Земная поверхность крайне разнообразна. Даже поверхностное знакомство с физической географией и многообразием форм жизни подтверждает это. Однако способов, которыми люди воспринимают и оценивают эту поверхность, гораздо больше. Нет двух людей, одинаково воспринимающих реальность. Нет двух социальных групп, единогласных в оценке окружающей среды. Научный подход сам по себе культурно-специфичен – это всего лишь одна из множества возможных точек зрения. По мере развития этого повествования нам со все возрастающей очевидностью будет открываться ошеломляющее разнообразие индивидуальных и групповых точек зрения. При этом мы рискуем упустить из виду факт, что, несмотря на различия в нашем восприятии окружающей среды, мы, как представители одного и того же вида, вынуждены смотреть на вещи определенным образом. Располагая одними и теми же органами, все люди обладают общим восприятием, общим миром. Уникальность человеческой точки зрения становится очевидной, когда мы задумываемся о том, чем человеческая реальность отличается от реальности других животных. Пусть нам так и не кажется, однако человеку не дано умозрительно проникнуть в жизнь своей собаки. Органы чувств этих животных отличаются от наших настолько, что мы не можем погрузиться в мир собачьих запахов, звуков и зрелищ. Однако при наличии доброй воли один человек может проникнуть в мир другого, несмотря на разницу в возрасте, темпераменте и культуре. В этой главе мы рассмотрим, насколько органы чувств человека отличаются по дальности действия и чувствительности от органов чувств ряда других животных, и тем самым обнаружим уникальность человеческого мира, обусловленную прежде всего перцептивным оснащением нашего вида.

Со времен Аристотеля нам знакомы зрение, слух, обоняние, вкус и осязание. Однако у человека есть больше пяти способов реагировать на окружающий мир. Например, отдельные люди удивительно чувствительны к малейшим изменениям влажности и атмосферного давления. Другие, по-видимому, наделены крайне острым чувством направления, хотя врожденность этой способности ставится под сомнение. Из традиционных пяти чувств, помогающих нам ориентироваться в мире, человек осознаннее всего полагается на зрение. Мы в первую очередь визуальные животные. Посредством глаз нам открывается гораздо больше детализированной и конкретной в пространственном отношении информации, чем через сенсорные системы слуха, обоняния, вкуса и осязания. Большинство людей, вероятно, считают зрение самой ценной своей способностью и будут готовы скорее потерять конечность, слух или способность к речи, чем утратить зрение.

Человеческое зрение, как и зрение других приматов, эволюционировало в лесной среде. В густом и сложном мире тропического леса гораздо важнее хорошо видеть, чем развивать острое обоняние. В ходе долгой эволюции представители отряда приматов приобрели большие глаза, в то время как их морды уменьшились. Это обеспечило глазам беспрепятственный обзор. Из млекопитающих только человек и некоторые приматы обладают цветовым зрением. Красный флаг для быка – черный. Лошади живут в монохромном мире. Однако свет, видимый человеческому глазу, занимает лишь очень узкий диапазон в электромагнитном спектре. В отличие от муравьев и медоносных пчел, чувствительных к ультрафиолетовому излучению, мы его не видим. Человек, в отличие от гремучей змеи, рецепторы которой настроены на длину волны более 0,7 микрона, не способен воспринимать непосредственно инфракрасные лучи. Мир выглядел бы совершенно по-другому, если бы наши глаза были чувствительны к инфракрасному излучению. Вместо ночной тьмы нам предстал бы мир без теней, в котором мы бы могли легко перемещаться между объектами, светящимися с той или иной степенью интенсивности. Оказывается, человеческие глаза удивительно хорошо различают цветовые оттенки. Хроматическая чувствительность нормального человеческого зрения может похвастаться степенью точности, которую редко удается превзойти в спектрофотометрии145.

Человек обладает стереоскопическим зрением. Глаза человека расположены спереди. Это ограничивает зону обзора. В отличие, например, от кролика человек не может видеть то, что находится позади его головы. Однако у фронтально размещенных глаз имеется важное преимущество. Они предоставляют двойную гарантию получения информации: бинокулярное зрение помогает человеку четко видеть предметы как трехмерные тела. Это врожденная способность. Обучаясь различать округлую форму человеческого лица, новорожденный вскоре начинает воспринимать такие признаки, как линейная перспектива и параллакс. Восьминедельные младенцы уже лучше различают глубину и ориентацию, замечают постоянство размера и формы, качественнее справляются с восприятием целостных визуальных образов, чем полагали психологи, придерживающиеся эмпирического подхода146. Однако для полного развития трехмерного зрения требуется время и опыт. Мы настолько привыкли к тому, что видим предметы вокруг и мир, обладающий глубиной, что удивительно осознавать, сколько навыков для этого приходится освоить. Люди, слепые от рождения в результате врожденной катаракты и иногда обретающие зрение в результате операции, едва способны распознавать предметы, не говоря уже о трехмерном восприятии. Чтобы распознавать твердые тела, изгибы и рельеф, им приходится учиться различать распределение света и тени.

Приматы лучше других млекопитающих способны различать статичные детали. Их пища в лесу в основном неподвижна. Для того чтобы воспринимать такие объекты как плоды, семена и побеги, приматам важнее различать не минимальные движения, а форму, цвет и текстуру. Вероятно, обезьяны, как и люди, воспринимают окружающую среду как совокупность предметов, а не просто как узор. Для обретения этой способности почти так же, как эволюция трехмерного зрения, важно развитие сильных и ловких рук. Обезьяны и человек – вероятно, единственные животные, которые могут возиться с вещами, брать их в руки и рассматривать со всех сторон. Лапы гораздо менее эффективны, чем руки, которые у приматов и сильные, и работают удивительно точно147.

Осязание – тактильное восприятие. Оно снабжает людей огромным количеством информации об окружающем мире. Человеку не нужны особые навыки, чтобы почувствовать разницу между гладким стеклом и стеклом, на которое нанесены канавки глубиной 1/2500 дюйма (0,01016 мм). Если нам завязать глаза и заткнуть уши, чтобы устранить любые звуковые подсказки, мы сможем различить пластик, металл, бумагу или дерево, слегка постучав по поверхности ногтем. Чувствительность растет с практикой. Профессиональные специалисты по тканям в текстильных мастерских определяют тонкие различия в качестве тканей с поразительной точностью. Им даже не нужно использовать пальцы, достаточно провести по ткани палочкой148.

Мы осознаём, насколько фундаментальным чувством для нас является осязание, когда размышляем над такой ситуацией: слепой человек все еще может действовать с высокой степенью эффективности, однако едва ли ему удастся выжить без тактильного чувства. Мы всегда «в пределах досягаемости». В данный момент, например, вы можете ощущать, как стул давит на ваш зад, а карандаш – на пальцы. Прикосновение – непосредственное переживание сопротивления, прямой опыт мира как независимой от воображения системы давлений и сопротивлений, убеждающей нас в существовании реальности. Увидеть – не значит поверить, именно поэтому Христос предложил сомневавшемуся в его воскресении апостолу прикоснуться к нему149. О важной роли, которую играет осязание в процессе познания, свидетельствует английская идиома to keep in touch / to be out of touch, которая переводится не только как «быть c кем-то на расстоянии одного касания», но также и «оставаться в курсе», то есть используется не только по отношению к людям, но и по отношению к областям знания.

Слуховая чувствительность у человека не особенно сильна. Приматы, включая человека, слышат гораздо хуже, чем хищники. Уши приматов малы и малоподвижны по сравнению с ушами убийц, выслеживающих добычу. Диапазон слуха среднестатистического молодого человека составляет примерно от 16 до 20 000 герц. Существуют люди, чувствительные к частоте звука ниже 16 герц. Такие люди могут испытывать дискомфорт, поскольку слышат биение собственного сердца. Верхний предел слуховой чувствительности человека относительно мал по сравнению с кошками и летучими мышами. Эти млекопитающие могут слышать звуки частотой 50 000 и 120 000 герц соответственно. Человеческое ухо, по-видимому, наиболее чувствительно к звуку, чья высота соответствует плачу ребенка или женщины. Оно приспособлено для выживания вида и для взаимодействия с окружающим миром посредством слуховых сигналов в целом.

Глаза способны дать гораздо более точную и подробную информацию об окружающей среде, чем уши, но все-таки обычно нас сильнее трогает то, что мы слышим, чем то, что мы видим. Звуки дождя, барабанящего по листьям, раскаты грома, свист ветра в высокой траве, крик боли возбуждают нас до такой степени, с которой редко могут соревноваться визуальные образы. Как правило, мы испытываем яркие эмоциональные переживания от музыки и более слабые – от созерцания картин и ландшафтов. Почему это так? Возможно, отчасти потому, что мы не в силах закрыть уши, как закрываем глаза. Мы более уязвимы в звуковом отношении150. Со слухом связана коннотация пассивности (восприимчивости), которой нет у зрения. Другая гипотеза отсылает нас к одному из самых важных ощущений человеческого младенца и, возможно, даже плода – биению сердца матери. Этим, например, британский зоолог Десмонд Моррис объяснял тот факт, что мать, даже если она левша, обычно держит младенца так, что его головка прижимается к левой груди151. Младенцы, похоже, крайне чувствительны к звукам. Они различают приятные, успокаивающие и беспокоящие звуки задолго до того, как те могут быть визуально распознаны.

Слух крайне важен для восприятия человеком реальности. Внезапно оглохшие люди испытывают острейший стресс. Вопреки ожиданиям, психологические последствия внезапной глухоты могут быть не менее изнурительными, чем внезапная потеря зрения. Глубокая депрессия, одиночество и тенденция к паранойе – лишь некоторые ее последствия. Оглохший ощущает, что жизнь застыла, а время остановилось. Само пространство будто бы сжимается, ведь наш опыт пространства тоже зависит от слуха, предоставляющего нам информацию об обширном мире, располагающегося за пределами зоны видимости. Поначалу мир, будто утратив всякую динамику, начинает казаться менее хлопотливым и нервным, как бывает в те приятные мгновения, когда звуки города приглушаются легким дождем или снегопадом. Однако вскоре тишина и резко наступивший дефицит информации вызывают у оглохшего человека тревогу, диссоциацию и замыкание в себе152.

Человек не может представить себе, как воспринимает мир собака, по причине пропасти, которая разделяет эти два вида в области обонятельной чувствительности. Обоняние собаки по меньшей мере в сто раз острее, чем у человека. Хотя хищники, а также некоторые копытные и обладают острым зрением, однако для выживания им в гораздо большей степени, нежели приматам, приходится полагаться на обонятельные рецепторы. Безусловно, обоняние тоже важно для приматов, оно играет важную роль при питании и спаривании. Впрочем, современный человек склонен пренебрегать обонянием. Идеальная с его точки зрения окружающая среда, по-видимому, требует изгнания всякого «запаха». Само слово «запах» почти всегда ассоциируется с чем-то неприятным. Это печально, поскольку на самом деле человеческий нос – поразительно эффективный орган для улавливания информации. При некоторой практике человек способен поделить мир на такие душистые категории, как чесночный, амброзийный, мятный, пряный, деликатный, благоуханный, дурной, мускусный или тошнотворный запахи.

Аромат часто вызывает яркие, эмоционально насыщенные воспоминания о былых местах и событиях. Легкий аромат шалфея, как правило, пробуждает в памяти целый комплекс впечатлений: образ бескрайних холмистых равнин, покрытых травой и зарослями полыни, яркое солнце, жара, ухабистая дорога. Откуда берется эта способность? Здесь стоит учитывать ряд факторов. Например, способность запаха переносить нас в прошлое может быть связана со следующим обстоятельством: кора головного мозга с ее огромным запасом памяти сформировалась на основе части мозга, которая изначально отвечала за обоняние. Второй фактор – в детстве наши носы были и чувствительнее, и в прямом смысле слова ближе к источающим запахи земле, цветочным клумбам, высокой траве и влажной почве. Стоит нам в зрелом возрасте случайно учуять запах сена, и это может вызвать ностальгические воспоминания. Третий момент связан с тем, что зрение избирательно и отражает опыт. Когда мы возвращаемся в места нашего детства, меняется не только ландшафт, но и способ, которым мы его видим. Мы не способны в полной мере воссоздать чувственную суть визуального мира нашего прошлого, не обратившись к сенсорному опыту, который с тех пор не изменился, например к сильному запаху гниющих морских водорослей.

Восприятие мира с помощью зрения отличается от восприятия при помощи других органов чувств в нескольких важных отношениях. Мы, например, полагаем зрение чем-то «объективным», отсюда выражение «Пока не увижу, не поверю». Однако мы склонны относиться с сомнением к информации, полученной посредством слуха, например к «слухам» и «толкам». Увиденное лишь слегка трогает наши эмоции. Выглянув в окно оснащенного кондиционером автобуса, мы можем увидеть, что трущобы уродливы и неприятны, однако по-настоящему ощутим, насколько они неприятны, только тогда, когда откроем окно и вдохнем зловоние канализации. Человек, который просто «смотрит», – сторонний наблюдатель, мало связанный с происходящим. Мир, воспринимаемый глазами, более абстрактен, чем тот, который мы познаем с помощью других органов чувств. Глаза исследуют зону обзора и извлекают из нее определенные объекты, фокусные точки, перспективы. Однако мы воспринимаем вкус лимона, гладкость теплой кожи и шелест листьев во всей их целостности, как отдельные впечатления. Зона обзора намного больше зоны действия других чувств. Отдаленные объекты можно только видеть. Поэтому люди склонны рассматривать видимые объекты как «отдаленные», то есть не вызывающие сильного эмоционального отклика, хотя объекты эти могут находиться при этом совсем рядом с ними.

Человек воспринимает мир всеми органами чувств одновременно. Потенциально доступная ему информация огромна. Однако человеческое сознание задействует для своих повседневных проектов лишь малую часть врожденной способности к восприятию. То, какой орган чувств будет особо задействован, зависит от человека и его культуры. В современном обществе человек все больше и больше полагается на зрение. Пространство для него ограничено и статично, словно рамка или матрица для объектов. Без объектов и границ пространство пусто. Оно пусто, поскольку в нем не на что смотреть, даже если оно наполнено ветром. Сравните это отношение с отношением эскимосов айвилик, живущих на острове Саутгемптон153. С точки зрения эскимоса, пространство – не изображение или замкнутое пространство, а нечто находящееся в постоянном изменении, что-то ежеминутно порождающее собственные пределы. Представитель этого народа учится ориентироваться в пространстве с использованием всех органов чувств. Ему приходится поступать так в те минуты зимы, когда небо и земля сливаются воедино и кажутся сделанными из одного и того же вещества. В такие моменты «не существует среднего плана, перспективы, очертаний, ничего, за что мог бы зацепиться глаз, кроме тысяч шлейфов поземки, гонимых ветром по земле, не имеющей ни твердой поверхности, ни краев»154. В таких условиях эскимос не может использовать постоянные ориентиры; ему приходиться полагаться на меняющиеся очертания снежного покрова, тип снега, ветер, соленый воздух и треск льда. Его проводники – направление и запах ветра, ощущение льда и снега под ногами. Невидимый ветер играет большую роль в жизни эскимосов айвилик. Словарь их языка включает в себя по меньшей мере двенадцать отдельных названий различных ветров. Эскимос айвилик учится ориентироваться в соответствии с ними. В дни, когда горизонт пропадает, он живет в акустически-обонятельном пространстве.

Средневековый собор привлекает современного туриста по разным причинам, однако одна из них редко заслуживает специального комментария: собор погружает своего посетителя в среду, стимулирующую одновременно три или четыре чувства. Иногда небоскребы, созданные из стали и стекла, называют современным эквивалентом собора. Однако, если не считать вертикального расположения, у этих двух зданий очень мало общего. Принципы их строительства различны, они используются по-разному и воплощают собой совершенно разные символические значения. Чувственные и эстетические впечатления, порождаемые двумя этими вертикальными сооружениями, противоположны. Современный небоскреб в основном ориентирован на зрительное восприятие, хотя различные типы напольного покрытия могут порождать разные тактильные ощущения. Если в небоскребе и можно что-то услышать, то это, вероятно, фоновая музыка, которую слышат, но не слушают155. Напротив, опыт посещения собора предполагает зрительные, звуковые, осязательные и обонятельные впечатления156. Каждое из этих чувств усиливает другие, а в совокупности они проясняют организацию и истинный смысл всего собора, раскрывают его сущностный характер.

Восприятие – деятельность, направленная на познание мира. Органы чувств функционируют минимально, когда не задействованы для активной деятельности. Наше тактильное восприятие очень тонко, однако для определения различий в текстуре или твердости поверхностей мало просто прикоснуться к ним пальцем. Палец должен по ним двигаться. Кроме того, разумеется, можно иметь глаза и не видеть, уши – и не слышать.

Детенышей млекопитающих, и в частности человеческих детей, можно часто наблюдать играющими. Для очень маленьких игра – действие без определенной цели. Малыш, которым в основном движет его неосознанная природная энергия, бросает мяч, складывает в кучу и сбивает блоки. В этих бессмысленных играх ребенок познает окружающий мир, развивает координацию тела, передвигая, прикасаясь и манипулируя, познает реальность предметов и организацию пространства. Однако, в отличие от других приматов, уже на раннем этапе развития человеческого ребенка, в три-четыре года, его игры начинают приобретать определенные темы. Это происходит посредством историй, которые он сам себе рассказывает, – переработанных версий его опыта жизни в мире, управляемом взрослыми, рассказанных ими сказок, отрывков подслушанных разговоров. Затем его игры и поиски начинают все более направляться ценностями его культуры. Хотя все люди имеют схожие органы чувств, уже в раннем возрасте они начинают по-разному использовать их возможности. В результате разные люди различаются между собой не только отношением к окружающей среде, но и фактическими способностями органов чувств. Поэтому люди одной культуры могут иметь обостренное обоняние, в то время как люди другой культуры развивают глубокое стереоскопическое зрение. Оба этих мира по преимуществу визуальны, но один обогащается ароматами, а другой – развитой трехмерностью пространств и объектов.

У людей исключительно большой мозг. Они обладают разумом. На протяжении тысячелетий философы спорили о взаимосвязи между телом и разумом. Нейрофизиологи и психологи пытались понять, чем человеческий мозг отличается от мозга других приматов. Для современной науки характерно стремление преодолеть разрыв, разделяющий умственные процессы человека и животных. Разрыв продолжает существовать, поскольку люди могут похвастаться высокоразвитой способностью к символическому поведению. Уникальная особенность нашего вида – абстрактный язык знаков и символов. Именно с его помощью люди создали интеллектуальные миры, соединяющие внутреннюю и внешнюю реальность. Созданная ими искусственная среда, так же как мифы, легенды, классификации и наука, – результат интеллектуальных процессов. Все эти достижения можно назвать коконами, которые были сотканы людьми, чтобы чувствовать себя в природе как дома. Хорошо известно, что люди, жившие в разные времена и в разных местах планеты, представляли себе мир очень по-разному. Многообразие культур – постоянная тема социальной науки. В данном случае, как и в предыдущей главе, наша цель – сосредоточиться на основополагающих сходствах, которые лежат глубже наших различий.

Если под рациональным понимать сознательное применение логических правил, то лишь малая часть жизни большинства людей рациональна. Человек скорее рационализирующее, чем рационально мыслящее животное. Такая парадоксальная формулировка кое-что объясняет: сложный мозг, при помощи которого мы обрабатываем чувственную информацию и который отличает нас от других животных, не является чем-то единым. Человеческий мозг состоит из трех основных типов мозга, весьма разных по структуре и химическому составу, однако взаимосвязанных и функционирующих совместно157. Древнейшее наследие мозга в основном восходит к рептилиям. Оно, по-видимому, является фундаментальным для функций, определяемых инстинктами, таких как контроль над территорией, поиск убежища, охота, способность находить путь домой, размножение, формирование социальной иерархии и тому подобное. Развитие первобытной (лимбической) коры млекопитающих произошло позднее. Эта структура мозга играет важную роль при осуществлении эмоциональных, эндокринных и висцеро-соматических функций. Наконец, на поздних этапах формируется неокортекс – более сложная кора головного мозга, характерная для мозга высших млекопитающих, которая достигла вершины своего развития в разумном человеческом мозге, способном к расчетам и символическому мышлению. Человеческие потребности, эмоциональные побуждения, стремления во многом нерациональны, однако способности неокортекса отыскивать «причины» для всего, к чему нас побуждают «низшие» отделы мозга, поистине безграничны158. Наши экологические и политические идеалы полны иллюзорных представлений, идей, выдающих желаемое за действительное. Они пронизывают любые сколько-нибудь сложные идеи и проекты и производят достаточно эмоциональной энергии, которой мы руководствуемся при их выполнении. Рациональный мозг – основная сила, имеющаяся в распоряжении человека и позволяющая воплощать его желания в форму реальности.

Объекты, воспринимаемые нами, соразмерны нашему телу, чувствительности и диапазонам нашего перцептивного аппарата, целям, которые мы преследуем. Южно-калифорнийская пустыня, в которой не могли жить испанцы, была замечательным домом для индейцев. Бушмены умеют читать мелкую вязь следов на песке и распознавать расположение отдельных растений на самых бесплодных равнинах Калахари. Хотя размер воспринимаемых объектов в разных культурах может быть разным, все-таки все они находятся в определенном диапазоне. В повседневной жизни в поле нашего зрения не попадают ни слишком маленькие, ни слишком большие объекты. Мы различаем кусты, деревья и траву, однако редко – отдельные листья и травинки; видим песок, но не его отдельные крупинки. Мы редко ощущаем эмоциональную связь с животными, которые меньше определенного размера – размера золотой рыбки в аквариуме или маленьких черепашек, с которыми играют дети. Бактерии и насекомые находятся за границами нашего обычного восприятия, далеко за пределами способности человека к сопереживанию. На другом полюсе нашего восприятия мы способны увидеть звезды, но только в виде светящихся пятнышек на скромном пределе нашего зрения. Разум способен представить астрономические расстояния в виде абстрактных величин, однако мы не способны вообразить себе расстояния в миллион или даже в тысячу миль. Даже если вы много раз пересекали Соединенные Штаты, вы все равно представляете их в виде картинки, карты небольшого масштаба.

Трехмерное зрение и ловкие руки позволяют людям воспринимать окружающую среду не как плоский узор, но как четкие объекты, расположенные на расплывчатом фоне. Природа – это прежде всего различимые объекты: фрукты, деревья, кусты, отдельные животные, люди, скалы, горные вершины и звезды. Помимо этого, природа включает в себя сплошные среды, часть которых окружает нас со всех сторон, часть воспринимается в виде фона, такие как воздух, свет, температура, пространство. Для людей характерно сегментированное восприятие сплошных сред природы. Например, световой спектр, доступный человеческому глазу, воспринимается как отдельные цветовые полосы – фиолетовые, синие, зеленые, желтые, оранжевые, красные. Хотя в средних широтах температура в течение года постоянно меняется, люди обычно делят ее на четыре или на пять сезонов. При этом переход от одного времени года к другому часто отмечен праздниками. Из точки можно двинуться в бесконечном числе направлений, однако многие культуры выделяют для себя в качестве особо отмеченных четыре, пять и шесть направлений. На поверхности Земли существуют четко выраженные границы: например, между сушей и водой, горами и равниной, лесом и саванной. Однако даже там, где их нет, человек склонен к этноцентрической разметке пространства, разделяя его на сакральные и профанные, центральные и периферийные, собственные и общие участки. Люди в разных частях мира делят пространство по определенному принципу. В Китае провинции назывались по именам водоемов, расположенных к северу или югу, или по именам гор, расположенных к западу или востоку от провинции159. В Англии существуют Норфолк и Саффолк, Уэссекс и Эссекс160. Регионы могут делиться на верхние, средние и нижние, как в случае с делением Франконии в Южной Германии. При этом в Калифорнии принято делить регионы на верхние и нижние, а не на северные и южные161. Ученые делят пространство похожим образом. Многочисленные и сложные регионы, изучаемые в географии, часто выводятся из простых дихотомий, деления земной поверхности на влажные и засушливые участки, участки педокальных и педальферных почв162. Климатическая классификация Кёппена основана на пяти основных единицах, выделенных на основе температурного диапазона, расположенного между двумя полюсами – «тропическим» и «полярным»163.

Человеческий разум, по-видимому, склонен не только сегментировать явления, но и представлять их в виде противоположностей. Мы раскладываем спектр на отдельные цвета, а затем противопоставляем красный зеленому. Красный – сигнал опасности, а зеленый – безопасности. Эти цвета используются в светофоре для передачи соответствующих сообщений164. В других культурах данные цвета могут иметь иные эмоциональные ассоциации, однако общая идея всюду одна и та же. Человеческий разум склонен подбирать среди сегментов, различаемых в сплошных природных средах, пары, а затем приписывать членам каждой пары противоположные значения. Эта тенденция, возможно, отражает структуру человеческого разума, однако эмоциональная сила некоторых двухполюсных антиномий предполагает вовлечение в нее человеческого существа на всех уровнях опыта. Можно задуматься о некоторых фундаментальных оппозициях человеческого опыта. Среди самых важных: жизнь и смерть, мужское и женское начало, «мы» (или «я») и «они». Эти антиномии биологического и социального опыта впоследствии переносятся на окружающую физическую реальность.

Некоторые базовые оппозиции:

Оппозиции часто опосредуются третьим термином. Поэтому мы помещаем между противопоставленными значениями красного и зеленого сигналов светофора желтый цвет, который означает «осторожно», а не «стоп» или «вперед». В данном случае желтый – не произвольно выбранный цвет, но цвет с длиной волны, промежуточной между длиной красного и зеленого в цветовом спектре. В космологических моделях Земля оказывается посредником между силами верхнего и нижнего миров. Идея центра примиряет между собой биполярные тенденции сторон света.

Мифы и геометрические фигуры, с приписываемой им символической силой, можно также рассматривать в контексте попыток человека решить противоречия, с которыми тот сталкивается в жизни. Пожалуй, самая фундаментальная и самая трагическая антиномия человеческого опыта – оппозиция жизни и смерти. Мифы – это попытки решения этой дилеммы. Например, мифы способны представить состояния, при которых человек мертв и одновременно жив, мертв, но способен вернуться к жизни165. Повсюду в мире мифы, легенды и сказки осознавались как попытки сделать смерть познаваемой и переносимой. Один тип мифов рассматривает смерть в квазимальтузианских категориях166. С давних времен человечество, потенциал воспроизводства которого огромен, осознает важность порядка или равновесия в мире, ресурсы которого ограничены. Мифическая мысль преобразила неизбежную и ужасную для человека смерть в милосердного агента (ангела), приносящего облегчение перегруженной земле167.

