, а то и десять лет.

Но давайте сразу перенесёмся к событиям гражданской войны. Там нас ждёт

Итак, март 1920 года. Гражданская война идёт к концу. Фронт Деникина рухнул, белая армия бежит к Новороссийску. Среди красноармейцев — калмык Чагдар, попавший в Красную армию в предыдущей главе больше по ошибке, переспав с вольных нравов комиссаршей, словно перепорхнувшей к Илишкиной со страниц ивановских «Бронепароходов». И вот красные врываются в Екатеринодар, а там:

«Когда их корпус вошел в Екатеринодар, Чагдар видел беженцев-калмыков, не успевших перейти через Кубань, которые собственноручно резали своих детей, боясь, что их будут мучить красные, а потом сами бросались в половодье с обломков моста и тонули в обнимку с мертвыми детскими телами…»

Илишкина — как инфернальная царевна-лебедь, простите. Одной рукой махнёт — трупы падают, другой — головы с плеч катятся. Один из красноармейцев, уже в Новороссийске, орёт:

«Секи калмыков, ребя! Они точно виноватые! И бог за них не накажет!»

И вот трупы начинают падать штабелями:

«Чагдар увидел, как пытались спастись калмыки, присаживаясь, хоронясь между ног, заползая в самую гущу, а толпа выпихивала их, и красные конники секли несчастных молча, скоро, спешно. Всего несколько минут продолжалась эта дикая охота, а уже сотня трупов валялась на набережной».

Душераздирающе, да? А я, золотые мои, вообще глаза вытаращил, волосы мои дыбом поднялись. Потому что — родной город, Краснодар, оказывается, был ареной геноцида калмыков? И как это я там много лет прожил, с краеведами общался — и ни один из них про такие страсти мне не рассказывал? Но кровавая эта вакханалия меня, не скрою, заинтриговала. Стал рыть, спрашивать. И вот что установил.

Никакого геноцида калмыков, конечно же, не было. Было истребление белых казаков. В позднюю перестройку «расказачивание» преподносили именно как геноцид, на волне сепаратистских настроений, поощряемых тогдашним губернатором Николаем Кондратенко. Мол, казаки были отдельным народом. Но отдельным народом они, конечно, не были. А служивым сословием — были. Ну а калмыки попали в этот кровавый круговорот не как этническое меньшинство, а как часть казачества. И только как казаки. Собственно, этнических русских в эти жернова попало гораздо больше. И это был чудовищный факт классовой борьбы, но ни в коей мере не этническая чистка.

А то, что мы видим со стороны Илишкиной, — суть передёргивание, выдумывание несуществующего геноцида, преднамеренное искажение исторических фактов. Вспомните бабку и сало на вокзале. Только игры, которыми Илишкина занимается под крылом Елены Шубиной, куда опаснее. По недавней постсоветской истории мы помним выдуманные геноциды — тот же, например, украинский «голодомор». Хотя голодала вся европейская часть страны. Но откуда-то извлекли свидетельства каннибализма. И сейчас на земле вымышленного геноцида льётся уже настоящая кровь. К этому, в общем-то, приводят махинации с исторической правдой.

Но давайте пойдём дальше. Там у нас много ужасов — и коллективизация, и тридцать седьмой год. Есть и приключенческий фрагмент — когда красноармеец Чагдар едет в Монголию расправиться с главарём незаконного вооружённого формирования. Тут мы видим безусловный оммаж певцу монгольских степей и самодержцев пустынь Юзефовичу-pere и явную надежду на благосклонный отзыв со стороны Юзефович-fille.

Там много любопытного, но статья не резиновая, поэтому

К войне и выселению калмыцкого народа в Сибирь. Собственно, война. Она приходит в роман только в районе 450-й страницы. В 20-й главе безразмерного повествования мы оказываемся в донских степях, с отступающей Красной армией. Ничего не напоминает? Ну конечно. Михаил Шолохов, «Они сражались за Родину».

Коллизии недописанного Шолоховым романа повторяются и у Илишкиной. Так же отступающие части вступают в бой, так же встречаются со станичницей. Но есть и разница. Герои Шолохова берегут в себе свой боевой дух, а герои Илишкиной уже морально сломлены. Вот один из солдат говорит:

«Не умеем мы пока делать такие пулеметы, такие пистолеты, такие танки. И у нас всего не хватает. Запасной смены белья — и той у бойцов нет. Хорошо еще, что сейчас лето, до боев можно в реке постирать-помыться, а зимой на позициях месяцами без бани и в одном и том же грязном, стертом до утка́ белье. Мы фашистов духом своим сразим, шутили, пусть задохнется немчура!»

Особо показателен образ станичницы. Это не статная Нонна Мордюкова, а ехидная молодуха. Она говорит:

«— Не положено? — взвилась молодуха. — Значит, мужа отправлять на бойню положено, конягу с возом отбирать положено, пользоваться мной всему вашему кагалу — положено, а от фашистского зверья спасти не положено?!

— Кто такая? — рявкнул Раабь.

— Кто такая? Я советская женщина, которую вы взялись защищать! Только у вас, похоже, кишка тонка. Драпаете, а меня на поругание фрицам оставляете!»

Затем красноармейцы, конечно, берут молодуху с собой. Та исполняет что-то вроде френч-канкана, задирает выше колена юбку, командир кричит: «Хватит здесь цирк устраивать!»

И действительно ведь — цирк. Но и обнажение авторского метода. Рассказывать вроде бы ту же историю, да на самом деле совсем не ту. Это не постмодернизм. Это умение куда более древнее. То ли первое, то ли второе древнейшее.

Но вот фашисты, наконец, приходят. И наступает — нет, не драма, а время сусальных рождественских историй.

«А когда пришли на хутор немцы, он бурханов в дом принес, на полку поставил. Фрицы заглянули в хату, увидели статуэтки, заулыбались: „Гут, гут“. Они же не знали, что дядя о победе над ними богов просил. Один фашист Наде и Розе по маленькой шоколадке дал. Красивые такие шоколадки, в блестящей обертке. Йоська забрал у сестер эти подачки, сходил на колхозную ферму и бросил свиньям. А боров те шоколадки в грязь втоптал. Даже хрюшки вражеский подарок есть не стали!»

Фашисты — всё же враги. Они зверства творили! Например, такое вот:

«Вот Цебек: когда в хуторе стояли немцы, взял и нарисовал на стене школы свастику и написал „капут“. Его фашисты схватили и повели на расстрел. Но пальнули поверх головы. А Цебек не знал, что понарошку его убивают, упал как мертвый и в штаны наделал. А теперь кричит по ночам и писается, хотя уже целый год прошел».

А потом возвращается Красная армия. И начинается

Красноармейцы расстреливают собаку — безобидного Аюшку. Этого мало! Рычат на детей:

«— Уймите ваших щенков! — заорал конвойный. — А то я их вслед за собакой!..»

Ведут калмыков дорогой ужаса на перрон, сажают в эшелон.

«…А у стены, в паре метров от дырки, складывали умерших и держали их там до тех пор, пока конвоиры не откатят дверь и, страшно матерясь, не отдерут вмерзших в мочу покойников».

В ссылке калмыкам не легче.

«Вчера вышел Вовка за барак облегчиться, а из снега голая синяя ступня торчит».

И вишенкой на торте всплывает блокадный Ленинград, с эвакуированными детьми из которого калмыки сталкиваются в ссылке:

«Главное было остановиться до того, как Майя Тимофеевна вспомнит, во что превратились город и жители в блокаду, и начнет рыдать.

— Господи, до людоедства дошло… мои дети друг другу пальцы пытались откусить… привязывать приходилось…»

Вы знаете, когда очередной с-понтом-писатель Шубинского резерва начинает вещать про ленинградский каннибализм — с ним (с ней) уже всё ясно. Каннибализм — это маркер, показывающий, что какая-то нравственная черта уже пересечена, а дальше будет хуже, гаже, подлее.

Выселение калмыков — трагический эпизод. Несправедливый, жестокий. Оправдывать этот шаг не рискнёт, наверное, никто. Степному народу, попавшему в такие обстоятельства, можно только сочувствовать.

Но! Давайте посмотрим на исторические факты, а они таковы, что калмыки храбро сражались на фронте. Я ещё со школы помню легендарного Оку Городовикова. Но из калмыков же немцы сформировали и Калмыцкий кавалерийский корпус. И вот эти кавалеристы отличились не в лучшую сторону. На их счету и расправы над партизанами, и зверства в сёлах на западе Украины, в Белоруссии. И парашютные десанты на территорию самой Калмыкии, притом многим диверсантам-парашютистам удалось уйти.

Так вот, если автор Илишкина претендует на историческую объективность, то надо бы показать проблему всесторонне. Что привело такого-то к немцам, какая обида? Шолохов бы, будь он калмыком, неминуемо показал бы этот разлад, столкнул бы ушедших к фашистам с теми, кто остался верен СССР. Такие конфликты — хлеб насущный для большого писателя. Но Илишкина — писатель явно не большой. Да и зачем углубляться в правду, если можно нагородить сто вагонов арестантов?

Кто-нибудь из читателей спросит:

«А как там с литературными достоинствами?»

Что вам на это сказать? Текст написан поразительно ровно, без вопиющих косяков и очевидной неграмотности. Язык повествования — всё тот же шубинский форматный речекряк, с вкраплениями общеупотребительных калмыцких слов.

Рука автора — профессиональна. Её не тянет в сторону самовыражения, не заносит на сюжетных виражах. Видно, что буквопродукт скроен по синопсису и предварительному плану. Тот, кто писал эту книгу, вводит по образцу Гузели Яхиной потребные для читательниц порции ТЖД (тяжёлой женской доли), останавливается в полушаге от рискованных воззваний. К нужным автору мыслям читатель подводится, но сами мысли на бумаге не воспроизведены. Это юридически грамотно.

Для того чтобы написать так профессионально — надо быть вундеркиндом. Но писательница Илишкина не производит впечатления вундеркинда. Я просто видел её лично, на презентации вот этого самого буквопродукта на Московской книжной ярмарке. Илишкина похожа… Ну вот есть такой типаж женщин, который часто встречается на рынках, в поликлиниках. Самая частая реплика такого типажа: «Не проходите мимо, женщина! Знаете, что я вам скажу…» Представили? Такая вот женщина-трикстер, вынужденная выживать своим умом.

Могу предположить, что «Улан Далай» написан либо вовсе не ею, либо подвергся очень сильной и скрупулёзной редактуре. Но кто был наставник? Предположительный ответ находится в разделе «Благодарности»:

«Искренняя признательность моему литературному наставнику Ольге Александровне Славниковой за поддержку замысла и деликатную помощь при написании текста».

Ну а что? Как вариант. Во всяком случае, у Славниковой-то рука на шубинский речекряк набита.

Книга получилась не то чтобы сильно тошнотворная, но однозначно тлетворная, ничего хорошего никому не несущая. Однобокая, тенденциозная. Но кому-то очень сильно нужная. И — да — это не беззубые графоманские шалости и корявости. Это — посерьёзнее. И позловоннее.

А закончу ещё одной цитатой из буквопродукта. Дело происходит в 1937 году, в буддистском храме Ленинграда:

«В безлюдном зале было зябко, запах масляной краски, которой он замазывал свастику на плиточном полу, раздражал надорванные легкие. (…) …замазывай не замазывай, а символ вечного круговорота жизни будет виден и через три слоя коричневой краски, которую Константин Иванович Гассар, завхоз добровольного спортивного общества „КИМ“, выдал Чагдару, чтобы замаскировать „эту фашистскую мерзость“».

Свастика в этом буквопродукте замазана точно так же. Вроде и бурой краски три слоя, а проглядывает.

А представь, дорогой читатель, что ты написал нетленку. Страниц на пятьсот такую. И вот её издали не то что без проблем, а со свистом. И тут же на солидные премии выдвинули. И издатели ни в коем случае не говорят между собой: «На кой ляд мы эту ахинею взяли? Кто её вообще покупать будет?» Нет! Они рады! Настолько, что на форзаце книги даже письменно выражают благодарность литературному агентству, предоставившему права. Хотя сам ты примерно никто и звать тебя никак.

Это я не дурнинушкой фантазирую, золотые мои. Перед нами абсолютно реальный случай. Кейс Ольги Кромер. Что нам о ней известно? Родилась в 1962 году, в Казани. В 1992 году переехала в Израиль. Роман «Игра» издавался на платформе «Ридеро» в 2017 году. А вот следующий, как раз разбираемый сегодня «Тот город», спустя пять лет вышел аж у Елены Шубиной, в самом престижном издательстве страны.

На самиздатовских платформах обитают и деградируют на фиг никому не нужные авторы. Вырваться оттуда к целой Шубиной — это прыжок тигра через километровую пропасть.

Бедолага-самиздатовец, как приспичит, вкладывается в премии сам себе. Копит деньги, сдаёт оргкомитету. Потом получает грамотку и медальку. Но не то Ольга Кромер. Её-то книгу выдвинули на две вполне себе солидные награды — на «Ясную Поляну» и АБС-премию имени братьев Стругацких. В общем, как мы видим, обозреваемый буквопродукт был порождён с золотой ложкой во рту.

И возникает вопрос:

Наверное, нас, читателей, захватит, потащит за собой поток увлекательнейшего действия. Наверное, мы будем восхищаться точными эпитетами, а текст захочется растаскать на цитаты. Наверное, очаровательные герои будут переживать страсти, а мы им — ах! — сочувствовать. А поскольку произведение — фантастического жанра, то ждём ещё и головокружительные полёты фантазии, новые технологии, фантастические миры.

Обычно эпиграфы много говорят о грядущем тексте. В эпиграфах — Наум Коржавин (поэт-диссидент, доживший в Америке до мафусаиловых лет), а также Александр Герцен и Альбер Камю. И что сказать? От строк Коржавина затхло пахнуло перестроечным «Огоньком», от Герцена — занудством, от Камю — санэпидстанцией (ибо цитируется роман «Чума») и чтением авторшей популярной классики в мягких обложках.

Начало обманчивое. Ну да судите сами. На дворе — 1983 год. Главного героя зовут Андрей. Он — серьёзный такой юноша, обдумывающий житьё. Однажды с ним происходит событие, меняющее всю его жизнь.

«Мы познакомились на пешеходном переходе. Она стояла слева от меня, и не заметить её было невозможно, такая она была яркая. Полгода спустя, когда она стала моим хорошим другом, может быть, лучшим, который у меня когда-либо был, я спросил её, откуда у неё такое пристрастие к ярким тонам. Она улыбнулась».

Начало игривое, интригующее, стремительное. Франсуазой Саган в хорошем смысле веет. Мнится, что ждёт нас история великой любви, сладкое терзание аккордеона души и немного солнца в холодной воде. А фигушки! Наум Коржавин нас ждёт в обнимку с Герценом.

Никакой истории любви не предусмотрено. Уже скоро, скоро наивного читателя ждёт удар под дых. Вот он:

«Чтобы объяснить дома свои ежевечерние исчезновения, я сказал, что нашёл учительницу английского на пенсии, которая готова заниматься со мной бесплатно, если я буду гулять с её собакой и ходить в магазин. (…)

Враньём была только собака».

Да, друзья мои. Воздушное создание с пешеходного перехода зовут Ося, и она оказывается бабкой 68 лет. Герою же едва двадцать.

Какое-то время, страницы полторы, я ещё надеялся, что перед нами — этакая анти-«Лолита». Ну а что? А почему нет? Бывалая кокотка преподаёт зелёному юнцу мопассанову науку. А потом — перед нами же фантастика! Вдруг она стремительно помолодеет и станет такая царевна-старушка с разумом хорошо пожившего человека в юной головке? Я обрадовался. Наконец-то, предвкушал я, приличный автор объявился в редакции Елены Шубиной!

Но бабка-искусительница саботирует работы по соблазну, налаживается вдруг помирать. А перед отправкой на конечную рассказывает юнцу историю своей жизни.

И это — худшее, что могло с нами случиться, друзья. Ибо не зря потрясали брылами Наум Коржавин с Александром Герценом на старте. Мы влипли в зловонно-затхлую перестроечную нудятину.

Почему «перестроечную»? Потому что года с 1985-го очень популярен был у нас в стране ГУЛАГ-фикшен. С великим удовольствием народ советский льнул к такому вот чтиву — про лагеря, этапы, шмоны и вертухаев. Году к 1991-му барачное чтиво закономерно стало популярность терять. В школьные программы, правда, проползло.

И вот под видом фантастики у нас в руках оказалось вот что-то такое, сильно зачервивевшее. Если вы меня спросите: «О чём там?», я отвечу: «Это, друзья,

«Жюстина», если помните, это произведение маркиза де Сада, в котором несчастное добродетельное создание, сиротка Жюстина, мыкается по монастырям и герцогам. Везде её обижают и бесчестят. И чем дальше — тем хуже и неприличней.

Вот и в книге «Тот город» — примерно то же. Только без секса. Героиня мыкается по всем кругам и лесоповалам гулаговского ада. Как садовская Жюстина, пережив адские терзания, не поумнела ни на полсантима, так же и Ося Ольги Кромер прошла все тюрьмы с гордо поднятой головой.

До бараков ГУЛАГа героиня доходит не сразу. Она родом из хорошей (и, видимо, знатной) польской семьи. Отца убили в Моонзундском сражении 1917 года. А тут ещё и революция.

Мать и Ося сбежали из Петрограда в Киев, который переходил из рук в руки, при этом каждая власть «устраивала свои погромы». Бывшие соседи говорят: «Здрасьте, мы вас не знаем». А дальше я завис. Вот смотрите:

«Мать и Ося ютились на окраине, в нетопленой полуразрушенной хибарке, прежние жильцы которой отправились в деревню менять вещи на продукты».

Окей, пока понятно — хибарка, хозяева в полном составе ушли на рынок. Жильцы «прежние» — их больше нет.

«Жили холодно, голодно и нервно, в постоянном страхе, что вернутся хозяева и выгонят их на улицу».

То есть выясняем, что хозяева — всё же есть. А мама с Осей — никакие не законные хозяева, а сквоттеры. Только хозяева за порог, на рынок, как — опа! — теремок занят другими. Притом, если говорится о холоде, голоде и нервозности — речь идёт о долгом периоде. И как они, бедные, на базар не ходили, непонятно. Хотя понятно. Выйдешь из хибарки — ещё кто-то поселится. И вот финал:

«Хозяева не вернулись, вместе с ними пропали материны браслеты, отданные для обмена».

То есть хозяев всё же застали. И даже дали им драгоценности. Те и пошли. А потом думают такие: «Тю! А зачем нам домой, в нетопленую полуразрушенную хибарку возвращаться? Сопрём-ка мы драгоценности! На кой ляд нам та недвижимость!» И аннигилировались, не сказав напоследок «Кроатоан».

Но имеем в виду, что времена-то на дворе — лихие. Могли и расстрелять, допустим, этих людей. Но подобного рода переживаний мы не видим. Равно как и информации о том, кто были эти люди. Но обидели героинь — жилплощадь за брюлики отдали, ага. Только мама с дочкой боятся, что эти люди вернутся. Суровые нравы, чего там.

В самый светлый миг, когда в Киев вошли поляки, мать, как назло, заболела тифом. И вот:

«…Ося её выхаживала, то воровала, то выпрашивала еду, таскала по полешку дрова из соседних поленниц, дважды была за это бита, но выжила».

То есть мы видим, что у нашей героини уже в юные годы имелась богатая криминальная биография: опыт воровства, попрошайничества, наказания в виде рукоприкладства со стороны обворованных. В принципе, в свои юные годы — она уже получается сложившейся марамойкой.

Но вот как она дошла до жизни такой? Интересно же? Ведь, чтобы решиться на воровство, или на то, чтобы пойти с протянутой рукой, — нужно сильно так через себя переступить. Особенно интеллигентной девочке с хорошим лицом из приличной семьи. Вон, помните, Киса Воробьянинов, никогда не протягивавший руки, как мучительно решался сказать своё «Жё не манж па сис жур». А где борьба в случае девочки Оси? А побои, извините меня? Представьте, что вы — маленькая девочка. Воровали дрова — и тут вас стали бить взрослые. Это же травма? Ещё какая. Любая Васякина это членовредительство в лёгкую бы раздула на роман. Но тут — побили и побили. Никаких переживаний. В дальнейшем, к слову, героиня страдает из-за всякой фигни гораздо меньше калибром. Но сейчас почему-то нет.

Но, предположим, что навыки попрошайничества и воровства пригодятся героине в дальнейшем, для выживания в жерновах ГУЛАГа с гордо поднятой головой. Спойлер: героиня о них и не вспомнит. Как так? А так.

Криминальный опыт несостоявшейся марамойки оказывается похерен потому, что про него забыла и сама авторка. Потому что писано явно второпях, и пихались какие ни попадя ужасы. Чтобы тут же их и забыть. И роман в легендарное издательство отдать, не перечитывая. Как это называется, друзья? Несомненно, графомания. А также ещё и

О каком-то индивидуальном авторском языке говорить не приходится. «Тот город» написан абсолютно форматным шубинским речекряком. Серый такой язык, ровный, без графоманских заносов и явных штампов. Авторша ни разу не пытается поиграть стилем, словами. Нарратив исключительно суконный.

Не будем так уверены, что текст написала именно дебютантша Кромер. Стиль вовсе не дебютантский. Рука явно профессиональная. Но и профи бывают разные. Уважающие себя — раскрывают чувства, мотивы, создают живых героев. Халтурщики — гонят строку. И вот здесь как раз второй случай. Поток халтуры на речекряке с примесью канцелярита. Мозолистая такая рука у авторши. Набитая именно на таком контенте. Ну и кто бы это мог быть? Гузель Яхина? Вряд ли: её пишущая конечность не настолько мозолесодержаща. Зато очень похоже на почерк неоднократного номинанта на Нобелевскую премию Людмилы Улицкой* (признана иноагентом). Та как раз может плодить квадратными километрами барачное уныние. Ну да ладно, отставим конспирологию.

Чести в авторстве обозреваемого буквопродукта нет ни малейшей. «Тот город» густо, как колбаса салом, нашпигован нелепостями, глупостями, авторской ленью проверить факты. Для профи признаться в авторстве этой книги — это сильно уронить своё реноме.

Но не будем голословны. Например, авторка текста явно страдает гуглофобией. Вот представьте себе 1937 год. Застенки. А там:

«Через боковую дверь в комнату вошёл коренастый человек в форме с тремя прямоугольниками на погонах…»

Всё нормально. Для Шубиной сойдёт. Но мы-то с вами знаем, что никаких погон у сотрудников НКВД в 1937 году — вовсе не было. Были петлицы, нашивки такие на рукава. И без прямоугольников, а со звёздочками.

Но это что! Вот вам картина маслом — Ося идёт по этапу и грузится в столыпинский вагон:

«Подталкиваемая штыком, Ося вошла в вагон…

Конвоир затолкнул Осю внутрь. (…) …солдат просунул сквозь решётку ружьё, подтолкнул её прикладом».

Как вживую видим, как некий долбодятел с оружием зачем-то повернул ружбайку дульной частью к себе, пихает прикладом осуждённую. А на ружье, не забываем, ещё и штык. А приклад, как на грех, сквозь решётку-то не проходит. То есть конвоир по факту делает замысловатое харакири.

Перечислять ляпсусы можно бесконечно. Никакой рецензии не хватит. Давайте лучше процитирую своё любимое, со страницы 335:

«…было написано чётким крупным почерком врача на листе из школьной тетради».

Ну что тут сказать? Видишь чёткие, крупные буквы — врач писал. М-да. Издательство Шубиной. Номинация на премии.

Но давайте обратим внимание ещё и на

Они предсказуемы. Но их надо увидеть.

Вот, например, ещё в самом начале книги, когда Ося и мама мыкаются и страдают, им вдруг везёт:

«Мать (…) приняли переводчицей в ARA — американскую администрацию помощи голодающим. Кроме зарплаты, матери выдали специальную детскую карточку, по которой Ося каждый день получала в столовой ARA горячий обед. Ося потолстела, перестала походить на анатомическое пособие, мать похорошела, вернулась из неопределённого серого возраста в свои законные тридцать три».

Ну конечно, видим реверанс в сторону великой Америки. Хотя какой это реверанс? Это скорее по разряду слюнявого облизывания у нас проходит. И обратим внимание: потолстела Ося в американской НКО за счёт голодающих. В общем-то, воплощённая мечта любого прогрессивного человека. Да.

А вот после суда, на котором Осе дали всего лишь десять лет вместо расстрела, она, вся радостная, возвращается в тюрьму. Её веселье разделяет и конвоир, подкармливает узницу сахаром:

«Это был тот же самый смешной, добродушный солдат-украинец, что вёл её в камеру в первую ночь после ареста. „Пощастило тобi, я думав, розстрiляють тебе, дуже смiливо розмовляла“, — сказал он. (…) Осе захотелось его расцеловать».

Восхититесь масштабом фиги в кармане. На Украине совершенно точно в 2022 году не выходило книг, где героями были бы добрые русские. Но могло такое быть на самом деле? Добрый стражник самых страшных застенков вселенной, подкармливающий осуждённых государственных преступниц — почему, кстати, не салом? Хотя нет, героиня бы стала радоваться, а авторка всё-таки в Израиле живёт, там не все этот восторг разделяют.

Но чего же хочет героиня книги? Во что упирается её моральный стержень? Где у неё кнопка?

«Политика никогда не занимала её… (…)

Про себя она делила людей на всех и других, и деление это было врождённым и пожизненным. Если ты родился другим, другим ты и оставался, даже если ты жил как все, говорил как все, думал как все. У других был иной взгляд, иной запах, нечто неуловимое, неопределяемое, но мгновенно распознаваемое большинством людей».