Жизненные противоречия обычно разрешаются при помощи истории. Гармонизации противоположностей часто также служат геометрические фигуры. Наиболее важной из таких фигур является круг, или мандала168. Круг, символ целостности и гармонии, оставался повторяющимся мотивом в искусстве древних восточных цивилизаций, в древнегреческой мысли, в христианском искусстве, в алхимических практиках Средневековья и обрядах исцеления отдельных бесписьменных народов. Юнгианские психоаналитики рассматривают круг как архетипический образ примирения противоположностей, общий для всего человечества. Конкретная форма мандалы сильно варьируется, так же как и контекст, в котором она появляется. Мандала может принимать форму лепестков лотоса, лучей солнечного колеса, целительного круга навахо169, витражей церквей и нимбов христианских святых. Круг стал символом совершенства и оказал сильное влияние на представления западного мира о космосе. Движение планет обеспечивает гармонию небесных сфер и, следовательно, должно совершаться по кругу. То, что небесные тела движутся по эллиптическим траекториям, было признано с огромной неохотой. По этой же причине нерегулярности земной поверхности воспринимались как дефекты, требующие объяснения170. Узор мандалы присутствует как в планировке некоторых индийских и китайских храмов, так и в проектах традиционных и идеальных городов. Города самых древних урбанизированных частей мира не только были ответом на экономические и коммерческие вызовы, но также отвечали стремлению к созданию священного пространства, моделировавшегося по образцу космоса. Такие города, как правило, имели правильные геометрические очертания, были ориентированы на стороны света, точки их пересечения или по отношению к восходящему солнцу. Юнгианец сказал бы, что каждое здание, священное или светское, имеющее в плане мандалу (или геометрическую равномерность), – это проекция архетипического образа из человеческого подсознания во внешний мир. Город, храм или даже жилище могут стать символом психической целостности, микрокосмом, способным оказывать благотворное воздействие на людей, которые приходят в это место или живут там.

Природа чрезвычайно разнообразна. Каждая группа людей, отличающаяся от других в культурном отношении, упорядочивает это разнообразие при помощи собственной номенклатуры. Однако для людей по всему миру характерно признание ряда базовых веществ или элементов, лежащих в основе множества явлений. Это такие элементы, как земля, вода, дерево, воздух, металл и огонь. Каждому веществу или элементу приписывается особое качество. Земля отождествляется с приземленностью, металл – с твердостью и холодом. Каждый из элементов также воплощает в себе какой-нибудь процесс или принцип действия. С водой ассоциируются идеи влажности и нисходящее движение, с огнем – тепло, идея изменения и процесс восходящего движения. Налет учености не мешает современному человеку продолжать мыслить о природе в подобных категориях. Больше того, он испытывает к ним личные чувства: дерево – теплое и дружелюбное, металл – холодный.

Широко распространено стремление объединить природу и мир человека в единую систему. Во многих частях света вещества или элементы, как правило от четырех до шести, отождествляются с направлениями, цветами, животными, человеческими институтами и чертами личности. Некоторые космологические системы чрезвычайно сложны, другие относительно просты. Отождествления, свойственные известным нам культурам, кажутся естественными или приемлемыми. Отождествления, принятые в тех культурах, которые известны нам плохо, напротив, представляются совершенно произвольными. Излишне говорить, что для туземца, хотя он и не может постичь космологическую структуру во всей ее полноте, значимыми и разумными являются лишь те ее части, которые он знает. Система отождествлений порождается, прежде всего, потребностью в упорядочении, установлении значимых связей между огромным количеством явлений, с которыми сталкивается каждый человек. Вот четыре неполных комплекса космологических соответствий:

1. Китайский

2. Индонезийский

3. Индейцев пуэбло кересан (юго-запад США) 171

4. Индейцев племени оглала (Великие равнины) 172

Что общего у этих космологических моделей?

Во-первых, сплошные природные среды, такие как цветовой спектр, цикл времен года и векторы, исходящие из одной точки, подразделяются на ряд произвольных категорий.

Во-вторых, все четыре модели отождествляют направления с тем или иным цветом.

В-третьих, каждая из них подразумевает или открыто декларирует какой-нибудь принцип действия или поведенческую черту. В китайской модели неодушевленные элементы отождествляются с гневом, радостью и т. д. В индонезийской модели – с такими качествами, как красноречие, скупость, всеобъемлемость. Модель индейцев пуэбло отождествляет их с зооморфными богами и животными. Модель индейцев сиу опирается на такие природные явления как «очищающий ветер», «гром, приносящий дождь».

В-четвертых, для всех четырех картин мира характерна идея «центра». Обратив внимание на то, что природные элементы организованы вокруг центра в соответствии со сторонами света, мы можем заметить не слишком бросающуюся в глаза при представлении данных в табличной форме «замкнутую» или круговую природу этих мировоззрений. Многообразные элементы космоса опосредованы центром173.

В каких отношениях находятся космологические модели элементов, направлений, цветов и т. д., более простые категории биполярных оппозиций, а также концепция изначальной силы и «материи»? Заманчиво усматривать в этом эволюционный процесс. Можно предположить, что основанные на бинарных оппозициях и опосредованные медиатором простые категории трансформируются в модели возрастающей сложности, увидеть за этими попытками организовать разрозненную природу идею первозданного единства и гармонии. Такие попытки, вероятно, были возможны на определенных этапах постижения организации мира. С другой стороны, также вероятно, что некоторые категории попроще – это поздние попытки философии разобраться в первоначальном богатстве более ранней организации. В Китае идея об инь и ян как о взаимодополняющих принципах единого целого, по-видимому, предшествовала идее пяти элементов и системе отождествлений, приведенной выше. В Древнем Египте, Вавилонии и Греции основой мироздания считали воду. Земля возникла из первозданных вод. Изначальная субстанция разделилась на две части. Жизнь возникла в результате объединения частей, представляемых как союз Небесного Отца и Земной Матери. Греческая идея четырех первозданных элементов – земли, огня, воздуха и воды – появилась в V веке до н. э., примерно в это же время в Китае возникла идея о пяти элементах.

В Индонезии можно обнаружить представления и о дуалистической, и о пятичленной организации мироздания. Антрополог Ван дер Кройф предпринял попытку продемонстрировать взаимосвязи между ними174. Во-первых, он отмечает, что практически во всех районах Индонезийского архипелага, несмотря на разнообразие местных культур, существует устойчивый структурный мотив: функциональное противопоставление социальных групп. Это противопоставление распространяется и на социальную систему, и на искусство, религию, природу. Например, деревня Амбоина (Южные Молуккские острова) делится на две части. Каждая из них – не только социальная единица, но и категория космической классификации, включающей в себя все объекты и события, окружающие сельского жителя. Можно составить список, классифицирующий объекты и характеристики, связанные с каждой из двух частей:

В связи с индонезийским дуализмом стоит отметить три момента. Первый: коренной житель может не замечать этих оппозиций. Например, амбоинец по рождению, скорее всего, предпочтет разделять свой мир на три, а не на две части. По его мнению, в каждой парной оппозиции скрыто опосредующее третье звено. Второй момент: хотя части дуальности воспринимаются как взаимодополняющие, для них характерно выраженное неравноправие. Таким образом, общества часто делятся на сакральные (лидер) и профанные (последователь). Третий момент: поддерживаемая легендами и ритуалами идея, что дуализм является предшественником множественности. Так, церемонии бракосочетания на Яве и Суматре воспроизводят древний и таинственный брак неба (жених – «король») и земли (невеста – «королева»), от которого произошли все остальные вещи.

Связь между идеей гармоничного целого, биполярной, трехчленной и пятичленной организацией общества и природы демонстрируется ниже посредством диаграмм, изображающих яванское и балийское мировоззрения.

Ява

Бали

Гора: верхний мир – вода, символ жизни

Мадиапа 175: срединный мир человека

Море: подземный мир – бедствия, болезни, смерть

Противостояние «гора – море» переводится в противостояние противоположных направлений:

Центральный Бали

Северный Бали

Мировоззрения яванцев и балийцев очень похожи. Рассмотрим балийскую модель, которая проще. Дуализм очевиден! Горы отождествляются с верхним миром, а море – с подземным. Это полярные противоположности. С горы течет пресная вода, символизирующая жизнь, а направление моря – царство бедствий, болезней и смерти. Посредником между крайностями, испытывающим влияние обеих, является мадиапа, срединный мир человека. Оппозиция гор и моря, противопоставленных по вертикальной оси, может быть обнаружена и на горизонтальной плоскости координатных направлений, образованной противопоставлениями севера и юга, востока и запада. В центральном Бали север и восток (направления в сторону гор и восхода солнца) символизируют положительное и благотворное влияние верхнего мира. Запад и юг (направления в сторону моря и заката) символизируют пагубное влияние подземного мира. Центром служит мадиапа, промежуточная сфера человека, обдуваемая «ветрами» с обеих сторон. Таким образом, на Бали дуальность гор и моря опосредована срединной сферой человека и формирует трехчленное деление. На горизонтальной плоскости трехчленное деление мира превращается в пятичленную модель, сформированную центром и четырьмя сторонами света. На Яве и на Бали и общество, и природа, как правило, организованы и упорядочены в соответствии с пятичленным делением.

Символ – часть, обладающая способностью обозначать целое. Например, крест символизирует христианство, корона – королевский титул, а круг – гармонию и совершенство. Объект воспринимается как символ, когда он окружается ореолом смыслов и напоминает о нескольких феноменах, связанных друг с другом по аналогии или метафорически. Практика организации мира в соответствии с элементами, цветами, направлениями, животными, человеческими чертами способствует формированию символического взгляда на мир. В космологической модели определенный элемент непременно предполагает определенный цвет, который, в свою очередь, обозначает определенное направление, определенное животное, которое является символом этого направления, а также, возможно, и определенную черту характера или настроение человека. В таком богатом символами мире предметы и события приобретают значения, которые могут показаться постороннему произвольными. Для местных жителей такие ассоциации и аналогии естественны, поэтому не требуют рационального обоснования. С точки зрения китайца, «лес», «весна», «восток» и «зеленый» подразумевают друг друга. Значения большинства символов связаны с культурой. Можно сказать, люди склонны организовывать мир в соответствии с определенным числом категорий, которые часто включают в себя элементы, цвета, направления и т. д. Впрочем, конкретная организация компонентов сильно отличается в зависимости от культуры.

Некоторые элементы употребляются чрезвычайно широко, например огонь и вода. В китайской картине мира огонь – ян, мужское начало, восходящее движение, радостное и фаллическое; вода – инь, женское и пассивное начало. Подобные интерпретации далеко не уникальны. Благодаря работам Фрейда и Юнга, которые обязаны многими своими идеями анализу сказаний бесписьменных народов и древней литературы, они широко вошли в современный дискурс. В психоанализе огонь символизирует стремящееся сознание176. Вода – образ бессознательного. Она бесформенна, но оплодотворяет, служит источником потенциальной силы. Вода символизирует женскую сторону человеческой личности. Погружение в воду означает угасание огня и сознания. Иначе говоря, смерть. Возможно, это объясняет, почему в китайской модели мироздания страх— это эмоция, связанная с водой. Вода в качестве женского начала символизирует мудрость и возрождение. Хотя она и страшна, однако стремящееся, сознающее «я» должно принять погружение и смерть, если хочет возродиться и достичь целостности. Это истолкование неожиданно находит поддержку в церемонии конголезских пигмеев, живущих вдали от высокоразвитых цивилизаций Евразии. Пигмеи тропических лесов распознают пять элементов: дерево, огонь, землю, воду и воздух. Доминирующим элементом, естественно, является дерево. Огонь также играет важную роль в хозяйственной и церемониальной жизни пигмеев, что удивительно, ведь они не знают, как его добывать. Им приходится повсюду носить его с собой. Во время ритуала смерти молимо женщины пытаются погасить драгоценный огонь, а мужчины пытаются раздуть его с помощью дикого эротического танца177.

Чувствительность к цвету проявляется уже в раннем возрасте. Даже трехмесячные младенцы, по-видимому, способны различать цвета. Цвета играют важную эмоциональную роль в нашей жизни, они могут быть самыми ранними человеческими символами. Любительские обобщения, однако, затуманивают связь между цветовым спектром и эмоциями: универсальные правила оказываются культурно-специфическими, а то и вообще уникальными случаями. Одно из, по-видимому, широко распространенных обобщений – деление цветов на «выступающие» и «отступающие». Красный, оранжевый и желтый называются «выступающими» цветами, поскольку создают у наблюдателя впечатление, что находятся к нему ближе других оттенков. Красный, в частности красно-оранжевый, привлекает особое внимание. Он стимулирует нервную систему, создает ощущение тепла. Благодаря красной окраске предметы кажутся тяжелее, чем они есть. Зеленый, голубой и сине-зеленый известны как «отступающие» цвета. Они ассоциируются с прохладой178. Синий цвет противопоставлен красному. Объект, окрашенный в синий, часто воспринимается более светлым, чем на самом деле. Цвета, влияющие на ощущение веса, также влияют на восприятие верха и низа. Там, где лифты снабжены разноцветными лампочками, красная стрелка неизменно указывает вниз, а синяя – вверх.

Основные цвета обозначают сильные эмоции. Маленькие дети проявляют мало интереса к смешанным или нечетким цветам, поскольку они, по всей видимости, обозначают неясности, лежащие за пределами их опыта. Среди хроматических цветов на первое место выходит красный, особое значение которого признают народы разных культур. Красный цвет символизирует кровь, жизнь и энергию. Красная охра использовалась в погребениях со времен позднего палеолита. Греческие, этрусские и римские саркофаги покрывались изнутри красной краской, а при погребении вплоть до настоящего времени использовался красный саван, хотя сейчас это характерно только для похорон папы римского179. В Китае красный цвет используется на свадьбах как символ жизни и радости. С другой стороны, красное небо означает бедствие и войну. Здесь нет противоречия. Красный – цвет крови, а кровь – это жизнь, однако пролитая кровь ведет к смерти. Кроме того, красный цвет символизирует энергию и действие – действие жизнеутверждающее, хотя и способное привести к смерти. Красный флаг – флаг революционного пыла.

Все народы различают «черное» и «белое», или «тьму» и «свет». Эти цвета повсюду отмечены мощными символическими ассоциациями: из всех хроматических цветов один лишь красный настолько же значим. Черный и белый цвета имеют как позитивные, так и негативные значения, например:

Тем не менее белый цвет имеет в основном положительные, а черный – отрицательные ассоциации. Эти два цвета символизируют противоположные и одновременно взаимодополняющие универсальные принципы. Аналогичными парами служат свет и тьма, появление и исчезновение, жизнь и смерть. Такие антиномии – разные способы выразить одно и то же. Речь идет о половинах целостной реальности. Одна переходит в другую в пространстве и развивается из другой во времени. Ритуалы, мифы и синтетические философские системы подчеркивают взаимодополняемость черного и белого. По отдельности, однако, эти термины часто представляют конфликтующие ценности. В западной традиции, как широко известно, черный цвет обозначает все негативные смыслы, связан с проклятием, злом, осквернением и смертью, в то время как белый символизирует радость, чистоту и доброту. Похожие толкования существуют и у множества незападных культур. Так, для бамбара180, темнокожего народа, обитающего в Западной Африке, белый цвет связан с царской властью, символизирует мудрость и чистоту духа, в то время как темные тона индиго ассоциируются с печалью и нечистотой. Нигерийское племя нупе связывает черный цвет с колдовством, злом и пугающими перспективами. У малагасийцев (Мадагаскар) слово «черный» ассоциируется с плохими качествами, злом, подозрительностью и неприятностями, а «белый» – со светом, надеждой, радостью и чистотой. Можно привести множество аналогичных примеров. Одной из причин негативного отношения к черному может быть детская боязнь ночи – времени изоляции, тревожных снов и кошмаров, когда невидимость привычного побуждает разыграться фантазию. Существует также страх слепоты181.

Таким образом, белый, черный и красный предстают цветами универсального значения. Согласно Виктору Тернеру, они относятся к древнейшим символам человечества. Тернер считает эти цвета важнейшими для человека, поскольку они представляют продукты жизнедеятельности человеческого организма, выделение или выработка которых связаны с обострением эмоций. Человека охватывают чувства, сила которых превосходит обычную. Он словно одержим силой, источник которой, как он полагает, находится за его пределами, в природе и обществе. Таким образом, символ как внеприродный продукт культуры на ранних стадиях развития тесно связан с органическими телесными переживаниями182. Физиологические события, связанные с тремя цветами, также воплощаются в социальном опыте, например:

Почти в каждом языке присутствуют специальные слова для обозначения черного и белого. Красный также стоит особняком среди хроматических цветов. Термин, обозначающий красный, как правило, является одним из старейших цветовых терминов в языке. Как правило, это не заимствованное слово. Развитие термина, обозначающего желтый, во многом следует логике развития красного. Как и слово, обозначающее красный, это старое слово цветового вокабуляра. Далее следуют зеленый и синий. В отличие от красного, который легко связать с кровью, ни желтый, ни зеленый, ни синий не являются бросающимся в глаза цветом какого-нибудь широко распространенного в природе явления. Желтый доминирует в Китае, потому что воспринимается как цвет земли и центра. Однако это толкование не получило широкого распространения. Зеленый очевидно легко связать с растениями, и в подавляющем большинстве языков термин, обозначающий зеленый, связан со словами, обозначающими растения и рост. Английские слова «зеленый» (green), «рост» (grow) и «трава» (grass) восходят к протогерманскому корню *gro-183, который предположительно означает «расти». Казалось бы, естественно ассоциировать синий цвет с небом, однако влияние неба на развитие терминов, обозначающих синий, было не столь значительным, как того можно было ожидать184. Почти повсюду синий последним из основных цветов получает для своего обозначения специальный термин. Во многих языках для обозначения синего как основного цвета вообще нет особого слова. Антрополог Брент Берлин и лингвист Пол Кей считают, что термины, обозначающие основные цвета, развиваются постепенно. Первым появляется слово для черного и большинства темных оттенков, затем – для белого и большинства светлых оттенков, после этого – слова для красного, оранжевого и желтого, потом – для зеленого и синего, следом – для коричневого185.

Идея «центра» и «периферии» в пространственной организации, возможно, универсальна. Люди во всем мире склонны представлять структуру пространства, как географического, так и космического, таким образом, что сами они оказываются в центре, а вокруг них располагаются более-менее четко очерченные концентрические зоны все меньшего и меньшего значения. Эта тема будет рассмотрена в следующей главе. Пространственные значения, преодолевающие границы отдельных культур, по-видимому, восходят к специфическим особенностям человеческого тела. Например, у человеческого тела есть спина и передняя часть. Каковы последствия этой асимметрии? «Держи нос по ветру» – самое четкое указание, которое можем дать заблудившемуся186. Идти вперед легко, поворачивать назад – нет. Более того, выражение «поворачивать назад» имеет отрицательный психологический оттенок, поскольку предполагает ошибку и поражение. «Перед» и «зад» не равны в социальном смысле. В некоторых культурах считается неприличным поворачиваться спиной к другому человеку, особенно если этот человек выше по статусу. Собрания людей часто организованы по иерархическому принципу. Важные персоны всегда сидят впереди, а маловажные отодвигаются назад. Соматическая и психологическая асимметрия проецируется на пространство, наделяющееся значениями, связанными с «передом» и «задом». Эта семантическая асимметрия пространства прослеживается на разных масштабах. Вход в большинство помещений располагается в их фронтальной части, а их внутреннее убранство организовано в соответствии с этим. В общественных зданиях и частных домах, особенно в домах представителей высшего и среднего класса, существует четкое разделение на переднюю и заднюю части. Многие старинные города имели парадные въезды. Только одна из дорог была королевской. Над ней возвышались великолепные ворота187.

«Открытый» и «закрытый» – пространственные категории, значимые для многих людей. Агорафобия и клаустрофобия – патологические состояния, однако открытые и закрытые пространства могут порождать и топофилию. Открытое пространство ассоциируется со свободой, приключениями, светом, публичной сферой, незыблемой классической красотой. Замкнутое пространство символизирует уютную безопасность утробы, уединение, темноту, биологическую жизнь. Возникает соблазн порассуждать о связи этих чувств с глубокими человеческими переживаниями, которые можно рассматривать с точки зрения фило- и онтогенеза. Когда-то предки человека, приматы, мигрировали как биологический вид из тропического леса, похожего на утробу матери, в более открытую и непредсказуемую среду саванны, напоминающую парк. Каждое рождение – выход из темного укрытия утробы в ослепительный мир, который поначалу кажется значительно менее гостеприимным. Начало истории городов, совпавшее на временной шкале культурной эволюции с развитием идеи трансцендентного, разбило окружавшую нас скорлупу образа жизни неолитических обществ, зависевших от территории и практик выживания. Привлекательность городов во многом связана со взаимным наложением уюта и великолепия, темноты и света, интимного и публичного.

Мегара и атриум188 ассоциируются с темнотой. Частный дом укрывает уязвимые физиологические процессы, в то время как открытые агора и форум являются местом, где человек реализует потенциал свободного гражданина. Старинные европейские города во многом привлекательны потому, что соединяют тесные жилые кварталы (темные лабиринты жизни) с просторными общественными площадями. Нас привлекают некоторые природные ландшафты. Знаменитый философ и эколог Пол Шепард считал, что их привлекательность связана с анатомией человека. Условием для возникновения привлекательного вида часто является узкий проход, ущелье, каньон или долина, открывающаяся на залитую солнцем равнину. Пейзаж средневековых легенд о Граале и преданий о Тангейзере – река, берущая начало из расколотого камня или горы, расположенных в Раю. В рассказе Эдгара Аллана По «Поместье Арнгейм»189 описывается река, текущая под нависшими ветвями через ущелье к обширному горному амфитеатру удивительной красоты. Что же касается реальной жизни, Шепард отмечает, что среди самых ранних пейзажей, привлекавших американцев, были долины рек и горные ущелья Новой Англии и Аппалачей. Ущелья и каньоны Дикого Запада не переставали привлекать путешественников даже в XIX веке, когда путешествия часто были весьма затруднительны. К примеру, фургонам не обязательно было проезжать через Врата Дьявола, располагавшиеся в юго-центральной части Вайоминга на Орегонской тропе. Однако, несмотря на легкий объезд, многие путешественники намеренно исследовали это ущелье, находя его внушающим благоговейный трепет190.

Какие еще пространственные характеристики вызывают широко распространенные среди людей эмоции? Что можно сказать о вертикальном измерении, которое противопоставляется горизонтальному? Общее мнение здесь – полагать их символической антитезой между трансцендентным и имманентным, между идеалом бестелесного сознания (устремленной ввысь духовности) и идеалом привязанной к земле личности. Вертикальные элементы ландшафта пробуждают чувство полета, неповиновения силе тяжести, горизонтальные – напоминают о сосредоточенности и покое. Архитектурные пространства способны вызывать определенные эмоции. Согласно филологу Морсу Пекхэму, мы склонны ассоциировать цельные твердые объемы и неглубокий рельеф с незыблемостью и стеснением, открытые павильоны и глубокий рельеф – с гибкостью и экспансией, сильную осевую симметрию – с высвобождением энергии, а незначительную – с ее сохранением191. Существование кинестетической связи между определенными физическими формами и чувствами человека предполагается глаголами, которые мы используем для их описания. Например, горные вершины и рукотворные шпили «парят», океанские волны, а также купола, венчающие здания, «вздымаются», арки «пружинят», пейзажи «раскрываются», греческие храмы «степенны», а фасады в стиле барокко «беспокойны»192. Более того, архитектурные формы, по-видимому, влияют на наше представление о размерах, расширяют или сужают пространство так, как не способны это сделать природные формы рельефа. Философ Сюзанна К. Лангер сказала об этом так: «Равнина, не ограниченная контурами холмов или береговой линией, во много раз больше, чем самое огромное здание, однако ощущение необъятности, скорее всего, возникнет у нас при входе в здание; и в этом случае это, несомненно, чисто формальный эффект»193.

Архитектурное пространство с идеально рассчитанными пропорциями, например интерьер собора Святого Петра в Риме, по-видимому, несколько смягчает восприятие его исполинского размера; с другой стороны, барочные интерьеры, лишенные такого рода соразмерности, неудержимы в своем разбегании194.

Для человеческого восприятия мира, как индивидуального, так и группового, характерно помещать в его центр собственное «Я». Эгоцентризм и этноцентризм, по-видимому, универсальные человеческие характеристики, хотя их проявления очень различаются в зависимости от социальной группы или отдельной личности. Поскольку сознание присуще для всякого индивида, мы неизбежно организуем мир эгоцентрически. Тот факт, что самосознание позволяет человеку полагать себя объектом среди объектов, не отменяет того, что такой взгляд укореняется в индивидууме. Эгоцентризм – привычка упорядочивать мир так, чтобы его составляющие быстро теряли значение по мере удаления от нашего «Я». Хотя люди сильно предрасположены к эгоцентризму, он крайне редко достигает своего полного развития. Причина этого – очевидная зависимость индивида от других с точки зрения биологического выживания и психологического комфорта, а также то, что наши представления о мире увязаны с ориентацией в пространстве – то, что находится впереди, не эквивалентно тому, что находится позади. Эгоцентризм – фантазия, которой удается преодолевать вызовы повседневного опыта.

Этноцентризм (коллективный эгоцентризм), напротив, может быть полностью достижим. В отличие от отдельного человека группа может быть самодостаточной или, по крайней мере, легко поддерживать иллюзию самодостаточности. Группы состоят из отдельных людей, и все умеют, хотя и в разной степени, различать «мы» и «они», разницу между настоящими и менее настоящими людьми, между родной землей и чужой территорией. «Мы» находимся в центре. По мере удаления от центра люди теряют человеческие качества.

Этноцентризм – общая черта человека. Древние египтяне, отрезанные от современников из Месопотамии пустыней и морем, принимали как данность свое превосходство над народами, с которыми сталкивались за рубежами долины Нила. Сознавая свою утонченность, они верили в неискушенность и простоту своих соседей. Они проводили различие между «людьми», то есть египтянами, и ливийцами, азиатами или африканцами, не обладающими полным человеческим статусом. Во времена национального кризиса, когда старый порядок рухнул, обычной жалобой египтян было то, что «иноземцы повсюду стали людьми».

Греческий историк Геродот так комментировал этноцентризм персов:

На северо-западе Нью-Мексико, несмотря на географическую близость, частые социальные контакты и мощное влияние средств массовой информации, пять культур сохраняют уникальные традиции196. Их сильный этноцентризм противостоит силам, стремящимся к культурной гомогенизации. Например, все пять групп называют себя людьми, то есть динех (dineh, навахо), «приготовленными» (cooked ones, зуни), «избранным народом» (мормоны), «людьми» (la gente, испано-мексиканцы) и «настоящими американцами» или «белыми людьми» (техасцы). Таким образом, каждая группа предполагает, что остальные не совсем люди. При ответе на гипотетический вопрос: «Что, если после продолжительной засухи местность опустеет, и с наступлением дождей придется основать новое сообщество, какое сообщество вы бы тогда создали?» – каждая группа неизменно указывает, что возродит себя, не допуская малейшей мысли об утопии, которая выходит за рамки местных традиций197.

Иллюзия превосходства и центральной роли, вероятно, необходима для поддержания культуры. Когда столкновение с беспощадной реальностью нарушает эту иллюзию, культура начинает склоняться к упадку. В современном мире стремительных коммуникаций небольшим сообществам нелегко верить, что они по-настоящему находятся в центре событий, и тем не менее, если они стремятся к процветанию, такая вера необходима. Отцы городов и муниципальные советники, похоже, понимают это и отчаянно пытаются поддерживать дух центральности, провозглашая свой город, например, «мировой столицей колбасных изделий» (Шебойган, штат Висконсин) или, еще более отчаянно, «крупнейшим городом для своего размера» (Тонтон, штат Массачусетс). Современные нации также придерживаются этноцентричного взгляда на мир, хотя и понимают, что не одиноки в своих притязаниях. Де Голль пытался вернуть французам центральность Франции198. До какого-то момента Британия воспринимала свое центральное положение в мире как само собой разумеющееся. В XIX веке этому было множество доказательств. Однако последовавшие за окончанием Второй мировой войны распад Британской империи, экономический кризис и превращение Америки и России в сверхдержавы вынудили Британию распрощаться с иллюзией своей центральности, заставили ее искать другой имидж, более соответствующий фактам, но тем не менее достаточный, чтобы поддерживать необходимый уровень национальной гордости.

Возможно, нам не покажется странным, что Китай так долго считал себя Срединным государством и что Британия в XIX веке, а США в XX веке полагали себя центрами мира. Однако подобная этноцентрическая точка зрения характерна для большинства, если не для всех народов, покуда они замкнуты в себе и не столкнулись с существованием других, более многочисленных или превосходящих их по численности. С точки зрения современной картины мира мы правы, когда именуем этноцентризм иллюзией, однако в прошлом опыт часто ее поддерживал.

Остяки, живущие в низовьях Енисея, – небольшая группа западносибирских охотников и рыболовов. Их космография опирается на географическую реальность, которой придано вертикальное измерение199. В центре остяцкой вселенной находится Енисей, он же Святая вода. Здесь и расположен человеческий мир. Остяки верят, что по мере удаления от берегов реки, то есть от центра, численность населения уменьшается, о чем свидетельствует весь их опыт. Над землей, на юге, находятся небеса, а под землей, на севере, – загробный мир. Остяки, подобно многим другим народам Северной Сибири, считают, что земля имеет наклон, и, таким образом, отождествляют «юг» с «верхом», а «север» – с «низом». Святая вода берет начало на Небесах и течет через средний мир в мир загробный.

Широкое и плоское Монгольское плато служит географическим водоразделом между крупными речными системами Сибири и Восточной Азии. Оно претендует на некоторую центральность. Монголы знают об этом, однако в их восприятии Монголия предстает не столько в виде плато, окруженного более высокими горами, сколько как огромный холм, расположенный в центре мира. Сами монголы живут на центральном кургане, а другие народы – ниже, на его склонах. С точки зрения большинства народов Сибири и Центральной Азии мир имеет круглую или прямоугольную форму. Существуют свидетельства того, что у некоторых групп вера в круглый космос была вытеснена космосом прямоугольной формы. Так, например, хотя народная поэзия якутов повествует о четырех углах неба и земли, для нее также характерна идея круглого неба и круглой земли. Небо бурят имеет форму опрокинутого котла, поднимающегося и опускающегося над земным диском, на котором буряты занимают центральное место200.

С точки зрения индейцев из Санта-Ана-Пуэбло в штате Нью-Мексико Земля является центром и главным объектом космоса201. Солнце, Луна, звезды, Млечный Путь прилагаются к Земле. Они должны сделать Землю пригодной для жизни человечества. Сама Земля квадратная и слоистая. Различаются стороны света, кроме того, в многослойную структуру космоса индейцев пуэбло включены вертикальные оси зенита и надира (рис. 1)202. Индейцы зуни, проживающие западнее, придерживаются похожих взглядов. Место их компактного проживания называется итивана (itiwana), или Срединное место. Вся вселенная ориентирована в соответствии с ним. Большая часть мифа об их происхождении связана с проблемой достижения Срединного места и определением правильности его расположения. Их соседи, навахо, занимаются разведением овец и земледелием. В отличие от индейцев пуэбло они живут отдельными хоганами, бревенчатыми хижинами, обмазанными глиной203. Навахо верят, что в прошлом они странствовали в поисках Срединного места. Каждый хоган – это срединное место. По сравнению с зуни навахо менее привержены идее центра. Им более близка идея концентрических зон жизненного пространства, которые постепенно становятся все более обособленными от центра.

Рис. 1. Космография индейцев пуэбло кересан, Пуэбло-Санта-Ана, штат Нью-Мексико, согласно работе Лесли Уайта

Эскимосы живут на арктической окраине обитаемого мира. Однако они не подозревали об этом, пока не вступили в контакт с многочисленными белыми людьми. До этой встречи они воспринимали среду своего обитания не только как географический центр мира, но и как центр культуры и населения. Например, в начале века гренландские эскимосы полагали, что европейцев посылают в Гренландию учиться у них добродетели и хорошим манерам. Охотник Агулак, эскимос айвилик с острова Саутгемптон, столкнулся с другим подобным недоразумением в Гудзоновом заливе. Он был очень удивлен, когда армия США начала присылать людей для строительства взлетно-посадочной полосы поблизости от Корал-Харбор. На протяжении многих лет до этого Агулак видел одних и тех же белых – ученых и торговцев. Уезжавшие часто возвращались, и все, казалось, были знакомы друг с другом. Агулак и другие охотники-эскимосы не без основания полагали: хотя белые люди отличаются друг от друга, их не очень много. Вторая мировая война, которая привела в эти места множество странных людей из внешнего мира, поколебала это устойчивое представление204.

До того как аэрофотосъемка смогла познакомить нас с истинным обликом острова Саутгемптон, эскимосов просили нарисовать их родной остров. Чертежи оказались удивительно точными, вплоть до мельчайших подробностей береговой линии (рис. 2). Заметным искажением были только размеры полуострова Белл – они были явно преувеличены. Это неудивительно: на полуострове проживает большинство местных. Тенденция преувеличивать размеры места своего проживания по сравнению с соседними территориями хорошо известна. Техасец, рисующий карту США, вероятно, изобразит огромный Техас, окруженный штатами поменьше, все более уменьшающимися по мере удаления от «Штата одинокой звезды». Такая точка зрения, в принципе, оправданна (Техас – второй по площади штат США после Аляски), однако житель Бостона из штата Массачусетс, скорее всего, продемонстрирует столь же яркую самонадеянность. Размеры Массачусетса, находящегося на 44‑м месте по площади из 50 штатов США, «вырастут» непропорционально его истинной площади. Эскимосы айвилик, как и большинство других людей, имеют эгоцентричный обычай переоценивать свою значимость по отношению к остальному миру. Эскимосы прекрасно разбираются в географии острова Саутгемптон, их точные знания распространяются на западное побережье Гудзонова залива, где они чаще всего охотятся. Помимо собственного опыта, эскимосы полагаются на слухи и сплетни. На составленных ими чертежах довольно хорошо представлены маршруты, ведущие к отдаленным местам, таким как фактории и города белого человека, однако представления об их расстоянии от острова Саутгемптон значительно преуменьшены. Когда эскимосы пытаются осознать мир, расположенный за пределами их родины, география уступает место космографии. Они полагают остров Саутгемптон центром плоской круглой земли, до внешней границы которой можно добраться за несколько недель путешествия.

Рис. 2. Остров Саутгемптон, Гудзонов залив, согласно Карпентеру

Представление о Земле как о плоском диске, окруженном водой и плавающем по волнам, характерно для многих частей света. Такая идея может укорениться в сознании людей, даже если окружающая их среда – пустынное плато, горная страна или остров. Например, индейцы племени юрок из Северной Калифорнии, несмотря на то что их родная земля представляет собой крайне неровную гористую поверхность, изображают мир двухмерным, в виде круглого диска (рис. 3). Юрок рыбачат на реке Кламат и собирают желуди в ее окрестностях. Они зависят от реки, которая является источником их основной пищи – лосося – и основным способом передвижения. Как правило, они избегают гор. Многочисленные тропы, их пересекающие, не столь важны для их путешествий и торговли, как река. У юрок отсутствует представление о сторонах света. Они ориентируются в соответствии с их главным географическим объектом, Кламат, указывая, что объект находится вверх или вниз по течению. Поскольку река извилиста, таким образом можно описать практически любое направление. Впрочем, преобладающая черта реки очевидна – Кламат делит мир юрок пополам. Стороны света не обязательны для симметричного мира. Мир, хорошо известный этим индейцам, относительно мал – около 150 миль (241 км) в диаметре. Юрок смутно осознают, что за его пределами существуют другие люди. Они знают о впадении реки Кламат в океан, но также уверены, что если пройти на десять или двенадцать дней вверх по течению, то снова доберешься до соленой воды. Круглая земля окружена водой, а Кламат пересекает ее посредине. Где-то на берегу реки Кламат, вблизи места, где в нее с юга впадает Тринити, ее крупнейший приток, находится ке́нек, центр мира. В этом месте было создано небо. Небо – сплошной купол. Над куполом находится небесная страна, которую соединяет с землей лестница. Под землей находится царство мертвых, куда можно попасть, спустившись по озеру205.

Рис. 3. Космография индейцев юрок, Северная Калифорния

Этноцентризм – характерная черта китайцев. Если даже гренландские эскимосы полагали, что европейцы пришли к ним, чтобы научиться добродетели и хорошим манерам, то нет ничего удивительного в том, что китайцы предположили нечто подобное, когда европейцы в конце XVIII века начали предпринимать попытки открыть Китайскую империю для торговли. Китай имел веские основания считать себя центром мира. На протяжении более чем трех тысяч лет своей истории он действовал как цивилизация, намного превосходившая племена, обитавшие с ней по соседству. На протяжении тысячелетий китайцы жили в замкнутом мире. В центре страны находятся плодородные аллювиальные равнины. Численность населения этого региона уже к IV веку до н. э., вероятно, достигла двадцати пяти миллионов человек. Здесь сложилась письменная культура, основные черты которой сформировались практически без участия внешних влияний. За пределами центральных равнин плотность населения резко уменьшается. На севере простирается степь, на западе – пустыни и высочайшая на планете горная система, на юге – тропический лес, а на востоке – море.

Китай не воспринимал себя «еще одной нацией» среди других стран, обладающих сопоставимым статусом. Государство находилось в центре мира и поэтому называлось Чжунго (Срединная империя). Еще более Китай был известен как Тянься («под небом», Поднебесная), Чжунъюань (Центральная равнина) или Сыхай (Страна между четырьмя морями). Последнее именование довольно неожиданно, поскольку древним китайцам было известно только одно море, расположенное на востоке. В данном случае это снова проявление тенденции, полагающей, что земля со всех сторон окружена водой. Под влиянием буддизма в Китае были созданы круговые чертежи вселенной, в центре которых изображались горы Куньлунь, осевая вершина мира. Рядом с ними располагалась Чжунъюань, плодородная китайская равнина. Более поздние версии такой религиозной космографии, дошедшие до нас в единичных экземплярах, включают в себя реальные географические детали – Великую китайскую стену, Хуанхэ, Корейский полуостров и Японию, однако поодаль от известного мира продолжает бушевать космографическая фантазия. Материк окружен океанским потоком, усеянным островами, за ним, впрочем, находится еще одно кольцо суши.

Круговая картина мира отступает от традиционных китайских представлений, согласно которым Земля имеет прямоугольную форму. Представление о последовательности прямоугольных царств, в центре которых находится Китайская империя, является традиционным. В самой ранней своей форме эта идея появляется в «Шу-цзин»206 и, возможно, датируется V веком до н. э. Согласно этой книге, Земля представляет собой как последовательность зон, культурность которых уменьшается по мере удаления от имперской столицы (рис. 4). Первая зона – территория царских владений. За ней следуют земли зависимых феодалов. Потом – зона умиротворения или пограничный пояс, где внедряется китайская культура. После – зона союзных варваров и зона бескультурных дикарей. Эта модель была популярна у китайцев, но ее без особых трудностей могли бы приспособить для своих нужд римляне. Две империи находились на противоположных концах Евразийского континента. Китайцы и римляне смутно подозревали о существовании друг друга, однако ни те, ни другие не ощущали необходимости в том, чтобы скорректировать этноцентрические взгляды в соответствии с известными фактами207.

Рис. 4. Традиционное этноцентрическое мировоззрение китайцев, восходящее к V веку до н. э.

Этноцентризм хорошо сочетается с идеей кругового космоса, ведь круг больше, чем любая другая фигура, подразумевает наличие центра. Множество западных карт и чертежей являются иллюстрацией характерной для человечества наклонности к размещению своего символического «Я» в центре симметрично организованного мира. Основная схема такая: в центре карты изображается земля округлой формы, ее со всех сторон окружает вода. Самый ранний из известных примеров этой схемы мы обнаруживаем на вавилонской глиняной табличке, выражающей ассироцентричную идею космоса. На ней изображено море, омывающее сушу, в центре которой располагается Вавилон. Греческая древность в лице Гомера полагала, что земля круглая, плоская, окружена широким потоком. На эти представления времен греческой архаики, возможно, повлияла вавилонская космология. С другой стороны, мы видели, что эта идея встречается по всему миру и характерна для народов, по всей видимости, не имеющих связей с древним Ближним Востоком. Вероятно, подобный ход мыслей свойственен человеческому разуму.

Древние греки считали Гомера авторитетом в области географии. Его представления о земле продолжали быть актуальными во времена древнегреческого историка, предшественника Геродота – Гекатея Милетского (расцвет деятельности – 520–500 гг. до н. э.). Гекатей разделял мир на два больших континента одинаковой протяженности: Европу на севере и Ливию-Азию на юге (рис. 5). Эти континенты в одном месте соединялись Кавказскими горами, но по большей части были разделены проходившим посредине водным поясом, образованным Средиземным, Эвксинским (Черным) и Каспийским морями. В V веке до н. э. высказывались сомнения относительно идеальной симметрии суши. Геродот порицал Гекатея за то, что он изображал «океан обтекающим землю, которая кругла, словно вычерчена циркулем». Его собственные представления были намного более сложными, он полагал очертания Земли гораздо менее правильными. С другой стороны, и он продолжает стремиться к симметрии, когда представляет верхнее течение реки Нил в виде линии, вытянутой с запада на восток, параллельно течению Истра (Дуная) в Европе. Греко-римский географ Страбон (ок. 63 г. до н. э. – 21 г. н. э.) приводит нас к началу современной географии. Согласно его книге, земля имеет сферическую форму, однако, в отличие от пифагорейцев, Страбон помещает ее в центр Вселенной. Обитаемый мир, согласно Страбону, – что-то вроде продолговатого острова в умеренных широтах. Он аккуратно разделен пополам Средиземным морем и Таврийской горной цепью. Площадь суши растет, что является следствием осознания исполинских размеров Азии. Хотя Европа больше не доминирует на карте, ее размеры все еще относительно преувеличены. В связи с уменьшением и смещением Европы из мирового центра Греция больше не могла претендовать на центральное положение. Однако вплоть до V века до н. э. Греция считалась центром мира, а Дельфы – центром Греции208.

Рис. 5. Гекатей Милетский (расцвет деятельности – 520–500 гг. до н. э.)

В Средние века круглая земля, окруженная водой, снова становится популярным изображением мира (рис. 6). Средневековые карты, напоминающие колесо, формируются из двух геометрических элементов – букв О и Т. Одна О обозначает границу воды, другая – границу суши. Буква Т, помещенная внутрь изображающего сушу внутреннего О, состоит из двух рек, Дона и Нила. Сливаясь в единую линию, они образуют горизонтальную черту буквы Т, вертикальной чертой которой является Средиземное море. Т делит землю на три части: к востоку от Дона и Нила находится Азия, в северо-западном секторе карты – Европа, в юго-западном секторе по обе стороны Средиземного моря – Африка. Таким образом, верхняя часть карты представляет собой восток, место, где восходит Солнце и воскресает Христос. Солнце является одним из символов Христа. Европа, кажется, занимает на Т-О-карте довольно скромное место. Она кажется карликом по сравнению с Азией, однако такое расположение элементов позволяет поместить Иерусалим в центр мира.

Первые T-O-карты восходят к VI веку. Их продолжали составлять более тысячи лет. Хотя мы можем понять, почему древние греки довольствовались геометрической простотой круглых карт, вызывает недоумение то, что они были так популярны в Средние века и после. До V века до н. э. лишь немногие греки могли иметь непосредственное знакомство с географией районов, расположенных за пределами Египта и Восточного Средиземноморья. Мы можем понять, почему им хотелось подчинить имевшиеся в наличии скудные знания теоретической схеме, которая представлялась им удовлетворительной по другим причинам. Однако ученым позднего Средневековья была доступна более точная информация. Мореплаватели составляли карты, показывающие истинные очертания морских побережий, а путешественники, начиная со времен Марко Поло, собирали географические факты, касающиеся внутренних районов Азии. Очевидно, что T-O-карты были бесполезны для мореплавания. Эти изображения не преследовали практических целей, но, однако же, не были и просто причудливыми фантазиями. Средневековые карты-«колеса» отражали веру и опыт теологической культуры, центром которой было христианство и его топографический символ – Иерусалим. Это было мировоззрение, определявшее действия, предпринимавшиеся практически во всех сферах средневековой жизни, от возведения соборов до крестовых походов209.

Рис. 6. Средневековые европейские T-O-карты

Осуществлявшиеся с начала XVI века Великие географические открытия и знакомство европейцев с отдаленными густонаселенными странами все больше усложняли религиозную картину мира, изображавшуюся на Т-О-картах. Святая земля утратила символический статус центра мира. Ее место было занято самой Европой. Этот европоцентричный взгляд нашел свое выражение в идее Европы. Опишем вкратце историю этой идеи. Деление суши на континенты, вероятно, восходит к греческим мореплавателям. К VI веку до н. э. греки были хорошо знакомы с особенностями Эгейского моря. Они знали, что путь на запад и восток преграждают огромные пространства суши. Эти ориентиры были названы соответственно Европой и Азией. Вскоре, однако, эти два навигационных термина приобрели политическое и культурное значение. Геродот рассуждал о вражде между континентами. Аристотель отмечал различия в темпераменте между европейцами и азиатами, ссылаясь на климат для объяснения этих различий. Не предпринималось попыток определить географические границы континентов. Сама эта идея утратила актуальность в эллинистический период и возродилась только с возникновением интереса к классической учености в эпоху Ренессанса. Позже, в эпоху, когда европейцы начали совершать большие океанские плавания, термины «Европа» и «Азия» были признаны полезными. Европой стали называть внутренние районы, обслуживающие порты между Кадисом и Тронхеймом, Азией – внутренние районы, простиравшиеся за многочисленными портами между Аравией и Японией. Два континента были разделены широким полуостровом Африка, который приходилось огибать морякам. Однако «Европе» предстояло обрести еще большее политическое и культурное значение. В конце XVII века народы западного мира ощутили потребность в собирательном названии, обозначающем их цивилизацию. Традиционно применявшийся для этого термин «западное христианство» казался неуместным после религиозных войн. Тогда для этого стало использоваться слово «Европа»210. Термин стал применяться к территории, объединенной общими историческими, расовыми, религиозными, языковыми корнями. Европа – это что-то конкретное. Азия – просто территории, не входящие в Европу. Она определяется при помощи отрицания, и при этом с европейской точки зрения, поэтому существуют Передняя Азия, Ближний Восток и Дальний Восток. Азия никогда не была чем-то единым. Ее народы сильно различаются по расовому типу, языку, религии и культуре. Арабы, индийцы, китайцы и балийцы не знали, что все они азиаты, это определение им дали европейцы. Азия была тенью, находящейся за пределами сознания Европы211. Европа смогла придать этой тени видимость реальности. Со временем слово «Азия» насытилось некоторым содержанием и стало довольно эффективно использоваться в качестве политического оружия, обращавшегося против европейцев. Так, например, во время Второй мировой войны японцы предпринимали попытки использовать идею Азии в своих интересах. Был выдвинут лозунг «Азия для азиатов», при помощи которого японцы стремились обратить гнев покоренных ими народов от самих себя на союзные державы.

Европоцентрическая точка зрения нечасто выражается картографически. Школьные атласы уделяют большое внимание европейским странам. Составители учебников, что совершенно естественно, хотят рассказать подробнее о собственной стране и ближайших соседях, а не об отдаленных землях. Существует, однако, один современный картографический прием, который вопиюще этноцентричен, так что вызывает в памяти античные круговые карты с центром в Греции и средневековые карты с Иерусалимом посредине. Этот прием сводится к изображению мира в проекции, центральная точка которой приходится на юг Великобритании или северо-запад Франции. На карте проводится круг, охватывающий половину земного шара (рис. 7212). Это материковое полушарие213. Оно включает в себя почти всю континентальную часть Евразии, всю Африку и Северную Америку, а также северную треть Южной Америки. За пределами круга находится океаническое полушарие. За исключением непригодных для жизни ледников Антарктиды и Гренландии, почти девять десятых площади Земли расположены в материковом полушарии, где проживает 95% мирового населения. Карта, что вполне объяснимо, пользуется в Великобритании некоторой популярностью. Она воспроизведена на страницах двух авторитетных учебников, классической монографии сэра Хэлфорда Маккиндера Britain and the British Seas («Британия и британские моря», 1902) и книги профессора Дж. Ф. Унстеда A World Survey («Обзор мира», т. 3, 1948), для того чтобы подчеркнуть центральность острова. При этом мы упускаем из виду тот факт, что в соответствии с этой же проекцией Британские острова – это окраина Арктического бассейна, расположенная вдали от центра ойкумены – освоенной человечеством части мира.

Рис. 7. «Материковое полушарие с изображением Средиземного океана и центрального положения Британии» (согласно Х. Дж. Маккиндеру, 1902)

В некоторых частях света люди верили, что за пределами известной им территории обитает высшая раса, полубоги. Вера ацтеков в божественный народ с белой кожей способствовала капитуляции этого народа перед Кортесом и его небольшим отрядом. Легкость, с которой европейцы колонизировали Африку, была обусловлена не только военным и технологическим превосходством. При некоторых столкновениях с туземцами, как, например, на Мадагаскаре, легенды которого предвещали прибытие могущественного народа, они имели еще и психологическое превосходство. Жители Маркизских островов, расположенных в южной части Тихого океана, встретив первую белую женщину, приняли ее за богиню. Очевидно, не все человеческие группы обладают одинаковой уверенностью в собственной важности.

Этноцентризм, будь то склонность помещать в центр Вселенной себя, свою страну или планету, можно преодолеть при помощи воображения. Работавшие на заре западной науки астрономы пифагорейской школы полагали, что Земля – просто планета, подобная Юпитеру и Солнцу. Центральное место во Вселенной занимал огонь, поскольку он, а не земля считался наиболее ценным ее элементом. В Средние века центральное место занимала Земля. Это казалось правильным, поскольку на ней родился Христос. Однако средневековое отношение к центральности было двойственным. С точки зрения некоторых мыслителей центральное расположение само по себе не было поводом для гордости. Средневековые писатели описывали Землю в крайне нелестных выражениях, именуя ее простой геометрической точкой или своего рода поганым ведром для отходов творения. Земля может быть центром, вокруг которого вращаются более крупные небесные тела, однако она также находится в самом низу космической иерархии. Возможно, самым известным примером преодоления эгоистической тенденции в западном мире стала революция Коперника, осуществившая замену геоцентрической теории гелиоцентрической. Не столь потрясающим основы мироздания, но все равно весьма примечательным с культурной и психологической точки зрения было то, как преодолевали эгоцентрические взгляды европейские ученые XVII и XVIII веков. Хотя европейские государственные мужи и патриоты могли полагать себя выше всех остальных, европейские писатели и ученые склонны были испытывать разочарование по поводу тирании и религиозной нетерпимости, царивших в их родных странах. В то же время они восхищались свидетельствами, сообщавшими о добродетелях заморских народов, населявших Северную и Южную Америку, Океанию и Китай. Вопреки укоренившейся привычке к самовосхвалению, философы эпохи Просвещения склонны были представлять Европу как средоточие тьмы, окруженное широким кольцом света214.

Люди как биологический вид обладают высоким разнообразием. Внешние физические различия между индивидуумами поразительны, однако незначительны по сравнению с внутренними. Увы, отнюдь не все «люди – братья». С точки зрения некоторых аспектов нашей конституции мы – практически разные виды215. Должен сразу сказать, что я имею в виду различия между индивидуумами; различия, обусловленные расой, относительно несущественны.

Индивидуальные биохимические и физиологические вариации с необходимостью влияют на отношение к жизни и окружающей среде. Мир дальтоника, должно быть, менее разноцветен, чем мир человека с нормальным зрением. Мы также замечаем и различия в темпераменте. Меланхолик или тихоня смотрит на жизнь иначе, чем сангвиник или буян. Основная причина различий в темпераменте кроется в железах внутренней секреции. Даже так называемые нормальные люди очень отличаются в этом отношении. Железы внутренней секреции выделяют в кровь гормоны, оказывающие заметное влияние на эмоции и самочувствие человека. Чтобы разобраться в том, насколько могут различаться установки по отношению к окружающей среде, нужно узнать кое-что о разнообразии физиологии и темперамента человека. В качестве наглядного примера того, насколько индивидуальность может быть важнее культурных факторов, рассмотрим случай с семьей, отправившейся в поход на выходных. Не всегда все проходит так гладко и весело, как уверяет нас реклама походных печек. Планируя поход, члены семьи могут повздорить по поводу того, куда, собственно, ехать, а когда группа достигнет места назначения, начать ссориться относительно того, где разбить лагерь, когда остановиться на ужин, какие достопримечательности посетить и т. д. Возраст, пол, темперамент и физиологические различия членов семьи легко перевешивают социальную потребность в гармонии и единстве.