Жизни тех, что «как все», не имеют значения. Будь это похитители бриллиантов в обмен на халупы или советские солдаты, гибнущие на войне с Гитлером. Жизнь всех этих людей — это возня насекомых с фасеточными глазами. Имеют значение — американцы, с которыми можно пожировать на голодающих, сахарные конвоиры, ну и прочие люди с «хорошими лицами».

«Я никогда не стану одной из ваших отличных ребят», — заявляет прекрасноликая героиня, когда ей предлагают устроиться на завод и заняться-таки делом.

Чего же добивается она и такие, как она? Об этом — прямым текстом:

«Голубушка моя, вы ещё молоды, у вас есть шанс пережить это безумие, и вот когда закончатся все эти индустриализации, коллективизации и прочие акции, когда на развалинах, что останутся к тому времени от этой страны, вырастет новое поколение, кто-то же должен будет научить его порядочности и терпимости, воспитать в нём собственное достоинство и уважение к другому. Кто же, если не вы и не такие, как вы?»

Должны быть руины, старое поколение надо уничтожить, а мы станем полицаями — примерно так и можно перевести с шубинского речекряка на русский квинтэссенцию пафосного бреда мозолисторукой графоманки, будь она на букву К. или на У.

Пора закругляться, друзья. Но мы до сих пор не обнаружили фантастику. А ведь «Тот город» претендует на главную премию жанра.

Где же фантастика?

А фантастика здесь болтается нелепой дополнительной конечностью раздутой каракатицы текста.

Короче, где-то в тайге под Воркутой есть тайный город людей с прекрасными лицами. Быдлу вход воспрещён. Город располагается не то в пещерах, не то в штольнях. Выкопали его эсеры (не спрашивайте) — и даже спрятали там свой архив (тоже не спрашивайте, впрочем, про него и авторка благополучно забыла). Как же они выживают? Что едят? Ну тут просто — ходят на охоту. А как переживают зимы? Тут слово автору:

«Собственно, идея довольно простая, даже вы сможете её понять. Вы знаете, что в глубине земли находится слой раскалённой плазмы? Что земля промерзает метра на два, не больше, даже здесь, в тайге? Чем глубже копаешь, тем выше температура, вот вам и вся идея, собственно. Простая».

Выкопали яму и в ней греются. Элементарно. И как это ни учёные, ни фантасты не додумались?

Но это не всё. Герой Андрюша (вы о нём уже забыли, а он — есть) в интерлюдиях между бабкиными мемуарами идёт по лесу на лыжах, приходит в тайный город, заигрывает с девушкой, получает по щам от местного прекрасноликого главбабуина, но не обижается. А на лбу у него появляется крестообразный шрам.

Не смейтесь, всё серьёзно. В какой-то момент местный старейшина рассказывает о том, как беглые зэки выжили в штольнях. Они пришли в город в июне, но потом наступила зима, стали замерзать. И будущий старейшина решил, месяцев через девять после заселения, осмотреть окрестные пещеры. И вот в одной из них он сталкивается с незнакомцем. А у того в руках фонарь и баул с продуктами. А на лбу — шрам крестом, да.

В общем, вы поняли, за сто страниц до финиша герой Андрюша выясняет, что он должен совершить путешествие назад во времени и передать в 1948, что ли, год следующие предметы:

«Консервы. Лекарства. Патроны. Винтовка. Одеяла. Сухое молоко. Свечки».

И вот уже дело идёт к концу, а хроновояжа ничто не предвещает. Вот уже и финальные страницы. Вот уже эпилог, 1987 год, вдохновенный Андрюша читает лекцию в обществе «Мемориал»* (признано иноагентом). И на последней странице к нему подходит вдохновлённый его речью физик и говорит: «А знаете, я тут изобрёл что-то интересное».

И финита ля вампука. Вот и вся фантастика.

Борхес говорил, что не бывает книг бесполезных, совсем плохих. В каждой, даже самой завалящей, хоть что-то есть полезное. Практика показывает, что такие книги есть. «Тот город», например. Этакая каракатица бессмысленная, ещё на премии претендует. И ведь имеет шанс получить.

Потому что перед нами — образцовое премиальное чтиво. Ни уму, ни сердцу. Ни мальчикам приключений, ни девочкам — любви. Попытка скормить читателю по третьему разу протухшее пропагандистское блюдо. Унылый рерайт «Крутого маршрута» Евгении Гинзбург, сдобренный не выдерживающим никакой критики бредком, под видом фантастики.

Вот так и надо писать, друзья, чтобы «элитнейшее» издательство страны взяло ваш текст в работу и благодарило за него посредников. Не благодарите.

Вот передо мной лежит буквопродукт в обложке цвета детской неожиданности с присутствием грязно-голубого и вкраплением красного. На фасадной стороне обложки, как и положено, — цитата супермэтра. В данном случае это лонг- и шорт-фигурант «Нацбеста», «Большой книги», «Ясной Поляны» Марина Степнова. Лауреатские уста сулят нам «роман, который мы давно ждали, который сбывается с пугающей быстротой».

На тыльной, также выполненной в тонах детской неожиданности, стороне обложки мэтр калибром поменьше, экс-журналист «Коммерсанта» и перспективный шубинский автор Дмитрий Захаров излился аж в трёх абзацах. В финальном абзаце сообщается: «Банальность зла не отменяет необходимости очерчивать его границы и называть по имени. Имя этой розы — несвобода». Даже прочтя роман, я не понял, что Захаров имел в виду. То ли давал мутные отсылки к Умберто Эко, хотя (спойлер) какие-либо отголоски деяний туринского мудреца в обозреваемой книге начисто отсутствуют. Возможно, перед нами — просто опечатка на обложке. И тогда мы получаем «имя этой прозы — несвобода». Хотя и так — понятней не стало.

Название буквопродукта «(не)свобода» ведёт нас к семейству уродливых названий, вида «недоболлитра», подвида «литра маркетинговая», отсылает к бесчисленным издательским кадаврам и альраунам, помимо прописанного в них убожества отягощённым ещё и непроизносимыми названиями — «Любовь on/off», «РодиНарод», «iFuck», «Как тебе такое, Iron Mask?» и всякое такое прочее. Приходится констатировать, что в данном случае название — не смешное, не забавное, может быть, даже и первое взятое с потолка.

А кто таков сам автор Сергей Лебеденко? Издательская аннотация сообщает, что родился он в 1993 году, в Краснодаре. Собственно, место рождения автора и пробудило любопытство критика. Получается, что мы с миллениалом Лебеденко — земляки. Получается, что вот этот, цвета неожиданности, гримуар — по сути, явление кубанской литературы. Каковой, я полагал, давно уже нет. А она — поди ж ты, у самой Шубиной выстрелила! Будем читать!

Прочие подробности о писателе Лебеденко напоминают строчки резюме от перспективного соискателя. «Выпускник МГИМО и НИУ ВШЭ; работал судебным корреспондентом „Новой газеты“, как литературный обозреватель и критик сотрудничал с порталами РБК, Афиша Daily, „Прочтение“ и др.»

Познавательно, на самом деле. Список вузов, например, не-фраерский. Не ПТУ, не КубГУ (альма-матер пишущего эти строки). МГИМО и НИУ ВШЭ! Из этого следует, что автор — как минимум медалист, победитель олимпиад! Ну и по двум пунктам (журналистика и литературная критика) — получается, коллега.

Поэтому изучать этот феномен кубанской литературы я начал исключительно доброжелательно. Итак, что же внутри?

Театр начинается с гардероба, а книга Редакции Елены Шубиной — с эпиграфа. И такая практика, в общем, благо. Она помогает сразу прояснить IQ автора. Если тот цитирует Шопенгауэра, Дерриду, etc. — нормально, интеллектуал. А бахает в эпиграф строчки попсового шлягера или замыленные общеизвестные строки классики — тоже понятно.

От эпиграфа «(не)свободы» я, однако же, впал в ступор. Открывают роман слова президента Дмитрия Медведева, произнесённые им в феврале 2008 года на V Красноярском экономическом форуме. А под Дмитрием Анатольевичем — строки из Откровения Иоанна Богослова (оно же Апокалипсис). Строки общеизвестные.

И возникает вопрос по поводу Медведева: а что, посвежее цитаты не нашлось, что ли? Вот Путин, например, много говорил о свободе и несвободе, и даже в этом году. «Гугл» в помощь. Зачем надо было вытаскивать официозную замшелость пятнадцатилетней давности? Внятных причин я не вижу. Кроме того, что автор гуглил впопыхах и извлёк первую подходящую цитату.

То есть, анализируя подборку эпиграфов, мы приходим к выводу: халтурщик, плетёт общеизвестное. Исследователь кубанской литературы (то есть я) испытал разочарование — как тренер детской команды, бессильно наблюдающий за позором собственных игроков. Впрочем, ладно! Ещё забьют кубанские игроки долгожданный гол в ворота читательского интереса! Ещё спасут очко своей команды (как выражался один, краснодарский же, спортивный комментатор).

С эпиграфом соседствует курсивное авторское предуведомление: «Это художественный вымысел. Он вдохновлен реальными событиями, но не является их воспроизведением».

И снова разочарование для исследователя творческих кубаноидов. Понятно, что в основе романа лежит известное «театральное дело», по которому был осуждён режиссёр Кирилл Серебренников вместе с сотрудниками «Гоголь-центра». Уже стало понятно, что документального романа — не будет. Автор не откопает ничего нового. Выдумает. Залатает прорехи на рубище фактуры заплатами фантазии. А придумать можно что угодно, заранее-то подстраховавшись. Это значит, что ждёт читателя сеанс выдуманных ужасов о «кровавом режиме».

Но давайте дадим кубанскому литератору ещё один шанс? Да, тест на IQ он провалил, да, всё выдумал. Но, может, классно выдумал? Так, что сваи «режима» зашатаются под натиском креативного цунами?

И давайте не будем оглядываться на политическую составляющую буквопродукта (крайне автору этих строк несимпатичную). Просто отодвинем её в сторону, дабы не погрязнуть в бессмысленных мировоззренческих спорах. Будем смотреть, как написано. По гамбургскому счёту.

Но и тут литературный клуб «Кубань» пропускает гол в свои ворота. На первых же страницах. В первой же главе. Та называется «Допрос I» и представляет собой стенограмму поименованного в заголовке следственного действия. Стенограмма — странная. В ней задокументированы ответы допрашиваемого, но нет вопросов. Литературная игра такая. Кому-то, может, и забавная, оставляющая, типа того, простор для игры читательского воображения.

Приём, безусловно, интересный, но уже б/у, бывший в употреблении. У кого? Ну например, у основоположника техники ответов без вопросов, американца Дэвида Фостера Уоллеса, автора монструозного бестселлера «Бесконечная шутка». Там такая техника тоже использовалась, но в гораздо большей степени ответы без вопросов служат композиционным материалом для книги того же автора «Короткие интервью с подонками», каковая была издана совсем недавно и мимо внимания книжного обозревателя популярных изданий могла пройти едва ли.

Заимствование приёма — нет, не плагиат. Но это нехорошо. Конечно, простецы похвалят, но в глазах знающих людей вы упадёте.

Не к чести автора добавлю, что это — не единственный в романе заимствованный чужой приём. Например, используется немудрёная техника бесконечного диалога в очереди, разработанная Владимиром Сорокиным.

Впрочем, есть и более буквальные заимствования. Например, такое: «Чиновник спасался бегством по коридорам форума, а человек в черном следовал за ним». Узнали? «Человек в чёрном шёл через пустыню, а стрелок следовал за ним». Это Стивен Кинг, повесть «Стрелок», открывающая цикл «Тёмная башня». Так-то, малята.

«А собственные авторские находки? — спросит сочувствующий читатель. — Есть ли они?»

«Нет, — ответит Лев Валерьевич, поправляя на носу очки. — Искал, но не нашёл».

Но, может, хотя бы написано основательно, со знанием дела? По заветам кубанских классиков Ивана Вараввы и Анатолия Знаменского? Нет, ребята. Написано тоже плохо. Ну вот вам несколько примеров.

«Вибрация в области висков, такой едва слышный зуд, предупреждающий, что жопа где-то близко и лучше в нее не влезать».

Представили? Вибрирующие виски, соседствующие с жо… Впрочем, ладно. Не влезай — убьёт.

Иногда Лебеденко пробивает на красивости, и мы читаем:

«И они ушли в тень по дорожке с разбитой плиткой: он — с лицом, перекошенным от злости, она — чему-то улыбаясь».

И непосредственно дальше у нас парад красот:

«Такси прикрыло стекольное веко и, прошуршав резиной по асфальту, вернулось в переплет дорожных линий».

Не удовлетворившись «стекольным веком» в «переплете линий», Лебеденко пытается творчески разжалобить читателя:

«Куртка была плотно застегнута, голова прикрыта капюшоном. Слезы надежно запрятаны в глубину глаз».

Изысканности стиля сочетаются с философией небывалой глубины:

«Если подумать, когда всю жизнь жопа, еще одна жопа погоды не сделает».

Грубое поименование не делающей погоды части тела — не единственный пример авторского сквернословия. Есть, конечно же, и мат. И при этом материться Лебеденко не умеет. Прошу прощения у слабонервных, женщин и детей за цитирование следующего фрагмента:

«Сначала они забирают у меня одно дело, какое-то простенькое, фиговое, наверх в ГСУ. Теперь они присылают вот эту вот хуятень… Понимаешь, что это, Прось? Хуятень, и никто мне ничего не объясняет!»

Я, конечно, пошёл гуглить. А вдруг через «я» — правильно? Хотя мне всегда казалось, что правильно писать через «е». И я оказался прав. Через «я» есть какие-то малограмотные паблики «ВКонтакте», но зато под написание через «е» подведена чуть ли не академическая база. Никакой смысловой нагрузки это «яканье» не несёт. И возникает вопрос: куда смотрят корректоры Шубиной?

Может, это какой-то особый приём? Метка стиля? Но нет. К прискорбию, это — ещё один досадный гол в ворота клуба «Кубань». Ещё один, невзначай проваленный, тест на IQ. Ведь откуда-то должно было взяться именно такое написание? И источник — явно не энциклопедия. И не словарь Даля, где коренное слово присутствует, но производного в таком виде нет.

Диалоги. В значительной мере они плохи, с переходом в чудовищность. Оцените, например, вот эту амурную беседу мальчика и девочки. Снова прошу прощения за цитируемое:

«— Он в последнее время что-то поехал на апокалиптической теме, — усмехнулся Роман. — Купил, слышь, большой такой альбом этого, как его… Ну, скажи, немецкий хрен шестнадцатого века?

— Дюрера?

— Бля, да. Ну и начал оттуда вырывать страницы, я такой: бать, может это, провериться тебе сходить? А он говорит: знаки ищу. ХЗ, короче».

Кто-нибудь в редакции Елены Шубиной, объясните автору, что диалоги — многофункциональный инструмент. Их посредством, например, можно и нужно передавать информацию, эмоции, двигать повествование в ту или иную сторону. Но диалоги — не помойка. Сваленный в реплики героев словесный мусор не добавляет буквопродукту натуральности, а героям — глубины.

Могут сказать, что процитированный диалог — подделка под ПТУ-style. Но, извините, нет. Старые добрые олдскульные авторы писали лучше и осмысленней. Это, видимо, МГИМО/НИУ ВШЭ-style.

Композиция повествования — рыхлая, наобумная. Истории героев обрываются в пустоту и до катарсиса не доходят. Вместо кульминационного бурления эмоций мы получаем пересказы событий или лакуны с переходом сразу к эпилогу.

Один из немногих экшен-эпизодов с похищением главной героини обрывается в духе «и все помирились». Героиня успевает включить в телефоне геолокацию, спасители настигают злодеев, и те безропотно передают им похищенную.

Еще хуже — любовная линия. Вернее, отсутствие таковой. Олег любит Сашу (девочку), а Саша любит Свету, благодаря чему образуется по-модному перверсивный любовный треугольник. Каких-то описаний страстей, впрочем, не ждите. Их нет. Все возможные отношения немедленно обрываются, а герои с героинями почти не страдают. Ну так, для проформы «надежно прячут слезы в глубину глаз».

Теперь посмотрим, есть ли в книге выпуклые характеры? Задавшись этим вопросом, мы приходим к удивительному ответу и к совершенно невероятной гипотезе, порождающей целый спектр вопросов. Но следите за руками.

Итак, имеем факт. Образы героев в романе делятся на две отчётливые категории. Это герои-мужчины и герои-женщины.

Первые, мужчины, примерно ничем не отличаются друг от друга. Внешность их различается — кто-то рыж, кто-то бородат, у кого-то полковничьи погоны, у кого-то тирольская шляпка с пёрышком. Но по разговору, речевым характеристикам, чертам характера они неотличимы. Их чехарда занудлива и непонятна.

Иное дело герои-женщины. Они, как ни странно, свои лица имеют. Отличить одну от другой — не так сложно. Они прописаны. Притом с полным знанием женского бытия (даже интимной его стороны, вплоть до цвета прокладок). Более того, «женские» главы исполнены — не могу сказать, что лучше, но профессиональней. Видна умелая скоропись человека, умеющего работать с текстом. Из «мужских» глав тем не менее такого умения не явствует. Эти главы словно писаны «автором-про-попаданцев». Герои «мерзко хихикают», всё как надо.

И возникает вопрос: а откуда автор-миллениал, двадцати девяти лет от роду, так хорошо знает женщин? Откуда такое гендерное вундеркиндство? При полном провале мужских героев?

Подходим к главному. Давайте-ка зададим вопрос: а не писали ли это два (как минимум) разных человека, один из которых — собственно, женщина?

Если присмотреться, то в этих главах различается не только авторский почерк, субстанция эфемерная и труднодоказуемая. Но есть и более-менее убедительные признаки в пользу предположения о том, что авторов было много.

Например, один из авторов (предположительно, дама) любит ставить точки над «ё». И так, с точками, текст и опубликовали.

«Больше всего ей тогда хотелось, чтобы пляж оказался всего лишь нижним сосудом песочных часов, которые сейчас кто-то перевернет, чтобы измерить время, пока готовится ужин, — и всё это исчезнет, и не нужно будет слизывать с коленок собственные слёзы и слушать, как где-то смеются дети».

Это «ё»-кусок, автором которого вполне может быть женщина. А вот для сравнения «е»-кусок:

«Теплый свет лампы взрезал его анфас, как нож масло».

Тут, в отличие от эмоциональной витиеватости «ё»-куска, незатейливая кондовость от начинающего графомана.

Но кто же мог (предположительно) помочь юному дарованию? Возможный ответ скрыт в разделе «Благодарности». Читаем:

«В первую очередь я хочу поблагодарить моих наставниц — Марину Степнову и Майю Кучерскую, благодаря которым я и сотни писателей научились облекать речь в текст».

Вот вам и предполагаемый ответ, который причастные вряд ли признают и на котором мы тоже не будем настаивать. Версия.

Так что, как мы видим, не всё так просто с разбираемым буквенным набором, который, как выясняется, ещё и неведомо кто написал.

А про предполагаемого автора Сергея Лебеденко можно сказать — что? Вот вроде бы он на(под)писал такую всю бунтарскую, антисистемную книгу. Но сам-то этот выпускник МГИМО/НИУ ВШЭ бунтарём-то не является. Это не всклокоченный гений-анархист с пламенем преисподней в глазах. Это прилежный, улыбчивый карьерный мальчик. «Пошли вы все на х…й!» — завершал свою дебютную книгу подлинный бунтарь Эдуард Лимонов. А бунтарь-миллениал завершает свой дебютный опус многословными благодарностями:

«Отдельная благодарность Елене Даниловне Шубиной за то, что поверила в эту книгу и в мои (скромные) писательские способности».

Эта книга не влечёт за собой никакого риска. Никто не будет прессовать автора за бесформенный набор ахинеи. Но зато можно будет вписать дополнительную строчку в блистательном резюме.

И к кубанской литературе, давайте посмотрим правде в глаза, этот набор букв не относится. Уж чего кубанские пишущие казаки не делали, так это не заставляли «жинок» писать за себя. Даже подозрений, каковые возникают в отношении предположительного автора, не вызывали. Это был бы позор. А «(не)свобода» — это столичный продукт. Не в хорошем, разумеется, смысле.

Волка ноги кормят, а критика — чувство, которое сокращённо можно обозначить как ПНК. Расшифрую: «подозрение на кал». При виде коллективных сборников интуиция грохочет в барабаны и чувство ПНК усиливается многократно. И, как правило, не обманывает.

Это не вкусовщина и не предвзятость. Это просто закон такой. Потому что авторы — разные. Есть хорошие, а есть — начинающие или, того хуже, лауреатствующие. И несколько авторов могут вывернуться наизнанку, родить шедевры. Но от окружения в сборнике не деться никуда. А оно может быть чудовищным. Как за счёт графоманской поделки перспективного юнца (или юницы), так и от залежавшейся, заветрившейся лепёхи от лауреата, который наконец-то нашёл, как пристроить давний неликвид.

Шедеврами может быть даже большинство текстов, но обязательно найдётся ложка дёгтя, которая отравит всё. Исключений почти нет. Даже всемирно признанные антологии, типа McSwenee или, что касается конкретно фантастики, Years Best, — читать тяжело, муторно и тревожно. Вляпаешься обязательно.

Ну а если говорить о конкретном обозреваемом буквопродукте — сборнике фантастики под названием «Мир без Стругацких», то шанс вляпаться — зашкаливает. Авторов много, есть лауреаты.

Но, золотые мои, участь критика — страдание. Остаётся надеяться: вдруг это хождение по буквенным мукам будет не особо мучительным? Трепещет дурная мысль: а вдруг пронесёт?! Впрочем, отбросим хвостом разума овода нелепых надежд — не пронесёт, вляпаемся.

На этой жизнеутверждающей ноте и начнём

Нас встречает предисловие, где составитель Василий Владимирский объясняет нам концепцию:

«Но что, если бы вагонетка истории свернула на иные рельсы и АБС не пришли в литературу? (…) Кто оказался бы в авангарде нашей жанровой литературы, если б феномен АБС не состоялся? Какая фигура в литературе второй половины двадцатого века сопоставима со Стругацкими по масштабу и многогранности?»

Коллективные сборники со схожими концепциями в мировой практике есть. И, в принципе, задачка перед авторами стояла интересная. Вместо Стругацких творцам буквопродуктов надо было выбрать какого-нибудь одного автора из советской литературы, представить его на месте Стругацких, сгенерировать за него текст, который бы выбранный совпис исполнил бы, будь он АБС.

«…Что изменилось бы в литературе, какие темы, мотивы, интонации и смыслы появились бы в ней без Стругацких. Даже не то чтобы появились — стали более заметны, ярче очерчены».

«Если подойти без халтуры, с огоньком — может, и получится», говорил внутренний оптимист. На что внутренний реалист лишь ухмылялся.

Но за мной, дорогой читатель! (с) Уже на старте нас ждёт

Это рассказ Алексея Сальникова «Катамант», как бы написанный за Юрия Коваля, прекрасного писателя, автора романа «Суер-выер», «Приключений Васи Куролесова». В данном случае образцом, конечно, стал «Вася…».

И, знаете, это обстоятельство как-то даже благорасположило меня к буквопродукту. Отхлынул ужас предчувствия. Я читал последние романы Алексея — и поэтому ничего особо хорошего не ждал. После злонамеренно некоммерческих, но выстреливших «Петровых в гриппе…» Алексей стал писать на заказ и потребу. И это сделало его дальнейшее творчество слабо читаемым. Хотя литературный бомонд его поощряет, недавно наградил «бронзой» «Большой книги».

Но ужаса не случилось. Я обнаружил удивительное: Сальникова стало легко читать. Предложения короткие, местами даже остроумные. «Фишка» героя в том, что он способен вызывать к себе сочувствие на грани самочленовредительства со стороны сочувствующих. Герой попадает в достаточно дикие приключения, встречается с говорящим скафандром, падающими на коровник роботами, космическими пиратами. И это читать реально смешно и легко.

Это было приятное удивление. Рассказ даже казался чуть-чуть дебютантским, слегка робким, написанным автором, делающим в литературе первые, но наглые шаги. Благоприятное, конечно, впечатление, но автор-то — и близко не дебютант, а лауреат практически всех российских премиальных цацек.

А вот видите — стал учиться писать. Забрезжил лучик надежды. Правда, кульминационные батальные сцены Алексей как не тянул, так и не тянет по-прежнему. Но если в премиальном «Оккультрегере» финальная баталия была задрапирована отточиями, то сейчас Сальников сливает катарсис в пересказе:

«Не прошло и двадцати минут, а флот брата Юрия оказался уничтожен самим собой, а биороботы перебили друг друга…»

Ну что сказать? Не провал, но и не зачёт. На троечку. А можно ведь было сделать балет и апофеоз, зарядить читателя адреналином. Но и то прогресс.

С мыслями о том, что не всё пропало, окрылённые, движемся дальше и —

Происходит это с нами уже на втором тексте сборника — рассказе Ники Батхен «Страна Уран», стилизованном под Варлама Шаламова.

Авторесса особенно не парилась. Просто перенесла «Колымские рассказы» на планету Уран, на котором бесправные зэки-смертники добывают — что? Правильно, уран. Оцените полёт фантазии. На Уране — уран. В остальном сеттинг Шаламова без изменений и практически без попыток что-то додумать сверх. Бараки, лопаты, мороз, вертухаи.

К Шаламову я отношусь хорошо и считаю его российским Джеком Лондоном. Он ценен не только местом действия, но и характерами, и наблюдениями за людьми, и описанием отношений между ними, и особой атмосферой безнадёги. Всё это ушло, осталось лишь место действия.

Где-то ближе к концу происходит мягкий зомби-апокалипсис. Встают трупы зэков. Но нерва в происходящем — ни малейшего. Зэки-зомби не могут проникнуть к людям, а те и рады не работать. Среди зомбаков читает стихи рыжий поэт, явно Иосиф Бродский:

«Рыжеволосый мёртвый поэт забрался на вышку и выкрикивал оттуда сорванным голосом…».