В главе 2 были кратко рассмотрены человеческие чувства. Мы уделили основное внимание общим характеристикам людей как одного биологического вида. Теперь обратим внимание на различия. Что касается зрения, мы хорошо знаем, что некоторые люди слепы, некоторые не различают цветов, некоторые обладают прекрасным зрением, и многим приходится исправлять дефекты зрения с помощью очков. Менее известное зрительное дарование – способность видеть уголками глаз (периферийное зрение), которая имеет среди нормальных людей большую вариативность. Возможно, что мир, окружающий людей, одаренных периферийным зрением, более панорамен, чем мир людей, которые им не обладают. Если говорить об индивидуальных отличиях цветового зрения, наиболее хорошо известно такое нарушение зрения, как красно-зеленый дальтонизм. Люди, страдающие от него, видят мир только в желтых, синих и серых тонах. Однако существуют другие виды и степени чувствительности к цвету. На самом деле, при распознавании цветовых оттенков каждый из нас имеет свои слабые и сильные стороны. Существуют заметные различия в слуховом восприятии. Глухие люди не могут распознавать популярные мелодии, правильно настраивать клавишные инструменты, играть на струнных или духовых инструментах216. Мы можем измерить нашу способность распознавать высоту звука. Было обнаружено, что в этой области среди людей без каких-либо выявленных дефектов слуха существуют выраженные различия. Люди заметно отличаются друг от друга чувствительностью к шуму (и в частности, к видам шума). Сильно различается тактильная чувствительность. У некоторых людей, по-видимому, отсутствуют болевые рецепторы, поэтому порезы, ушибы и даже сломанные кости могут вызывать у них лишь незначительную боль. Боль нежелательна, но это тоже способ познания мира. Нечувствительность к боли опасна, поскольку боль предупреждает нас о возможных телесных повреждениях, которым требуется внимание. «Горячо» и «холодно» – субъективные реакции, которые сильно различаются у разных людей. Нетрудно стать свидетелем того, как один человек спешит открыть форточку, в то время как другой натягивает пальто, третий, торопясь, вынужден пить горячий кофе маленькими глотками, а четвертый проглатывает его залпом. Но, пожалуй, самыми удивительными из всех являются различия нашего мозга. Мозг варьирует от человека к человеку с точки зрения всех характеристик, которые можно наблюдать и измерить. Я склонен полагать, что люди обладают весьма разнообразными умами217.

Связь физической конституции с характером и темпераментом – общее место в литературе. Такие бессмертные порождения писательского воображения, как Фальстаф218 и мистер Микобер219, Шерлок Холмс и мистер Мэрдстоун220, немыслимы без их характерного телосложения. Тело и личность представляются чем-то единым. Представить Микобера худощавым так же трудно, как Холмса толстым. В повседневной жизни люди часто, не отдавая себе в этом отчета, делают выводы о характере и таланте по внешнему виду. Все происходит так естественно. Однако несмотря на то что это безусловно важно для понимания поведения, ученые не торопятся утверждать или хотя бы размышлять о том, что это связанные вещи. В 1930‑х и 1940‑х годах американский психолог Уильям Шелдон предпринял смелую попытку связать тип телосложения (соматотип) с темпераментом. Его работа подверглась резкой критике за наивность введенной в ней таксономии221, однако недавние исследования поддерживают некоторые из его выводов222. Шелдон распределил людей на три разряда, представляющих висцеральный (эндоморфия223), мышечно-скелетный (мезоморфия) и кожно-нервный (эктоморфия) типы развития, следующим образом:

Каждый тип телосложения связан с определенной группой черт характера, которые могут оказывать влияние на отношение к окружающей среде.

Слабое место предложенной Шелдоном характеристики типов телосложения – то, что отдельные критерии оценки костной ткани, жира и мышц могут варьировать независимо друг от друга. Телосложение и темперамент взаимосвязаны, однако пока не найдено полностью удовлетворительного способа их оценки. Если предположить, что личностные черты и темперамент определяются конституцией человека, даже если причины ее кроются в генетике и не связаны с шелдоновскими соматотипами, то возникает вопрос, как они соотносятся с нашими специфическими способностями, важными для восприятия мира. К примеру, визуальное восприятие пространства. У разных людей способности к нему разные. Генетик Дж. М. Тодей сообщает, что за время своей преподавательской карьеры регулярно сталкивался с тем, что некоторая часть студентов, по-видимому, совершенно неспособна, имея двухмерное сечение клетки, представить ее в трехмерной форме. Подобные люди испытывают серьезные трудности, когда их работа требует подобных умений224. По-видимому, способность к пространственному мышлению и ориентации в пространстве, с одной стороны, как-то связана со способностями к математике, а с другой – с неспособностью выражаться ясно. В ходе статистического анализа небольшой выборки населения Макфарлейн Смит выявил следующие гипотетические корреляции между личностными качествами и пространственными/вербальными навыками.

1. Низкие баллы по тестам на пространственные способности коррелируют с эмоциональной нестабильностью в большей степени, чем низкие баллы по тестам на вербальные способности.

2. Такие личностные характеристики, как уверенность в себе, настойчивость и энергичность, больше связаны с высокими показателями в тестах на пространственные способности, нежели с высокими баллами в тестах на вербальные способности.

3. Люди с высоким уровнем пространственных и механических навыков имеют маскулинные взгляды и интересы. Они имеют склонность к интровертности и асоциальному поведению. Напротив, люди с относительно высокими вербальными способностями – экстраверты и, скорее всего, демонстрируют феминные взгляды и интересы.

4. Человек с высоким уровнем пространственных способностей воспринимает фигуру мысленно в виде довольно крупных фрагментов. Он рассматривает ее как единое целое, не переключая внимание с одного элемента на другой, склонен классифицировать объекты скорее по форме, чем по цвету225.

Убедительное и точное выражение своего отношения к окружающей среде требует высокого уровня владения языком. Именно литературные описания, а не социальная наука способны донести до нас в подробностях и мельчайших оттенках то, как люди воспринимают окружающий мир. В отличие от социальных наук реалистический роман имеет своей целью не столько точное изображение культуры, сколько характеристику индивидуальности человека, в эту культуру погруженного. Уникальный голос ускользает от матрицы социологических интерпретаций. Стремясь дать ему объяснение, романист касается факторов, которые сами по себе малозначительны: врожденных способностей (темперамента), с одной стороны, и жизненных перипетий (судьбы) – с другой. Писатели создают вымышленных личностей. Сами они личности, которые осмеливаются говорить о чем-то большем, чем формальный дискурс их общества. Люди по-разному относятся к жизни. Это банальность, и мы охотно с ней соглашаемся. Однако писатели способны выражать различия взглядов на мир в тончайших нюансах. Их книги учат нас своеобразию каждого человека. В доказательство этого тезиса мы обратимся к уникальным взглядам, характерным для нескольких известных писателей, а затем рассмотрим особый тип отношения к окружающей среде, для характеристики которого, по-видимому, потребуется исследовать вопрос об аскетическом темпераменте.

Русские писатели Лев Толстой (1828–1910) и Федор Достоевский (1821–1881) – титаны современной литературы, относившиеся к творчеству друг друга со смесью восхищения и беспокойства. Оба отличались гигантской жизненной силой и создавали масштабные сочинения, превосходно изображавшие сложные переплетения человеческих душ и русского общества девятнадцатого столетия. Тем не менее миры, которые они видели, имели между собой мало общего.

Мир Толстого поистине гомеровский. Его взгляды на жизнь и природу больше совпадали с мировоззрением легендарного древнегреческого сказителя, чем со взглядами его современника Достоевского. По словам литературоведа Джорджа Стайнера, произведения Толстого и гомеровский эпос объединяют

В первой части эпилога «Войны и мира»228 Толстой отождествляет жизнь в деревне с хорошей жизнью. Этическая и литературная структура романа «Анна Каренина» строится на противопоставлении между городом и деревенской усадьбой. Достоевский, напротив, полностью захвачен городом. Хотя город может быть адом, спасения точно не стоит искать в деревне, оно доступно только в Царстве Божьем. В романах Достоевского немного пейзажей. Даже там, где он обращается к природным красотам, обстановка остается городской:

Город может быть проклят, однако Достоевский не в состоянии представить другого места, на фоне которого могли бы разворачиваться наполненные особым смыслом человеческие драмы. Его дом – город, каким бы сырым и неуютным он ни был. Толстой, как кажется, напротив, чувствует себя хорошо в городской среде только тогда, когда она терпит крах. Его красноречие достигает своих вершин во время описания московского пожара.

Образы города в стихах трех выдающихся американских поэтов, Томаса Элиота, Карла Сэндберга и Эдварда Каммингса, нелегко сочетаются друг с другом. Образы Элиота всегда мрачны, иногда омерзительны. В его городе желтый дым стелется по улице и трется спиной об оконные стекла; одинокие мужчины в одних рубашках высовываются из окон230; порывистый ливень ворошит увядшие листья и обрывки газет на пустырях231. Когда наступает утро, поэт приглашает нас подумать о тех, кто раздвигает выцветшие занавески в тысячах меблированных комнат232, и о тех, кто в отчаянии сидит на краю кровати, обхватив желтые ступни грязными руками233. «Чикаго» Сэндберга, напротив, полон торжественного пафоса. Это шумный, порочный и жестокий город. В нем много голодных женщин и детей. Однако поэт восклицает: «Приди покажи мне город иной главой непокорный поющий так гордо что жив он и груб могуч и коварен»234. Сэндберг описывает мегаполис при помощи громких эпитетов. Каммингс, как и Элиот, концентрируется на выразительных деталях, но его городские образы более благодушны. В одном стихотворении он воспевает весну в городе. Весна творит веселые вещи. Она заманивает неосторожных майских жуков и легкомысленных дождевых червей на пересечения тротуаров, уговаривает мелодичного мартовского кота спеть серенаду своей даме, наполняет парки прыщавыми перезрелыми кавалерами и хихикающими девицами, жующими жвачку235.

Трепещущий мир, готовый растаять при малейшем изменении освещения, – важный аспект восприятия, присущего произведениям Вирджинии Вулф. Рассмотрим отрывок из ее романа «На маяк»:

Эффект эфемерности и хрупкости в этом описании места достигнут за счет внимания к звукам. По сравнению со зрением слух – не сосредоточенное и пассивное чувство. Звуки слышны без контекста: «…ухо тщится связать (их) и, кажется, вот-вот сложит в музыку, но они остаются всегда неразборчивыми»237. Вещи, которые мы видим, достигают совместной гармонии при помощи фона, переднего плана и перспективы. Звук представляет собой постоянное изменение, а визуальный образ постоянен. Глухим людям мир кажется статичным, слепым – непредвиденным.

Жизнь в суровой местности, скудной, как пустыня или монашеская келья, противоречит нормальному человеческому стремлению к легкой и изобильной жизни. Тем не менее люди периодически устремляются в пустыню, стремясь избежать порока и сладострастной роскоши городской жизни. Стремление к простоте, которое нарушает принятые социальные нормы и требует принести себе в жертву мирские блага – симптом глубоко укорененного предубеждения, объясняющего это поведение исключительно культурными ценностями того или иного времени. В чем же заключается положительная привлекательность аскетизма? Аскетизм – самоограничение, но самоограничение – это не только средство достижения определенной цели, но и то, что само по себе может быть способом самоутверждения. Аскетическая практика может восприниматься как власть, господство духа над материей, а пустыня – как суровый этап Откровения.

Библия – богатый источник противоречивых представлений об окружающей среде. Например, израильтяне питали к пустыням нормальное человеческое отвращение. Земля, которую они искали, должна была течь молоком и медом. Этой идее противостоял аскетизм, отождествлявший человеческую добродетель и Благодать Божию с пустыней. Контакты с Богом, как непосредственные, так и косвенные, осуществлявшиеся посредством пророков, происходили в безотрадных местах, вдали от шумных людей и отвлекающего грохота рек. Нагой ландшафт отражал чистоту веры. В первые века христианства отшельники усердно искали Бога в тишине и безлюдье пустыни. Их отношение к природе и окружающему миру могло быть весьма эксцентричным. Так, например, египетский отшельник Антоний Великий осуждал восход солнца, поскольку оно мешало ему молиться. Авва Авраам восхвалял бесплодные земли, не отвлекавшие людей мыслями о сельском хозяйстве. Святой Иероним писал: «Для меня город – темница, а пустыня – рай»238.

В наши времена Бог удалился из мира, однако пустыня по-прежнему сохраняет свою неоднозначную привлекательность для людей аскетического склада характера. Нельзя подумать о Чарльзе Даути и Томасе Лоуренсе239, не вспомнив пустыню, ставшую естественной сценой, на которой разворачивались их ошеломительные жизненные истории. Всегда будут люди, которые пожелают оставить благоприятное окружение, чтобы устремиться в пустыню или в какое-нибудь другое суровое место, чтобы столкнуться с беспощадной реальностью и ее откровенным великолепием. Необоримое очарование пустыни стоит за первым абзацем завещания Лоуренса «Семь столпов мудрости»:

Сельская железнодорожная станция может быть не менее безотрадна, чем пустыня. Они привлекают настоящих героев по причинам, которые трудно понять обыкновенному человеку. Симона Вейль утверждала, что ее истинное место в мире – это пустой зал ожидания железнодорожного вокзала. Джордж Оруэлл провел последние годы на унылых Гебридских островах. Людвиг Витгенштейн мог бы наслаждаться комфортной и культурной жизнью кембриджского дона, однако презирал материальные удобства – его комнаты в Тринити-колледже были скудно обставлены, и он спал на парусиновой койке. Альбер Камю размышлял, будучи на пике своей славы:

Связь между врожденными способностями и развитием особого взгляда на мир изучена очень слабо. Общаясь с людьми, мы принимаем как данность существование эксцентричных взглядов, которые не вполне объясняются такими культурными факторами, как семейное происхождение, воспитание и образование. Примеры, приведенные выше, предназначались для того, чтобы допустить существование представлений, настолько своеобразных, что это позволяет предполагать, что они являются врожденными, и таким образом объяснить некоторые наклонности темпераментом, этой непредсказуемой смесью гуморов242. Впрочем, убедительных доказательств этому мало. Мы чувствуем себя увереннее, когда соотносим разнообразие человеческих представлений об окружающей среде с биологическими категориями пола и возраста.

Деление на мужчин и женщин не произвольно. Физиологические отличия между мужчиной и женщиной ясно различимы, и можно предполагать, что это влияет на наше восприятие мира243. Средний самец тяжелее и мускулистее среднестатистической самки. Такое различие между полами характерно почти для всех млекопитающих. В тканях мужчины меньше жира, поэтому он чувствительнее к холоду, чем женщина. Кожа женщины более нежная и, вероятно, более чувствительна, чем у мужчины. Она восприимчивее к тактильным ощущениям. Девочки чувствительнее мальчиков к запахам, особенно после полового созревания. Можно легко определить и другие физиологические различия, влияющие на восприятие и поведение мужчины и женщины. Однако сейчас мы говорим о среднестатистических или нормальных мужчинах и женщинах. Из этих правил существует множество исключений, а то, что мы не вполне понимаем связь между физиологией и представлениями о мире, побуждает нас задаться вопросом: существует ли характерный женский способ восприятия мира, который отличается от мужского? Еще больше запутывает эту проблему исключительное влияние культуры на поведение и жизненные установки. Во всех известных культурах мужчинам и женщинам отводятся особые роли, их с детства учат вести себя по-разному. Тот факт, что исключений из этого правила не существует, свидетельствует о том, что оно коренится в биологии244.

Психологи-бихевиористы склонны приуменьшать важность пола. Психоаналитики, находящиеся под влиянием Фрейда, склонны ее акцентировать. Немецко-американский психолог и психотерапевт Эрик Эриксон считает, что пол играет важную роль в том, как дети организуют пространство. В его книге «Детство и общество» есть раздел, озаглавленный «Генитальные модусы и пространственные модальности». С точки зрения психоанализа, и в частности согласно Эриксону, «высокий» и «низкий» – мужские переменные; «открытый» и «закрытый» – женские модальности. Эксперименты со свободной игрой в кубики свидетельствуют: когда девочка строит какую-то сцену, то обычно это бывает либо домашний интерьер, представляющий собой мебель без стен либо простое ограждение. В сценах, построенных девочками, люди и животные в основном находятся внутри этого интерьера или ограждения, принимая статичное положение. Сцены, которые строят мальчики, – это прежде всего дома с тщательно отделанными стенами или фасады с выступами, представляющими орнаменты или пушки. Возводятся высокие башни. В сценах мальчиков люди и животные чаще находятся за пределами ограждений или зданий, больше объектов перемещается по улицам и перекресткам. Строя высокие башни, мальчики играют с идеей разрушения. Руины, по мнению Эрика Эриксона, – исключительно мужские сооружения245.

Шекспир говорит о семи возрастах человека246. Он характеризует их с таким красноречием, что они представляются семью разными личностями. Мы можем иметь сомнения по поводу того, какое влияние на наше пространственное поведение и отношение к окружающей среде оказывают тип телосложения, пол и другие врожденные качества. В то же время очевидно, что наш жизненный цикл влияет на них весьма значительно. Говоря о человеке, социальные науки обычно имеют в виду активную взрослую личность. Однако взрослая жизнь – лишь один из этапов жизни, подобный предшествующим ему младенчеству, отрочеству и юности и последующему старению. Каждый возраст имеет характерный облик и мировоззрение. В течение долгой жизни мы неизбежно переходим от младенчества, которое «блюет и хнычет на руках у няньки», ко второму детству, в котором спрашиваем себя: «Где слух? Где зубы? Зренье? Обонянье?»247

Младенец безмирен до такой степени, что не способен отделить себя от окружающей среды. Он воспринимает ее и реагирует на средовые стимулы, при этом, по всей видимости, лучше различая звуки, чем визуальные образы. Он, прежде всего, очень чувствителен к прикосновениям. Как известно каждой матери, младенец обладает сверхъестественной способностью понимать ее настроение в зависимости от того, как она его держит. Говоря точнее, он реагирует на едва заметные изменения давления и температуры, поскольку не воспринимает мать как отдельную личность. Примерно к пятой неделе глаза ребенка способны фиксироваться на предметах. Первая форма, которую он распознает, – это человеческое лицо, или даже абстракция лица, подобная двум точкам и линии, нарисованным на бумаге. Однако он не может различать геометрические объекты с четкими границами вроде квадратов и треугольников. В отличие от человеческого лица, прямоугольник не нужен ему для выживания248. Примерно к трем-четырем месяцам младенец может четко различать лицо матери, но представления о человеке в целом у него по-прежнему нет. Когда ребенок смотрит на кого-то, его взгляд фиксируется на частях тела, он видит рот, руки и т. п. Лишь примерно в шесть месяцев он начинает проявлять признаки восприятия другого человека. Пространственный опыт младенца сильно ограничен. В начале жизни ребенок познает мир ртом, к этому органу сводится все его пространство. Некоторый пространственный опыт сообщает ему дыхание. Горизонтальное положение кроватки и вертикальное положение по отношению к телу матери, когда младенца берут на руки для срыгивания, знакомят малыша с реальностью измерений пространства. Что касается цвета, то младенцы реагируют на него, по-видимому, уже в возрасте трех месяцев.

Маленькие дети, по-видимому, предпочитают теплые цвета холодным. По мере взросления предпочтение теплых цветов, особенно желтого, снижается и с возрастом продолжает уменьшаться249.

Младенец улыбается и человеческому лицу, и листу бумаги с нарисованными точками. Это означает, что при визуальном контакте он не различает одушевленные и неодушевленные предметы. Однако он, вероятно, различает их сенсомоторным способом. Маленький ребенок – анимист: он реагирует на все подвижные объекты так, словно они живы и обладают собственной волей. Даже шестилетний ребенок может считать облака, солнце и луну живыми и способными следовать за ним, когда он ходит250. Мир маленького ребенка ограничен его конкретным окружением. Он по природе своей не любитель глазеть на звезды. Отдаленные объекты и панорамные виды не особенно его интересуют. Для пяти- и шестилетних детей пространство не имеет сложной структуры. Маленький ребенок не воспринимает его как среду, которую можно разделить на отдельные измерения. Первое, что он начинает различать, прежде всего в связи с тем, что эти понятия вытекают непосредственно из строения человеческого тела, – это верх и низ, лево и право, перед и зад. Другие характеристики пространства, вроде открытости и закрытости, компактности и рассеянности, остро- и тупоконечности, начинают осознаваться позже251. Понятие «ландшафт» не имеет для маленького ребенка особого смысла. Во-первых, чтобы видеть ландшафт, нужно быть способным провести четкую границу между собой и всем остальным, а эта способность еще слабо развита у шести- или семилетнего ребенка. Во-вторых, чтобы видеть ландшафт и оценивать его эстетически, требуется способность выделять в природе участки без очевидных границ, осознавая, что их пространственные характеристики обладают согласованностью, и задавая себе такие вопросы, как: видим ли мы здесь четкое противопоставление вертикальных и горизонтальных компонентов? гармонично ли расположены эти закрытые объемы на поверхности открытой равнины? уравновешивается ли густая листва справа чередой ив, растущих слева? Хотя ландшафт ускользает от внимания маленького ребенка, он все-таки отчетливо видит его отдельные составляющие: пень, большой валун, воду, бурлящую на одном из участков речки. Когда ребенок становится старше, его понимание пространственных отношений растет по мере осознания сущности объектов, которые их определяют. Что касается цветовых предпочтений, то для ребенка не представляют особого интереса смешанные цвета вроде сиреневого, бежевого, лавандового, однако яркие оттенки привлекают его до такой степени, что у него появляется склонность группировать геометрические объекты не по сходству формы, но на основе одного и того же цвета. Все, что блестит, – золото. Таким образом, мир маленького ребенка одушевлен и состоит из ярких, четко очерченных объектов, расположенных в слабо организованном пространстве.

Взрослому человеку трудно вернуть утраченную яркость чувственных впечатлений. Редкими исключениями могут быть свежесть пейзажа после дождя, особенный аромат кофе перед завтраком, когда концентрация сахара в крови низкая, острота восприятия окружающего мира во время выздоровления после продолжительной болезни. Ребенок, начиная примерно с семи-восьми лет и заканчивая началом подросткового периода, большую часть времени живет в этом ярком мире. В отличие от малышей ребенок постарше не привязан к ближайшим предметам и окружению. Он способен воспринимать пространство в различных измерениях, различать мельчайшие оттенки цвета и распознавать гармонию линий и объема. Он обладает большинством познавательных способностей взрослого человека. Он способен видеть ландшафт и как участок искусно обустроенной реальности «на улице», и как нечто, что находится вокруг и проникает повсюду, некую силу. В таком возрасте ребенок, как правило, не обременен мирскими заботами, учебой, свободен от укоренившихся привычек и не считается со временем. Другими словами, он полностью открыт миру. Писатель Фрэнк Конрой в автобиографической книге «Остановить время» описывает, как эта детская открытость влияет на восприятие самого обычного окружения. Автору было тогда тринадцать лет, он ехал на велосипеде и никуда конкретно не направлялся:

Люди едва осознают, что с возрастом их чувства притупляются. Физиологические факторы, влияющие на это ухудшение, можно измерить. Ребенок имеет многочисленные вкусовые рецепторы на твердом и мягком нёбе, стенках горла и центральной верхней поверхности языка. По мере взросления человека эти рецепторы постепенно исчезают, а вкусовая чувствительность ослабевает. Чтобы ощутить, что раствор сахара сладок, пожилому человеку потребуется в три раза большая концентрация, нежели молодому. Зрение ослабевает. Пожилые обращают больше внимания на информацию, поступающую через периферические рецепторы глаза, усиливающие движение. С возрастом мир становится немного более серым: ухудшается распознавание цветов в фиолетовой части спектра. Хрусталики глаз становятся более желтыми, не пропуская ультрафиолетовое излучение и часть фиолетовых волн спектра. Резко ухудшается слух в высокочастотном диапазоне. В то время как молодой человек с нормальным слухом может распознавать звуки частотой 20 000 герц, в зрелом возрасте некоторые люди уже не способны слышать звуки частотой более 10 000 герц. При усилении глухоты мир кажется неподвижным, теряется биение жизни. По мере ослабления зрения и слуха сужаются границы воспринимаемого мира. Снижение мобильности еще больше ограничивает мир пожилых людей, не только в очевидном географическом смысле, но также из‑за уменьшения тактильно-соматических контактов с окружающей средой при лазании, беге, ходьбе. Молодые люди наполняют будущее фантазиями, в то время как старики создают фантазии на основе продолжительного прошлого, иногда искажая его. Мир пожилых людей становится меньше не только по причине потери чувствительности, но и потому, что сокращается их будущее. По мере того как сужается будущее, сужается и пространственный горизонт, так что старики, подобно детям, эмоционально вовлекаются в мир непосредственно близких им событий и объектов.

Когда мы начинаем принимать во внимание стадии жизненного цикла, разнообразие человеческих реакций на мир выходит за рамки того, что обычно изучают социальные ученые. Кроме всего прочего, пространственные способности весьма различны и среди людей одной возрастной группы. Все люди взрослеют и стареют с разной скоростью. В возрасте девяноста лет Пабло Казальс продолжал прекрасно играть на виолончели и дирижировать оркестром. Многие современные художники и ученые, например писатель Лев Толстой, математик, логик и философ Альфред Норт Уайтхед, художник Пабло Пикассо и философ Бертран Рассел, вели активную творческую жизнь в очень преклонном возрасте. Шарль Де Голль оставался важной политической фигурой и после семидесяти.