Кончается зомби-апокалипсис ничем. Зомби уходят. Всё. Потом прилетает корабль, привозит газеты и ничего кроме. А там написано о развенчании культа личности Хрущёва.

Зашибись выдумка, согласитесь. Это, знаете, лет пятнадцать назад были натужно популярны mash-up-эксперименты, типа «Гордость и предубеждение и зомби» или там «Тимур и его команда и вампиры». В известный классический текст без особого изящества вставлялось некое масскультовское инферно, и получался, типа того, новый артбуквопродукт.

Потом эти эксперименты бесславно заглохли, всем на радость. Но Ника Батхен их вспомнила и ровно с той же степенью изобретательности нафаршировала Шаламова снулыми зомбаками.

Если Сальников прошёл у нас под знаком «+», то здесь однозначно «минус».

Далее у нас следует рассказ Тимура Максютова «Бирюк с Европы» по мотивам Шукшина. Про колхозника-«чудика» на спутнике Юпитера, который выводит комбайном имя умершей любимой, да так, что видно из космоса. Тут не скажу ни да ни нет. Негатива рассказ не вызвал, но и в память особо не врезался.

Но вот уже на следующей странице нас подстерегает

Это рассказ Дарьи Бобылёвой «Сговор», написанный якобы Андреем Битовым.

Битов — это позднесоветский «молодой» писатель, переживший в перестройку первую славу. В дальнейшем к новым временам он приспособился успешно, чувствовал себя хорошо, возглавил ПЕН-клуб. Читать его невероятно сложно: туманные повествовательные аберрации, нагромождение в одном безразмерном предложении шипящих причастных оборотов и вообще всех подряд слов. Это — то, от чего, как мы надеемся, отучился Сальников. Правда, у Битова можно найти и оттенки чувств, что, конечно, плюс. В общем, в чём-то советский Пруст (хотя и спрут во многом).

А Дарья Бобылёва — не так проста. Вы могли о ней не слышать, но она — как бы очередной российский Стивен Кинг (не смейтесь). А в этом году номинируется на «Большую книгу» — на днях вошла в лонг-лист.

Коротенький рассказ с долгой, вполне по-битовски путаной фразой, с пелевинским финальным фокусом. Не сложным, а наподобие исчезновения в кулаке большого пальца. В принципе, это должно уже быть порицаемо. Ибо сколько можно. Да и по-битовски писать не так уж сложно — знай суй себе в авоську синтаксиса всё подряд и что попало. Вот и получится что-то похожее.

Главные герои рассказа — дочь и отец. Последний, как мы догадываемся, Николай II. Цесаревна жалуется императору на недомогание.

«— Какое недомогание? — уклонился от брошенного ему кончика спасительной нити отец, которому всё нужно было прояснить, сделать понятным, пусть даже обламывая хрупкие края и сминая мягкую сердцевину недоговорённого неуклюжим пальцем.

— Женское».

Ладно, бывает. Но вот тут-то российскую стивен-кингицу начинает нести со страшной силой. На тему женского недомогания, да:

«В те времена упоминание подобного в обществе, тем более в подобных ситуациях, действительно считалось чем-то неподобающим, хотя уже и не скрывалось полностью, и существовали даже соответствующие популярные книги, которые давали читать девочкам, вступающим в половую зрелость, как то: „Гигиена менструации“, „Некоторые особенности организма женщины“».

Божечки! Зачем это здесь? Нет, я всё понимаю. Иногда женщины находят удовольствие в открытом озвучивании своих недомоганий. Но при чём тут Битов? Он что — писал про менструации? Про питьё водки он писал, про Пушкинский дом, многословно описывал природные красоты. Но упоминал ли он хоть раз женское недомогание? И про Стругацких тоже не уверен.

Российская стивен-кингесса напомнила мне ребёнка, которого на улице хулиганы научили слову «жопа». И вот теперь ходит дитё: «Жопа да жопа, ха-ха!» Ну вот такое впечатление.

А номинантке «БК» Бобылёвой ровно так же нравится талдычить про менструации. Я бы ей ради эксперимента даже приз какой-нибудь дал бы — вдруг начнёт про месячные со сцены Дома Пашкова пороть правду-матку, простите. Я действительно желаю ей победы, потому что стивен-кингица — далеко не самый чудовищный вариант.

Но этот её рассказ нелеп и плох.

Но дальше, друзья. Впереди нас ждёт

Это Эдуард Веркин, чей устрашающих объёмов двухтомник «снарк снарк» мы как-то обозревали. В сборник Веркин написал повесть «Физики» якобы от лица старого советского фантаста Севера Гансовского.

То, что Веркин недопонял задание, стало ясно уже из вступительной биографической заметки. Каждый автор предварял свой рассказ вымышленной биографией выбранного писателя, где тот в альтернативной, без Стругацких, реальности СССР становился гуру фантастики. А вот Веркин, кажется, написал настоящую биографию Гансовского, который из всех прочих был реальным фантастом.

«Север Гансовский был хорошо знаком с Аркадием Стругацким, что неудивительно: проблематика их произведений во многом совпадала, равно как совпадал и гуманистический посыл, свойственный всем текстам Севера Феликсовича».

Всё нормально, только по условиям задачи, Стругацких как писателей как бы нет. Иначе оксюморон какой-то получается.

Казалось бы, провал. Но нет. Веркин всего лишь подошёл к задаче серьёзно, хоть и явно недопонял. Что оказалось к лучшему. Потому что именно Веркину, наверное, из всей книги удалось максимальное приближение именно к стилю Стругацких.

Да что там, у меня, например, мурашки по панцирю забегали. Я вспомнил, друзья, то ощущение от чтения лучших текстов Стругацких. Здесь есть и странные детали, и ироничные, через поступки, характеристики героев:

«Миллер безобразно почесался под мышками. Бейти окончательно растерялся. С таким поведением последний раз он сталкивался в интернате, двадцать лет назад».

Есть и повёрнутые на науке герои — типажи физиков-шестидесятников. Присутствует и туманно-зловещая атмосфера, как в «Пикнике на обочине». Хороши и диалоги, где Веркин, кажется, на сверхсознательном уровне уловил механику АБС:

«— Хотите совет? — спросил пилот.

— Да, конечно.

— Не задерживайтесь здесь. Вызывайте корабль, лучше завтра. Я буду ждать на орбите.

— Вы считаете…

— Не задерживайтесь, — повторил пилот. — И не слушайте, что они говорят».

Странное открытие: «Физики» являются прямым продолжением веркинского двухтомника «снарк снарк». И многое в той прошлогодней эпопее становится понятней.

Плохо здесь разве что одно: Веркин по-прежнему не умеет в концовки. То есть он может довести ситуацию до точки кипения, а что делать с ней дальше — не знает. В чём-то это соприродно проблемам Сальникова (см. выше). И что остаётся? А наихудший вариант — чудесное спасение.

Тем не менее, возможно, «Физики» — лучший текст буквопродукта.

Рецензия не резиновая, друзья. Дальше мы переходим на галоп и дадим

Молодой писатель Елена Клещенко под личиной автора «Альтиста Данилова» Владимира Орлова представляет рассказ о русалке и дриаде. Рассказ немного размытый, про русалку и дриаду на территории НИИ. На Стругацких непохоже. На Орлова — чуть больше. Но текст слишком женский. Это не недостаток, но всё-таки Орлов был мужчиной и, например, так писать вряд ли мог:

«И от старения платья и самой Людмилы, и от вечности брошки жизнь делалась невыносимой, слёзы катились из глаз, и не было силы остановить их».

Далее у нас Владимир Березин — писатель немолодой, достаточно известный. Он сделал мэтром фантастики Фазиля Искандера. И сделал, признаю, качественно. Березин толкается с Веркиным на верхней ступени пьедестала.

Что хорошо — получился коктейль из «Сандро из Чегема» и «Пикника на обочине». Сталкеровская хтонь напевным языком абхазского классика:

«Время от времени рядом с тропой швед обнаруживал странные вещи: то крохотную детскую сандалию, то ржавое ружьё, ствол которого был похож на палку и неотличим от сотен таких же упавших веток».

А вот здесь вообще отпадают все сомнения:

«Кто-то говорил, что сбываются только настоящие, выстраданные желания, а отвечают тебе не на тот вопрос, который ты задал, но на тот, что внутри тебя».

Всё бы отлично, но сотрудничество с брендом РЕШ всё-таки сбивает какой-то внутренний барьер. И можно написать, например, такое:

«Некоторых обезьян съели — не из-за голода, а больше из любопытства, другие умерли безо всякой пользы, а третьи всё же исчезли».

Все мы знаем про Сухумский обезьяний питомник, которого после войны не стало. Боюсь, Искандер бы так не написал. «Съесть из любопытства…» Ну вряд ли.

Ина Голдин под маской Виктора Конецкого даёт достаточно смешную космическую историю. Можно натянуть на «плюс», но в этом случае — тоже включается синдром РЕШ. Изменяет чувство меры.

«Отчего-то вспомнилась мне история про ледокол, который застрял во льдинах и не мог дозваться помощи. В конце концов оголодавшие люди дошли до каннибализма и первым съели помполита, поскольку он показался наименее полезным членом экипажа».

Не мог, мне кажется, Конецкий шутить про каннибализм. Too much это.

Дальше у нас рассказ Аси Михеевой от лица барда-писателя Михаила Анчарова. Тут уже начинается реальное разочарование. Рассказ написан абы как, сказово-прибауточно. Приходится продираться. Действие происходит в Крыму, где живут вернувшиеся из ссылки татары, евреи, греки, инопланетяне. Русская баба Клава занимает было татарский дом, но вынуждена выметаться. А всё почему?

«Но так подумать — а кто в Крыму не пришелец? Все когда-то пришли сюда, кто откуда. С юга ли, с востока ли».

Вы тоже видите ту же фигу в кармане, что и я?

Дальше у нас — писатель из Таллинна Николай Караев, который косплеит Василия Аксёнова. И выходит не просто плохо, а настолько чудовищно, что режет глаза. То, что у Василия Павловича — легко и волшебно, здесь — вторично и монструозно.

«Поэтиссимус от испуга сделался блед».

Давайте на этом забудем вообще про этот рассказ. Дочитать его невозможно.

Дальше — автор К. А. Терина с рассказом в стиле Юрия Рытхэу. Добротно, с фантазией, но не увлекательно. Перегружено и нет лёгкости. К тому же давит чудовищное впечатление от предыдущего рассказа.

Мне казалось, что жутче Караева ничего быть не может. Я ошибался, золотые мои. В финале меня подстерегал буквопродукт ошеломляющий. Это вариации финалиста «Большой книги» Сергея Кузнецова на тему Александра Галича.

Я не знаю, друзья. Девяносто страниц сталинских репрессий, изложенный брайтон-бичевским воляпюком, со своеобразным юморком. Как по мне, так и «чудовищно» в отношении этого буквонабора сказать — значит фактически похвалить. «Огоньком» перестроечным смрадно ошпарило. До тошноты фактически.

Но давайте подытожим. Сказать, что всё плохо, мы объективно не можем. Есть проблески таланта, зачатки прогресса. Но содержащиеся в сборнике навязчивые репрессии наряду с нарочитыми менструациями очень сильно, до тошноты, портят итоговый результат. Благодаря навязчиво плохим рассказам весь сборник начинает производить впечатление бочки дёгтя, с редкими вкраплениями собственно мёда.

Могу только представить, как устал Виктор Пелевин раз в году выдавать свои пятьсот страниц. Ведь немолод уже, а труд — немаленький. Но деваться некуда. Потому что если не произведёт Виктор Олегович нужного количества буквознаков, то что случится?

А я вам скажу. Есть у нас такая категория читателей, которая книгу открывает два, самое большее три раза в год. Потому что мир гаджетов, конечно, интереснее. Читатели эти тем не менее мнят себя продвинутыми. Им абы что не подавай. А тексты Пелевина приметами стильности и модности обладают. И вот раз в год все эти люди — манагеры, сисадмины, баристы, девушки и тётеньки в метро, хипстеры и куколды — они раскрывают книги. Кто-то даже бумажные.

Они, эти продвинутые люди, читают внимательно. Вникать именно в книги им не совсем привычно. Смыслы, заложенные в новом буквопродукте, впитываются сознанием читателей досуха и благодарно.

И вот если Пелевин раз в год не предоставит продвинутым читателям новый модный набор букв, то эта весьма многочисленная группа потребителей останется без ежегодного привычного чтива.

В общем, без нового Пелевина башка продвинутого читателя рискует либо фатально опустеть, либо наполниться какими-то другими смыслами, неподконтрольными повелителям дискурса. Потому и выжимает из себя трендовый автор Виктор Пелевин творческие соки.

Урожай таковых соков 2023 года имел кислый вкус, горчил, среди ароматов определённо присутствовала выгребная яма и желчь. А вот творческие соки 2024 — более бодры, легкоусвояемы.

Что мне понравилось, с учётом рекламной кампании? То, что Пелевин устроил

Как выглядел этот самый троллинг? «Круть» поступила в продажу вечером 3 октября. И вот прямо в этот день, ещё утром, практически все СМИ разразились рецензиями: «Ах! Новый роман Пелевина!»

И примерно все почему-то написали про продолжение давнего пелевинского креатива о Тезее и Минотавре «Шлем ужаса». Мол, ах-ах, продолжение! Понятно, что никто из рецензирующих и анонсирующих нового буквопродукта не читал. Критики вообще книг не читают, за редкими исключениями. Им, чтобы составить мнение, достаточно издательской аннотации. Ну или пресс-релиза.

А уж пресс-релизы наши рецензенты передирают за здрасьте. Кто-то слово в слово, те, кто посовестливее, — с использованием навыков СЕО-копирайта.

И вдруг — сюрприз. Никакого продолжения «Шлема ужаса» в новом тексте нет. Может, кто-то что-то и найдёт, но я ничего такого не увидел.

Так что понимаем: это была не особо хитрая разводка. От издателей ли, от самого ли Пелевина — неведомо. Смысл был такой: просто посмотреть — кто из книжных критиков дурак, а кто не очень. Дураками предсказуемо оказались примерно все.

Впрочем, рецензенты и блогеры об этом вряд ли узнают, потому что книги, а уж тем более отрецензированные, их не заставишь читать и под дулом пистолета.

Но мы-то не будем уподобляться этим умеренно уважаемым в книжной индустрии людям. Уж мы-то новый роман Пелевина

Сначала, зайцы мои, общее впечатление. Не мне вам рассказывать, но бывают такие книги, в которые ныряешь, погружаешься, а они влекут тебя за собой. И страшно интересно, что же там дальше. По итогу прочитанное вами может оказаться полной фигнёй, но профессиональный автор толково расставил крючочки, зацепочки. Испортил вам рабочий день, потому что всю смену вы думали о том, что же там дальше. Такие книги, по счастью, ещё иногда встречаются.

Но роман «Круть» всё же не из их числа. Коллизии буквопродукта не сказать, чтобы сильно цепляли и тащили за собой могучим течением, как Енисей-батюшка. События новейшего знакоизвержения невероятно легко улетучиваются из памяти, герои не заставляют о себе напряжённо думать. И вас вполне удовлетворяет ответ «Пофиг» на вопрос: «А что же там будет дальше?»

Когда вы возвращаетесь к тексту какое-то время спустя, вы уже не очень помните, что в нём было раньше. Я, например, два раза прочёл одну главу, но не из удовольствия. Я просто забыл, что её читал.

В текст после перерыва не ныряешь, а въезжаешь, воскрешаешь в памяти все эти реалии, аббревиатуры, которые, в свою очередь, не слишком ярки и запоминаемы. А когда этих полузабытых непонятностей возникает слишком много, а отлистывать назад для прояснения смысла читателю откровенно лень, тогда возникает скука.

Но отдадим должное. До полноценной скуки Пелевин свой текст не довёл. Хотя был близок к рубежу, ходил по краю.

К тому же страсти, характеры — это не пелевинская спецификация. Виктор Олегович этого всего никогда не прописывал, вот и сейчас избегнул. В авторском голосе не звучит страсть. Пелевин — не Фрэнк Синатра и даже не Виктор Цой, он скорее Дэвид Гэхан из Depeche Mode, вещающий голосом робота.

Я хотел было написать, что любви в буквопродукте тоже нет. Но вдруг завис. Нет. Она всё же есть. Правда,

Сейчас объясню, почему возникла такая аберрация.

Само сердечное чувство происходит между великим прозаиком Германом Шарабан-Мухлюевым и женщиной-литературоведом, спрятанной под ником Ры. Вроде бы нужный онтологический градус в этой истории поддерживается: они не могут быть вместе. Он — почвенник и патриот, она — русофобка.

«Вдобавок к феминистской придури она была русофобна, причем по-бабьи непоследовательна в своей русофобии: немцы, поставленные на русское царство, были для нее в сто раз честнее к народу, чем собственные „дрянные благородия“…»

В образе героя-любовника мы вдруг узнаём — кого бы вдруг? А всклокоченного героя наших предыдущих колонок мы узнаём. Достаточно ознакомиться с названием одной из книг, написанных этим героем.

«Книга называется „Бабы и другие телки“, и в ней действительно упоминается уйма животных. Она отчасти и про сельское животноводство. Но ни одной собачки там нет. Как вы полагаете почему?»

Тут уже, зайцы мои, подсказка кристально прозрачна. Встречаются и любопытные наблюдения по этому поводу. Например, такое:

«— Многие исследователи уверены, — сказал я, вынырнув в реальность, — что современный корпус текстов и афоризмов Шарабан-Мухлюева — это огромный литературный подлог. Для его создания нейросети объединились и смикшировали труды сразу нескольких авторов среднего и позднего карбона, а самих этих авторов стерли».

Есть над чем подумать, правда? Но не будем отвлекаться. Нам ещё надо многое сказать, а рецензия не резиновая.

Героиня-любовница — куда хлеще своего сердечного друга. Чем-то она напоминает нам Галину Юзефович. Не мы это открыли, пол-интернета признало, притом больше года назад. Эта героиня, не то рыба, не то медуза, — переместилась в «Круть» из предыдущего буквопродукта. Но там эта персона была исключительно положительна, глаголала мудрость. Дошло до того, что Юзефович, как я где-то читал, поучаствовала в создании аудиоверсии, озвучив своим голосом партию именно медузы.

Сейчас вряд ли озвучит. Хотя бы вот почему:

«…передо мной оказалось совершенно жуткое существо.

Это была огромная красная медуза, состоящая из множества желеобразных колоколов, как бы вложенных друг в друга. Под ними колыхались длинные щупальца — судя по всему, ядовитые. Но самой пугающей деталью был женский торс с человеческой головой. Лицо медузы напоминало древнюю лаковую маску и было по-своему миловидным. Японская эстетика безумия. Шедевр художника, создающего ужасы для аниме.

Будто всей этой жути было мало, из женской спины торчало похожее на корягу длинное удилище со светящейся плошкой на конце. Видимо, так это порождение тьмы привлекало к себе пищу».

Констатируем, друзья, что великие писатели — люди ветреные. Сейчас эта узнаваемая медуза — совсем не так положительна, оказывается (спойлер!) маньячкой-убийцей с боевым воплем «янагихара» на устах. Но, с другой стороны, именно она помогает победить вселенское зло. Так что, как говорят герои буквопродукта, «злобро-добло» такое вот перед нами.

Герои-любовники, как мы видим, достаточно неоднозначны. Могла ли между ними получиться любовь? Всё же нет. Какая страсть может быть между карикатурами? К тому же все амурные переживания оказываются затенены «смыслами» (о которых позже), а они — гораздо интереснее дурашливой межкарикатурной лайт-порнографии.

Потому-то любовь как-то не то чтобы пропала из текста, но затуманилась. В принципе, в описании чувств Пелевин со своим голосом робота всегда был механистичен.

Едем дальше. Давайте смотреть:

В принципе, есть. Даже более-менее сквозной на все пятьсот страниц.

Суть дела: монахини-кармелитки медитировали на одно из мест Святого Писания и вдруг прозрели Ад. Оказывается, он существовал на Земле миллионы лет назад и назывался Мезозойская эра. Все жрали всех. Но поскольку время, по Пелевину, субстанция относительная, то его в некоторых плоскостях бытия как бы и не существует.

И вот в Мезозой проникает некое Великое Зло по имени Ахилл, которое кочует по телам и, будучи побеждено, вселяется в победителя. Из Мезозойского Ада это самое Зло может прорваться в мир XXII века через компьютерную симуляцию (я простым языком объясняю, чтобы читателя не путать).

А! Вот ещё что. В условно нашем мире Зло должно проявиться именно на территории одной исправительно-трудовой колонии и вселиться в тело местного петуха Кукера. Этот носитель зашкварной масти весьма непрост:

«— Он криминальный лидер?

— Скорее, патриарх. Петухарх, так сказать».

На «петухарха» точат убийственные фаллоимитаторы феминистки из женского крыла колонии.

Слушайте, пересказывать всё же не буду, а то рецензия так и закончится, а места у нас и так с гулькин клюв осталось. Скажу лишь, что в какой-то момент Мировое Зло ворует речку Вонючку, которая протекает под колонией по трубам, потом переправляет этот водоём в район орбиты Марса, на астероид-убийцу, который на этой воде летит уничтожать Землю.

Подытоживая, поймём, что вместо сюжета тут такой лёгкий бредок, когда с неким даже озорством повествование конструируется из первого, что взбрело в голову. Плюс такого способа — несомненное озорство, которое, конечно, передаётся и читающему. А минус — то, что это всё же бред.

Как говорит сам автор в порыве (не исключаю) саморазоблачения:

«…писатель применяет старинную японскую литературную технику дзуйхицу, то есть „вслед за кистью“. Пишет, не исправляя ничего — туда, куда бежит мысль».

Хотя, конечно, мы всё же видим самоиронию. Неплохое качество.

Если верить издательской аннотации, то перед нами ещё и

И действительно, герои разгадывают какие-то загадки. А что насчёт личности убийцы, так я её сразу же и угадал. Тем не менее автор действительно предпринимал какие-то позихания в сторону pulp fiction. Но примерно с тем же успехом, с которым его коллега Акунин* (иноагент, находится в списке малопочтенных террористов и экстремистов) пытался писать фантастику.

И как нынешний иноагент не понимал, как работает фантастика, так и фантаст Пелевин не в ладах с механикой криминального чтива.

Жанр детектива — чем хорош? В классическом понимании — он герметичен, стреножен правилами места, времени, определённого круга героев. Детективная интрига — это лазейка, червоточина в цитадели логичного мира на фундаменте здравого смысла. Такой строгостью криминальный жанр и интересен. Сейчас, конечно, появились детективы, где происходит чертовщина с путешествиями во времени и между измерениями.

И Пелевин решил пойти по этому второму пути. У него герои рыщут между временами и телами, а выскочивший из кустов психоделический рояль оказывается ещё и убийцей. Интересно ли это? Да вообще нет.

Но, в принципе, Пелевин ведь ценен продвинутым читателям не как архитектор сюжетов, а скорее как их деконструктор. Ещё он всё время показывает фокусы с шариком и фонариком.

В «Крути» шарик и фонарик тоже есть. Присутствуют и афоризмы, некоторые удачные. Например, такой:

«— Общественное мнение делают в Гамбурге, — сказал Сердюков. — Из лунного света и ослиной мочи. Вы сами хорошо знаете, кто, как и за сколько».

Или вот прекрасное:

«Какой-то трансмодерн (не знаю, что это, но так постоянно выражаются системные пушеры голливудского фуфла, выдающие себя за кинокритиков)».

Но мне вспомнились не пушеры, а теоретики метамодерна из главных рупоров боллитры. Простите.

Но давайте не будем портить сомнительное удовольствие будущим читателям и прекратим цитирование.

А вспомним, что тексты Пелевина представляют интерес в плане так называемых «смыслов». Это та самая пища для ума продвинутых читателей. Из чего же на этот раз составил свой бургер наш шеф-повар литературного фастфуда?

И вот тут, поросятки, и ждёт нас неожиданность. Потому что перед нами не что иное, как

Дожидается оно нас в смысловом центре буквопродукта — утерянной главе опуса «Бабы и другие тёлки», который герои обретают в режимном спецхране XXII века.

Собственно, это лайт-порнографическая глава о любви. Мы её даже уже и цитировали. И говорили, что любовная линия оказалась съедена «смыслами». И вот они:

«А знаешь ли ты, читательница, кто назначает русских писателей большими, значительными, крупными и великими? ЦРУ. Цэ-рэ-у. И никто другой.

Они всегда этим занимались и всегда будут. Говорят, в Америке нет министерства культуры — позвольте-позвольте. А ЦРУ? Выполняет те же функции, только это не национальное министерство культуры, а глобальное. И заодно — тайное мировое правительство, если кто до сих пор найти не может».

Я завис, зайцы мои. Потому что примерно вот эту мысль ваш покорный и пытается донести до читателей, уже не первый год. Но что это было? Попытки скорпиона ужалить бронтозавра. И, представьте, по боллитре от души звезданул мастодонт, даже велоцираптор!

«Нельзя даже сказать, что это особо скрывают. Просто выясняется все с опозданием в полвека — когда рассекречивают документы, всем уже плевать. Ну как с Пастернаком. Или с Солженицыным. Вы правда думаете, что с нынешними как-то иначе? Да там все пенистее в десять раз, и не от слова „пена“».

Вы не поверите, но ваш покорный стал получать от чтения удовольствие. Зрит в корень. Прямым текстом. Что-то сдохло в лесу. Вместо нагнетания надуманных сюрреалистических абстракций Пелевин вдруг заговорил внятно, конкретно. И о наболевшем.

«Они там в Лэнгли правда считают, что будут кормить нас вот этим самым, а мы станем покорно глотать?

Да, говорят, так и считаем. Глотали всегда и сейчас проглотите.

И ведь правы. Проглотим, булькнем и на дно».

Всё так, Виктор Олегович. Я, признаться, в шоке.

Пелевин — несомненно, выполняет роль шута, джокера. Но не горохового, как его коллега Сорокин, а интеллектуального. Способного нафаршировать свои репризы неким смыслом.

Непосредственно сразу за произнесением процитированных, крайне серьёзных, как по мне, тезисов, снова

Выясняется, что куратор боллитры в Лэнгли взят по квоте на меньшинства. Это чернокожий трансгендер, который постоянно, угасившись крэком, посещает мужской туалет вместо женского. Но он нашей боллитрой вовсе не занимается. А курирует её некто Козловицер, прегнусный тип. И тех, кто не пил с ним в Питере, ждёт литературное забвение.

Финализирует свои размышления якобы от лица пародийного Шарабан-Мухлюева Пелевин следующим пассажем:

«В родной культуре есть все необходимые инструменты, надо только как следует поискать. Но для этого нам нужна взвешенная культурная политика. Продвигать надо правильное и нужное нам искусство. Здоровое. Я об этом отдельно напишу, но не здесь, а куда надо».

Смешно, конечно. Но в шелухе шутовства кроются серьёзные нарративы.

А ведь, по сути, зайцы мои, это серьёзное такое объявление войны боллитре. А Пелевин ведь — тяжеловес, как ни «круть»-ите (простите за каламбур).

Давайте задумаемся:

Ведь не далее как в прошлогоднем буквопродукте он вещал совершенно другое. С радикально противоположным смысловым зарядом.

И вдруг этот мизантроп и разоблачитель тлетворности русской литературы, как изворотливый ловец премий на церемонии «Большой стиль», оборачивается совсем «правильным» человеком. И даже в финале говорит дословно следующее:

«Все легче на сердце. Оно ведь у меня тоже русское».

Здрасьте, приехали это называется. Неужели прозрел Пелевин? Решил грохнуть по столу набрякшей правдой-маткой?

Давайте немного подумаем. В прошлогодней рецензии мы с большой долей вероятности предположили, что Пелевин — это проект. Но не межавторский, не коллективный псевдоним «негров»-наркоманов. В ушедшем году возникла гипотеза, что Пелевин — подобен билборду с объявлением: «Здесь могла бы быть ваша реклама».

Бывают годы, когда билборд пустует и заполняется промежуточными текстами без особых «смыслов». Но в прошлом году «смыслы» автору заказали. А в этом году заказчик сменился.

Но даже если и так — плохи дела у боллитры. И трепещет в сердце нечаянная радость: а вдруг её однажды не станет? Будем ли горевать?

В одном из прошлых выпусков этой колонки я рассказывал о кейсе Михаила Турбина — молодого писателя, все мечты которого, казалось бы, сбылись. И книга вышла в престижнейшем издательстве, и киношники права купили. Я спрогнозировал, что ничем хорошим эта фанаберия не кончится. А откуда такой прогноз? Нет, это не хотелка «пальцем-в-небо», не злопыхание. Это, друзья, результат анализа процессов и аналогичных фактов.

Несколько лет назад, например, прилюдно обласкан был екатеринбургский писатель Алексей Сальников. За роман «Петровы в гриппе и вокруг него» Сальникову с помпой вручили премии «НОС» и «Национальный бестселлер», а сам роман экранизировал Кирилл Серебренников. Со мной могут не согласиться, но я считаю «Петровых…» любопытной книгой. Это была попытка привить саженец Джеймса Джойса на подзолистую почву Урала. А поскольку в чистом виде Джойс чреват читательским несварением, экспериментатор Сальников разбавил 96-градусную, забористую джойсовку колой американской поп-культуры — и Петровы стали кем-то типа семейки Адамс.

Эксперимент интересный? Конечно да. Поощрять надо? Несомненно. Но получилась ситуация, когда ученик первого класса научился выводить в тетрадке все буквы алфавита, а ему на радостях — и аттестат зрелости вручают, и золотую медаль, и научную степень доктора наук вдогонку. Хотя достаточно было бы и хорошей оценки в четверти. Вопрос: будет ли этот везучий ученик постигать другие науки?

И, собственно, четырёхсотстраничный этот ответ — перед нами. Роман «Оккульттрегер» — это произведение уже не дерзкого, экспериментирующего юнца, а, типа, мэтра и лауреата. Но давайте посмотрим, что там Алексей намэтровал и как именно налауреатил.

Не нами заведено, что первая страница любого буквопродукта — это такая джигитовка автора, который показывает: «А вот я так могу! И ещё так! Вот какой я храбрец-удалец». Что же показывает Алексей Сальников? Вот первое предложение его «Оккульттрегера»:

«Больше не имея сил в одиночестве переживать воспоминания прошедшей новогодней ночи, Прасковья напялила на гомункула куртку, шапку и рукавицы, сама оделась, и они спустились на улицу с четвертого этажа».

Это — хорошее стартовое предложение. Здесь мы имеем игривый намёк на бурную новогоднюю ночь. Из этого предложения мы узнаём, что героиню зовут Прасковья, что она живёт на четвёртом этаже. Возникает и сверхъестественное существо — гомункул, с которым героиня почему-то возится, как с ребёнком.

Собственно, «гомункул» здесь — ключевое слово. Без него бы предложение не играло, не интриговало. Возникает ведь какой-то нездоровый интерес: а чё это она с гомункулом каким-то гуляет?

Впрочем, таинственность текста не проживёт и до конца первой главы. Автор заходит сразу со всех козырей. Мы узнаём, что Прасковья — это ведьма — не ведьма, но живёт с маскирующимся под ребёнка карликом, владеет сглазом и чуть порчей, меняет облик. В принципе, это и все тайны текста. Но зачем, зачем все они сброшены в кучу сразу же? Читателю-то ведь — большое удовольствие о чём-то догадываться, где-то чувствовать себя умнее писателя. Профессиональные буквоплёты могут писать, льстя читателю, наводя его на мысль, заставляя догадываться, но не раскрывая всех секретов прямо в лоб. О, эти писаки спляшут перед читателем танец с семью вуалями, прежде чем дадут ему вот эту самую информацию, которую Алексей, как самосвал навоз из кузова, вываливает на подворье читательского восприятия.

Но зачем автор так делает? Зачем сдаёт все тайны без всякой попытки поиграть с читателем? Это ведь он неспроста, ведь да? Он же мэтр, лауреат! Он-то знает, что делает! Хм, дорогие друзья! Я пробурился сквозь все четыреста страниц и не понял, к чему было это срывание всех покровов.

Все секреты на старте сдаёт — кто? Неопытные авторы, которые ещё не научены интриговать, лукавить, напускать туману. Это они, ранимые, безжалостно расстаются со всей интригой в шальной, двоечной надежде, что сойдёт и так и вдруг недрогнувшей рукой запущенный шар случайно подобранных слов выбьет страйк?

Начинающего автора за такие экзерсисы обычно ставят в угол и возвращают писанину на переделку. Но Алексей-то — мэтр. Его-то в угол не поставишь.

В «Оккульттрегере» есть множество примет текста сырого, ученического. Мир сверхъестественных сущностей, населяющих некий город в Свердловской области — место действия романа, — не сказать чтобы проработан. Жители этого мира живут себе, внешне не особо отличаясь от обычных граждан. Названия наляпаны как попало. В том числе титульное. Особенно титульное.

Слово «оккульттрегер» — случайный, не сказать чтобы смешной каламбур. Точнее, настолько не смешной, что, произнося это слово вслух, просто стесняешься. Это надо было, конечно, додуматься определить героиню в этакие словесные кракозябры.

«Вот слово „оккульттрегер“. Во-первых, его не существует в обиходной речи, кто его придумал — неизвестно, но оно мужского рода, хотя мужчин-оккульттрегеров не существует по чисто физиологическим причинам…»

То есть этот словесный уродец ещё и неправильного рода. А придумал его — вполне себе известно кто. Точнее, я бы сказал, поленился придумывать. Обычный писатель, трудяга пера, не-лауреат, создавая мир, перебирает слова, вслушивается в созвучия, всматривается в ассоциативный ряд. Вот хоббит, человек-кролик. Вот ведьмак. Один американский писатель, автор фэнтези-эпопей, раздобыл словарь киргизского языка и создавал топонимы из киргизских имён. Хоть и анекдотично, но это — процесс серьёзный, трудозатратный.

В «Оккульттрегере» же перед нами — мир, поименованный как попало. Да и сочинённый — так себе, на отцепись. Как у Дэна Брауна, здесь есть ангелы, демоны. Демоны — как правило, красивые девушки. Херувимы же — суть бомжи и алкаши.

«Так вот, демоны стали соблазнять людей, в основном на зависть, не знаю, почему так, но такая у них фишка. Ангелы стали резать демонов, когда могли дотянуться, потому что демоны быстро обзавелись телохранителями, у них с экономическими связями как-то получше, чем у ангелов, а у ангелов фишка — они без алкоголя и сахара долго на земле протянуть не могут, они или быстро загибались, или быстро спивались».

Ангелы очень любят ругаться матом. Херувим Сергей Сергеевич матом в основном изъясняется.

«— Проебал, — коротко ответил херувим».

Так себе прикол. Первый класс, вторая четверть. Это точно лауреат пишет?

Смысл существования этого оккультного террариума — борьба с мутью. Это — такая особая субстанция… Впрочем, слово автору:

«Муть — это такая идея, такая часть действительности, которую действительность из себя исторгла, оформленная в виде, не знаю, ну, вот стоит забор, а это некая идея, которую надо полюбить, принять, прочитать, понять, заронить в голову какому-нибудь человеку, который тоже способен с ней что-нибудь сделать. (…) Из-за мути херувимы перестают видеть, где бутылки и алюминиевые банки лежат, ну и всякое другое, соответственно, не могут купить себе выпить и могут загнуться».

Не спрашиваю — поняли ли вы. По авторской легенде, с мутью могут бороться оккульттрегеры, переосмысливая её во что-то позитивное. Вот как здесь:

«Ну, ты эту тропинку среди деревьев переосмыслила в вагину, соединила со сломанными часиками возле ворот на проходную завода, еще чего-то там намешала с годом основания поселка — числом сорок два, с Дугласом Адамсом, с улицей, которая сама себя пересекает в нескольких местах, все это вы с гомункулом сунули в голову местной студентки филфака, а она такой верлибр выдала, что слегка пошумела в области. Сейчас на всяких ресурсах феминистических публикуется».

Вообще-то, и об этом мы подробней скажем позже: Сальников умеет в описания. Но почти все характеристики, почти все обстоятельства бытования сверхъестественных сущностей даны в диалогах, мусорным языком — с заборами и туманами. Это ещё одно доказательство непроработанности мира.

Женщину-оккульттрегера невозможно убить. Первый же алкоголик-херувим её воскресит. Раз в четыре месяца происходит линька, то есть оккульттрегер меняет внешность, документы, всё.

«Четырнадцатого февраля, четырнадцатого июня, четырнадцатого октября Прасковья линяла, то есть просыпалась в другом теле. (…) Но, будто этого было мало, менялась и обстановка в квартире, где Прасковья жила, гардероб, посуда, обои…».

Обстоятельства, детали тут — не продуманы. Обычный писатель, трудяга, не-лауреат придумал бы реалистичные подробности, показал бы, как это всё работает. Да, голову поломать надо. Да, картинку изобразить. Вот как, скажите, читатель увидит новогодние приключения оккульттрегеров, которые, оказывается, промышляют чем-то вроде Снегурочек. Я понимаю, индикатор чуши у вас уже зашкалило. Но что делать…

«Раз в год, в ночь с тридцать первого декабря на первое января, мы с моим филином делаем так, чтобы у каждого человека в городе забылось самое плохое, что случилось за год, а запомнилось что-нибудь хорошее. Правда, мы не можем целиком воспоминание убрать, только самую неприятную часть из него, но и этого хватает, чтобы стало полегче. А в голову каждому вставляем хороший кусочек из наших воспоминаний».

Если уж вы, дорогой автор, такое вот измыслили, то будьте добры, проиллюстрируйте эпизодом, желательно драйвовым. Как дама-оккульттрегер забирается человеку в голову? Как она стирает память? Как она замедляет время, ибо побывать надо в каждой башке города?

Если бы хоть одна попытка была! Эх…

Очень странно видеть у автора, замахнувшегося на 400 страниц прозы, назвавшего буквопродукт «романом», такую детскую болезнь, как сюжетобоязнь. То есть как? Сюжеты-то всё-таки есть, как без них? Героиня сталкивается и со зловещим экстрасенсом, и с хипстерами — чёрными риелторами, и с серийным убийцей, и с малиновой «девяткой», несущей смерть. И даже ребёнка у неё отбирают. Коллизии-то есть.

Но, блин, все их автор тут же спешит разрулить побыстрее, ко всеобщему удовольствию. Любым способом. Даже самым противоестественным. Например, зловещую «девятку» разбивают жильцы окрестных домов, хипстеров разгоняет один мужик, про которого мы знали, что разгонит. А гомункула забирает милиция, служба опеки, вся бюрократия, — а возвращает какая-то забитая Юлия. Откуда взялась — неведомо.

Апофеоз, конечно, это схватка с главным злодеем буквопродукта. Злодея зовут Егор. Но он на самом деле женщина, которая тоже была оккульттрегером, но убила своего гомункула и стала мужиком. И вот теперь эта коварная сущность угрожает героине. Вот враг уже рядом! Вот-вот начнётся схватка. Читатель, в кои-то веки взволновавшись, перелистывает страницу, а там его ждёт глава 18:

«…………………………………………………….».

Я только что дословно процитировал вам 18-ю главу. Роковую схватку.

Нет, я всё понимаю. Но нужен особый цинизм, чтобы так цинично избегать финальной схватки, которая, в общем-то, и есть самый «жир» текста, ради которой, собственно, и покупается книга, и ломаются глаза среди букв.

Конечно, можно сказать, что Алексей — художник, так видит. Но избегание описания заключительных побоищ — это клиника. Так даже не всякие графоманы решатся сделать.

Собственно, описания страстей лауреат тоже избегает. Что бы ни происходило с героиней — она не волнуется. У неё забирают ребёнка — а, пусть забирают.

«То, что происходило дальше, было скучно…».

Скучно, понимаете? Это, в общем-то, самый жир повествования, месторождение страстей, бурить которое трудяга не-лауреат бросился бы с упоением. Но Сальников эти моменты старательно обходит. Понимаешь, что принцип у него: страстей не описывать. Вернее, неумение, замаскированное под принципы.

Любви особой тоже нет. Что-то возникает вот с тем вот Егором, но и заканчивается чёрт-те чем.

Секс описан так, что лучше бы не делать этого вовсе. Например, вот:

«Пока экстрасенс тащил Милу, возбуждение его несколько спало. Забавно было наблюдать, как такой солидный, серьезный, уверенный, огромный человек, способный, наверно, одним взглядом приводить в трепет других серьезных мужчин, сопел с одышкой от прикосновений губ, языка и рук Милы. Мила надеялась, что ее умения хватит, чтобы удовлетворить его орально, и они мирно разойдутся, но нет. Экстрасенс зачем-то начал дрючить ее в разных позах, но не потому, что был затейник, а потому, что матрас на черной кровати был такой одновременно проваливающийся и пружинящий, что на нем и дрочить-то наверняка было проблематично, чтобы не укачало или не сбросило на пол».

На месте экстрасенса я почему-то представлял одного писателя-сатирика, умудрившегося влипнуть в секс-скандал с матрасом. Простите.

Что ещё? Много мата. Не как в «Петровых…». Реально много. И не особо-то нужен этот мат. Особенно когда он исходит от главной героини.

«Еба-а-ать! — подумала Прасковья с ненавистью и страхом. — Я тебе дошкольница, что ли?»

Мы и так-то ей не особенно симпатизируем, потому что она страстей не испытывает. А тут ещё как сапожник мыслит.

Глубоких мыслей — не ищите. Будут какие-то рассуждения о том, почему вся страна живёт как Нижний Тагил, что-то про сериалы, гаджеты, супермаркеты. Какой-то мелкодонный суповой набор невзыскательной дамской прозы.

Пол меняет не только Егор. Ещё и сверхъестественный гомункул:

«После осенней линьки гомункул стал девочкой, тоже, как и Прасковья, в очках, с лукавым блеском в глазах и таким выражением лица, что если и был серьезным, то, казалось, вот-вот заулыбается».

Ну это, понятно, повесточка. Глядишь, на европейский язык переведут. Чего уж не сделаешь.

Жалкое впечатление, друзья. Вот реально. Как-то так, вдруг, в какой-то момент понимаешь, что человек, назначенный лауреатом, на деле-то — и не умеет почти ни хрена, простите.

Впрочем, будем беспристрастны. Сальников иногда может красиво составлять слова в предложения.

«В целом зимний город выглядел так, будто кто-то взял соляной карьер, замусорил его, воткнул сухой растительности, человеческих жилищ да так и бросил».

Согласитесь, неплохо. Сальников любит и умеет именно вот это — набрать разных слов и играть ими, как кубиками, — так ставить, вот этак, ловить дополнительные смыслы. Но иногда, конечно, заигрывается, и предложение превращается чёрт-те во что:

«В итоге на последней сигарете у Егора иссякла зажигалка, Майя стала чиркать своей и дочиркалась, что Егор как-то удачно или неудачно взял ее чиркающую руку в свою, а Майя, скорее всего силою той пустоты и недоделанности, которая глупо возникла меж ними прошлой ночью, поняла Егора как-то не так и, решив не строить из себя пионерку, просто от того, что ей хорошо было с ним поговорить, сделала некое встречное движение, сквозь которое, как и сквозь того ночного кота, проступал знак вопроса, Егор понял это движение по-своему и толкнул тележку физиологии путем пологого спуска, та покатилась, чуть подпрыгивая на все тех же обоюдных вопросительных знаках, что не помешало ей взять неплохой разбег, чтобы, впрочем, послушно остановиться в долине».

Предложение, как бесформенная авоська — пихай туда всё, пока не треснет. В общем:

«Тоска, сродни тоске энуреза, начала ласково охватывать все его существо».

В общем, художника-пуантилиста, мастера натюрмортов, заставили писать батальное полотно.

Печально мне, друзья, от эволюции Алексея. На «Петровых…» он подавал надежды. А здесь мы видим, что тележка таланта путём пологого спуска едет в шубинское болото.

Видно одиночество автора, отсутствие творческой среды вокруг. Кого-то, кто мог бы одёрнуть мэтра, поместить его в условия творческой конкуренции. Виден и какой-то околоплинтусный уровень «шубинцев», среди которых вот эта вот сырая кочерыжка считается романом, бестселлером!

Сам Алексей небезнадёжен, но ему необходимо учиться, практиковаться, оттачивать умения. Не сразу, но должно когда-нибудь получиться.

Если представить себе идеальное общественное устройство в виде человеческого тела, то власть в нём — безусловно, голова. Рабочие, крестьяне, армия — это, видимо, руки и ноги. А что тогда интеллигенция? Наверное, нервная система, которая транслирует сигналы мозга исполняющим конечностям.

Но это — в идеале. А в реале так почти никогда и не было. Зато несколько раз нервная система (продолжаем уж аналогию) начинала мнить себя не меньше чем головой — да не запасной, а основной. И вот уже вышедшие из-под контроля руки и били эту голову со всей дури, и пытались её открутить. Практически весь XX век так было.

Если во времена Чехова интеллигенты ещё страдали за народ, то потом успешно перестали. Да и к интеллигенции стали себя причислять некрасивые девочки и хилые мальчики, мечтающие о бессрочном освобождении от уроков физкультуры. В древней Спарте таких сразу сбрасывали со скалы. Но у нас народ — добрый. Таких уродиков обычно жалели: вдруг книгу великую напишет или изобретёт что-нибудь. Иногда (редко) так и происходило. Но в основном, конечно, нет.

В своё время интеллигенцию, в её гуманитарном изводе, высмеяли Ильф и Петров в образе — правильно! — Васиссуалия Лоханкина. И с тех пор этот типаж никуда не делся. Напротив, окреп, эволюционировал, местами даже стал властителем дум. Особенно сейчас. Удачливые Васиссуалии сидят в премиальных жюри и на масштабных конференциях. Неудачливые — пишут романы «в стиле Довлатова, Миллера и Лимонова». Цитата из книги Секисова. И к ней мы, зайцы мои, планомерно подбираемся.

Но вернёмся к нашим образованцам. Очень редкие экземпляры способны мыслить самостоятельно и независимо, да и тех клака Васиссуалиев выдавливает из себя, как Чехов раба. Царит благоговение перед авторитетами, мысли которых можно только повторять, но ни в коем случае не анализировать, не обдумывать.

Васиссуалиями очень легко манипулировать, как и всеми шаблонно мыслящими. Поэтому с ними случаются массовые помрачения. Такими явлениями коллективного психоза стали, например, массовые исходы образованцев в ближнее зарубежье с началом СВО. Феномен Верхнего Ларса, мне кажется, уже в скором будущем будут изучать социопсихологи. Ведь это было что-то вроде танцевальной эпидемии в Германии XIII века (о которой мы не так давно узнали от Сухбата Афлатуни). Хотя сравнение со стремительным перемещением леммингов к краю обрыва тоже подходит.

И вот на сеансе нашей пятничной вивисекции, зайцы мои, не больше и не меньше, а

Оно, это исследование, уместилось, правда, на очень маленьком объёме текста. Нет даже двухсот страниц. Знаю авторов, которые и не такую крохотульку могут выдать за роман. Но автор в данном случае — честен. Он пишет «повесть». И так оно и есть. Хотя журнал «Сноб» утверждает, что «Курорт» — всё же роман. Ну да у них, догадываюсь, за роман может сойти всё, что толще «Колобка».

Антон Секисов — писатель молодой. Я слышал о нём похвальные отзывы в достаточно неформальных кругах, что, конечно, ценней официальных похвал скучных дядек из индустрии. Впрочем, такие отклики на творчество обозреваемого автора тоже есть. В уходящем году Секисов был номинирован на «Большую книгу» с текстом «Комната Вагинова», прошёл в лонг-лист.

Ну а «Курорт» у нас — текст новый. С пылу с жару. Ещё никуда не выдвинут и ни на что не номинирован. Давайте же срочно посмотрим:

Главный герой — пузатый мужик лет сорока. Несмотря на то, что он уже приблизился по возрасту к старухе-процентщице, сам герой себя называет уменьшительно-ласкательно — Митя. В принципе, так диктует среда. Чем светлее лицо, тем уменьшительнее имя. Конечно, мы во множестве знаем и Мить, и Нюр, и Саш.

Отличительная особенность Мити — «белый безволосый живот, напоминавший кусок мыла „Сейфгард“».

Когда началась СВО, Митя реагировал так:

«В первые недели с начала спецоперации Митя просто слонялся по комнате и как-то странно постанывал. Не всегда находил силы даже на чистку зубов. Это сломило его, разрушило до основания, и, как он сейчас думал, эмиграция была только вопросом времени».

Страдает герой Секисова, как и заповедали классики, «открыто, величаво», упиваясь.

До эмиграции Митя был приличным человеком:

«Больше десяти лет он проработал корреспондентом отдела „Общество“ в крупнейшей государственной газете, в подотделе „Религия“. (…) Все собирались послушать, как он брал комментарии…».

У него была девушка Оля, с которой Митя жил «без росписи» около десяти лет. В семье герой Секисова имеет прозвище «Сахарный».

«Вообще-то прозвище Сахарный Мите придумал Олин отец, Павел Петрович. Однажды Павел Петрович подслушал их спор: Оля просила сходить в магазин, а на улице был снегопад, и Митя идти не хотел. Оля сказала: „Не сахарный — не развалишься“. Митя парировал: „А может, и сахарный“. С тех пор приклеилось: Сахарный».

Когда-то, лет десять назад, Митя хотел стать писателем-фантастом, но что-то не заладилось:

«Идей у него было много, книг на восемь вперед. Митя мог спокойно писать, не работая, он прожил бы один. Но у Оли были запросы: еда, путешествия. И Митя устроился на работу ради нее».

Но вот в Отечестве объявили мобилизацию, и Митя встревожился. Хотя его девушка ему и говорит:

«Да кому ты там нужен в окопе, сорокалетний мужик со слабым кишечником. Ты ведь даже не знаешь, с какой стороны брать ружье».

Но доводы разума на встревоженного Васиссуалия Митю не действуют. Все побежали, и он побежал. Но если лемминги бегут к пропасти, не тратя ничего, кроме собственных калорий, для Мити забег в неведомую пустоту очень затратен и материально губителен:

«…столько бабок потратил на самолет в сраный Владикавказ», — упрекает Митю его девушка Оля.

Думаю, вы себе этого Митю уже представили. Наверняка носитель этого типажа есть среди знакомых у многих из нас. Но Митя глубже, чем мы пока что думаем. Есть и

Знаете, чем зарабатывает на жизнь беглый корреспондент подотдела «Религия»? Давайте дадим слово автору. Вот как он описывает Митин труд:

«Он смотрел на фотографию пользователя Wilddick69 — за этим романтическим псевдонимом скрывался некто Брюно. Француз, 49, дважды разведен, фермер. Лыс как яйцо, если говорить о его голове. В паховой области, напротив, все колосилось. Какое-то время Митя задумчиво изучал фотографию паха француза Брюно, или Wilddick69. Справа вверху — какое-то уплотнение. Грыжа? Или что похуже? Спустя пару секунд Митя отправил ответ: „Ммм, вот э боунер! Май пусси из вет“. Лицо у Мити было сосредоточенное, немного усталое. Он вытер щеки и лоб салфеткой и бросил ее, не попав в урну».

Кстати, оцените иронию. Митя ведь, кроме шуток, работает именно что в поте лица. И нет — он не сетевой гермафродит. Дело несколько поинтереснее:

«Митя и еще двое людей, о которых он ничего не знал, вели онлифанс-аккаунт вебкам-модели Лизы Райской, двадцати двух лет».