Чтобы понять предпочтения человека в отношении окружающей среды, нам может понадобиться изучить его биологическое происхождение, воспитание, образование, работу и материальные условия его жизни. Чтобы понять групповые установки и предпочтения, следует знать культурную историю и опыт группы, связанный с ее физико-географическим окружением. Ни в том, ни в другом случае нельзя полностью отделить друг от друга культурные факторы и влияние физического окружения. Понятия «культура» и «окружающая среда», как и понятия «человек» и «природа», взаимно накладываются друг на друга. Впрочем, для начала удобно представить их как отдельные понятия. Таким образом, мы можем сосредоточиться сначала на культуре, а затем на окружающей среде (глава 7). Мы получим две взаимодополняющие точки зрения на то, как люди воспринимают окружающую среду и ведут себя по отношению к ней. Начнем с культуры и обратимся к следующим темам: (1) культура и восприятие окружающей среды; (2) половые роли и восприятие окружающей среды; (3) различия в отношении к окружающей среде между приезжими и местным населением; (4) различия в отношении к одной и той же природной среде пришлых колонистов и исследователей с разным происхождением и опытом; (5) одна и та же среда и различные мировоззрения; и (6) изменения в отношении к окружающей среде.

Может ли культура влиять на восприятие до такой степени, что человек начнет видеть несуществующее? Галлюцинации известны как некоторым людям, так и целым человеческим группам. Это явление завораживает, поскольку восприятие несуществующего объекта, по-видимому, соответствует правилам нормального восприятия. Если галлюцинаторный образ стоит перед столом, то загораживает часть стола, когда он отступает, то кажется меньше. Галлюцинации часто являются симптомом стресса, переживаемого индивидом или группой. Охваченные экстазом паломники, ожидающие чуда, могут увидеть Деву Марию. Многие люди утверждают, что видели летающие тарелки. Подверженные таким воздействиям группы обычно составляют незначительное меньшинство общества. Интересен вопрос: могут ли галлюцинации быть нормальным (то есть общепринятым) явлением в культуре? Антрополог, археолог и бизнесмен Альфред Ирвинг Хэллоуэлл полагал, что индейцы племени оджибве, живущие в районе озера Виннипег, испытывают настоящую иллюзию восприятия. Это не просто особенность отдельных индивидов, но культурная черта целого народа. Оджибве видят чудовищ-каннибалов, известных как виндиго. Рассказ одного из стариков этого племени завершается следующим образом:

Оджибве вовсе не наивны в отношении того, что видят и слышат. Напротив, они опытные лесные жители, досконально знающие среду, которая их окружает. Более того, обычно они объясняют пугающие их звуки естественными причинами. В связи с этими фактами Хэллоуэлл замечает:

Когда ощущение и его интерпретация не разделены промежутком времени, как при наблюдении виндиго, уместно говорить об опыте как о восприятии в узком смысле. Если промежуток времени есть, то могут сформироваться идеи. Человек может посмотреть на дело со стороны и объяснить сигналы восприятия каким-нибудь рациональным образом. Одно из объяснений становится предпочтительным, его нужно придерживаться, потому что оно кажется верным. Истина не возникает посредством исследования фактов с объективной точки зрения. Истина воспринимается субъективно как часть какого-то общего опыта и мировоззрения. Это различие можно осознать, рассмотрев представления индейцев хопи о пространстве. Пространство хопи отличается от статичной трехмерной структуры, известной белому человеку. Хопи она известна тоже. Однако для индейца хопи точка зрения белого человека является лишь одной из возможных, в то время как собственные представления видятся верными, потому что соотносятся со всей полнотой его опыта.

Это проясняет следующий диалог между антропологом Дороти Эгган и ее информантом из племени хопи. Представитель хопи говорит: «Закрой глаза и расскажи мне, что ты видишь из дома хопи в Большом Каньоне». Эгган с энтузиазмом описывает красочные уступы каньона, тропу, которая, извиваясь, уходит за его край, а затем появляется снова, пересекая расположенное пониже плоскогорье, и т. д. Хопи улыбается и говорит: «Я тоже вижу красочные уступы и понимаю, что ты имеешь в виду, но твои слова неверны». С его точки зрения тропа ничего не пересекает и никуда не исчезает, она – лишь протоптанная часть плоскогорья. Хопи продолжает: «Тропа все еще здесь, даже когда ты ее не видишь, ведь я могу видеть ее целиком. Мои ноги прошли по тропе до самого низа. Еще один вопрос: ты ходила в Большой Каньон, когда описывала его?» Эгган отвечает: «Нет, конечно, я этого не делала». Хопи отвечает на это: «Часть тебя была там или часть его была здесь». Потом он с широкой улыбкой добавляет: «Легче подвинуть тебя, чем подвинуть какую-нибудь часть Большого каньона»255.

В культурах, где половые роли сильно различаются, мужчины и женщины будут обращать внимание на различные аспекты окружающей среды и вырабатывать по отношению к ним различные представления. Так, например, ментальные карты эскимосов мужского и женского пола на острове Саутгемптон значительно отличаются. Когда эскимосского охотника просят нарисовать карту, он точно и в деталях изображает береговую линию острова, гавани и заливы соседнего побережья Гудзонова залива. Эскимосская женщина не демонстрирует знания береговой линии. Ее карта состоит из точек, каждая из которых указывает расположение поселения или торгового поста. Женские карты, указывающие расположение, столь же удивительно верны с точки зрения направлений и относительных расстояний, как мужские карты верны в отношении форм береговой линии256.

Существуют различные методы исследования различий в восприятии и оценке окружающей среды. Например, географ Джозеф Зонненфельд применил тест, в ходе которого жителям Аляски, коренным и приезжим, демонстрировались слайды, изображавшие ландшафты. Ландшафты, показанные на слайдах, различались по одному или нескольким из четырех основных параметров: топографии, воде, растительности и температуре. Результаты теста демонстрируют, что мужчины, как правило, предпочитают ландшафты с более суровым рельефом и наличием воды, в то время как женщины – растительные ландшафты более теплых территорий. Различия между полами среди эскимосов были выражены сильнее, чем среди белых, как местных, так и приезжих257. Одним из неожиданных результатов теста стало то, что большее предпочтение воде выразили не женщины, а мужчины. В религиозной и психоаналитической литературе вода, особенно неподвижная, обычно трактуется как символ женского начала.

В западном обществе ментальная карта домохозяйки с маленькими детьми, вероятно, отличается от ментальной карты мужа. Маршруты, которыми движутся каждый рабочий день члены супружеской пары, редко пересекаются, за исключением «финишной прямой» по пути к дому. Отправившись за покупками, мужчины и женщины хотят пойти в разные магазины. Супруги могут идти рука об руку, но не обязательно видят и слышат одно и то же. Иногда они вырываются из мира собственного восприятия, чтобы сделать приятное партнеру, как это, например, бывает, когда муж побуждает жену восхититься клюшками для гольфа, выставленными в витрине. Подумайте о какой-нибудь оживленной улице и попытайтесь вспомнить магазины, которые на ней расположены. Часть магазинов вы представите очень четко, а другие растворятся в таинственном тумане. Различия в опыте восприятия во многом обусловлены половыми ролями. Это особенно верно для взрослых нижней части среднего и нижнего класса западного общества. С другой стороны, четкие разграничения половых ролей не особенно выражены среди представителей космополитического верхнего класса. Эти границы также могут быть довольно размытыми среди таких специфических групп, как контркультурные хиппи или ученые, работающие в исследовательских центрах. Среди них различия в восприятии окружающей среды минимально зависят от пола.

Устойчивые различия в восприятии и оценке окружающей среды, основанные на разнице между полами, могут привести к непереносимым разногласиям. Впрочем, среди представителей американского среднего класса такие конфликты редко бывают серьезными: муж и жена могут соглашаться на одно и то же действие, хотя и по разным причинам. Так, например, социолог Герберт Дж. Ганс в ходе знаменитого исследования, посвященного пригородному району Левиттаун в Нью-Джерси258, спрашивал покупателей домов в новом пригородном районе, «предпочли бы они жить в городе, если бы не дети». 87 процентов респондентов ответили отрицательно. Наиболее благосклонными к городу оказались евреи, а наименее – протестанты. Люди с высшим образованием были несколько более расположены к городской среде, чем те, кто бросил школу в старших классах. Однако пол в данном случае не имел значения. С другой стороны, именно половое деление было основным источником разнообразия жизненных ценностей, к которым стремились жители Левиттауна. Мужчины мечтали о деревенских тишине и покое, а также возможности «поделать что-нибудь по дому», которые ожидали их после рабочего дня. Женщины больше обращали внимание на возможность найти новых друзей и «обрести приятных соседей»259.

Приезжий и местный житель обращают внимание на очень разные аспекты окружающей среды. В стабильном и традиционном обществе приезжие и временные жители составляют малую часть от общей численности населения. Их взгляды на окружающую среду, возможно, не имеют большого значения. В нашем подвижном обществе нельзя пренебрегать мимолетными мнениями проезжающих мимо людей. Вообще говоря, можно даже сказать, что только у приезжего (и особенно у туриста) есть точка зрения в ее подлинном смысле, ведь его восприятие – следствие того, как он использует свои глаза, чтобы делать снимки. Местный житель, напротив, обладает сложным восприятием, которое обусловлено его погруженностью в окружающую среду во всей ее целостности. Точка зрения приезжего проста, и ее легко изложить. Столкновение с чем-то новым также может побудить его к самовыражению. И наоборот, комплексное восприятие и отношение местного жителя к окружающей среде выразить довольно трудно, и происходит это чаще всего опосредованно, в форме поведения, местных традиций, преданий, мифов.

Американские поселенцы начала колониального периода воспринимали неукрощенную природу прежде всего как угрозу, как территорию, которую нужно было отвоевать или выкупить из хищного владения индейцев и демонов. Эти взгляды мало зависели от социального происхождения или образования человека. К середине XVIII века характерное для европейцев восхищение природой нашло своих последователей среди растущего праздного класса Америки. Возник и начал расширяться разрыв между двумя типами отношения к природе: в то время как фермеры продолжали с ней бороться, культурные джентльмены восхищались ею как пейзажем. Всячески восхвалялась дикая природа и населявшие ее одинокие странники – лесники, охотники, однако не фермеры, пытавшиеся заработать на жизнь. Аристократическое презрение к фермерам демонстрировал молодой американский историк и литератор Фрэнсис Паркман. Летом 1842 года он путешествовал по Новой Англии и северу штата Нью-Йорк. После того как Паркман провел несколько дней, любуясь пейзажами на берегах озера Джордж, он записал в дневнике:

Даже прогрессивный человек, философ Уильям Джеймс поймал себя на дурных мыслях по поводу неухоженных ферм, принадлежавших пионерам Северной Каролины. Поразмышляв, он заключил, что его мнение, как мнение человека, просто проезжавшего мимо, было поверхностным и легкомысленным и мало что значило по сравнению с тем, как видели мир жители местных гор. Он объяснил:

Приезжий оценивает среду по преимуществу с эстетических позиций. Это взгляд постороннего человека. Он судит по внешнему виду, в соответствии с неким формальным каноном красоты. Чтобы проникнуться жизнью и ценностями местных жителей, требуется специальное усилие. Неухоженные фермы северного Нью-Йорка и Северной Каролины оскорбляли восточный культурный истеблишмент, представителями которого были, к примеру, Фрэнсис Паркман и Уильям Джеймс. Продолжатели их традиций, жившие во второй половине XX века, были столь же суровы по отношению к непритязательным, беспорядочным городским пейзажам американского Запада – бесконечным рядам заправок, мотелям, закусочным, киоскам с гамбургерами. Между тем владелец закусочной может так же гордиться своим бизнесом и скромной ролью в обществе, как захолустный фермер из глубинки, который видит в своем неухоженном клочке кукурузного поля убедительное свидетельство успеха в борьбе за независимое существование.

Различия во взглядах между местным жителем и приезжим, между инсайдером и аутсайдером, были проницательно подмечены упомянутым выше Гербертом Гансом в его исследовании Вест-Энда, рабочего района Бостона, проведенном накануне того, как тот был снесен в процессе городской реновации262. Когда социолог впервые увидел Вест-Энд, то был поражен его противоречивыми эстетическими качествами. С одной стороны, европейский облик Вест-Энда имел некоторое обаяние. Высокие здания, расположенные на узких извилистых улочках, итальянские, еврейские магазины и рестораны, а также толпы людей на тротуарах в хорошую погоду – все придавало району экзотический колорит. С другой, Ганс заметил множество пустующих магазинов, брошенных многоквартирных домов и переулков, заваленных мусором. Пару недель спустя его восприятие Вест-Энда изменилось. Взгляд Ганса стал избирательным, он перестал замечать пустые и обветшалые кварталы, на первое место вышли те места, где действительно жили люди. Оказалось, что внутри эти кварталы гораздо более пригодны для жизни, чем казалось на первый взгляд. Ганс также обнаружил, что взгляд постороннего, даже если он был сочувственным и великодушным, отображал мир, крайне далекий от мира местных жителей. Так, например, памятка благотворительного учреждения по подготовке нового персонала с теплотой описывала Вест-Энд как мультикультурный жилой район, утверждала, что он, несмотря на плохое жилье, обладает очарованием и безопасностью для жителей, что такие его приятные особенности, как стабильность долгосрочного проживания, близость реки, парков и бассейнов, а также этнокультурное разнообразие способствуют сплочению людей. В реальности этнокультурное разнообразие местных жителей не интересовало, и хотя они пользовались берегом реки и плавательным бассейном, но не воспринимали их как часть своего района. И ни одному местному не пришло бы в голову назвать район очаровательным263.

Энтузиазм постороннего бывает столь же поверхностным, как и его критические высказывания. Турист, посещающий средневековую часть европейского города, восхищается темными мощеными улочками, уютными уголками, скоплением живописных домов и причудливыми магазинчиками, ни на минуту не задумавшись о том, как тут действительно жили люди. Гуляя по Китайскому кварталу, турист бывает очарован стимуляцией своих зрительных и обонятельных ощущений и покидает его в блаженном неведении о скрывающихся за яркими фасадами перенаселенности, бессмысленной жизни и азартных играх.

Несомненно, мнение гостя часто оказывается справедливым. Главная его ценность – свежий взгляд. Люди чрезвычайно легко приспосабливаются. Красота или уродство – все это становится привычным на подсознательном уровне, по мере того как человек обучается жить в своем мире. Часто бывает так, что именно посторонний способен видеть достоинства и недостатки среды, которые больше не видны местному. Рассмотрим пример из прошлого. Промышленные города Северной Англии были ужасно загрязнены дымом и копотью. Приезжие без труда это замечали, однако местные жители, как правило, не обращали внимания на неприятную действительность, предпочитая закрывать глаза на ситуацию, которую все равно не могли контролировать. Стараясь как-то приспособиться к промышленному загрязнению, жители Северной Англии ввели обычай уютных камерных концертов и послеобеденных чаепитий, происходивших за закрытыми шторами.

Исследователи и поселенцы сталкивались на первопроходческой периферии с необычными явлениями и событиями, время от времени описывая их в письмах, дневниках, отчетах и книгах. Столкновение с новизной углубляло культурную предвзятость этих людей: переселенцы видели новую среду через призму своих ценностей. Рассмотрим Нью-Мексико, штат, который заселялся людьми европейского происхождения с двух направлений – юга и востока265. С юга ехали испанские завоеватели, миссионеры и колонисты. С востока, в гораздо более позднее время, явились англо-американские исследователи, военные и переселенцы. Учебник по географии опишет Нью-Мексико как полупустыню, включающую в себя участки настоящей пустыни и островки прохладных, влажных, покрытых лесом гор. Поселенцы испанского происхождения и первые англо-американские посетители воспринимали эту территорию очень по-разному.

Испанских завоевателей мало заботили климат и почва Нью-Мексико. Они не искали на севере плодородных почв и спокойной сельской жизни. Обычными мотивами испанской конкисты были спасение душ, личная прибыль и доходы для короля. Источником прибыли были в основном минеральные ресурсы. Испанцы не проявляли особого интереса к местной почве и климату, поскольку ни то, ни другое ничем не отличалось от почвы и климата Новой Испании. Наиболее заметным для конкистадоров и переселенцев фактором при продвижении на север было снижение температуры. Франсиско Васкес де Коронадо, испанский конкистадор, путешественник, исследователь, писал в отчете вице-королю Антонио де Мендосе в 1540 году: «Они [жители Сиболы] не выращивают хлопок, потому что страна необычайно холодная»; «по словам местных жителей, снега и холода здесь в избытке»; «вероятно, из‑за холода здесь не так много птиц». Де Коронадо писал об этом в августе, поэтому его замечания могли быть основаны только на слухах, догадках и дурных предчувствиях. Почти через шестьдесят лет конкистадору дону Хуану де Оньяте-и-Салазару пришлось в свою очередь отчитываться перед вице-королем Новой Испании Гаспаром де Суиньигой Асеведо-и-Фонсекой. Доклад, составленный в марте 1599 года, был довольно оптимистичным перечислением ресурсов страны, полезных ископаемых, солеварен, диких животных и индейских вассалов, однако не содержал никаких сведений о климате, за исключением упоминания о том, что «…с конца августа я начал готовить своих солдат к суровой зиме, о которой предупреждают нас и индейцы, и сама местная природа».

В 1760 году Нью-Мексико посетил епископ Педро Тамарон Ромераль. Его трактат «Королевство Новая Мексика» удивляет современного читателя словами о частых наводнениях и изобилии воды в руслах рек. Он ничего не говорит о засухах. Епископ иногда упоминает о жаре, однако, принимая во внимание, что он путешествовал по Нью-Мексико в теплую половину года, любопытно, что он сообщает о холоде, об «утренних заморозках», имевших место 11 мая поблизости Робледо, и о том, что ручей в Таосе каждый год замерзает. Самую громкую жалобу приезжего по поводу зимнего холода мы обнаруживаем в записках Антонио Баррейро, судебного чиновника администрации Санта-Фе. Он составил очерк, посвященный географии провинции. В разделе, озаглавленном «Климат», обсуждается только зима, поскольку «зима в Новой Мексике особенно впечатляет всех, кто знает, что здесь бывает холодно». Баррейро обращал внимание на живописные детали. Он отметил, например, что

Отправляясь на север, в Нью-Мексико, испанцы и мексиканцы не находили, что страна бесплодна. Напротив, им часто бросалось в глаза наличие ручьев. Баррейро даже писал, что «большая часть страны состоит из бескрайних равнин и восхитительных долин, покрытых изобильными пастбищами». В отличие от выходцев из испанских колоний англо-американские исследователи и топографы приезжали на Юго-Запад с влажного Востока. Вид Юго-Запада производил на них сильное впечатление, иногда весьма неблагоприятное. Так, в 1849 году лейтенант Джеймс Херви Симпсон проезжал через территории проживания навахо на северо-западе штата Нью-Мексико с рекогносцировочной целью. Его дневник завершался словами:

В другом месте Симпсон охарактеризовал пейзаж как «до тошноты яркий», на который невозможно смотреть «без отвращения», «пока ваша привычка к нему не примирит вас с этим». В мае 1851 года Джон Расселл Бартлетт, американский уполномоченный в Пограничной комиссии США и Мексики, пересек юго-западные равнины Нью-Мексико. Он охарактеризовал их как «бесплодные и до крайности унылые», вызывающие у человека «тоску и отвращение к постоянно повторяющемуся однообразию равнин и гор, растений и живых существ». «Неужели это та самая земля, – восклицал Бартлетт, – которую мы приобрели за такую цену, и вынуждены исследовать и охранять?» В более позднем отчете, подготовленном для Пограничной комиссии, У. Х. Эмори утверждал, что Великие равнины к западу от сотого меридиана «совершенно непригодны для ведения сельского хозяйства, пока не продвинетесь достаточно далеко на юг, чтобы ощутить влияние тропических дождей… или на запад, к последним склонам над Тихим океаном».

Образованные люди, исследующие страну или намеревающиеся в ней поселиться, часто пишут об этом. Нам доступны их впечатления, зафиксированные в текстах. Они однозначны. Как правило, они либо носят специализированный характер, либо несколько поверхностны. Специализированный характер связан с выполнением определенных задач, возлагающихся на топографов и разведчиков, поверхностность – с тем, что поселенцы воспринимают новую среду обитания через призму своего предыдущего опыта. Когда люди оседают где-то и до какой-то степени приспосабливаются к новым условиям, становится нелегко разобраться в их восприятии окружающей среды, поскольку, становясь местными, они теряют желание описывать свою новую родину или сравнивать ее с другими местами. Поводы для того, чтобы высказываться по поводу окружающей среды, возникают редко. То, как они действительно к ней относятся, выражается в хозяйственной деятельности, поведении и стиле жизни. Описав первоначальные впечатления пришельцев от Нью-Мексико, обратимся к тому, как эту местность воспринимали оседлые люди.

Социологи Эвон Вогт, Этель Альберт и их коллеги изучали пять групп населения северо-запада штата Нью-Мексико – навахо, зуни, испано-мексиканцев, мормонов и техасцев266. Согласно их исследованию, среди этих пяти групп наиболее выраженные различия в отношении к окружающей среде наблюдаются между индейцами и англо-американцами (мормонами и техасцами). Индейцы веками жили на этих землях, приобретя глубокое знание территории и ее ресурсов. Они не считают, что природа должна быть покорена из чисто экономических целей или ради испытания мужественности. Индейцы занимаются собирательством и охотой, однако эти занятия имеют не только хозяйственный характер, но также имеют огромное значение для их религиозной жизни. Индейцы навахо, например, используют растения в лечебных ритуалах, а зуни украшают еловыми ветками участников танцев в честь духов качина267. Мормоны и техасцы единодушны в том, что природа должна быть подчинена. Бог дал человеку власть над всей землей. Он поручил человеку превратить пустыню в сад. Такими богословскими догмами сформированы представления мормонов. Техасский фермер несколько меньше думает о Боге, но его отношение к природе столь же деспотичное. И мормоны, и техасцы любят охотиться. Это мужской спорт, занимаясь которым можно на время забыть про женщин и проявить свою мужественность, подстрелив оленя и притащив его к домашнему очагу.

Между англо-американцами, разумеется, существуют различия. С точки зрения техасцев мормоны – необычные люди, и они видят что-то непривлекательное в тесной близости их жилищ. С точки зрения мормонов, большие расстояния между домами техасцев свидетельствуют об утрате общинной жизни. Они практикуют земледелие в пустыне, что представляется расточительным. Они не орошают поля и выглядят не вполне цивилизованными. В них перемешаны фанфаронство и суеверия. Возьмем техасского фермера, выращивающего фасоль. Земледелие в его местности рискованное, осадки непредсказуемы. Никогда нельзя гарантировать урожая. Он не в силах контролировать засуху и все-таки нуждается в том, чтобы чувствовать себя хозяином своей судьбы. Результат сказывается на его личности: азартном поведении и похвальбе, даже если единственное, чем можно гордиться, – это масштабы неурожая. Техасец также демонстрирует готовность верить в шарлатанские способы исправления природы, такие как лозоходство и разные непроверенные способы вызывать дождь268.

Мировоззрение навахо и зуни имеет много общего. И те и другие верят в священную силу, которой наделены люди, животные, места и мифические существа, и при этом часть существ и объектов обладает ею в большей степени, чем остальные. Когда все священные силы работают сообща, возникает гармония. Большая часть ритуалов навахо и зуни направлена на поддержание этой гармонии и ее восстановление в случае, если она нарушена. Гармония – центральная ценность для обеих культур, и на этом держится комплекс установок, связанных с человеком и природой. Однако навахо и зуни обладают разной социальной организацией и экономикой, и эти различия отражаются в некоторых их представлениях о религии и природе. Как мы уже упоминали выше, у зуни сильно развито чувство центра – Срединного места, соотносимого с их поселением и отождествляемого с их замкнутой на себе культуре. Навахо живут отдельными хоганами269. Их социальная организация, как и их мировоззрение, менее упорядочены. У них нет единого центрального места. Каждый хоган по сути своей центр, в котором могут осуществляться церемонии. Кажется, что для навахо пространство имеет меньшую определенность, однако они обладают четко выраженным чувством границы своей территории как священного пространства, ограниченного четырьмя священными горами. Обе культуры признают верховенство Солнца, разделяют общую цветовую символику и почитают священное число «четыре», однако, в отличие от зуни, у навахо нет календарного цикла, регулирующего ритуальную жизнь и обеспечивающего постоянный поток благодарений. Эти два народа по-разному трактуют такие категории, как «красивый» и «уродливый». Для зуни «красивый» – образ изобилия и благополучия, то есть плоды труда. Для навахо это картина зеленого летнего ландшафта, поддерживающего жизнь. «Уродливый» на языке зуни – трудности, связанные с обретением средств к существованию, и порочность человеческой натуры. Навахо, с другой стороны, склонны полагать «уродливым» нарушение естественного порядка вещей, все, что пробуждает воспоминания о нужде, страдающей от засухи земле, болезнях, несчастных случаях и чужаках. Символизм, приписываемый ландшафту, более характерен для навахо, нежели для зуни. Последних больше волнуют личные и общественные отношения270.

Изменения в архитектурных стилях отражают изменения в технологиях, экономике и в том, что люди считают ценным в окружающей их среде. Изменения в использовании сельскохозяйственных земель также отражают технические инновации, новые тенденции в маркетинге и предпочтения в еде. Впрочем, такие явления, как горы, моря и пустыни, не поддаются легкому человеческому контролю. Нравится это нам или нет, но эти вещи составляют неотъемлемую часть нашего мира. Человек относится к этим непокорным природным элементам, как правило, эмоционально, одновременно трактуя их и как возвышенные обители богов, и как уродливые, отвратительные прибежища демонов. В современную эпоху эмоциональность отношения к природе значительно смягчилась, однако в нем по-прежнему присутствует сильный эстетический элемент, скрыть который непросто. Как уже было отмечено, ландшафт Нью-Мексико когда-то считался «отвратительным», «тошнотворным» и «однообразным». Сейчас штат претендует на звание «Земли очарования»271 и может похвастаться развитой туристической индустрией.

Чтобы увидеть, как со временем может меняться отношение к природе, обсудим горы. На раннем этапе истории человечества к горам относились с благоговением. Они возвышались над населенными равнинами, были удаленными, труднодоступными, опасными и неприспособленными для повседневных нужд человека. Люди самых разных частей света восхищались горами как пространством соединения неба и земли. Гора считалась центральной точкой, мировой осью, местом, исполненным сакральной энергии, где человеческий дух мог совершить переход с одного на другой уровень космоса. Поэтому в месопотамской религии «Гора Земли» объединяла землю и небеса272. Зиккурат, шумерская ступенчатая пирамида, считался холмом, видимым издалека. Шумеры понимали его как космическую гору. Гора Меру индийской мифологии располагалась в центре мира под Полярной звездой. Яванский храм Боробудур был архитектурным воплощением этого символа. В Китае и Корее гора Меру появляется на круглых космографических изображениях под именем Куньлунь. Иранский Хара Березайти, горный хребет Авесты, был прикреплен к небу в центре мира. Урало-алтайские народы верили в центральную гору, германские – знали Химингбьерг (небесную гору), где радуга касалась небесного свода. Мы без труда вспомним греческую гору Олимп, израильский Фавор и японскую Фудзи. Можно привести множество других примеров273.