Занятие, похоже, что не почтенное. Но Мите ещё повезло. Ведь ему, Сахарному, не пришлось трудиться руками! Труд его — больше умственный. То есть, не смейтесь, гордого звания интеллигента Митя не утратил. Хотя он иногда и ропщет на злую судьбу:

«(…) он научил работать десятки молодых журналистов. Они бегали Мите за кофе, внимали ему с овечьей покорностью. А теперь все как один трудоустроились в зарубежных редакциях. Работали в Амстердаме и Праге. На худой конец, в Вильнюсе, Риге. А их гуру Митя сидит в грузинской деревне и за деньги расточает комплименты пенисам незнакомых мужчин».

Конечно, Митя тщеславен. Ему хочется признания. Но никто в грузинском приморском аду знать не знает, какой он мегамозг. Лишь один раз, ближе к финалу, его «узнаёт» некая очень пьяная релокантка, но, как оказывается, путает его с неким знаменитым Шелейко.

Впрочем, Митя получает свою долю признания. Его всё-таки называют гением! Награда нашего героя находит так:

«Митю время от времени резко охватывал голод, да такой страшный, что казалось, если немедленно не подкрепиться, то он просто грохнется в обморок посреди улицы. Он почти что влетел в подвал с покосившейся вывеской. На двери была нарисована гигантская хинкалина с антропоморфными чертами: большие глаза и снисходительная улыбка».

В подвале Митя заказывает и молниеносно съедает двенадцать хинкали, суп харчо, остаётся место ещё и для десерта. И вот реакция:

«Митю обнимали, ласково трогали за живот, как беременную жену. Митя купался в восхищении незнакомых грузинских мужчин. Хозяин жал Мите руку и продолжал говорить. По интонации Митя догадывался, что он говорил что-то вроде: черт возьми, приятно видеть перед собой гения! Это был настоящий триумф».

А вот с творческой работой, то есть ведением аккаунта вебкам-модели, дела обстоят не очень. Хозяин аккаунта — загадочный молодой человек ангелоподобной внешности — недоволен тем, что с Митиным появлением онлифанс потерял 10 % подписчиков. Он унизительно Митю экзаменует, заставляет писать сочинение не менее 8 тысяч знаков, посвящённое образу Лизы Райской.

Душа обливается кровью, согласитесь, примерно как от сцены порки Васиссуалия в Вороньей слободке.

Констатируем:

Это на первый взгляд даже странно. Лев Валерьевич, зайцы мои, ожидал вовсе не этого — не сатиры, не насмешки. Нытья ожидал, которое у нас автофикшном зовётся. Тем более что у Секисова опыт именно автофикшна как раз есть. В самом лучшем случае могла ожидать нас мочеполовая путаная сага депрессивного релоканта. «Если бы этот роман писали Лимонов с Генри Миллером, а редактировал Довлатов», — напыщенно рекламирует свой ненаписанный роман один из второстепенных героев «Курорта».

Мысль настолько очевидная, что Секисов от неё отказался. Да и действительно — невозможно же написать напыщенный слезливый текст от лица чувака с пузичком, который зарабатывает себе на хинкали, выдавая себя за вебкам-модель? При таких вводных пафос невозможен и смехотворен — притом самой обидной разновидностью смеха, когда смеются над самим человеком, а не над его остроумием.

Да, можно было бы вычистить треш-моменты. Но тогда герой бы потерял характер, лишился бы личности. Любой бракодел от боллитры так бы и сделал (да ещё и сделают, помяните моё слово).

Но Секисов совершает единственно правильный выбор, зайцы мои. Он густо месит едкое варево огненной сатиры, которое плюётся жалящими брызгами насмешек. В итоге у автора получается что-то, сопоставимое, например, с «Бегом» Михаила Булгакова или с «Эмигрантами» Алексея Толстого. Конечно, разница есть, и существенная, но направление хорошее.

В общем-то, автора можно за это только уважать. Я такое редко говорю. Но если автор заслужил — почему бы и не похвалить?

И вот текст Секисова захватывает смеховая стихия. Митя — один из самых, по сути, смешных героев литературы последних лет. По ходу дела мы узнаём про него ещё много нового. Он и неряха — разводит в комнате «чудовищный срач. Без преувеличения свинарник: груда пустых упаковок в самых разных местах. А пакет с мусором почему-то водружен на обеденный стол».

Он и импотент. Любимая девушка приезжает к нему из Москвы, и как реагирует Митя?

«Но когда они вернулись в апартаменты, Митя уже растерял весь запал. После ужина и прогулки неудержимо клонило в сон. Какое-то время они полежали в молчании: слушали море и ждали, когда Митин „дружочек“, как его называла Оля, подаст признаки жизни. Но тот не делал никаких обнадеживающих намеков».

Хуже того — Митя ещё и куколд. Его женщину при полном непротивлении сторон увозит мотоциклист, а Митя идёт пешком, и по дороге его обижает бродячая собака — отбирает бутерброды.

Конечно, герой совершенно не приспособлен не то что к жизни в изгнании, а к жизни вообще. На родине он жил — не тужил, но уехал — и вроде как навсегда. Из современных авторов про таких, как Митя, писал разве что финалист «Большой книги» Мршавко Штапич: «Все были одинаково унылы и могли часами тупить в кроны деревьев, поместив жопы в гамаки, телами слившись ритмически с жизнью огурцов». Но герой Штапича всё же был не из «этих». А герой Секисова — из них, часами тупящих в кроны, — плоть от плоти.

Но не только главгер Митя интересен нам. Перед нами проходит

За неё Секисову тоже отдельный плюс. Мы видим и несостоявшегося писателя Яшу, которого в Грузию выпроводила мама, сдала его студию в Питере «приветливой паре мигрантов из Кыргызстана». Притом задёшево, Яша ворчит.

Есть пара геев. Один — тупо качок, другой всё время читает книгу Эпплбаум про ГУЛАГ и адски боится переполненных бараков.

Есть персонажи, которых из головы не выдумаешь. Например, релокант Дима зарабатывал тем, что вёл прокремлёвский телеграм-канал, «в котором писал патриотические воззвания, иронически комментировал трусость сбежавших от спецоперации релокантов. Он называл их „крысенышами“. По-видимому, Дима не видел никакого противоречия в том, чтобы добродушно общаться с „крысенышами“, жить среди них, даже дружить — и поливать грязью у себя в соцсетях».

Есть и реальные бандиты. Например, вот чем занимается мотоциклист, похитивший у Мити девушку:

«Сейчас Ренат работал экспертом по финансовому урегулированию (еще эта вакансия иногда называется так: „специалист по работе с просроченной задолженностью“), то есть звонил незнакомцу по телефону и угрожал отрубить пальцы его дочери и скормить своему воображаемому псу. Это была парт-тайм-работа».

Апофеозом текста становится вечеринка в Тбилиси. Там — типаж на типаже, знаменитость на знаменитости:

«По пути она тыкала пальцем в людей, танцующих или стоящих в сторонке с бокалом вина, и каждый из них был некоей важной фигурой. Популяризатор науки, известный редактор, режиссер иммерсивных спектаклей, поэт-диссидент. А вот тот мужчина, который ломится в запертый туалет, — художник-акционист из Бельгии».

Вполне естественно, что вечеринка заканчивается подобием оргии, где гости надевают маски свиней и верещат друг дружке в лицо.

Закругляемся, зайцы мои, рецензия не резиновая. Чтобы автору жизнь не казалась малиной, давайте обратим внимание на

Которые, конечно, тоже есть. При всём таланте к изображению характеров, при метком на типажи взгляде Секисов всё же «плавает» в коллизиях. То есть закрутить их, довести читателя до дрожи он вполне умеет. Чего стоит хотя бы одна из финальных перипетий, когда героя находит влюблённый престарелый онанист, врывается ночью с ружьём и страшным голосом зовёт: «Лиза!»

Это — безусловно, пять с плюсом. Зачин мощный, но кончается, увы, ничем. Да и те перипетии, при которых дед-мастурбатор нашёл свою любовь, тоже, мягко скажем, не внушают читателю доверия.

Ничем не кончается и история с тестом на профсоответствие — с сочинением по образу Лизы. А жаль! Умелый писатель так просто из когтей эту историю так просто не выпустил бы.

Собственно, и сама история трудоустройства — сомнительна (хотя и смешна):

«Раз за разом он вспоминал себя, бредущего с переполненным рюкзаком вдоль пробки по обочине. Усталый и обезвоженный, лицо залито кровью. В самом начале пути Митя запнулся и ударился головой о капот чьей-то машины. (…)

Стоя так, на коленях, Митя чувствовал нарастающее давление в кишках и одновременно резкую тошноту. Нужно было отползти с обочины куда-то в овраг, в темноту, подальше от чужих глаз, но не хватило ни сил, ни времени. Извержение началось. Бегущие продолжали его задевать, не обращали внимания. „Ребят, ни у кого нет влажных салфеток?“ — бормотал он между приступами. (…)

Парень из „лексуса“ протянул пачку влажных салфеток.

— Какое же звездное небо красивое. Никогда столько звезд не видел, — сообщил он.

— Звездное небо над головой и нравственный закон внутри нас, — отреагировал Митя, продолжая опорожнять кишечник».

Собственно, этот парень и оказывается будущим работодателем. Не особо убедительно.

Герой без проблем раздаёт долги, а потом нелепо (но, возможно, символически) погибает. Необходимости в этом нет. Просто в последних двадцати страницах чувствуется, что автор стремительно закругляется.

Впрочем, все эти недостатки перевешиваются всё же правдой жизни и связью с современностью.

Вот вам под занавес

Кажется, всё-таки прошло время, когда реализация тезисов повесточки была отдана в конечности криворуким болванам. Те гнали корявые прописи, над которыми не измывался только ленивый.

Секисов (и иже с ним) — из более серьёзных игроков, уже не деревянных, не лишённых таланта. Но при этом талант не позволяет ему (и, например, ещё Алексею Конакову) гнать такую же халтуру. А на серьёзных щах отработка повесточки невозможна. Надо быть бездарным и дубовым, чтобы относиться к этому сколько-нибудь серьёзно.

Но сами повестконосители (всякие там «Горькие» и «Снобы») к этим юным тиграм благожелательны. Несмотря даже на то, что «тигры» повестку явно троллят. Но то ли либералы дубиноголовы, то ли их самих достали шубинские замшелые прописи.

Современная боллитра представляется мне порою зомби-апокалипсисом — противоестественным и кривобоким шествием, с судорожными движениями, подволакиваниями нижних конечностей в попытках прямохождения, скрюченными хваталищами. Шаркают мэтры — но бывшие вместилища их исчезнувших душ истлели и покрылись паршой, а челюсти разражаются костистым кастаньетничаньем: «Цацки! Цацки!» Рядом снуёт юркая зомби-мелочь, надеясь поживиться объедками. Иногда это малопочтенное сборище гадит буквопродуктами. Но нечистоты свои за собой подбирает, чтобы потом выгодно поменять их как раз на цацки — главный смысл и усладу своего зомбачьего Dasein (здесь-бытия, если по Хайдеггеру).

И вдруг среди этого цацкобесия вдруг мелькнёт человеческое лицо. И не знаешь — верить, нет? Чувствуешь себя (если продолжать образ зомби-апокалипсиса) Брюсом Кэмпбеллом, единственным положительным фигурантом трилогии «Зловещие мертвецы», которого дурит зомбачиха, прикидывающаяся его подружкой. Брюс плачет, но бьёт ей по тыкве, кажется, топором. Великая сцена.

Но лицо перед нами — определённо человеческое. Не боллитровская харя.

Рассматриваемое сегодня полиграфическое изделие представил Максим Семеляк — рок-журналист. Когда-то в нулевые он достаточно клёво писал в журнале «Афиша» про музыку. Собственно, в Москве тех лет было два крышесносных издания — это газета «Лимонка» и журнал «Афиша».

Про книги в «Афише» писал Лев Данилкин — мой тогдашний неосознанный кумир. Он обладал невероятным словарным запасом и любую ахинею мог преподнести так, что ты мчался за буквопродуктом, не с последними деньгами даже, а взявши взаймы. И потом, жадно впитывая буквы, ты понимал, что мчался в магазин и занимал деньги зря, что держишь в руках абсолютнейшую лажу. Но как виртуозно умел преподнести её Данилкин — человек безусловно уникального таланта! Многие исчадия сегодняшней боллитры, включая многих седовласых лауреатов, именно его сладкословию и

Сегодняшняя гранд-дама критики (не будем уж по именам) хвалит не виртуозно, малым словарным запасом. Рекомендует скупо, как в Ватсапе пишет, не факт, что ознакомившись с самим текстом.

А Данилкин был — совсем не то. Он все эти восхваляемые буквопродукты — действительно читал, находил в них глубины и измерения, о которых сами авторы, думаю, не догадывались. А ещё он умел занаркотизировать читателя словами. Сделать так, чтобы читатель получал от текста удовольствие на грани физического. Очень редкие писатели таким умением владеют. А Данилкин им не просто владел, а жонглировал.

Лишь однажды на моей памяти его прорвало от чудовищности обозреваемого текста. Это была рецензия на какой-то несносный роман, кажется Владимира Шарова. Там было буквопонаписано что-то такое, что даже у добрейшего Данилкина — рвануло. «Что в рот, то и на бумагу», — и как-то ещё интересно обложил он лауреата.

И спустя какое-то время этот властитель дум пропал с радаров. Догадываюсь, что выгорел. Ведь труд литературного критика — ужасен своим собственным, непостигаемым простецами, ужасом. Он убивает веру в человечество и литературу. В итоге Данилкин прочитал все 52 тома собрания сочинений Ленина, написал его биографию в ЖЗЛ, взял за неё Гран-при «Большой книги» и исчез. Что он делает примерно с 2018 года — мало кто знает. Я тоже не знаю.

Но тут раскрываю издание Максима Семеляка и вижу, что пропавший критик — вот же он! Литературный редактор нетленки от коллеги. Хороша же должна быть нетленка, если у неё в редакторах — этакий лауреат, позаслуженнее многих прочих. Жив, курилка!

Нечаянная радость критика. Хотя и нерадость тоже. Потому что, если в литературных редакторах — такая вот тяжёлая кавалерия, простому зоилу-штафирке тут делать решительно нечего. Или есть?

Впрочем, давайте-ка

Как-то мы его незаслуженно задвинули на периферию, хотя главный герой обзора — всё же он. Максим Семеляк, как я уже говорил, — музыкальный журналист. Притом крупного калибра. Один рок-идол как-то мне говорил: «Есть, Лёвка, лишь два журналиста, умеющие писать про музыку, — это Семеляк и ты».

Сам я, конечно, не считаю, что умею писать про музыку. Но уже, согласитесь, немало. Плюс у Семеляка издано две книги: первая — про группу «Ленинград», вторая — про Егора Летова. С ним он вообще дружил, какие-то легенды ГрОб-движения рождены именно Семеляком.

То есть вполне непорицаемая творческая биография, может быть, даже годная для возведения в культ. Но зачем такого хорошего человека понесло в боллитру?

Такое же ощущение, чтобы вы понимали, возникало в лохматые 90-е, когда огнедышащий австралийский демон Ник Кейв растёкся в сладеньком дуэте с Кайли Миноуг. Или когда на сцену фестиваля «Песня года» выходила группа «Ленинград». Или когда в давние нулевые «Гражданская оборона» вдруг стала принимать участие в клоунских радиочартах, соревнуясь не пойми с кем и проигрывая гладкошёрстным паренькам, что поют про ресницы.

Должен быть какой-то резон — вот как рассудил ваш покорный. Явно неспроста боллитровская орда пополнилась таким интересным юнитом. Какая-то всё же загадка кроется в появлении на прилавках этого полиграфического изделия. И мы дойдём, храбрецы, и до формулировки собственно загадки, и до её предположительной разгадки. Пока же просто констатируем некую энигматичность.

Но настало время

Первым делом вашего покорного притянул к себе раздел «Благодарности». Спасибо одному, другому, третьему. И вдруг мелькает знакомое имя — Игорь Дудинский. Вот этого дядечку Лев Валерьевич умеренно хорошо знавал. Правда, дядечка этот умер уже три года как. Отсюда вывод — текст, как минимум, представляет из себя долгострой. То есть он начал писаться ещё в те времена, когда Дудинский был жив.

В тексте наш общий знакомый выскакивает два раза — в начале и в конце. В начале герой просыпается с похмелья, вязко думает про «сферы внутреннего согласия».

«Одной из таких сфер была квартира в соседнем доме, где проживал Дуда — последний мистик-краснобай черной московской богемы, на закате лет занимавшийся исключительно возлияниями и воздыханиями. Однако визит к нему имел все шансы затянуться на сутки, а сегодня делать этого было нельзя».

И тут нельзя не согласиться, храбрецы. Я не так много бухал с Дудинским, но три-четыре эпизода имели эпический размах и непредсказуемые повороты сюжета.

Когда я прочитал про Дудинского, я понял ещё одну вещь — я когда-то с этим автором знакомился. Было это в апреле 2008 года, на концерте Einsturzende Neubauten. Такой небольшого роста пацанчик, по типажу — вышедший из подросткового возраста панк, душа сомнительной компании. Тоже про «Дуду» вещал, и такими же примерно словами. Что делать — погуглил фото автора. Трудно сказать: он, не он, много времени прошло. Бликсу я хорошо отпечатал в памяти, а из публики всяких оболтусов — роскошь запоминать. Вот и смазался. То ли он, то ли нет. Хотя думаю, что тот самый.

Но давайте объявим мораторий на мемуары, а обратимся к тексту, тем более что рецензия — не резиновая, а букв в нашем распоряжении остаётся всё меньше.

О чём здесь?

Итог ли перед нами профессиональной деятельности музыкального журналиста за много лет? Нет. Может, это антология эпизодов общения с различными рок-идолами? Тоже нет. Энциклопедия растленных нравов московской богемы? И снова нет, хотя уже теплее.

В общем, начинается всё по-фолкнеровски: с того, что герой-повествователь 33 лет на Ваганьковском кладбище роется в чьём-то захоронении и выкапывает до поры неведомо чью урну с прахом.

«Со стороны моя активность, очевидно, показалась бы несколько нетипичной, однако же такой стороне совершенно неоткуда было взяться — тем гаснущим майским днем некрофланеры мало интересовались этой частью Ваганьковского кладбища».

Такое начало, в принципе, роднит препарируемое нами с не лучшими образцами автофикшна: у Сухбата Афлатуни, как мы помним, героя на старте сжигали на костре, а у Ромы Декабрева герой и вовсе вещал из-под скальпеля патологоанатома. Ну а здесь — в могиле порылся. Причём среди бела дня, и на Ваганьково. При этом герой поразительным образом не волнуется — не озирается, не паникует, не спеша «некрофланирует» по кладбищу, удивляясь «полусмешной фамилии Спиженковы». Как будто не совершил ничего незаконного.

Но давайте не будем длить эту загадку. Будут интереснее. Где-то ближе к концу выяснится, что герой действовал законно. Просто кончилась оплаченная аренда дорогущего Ваганьковского места, и герою сказали: или выкапывайте свой прах, или продляйте договор. Как-то так. Не знаю, бывает ли такое на самом деле, но не удивлюсь, если да. Думаю, что вряд ли такой монстр, как Данилкин, пропустил бы через себя откровенную лажу.

Но движемся дальше. Дальше герой бухает, смешивая джин с водкой:

«Джин полировал сивушные рельефы, а водка гасила духовитую можжевеловую парфюмерию — в результате возникал вкус чистого отсутствия, сродни удаляющейся подруге с прямой спиной».

Утром герой отправляется в некий пансионат, где каждое лето отдыхал ребёнком с родителями. Там он — перейдём на повествовательный галоп — тоже бухает, знакомится с сомнительной молодёжной компанией, бьёт стёкла в номере, извиняется, общается со странными людьми: лодочник-каратист, поп с уголовным бэкграундом, разговорчивые фээсбэшники. Вот, в общем-то, и вся событийная канва. Артхаус, как он есть.

Если вы ищете захватывающего потока событий, то вам явно не сюда. Если выражаться в терминах гидрологии, то перед нами не река, а озеро, переходящее в болото. События идут по кругу, вязко и топко. Неслучайно почти всё действие происходит на озере.

Особенно невыносимо начало — где-то до середины. Это, безусловно, испытание читателя на терпение. Почти полное отсутствие диалогов, ауторефлексии героя. Иногда и вовсе — «что вижу, то пою»-style. Это и перечисление вывесок из окна электрички, и наблюдения за надгробиями, и краткое содержание подшивки журнала «Крокодил» за 1976 год, и всякие тому подобные спецэффекты.

Возникает странное ощущение, вполне возможно, ускользнувшее от замыленного взгляда автора и его редактора:

Действительно, ко второй части конструкция романа более-менее выстраивается. Во всяком случае, текст уже можно назвать романом. Какие-то события, пусть и вялые, но всё же следуют одно за другим. А первая часть — перечислительно-назывательный хаос. И только.

Словно бы ампутировали важную часть текста. Которая бы объясняла события и, в конце концов, держала бы их на себе.

То же касается и любовной линии. Она какая-то недоделанная. Герой знакомится с девушкой Анитой в пансионате. Анита — наследница всего этого хозяйства от дедушки, бывшего директора. Хочет всё здесь перестроить по-современному и модному. Вяло спрашивает совета у явно модного героя. Тот занимается с ней безответным петтингом при помощи пальцев, а потом заявляет ей:

«Да правило всего одно — не спать с женами мудаков».

Конечно, у героини есть официальный бойфренд. Чем-то смутно неприятный. Но почти не фигурирующий в тексте. Но мы, вместе с героем, его за что-то такое смутное не любим. В общем, очень странная любовная линия. Как будто из неё тоже изъяли какой-то важный смыслонесущий и всё объясняющий фрагмент. Это уже загадка, но её условия пока ещё не ясны. Но скоро всё прояснится.

Был бы перед нами обычный премиальный графоман, мы бы списали на криворукость и лень. Но нет. Перед нами — птица более высокого полёта. И причина такой странной аберрации восприятия в чём-то другом. Не в криворукости, которой, кстати, и нет.

Что спасает повествование — это кристальной чистоты русский язык. Вот реально очень хороший. Есть и тонкость наблюдений:

«У них был вид вполне востребованных, но все же как будто недавно освистанных людей — уже авантюристы, еще не проходимцы».

В порядке и образы:

«К обеду народ собирался ответственнее, чем к завтраку. Вилки с ложками сами липли к ним, как к провинциальным экстрасенсам».

Не банальны описания:

«Я не назвал бы это лицом в строгом смысле слова — скорее бесплатно скачанный скринсейвер, что-то неброское и убаюкивающе-фрактальное текло и переливалось, а под всем этим тлел очаг непродуманных последствий».

Описания похмелий не менее незаурядны:

«От мутных снов и схожей яви подушка стала скользкой и казалась даже отвратительнее, чем собственно голова, на ней лежавшая».

В общем, вы поняли. Русский язык тут есть, и высокого качества. По нынешним временам уже немало.

Единственное, что хочется отметить — для блеска не хватает иронии. И мы видим демонстрацию фокусов и приёмов, не слагающихся в цельное блестящее шоу. Но это уже требования по максимуму, конечно.

Я бы ещё сколько-нибудь с удовольствием поцитировал, но букв в нашем распоряжении осталось исчезающе мало, поэтому

К загадке текста.

То, что он — старый, я понял практически сразу. Действие происходит в мае 2008 года (собственно, месяц спустя после того концерта апостолов немецкого индастриала). Где-то тогда текст, как минимум, начал писаться. И дописывался все эти почти семнадцать лет, что ли? Но нет. Такого впечатления нет.

Если бы он дорабатывался и шлифовался — не случилось бы такого момента, как несбывшиеся прогнозы. Вот злободневный для 2008 года пассаж про министра обороны Анатолия Сердюкова:

«Впрочем, насколько я знаю, Сердюков в армии-то служил, и это произвело на него столь тягостное впечатление, что на реформы он не поскупится. По крайней мере в том, что касается очеловечивания службы. (…) Смысл в том, чтобы проводить совместные учения с НАТО и продавать оружие. (…) То есть, готовимся, по сути, не к войне, а к переделу и крышеванию».

Как видим, не сбылось. Может быть, автор хотел показать нам образ мысли человека 2008 года? Может быть.

Но перейдём к моментам, скажем так, онтологически-эмпирическим. Вот смотрите, начали вы писать большой роман в тридцать три года, долго писали, и вот вам почти пятьдесят. За всё это время с вами произошло — что? А то, что вы каким-то образом поумнели, набрались какого-то опыта, стали о чём-нибудь рассуждать, проявляя признаки мудрости. Но в тексте этого нет. Никаких рефлексий с точки зрения эмпирики. Никаких заигрываний с собой прошлым из дали 2025 года. Никаких полутонов и намёков на будущее.

А это значит что? Наверное, то, что роман и был дописан тогда же. Вот году в 2008-м, самое большее 2009-м. И с тех пор вмешательств не испытывал.

И тут у нас возникает логичный вопрос:

Он что — плохо написан? Вовсе не плохо. Таким острым и афористичным языком можно резать на прозрачные куски колбасу твёрдых сортов, что вы.

А что же могло не понравиться редакторам 2008 года? Ведь мы помним, что в эти времена каких только словесных поносов не выходило. И мы всё это читали — и расхватывали, как горячие пирожки. Что, Семеляк хуже них, неназываемых? Так лучше! На порядок!

Так, в чём же дело? Что могло продержать роман в столе почти два десятилетия?

Может быть, некое фрондёрство? То, что нельзя было сказать в президенство Медведева, а стало можно только сейчас? Я вас умоляю. В те времена чего только не писалось, а медиаподдержка моментально возносила фрондирующих авторов в премиальные эмпиреи. Так что, если бы Семеляк написал что-то условно смелое, он бы уже был вознесён и обласкан цацками. Не то, сами видим. Ложный след.

А секрет я вам скажу — где. Помните, чуть раньше я говорил, что из текста словно бы убрана несущая конструкция, что любовная линия — хрома и непонятна. Вот, храбрецы, именно здесь и порылась собака. Именно здесь и прячется

Чуть прираскрою карты. Смотрите, что было на странице 81. В кафе пансионата герой знакомится с молодёжью — двумя парнями и девушкой (да, в которую потом полез пальцами и необъяснимо отверг). И вот они общаются, новые друзья зазывают героя в баню, тот не идёт. Потом шарахается по холлу, видит необъяснимых призраков, потом не может заснуть вот по какой причине:

«Где-то на соседних ветвях напряженно квакал соловей — странные, конечно, он издает звуки, все-таки он более лягушка, нежели птица. Я слушал его гогот до тех пор, пока мне не стало казаться, что по нему, по соловью, мне тоже кто-то пытается дозвониться».

Галлюциноз, несомненно, зачётный. Но смотрим дальше. Как говорил классик: «А что это у нас в карманцах?» Герой нащупывает в кармане «свернутую в трубку тысячу». Далее, по принципу «что вижу, то пою», следует описание купюры:

«В номере я брезгливо разгладил порочный казначейский рулончик и впервые пригляделся к дизайнерскому решению — храм, дерево, еще храм и фигура с надписью „Ярославль“, медведь с топором — судя по цвету денег, там находился изумрудный город…».

Интересное описание. Но переходим к выводам.

Автор явно рассказывает нам не всё. Отлистываем назад — нет, никаких манипуляций с купюрами. А значит — что? Значит, эту сцену просто вырезали.

Ну правильно, законодательство. Но сразу исчезла, считайте, целая линия. И характеры героев пропали, и любовь стала непонятной. В общем, перед нами

Узнайте, храбрецы, что чувствовали ваши родители в кинотеатрах СССР на любовных сценах.

В этом, думаю, и причина в-столе-лежания текста. Была какая-то сцена употребления неполезных субстанций. Что-нибудь в духе вечно модного Ирвина Уэлша. Но к ирвин-уэлшеству наше книгоиздание не приспособлено. Сцена, догадываюсь, была крута даже для беззубого 2008 года. Всем была памятна горькая судьба Баяна Ширянова, который недолго побыл королём продаж, а потом оказался отовсюду выпнут. И догадываюсь, что автору предлагали вырезать и опубликовать. Но там наверняка было что-то важное, концептуальное. Автор — ни в какую, очевидно, не соглашался.

А сейчас, выходит, капитулировал. Я не могу сказать — правильно он поступил или нет. Может, деньги срочно понадобились. Всё ведь бывает. Или на премию замахнулся. Но это мы узнаем, когда обнародуют лонг-листы той же «Большой книги».

Такие вот загадки прошлого на полке «Новинки».

До новых встреч.

Те, кто застал Советский Союз, наверное, помнят, что на 80-е годы пришёлся расцвет такого жанра, как «сортирная поэзия». Сейчас уже его не застанешь, а вот во времена генсека Гороха зайти в иное место общего пользования было — как в читальный зал.

Конечно, поэзия эта была анонимной. Даже самые изящные её образчики — категорически не подписывались. Писать на стенах туалета было хоть и немудрено, но рискованно. Это вам не в Переделкино нетленки церемонно ваять. Сортирный поэт знал, что его творчество — это адреналин, это акт. Они не были тщеславны, эти прыщавые творцы. Они не стремились обозначить под нетленкой своё авторство, потому что это было бы, как минимум, исключению из ПТУ подобно. Можно даже сказать, что коллективный Id позднесоветского народа бурлил именно там, в отнюдь не ароматных святилищах.

Вы спросите:

«А зачем мы вообще об этом заговорили?»

Конечно, неспроста. Ведь сегодня мы разбираем новейший роман Владимира Сорокина «Наследие». А вышеописанный субжанр словесности имеет наипрямейшее отношение к формированию постигшего нашу литературу феномена.

Удивительна сама коллизия. Представьте себе, что клозетного рифмосплетальца поймали с поличным в процессе пачканья стен творчеством. Притом за ухо его сграбастал лично директор, которому приспичило проинспектировать удобства. И вот наш поэт стоит, трепеща тельцем и краснея ухом, ужасается участи: вызовут родителей, поставят двойку за поведение, хулиган Сидоров, над которым сейчас ржёт вся школа, узнает, что про него написал именно попавшийся.

И директор пучит глаза на свеженаписанное, багровеет лицом. И вдруг… Нет, не исключает. Он начинает хохотать. Он хлопает рифмострадальца по хлипкому плечику и говорит: «Ну орёл! Теперь я знаю, кто нам школьную стенгазету оформит!»

И бывший пакостник начинает оформлять стенгазету. Достигает высот, получает плюшки и печенюшки, дипломы и характеристики. Но он — не счастлив, нет. Душой он, как Пушкин по Лицею, ностальгирует по временам своего сортиростихосложения. Но вернуться к ним уже невозможно.

Творческий путь Владимира Сорокина именно таков. Однажды в мемуарах Сергея Летова я встретил рассказ о московской андеграундной вечеринке начала 80-х. Под занавес мероприятия на сцену вышел журналист Игорь Дудинский и начал читать что-то невыносимо стрёмное. И от этого чтения продвинутые московские интеллектуалы стали в панике разбегаться.

С Дудинским я был знаком. И вскоре спросил его: «А что это ты такое стрёмное со сцены в начале 80-х читал?» Дудинский сначала вообще это вспомнить не мог. Но потом память вернулась: «Так Сорокин это был. Какой-то рассказ, который потом много раз издавали».

Вот так, друзья. Это было, я считаю, очень круто. А потом Сорокин стал «делать стенгазету», посыпались премии: НОС, Андрея Белого, «Большая книга». Автор наглядной агитации получал грамоты от гороно. А ведь были времена! Конечно же, Владимир Георгиевич по ним тоскует.

Внимание книгоиздателей сыграло с Сорокиным шутку, хуже не бывает. Он потерял направление движения. Но, конечно, искал, тыкался туда и сюда. Современность (в романе «Лёд») взнуздать не получилось. Приключенческий роман («Путь Бро») оказался просто нудным. Окончание «ледяной» трилогии в стиле «международного бестселлера» вышло залихватским, но сам Сорокин его не переиздаёт, прячет.

В 2008 году Сорокин набрёл на некую жилу. Сборник «Сахарный Кремль» был превознесён критиками (хором марьиванн из управления образования) как вершина творчества. Хотя никакой вершиной, понятно, эта скучнейшая подборка коротких текстов не была. Достаточно бледно проработанный мир, в котором Россия вернулась в Средневековье, не впечатлял хотя бы потому, что очевидно было непонимание автором направленных в будущее процессов. Не было анализа: то-то приведёт к тому-то. Нет, Россия сразу впала в архаику времён Ивана Грозного. Фантазии тут был потребен минимум. Как эксперимент «Сахарный Кремль», конечно, имел право на жизнь. Но хор марьиванн авторитетно заявил, что это — единственный истинный путь, на котором лежат цацки и печенюшки. И Сорокин стал торить именно его.

В какой-то момент порожняковая жила «Сахарного Кремля» блеснула породой. Повесть «Метель» получилась весьма удачной. Там была и дорожная тоска в российских снегах, и добрый доктор Гарин, спешивший на помощь, и зомби-апокалипсисы на пути. Да, это было не про говно, но какие-то творческие находки этот путь сулил.

И Сорокин стал эту жилу разрабатывать. С одной стороны, чисто формально она примыкала к лелеемой марьиваннами вселенной «Дня опричника», с другой — можно было изобрести что-то новое. Вышедший в 2021 году большой роман «Доктор Гарин» заставил встрепенуться надеждой чувствилища поклонников старой недоброй жести. Чувствовалось, что атлант расправляет плечи.

И вот перед нами «Наследие» — заключительный роман трилогии про доктора Платона Гарина. Что же внутри? Роман состоит из трёх равномерных частей, две из которых представляют собой

Ну как приключенческий? Это наименование очень условное. Действие первой части начинается в фактически отошедшем китайцам Владивостоке. Готовится к отправке транссибирский экспресс № 4. Вперёд этот паровоз летит на человечине, которую рубят на мелкие ломти, потом поливают нефтью и закидывают в топку. Топливо поставляет прикреплённый к поезду вагон Ши-Хо, некоей кровавой охранки, которая терзает преступников и тем обеспечивает состав топливом.

Образ насколько ясный, настолько же и мутный. Это некая сатира, которая говорит нам о том, что путь вперёд мы, допустим, преодолеваем на крови жертв. Но яркость этой сатиры разбивается о скалу здравого смысла. Очень уж большая натяжка. Почему не углём? И возникает недоверие к автору. Потому что образ не самый, простите, уклюжий.

Сорокин вспоминает о своём анфан-террибльстве и уже на первых страницах заваливает нас трупами и заливает кровищей. Вот мы оказываемся в зловещем вагоне. И неожиданно сталкиваемся с положительным героем. Вот он:

«— Ты поэт-вредитель, — глянул Гузь его протокольную голограмму.

— И горжусь этим, — с достоинством ответил парень.

— Пацифист?

— И горжусь этим.

— Сопротивленец?

— И горжусь этим».

Конечно, слова «положительный герой Сорокина» звучат оксюмороном. Но он, однако, есть. Записной хулиган-сортирописец под присмотром очередной марьиванны изобразил отличника.

Которого тут же убивают палачи неведомого режима. И вот дело доходит до девочки-сироты, на вид лет двенадцати. Её зовут Аля, она дочка атаманши Матрёны. То ли в силу дефекта речи, то ли некоего аутизма она очень странно разговаривает. Кровавый есаул Гузь хочет уже пустить её, как и всех прочих, на топливо. Но девочка предлагает:

«— Я лучше отсасо тебя».

Что, собственно, и происходит. Избавлю от описаний, но они есть. Я было выпучил глаза. Занесло, видать, Владимира Георгиевича в набоковские пампасы. Но уже дальше, совсем скоро, девушке оказывается всё-таки двадцать лет. Выдыхаем.

После «отсасо» кровавый есаул отрубает девочке бластером палец и выгоняет её из вагона в основной состав. Отрезание пальца никак потом не сыграет. Как и многое.

И вот девочка идёт по вагонам. Её грозит высадить проводница, девочка отправляется просить милостыню на проезд. Встречает конкурента. Это — безногий инвалид.

«Его массивное лицо было обезображено страшной, багрово-розовой опухолью в синих прожилках, на большом носу торчало золотое пенсне с единственным треснутым стеклом».

Конкурент успешен: он развлекает пассажиров матерщинными побасенками и может позволить себе обед из трёх блюд в вагоне-ресторане. Дедушка проникается сочувствием к сиротке, решает помочь ей собрать на билет, но Алю похищают аристократы, заводят к себе в купе и растлевают.

А потом на пустынном перегоне на состав нападает партизанский отряд УЁ. Пассажиров ждёт нерадостная участь:

«Началось.

Сладкий миг, ради которого вся работа боевая, вся жизнь лесная, вся скрытность партизанская, ночные переходы, страдания, холод, мошка, вши, жертвы, раны да лишения.

Партотряд ебёт пассажиров».

Это адская расправа. Выживают далеко не все:

«Уж и до смерти заёбанные с насыпи катятся, и кости трещат, и связки горловые от крика садятся, а партизанские тела всё раскачиваются жадно:

еть! еть! еть! еть! еть!

Ненасытны адские уссурийские ёбари».

Впрочем, девочка Аля и обеспамятевший инвалид Гарин выживают и попадают в партизанскую резиденцию. Но потом на партизан УЁ нападают из засады другие партизаны — ЗАЁ и поступают с коллегами соответствующим образом. Девочка Аля и тут тоже, вместе с инвалидом, спасается и идёт стылой тайгой неведомо куда.

Вот вкратце вся интрига. Но давайте, прежде чем перейти к финалу, рассмотрим

Да, Сорокина очень легко читать. Да, он владеет словом, и глупо было бы искать признаки корявости и косноязычия там, где их нет. Во владении словом Владимир Георгиевич — мастер высокого полёта. Он не только слов не боится, он ими играет и жонглирует.

Виртуозен он и в стилизациях. Например, вся вторая часть «Наследия» — одна большая игра по мотивам знаменитого некогда раннего романа «Разгром» Александра Фадеева, будущего автора «Молодой гвардии». Действительно, Фадеев в гражданскую партизанил на Дальнем Востоке.

«А на командира мат, стоны, обиды — градом сыплются:

— Завёл нас, чёрт худосочный…

(…)

— Проебали мы налёт из-за штабных…

Горько слушать это командиру. Темнеет, стареет лицо его. И губы посеревшие страшное слово на воздух морозный выталкивают:

— Разгром…»

Вот, собственно, отсылка — прямее не бывает. И игра с читателем. Тот, если будет умником, догадается, какой текст имеется в виду. А догадаться несложно. Щёлкать такие головоломки читателю лестно. Он проникается к автору благодарностью. Нет, конечно, не думает: «Ах, автор, как я тебе благодарен!» Но прилив серотонина ощущает. Этот трючок — залог успеха не только Сорокина, но и таких столпов, как Акунин* (иноагент, экстремист и террорист), Пелевин. А вот Быков* (признан иноагентом) этим умением не владеет. Ну да ладно.

Что ещё? Для кого-то будет достоинством и тот факт, что в новом романе Сорокина почти нет дерьма. Ключевое слово «почти». То есть какашечная тема всё-таки затронута, но в откровенно издевательском виде.

«На краю стола лежала ЖЖ (Живородящая жопа, генетически выращенный круглый зад. — прим. авт.). ЖЖ была белая, гладкая, размером чуть больше среднего. Её устало сёк прутом рядовой Авдеенко. ЖЖ периодически смешно выпускала газы, пахнущие розовым маслом».

Вот вам и всё. Но давайте

Конечно, это не огрехи неумехи, не зелёные плоды творческого самомнения. Это недостатки закосневшие, монументальные. Это — то, что Сорокин, в принципе, всегда о себе знал. Да ему об этом и говорили.

Например, о неумении Сорокина строить сюжет говорил признанный иноагентом Быков*:

«Он наиболее адекватен эпохе, о которой нельзя написать никакую сюжетную прозу».

По лукавой быковской* логике это не писатель техникой не владеет. Это эпоха не та.

Вот и в «Наследии» сюжет отсутствует. Есть дорожные, довольно однообразные, приключения героев. Есть рояли в кустах, притом переползшие в третий роман из второй книги. Действия героев ведут откровенно в никуда — и туда приходят. Поступки нелогичны и не мотивированы.

В какой-то момент я, почитав механизированные описания секса, стал подумывать о том, что перед нами кавер де-садовской «Жюстины». И некоторое время было похоже на то. Но и жюстиноподобие вскоре начисто утухло.

Но это не благоприобретённый недочёт. Это — фишка текста. Это то, что Сорокин сумел выгодно и с почётом продать. Зачем ему как-то эволюционировать?

Помните, я говорил, что неумелые писатели берутся, как правило, рассказывать две истории одновременно? И я удивился (хотя нет), когда понял, что и Сорокин тоже — взялся за рассказывание двух историй.

Вторая линия — это история мохнатых близнецов Хррато и Плабюх. На самом деле, как мы практически немедленно догадываемся, это — дети доктора Гарина. Которых он зачал, когда во втором романе в плену у мохнатых человекоподобных выреза́л деревянные айфоны для бредового ритуала. Тогда он соблазнил мохнатую самку и смог сбежать. И вот родились дети — лихие наездники, альбиносы-изгнанники.

Вторая линия, честно признаюсь, скучнейшая, скуловыворачивающая. Мохнатые дети попадают к людям, но никакого конфликта Сорокин выстроить не может (и никогда такого не делал, фишка такая). Поэтому развлекает читателя карлица Лена, виртуоз мата. Хотел процитировать, но не стану.

К финалу второй части линии детей и доктора пересекаются. Но… Но никто никого не узнаёт. Трогательной сцены («Тятя! Тятя!») не происходит. Эмоциональный катарсис также проходит мимо. За этим — не к Сорокину. Он никогда такого не делал. Зачем начинать?

Впрочем, есть и недочёты, которых за Владимиром Георгиевичем раньше не водилось. Вот, например, в вагоне-ресторане девочка Аля и инвалид решают почитать книгу на русском языке.

«— Хао! Любезная! — зычно окликнул дед официантку. — Нам во-он ту книжку почитать.

— Два юаня, — отозвалась официантка…».

ОК. Два юаня. Но проходит 14 страниц крупным шрифтом. Чтение прерывается, старик тянется расплачиваться, протягивает два юаня.

«Хватит и одного», — заявляет официантка.

«Налетай, подешевело», стоило бы назвать такой «приём». Внезапная уценка ничем не объясняется. Официантка подобрела? Внезапное укрепление курса юаня грянуло? Об этом ничего. Значит, делаем вывод, маэстро Сорокин писал свой труд впопыхах и не факт, что снизошёл до перечитывания.

Образ безногого, с уродливой опухолью доктора Гарина — думается, автопортрет. Ведь и сам Сорокин уже не молод, 68 лет. Образ — так себе, особого трепета душевного не вызывает. Впрочем, глубокое прописывание характеров, эмпатия — это всё не про Сорокина. Он никогда не грешил и этим.

«Герои Сорокина не живут — а потому и смерть их не воспринимается как трагедия», — ещё во времена оны заметил будущий иноагент Б.

Изучая две первые части романа, я вдруг понял странную вещь. Не делаю секрета, делюсь. Вот она: Владимир Сорокин — это

Ведь, если задуматься, это так. Сорокин пишет о том, что не просто интересует ребёнка школьного возраста, а интересует очень остро. Это — шутки про говно, раскрытие темы секса. Всё это пубертатным прыщавцам весьма близко, и для Сорокина они — благодарные читатели.

В отличие от подавляющего большинства пишущих тётенек, застолбивших нишу детлита, Сорокин не фальшивит ни в одной ноте, не назидает, не изображает детей, которые, образно выражаясь, не какают. И эта откровенность — подкупает. А нашему детлиту совершенно нечем это крыть. Если у ребёнка будет выбор между чтением Сорокина и высокоморальным детлитом, ребёнок, конечно, потянется к Сорокину.

Естественно, детским автором Владимира Георгиевича не признают никогда. Но он мог бы быть не хуже Эдуарда Успенского. Мог бы написать нового «Винни Пуха» или «Алису в Стране чудес». Как и положено детскому писателю, Сорокин любит игры со словами. Он строит причудливые декорации. Но — из говна. А такой бы талант — да в мирных целях.

Но уже не позволят. С таким бэкграундом в детлит не пройдёшь. Да и время упущено. А ранние пубертатные прописи есть даже у Пушкина. Но лишь Сорокину удалось сортиротворчество продать. Это и хорошо, и плохо. С одной стороны — озолотился, с другой — в поисках новой ипостаси себя Сорокин произвёл много невпечатляющих текстов, которые не сравнить с ранними, огненными, ужасающими.

Впрочем, в «Наследии» есть ещё и

С точки зрения любителей треша и дерьма — это полный провал. Никто не гадит на стол, никого не расчленяют, никакого «напихо червие». Просто люди с хорошими лицами чаёвничают на даче. Один из них — явно сам Сорокин. Ещё один, по имени Ролан, — догадайтесь кто? Подсказка: вспомните старые детские фильмы. Впрочем, автор и сам даёт наводку:

«Я помню текст Ролана о Пастернаке, что его поздние стихи отдают старческим простатитом…».

Думаю, что все всё поняли. Тем более эта потная персона нами уже была упомянута.

И вместе с тем для самого автора именно эта часть, весь этот трёп за чаепитием — абсолютно важен. Благодаря ему роман и называется «Наследие». Потому что здесь Сорокин, который, напомню, уже очень немолод, определяет себе место в мировой литературе. Этакий экзеги монументум перед нами, чего уж там.

Литература будущего, по Сорокину, стала воплощаться в особом живом молоке, из которого можно сплетать (не спрашивайте) разные фигурки. Поэтому она и называется milklit — молочная литература.

«Эра milklit уникальна тем, что подняла и воздвигла совсем забытые имена, а многих бумажных гениев утопила! Например, Пригов гениально стоит в молоке! Улитин! Norman Mailer! Wyndham Lewis! А Набоков — плохо! Беккет — плохо! А Кафка — так себе!»

Про Улитина я упоминал в давнем обзоре на книгу писательницы Долгопят. Это — тот самый старичок, оставивший по себе уйму невразумительных записей. Быков* (и. а) назвал его «русским Джеймсом Джойсом». И понеслось. В общем, то ли это был гешефт, то ли ещё что, но образованцев поимели, а они и рады остались.

Хорошо «стоят в молоке» и «Бесконечная шутка» Дэвида Фостера Уоллеса (как читавший, скажу, что абсолютно нечитаемая книга), и «Радуга тяготения» Томаса Пинчона. И Хармс!

«Хармс дискретен… (…) Он гений малой прозы. И стихов, стихов, конечно».

Собственно, тут можно согласиться. Хармс — тоже был «плохим» детским писателем. Ведь все его «Случаи» — это не для взрослых. В них нет смыслового секрета. Они просты, как мычание. Хармсом, как и Сорокиным, не перегрузишь мозговые извилины.

Заканчивается роман тем, что из истории доктора Гарина, Али и мохнатых близнецов лепят молочные фигуры, затем Ролан усыпляет всех, похищает молочную фигурку доктора, летит на самолётике в дальние болота и там воздвигает доктору величественный монумент.

В общем-то, финал этого наверняка последнего романа Сорокина — это послание Быкову* (иноагент) о том, как правильно его, Сорокина, впоследствии возвеличить. ТЗ. Инструкция фактически.

Ну а нам-то оно всё зачем?

Представьте, что вас назвали лучшим писателем. Пусть не вселенной, но хотя бы отдельно взятой Европы? Понятно, что в комментах или личном общении всё может быть. Но вот так, чтобы это прозвучало на весь мир, с помпой, фанфарами, шампанским, шумихой в новостных лентах? Каково?

Это однажды произошло с нашей сегодняшней героиней, Анной Старобинец. В 2018 году Европейское общество научной фантастики на конвенте «Еврокон» возьми да и провозгласи Анну Альфредовну лучшим писателем Европы. Согласитесь, впечатляет. Это не локально-премиальные шубинские надувные изделия № 2. Это — признание Европы, утритесь.

Российские фантасты, надо сказать, отреагировали с иронией. Тем более что творения дамы не принадлежат ни к hard-SF, ни даже к фэнтези с мечами и драконами и, конечно, близко не рассказывают о перспективах каких-нибудь технологий. Наверное, европейские фантасты столь высоко оценили два сборника короткой horror-прозы и два не особо внятных романа «Убежище 3/9» и «Живущий».

Впрочем, в комьюнити шутили, что лавры Анне Альфредовне достались за документально-гинекологический триллер «Посмотри на него». В те годы вокруг этой книги шла бурная полемика, вокруг Старобинец сплотились самые истеричные дамы Рунета, которые коллективной саранчой (об этом никому не милом насекомом выскажемся позже) торпедировали любые попытки критики данного труда. Который, в двух словах, о том, что российская медицина — это фу, шваброй под ноги тычут и хамят, а вот немецкая медицина — это дасистфантастишь. И вот вроде как Европа оценила комплиментарное высказывание российской писательницы.

Но годы шли. Офанфаренная писательница никакой фантастики больше не порождала, но нашла себя в детской литературе. Затем в 2022 году начались известные события, и Старобинец с детьми покинула Россию, заявив: «Возможно, так я буду полезней для свержения режима, чем в тюрьме или с заткнутым ртом». Рот, как выяснилось, Анне Альфредовне никто затыкать и не думал. По её детским книгам ставятся спектакли, да и новые тексты выходят. Она организовывает фанатские экскурсии по Грузии, ведёт онлайн литературные курсы.

И вот выпустила огромную книжищу — 700 страниц крупного формата. «Лисьи броды», фантастика. Не для детей! 18+ на обложке начертано, по соседству с китайским иероглифом, о котором мы обязательно расскажем тоже.

«Лисьи броды» были номинированы на премию «Новые горизонты», а по версии журнала «Мир фантастики», новый роман Анны Старобинец одержал победу по трём номинациям: «Книга года», «Магический реализм года» и «Отечественная книга года».

Но давайте преисполнимся благоговения и всё-таки посмотрим, что же внутри у этой трижды книги года? А там, оказывается,

Кто такая Гузель Яхина, мы прекрасно помним. Удивительная писательница с деревянным языком, заставляющая немыслимо страдать своих героев в условиях бесчеловечной советской власти. Когда мы говорим: «Яхина», мы имеем в виду ещё и потрясающие все законы физики с механикой ляпы в матчасти. И ностальгию по несбывшемуся, когда пили бы мы с вами баварское в окружении ароматных и гламурных офицеров.

Всё это есть и у Анны Старобинец. Вот, например, к герою, умеющему видеть мертвецов, на 234-й странице повествования тянутся когда-то убитые им люди:

«Приходил немецкий солдатик, совсем еще мальчик. Просил, чтобы я нашел его маму и передал ей, что он хочет дрезденский штоллен с цукатами и изюмом на Рождество. Но только, пожалуйста, без орехов».

Трогательно, натюрлихь. В самом конце есть ностальгический флешбэк про Ригу 1939 года и романтичных взлохмаченных мальчиков с красно-белыми повязками со свастикой. Милые! Милые!

Для своих (вроде бы) людей такой душевной теплоты не находится.