Ранняя эстетическая реакция на горы была разной в разных культурах. Евреи относились к ним с доверием. Они могли ощущать покой вечных холмов и обращали взоры к горам, которые были символом Божественного: «…Правда Твоя – как горы Божии…» (Псал. 35:6)274. Они были предметом благословения – «…да благословит Господь землю его… превосходнейшими произведениями гор древних и вожделенными дарами холмов вечных» (Втор. 33:13–15). Древние греки испытывали по отношению к этому элементу природы, который не был полностью постижим, смесь благоволения с отвращением. Горы были дикими и ужасными, и все же «пустынные утесы», «хребты высокие» (Эсхил)275, выражали величие в современном смысле слова.

Римляне не проявляли большой симпатии к горам, описывая их как неприветливые, враждебные и безотрадные276. В древнейших китайских легендах горы связаны с божествами. Тайшань, главная из пяти священных гор даосизма, была божеством. У (У‑ди) (140–87 гг. до н. э.), правитель династии Хань, приносил на ней жертвы Небу и Земле. Религия даосизма окутала горы ореолом таинственности. Даосы с буддистами возводили храмы на их неприступных утесах. В Китае, как и в Древней Греции, горы становились известными благодаря ритуалам277. С другой стороны, как и греки, китайцы относились к горам со страхом и временами даже с отвращением. Их покрывали темные леса. Обиталища мартышек и обезьян, горы были обернуты туманом и так высоки, что скрывали солнце, писал китайский поэт Цюй Юань (332–296 гг. до н. э.). В одной из поэм времен ранней династии Хань горы описывались как изломанные и дикие, перед которыми замирает сердце от ужаса.

Отношение китайцев к горам менялось с течением времени. Эти изменения не совпадали с европейскими в подробностях, однако общее сходство усмотреть можно: для обеих цивилизаций был характерен переход от религиозного мировоззрения, сочетавшего благоговение с отвращением, к эстетическому мировоззрению. Последнее совершило путь от идеи божественного до представлений о живописном и до современного восприятия гор как рекреационного ресурса. В Китае эстетическое восприятие гор зародилось в IV веке, когда большое количество людей переселилось в гористые районы юга страны278. Судя по памятникам живописи, еще во времена династии Тан (618–907 гг.) в изобразительном искусстве преобладали человеческие фигуры. Человек был равен горам, если не сказать больше. Ближе к концу этого периода природа вышла на первый план, а во времена династии Сун (960–1279 гг.) картины жанра «горы и воды» начали преобладать в живописи.

На Западе эстетическое восприятие дикой природы развилось гораздо позже, чем на Востоке. Средневековые писатели были склонны замещать личный опыт абстракцией и морализаторством, основанными на библейской символике. Впрочем, в начале VIII века был создан эпос «Беовульф», отдельные пассажи которого описывают непосредственные переживания, связанные с природой, смесь благоговения и страха перед «волчьими скалами» и «обветренными кручами»279. В 1335 году Петрарка поднялся на гору Ванту. Любитель природы, опередивший в этом смысле свое время, поэт иногда вставал с постели после полуночи и отправлялся в горы на прогулки при лунном свете. В такого рода подвигах за ним, пожалуй, не были готовы последовать даже отважные романтики начала XIX века. Более того, поэмы и письма Петрарки свидетельствуют об эмоциональном отношении к природе: поэт, что было редкостью до Нового времени, изображал неодушевленный мир так, чтобы передать свое настроение.

До XVIII века среди европейцев преобладало неприязненное отношение к горам. Об этой неприязни свидетельствуют литературные источники. Литературовед Марджори Хоуп Николсон цитирует трактат Джошуа Пула «Английский Парнас», опубликованный в 1657 году. В этой книге, служившей пособием для начинающих поэтов, автор предлагал к использованию около трех десятков эпитетов, описывающих горы. Пара прилагательных были нейтральными (скалистый, утесистый), несколько – возвышенными (величественный, воздетый до звезд), и множество выражали неприязнь: надменный, угрюмый, кичливый, бесплодный, грозящий небу, высокомерный, пустынный, неотесанный, негостеприимный, морозный, бесплодный, сутулый, малолюдный, покинутый, унылый, непроходимый. Кроме того, горы описывались как «земные сосцы, прыщи, опухоли, волдыри, бородавки»280.

Примерно сто с лишним лет спустя поэты-романтики начали воспевать великолепие гор, величественных высот, приводивших души в экстаз. Перестав быть отдаленными и зловещими, горы начали наделяться возвышенной красотой, чем-то, что из всех земных вещей было наиболее близким Бесконечности. Поэты не были одиноки в своем воодушевлении. Некоторым даже не требовался опыт непосредственного созерцания. Иммануил Кант, который никогда не видел гор, тем не менее использовал пример Альп, когда определял идею «возвышенного»281. Что привело к этому замечательному изменению? Марджори Николсон проследила ряд интеллектуальных трансформаций XVII–XVIII веков, которые способствовали изменениям в оценке горных районов.

Главной из этих трансформаций стал отказ от идеи, что круг символизирует совершенство. Это убеждение укоренилось и было незыблемым во многих областях мысли, от астрономии и теологии до гуманитарных наук и искусства. Если где-то и существовало совершенство, то только на небесах, где были обнаружены планеты, вращавшиеся по круговым орбитам. Земля, однако, не была идеальной сферой. Влиятельная в XVIII столетии концепция исходила из того, что Земля приобрела нерегулярную форму, покрывшись горными выступами и океаническими впадинами, в результате грехопадения. Невинно-гладкая первоначальная земная кора опустилась ниже, во внутренний слой воды. То, что нам известно как горы и долины, на самом деле всего лишь жалкие руины. Какое-то время известные ученые, включая Ньютона, положительно относились к этой концепции, однако, по мере того как появлялись противоречившие ей научные данные и, более того, новая эстетика, избегавшая отождествлять красоту с простыми геометрическими формами, она подвергалась все большей и большей критике. В течение XVIII века все больше и больше писателей и мыслителей утверждали, что неправильное и бесполезное обладает своеобразной красотой, одновременно удивительной и ужасающей. Популярность шинуазри282, новизна и восторженное принятие элементов китайской ландшафтной архитектуры еще больше расшатывали давние представления о формальности и регулярности как единственной основе эстетического канона. Таковы были некоторые из интеллектуальных тенденций, открывших путь к переоценке гор в положительном смысле.

Отношение к горам менялось и по другим причинам. Со временем путешествовать стало легче. Открывшись путешественникам, горы в значительной степени утратили свой неприступный вид. Эмоции сменились привычкой. Конечно, задолго до 1750 года существовали отважные души, которые бродили по горам, по-видимому, без страха. Даже в XVI веке некоторые люди пересекали Альпы ради развлечения. В следующем столетии все больше людей отправлялось в путешествия как ради новых впечатлений, так и с научными целями. Поэтому в XVIII веке было опубликовано множество смешивавших фантастическое с научным отчетов о путешествиях через Альпы. За период с 1702 по 1711 год великий альпийский турист Иоганн Яков Шейхцер из Цюриха совершил девять обстоятельных путешествий по этой горной системе. Этот ботаник и геолог, осуществлявший барометрические измерения высот и сделавший вклад в теорию движения ледников, также составил фундированный каталог драконов, обитавших во всех кантонах Швейцарии283.

Шейхцер сыграл свою роль в изменении восприятия европейцами гор. Он разработал теорию, объяснявшую, почему холодный горный воздух полезен для здоровья. В том, как он излагает эту идею, можно уловить первые намеки на рекламные проспекты будущих горных отелей. Горы предстали в ином свете, когда стало известно, что они обладают восстанавливающей силой. Это представление привело к строительству санаториев, гостиниц и туристических объектов, ставших настолько успешными, что богачи начали воспринимать Швейцарию чем-то вроде дома отдыха или игровой площадки. К середине XIX века представление о горах совершенно изменилось. Они перестали вызывать ужас, с которым могли справиться лишь наиболее закаленные люди, но начали восприниматься как благоприятное пространство, хорошо подходящее для людей со слабым здоровьем. Америка также осознала привлекательность своих западных гор. В 1870‑х годах в стране развернулась активная кампания, привлекавшая внимание к чистому воздуху, аридным почвам и минеральным источникам Скалистых гор. Колорадо провозглашалось американской Швейцарией, а иногда, выражая более эксцентричный настрой, Швейцария – европейским Колорадо284.

В предыдущей главе я в общих чертах описал, как культура влияет на формирование восприятия и оценки окружающей среды. Полагая физическое окружение целостным и неизменным, мы увидели, насколько по-разному относятся к нему люди с разным опытом, социально-экономическим происхождением и целями. Мы также увидели, что по мере развития общества и культуры отношение к окружающей среде может меняться, порой обращаясь в собственную противоположность. В этой главе мы обратим особое внимание на то, как физическая обстановка влияет на восприятие, ценностные установки и мировоззрение человека. Начав с простых сюжетов, таких как влияние среды на прочтение визуальных сигналов, мы перейдем к более сложным, таким как организация мира на основе ключевых физических характеристик среды обитания.

Среды, населенные человеком, сильно различаются по характеру и могут быть классифицированы по-разному. При помощи простой двойной классификации их можно разделить на «прямоугольные» и «непрямоугольные» среды285. «Прямоугольные» изобилуют прямыми линиями, углами и прямоугольными объектами. Города как таковые представляют собой прямоугольную среду обитания. Природа и сельская местность, наоборот, непрямоугольны. В ландшафтах примитивных культур даже дома могут быть круглыми, как пчелиные ульи. Сельские ландшафты, однако, не лишены ортогональности. Поля нередко имеют прямоугольную форму, что, впрочем, трудно заметить, находясь на уровне земли. Фермерские дома «прямоугольны», в них очевидно много предметов прямоугольной формы – столов, ковров и кроватей. Люди, живущие в «прямоугольной» среде, склонны воспринимать неортогональный параллелограмм, начерченный на плоской поверхности, как изображение прямоугольной поверхности, продолжающейся в пространстве (рис. 8а). В «прямоугольной» среде эта тенденция приобретает важное функциональное значение. Городской житель ежедневно сталкивается с прямоугольными объектами. При попадании на сетчатку глаза они выглядят как непрямоугольные изображения. Чтобы жить в «прямоугольном» мире, человек должен научиться интерпретировать острые и тупые углы изображений, попадающих на его сетчатку, как производные ортогональных поверхностей. Эта интерпретация происходит автоматически и постоянно находит себе подтверждения. Можно предположить поэтому, что городские жители и люди, живущие в сельской местности, по-разному интерпретируют длину прямых линий и величину углов. Люди из стран с холодным климатом живут в более «прямоугольном» мире, чем люди, живущие в жарком климате, поскольку холодная погода вынуждает людей больше времени проводить в помещениях. Суждения о том, как следует воспринимать те или иные объекты, могут отличаться у этих двух групп примерно так же, как у городских и у сельских жителей.

а) Иллюзия Сандера

б) Вертикально-горизонтальная иллюзия

Рис. 8 . Окружающая среда и иллюзии

Окружающая среда, по-видимому, влияет на суждение человека о длине вертикальной линии, проведенной на листе бумаги (рис. 8б). Короткая вертикальная линия на рисунке может представлять собой относительно длинную горизонтальную линию, уходящую вдаль от наблюдателя. Можно преувеличить длину вертикальной линии, если предположить, что она представляет собой укороченную горизонтальную линию. Представим, к примеру, человека, живущего на плоской невыразительной равнине, по которой он провел плугом борозды. Для него единственным источником вертикальных линий, попадающих в виде образа на сетчатку, будут уходящие вдаль борозды. Такие линии, уходящие в том же направлении, что и линия его взгляда, будут представляться ему гораздо более короткими, чем пересекающие их горизонтали. Такой человек может приобрести адаптивную привычку определять вертикальные линии, попадающие на сетчатку, как сильно укороченные линии горизонтальной плоскости. Таким образом, он окажется подвержен горизонтально-вертикальной иллюзии. Отсюда можно предположить, что обитатели тропических лесов и люди, выросшие в маленьких дворах, окруженных высокими многоквартирными домами, с наименьшей вероятностью будут подвержены иллюзиям такого типа286. Однако экспериментальные данные, подтверждающие эти утверждения, ограниченны и с трудом поддаются уверенной оценке.

В ходе успешной адаптации к суровым условиям окружающей среды люди могут развить исключительную остроту восприятия. Например, в Арктике существуют периоды, когда не виден горизонт, отделяющий небо от земли, и местность становится визуально неразличимой. Однако эскимос может путешествовать по таким ледяным пустыням на расстояния в сотню (161 км) и более миль. Сигналы окружающей среды, которые он использует, по преимуществу не визуальные, но акустические, обонятельные и тактильные. Он ориентируется по направлению и запаху ветра, льду и снегу, которые ощущает под своими ногами. У эскимосов айвилик есть по меньшей мере двенадцать терминов для обозначения различных ветров, а их словарь, описывающий различные состояния снежного покрова, обладает исключительным богатством. Терминологический запас городского жителя, описывающий природные явления, напротив, очень ограничен – речь даже не идет о снеге и льде, но о феноменах, влияющих на него ежедневно, таких как погода и рельеф местности. Однако если городской житель вдруг окажется заядлым лыжником, то вскоре научится различать различные качества снежной поверхности и приобретет новый словарный запас для их обозначения.

Бушмены из пустыни Калахари успешно отреагировали на проблемы, которые ставит перед ними скудная среда их обитания. В то время как потребность активного бушмена в энергии составляет около 1975 калорий в день в среднем, ему доступна пища, содержащая 2140 калорий287. Вопреки распространенному мнению, бушменам не приходится все время жить на грани голодной смерти288. Чтобы добиться успеха, охотники и собиратели в пустыне должны максимально повысить чуткость органов восприятия, и особенно это касается зрения. Известны замечательные свидетельства об остроте зрения бушменов. По словам Элизабет Маршалл Томас, бушмены народности гикве289 могут очень быстро определить, сколько времени минуло с момента появления в том или ином месте оленя, льва, леопарда, птицы, рептилии или насекомого. Они в состоянии выделить один след из пятидесяти и безошибочно определить размер, пол, телосложение и настроение огромной антилопы, которая только что их оставила. Бушмены узнают животных и по внешнему виду, и по едва заметным следам на песке. Когда они встречают нового человека, их память автоматически запоминает не только выражение его лица, но также отпечатки его следов290.

Как собиратели растений, бушмены в равной степени увлечены определением как экологических, так и ботанических признаков съедобности плодов и кореньев. Лоренс ван дер Пост писал:

Та часть пустыни Калахари, которую населяют бушмены гикве, не только бесплодна, но и лишена всяких ориентиров, за исключением баобабов. Но даже они расположены далеко друг от друга, а в некоторых районах вообще не встречаются. Пустыня не кажется бушменам невыразительной и лишенной всякой жизни. Они обладают исключительно точными знаниями о территории своих кочевий, которая для каждой группы, обычно включающей в себя около двадцати человек, может достигать нескольких сотен квадратных миль (1 кв. миля равна 2,59 кв. км). На своей территории бушмены

Основой рациона бушменов в жаркое время года, когда не растут дыни (tsama), является волокнистый водянистый корень, известный как би (bi). Несмотря на неприметность, гикве могут вспомнить местоположение отдельных би после нескольких месяцев отсутствия в этом районе.

Бушмены гикве обладают замечательно острым зрением. В северной части Калахари, к югу от реки Окаванго, живут бушмены племени кунг294. Среда, в которой они обитают, тоже засушливая, однако, в отличие от мест, населенных гикве, эту территорию отличает неровный рельеф, увенчанный группами небольших деревьев, небольшими холмами и глинистыми равнинами, которые после дождя превращаются в мелкие озера. Поскольку местность менее сурова, кунг живут получше. Они меньше нуждаются в еде и воде, и хотя им отлично известны обширные участки их территории и они хорошо осведомлены, где можно найти дичь и другую пищу, им не нужно запоминать местонахождение отдельных корней, как это делают гикве.

Природная среда и мировоззрение взаимосвязаны. Мировоззрение, если оно не заимствовано из чуждой культуры, обязательно строится на основе характерных элементов социальной и физической среды обитания. Доиндустриальные общества живут под сенью природы, в окружении мириадов ее бесчисленных обитателей. Мировоззрение, как и средства к существованию, отражает ритмы и ограничения природной среды. Чтобы продемонстрировать отношения между ними, начнем с тропических лесов Конго и засушливых плато американского юго-запада. Для первых характерна всеобъемлющая атмосфера, погружающая в себя людей, в то время как вторые известны архитектурной выразительностью выдающихся элементов ландшафта. Затем мы обратимся к исследованию того, как дуалистические общества распространяют на окружающую среду характерные для них полярности, формируя хорошо выраженные в ней дуальности (горы – моря, дождевые леса – луга). Наконец, обратимся к тому, как физическая среда, в которой обитали ближневосточные народы, отразилась в их древних мифологиях.

Главная особенность тропического леса как среды обитания человека заключается в его всеобъемлющем характере. Здесь небо не отличается от земли, нет горизонта и ориентиров, нет ни одной заметной возвышенности, которую можно было бы запомнить, ни одного дерева, которое стояло бы отдельно от других, как баобаб на равнине Калахари, нет никаких отдаленных видов. Пигмеи бамбути295 из тропических лесов Конго живут не столько на земле, имеющей небеса и подземный мир, сколько внутри всеобъемлющей стихии. Звезды не играют никакой роли в их космографии. Солнце здесь не яркий диск, движущийся по небу, но что-то вроде пятен мерцающего света на лесной подстилке. Из приблизительно двухсот легенд, собранных среди пигмеев, только три связаны с сотворением мира, со звездами и небом. На них, по-видимому, повлияли негритянские легенды296.

Чувство времени ограничено. Легенды свидетельствуют об отсутствии интереса к прошлому. Генеалогическая память пигмеев бамбути коротка. Сезонные колебания в тропическом лесу практически незаметны. Необыкновенно богатый растительный мир преодолевает сложные жизненные циклы без каких-либо заметных внешних признаков изменений. Хотя пигмеи обладают замечательными знаниями фауны и флоры, эти знания не включают в себя знаний о циклических изменениях. Например, они не знают, что водные личинки, которых они едят, превращаются в москитов, а гусеницы превращаются в бабочек297.

Один из эффектов, которые тропический лес оказывает на восприятие, – ограничение перспективы. Все, что мы видим, мы видим с близкого расстояния. Дичь во время охоты преследуют в основном на слух, пока внезапно она не появляется в паре ярдов (1,8 м) от охотника. Пигмея, оказавшегося за пределами тропического леса, поражают расстояния, отсутствие деревьев и заметность форм рельефа. Он, кажется, не способен распознавать перспективу. Британо-американский антрополог и этномузыковед Колин Тернбулл описывал замешательство пигмея Кенге, когда тот оказался на лугах близ озера Эдвард. В нескольких милях от места, где они остановились, паслось стадо буйволов. Кенге спросил у Тернбулла: «Что это за насекомые?»

В другой раз Тернбулл указал на лодку посреди озера. Это была большая рыбацкая лодка, в которой сидело несколько человек. Кенге принял ее за плывущую ветку.

Пигмеи бамбути лишены звезд, времен года, неба и земли, занимающих видное место в космических представлениях большинства других народов. Вместо всего этого у них есть всемогущий лес, с которым они себя теснейшим образом соотносят. Близость к лесу выражается во множестве вещей. Например, они занимаются сексом не в хижинах, а на лесных полянах. Пигмей может танцевать в лесу в одиночку – с лесом. Новорожденного младенца купают в воде, смешанной с соком лианы. Лиану обвязывают вокруг талии, а на запястья надевают обручи, украшенные маленькими кусочками дерева. В период полового созревания девочка возобновляет близкие отношения с лианами и лесными листьями, используя их в качестве украшений, одежды и спальных принадлежностей. Во время кризиса – неудачи на охоте, болезни или смерти – мужчины собираются петь песни, пробуждающие доброжелательного духа леса. Трубу молимо, ритуальный инструмент, носят по разным частям леса. Юноша, играющий на ней, вторит песням мужчин. Звук трубы нужен для того, чтобы привлечь внимание леса к людям, попавшим в беду. Неудивительно, что во всеобъемлющей среде, где нет никаких ориентиров, пигмеи придают такое значение расфокусированному звуку. В пении важен звук, а не слова. Наиболее четко выраженная идея, отражающая представление пигмеев о сверхъестественном как о состоянии, существующем помимо смерти, помимо людей и животных, а также помимо людей, которые способны превращаться в животных, – это прекрасная песня птицы299.

Мировоззрение индейцев пуэбло, проживающих на юго-западе Америки, во многих отношениях противоположно мировоззрению пигмеев Конго. Оно также менее специфично, поскольку его основные черты присущи и другим народам. Индейцу из Пуэбло-Санта-Аны, должно быть, были бы ближе организованный космос египтян и китайцев, чем не имеющая четких границ лесная атмосфера пигмеев. Мы склонны полагать, что наибольший контраст в образе жизни наблюдается между бесписьменными племенами и урбанизированным обществом, но, возможно, не менее велики и контрасты между двумя дописьменными племенами, живущими в разных природных средах.

Космос индейцев пуэбло обведен четкими границами, стратифицирован и обладает вращением. Природной средой, в которой они проживают, является полупустынное плато, с которого открываются потрясающие виды и хорошо бросающиеся в глаза элементы рельефа – горы, отроги и утесы скульптурной выразительности. Местность здесь слоистая: скалы обнажают разноцветные пласты песчаника и сланца, кое-где покрытые черной базальтовой лавой. Когда солнце находится невысоко, цвет становится ослепительным. Небесная лазурь, бурые и красноватые почвы, темная зелень отдельных хвойных деревьев, синева родников и небольших озер накладываются друг на друга, но не сливаются воедино в яркой палитре юго-запада. Для пропитания индейцы выращивали зерновые культуры. До начала испанской конкисты основными здешними культурами были кукуруза, бобы, тыква и, вероятно, хлопок. Испанцы ввели в обиход пшеницу, овес, ячмень, персики, абрикосы, яблоки, виноград, дыни, перец чили и другие растения. Ассортимент культур значительно расширился, однако сельскохозяйственные ритмы и сопутствующие им ритуалы, по сути, остались прежними.

Место, расположение и направление играют важную роль в мировоззрении индейцев пуэбло. Индейцы из Пуэбло-Санта-Ана представляют землю квадратной и многослойной. В каждом углу земли находится дом, где живет дух или бог. Четыре других дома, скорее всего отождествляемые с духами, распределены по сторонам света. Идея «дома», по-видимому, в целом очень важна для пуэбло. Все существа, естественные и сверхъестественные, наделены домами. Дома есть у живых и мертвых, у облаков, солнца, бабочек, собак. Основные направления, определяющие ориентацию в пространстве, – «средний запад», «ближний восток», «средний север» и «средний юг». Вертикальная ось пространства определяется зенитом и надиром. Каждое из шести направлений отождествляется с собственным цветом и животным – этот комплекс соответствий напоминает о космографических представлениях китайцев. Геометрически организованный и ориентированный по направлениям принцип космического устройства повторяется, хотя и довольно слабо, в расположении домов. В таких поселениях, как Акома, Санто-Доминго, Пуэбло-Санта-Ана и Сан-Хуан, дома стоят параллельными рядами, в других жилища образуют один или несколько внутренних дворов. Улицы редко имеют названия, но части города иногда носят имена основных направлений. В Санта-Ана устроены три внутренних двора: самый большой, где проходят главные танцы, называется «средняя площадь», два других известны как «северная площадь» и «восточная площадь»300.

Для вертикального измерения космоса пуэбло характерно особенное внимание к зениту и надиру, разделение земли на цветные слои – белый на самом нижнем уровне, красный и синий посредине и желтый слой на поверхности, а также миф о сотворении мира. Последний повествует о том, что первые люди жили внутри земли, и о том, что им пришлось преодолеть земные слои, прежде чем выйти на поверхность на севере, в Сипапу301. Место появления на свет было слишком священным, чтобы в нем оставаться, поэтому пуэбло переместились на юг. Согласно легенде из Санта-Аны, пуэбло прибыли в Белый Дом, где жили вместе с богами, которые обучили их традициям, ритуалам и песням, способствовавшим плодородию. Затем они переехали дальше, еще южнее, достигнув Срединного места302. Миф народа зуни несколько отличается от этого. Их мир скорее круглый, чем квадратный. Они именуют себя «детьми вождей Кукурузы, спускающимися по лестнице», что предполагает, что они произошли сверху, а не снизу.

Важные роли в мифологии пуэбло играют солнце, небо, земля и кукуруза. Солнце обладает огромной силой. О нем обычно говорят как об «отце» или «старце». Ему молятся о долголетии, это божество охоты, его тепло оплодотворяет поля. Оно совершает ежедневное путешествие по небу, достигая своего дома на западе в момент заката. В древние времена на рассвете индейцы посыпали землю кукурузной мукой или цветочной пыльцой и произносили молитву. Небо – еще одно важное духовное существо. К Земле обращаются как к «матери» и к «матери-земле». То же самое относится и к кукурузе – это тело и дух жизни пуэбло. В облаках обитают духи воды, которых также отождествляют с мертвыми. Горы и плоскогорья обладают могуществом. Их населяют сверхъестественные существа, а четыре священные горы сторон света сами по себе являются сверхъестественными существами. Родники – центры религиозных ритуалов.

Календарь сельского хозяйства и религиозных церемоний определяется движением солнца. У индейцев хопи сроки посадки растений определяются по движению солнца в сторону точки летнего солнцестояния. Движение можно проследить, если отмечать ежедневную последовательность положения восходящего солнца относительно ориентиров на горизонте. После солнцестояния сев прекращается. У индейцев зуни специального времени для посадки растений нет, однако они отмечают летнее солнцестояние, с которого начинается цикл танцев, связанных с летними дождями. Сбор урожая открывает новый цикл работ, связанных с соответствующими наблюдениями за природой. Осень и начало зимы – время для охоты, строительства дома или ремонта. Зимой рассказывают истории, играют и женятся303.

Высокоорганизованное пространство индейцев пуэбло отличается от не обладающей четкими визуальными границами среды пигмеев бамбути, так же как календарная последовательность праздников пуэбло отличается от единообразного времени жителей леса. Среда тропического леса отнюдь не лишена разнообразия. Ее монотонность определяется невыраженностью сезонных изменений. Члены тесного сообщества, пусть даже небольшого и гармоничного, нуждаются в том, чтобы как-то освобождаться от постепенно накапливающегося напряжения. В отличие от индейцев пуэбло пигмеи не могут обрести это освобождение в четко обозначенный момент смены сезонных работ и связанных с этим ритуалов. Однако у них тоже есть подобное время – медовый сезон, длящийся около двух месяцев, примерно в июне. В этот период легко достать пропитание. Охотничья группа распадается на более мелкие отряды, которые бродят по лесу в поисках меда отдельно друг от друга, а в конце сезона снова объединяются в группу, но уже в другом составе. Изменение состава позволяет ослабить старые конфликты и завязать новые дружеские отношения.

Ранее мы отмечали характерную для человеческого разума тенденцию представлять явления в виде полярных оппозиций, таких как жизнь и смерть, свет и тьма, небо и земля, священное и мирское. В некоторых обществах эта дуалистическая структура прослеживается на нескольких уровнях мышления. Она влияет на социальную организацию людей, на космологию, искусство и религию. Природная среда может способствовать такому дуалистическому взгляду, может усиливать эту тенденцию, выступая наглядным показателем подобной полярности. Мы уже упоминали в главе 3 дихотомии, которые организуют мышление и социальные модели жителей Индонезийского архипелага, и видели, что поляризованная природная среда Индонезийского архипелага – горы и воды – символизировала, в частности для балийцев, оппозиции, лежащие в основе существования. Рассмотрим другой пример – африканское племя леле, проживающее на реке Касаи304. Эти люди успешно приспособились к среде, которая отличается крайним разнообразием. Дуалистическая организация экономической, социальной и религиозной жизни этого племени, по-видимому, неразрывно связана с природной дихотомией.

Племя леле проживает в юго-западной части тропических лесов Конго, к югу и западу от реки Касаи, на границе густых экваториальных тропических лесов и саванны. Их среда обитания делится на густо заросшие лесом долины и травянистые холмы. Леле – охотники и земледельцы. Они живут в деревнях, построенных в саваннах. Каждая деревня окружена кольцом пальм рафия. За пальмами начинаются травы и кустарники, дальше идет лес. Основа рациона леле – кукуруза, которую выращивают в лесу с использованием подсечно-огневого метода. Этим занимаются как мужчины, так и женщины, однако другие виды хозяйственной деятельности делятся по половому признаку. Охота и сбор лечебных растений – исключительно мужская работа. Женский труд заключается в устройстве рыбоводных прудов на заболоченных речках и выращивании земляных орехов в саванне. Объекты, обладающие для леле ритуальной значимостью305, и их хозяйственная деятельность, по-видимому, никак не связаны. Пальма рафия, хотя и играет важную роль в экономике леле, не является центральным объектом их религии. Леле используют в хозяйстве все, что могут получить от этой пальмы: из нее строят хижины, плетут корзины, делают древки стрел, получают волокно для ткани. Вдобавок к этому пальма – источник неферментированного вина, второго основного продукта местного рациона. Выращивание кукурузы также не носит для леле ритуальной значимости. С другой стороны, чрезвычайно важное социальное и религиозное значение для леле имеет охота. Парадоксально, что при этом представители племени – посредственные охотники, а мясо, с точки зрения пищевой ценности, не представляет собой незаменимую часть их рациона.

Лес обладает мистической таинственностью, которой нет в деревнях и в саванне. Влиятельный британский антрополог Мэри Дуглас пишет об этом:

Лес – мужское царство, саванна оставлена женщинам. Но саванны не обладают престижем, они сухие и бесплодные. Единственной культурой, способной расти на обезвоженной почве, является арахис. Это также единственная культура, за которой от начала и до конца ухаживают женщины. Хотя женщины помогают мужчинам выращивать в лесу кукурузу, а также работают вместе с ними при изготовлении множества продуктов из рафии, мужчины не только не помогают женщинам в их трудах на плантациях арахиса, но даже избегают смотреть, как происходит эта работа. Женщины племени леле знают саванну гораздо лучше мужчин. В те дни, когда лес становится табу для женщин, им часто удается найти в саванне что-нибудь ему на замену, например кузнечиков в сухой сезон и гусениц во время дождей. Лес – отрада мужчин и нечто мрачное и смутно угрожающее для женщин.

Две древние цивилизации, Египет и Месопотамия, возникли на берегах рек Ближнего Востока. Различия представлений о мире, характерных для этих цивилизаций, отражают несходный опыт природной среды, которая оказывала влияние почти на каждый аспект жизни людей, порождая порядок в Египте и нечто более прихотливое в Месопотамии.

Главные географические объекты Египта – пустыня и река Нил. Сельское хозяйство невозможно в пустыне без какой-либо формы ирригации. Долина Нила формирует плодородный меридиональный разрез, пересекающий бурые песчаные пустыни. Ежегодные разливы Нила с удивительным постоянством снабжают водоемы долины не только водой, но и богатым илом. Еще один факт, имеющий огромное значение для египтянина, – солнце, сияющее в безоблачном небе. Он ненавидит темноту и холод. Древняя молитва воспевала победу солнца над облаками и бурей307. Облака могут принести дождь, но Египет не зависит от дождей. Облака затмевают солнце, а зимой вызывают ощутимое понижение температуры. Когда встает солнце, воздух становится чистым и сухим, и температура резко повышается. Когда солнце скрыто облаками, а тем более когда оно совершает свое ежедневное погружение за горизонт на западе, быстро становится холодно. Полураздетый египтянин ощущает холод, который, вместе с темнотой, является предвестником смерти. Другие аспекты природы не имеют по сравнению с солнцем и Нилом большого значения.

Экологические ценности древних египтян были воплощены в их языке. Неудивительно, что их любимым цветом был зеленый, отождествлявшийся с благословением, в то время как красновато-коричневый ассоциировался с песчаными дюнами и чужими странами. Это слово также переводилось как «презренный»308. Иероглиф, обозначающий Египет309 , напоминал плоский участок плодородной черной почвы, в то время как иероглиф, означавший «пустыню», «высокогорье» и «чужую страну» , состоял из трех гребней. Сохранившиеся письмена свидетельствуют, что древним египтянами не особенно нравились чужие ландшафты, расположенные за пределами их собственной плодородной долины. Они были слишком гористые, заливались непредсказуемыми потоками, там росло слишком много деревьев, а небо было «темным днем». Египтяне отличали дождевую воду, известную им как «небесный Нил», от настоящего Нила, вытекавшего из нижнего мира. Дождь был предназначен для чужеземцев и зверей, населявших горные местности, в то время как Нил служил народу Египта. На дождь нельзя было положиться, а Нил заслуживал доверия310.

Течение Нила оказало сильное влияние на чувство направления египтян. Египетское слово «идти на север» означало также «идти вниз по течению», а слово «идти на юг» – «идти вверх по течению», то есть против течения. Если бы египтянин посетил Евфрат, то он описал бы его течение при помощи такой сложной конструкции, как «эта перевернутая вода, которая течет вниз по течению, двигаясь вверх по течению». В то время, когда формировался египетский язык, южное направление было наиболее важным для тех, кто жил на его берегах. Египтяне обращались к югу, который был источником разливающихся вод и жизни как таковой. Слово, обозначающее юг, означало «лицо», а обычное слово, обозначающее север, возможно, было родственно слову, обозначающему «затылок». Если встать лицом к югу, восток отождествлялся с левой, а запад – с правой стороной311.

Основное содержание религиозной истории Египта можно описать как соперничество между двумя великими явлениями природы – Солнцем и Нилом312. В начале исторического периода, после завоевания Нижним Египтом Верхнего, солнце бросило вызов верховенству Нила. В Нижнем Египте многочисленные протоки дельты Нила разветвлялись подобно пластинам веера. Река больше не формировала единого элемента ландшафта и не могла служить ориентиром, указывающим направление. Глазу не за что уцепиться на широкой и плоской поверхности дельты. Преобладающей чертой ландшафта в такой среде становится ежедневный путь солнца по небосводу. Неудивительно, что древнее население этих мест должно было ориентироваться по солнцу и развивало солнечную теологию. Нижнеегипетская теология солнца наложилась на теологию Нила, характерную для Верхнего Египта. Ось «восток – запад» была продолжена осью «север – юг». Возникла необходимость внести коррективы в мифологию. В мировоззрении Верхнего Египта, где доминировал Нил, область околополярных звезд, никогда не опускавшаяся за горизонт, была страной, куда устремлялись усопшие. С распространением нижнеегипетской солнечной мифологии вход в подземный мир переместился на запад, к месту, где ежедневно умирало само солнце.

Ландшафт Египта расположен симметрично относительно реки Нил. По обе стороны от реки простираются плодородные поля. Западный берег уравновешивается восточным берегом, западная горная цепь – восточной. За ними простираются пустыни, похожие друг на друга своей безотрадностью. Могла ли природная симметрия повлиять на развитие египетских представлений о космосе? Выдающейся чертой нильской цивилизации является великолепная простота выражения идеала гармонического равновесия, характерная для древнеегипетских космологии, искусства и архитектуры. Географическая симметрия востока и запада усиливается вертикальной симметрией. В центре космоса находится земля (Геб), которая имеет форму долины Нила – блюда со сморщенным ободом. Земля плавает на первозданных водах (Нун), из которых впервые вышла жизнь. Над землей находится перевернутая небесная чаша, богиня неба (Нут), а под ней – противонебо (Наунет), опоясывающее подземный мир313.

Верования, связанные с космосом, находят выражение в монументальной архитектуре Египта. Рассмотрим пирамиду. Она состоит из четырех равных равнобедренных треугольников, сходящихся в одной точке. Основание – правильный квадрат, ориентированный точно по сторонам света. Великая пирамида Хеопса отклоняется от истинного севера не более чем на три минуты шесть секунд314. Точность ориентации подчеркивает взаимосвязь между пирамидой и космосом. Квадратное основание и равнобедренные треугольники подчеркивают стремление к симметрии, которое проявляется и в других выразительных пространствах египетской жизни. Треугольник, направленный вверх, прежде всего ассоциируется со вспыхнувшим пламенем. Вероятно также, что это символ мужского плодородия и противоположность другому символу – направленному вниз треугольнику, который часто встречается на египетских и месопотамских статуэтках богинь земли IV тысячелетия до н. э.

Пирамида была частью большого архитектурного комплекса, целью которого было создание подходящей обстановки для проведения важного ритуала – трансформации усопшего фараона из земного, бренного существа в вечное божество. Солнце, двигавшееся с востока на запад, проходило ежедневный цикл рождения, жизни и смерти. Этапы финального обожествления фараона предполагали точно такое же движение на запад из долины земной жизни к пустынному плато. В храме, располагавшемся в долине, на границе, где заканчивалась зона распространения растений, тело умершего очистили и мумифицировали. Далее погребальная дорога, поднимавшаяся примерно на сотню футов (30 м), вела от храма долины в погребальный храм на восточной стороне пирамиды. Атмосфера в тускло освещенном храме была таинственной, а длинный вестибюль погребальной дороги – темным. Из него мумию фараона перенесли в большой залитый солнцем двор, а затем в храм пирамиды, где фараон был ритуально превращен в бога. Заключительным этапом было опускание саркофага в глубину пирамиды через северный вход. Покатый портал северного входа, обращенный к небу, глядел прямо на Полярную звезду. Область Полярной звезды, так же как и область заката на западе, считались страной усопших. Обе эти идеи нашли в пирамиде свое выражение. Пирамида была гробницей, но в то же время символизировала первобытный холм, восходящее пламя и солнце – вечную жизнь315.

Египетский фараон был богом, а его правление – божественным. Никто другой не притязал на его авторитет. Египетская религия способствовала высокой централизации, воплощавшейся в личности фараона. Египет был единым и неделимым. Он почти не знал гражданских войн, и еще более редкими были вооруженные вторжения чужеземцев. Поэтому большинство городов не имело стен, а также значительного социального и политического значения. Единственным по-настоящему влиятельным городом была столица, резиденция фараона, но даже столица была полностью подчинена фараону и переезжала с места на место в соответствии с меняющимся вкусом каждой новой династии. Столица могла обладать богатством и великолепием, но не могла похвастаться ни гражданским духом, ни городскими функциями. До сих пор мало что известно о столицах Египта, за исключением Ахетатона (Тель-эль-Амарна) – города без стен, раскинувшегося примерно на пять миль (8 км) на восточном берегу Нила. В Ахетатоне не было внутреннего города и священных теменосов316. Храмы, царские дворцы и государственные учреждения были расставлены почти случайным образом. Хаотичный внешний вид этого города противоречит стремлению к симметрии и равновесию, которые с такой пунктуальностью выражались в пирамидах и других аспектах египетского мировоззрения317. Египетские поселения, в отличие от ряда других древних центров цивилизации, не были уподоблены космосу. Однако, если обращаться к другим масштабам, и сам Египет, и его ритуальные сооружения соответствовали космической парадигме.

Природные условия Египта и Месопотамии похожи тем, что в обоих регионах существует дефицит осадков, а сельское хозяйство зависит от воды, поступающей из протекающих по ним больших непересыхающих рек. Но есть и важные различия. Климат Египта действительно засушлив, в то время как климат Месопотамии менее суров с точки зрения земледельца. В нижней (южной) части Месопотамской равнины выпадает в среднем от четырех до восьми дюймов (101–203 мм) осадков в год, а в верхней части достаточно осадков для ведения сельского хозяйства без орошения. Предсказуемость Нила является особым благословением для Египта. Тигр и Евфрат имеют гораздо менее предсказуемый режим. Максимальный разлив этих рек обычно приходится на весну, когда тают снега и выпадают дожди. Однако количество осадков в верховьях рек бывает очень разным. Бывало, что в верховьях Тигра за одну неделю выпадало до десяти дюймов (254 мм) осадков. Когда к дождевой воде добавляется таяние снегов, это приводит к катастрофическим наводнениям. Обширные разливы, которые не сходили месяцами, часто покрывали равнины Месопотамии. Ландшафт Египта имеет четкие границы и симметричен по отношению к течению Нила. В отличие от него ландшафт Месопотамии не отличается выраженностью границ: пески, аллювиальные равнины, тростниковые болота и озера слиты воедино. Русла рек не отделены от окружающих их заливных земель. В отличие от Нила они не могут указывать направления.

К концу III тысячелетия до н. э. жители Месопотамии создали городскую цивилизацию и выработали самобытное мировоззрение, отражавшее определенные особенности окружающей их среды. В одном из мифов о происхождении мира его начало изображалось как водный хаос, состоявший из трех элементов: пресных вод (Апсу), моря (Тиамат) и тумана (Мумму). Брак Апсу и Тиамат породил двух богов, олицетворявших ил. Миф, по-видимому, отражает легко наблюдаемое явление природы – впадение пресных вод в море, при котором происходит отложение ила и формируется суша. Возникший космос состоял из земли, представлявшейся в виде плоского диска. Над ним простиралось обширное полое пространство, замкнутое твердой поверхностью в форме купола. Между небом и землей располагался лиль – воздух, дыхание и дух, движение которого отделяло небо от земли. Со всех сторон, как сверху, так и снизу, небо-землю (ан-ки) окружало бескрайнее море318.

Вселенной управлял пантеон, насчитывавший сотни богов. Они сильно различались по значению и функциям. Четырьмя главнейшими божествами были бог неба (Ан), бог воздуха (Энлиль), бог воды (Энки) и великая богиня-мать (Нинхурсаг). Они обычно возглавляли список богов и часто изображались действующими совместно319. В отличие от египтян жители Месопотамии не принимали космический порядок как данность. Совет богов должен был постоянно поддерживать его, управлять им как государством. В отличие от египетской природа Месопотамии была неуправляема:

Какое-то время Ан, бог неба, был верховным богом, однако к 2500 году до н. э. место лидера, по-видимому, занял Энлиль. Ан символизировал величие, власть и могущество необъятного небесного свода, но это была пассивная сила. Энлиль как воздух – беспокойная стихия, помещенная между небом и землей, – воплощал активную силу. Он был исполнителем воли богов. Он воспринимался как наиболее благожелательное божество, отвечавшее за планирование и воплощение наиболее продуктивных черт космоса. К сожалению, в обязанности Энлиля входило также и исполнение наказаний, так что, оставаясь персонажем, по-отечески заботившимся о благополучии народа, он мог становиться жестоким и непредсказуемым, словно буря.

Энки воплощал мудрость. Это был бог творческих, порождающих жизнь пресных вод – колодцев, источников и рек. В то время как Энлиль занимался более крупными проектами и разрабатывал общий план, Энки использовал свои навыки для разработки и исполнения практических деталей. Богиня Нинхурсаг ко II тысячелетию до н. э. стала довольно туманной фигурой. Возможно, когда-то она звалась Ки, Мать-земля, и, вероятно, была супругой бога неба Ан. Она считалась матерью всего живого.

Хотя в космологических представлениях Месопотамии выражались определенные аспекты ее природной среды, на них также оказывали влияние социоэкономические и политические условия этого периода. Существует соблазн считать космические представления простой идеологической проекцией реально существующей земной политической системы. Согласно такой точке зрения, одна модель предшествовала другой и была, так сказать, ее причиной. Для того чтобы так думать, нет достаточных оснований. Представляется более вероятным, что политическая система Месопотамии развивалась одновременно, параллельно с космологическими представлениями.

В отличие от Египта цивилизация Месопотамии была по преимуществу городской. К III тысячелетию до н. э. Нижняя Месопотамия (Шумер) состояла примерно из дюжины городов-государств, каждый из которых находился в руках свободных граждан и правителя, обладавшего не намного большей, чем они, властью. Поскольку ни в природе, ни среди божеств в этот ранний период не существовало тотального господства, города-государства тоже не имели единовластных правителей. Однако, по мере того как между государствами росли соперничество и вражда, а с востока и запада им все больше угрожали наступающие варвары, лидерство стало насущной потребностью и возник институт «больших людей», или царей, наделенных значительной властью.

В архитектурном плане наиболее заметной достопримечательностью города-крепости был храм, расположенный на террасе внутри священного комплекса (теменоса). Его доминирующее положение хорошо соотносилось с теологическим представлением о том, что город принадлежит его верховному божеству. В начале IV тысячелетия до н. э. люди еще имели к храму свободный доступ. Позже главный храм был помещен на террасу, а храмовый комплекс окружен стеной. Расстояние между богом и людьми постоянно увеличивалось. Терраса становилась все выше и выше, пока приблизительно в 2000 году до н. э. храм не принял форму ступенчатой пирамиды, или зиккурата – здания, которое оказалось самым заметным вкладом Месопотамии в архитектуру. Выдающееся положение храма и зиккурата в сочетании с представлением о том, что город находился под властью бога, позволяет предположить, что государство было теократическим. Однако, как уже было отмечено, такого рода правила не обязательно соблюдаются. Городские храмы (их обычно было несколько) владели лишь малой частью земли города-государства. Остальная земля принадлежала знати и общинникам. Более того, жрецы и храмовые служители обладали лишь незначительной светской властью321.

Архитектурная индивидуальность месопотамского города отражала его космические представления в большей степени, чем политическая экономия. Зиккураты не могли сравниться по монументальности с великими египетскими пирамидами, но тем не менее заметно выделялись на равнинном ландшафте. Зиккурат бога луны Нанны в Уре (2250–2100 гг. до н. э.) представлял собой единый массив кирпичной кладки, возвышавшийся в виде трех неравных по высоте ступеней, на высоту около семидесяти футов (21 м). Сегодня с его вершины можно разглядеть возвышающиеся над безотрадной пустыней зиккураты Эриду и эль-Убейд322.

Ступенчатая башня воплощала в себе многие аспекты месопотамского мышления. Среди различных ее названий были «Дом горы», «Гора гроз» и «Связь земли и неба». В качестве горы зиккурат символизировал центр мира. Это был земной трон богов, лестница на небеса, монументальный жертвенный алтарь. Непосредственной причиной строительства могло быть стихийное бедствие, такое как засуха, или благодарность за великую благодать, такую как изобильный разлив Тигра. Говорили, что люди с энтузиазмом откликались на это строительство, подобно знати и крестьянам иной религиозной эпохи, щедро жертвовавшей на строительство соборов. Таким образом, зиккурат играл в жизни Месопотамии роль, радикально отличавшуюся от роли пирамиды в Египте. Зиккурат располагался в центре города, пирамида – на пустынном плато в стране мертвых.

Учитывая повышенный интерес к экологическим установкам и ценностям, я попытался прояснить их значение (см. главы 6 и 7) с помощью простого приема – дихотомии «культура – окружающая среда». Эта процедура позволила мне рассмотреть диаду с двух точек зрения: сначала с точки зрения культуры, затем с позиции окружающей среды. В главах 8 и 9 я буду придерживаться похожей стратегии и в данном случае сосредоточу внимание на конкретных проявлениях человеческой любви к месту, или топофилии. Основные темы этой главы: (1) реакции людей на окружающую среду, включающие в себя широкий круг способов реакции – от визуального и эстетического восприятия до телесного контакта; (2) связь здоровья, знакомости323 и осведомленности о прошлом с топофилией; (3) влияние урбанизации на восприятие сельской местности и дикой природы. Такое нагромождение тем отражает сложность идеи топофилии. Темы главы 8, однако, объединены общим вниманием к разнообразию форм, изменчивости и интенсивности чувства топофилии. Темой главы 9 является влияние элементов окружающей среды на содержание топофилии. В данном случае снова следует напомнить, что чувство и объект, на который оно направлено, часто неразделимы. Отделение топофилии как чувства от ее объекта – окружающей среды – служит для того, чтобы упростить изложение.

Слово «топофилия» – неологизм, полезный тем, что с его помощью можно дать обобщающее определение всем эмоциональным связям человека с материальной средой. Эти связи сильно различаются по своей интенсивности, утонченности и способу выражения. Реакция на окружающую среду может быть в основном эстетической, варьировать от мгновенного удовольствия, вызванного одним взглядом, до столь же мимолетного, но гораздо более интенсивного ощущения внезапно открывшейся красоты. Реакция может быть тактильной и выражаться в удовольствии, получаемом от восприятия воздуха, воды или земли. Более устойчивыми и гораздо менее простыми с точки зрения их выражения являются чувства, которые человек испытывает к какому-либо месту, ведь это дом, хранилище воспоминаний, способ добывать средства к жизни.

Топофилия – не самая сильная из человеческих эмоций. Если это чувство охватывает нас, это, несомненно, означает, что место или среда хранят в себе эмоции, связанные с какими-то событиями, или воспринимаются как символ. Греческий трагик Еврипид описал порядок эмоциональных приоритетов, который, по-видимому, характерен для всего человечества:

Искусствовед, историк и писатель Кеннет Кларк обращал внимание на эфемерность визуального удовольствия: «Мне видится, что чистое эстетическое наслаждение (так называемое) может длиться не дольше, чем наслаждение ароматом апельсина, в моем случае не более двух минут»325. Чтобы сосредоточиться на каком-нибудь шедевре подольше, требуется знание истории создания и восприятия произведения, которая удерживает ваше внимание, пока эмоции не обретут второе дыхание. Кларк считает, что за то время, пока он вспоминает факты из жизни художника и пытается определить место находящегося перед ним произведения в истории развития его творческой манеры, его восприимчивость постепенно восстанавливается. Внезапно ему открывается прекрасный фрагмент рисунка или особый цвет, которые остались бы незамеченными, если бы его интеллект не дал глазам повода подсознательно на них сосредоточиться.

Слова Кларка о восприятии произведений искусства справедливы и в отношении восприятия ландшафтов. При всем своем великолепии ландшафт не удержит вашего внимания, если ваш взгляд не задержится на нем по какой-то иной причине, например в связи с воспоминаниями об исторических событиях, связанных с этим видом, или со знанием о геологической структуре, лежащей в его основании. О важности исторических ассоциаций писал Ф. Л. Лукас:

Самые яркие эстетические впечатления от природы, скорее всего, застигнут вас врасплох. Красота ощущается как внезапный контакт с аспектом реальности, о котором вы раньше не подозревали, чем-то, что оказывается противоположным вкусу, приобретенному в связи с определенными ландшафтами, или теплым чувствам, связанным с хорошо известными вам местами. Несколько примеров помогут прояснить природу этого опыта.

Один из них – драматическое восприятие поэтом Уильямом Вордсвортом горы Хелвеллин в Озерном крае. Как-то ночью Вордсворт и писатель, эссеист Томас де Квинси вышли из деревни Грасмир, чтобы встретиться с почтальоном, который обычно приносил им новости о войне на континенте. Они с нетерпением ждали новостей и напрасно простояли на обочине больше часа. С извилистой дороги не доносилось ни звука. Время от времени Вордсворт вытягивался на дороге и прижимал ухо к земле в надежде уловить скрежет колес. Позже Вордсворт сказал де Квинси:

Дневники путешествовавших исследователей богаты этими внезапными открытиями красоты природы. Примеры: описание Йосемитской долины в минуту затишья, наступившего во время снежной бури, составленное американским геологом, альпинистом и писателем Кларенсом Кингом328, или почти мистической силы описание встречи британского офицера и писателя Фрэнсиса Янгхазбенда с горой Канченджангой, в котором дымка, обычно окутывающая гималайский пик, неожиданно исчезает, чтобы представить миру его отдаленное, вечное великолепие329. Такой опыт выпадает даже на долю людей, не особенно любящих природу. Политолог, журналист, антрополог Уильям Макговерн, как и многие, полагал, что чрезмерное изобилие ландшафтов, как литературных, так и реальных, способно утомлять и погружать в сон. В 1920‑х годах Макговерн читал лекции в лондонской Школе востоковедения. Он хотел увидеть Тибет и изучить буддийские манускрипты Лхасы. В Индии его прошение о поездке в Лхасу было отклонено. Неустрашимый ученый-авантюрист отправился в Лхасу переодетым и едва не погиб в этой авантюре. Физические испытания явно значили для него больше, чем созерцание пейзажей. И все же однажды во время своего опасного путешествия, когда солнце наконец показалось из‑за облаков и осветило вершины Гималаев, Макговерн признался, что «это был самый прекрасный вид, который я когда-либо видел, и даже такой флегматичный и скучный человек, как я, имел все основания насладиться его величием»330.