Дело происходит в сентябре 1945 года в освобождённой от японцев Манчжурии. Но вполне в яхинской традиции, никто такому освобождению не рад. Вот на 497-й странице красноармейцы с пристрастием допрашивают китайских охотников. И время отвечать на вопросы приходит для самого юного, слабого духом, китайца. Оккупанты заставляют его говорить по-русски:

«И ты говоришь на русском, который ненавидишь, но давно уже знаешь…».

Не обращайте внимания на повествование от второго лица. Это фирменный трюк Анны Старобинец. Его мы тоже коснёмся чуть позже. Поразимся другому. Удивительна даже не восточно-европейская такая ненависть к русскому языку, а то, что юный китаец, оказывается, «давно уже знает» русский. А между тем известно, что СССР объявил войну императорской Японии 9 августа 1945 года. То есть со дня пришествия русских прошло, в общем-то, меньше месяца. То есть перед нами — вундеркинд, который, видимо, выучил «великий и могучий» за часы, если не минуты.

Но всё зазря. Потому что Красная армия не знает пощады. Две страницы спустя с китайскими полиглотами всё кончено:

«У молодого китайца был прострелен висок, у старого — лоб».

Красноармейцам не рады даже свои, харбинские эмигранты:

«Они в Харбин вошли в августе. Аресты были. Когда пришли за генералом Смирницким, он, говорят, над красноармейцами посмеялся: назвал их шавками и кинул им кусок мяса. Они его уложили на месте».

Да что там какой-то генерал? Красная армия стреляет и в простых русских.

«— Значит, вот оно как, майор! — ощерился Ермил. — В нас будешь стрелять? В народ? (…)

— Разойдись! Стреляем на поражение! — майор Бойко, не целясь, выстрелил по толпе».

По Старобинец, перед нами — вовсе не победоносная армия, в течение одного 1945 года добившая Гитлера, сокрушившая Японию. Нет, это какой-то махновский сброд, находящийся на запредельной стадии морального разложения. В течение примерно всей книги красноармейцы только и делают, что бухают, как в сериале «Деревня дураков».

«Сапер Ерошкин, в скорбную складку на переносице сведя мохнатые брови, щедро плещет в кружки мутный самогон из бутыли:

— Товарищ Шутов! Помянете с нами ребят?

Я принимаю наполненную до краев кружку, чуть расплескав, делаю несколько круговых движений рукой и, когда мутная жидкость закручивается в воронку — выпиваю до дна, не дыша и не глотая, винтом.

(…)

Десантники одобрительно переглядываются».

Но мало просто пить — надо ещё и не расплачиваться за выпитое:

«Родин винтом влил в себя теплую китайскую водку, перекосился и направился к выходу.

— Платить водка? — пролепетал Бо.

— Тебе что, жалко водки налить для Красной армии, Боря? — он развернулся и, набычившись, пошел на китайца, расстегивая кобуру. — А Красной армии было, так сказать, не жалко кровью полить эту землю?! Чтоб освободить от японских захватчиков тебя и дочь твою косорылую!

— Не жалко водка! — китаец поднял руки и попятился от замполита. — Не платить водка!»

Идейных бойцов в Красной армии (одержавшей, повторюсь, две победы над крупнейшими державами только за один год) просто нет. Все мечтают смотаться в Австралию через Шанхай. А вот какие нарративы господствуют в этой, по Старобинец, неорганизованной преступной группировке:

«— Да кто тебе тут свой, и-ди-от?! Что, замполит-гнида?! Или Деев, стукач смершевский?! Страна тебе — своя?! Которая в лагеря тебя, и-ди-ота, за твою фронтовую доблесть?!»

Конечно, лучший фантаст Европы — вовсе не первопроходец клюквенных джунглей. До неё в этих пампасах паслись и кинематографисты, и создатели телесериалов, и Гузель Яхина. Так что Анна Альфредовна нас не удивила.

Верх клюквенной вампуки — сцена перехода границы. В общем, представьте себе луг, на котором валяются «бухие» перелётные гуси. А почему они в изменённом состоянии сознания? Потому что поклевали алкогольных ягод, которые рассыпали коварные китайцы. И вот герои Старобинец — беглецы из ГУЛАГа, прячутся в лодке под гусями, с бамбуковыми трубками для дыхания во рту, да. Но тут — чу! — пограничники гребут наперерез!

«В тот же момент груда мертвых птиц отчетливо содрогнулась и из глубины ее послышался сдавленный, с присвистом, кашель — как будто в приступе зашелся убитый гусь».

Пьяные (а какими им ещё быть в мире лучшего фантаста Европы?) пограничники начинают что-то подозревать.

«Погранцы, приспустив автоматы, обалдело переводили взгляд с подозрительной кучи на протянутые новые подношения.

— Ладно, Сунь-хуй-в-чай. Давай сюда свои дары леса. И водки еще давай. А пушнина есть?»

Беглецы проскакивают в Китай. Да, раз уж на то пошло, посмотрим, как они сбежали с уранового рудника, откуда никто, по легенде, никогда не сбегал.

«Кронин извлек из свертка несколько брусков динамита, бикфордов шнур и детонатор».

Представьте себе лагерь не-курортного режима, где зэки разгуливают с динамитом и бикфордовым шнуром. Вот мы Гузель Яхину шпыняем, а она хотя бы Солженицына читала. Старобинец — вряд ли причастилась к «святому». Зачем?

Гузель Яхина всё-таки — пусть и не всегда — обращается к каким-то мемуарам, чтобы иные практически дословно попятить себе в текст. Но обращается! Она умеет пользоваться «Гуглом», в конце концов. Но не то лучший фантаст Европы. У неё, в силу специфики жанра, налицо

А значит, нет вообще никаких тормозов. Вот, например, один из красноармейцев говорит на допросе:

«Также имею подозрение, что, будучи кандидатом в члены КПСС, Деев тайно употреблял опиум…».

Дело даже не в опиуме. Просто в 1945 году такой партии не существовало в природе. Была ВКП(б), ставшая КПСС на XIX съезде, в 1952 году. Гуглится, в общем-то, за несколько секунд. Но не судьба лучшему фантасту Европы заняться фактчекингом. И редакторам тоже. Они, по-моему, даже и не вмешивались в текст, а просто благоговели. Бывает.

А ещё, друзья мои, в любой уважающей себя поисковой системе есть автоматический переводчик. И в нём можно проверить перевод того или иного слова. Или иероглифа. Например, у Старобинец важную роль в тексте играет некий иероглиф со значением «хозяин, господин». Шрамы на телах приспешников повторяют его начертание. И даже тайник с проклятым золотом зашифрован этим самым иероглифом, который, по Старобинец, пишется так: 王. Он даже на обложку вынесен, настолько он важен. Но, увы-увы, этот иероглиф «ван» означает совсем не то. Он значит «царь». А иероглиф «хозяин» («чжу»), который, собственно, и подразумевается, пишется по-другому, вот так: 主. Да, похоже. Отличается одной закорючкой. Но в этом штришке мы видим отношение автора к тексту.

Но скажем спасибо, что не порадовала нас лучший фантаст Европы иероглифом «не кантовать» или там «перед употреблением разогреть».

В буквопродукте значительную часть объёма занимает вялая борьба с неким японским отрядом 512, который занимается экспериментами над людьми. Но хочется сказать: «Простите, но речь идёт, кажется, об очень печальном отряде 731, который как раз и проделывал всякие душераздирающие опыты. Его деятельность достаточно хорошо исследована, есть фильмы. Ищется в „Гугле“ секунд за пять». Но нет! Ишь чего, королеве жанра в «Гугле» рыться!

Это, собственно, то, что лежит на поверхности, что очевидно даже человеку штатскому. Но могу догадываться, что, если с этим текстом ознакомится, скажем, человек, разбирающийся в оружии, то испытает незабываемые ощущения. В книге стреляют часто. И из чего попало: «вальтера», ТТ, «беретты», наганов да кольтов. Догадываюсь, что бренды эти упоминались не из-за знания свойств, а брались наобум. Но здесь требуется экспертиза иного уровня.

Можно наивно предположить, что батальных сцен в книге много. Разочарую вас. Их нет.

Как так?

Ведь это фантастический роман лучшего фантаста Европы! Обязательно должны быть батальные сцены! Как же без мордобоев-то?

Ну что сказать? Формально они есть. И обычно выглядят так:

«Это все, что у меня есть для защиты, — осколок стекла от серванта. Я один, а их двое, они вооружены, а я нет. Но спустя четверть часа я стою, привалившись к стене, — а у ног моих валяются два остывающих трупа и недоеденный штрудель. Я прикончил их так легко, как будто всю жизнь только и делал, что голыми руками убивал вооруженных людей».

Или вот поединок с тигром:

«— Прости, киса, — Кронин прицелился и метнул нож.

Пропоров полосатую шкуру, нож вошел в спину тигра под левой лопаткой по самую рукоять. Прямо в сердце…».

Такое вот «Мцыри» для бедных любителей фантастики. Бывает ещё «прямо в голову».

«Пика, взвизгнув, метнул в Лысого свой топорик. Раздался хруст, как будто раскололся спелый арбуз. (…) Рукоять топора косо торчала над левой бровью».

Но это цветочки, друзья. Мы подходим к поистине «королевской битве», которая разыгрывается между красноармейцами и японцами из «отряда 512». Собственно, это и близко не «Бородино» (раз уж Лермонтова вспомнили). Битва разыгрывается в стенограмме допроса, со слов участников. Собственно, стилистика стенограммы ущербная, неправдоподобная, канцеляритная, но речь не о ней. Итак, поехали —

Допрашиваемый офицер вспоминает:

«Следуя приказу, мы начали операцию по захвату лаборатории „Отряд-512“ в 18:00. (…) …японцы на территории лаборатории уже жгли бумаги в бочках из-под горючего и заканчивали погрузку оборудования, я видел в бинокль. В 18:10 капитан Деев, следуя нашему плану и моему приказу, рискуя собственной жизнью, тайно проник на территорию „Отряда-512“ через ограждение. С ним была группа из трех бойцов. Они устранили часовых, открыли ворота территории и подали нам сигнал из ракетницы. (…) Но они (японцы. — Л. Р.) уже погрузили и оборудование, и пленных! Они были готовы, знали, что мы идем!»

Следите за пальцами. Август. 18:00. Светлое время суток. Но три бойца с офицером по манчжурским сопкам тайно проникают на территорию, устраняют часовых.

«В основном там были женщины китайской наружности, но и несколько славянских парней, если я правильно разглядел. (…) двоих японский офицер пристрелил на месте за медлительность, они остались валяться в луже, в грязи. Одна пленная была одета не как остальные, в прорезиненный плащ с капюшоном. Лица не видел. Мне показалось, я видел выбившуюся светлую прядь».

Казалось бы — беги, хватай, останавливай беглецов! Но нет, офицер пялится (не забываем) в бинокль. На баб с прядями. Те, кстати, не торопятся, судя по расстрелу за медлительность. Но где же те удальцы, скрытно проникшие на территорию? Но дальше эпичнее:

«Я в этого самурая из ТТ стрельнул, но тот как будто прям мечом заслонился, короче, меч-то я выстрелом выбил, но сам он в грузовик прыгнул и женщину уволок… Ну, в общем, двум грузовикам удалось покинуть территорию лагеря. Я лично открыл по ним огонь с вышки из пулемета, но закончилась лента».

Да, друзья, отбивание пуль мечом, открывание огня из пулемёта, уволакивание женщин. Но там и дальше много удивительного: и харакири на рабочем месте, и трупы с «дыркой от контрольного выстрела» строго «над переносицей», и погоня за беглым подопытным, который успешно улепётывает на четвереньках. Я рыдал, золотые мои. Я не мог себе представить, что такие прописи на уровне третьего (хотя, впрочем, второго) класса коррекционной школы могут принадлежать лучшему фантасту Европы.

Вы скажете: «Но авторка же — девочка! Вот привязался! Ей и не надо про драки писать. Она, может, про любовь хорошо пишет?» Ну что вам сказать? Да, герой — супермен-циркач Кронин хранит на груди часы с портретом пропавшей жены. Он пронёс их через ГУЛАГ (не спрашивайте как). Но сама любовь — ну не чувствуется. Ну никак. К тому же своей великой любви Кронин изменяет с поселковой путаной. Но это типа как не считается:

«Совокупление со шлюхой не оскверняет светлую память Елены.

И они заходят к ней, и она понимает, чего он хочет. Она раздевается и опускается на четвереньки на цветастой циновке. И он берет ее сзади, она двигается быстро и грубо, и ему нравится, что в комнате пахнет лесными травами. И что она поскуливает, как зверь».

Избавлю от прочих сексоописаний. Скажу, что 90 % происходит в той же позе, на четвереньках.

Закругляясь, отмечу

700+ страниц «Лисьих бродов» — очень не изобретательны в плане техники повествования. Приёмы, уместные в коротком рассказе, непригодны для эпической саги. Все эти повествования от второго лица с вышибанием слезы, монотонные ритмические покрякивания в духе рекламы почившего банка «Империал» — они тут не работают.

Роман явно писался второпях, для денег. Плохо перечитывался. Характеры героев не проработаны — все персонажи, в общем-то, одинаковы, мелки, корыстны, мечтают о побеге в Австралию. То, что происходит между ними, — категорически неинтересно. Это какие-то мельтешения, засады, подсиживания, адюльтеры, драки нуля с нулём.

Мистические спецэффекты нудны, к тому же повторяются. Ну один раз ладно. Но второй раз пугать тем же — это, извините, как повторно есть мёд. Когда покойный урка Флинт приходит к Кронину в первый раз — этого ещё можно испугаться. Но когда он заявляется в двадцать пятый, это явление никаких эмоций, кроме тяжёлой скуки, уже не вызывает.

Язык убог. Сравнения повторяются. Ближе к концу начинает «тяжело ползти саранча». На 460-й странице появляется пробирка «с темной, как чифирь, жидкостью». Три страницы спустя «из раны в груди скупо сочится густая и темная, как чифирь, кровь». На той же странице видим, как «Две половины его гниющего тела беспомощно копошатся на полу рядом с телом».

Если на старте ещё появлялись бухие гуси и протокольные баталии, то уже с сотой страницы начинается архинудятина и мельтешение. Это говорит нам о том, что авторку поджимали сроки. Но она трудолюбиво высидела ещё 600 (!) страниц. Кроме шуток, прочитать их — титанический труд. Но написать! С Анны Старобинец можно лепить монумент усидчивости.

Вполне очевидно и то, что изначально «Лисьи броды» подразумевались как телесериал. Возможно, когда-то давно, когда клюква на экране ещё ценилась, был подготовлен поэпизодник. Писание поэпизодника — самая мучительная составляющая сценарного труда. То есть надо продумать все сцены, все повороты сюжета, конфликты заранее, в деталях. Герои ещё не живут своей жизнью, но за них всё решено. После утверждения продюсером шаг влево, шаг вправо — считается побегом. Это, в общем-то, ответ на вопрос — почему российские сериалы в основном дрянь. И объясняет, почему в книге Старобинец нет характеров.

Поэпизодник, судя по всему, был отвергнут. Ибо итоговая чушь оказалась слишком too much даже для российского телевидения.

Но для книгоиздания — сошло.

Что ж, зайцы мои, можно себя/нас поздравить. Мы, наконец, заканчиваем рассмотрение буквопродуктов, представленных в шорт-листе премии «Большая книга». Тексты нам попадались разные — встречались совсем не читабельные, хотя, впрочем, некоторые претенденты предпринимали некоторые флуктуативные позихания в сторону читабельности. Были в этом сезоне «Большой книги» тексты маленькие, даже крошечные. Например, «Флегонт, Флеруса и другие» Василия Аксёнова или памятный многим роман в рассказах Захара Прилепина про собачек.

Но в финале нас ждёт

Это мемуары Михаила Шемякина — известного «художника, скульптора, графика, историка и аналитика искусства, педагога, постановщика балетных и драматических спектаклей и театрализованных действий» (цитата из аннотации). Автор — глыбища. Спорить тут не о чем. Скульптурную группу «Дети — жертвы пороков взрослых» в Москве, на Болотной площади, видели все. Или памятник Петру I в Санкт-Петербурге.

Произведённый Шемякиным текст — тоже глыбища. Семьсот с лишним страниц. Правда, с картинками, но и это обстоятельство не устраняет колоссальности произведённого. Совершенно точно можно говорить, что Шемякин породил самую большую книгу. По объёму она превышает буквопродукты таких тяжеловесов, как Илишкина, Варламов, Шульпяков. Лев Валерьевич, не особо торопясь, осиливал её примерно две недели.

Итак, книга не просто большая, а очень большая. Хотя автор и не писатель. Но это, как мы увидим далее, только к лучшему.

Признаюсь, что, приступая к чтению, я думал, что передо мной — безусловный фаворит. Ну а как иначе? Шемякин — человек заслуженный — раз. Жюри «Большой книги» любит и награждает — не знаю, как мемуары, но всякий нон-фикшен в виде биографий — это два. И, собственно, перед нами убедительный претендент на победу.

Но потом я подумал ещё раз и понял, что награды Шемякину, пожалуй, не видать. Он же не писатель — правильно? Зачем ему литературная награда? Да и сам он — человек не бедный, не обидится, если цацкой обнесут. Ему-то ни долги раздавать, ни квартиру покупать не надо.

Да и потом, смотрите, куда же девать носителей дискурса? Вон у Варламова какой романище, со смыслами! (Мы эти «смыслы» разбирали в одном из предыдущих выпусков.) Или Прилепину второй год без награды ходить? Ой-вей! А как же переносчиков либеральной повестки обойти? Тоже ведь не дело. Или Тарковский, которого, не читая, вознесли на хоругвь на сомнительной конференции «Большой стиль»?

И, наконец, в этом году в шорт-листе появились красивые молодые женщины. Раньше их не было. Нет, женщины были, конечно, что-то получали. Но их, при всём желании, «тёлками» было не назвать. А некоторым нынешним шорт-листершам такое определение вполне подходит. Следует закономерный вывод: раз уж позвали «the тёлок», то им и дать что-нибудь должны.

Так что Шемякину, боюсь, ничего не светит. Пьедестал (как и эта рецензия) не резиновый.

Но есть ещё одна, самая главная причина, по которой художнику Шемякину не стоит рассчитывать на литературную премию. Вот она:

Я знаю, зайцы мои, что это прозвучит дико, но книга Шемякина мне понравилась. Пусть она и вошла в fucking шорт-лист «Большой книги». Пусть даже её издала Шубина. Из любого исключения, поросятки, бывает правило. Ну и наоборот. И если есть за что, то Лев Валерьевич буквопродукт похвалит, хоть чёрт лысый его издай. Потому что объективность превыше всего. И если в тексте есть качество — зачем ставить его под сомнение?

Так что, повторюсь, такое вот небывалое у нас случилось событие: Лев Валерьевич хвалит шубинский буквопродукт, к тому же премиальный. Пусть будет так.

Книга сильна настолько, что, по-хорошему, ровно все 13 оставшихся писателей из шорт-листа должны приложить ладошки к щекам, произнести «ку», почтительно присесть перед маэстро Шемякиным. А затем сделать харакири от великого стыда. Бояться не стоит: руки кривые, так что выживут литераторы. Просто по природе своей.

Ни разу не профессионал в плетении слов и создании текстов и вообще художник, Михаил Шемякин всю эту п…братию («п» = «пишущую») обошёл, притом — ай-ай! — в том рукомесле, которым эти писатели якобы виртуозно владеют.

И вот именно поэтому никакой премии ему не светит. Иначе свои же, взлелеянные, заропщут. «Мы писали, мы писали, — заболбочут шорт-листеры. — Наши пальчики устали! А это вообще кто? Мы-то кривили душами, до полного вывиха, выискивали бредовые смыслы, инкорпорировали повестку и вообще старались!» Да и the тёлки обидятся, что их продинамили.

Но давайте поймём, почему перед нами — реально хорошая книга? Как говорил Игорь Николаев, «первая причина — это»

Шемякин — не писатель и ни в коем случае не тщится таковым предстать. Пишет он исключительно простым языком, не заморачиваясь на красивости. Его разум не инфицирован теоретическими премудростями Литинститута и всяческих «школ креативного письма». Поэтому и письмо его — простое, как то мычание.

Но вместе с тем маэстро Шемякин, как человек искусства, в ладах с гармонией, золотым сечением. И какие-то повествовательные вещи он прозревает, не владея теоретическим базисом. Понимаете? Дать ему премию — значит обесценить ту якобы теорию, те якобы «смыслы», которыми пичкают доверчивых писателей-неофитов на курсах и в мастерских. И у кого-то возникнет вопрос: а чему нас учат лауреаты? Не пора ли бить по физиономиям канделябрами?

Мемуары Шемякина состоят из микрорассказиков, каждый из которых — отдельная история, построенная, в общем-то, по классике: экспозиция, развитие, финал (часто неожиданный).

Очевидно и то, что истории эти неоднократно обкатаны на застольях. И это тоже хорошо, потому что пьяная байка — серьёзный и ответственный жанр. Байка должна быть яркой, хлёсткой, завораживающей, притом на минимальном объёме звучания. В нужный момент надо включить импровизацию или добавить перца. Уверен, что далеко не все лауреаты и подлауреатики владеют этим искусством. Если они начнут булькотеть за столом в стиле своей писанины — их просто побьют, даже в самой толерантной компании.

Конечно, в прозаическом нарративе Шемякина есть огрехи. Например, можно встретить что-то вроде:

«Для кабардинского мальчика верхом на коне — вещь привычная».

Ну просто не совсем грамотное предложение. В разговоре, кстати, звучит нормально. Но вопросы тут больше не к автору, а к редактору.

Встречаются и странные выражения. Например, как здесь:

«В кладовой памяти моего носа хранятся священные для меня запахи залов Эрмитажа, где я несколько лет работал такелажником».

И на следующей странице:

«В кладовых памяти моего носа есть комната скверных запахов, тошнотворных, мерзких, пакостных, терзающих не столько стенки моих ноздрей, сколько мою душу и сердце».

Мыслящий нос с кладовой — любопытный, конечно, образ. Но так себе, если честно. Чувствуется, что на старте текста маэстро пытался как-то там тянуться до «уровня» литераторов. А потом в какой-то момент махнул рукой и стал писать, как говорит. И правильно сделал, конечно же!

А больше придраться и не к чему. Да и перечисленное — мелочи.

Но главное, зайцы, вот что. Книги-то, по-хорошему, делятся ровно на два вида, не зафиксированных литературоведением. Первый, самый многочисленный, — это книги, от которых хочется спрятаться в гаджет. Неважно во что — в соцсети, в Ватсап, в игры. И это без всякого труда удаётся. И вторая категория, микроскопическая, — это книги, с которыми о гаджетах забываешь. Настолько вот книга интересней и важнее. Мемуары Шемякина — как раз таковы.

А из каких таких глубин берётся этот вот интерес? Глубин, замечу, по преимуществу практически всем нашим перехваленным мэтрам не доступных. Во-первых, это

Самый главный образ начала книги — отец, человек совершенно дикой судьбы, пошедший в возрасте девяти (!) лет в Красную армию, ставший командиром, герой Великой Отечественной, комендант немецкого городка в советской зоне оккупации, впавший в опалу вместе с маршалом Жуковым. Кстати, именем Михаила Шемякина-старшего названа улица в Краснодаре.

Так вот, отца Шемякин рисует не героическим героем. Бесшабашным джигитом в сложных отношениях с алкоголем предстаёт отец рассказчика. Как напьётся — норовит убить жену, гоняется за ней с шашкой. Этот колоритнейший типаж отплясывает в кальсонах на столе во время немецкого застолья, варварски глушит гранатами рыбу в гэдээровских водоёмах. И в то же время — он справедлив и человечен. Не позволяет обижать немцев, не принимает от них подарки, а сдаёт в музей. Сложный, но по-своему очаровательный типаж. Кустурица любит таких героев. И за это Шемякину, безусловно, респект.

Ещё один неоднозначный, вполне себе «кустурицевский» герой — настоятель Псковско-Печерского монастыря отец Алипий (о котором писал о. Тихон (Шевкунов) в книге «Несвятые святые»). Настоятель — благочестив, справедлив, мудр, но мудрость его весела и даже озорна. Например, отец Алипий разбирается в запрещённой живописи, любит «коньяк по-архиерейски» — совершенно чудовищное пойло на основе армянского коньяка «Двин» пополам с тёплым молоком.

Самого себя автор описывает без всяких превосходных степеней, с самоиронией. Страдания не смакует, пишет о них ровно. И это тоже располагает.

Очень внимателен Шемякин и к эпизодическим героям. Какие роскошные типажи психов, имбецилов, дегенератов, непризнанных гениев вынес он из психушки, где подвергался принудительному лечению на заре туманной юности.

«В этом необычном месте мне предстояло встретиться и с первым олигархом, самым богатым человеком мира, и с гениальным шахматистом, и с сыном президента Соединённых Штатов Америки, который одновременно являлся советским танком… Меня окружали и те, кто мучился в преисподней, и те, кто вкушал здесь райское блаженство, и ещё многие, коих „игры разума“ привели в дом скорби. В мистическом пространстве коридора, палат, столовой, курительной комнаты и туалета кроме сорока больных ютились пришельцы из космоса, ползали адские существа, от вида которых вставали дыбом волосы, брели с автоматами фашистские солдаты, рвались мины…»

Но изумительные типажи есть не только в дурдоме. Они везде — и на богомолье в абхазских горах, и среди ленинградской богемы, и в Эрмитаже.

Давайте теперь рассмотрим

Это, собственно, события. Тут тоже полный порядок: есть и лечение в дурдоме, и религиозные странствия по горам Кавказа, и будни монастыря, и изнанка Эрмитажа, и нравы ленинградской богемы.

В каждом месте Шемякин фиксирует атмосферу, тонкими штрихами передаёт. Такому умению у этого не-писателя стоит, пожалуй, и поучиться.

Вы меня простите, но процитирую один эпизод. Отца перевели служить в Белоруссию, в унылый военный посёлок. Маленький Миша идёт гулять в лес:

«И вдруг на небольшом пригорке, поблёскивающем сухой хвоей и освещённом лучом солнца, под стволом уходящей в небо ели я увидел здоровенную коричневую какаху нечеловеческих размеров. Она лежала на рыжем покрывале хвои спокойно и, как это ни комично звучит, торжественно. По крайней мере, я так подумал. И вдруг стало не по себе. (…) Я молча смотрел на эту сорока- или пятидесятисантиметровую какаху, толстенную, как колбасина, и в мозгу вертелось одно: кто же и какого роста должен быть её производитель. Казалось, что из-за стволов сосен вот-вот кто-то появится. И сломя голову я побежал от устрашающего места.

Вот и все мои воспоминания о белорусском военгородке под названием Уручье».

Я рыдал, друзья. Это ведь гениально. Вот так, одним бурым штрихом всю атмосферу передать.

Но что меня подкупило больше всего, так это то, что Шемякину удалось словами передать такую тонкую вещь, как зарождение в душе таланта. Протранслировать такое вообще дано не всякому. Это пилотаж на уровне высшего. У конкурентов по шорту ничего подобного не описывается. Может быть, в силу абсолютного не-знакомства с таким качеством, как талант.

Ну да судите сами, немного процитирую:

«Что означало в то время стать другим? А очень просто: всё, что окружало меня, что представляло какую-то реальность, ставило от неё в зависимость, перестало для меня существовать. Моя душа, мой дух запели — нет, вернее будет сказать, не запели, а радостно завопили, заорали во всю незримую глотку! Наставления родителей, учителей — как это можно теперь воспринимать всерьёз?! Математика, алгебра, геометрия, география, история — к чему мне всё это?! К чёрту всё! Сознание озарено одной только мыслью: „Уже был Ван Гог!!!“ Как всё глупо и никчёмно после этого! С этого великого момента для Миши Шемякина был один путь — путь Ван Гога. А это означает Живопись, Краски, Цвет! И Работа, исступлённая Работа! Только это — и больше ни-че-го!»

И отсюда мы плавно переходим к третьей составляющей увлекательности. Это

Тут всё просто. Она возникает, когда опыт героя пересекается с опытом читателя. С моим — ещё как пересеклось.

Прежде всего, смотрите, какая прямо мистическая параллель есть:

«Иногда отец после приступа кашля показывал матери носовой платок, окрашенный кровью, и, как всегда, с ошибками в произношении русских слов говорил: „Видишь, Юля, у меня, наверное, табуркулёз. Уезжать нам надо на юг. Иначе дело швах“.

Под югом отец подразумевал город Краснодар. (…) Мать была в ужасе. Как? Уехать из любимого города, где она училась в театральном институте… (…) И в голове у мамы возник довольно необычный план, его осуществление давало нам шанс не покидать Ленинград. В один из летних дней, когда отца не было дома, мать спросила меня: „Ты хочешь остаться в Ленинграде? (…) Тогда садись и рисуй. Рисуй, что хочешь. (…) Твои рисунки я покажу в художественной школе, и, если они понравятся, тебя допустят к экзамену по рисунку и живописи. Если справишься и тебя примут, мы останемся в Ленинграде. А отец, если хочет жить в Краснодаре, пусть едет один“».

Меня просто мурашки по панцирю пробрали. Ведь это один в один — коллизия Льва Валерьевича в том же возрасте (16 лет). Мои родители вдруг засобирались из Новосибирска переехать ровно на те же юга. А я категорически не хотел. И мне тоже предстоял жизненный экзамен. Надо было кровь из носу поступить в НГУ. Но юный Лев Валерьевич слишком уж увлёкся богемными соблазнами Академгородка и всяким панк-роком, процветавшим в той местности, что экзамены позорно провалил. И, в отличие от Шемякина, пришлось ехать в край зажиточных колхозов. Может, конечно, и к лучшему.

Кстати, о панк-роке. Читая мемуары, я вдруг понял, что Шемякин-то — вполне себе панк и пАдонАк (в хорошем смысле, разумеется).

Объёмы поджимают. Приведу лишь один пример. У богемного ленинградского художника вспыхивает любовь к французской графине, модели Пикассо и Матисса, русской по происхождению героине Сопротивления Дине Верни. Та, вся влюблённая, прилетает к Шемякину из Парижа. И происходит примерно следующее:

«Любила она меня в эти моменты, видимо, действительно горячо и бесшабашно. А как иначе воспринять то, что, торопясь на самолёт, доставляющий её в Париж после бессонной ночи беспробудной пьянки и вливания в нас заграничных вин и ликёров, она не останавливает по моей просьбе везущую нас в аэропорт машину, чтобы я мог выблевать в придорожных кустах ликёро-коньячную гадость, возмущавшую мой желудок, а, распахнув дорогое, сверкающее блёстками платье и обнажив солидную грудь, командует: „Тошни сюда!“ — куда, не в силах сдержаться, мой несчастный желудок тотчас же опрокидывает содержимое, заполнившее всю машину запахом мандаринового ликёра. И растирая рукой по груди пахучую жидкость, Дина, сверкая горящими очами, улыбаясь, говорит мне, сгорающему от стыда: „Аромат этого платья будет напоминать мне о тебе в Париже“».

Это роскошно, братцы. Сид и Нэнси по сравнению с этой феерией любви — просто младенцы. И в этом безобразничающем юном панке Лев Валерьевич во многом узнал себя. И понял, что ругать мемуары Шемякина ни за что не станет. Несмотря даже на

Там, собственно, об отъезде из СССР. О невыносимости жизни в «совке», о планах побега из «этой страны» в сказочную жизнь. Таким, знаете, перестроечным «Огоньком» душно пахнуло. Собственно, понятно, что именно этот антисоветский пафос Елену Шубину и привлёк.

Конечно, покоробило меня, не скрою. Но, с другой стороны, смотрите: Шемякин вообще-то всё это пережил на своей шкуре. Он не страдал от «тягот режима» на цековской квартире, он — не девочка-рекламщица, бодро строчащая про сто вагонов арестантов. Всё описанное основано на реальных событиях. А значит — пусть так и будет. Имеет право человек.

К тому же Советский Союз, что уж скрывать, был государством угрюмым. Уродливая архитектура, серые, одинаково одетые люди. И в этой среде — талантливый чувак, одержимый Гофманом, Эдгаром По, Ван Гогом. Конечно, он был чужероден.

Но фатальной ошибкой советской власти стало то, что она таких, как Шемякин, преследовала и гнобила. Нельзя было этого делать.

Ведь «холодную войну»-то СССР проиграл не столько из-за предательства элит. Союз сгубила красота. Ведь у нас её не было, а по ту сторону железного занавеса она правила бал. А русский человек к красоте тянулся, природа такая. Ну и потянулся так, что железный занавес прямо ему по лбу и упал.

Лучшая книга шорт-листа была с нами. Но за неё ничего не дадут. Запомните этот твит.

Внимание, загадка. Что объединяет буквопродукты про валаамских бомжей, оскотинившихся автолюбителей, застрявших в туннеле, про сто вагонов арестантов, а ещё про рефлексии пьющего интеллектуала по поводу украинского кризиса? Правильно — всё это шорт-лист премии «Большая книга», главного цацкораздавательного церемониала.

О буквоизделиях, вошедших в короткий список, мы уже писали: это «Полунощница» Нади Алексеевой, «Туннель» Яны Вагнер, «Одсун» Алексея Варламова, «Улан Далай» Натальи Илишкиной. Но это не всё, конечно. Короткий список, хоть и небольшой, как калибратор ручной клади авиакомпании «Победа», в умелых руках может вместить хоть какой чемодан. И вот в этом году шорт-лист насчитывает 14 позиций. Нашлось в нём место и для рассказов о животных от Захара Прилепина, и для ужастика от Дарьи Бобылёвой, и для детских воспоминаний Дениса Драгунского, и для взрослых мемуаров от Михаила Шемякина.

А ещё в этом списке есть роман Мршавко Штапича «Устойчивое развитие». Про его «Плейлист волонтёра» я вам как-то рассказывал. Текст был нелеп, клочковат, изобиловал матом, всевозможным допингом, до судорог напоминал возросшую в нулевые «манагерскую» прозу-автофикшн. По «Плейлисту…», однако, сняли сериал. Это круто. Но, с другой стороны, наши киношники могут без проблем экранизировать хоть такой народный бестселлер, как освежитель воздуха. Был бы бюджет.

А с третьей стороны, прорыв Штапича в финал битвы мутантов означает большой успех курируемой Вадимом Левенталем серии «Во весь голос». Сам Вадим Андреевич в финал не прошёл, Анна Чухлебова (героиня нашей прошлой колонки) из его издательства тоже не прошла. А Штапич бодрым страусом просочился.

Не скажу, что мне стало любопытно. Скорее возникло такое ощущение, когда вавку ковыряешь: знаешь, что фу так делать, но рука сама тянется. И вот дотянулась. Так что, золотые мои, давайте-ка посмотрим,

Не будем проходить мимо стартовой джигитовки. Тем более что она у Штапича наблюдается, притом самого удивительного свойства — я ничего подобного раньше не встречал.

Ну да судите сами:

«Вечером пальцы потрескались — сначала на местах суставов, так, что их больно стало сгибать, а к утру уже крест-накрест, глубоко, до мяса, и повсюду, даже на подушечках. По ладоням поползли красные пятна с волдырями: похоже на последствия ожогов или мозоли, но с мерзостью вроде гноя внутри».

Что тут сказать? Так ещё не заходил никто. Читатель сидит, лобик морщит, а ему — тык! — волдырями с «мерзостью вроде гноя» прямо в нюх!

Но зачем? А вот зачем:

«И эта кровь, повсеместно кровь: на полотенце, на чашке, на клавиатуре, каждый раз, когда набираешь текст. И вот тут лучше не останавливаться — пусть потихоньку сочится, все равно не так неприятно, как если пару часов ничего не делать и ранки начинают закрываться, а потом расходятся вновь».

Да, выходит так, прекрасные мои, что

А вы думали!

«К вечеру клавиши „а“, „о“, „н“, „е“, „и“, ″,″ были самыми липкими от крови, крема и жидкости из волдырей».

Кровью и жидкостью из волдырей написан этот премиальный текст. Могло ли таковое обстоятельство сподвигнуть жюри к решению? Но давайте не будем спешить с выводами. До ответа на этот вопрос мы, думаю, додумаемся.

А пока пометим себе, что автор писал буквопродукт, страдаючи при этом. Например, вот такое страдание:

«Если решишь спустить… о нет, даже и пробовать делать это с экземой — пытка».

Тут, конечно, автору можно чисто по-пацански посочувствовать. Хотя спросил бы у своих сокорытников по серии «Во весь голос». Например, есть такой Евгений Алёхин, автор неподражаемого буквопродукта «Луноход-1» про то, что трудно делать с экземой на руках. Он-то, думается, затейник, подсказал бы что-нибудь.

Но, впрочем, что нам до тех терзаний? Хотя ещё по «Плейлисту волонтёра» было понятно, что страдать и «ныть» Штапич любит. Но любить это дело мало. Страдает автор (вместе с лиргероем) умело. Умудряясь ещё и покрасоваться, страдаючи:

«Сама болезнь меня мало волновала — я знал, что от трех недель до трех месяцев уйдет на то, чтобы ее купировать, а до той поры придется носить белые хлопчатобумажные перчатки и отказываться здороваться за руку. Скука. Меня нервировала лишь скоротечность этой гадости. Раньше цикл от первой трещинки до состояния ссохнувшейся на солнцепеке глины длился неделю-две. В этот раз все произошло примерно за два дня».

Эпатирующая манерность такая, в чём-то дендизм. Ну и конечно, поза, как уж без этого. Но, сдаётся мне, сердечки читательниц начинают взволнованно стрекотать под рёбрами. Но подождите трепетать, сердечки! Вас ещё ждёт главный удар. Собственно, вот он:

«Можно было бы ждать удара по яйцам во время визита к венерологу, наркологу, психиатру — тем врачам, которые, скорее всего, и должны были меня приговорить. Во всяком случае, я настойчиво пытался себя укокошить именно по этим фронтам, а никак не через кожу. Но ирония такова — именно у дерматолога я понял то, чего не понимал до того момента и что произнес сам себе как диагноз:

— Видимо, я влюбился».

Простим автору некое косноязычие, «яйцеудароожидание» и «себяукокошивание по фронтам». Давайте поймём, что он, в принципе, достаточно ловко и при помощи минимума слов дал характеристику героя. И мало того — ещё и читательниц разжалобил, которые, как все девочки, любят «плохих парней», а тут этот bad guy ещё и живописно страдает.

И достаточно виртуозно это делает, чувствуется опыт. Возникает впечатление, что бывалый альфонс напоказ терзается, знаток женской психологии. Мы ничего не утверждаем, конечно. Просто впечатление.

А повествование тем временем переползает в такую область буквотворчества, как

Собственно, о любви Штапич пишет по (я назвал бы это так) сальниковской технологии. Хотя прошлогодний уральский бронзоносец суров и слов любви почти не знает, но пользуется методом, когда в одно безразмерное предложение с запутанным синтаксисом впихивается всё, что ни попадя.

«Ни идеальный рот Милы, ни слегка выдающаяся нижняя губа, ни ее глаза (то голубые, то зеленые), ни копна дредов, связанных в пучок на макушке, ни ее неповторимая звериная грация (красивее двигаются только крупные кошачьи), ни маленькие мягкие ладони, ни теплый бархат кожи, ни манера носить мешковатую одежду, скрывающую страстное сильное тело, ни ее готовность к любым приключениям, — ничто, ничто из сотни черточек, качеств, родинок, запахов, вкусов, морщинок, впадинок и текстур, в которые я влюбился, не могло запустить уродливое разрушение рук».

Сорри, друзья, за безразмерную цитату. Но это просто чтобы вы знали, как этот страдающерукий мачо пишет о любви. Можно было бы привести ещё сколько-нибудь показательных примеров, но рецензия у нас — не резиновая, не такая, как лирические предложения Штапича, потому и воздержимся.

Хотя нет, один пример ещё всё же приведу. Контекст такой, что лиргерой, которого тоже зовут Штапичем, может претерпеть за свою любовь что угодно. И вот, собственно, глядите, что получилось:

«Проще было бы — раз, и пузом на пулемет, как и все в нашей стране смерти с культом мертвецов, с культом средоточия любви в предсмертном акте. Я мог бы собраться, выползти из окопа — пожалуйста, покажите мне этот дзот, покажите раскаленное дуло — да на глазах у нее, ради нее — и точка, все на этом, любить на миг, поставить смерть рядышком, в секунде от любви, а не как сейчас, волоча ноги по песку».

Никогда бы не подумал, что такой приземлённый телесный атрибут, как пузо, может стать лирическим. Однако же вот, всякие чудеса бывают, чего уж там. Тем более лирические мозоли мы уже видели.

Эпизод с лирическим пузом у нас происходит уже ближе к концу. Давайте, что ли, обратим на него более пристальное внимание. Тем более что там лирические коннотации обретает не только пузо, но и кое-что.

Суть эпизода такова, что Штапич-лиргерой со своей любимой девушкой (уже женой) Милой отправляется на север, к озеру, на берегу которого стоит монастырь. Стоит летняя белая северная ночь, и любимая настаивает, чтобы романтическая прогулка в ночи происходила непременно «ню».

«Ночью мы идем, нагие — так захотела Мила, идем вдоль заливного луга, по берегу реки».

Штапич размышляет про лирическое пузо, мысленно восклицает: «Гребаное нытье, уйди куда-нибудь…». Это, кстати, правильно, потому что в «Плейлисте…» безобразного нытья и показного самокопания было с горкой, через край.

Но, видимо, Штапич и сам это понимает. И решает попуститься — искупаться в озере. И вот тут-то и происходит

Плывёт такой Штапич, вспоминает, как в детстве чуть не утонул на глазах у младших братьев. И тут:

«Навстречу идет лодка — один монах сидит на двух веслах, уверенно, без размаха, сноровисто, гребет спиной ко мне. Надо дать в сторону, чтобы монах не увидел моей бледной задницы. Да и задницу надо опустить, чтоб не была видна, а то эта подлая часть как будто всплывает».

Но увы-увы, конспирация прискорбно проваливается, «подлая часть» всё равно всплывает. И монах всё замечает:

«Монах, подняв весла, смотрит на меня и на сверкающую, должно быть, как луна, всплывшую жопу».

Но кончается хеппи-эндом. Монах подбирает горе-пловца, игнорируя голожопость последнего. Штапич тут же начинает беседовать с ним о смысле жизни. Понятно, что на Достоевского замахнулся, но я почему-то смеялся.

В то же время должен сказать, что в лирическом плане Штапич по сравнению с предыдущим буквопродуктом возрос. В том было много девок и тёлок, читатель в них путался, лиргерой страдал и выносил всем им (а заодно и читателю) мозг, ныл, бухал и нудел. А в «Устойчивом развитии» мы лишний раз убеждаемся в преимуществах моногамности перед полигамностью. Имея жену, Штапич ноет кратно меньше, отчего значительная часть буквопродукта становится читабельной.

Мне кажется, что Штапич-автор видит и знает свои слабые места. Работает, если не над их укреплением, то хотя бы над прикрытием. Например, он понимает, что если в лирических фрагментах будет гнать чисто лирику, то скатится в нытьё и слюни. А как этого избежать? А есть способ! Штапич использует удивительный, но в целом удачный

Во-первых, любовная лирика присутствует в тексте не повсеместно, а так, где-то на четверть. И это исключительно правильно. А во-вторых, она совмещена с таким жанром, как путевые заметки.

По сюжету Штапич зарабатывает деньги пиарщиком («пярщиком») на комбинате по производству туалетной бумаги в глухом северном посёлке, а любимая остаётся в Москве. И встречаются «голубки» только в путешествиях — в Венецию, на Пиренеи, на Байкал.

И как-то почти органично срастаются лирика с путевыми записками, отчего и буквоместо экономится, и читается не нудно. Это плюс. К тому же для описания банальных, затёртых до полной пошлости достопримечательностей (типа Венеции) Штапич таки находит небанальные краски:

«Венеция гостеприимна, и уже через двадцать минут, не добравшись еще на другой конец острова, мы открыли для себя новое развлечение — просекко тут разливалось из кег, ровно как пиво в барах. За евро или два можно взять стаканчик, потом другой, третий, пятый, подставить лицо солнцу — и вот ты уже напоросечился и готов к неясному еще, непонятному Биеннале».

Но на этом путевые впечатления «напоросечившегося» лиргероя не заканчиваются. Есть ещё и про кулинарию примечательное:

«Мы ели „ньокки четыре сыра“, это чудеснейшее блюдо, которое русский человек отнесет без стеснения к разряду „жорево“, а плохо приготовленное и к разряду „хрючево“, вот мы ели жорево, пили как не в себя, и я думал, что хрен мы дотащимся на велосипедах обратно, а Мила вскочила и пошла купаться, хотя я и ворчал про заворот кишок после жорева и про пьянство и купание, которые в сочетании добром не кончаются…».

И вишенкой на «жореве» такой вот дискуссионный пассаж, который Штапич озвучивает в пылу ссоры с благоверной:

«— То есть в Венецию со мной можно, а в Кряжево нет? Да тут даже вода пахнет так же, только тут каким-то тысячелетним навозом, а в Кряжеве — свежим».

Что называется, уел. Механизм любви героев, как, впрочем, и в жизни бывает, не совсем ясен. Сам Штапич, допустим, брутален и изнывающ. А вот девушка явно принадлежит к «неправильной» компашке. Дело в том, что её друзья —

Вот как описывает эту компашку автор:

«Ни в ком из них не было задора, огня и ярости, страсти и злости, нормальной тяги к саморазрушению и битве — мифа о себе никто не нес. Никто в детстве не выигрывал соревнования хоть по чему-нибудь; в их компании даже не было хотя бы подобия заводилы, бесшабашного и громкого, неугомонного и сильного; все были одинаково унылы и могли часами тупить в кроны деревьев, поместив жопы в гамаки, телами слившись ритмически с жизнью огурцов».

Или вот:

«Это были типичные бестолковые москвичи, то есть самые опасные люди страны, взрослые только по паспорту, инфантильные внутри…».

Знаете, не могу с этим не согласиться. Уж я-то сколько таких типчиков встречал. И не только в Москве — их и в регионах хватает.

А теперь давайте хором удивимся. Чему? А тому, что перед нами — собственно, боллитра. Но! Но образ хипстера с «выгораниями» и психотравмами вовсе не идеализируется. Напротив, хипстер показан близко к оригиналу, без идеализации.

«Стоило прислушаться к их словарю: „ретрит“, „ресурс“, „йога“, „медитация“, „вайб“ — этакая погань сразу обнаруживает отсутствие жизнеспособности, оторванность от происходящего вокруг».

Да и вообще, акценты в буквопродукте выставляются такие, что всю Редакцию Елены Шубиной от них коллективно скрючило бы.

«Кряжево ровно такое же, как мой поселок, и таких, мрачных на первый взгляд, поселков, в средней полосе и на Севере, на Урале и в Сибири, полно, и мы все знаем одно и то же, уклад жизни наш един и понять мы друг друга сможем, и эти поселки — истинная Россия, ее крайность, ее уязвимость: по поселкам бьет любая неурядица — половодье, дефолт, лесной пожар, наркомания, все бичи оставляют глубокие следы; большие города переживают неприятности проще, а поселкам приходится доказывать свою стойкость, крепость свою».

Герой не «левиафанит», не осознаёт обречённость, не особо даже бухает, а помогает, представьте, стать посёлку лучше. Удивительно, правда?

Давайте поймём ещё одну удивительную вещь. В буквопродукте есть

Вот такая — из пункта «Начало» в пункт «Конец». В двух словах (ибо места у нас катастрофически мало) давайте изложим. Уставший от безденежья и сочинения кретинских закадров к видеороликам, Штапич решает взяться за ум. Напрягает связи и, как следствие, сначала оказывается пресс-секретарём опального губернатора одного сибирского региона, а затем «пярщиком» на комбинате туалетной бумаги. Население комбинат не жалует, и Штапичу надо сделать так, чтобы люди комбинат — полюбили.

И перед нами оказывается забористый — не коктейль даже, а скорее ёрш — смесь двух жанров, производственного и плутовского романов. Штапич, чтобы достичь цели, тараканит с бандитами, бухает с ветеранами пограничниками, очень смешно охотится на выхухоль.

Это всё даже прекрасно. Но смущает, зайцы мои, человека, читавшего классику, вот что. Нарратив несёт Штапича с места в карьер. Работу он себе находит не меньше чем в Сандунах, но через администрацию президента:

«…и мышан, то бишь высокооплачиваемый носитель папок под мышкой из кабинета на совещание, с круглого стола в торгово-промышленную палату и обратно, трудившийся в администрации самого бессрочного из демократически избранных (этот разговаривал только о сексе и все время норовил показать обнаженных восточных девушек, которые присылали ему фото своих прелестей; ему постоянно напоминали, что показывать обнаженных дев в бане — дело не совсем верное, но, придя в следующий раз, он опять тянулся к телефону). Меня в эту компанию привел торговец бивнем, Семён, знакомый мне уже лет пять как».

И вот становится Штапич секретным пресс-секретарём опального губернатора. Того замалчивают, гнобят, а надо попасть в эфиры. И вот куратор герою говорит:

«— Штапич. Нам надо прощупать Администрацию Самого. Присматривают ли они за нашим делом или нет?

(…)

— А как это… понять?

— А я знаю? Давай, ты же специалист».

Ничего вам, золотые мои, не напоминает? Кого-то, кто и с Пушкиным на дружеской ноге? «Ну, что? — говорю ему. — Брат Пушкин?» — «Да так, брат, — отвечает, бывало, — так как-то все… Большой оригинал».

Узнали, да? Гоголь, «Ревизор». И вот, казалось бы, Штапич наследует традицию. И да, и нет. Нет — потому что рассказчиком о Хлестакове был всё же Гоголь. Здесь же рассказчик — Хлестаков, который и АП на уши поднимает, и власть в районе меняет, и на бандюков с открытым забралом идёт.

Есть и ещё один прямо-таки провиденциальный момент. Помните, у Николая Васильевича описание Хлестакова? «…Молодой человек 23–24 лет, одетый по моде: чёрный фрак, узенькие белые брючки, шикарный бант украшает его шею, цилиндр и тросточка в руках».

И вот вам для сравнения внешность Штапича из текста:

«…И, значит, зауженные штаны и пиджак, и непременно, обязательно — шляпа, лучше серая. (…) А глупая шляпа на голове, согласно философии Милы, означала снятие вопросов ко мне со стороны мира, то есть любого стороннего наблюдателя».

Это совпадение взялось, конечно, не от эрудиции. Просто совпали архетипы. Так бывает.

В тексте есть разудалое ощущение весёлой брехни, когда рассказчика откровенно несёт в даль неведомую. Это, в общем-то, прекрасно и не порицаемо. Плохо то, что рассказчик до высей и апофеоза не долетает, оглядывается, как тот Орфей, внезапно фатально робеет и сливает блистательную ахинею в пустоту.

Резюмируя, можно сказать, что название-то «Устойчивое развитие» — это не про остохреневшую ESG-повестку. Это про самого Штапича. Развивается, растёт. В принципе, в нормальную сторону.

И «…скорость уже такова, что дернуться вперед и встать в стойку невозможно, ведь жопа отклячена…» (стр. 68).

Логика номинаторов понятна. Им надо показать, отметиться, что не только произведения с повесточкой есть в шорте. Разноголосицу обозначить. Но, конечно, ничего Штапичу не дадут.

Жаль? Нет. Не надо пока. Преждевременно. Можно испортить автора. Превратится в сорняк, так и не выросши.