Удовольствия от визуального наслаждения природой различаются по характеру и насыщенности. Удовольствие может быть не более чем принятием социальных норм. Большая часть современных поездок к достопримечательностям, по-видимому, продиктована желанием собрать как можно больше наклеек национальных парков331. Фотоаппарат – обязательная принадлежность туриста, так как с его помощью он может доказать себе и соседям, что действительно побывал на озере Крейтер332. Снимок, который не удался, вызывает такое сожаление, как будто само озеро перестало существовать. Такие мимолетные встречи с природой явно недотягивают до чего-то подлинного. Туризм имеет социальное значение и приносит пользу экономике, но не объединяет человека и природу333. Восприятие ландшафта становится более личным и продолжительным, когда оно связывается с воспоминаниями о приключившихся с людьми событиях. Эстетическое удовольствие также становится более веским, когда смешивается с ученой любознательностью. Глубокое осознание красоты природы обычно имеет характер внезапного откровения. Такое откровение гораздо меньше зависит от общепринятого мнения, а также, по-видимому, и от характера самой окружающей среды. Привычные и даже унылые пейзажи могут внезапно раскрыться с не замечавшейся прежде стороны, и это новое осознание реальности иногда воспринимается как красота334.

В современной жизни физический контакт с окружающей средой становится все более опосредованным и ограничивается особыми обстоятельствами. Большинство людей, за исключением представителей сокращающегося сельского населения, взаимодействуют с природой в рекреационном, а не в профессиональном смысле. Рассматривание достопримечательностей через тонированные стекла автобуса отделяет человека от природы. Занимаясь такими видами спорта, как водные лыжи и альпинизм, человек, напротив, вступает с природой в крайне ожесточенное взаимодействие. Люди в развитых обществах ощущают, а представители контркультурных групп стараются ликвидировать дефицит спокойного, естественного взаимодействия с физическим миром, каким до сих пор наслаждаются маленькие дети и которое было характерно для минувших времен, когда темп жизни был медленнее. Чосер выразил простоту этого взаимодействия в следующих стихах:

Для детской радости от встречи с природой не нужна особая живописность. Мы относительно мало знаем о том, как маленький ребенок воспринимает игровую площадку, парк или морское побережье, куда его приводят. Конкретные объекты или физические ощущения здесь явно важнее общей картины. Алан Милн, автор популярной сказки о Винни-Пухе, обладает даром создавать атмосферу уютного, непосредственно переживаемого мира, известного маленькому ребенку. Проницательное и аналитическое визуальное восприятие создает эстетическую дистанцию. Однако у маленьких детей эстетическая дистанция минимальна. Когда Кристофер Робин спускается к морю, «где прибой бушевал»335, он чувствует песок в волосах и между пальцами ног. Счастье – это надеть новый макинтош и стоять под дождем.

Природа дарит восхитительные ощущения ребенку, обладающему открытым умом, беззаботностью и безразличием к общепринятым канонам красоты. Если взрослый желает наслаждаться многообразием природы, он должен научиться быть покладистым и беззаботным, как ребенок. Для начала ему нужно переодеться в старую одежду, в которой можно свободно растянуться на траве у ручья и окунуться в поток физических ощущений. Запах сена и конского навоза; тепло земли, ее твердые и мягкие очертания; жар солнца, смягчаемый легким ветерком; щекотка, вызываемая муравьем, пробирающимся вверх по икре ноги; падающая на лицо тень от колышущейся листвы; журчание воды среди валунов и гальки; пение цикад и отдаленные звуки автомобилей. Такая среда может нарушать все формальные правила благозвучия и эстетики, подменять порядок хаосом и в то же время доставлять нам сильнейшее удовольствие.

Мелкий фермер или крестьянин глубоко привязан к земле. Знатоком природы его делает необходимость зарабатывать себе на пропитание. Французские рабочие, страдая от усталости, говорят, что «работа вошла в их тела»336. С точки зрения трудящегося фермера, природа входит – как входит и красота, по крайней мере в том смысле, в котором можно сказать, что в ней воплощаются сущность природы и основные природные процессы337. Вхождение природы – не просто метафора. О физической близости этого контакта свидетельствуют мускулы и шрамы. Топофилия фермера обусловлена этой физической близостью, материальной зависимостью, тем, что земля является хранилищем воспоминаний и обладает способностью даровать надежду. Фермер оценивает природу и эстетически, но редко выражает эту оценку вслух.

Мелкий фермер с американского Юга сказал детскому психиатру и писателю Роберту Коулзу: «Для меня моя земля всегда здесь, она ждет меня, она – часть меня, глубоко внутри. Она такая же часть меня, как руки и ноги». И еще: «Земля – она и друг, и враг, и то и другое. Земля управляет моим временем и настроением. Если урожай хороший, то я чувствую себя прекрасно, а если все растет плохо, то и у меня бывают проблемы». Фермер не превращает природу в красивые картинки, но может глубоко осознавать ее красоту. Молодой издольщик, с которым беседовал Роберт Коулз, при всех трудностях жизни на родине отказывался переезжать на север. Он объяснял, что будет скучать по ферме. В городе можно не увидеть, как садится солнце, «гаснет, как свеча, весь воск которой растаял, и она исчезает, пропадает»338.

Чувство топофилии среди фермеров сильно различается в зависимости от социально-экономического статуса. Работник на ферме близок к почве, его отношения с природой – смесь любви и ненависти. Британский писатель и журналист Рональд Блайт напоминает нам, что даже в начале XX века сельский батрак в Англии не имел практически никаких средств к жизни, кроме арендованного коттеджа и скудного жалованья339. Единственной его гордостью была физическая сила и способность провести плугом прямую борозду – его эфемерный автограф на поверхности земли. Мелкий фермер, владевший землей, был в лучшем положении. Он мог с благоговением относиться к земле, которая кормила его и была единственной гарантией его благополучия. Преуспевающий фермер-собственник гордился поместьем и тем, что в соответствии с собственным замыслом мог превращать природу в плодоносящий мир. Парадоксальным образом привязанность к месту может порождаться и неуступчивостью природы. В Америке, на окраинных фермах Великих равнин, фермерам приходится постоянно бороться с угрозой засухи и пыльных бурь. Те, кто не может вынести этих трудностей, уезжают. Те, кто держатся, похоже, начинают испытывать удивительную гордость за свою способность с ними справляться. Когда географ Томас Сааринен, написавший книгу о восприятии засухи на Великих равнинах, показывал некоторым фермерам, выращивающим пшеницу, фотографию фермы, окруженной клубами пыли, характерным для них ответом было, что изображенный на картинке фермер времен «Пыльной чаши»340 знал, что мог бы жить лучше где-нибудь еще, но остался, потому что любит эту землю и трудности, которые надо преодолеть, чтобы чего-то на ней добиться341.

Чтобы жить, человек должен видеть в мире какой-то смысл. Фермер – не исключение. Его жизнь подчинена великим циклам природы. Она укоренена в рождении, росте и смерти живых существ. Жизнь фермера, какой бы тяжелой она ни была, отличается такой серьезностью, какой могут похвастаться немногие человеческие занятия. На самом деле мы мало знаем о том, как фермеры относятся к природе. То, что у нас есть, это большая, по преимуществу сентиментальная, литература о крестьянской жизни, созданная людьми, которые никогда не имели на руках мозолей.

Время от времени нас охватывает настолько сильное чувство физического благополучия, что оно переполняет нас и как будто захватывает часть мира. В такие минуты, подобно героям популярного мюзикла 1940‑х годов «Оклахома!»342, хочется петь: «Ах, что за утро прекрасное! Ах, что за день благодатный!» Молодые и здоровые люди испытывают такое состояние чаще, чем люди старшего возраста, хотя выразить эти свои чувства они способны только посредством радостного телесного энтузиазма. Философ Уильям Джеймс сказал об этом так:

Английский поэт и религиозный писатель XVII века Томас Траэрн писал:

Это поэтическая гипербола, и все же в каком-то смысле в наших венах действительно течет море: химический состав крови напоминает о наших далеких предках, населявших первобытные океаны.

Параллель, проведенная между ощущением сытого благополучия, которую мы ощущаем, скажем, после хорошего завтрака, и святым пылом такого христианского поэта, как Томас Траэрн, может показаться искусственной. Однако тот факт, что слова «здоровье», «целостность» и «святость» в английском языке этимологически связаны, предполагает их общее значение344. An ordinary fellow embraces the world of golf in a temporary overflow of wellbeing, the holy (whole) person the world itself345. Как правило, это чувство зависит не столько от внешних обстоятельств, сколько от внутреннего состояния субъекта, например от того, хорошо ли он позавтракал, или, если быть более возвышенным, от того, наслаждается ли он «миром Божиим, который превыше всякого ума»346. Писательница и мистик Эвелин Андерхилл говорила:

Знакомость, не вызывающая пренебрежения, порождает привязанность. Мы прекрасно понимаем человека, который привязан к старым домашним туфлям, которые кажутся всем окружающим довольно старомодными. У такой привязанности могут быть разные причины. Вещи человека – продолжение его личности. Лишиться чего-нибудь из них, думает он, – значит уменьшить свое человеческое значение. Одежда – самое личное, что есть у человека. Практически любому взрослому человеку станет не по себе, если он окажется голым, каждый почувствует угрозу собственной неповторимости, если ему придется надеть чужую одежду. Кроме одежды, существует дом, а за пределами дома – его окрестности, в которые каждый человек со временем вкладывает много своих эмоций. Быть насильственно выселенным из дома или из мест своего проживания означает лишиться оболочки, которая своей знакомостью защищает личность от потрясений внешнего мира. Поэтому одни люди с трудом расстаются со своим старым бесформенным пальто, когда приходит пора купить новое, поэтому другие, особенно пожилые, сопротивляются переезду из своего старого района в новый жилой дом.

Знание прошлого – важный элемент любви к месту. Патриотическая риторика всегда обращает внимание на происхождение народа. Укрепляя привязанность к месту, в ландшафте ставят памятники, чтобы сделать историю зримой, и, веря в то, что кровь героев освящает почву, вспоминают о битвах прошлого. Бесписьменные народы могут быть сильно привязаны к родной земле. Они могут не ощущать характерного для современного западного человека хронологического чувства необратимости событий и, пытаясь объяснить свою привязанность к месту, либо указывают на родственные узы (тема воспитавшей человека матери-земли), либо обращаются к истории. Тед Стрелоу, этнолог, работавший в Австралии, говорил об аборигене племени аранда347, что он

Любовь к родной земле объясняется исторически. Для аранда горы, ручьи, источники и водоемы – не просто интересные или красивые элементы ландшафта. Они – творения предков, от которых аранда ведут свое происхождение.

С момента рождения современного европейского государства патриотизм как эмоция редко привязан к какой-либо конкретной местности. С одной стороны, его пробуждают абстрактные категории гордости и власти, с другой стороны – определенные символы, например флаги. Современное государство слишком огромно, его границы чрезвычайно условны, территория слишком неоднородна, чтобы порождать привязанность, проистекающую из личного опыта и непосредственной знакомости. Современный человек победил расстояние, но не время. За свою жизнь современный человек, как и люди в прошлом, способен прочно укорениться лишь в небольшой части мира.

Патриотизм – это любовь к своему отечеству или родине. В древние времена это было исключительно местное чувство. Греки не распространяли патриотическое чувство на весь грекоязычный мир, но лишь на малые его фрагменты, такие как Афины, Спарта, Коринф и Смирна. Финикийцы были патриотами Тира, Сидона или Карфагена, но не Финикии в целом. Город вызывал глубокие эмоции, особенно когда подвергался нападениям. Когда римляне решили наказать карфагенян за неповиновение, сровняв их город с землей, карфагеняне умоляли завоевателей пощадить город с его камнями и храмами, которые были ни в чем не виноваты, и вместо этого предлагали римлянам истребить все население. В Средние века подданство предполагало присягу, принесенную владыке, или городу, или тому и другому сразу, а следовательно, всей территории. Подданство распространялось на самые разные территории, а не на одну страну с четкими границами, при выходе за которые она должна была обратиться в безразличие или ненависть. Современную страну как большое ограниченное пространство трудно воспринимать непосредственно. Чтобы постичь ее реальность, индивиду требуется усвоение определенных видов знаний. Десятилетия или даже столетия спустя после того, как образованные элиты усвоили идею «нации», существовала значительная часть населения, которая никогда о ней не слышала. Так, например, подавляющее большинство крестьян в царской России XIX века совершенно не осознавало своей принадлежности к русскому обществу, объединенному общей культурой.

Существует два вида патриотизма: местный и имперский. Местный патриотизм основан на непосредственном восприятии места и на чувстве недолговечности блага: никто не может поручиться, что вещи, которые мы любим, продолжат существовать. Имперский патриотизм питается коллективным эгоизмом и гордостью. Подобные настроения особенно превозносятся во времена роста имперских амбиций, как, например, в Риме в I веке до н. э., Британии в XIX веке и Германии в XX веке. Это чувство не привязано ни к чему конкретно географическому. Фраза Киплинга «Я не люблю врагов моей империи» звучит фальшиво, поскольку невозможно испытывать эмоциональной привязанности к такой огромной системе безличной власти, как империя. Ни один здравомыслящий человек не может воспринимать империю как жертву – недолговечное благо, которому угрожает гибель и которое нуждается в нашем деятельном участии349.

Англичане служат примером современной страны, которая достаточно мала, чтобы быть уязвимой, и поэтому способна пробуждать глубинную тревогу своих граждан, когда ей что-то угрожает. Шекспир великолепно выразил в «Ричарде II» (акт 2, сцена 1) этот тип местного патриотизма. Обратите внимание на теплоту, с которой он говорит о «счастливейшем племени», «малом мире» и «благословенном крае»:

Претензия на «любовь ко всему человечеству» вызывает у нас подозрения, но и чувство топофилии кажется фальшивым, когда распространяется на большую территорию. Для топофилии, по-видимому, нужен масштаб, соответствующий биологическим потребностям и перцептивным способностям человека. Кроме того, люди легче отождествляют себя с какой-то территорией, если она кажется им чем-то естественным, природным. Эмоциональная привязанность не может распространяться на всю империю, поскольку она зачастую является конгломератом разнородных частей, которые удерживаются вместе силой. Малая родина (pays351), напротив, обладает исторической целостностью и может быть настолько небольшой физико-географической единицей (долиной, побережьем или известняковой скалой), чтобы ее можно было изучить непосредственно. Современное государство помещается где-то между двумя этими масштабами. Оно обладает определенной исторической целостностью, власть в нем более распылена и не является столь заметным связывающим элементом, как в империи. С другой стороны, современное государство все-таки слишком велико, чтобы быть постижимым на непосредственном опыте, а его форма слишком искусственна, чтобы оно воспринималось как природная единица. Политические лидеры стремятся расширить границы страны до какой-нибудь реки, горы или моря не только из соображений обороны, но и для поддержания иллюзии органического единства. В то время как и государство, и империя слишком велики для формирования подлинной топофилии, парадоксально осознавать, что планета Земля сама по себе способна формировать такую привязанность. Эта способность определяется тем фактом, что Земля – несомненно объект естественного происхождения, обладающий общей историей. Слова Шекспира «благословенный край» и «алмаз в оправе серебристой моря» вполне уместно приложить к самой нашей планете. Возможно, в некоем идеальном будущем мы будем испытывать глубокую привязанность не только к малой родине, с которой связаны самые теплые воспоминания, но и ко всей Земле в целом.

Преданность родному дому, городу и стране – сильное чувство. Ради них проливается кровь. Сельская местность, напротив, возбуждает менее определенные сентиментальные чувства. Пытаясь осознать, в чем заключается особенность этой формы топофилии, полезно помнить, что значение определенной среды можно определить через ее противоположность. «Учит жажда воде. / Море – земле впереди» (стихотворение Эмили Дикинсон)352. Выражение «родной дом» теряет свой смысл в отрыве от «путешествия» и «заграницы». Клаустрофобия предполагает агорафилию. Для того чтобы заострить внимание на преимуществах сельской местности, требуется их антитеза – город, и наоборот. Вот образцы деревенского чувства, почерпнутые из произведений трех поэтов:

В первом отрывке выражены чувства Горация (65–8 гг. до н. э.), во втором – Тао Юаньмина, китайского поэта IV века, а в третьем – англичанина Генри Нидлера, писавшего в начале XVIII века. Поучительна согласованность чувства трех поэтов, которые принадлежали к разным временам и культурам. Все они имели общий опыт, пытаясь обрести покой в деревне после соблазнов и сумятицы городской жизни.

Когда общество достигает определенного уровня сложности и утонченности, люди начинают замечать и ценить сравнительно простые радости природы. Самый ранний случай разделения городских ценностей и ценностей природы появляется в «Эпосе о Гильгамеше», который был составлен в Шумере в конце III тысячелетия до н. э. Гильгамеш был правителем богатого и могущественного города Урук. Он наслаждался благами цивилизации, хотя они и не приносили ему полного удовлетворения. Вместо того чтобы искать успокоения среди аристократии, Гильгамеш подружился с диким человеком Энкиду, который ел травы вместе с газелями, теснился к водопою с дикими зверями и не умел питаться хлебом356. «Эпос о Гильгамеше» не описывал реальных ландшафтов. Положительные стороны дикой природы олицетворял человек Энкиду. Отношение к сельской местности, о котором свидетельствуют приведенные выше отрывки, могло сформироваться лишь после того, как были построены большие города, напряжение политической и бюрократической жизни которых сделало привлекательной жизнь в деревне. Это чувство романтическое, поскольку удалено от любого реального знания природы. Оно также пропитано меланхолией: представители образованной элиты на время удаляются в деревню и пребывают там в праздной непринужденности, много размышляя о суете служебных обязанностей, но не задумываясь о том, как прокормиться.

В основе романтического отношения к природе лежат привилегии и богатство города. В древние времена человек наслаждался природой более непосредственно и непринужденно. Свидетельства «Ши-цзин»357 позволяют предположить, что древние китайцы ценили красоту земли, но не видели красоты в сельской местности, которая осмыслялась как отдельный ландшафт и противопоставлялась городу. В этой стихотворной антологии мы в основном встречаем описания деревенских работ – очистки леса от травы и деревьев, пахоты, строительства дамб. Должно быть, это неплохие зарисовки сельского хозяйства середины периода Чжоу (ок. 800 – 500 гг. до н. э.). Позже, в IV и III веках до н. э., были построены города впечатляющих размеров. Стены одного поселения включали в себя территорию площадью около десяти квадратных миль (2589 гектаров), в то время как в другом, Линьцзы, вероятно, проживали около семидесяти тысяч семей. Это было также время постоянных войн. Возможно, условия были таковы, что придворные чиновники не слишком возражали против того, чтобы удалиться от междоусобиц в деревню. Изгнание из столицы, должно быть, не было сопряжено с большими тяготами, но все же ощущалось как таковые, поскольку в Китае, даже в бассейне реки Янцзы, все еще существовали обширные пространства девственной природы. Они не обеспечивали безопасности и не доставляли удовольствия. Поэт Цюй Юань, изгнанный в 303 году до н. э. за несогласие с военной тактикой царя Хуая, скитался в окрестностях озера Дунтинху на севере провинции Хунань. Он обнаружил там «темные и бескрайние леса, обиталища обезьян. И горы, влажные от дождевых туманов, такие высокие, что скрывали солнце»358.

1. Эдемский идеал

2. Городская революция и космический идеал

3. Два противопоставляемых друг другу идеала

4. Идеал «Срединного ландшафта» (Идеал Джефферсона: конец XVIII – середина XIX века)

5. Ценности конца XIX века

6. Ценности середины и конца XX века

* В оригинале Туан использует термин urban sprawl, которым обозначается пригородное расселение городов современного типа, связанное с появлением автомобилей и массового жилищного строительства. Это явление, которое впервые было описано в США в 1950‑х годах, а сейчас обнаруживается по всему миру, настолько характерно, что современные русскоязычные географы используют для его обозначения прямую кальку с английского, то есть «городской спрол». – Примеч. ред.

Рис. 9. Дикая природа, сад, город

«Срединному ландшафту» фермеров средней руки угрожает, с одной стороны, город, а с другой – дикая природа. На самом деле это было время, когда и город, и «срединный ландшафт» увеличивались за счет дикой природы, отсюда:

К концу правления династии Хань (202 г. до н. э. – 220 г. н. э.) сформировался тип привязанности к сельской местности, ставший со временем типичным для представителей знати. Конфуцианский философ Чжун Чжан-тун359 жил во времена великих политических потрясений, закончившихся падением этой династии. Он писал с меланхолией:

Ученые-чиновники, управлявшие китайской империей на протяжении примерно двух тысячелетий, разрывались между городскими и сельскими соблазнами. В городе ученый мог удовлетворить свои политические амбиции, однако ценой этого было подчинение конфуцианским строгостям и риск осуждения. В сельской местности чиновник мог вырваться из служебных сетей, и в качестве компенсации за это наслаждался радостями учености и тихим счастьем жизни, посвященной постижению Пути (Дао). У китайской знати были прочные сельские корни. Самые умные и успешные ее представители переезжали в города, где вели достойную, хотя и довольно ненадежную жизнь чиновников. Профессор социологии Вольфрам Эберхард замечал, что иногда они выбирали жить за городом в роскошных усадьбах, которые поэтично именовались «хижинами из травы». Там они становились приверженцами даосизма, что было психологической реакцией на жизнь, проведенную в смирительной рубашке конфуцианства. Еще чаще такие чиновники уходили в отставку на время, «когда политическая ситуация в городе становилась неблагоприятной или опасной. После того как ситуация менялась, «даосы» часто возвращались в город и снова становились „конфуцианцами“»361.

В Европе можно назвать три эпохи, для которых были характерны поэты, красноречиво воспевавшие преимущества, которыми сельская местность отличалась от города: эллинистический или александрийский период, эпоха Августа в Риме и период романтического искусства, начавшийся в XVIII веке. Тоска по деревне существовала в Греции еще до Александра Македонского. Афиняне, например, ощущали ностальгию по простой сельской жизни, когда были оторваны от своих полей во время затяжной Пелопоннесской войны (431–404 гг. до н. э.). Однако в классический период греческой литературы сельские идиллии были периферийной темой. Тема оказалась актуальной для великих городов эллинистического мира, поэты которых тосковали по сельской простоте и выступали против городской искусственности. Пасторальные стихи Феокрита (ок. 300 – ок. 260 гг. до н. э.) исполнены деревенского покоя. В стихотворении, описывающем личный опыт деревенского праздника, изображена сцена, происходящая на острове Кос в разгар лета. Обратите внимание, как важны для поэта деревенские звуки:

Великолепию Рима времен Августа противопоставлялись сельские идиллии, красноречиво описанные в поэзии Вергилия и Горация. Родиной Вергилия была роскошная долина реки По близ Мантуи. Его стихи вызывают к жизни картины поднявшихся среди пастбищ темных дубов и древних буков, между которыми бродят небольшие стада овец и коз. «Буколики» Вергилия изображали идеально счастливую жизнь на прекрасной земле, но, однако, в каждой из них очарование было смешано с грустью. С одной стороны над Вергилиевой Аркадией нависала тень императорского Рима, с другой ей грозили неприветливые болота и голые камни. Гораций обрел вдохновение и покой на своей вилле, располагавшейся за пределами Рима, в окрестностях Тиволи. Он удалился туда отчасти по причине пошатнувшегося здоровья, отчасти – благодаря усилившейся с возрастом любви к уединению и простоте жизни. Поэт воспевал деревню как антитезу города, противопоставляя свою мирную жизнь в уединенной долине не только грязному воздуху Рима, но также его показной роскоши, хищному стяжательству и грубым наслаждениям363.

Европейские мыслители XVIII столетия обожествляли природу. Для философов и особенно для поэтов природа была символом мудрости, духовного умиротворения и святости. Считалось, что она способна стать для людей источником религиозного рвения, нравственной чистоты и мистического постижения человека и Бога. В начале века похвалы сельской местности были скорее подражанием древним римлянам, чем подлинным расцветом интереса к природе. Английский писатель, поэт и критик Сэмюэл Джонсон замечал в 1751 году: «Воистину, едва ли найдется писатель, который не прославил бы счастья сельского уединения». Литераторы того времени были горожанами, поскольку именно в большом городе, в частности в Лондоне, открывались политические и финансовые возможности. Однако они, похоже, были настроены против этого места. В стихах неоклассицистских поэтов первой половины XVIII века множество раз встречалась тема уединенной жизни. Они описывали желание покинуть «развеселый город, в котором царят порочные наслаждения» ради «скромных равнин»364. Джентльмены удалялись в сельскую местность ради уединения, которое позволяло предаваться размышлениям и созерцанию. Поэт Уильям Шенстон стремился «поселиться под этой мирной сенью», где мог бы освободиться от уколов честолюбия365. Генри Нидлер, как уже отмечалось, отправился в деревню, чтобы читать книги, а не созерцать природу. Чувства, связанные с деревней, в той мере, до какой они вообще были искренними, зачастую были пропитаны меланхолией. Поэты описывали, как человек уносился «от одиночества к хандре; к обретению печального удовольствия в бледных красках вечера, мраке и таинственности ночи, темном церковном дворе, пустынных руинах… в осознании бренности человека и неотвратимости смерти»366. Однако к середине XVIII столетия появились ясные признаки более непосредственного понимания природы, которое уже не ограничивалось пределами сельской местности и включало в себя горы, пустыни и океаны.

В Северной Америке мотив городской порочности и сельской добродетели настолько популярен, что его можно считать фольклорным. Противопоставление города и деревни возникало в американской культуре неоднократно: сначала оно имело форму приятного слуху противопоставления развращенной Европы безгрешной Америке, затем, когда в самой Америке завелась промышленность и она начала быстро обзаводиться большими городами, вошла в употребление оппозиция между промышленно развитым Восточным побережьем, погрязшим в служении мамоне, и добродетельной сельскохозяйственной внутренней частью страны. На пропаганду того, что английский писатель Лео Маркс назвал «пасторальным идеалом», оказал большое влияние третий президент США Томас Джефферсон. Джефферсон был, несомненно, знаком с пасторальной литературой. Он мог цитировать Феокрита по-гречески. Хорошо известно его пристрастие к латинским поэтам. В юности он прилежно читал произведения Джеймса Томсона, одного из первых поэтов, воспевшего ключевую роль Провидения во всех, малых и грандиозных, произведениях природы. По словам Томаса Джефферсона, «те, кто трудится на земле – избранники Бога, – если у него вообще есть избранники, – души которых он сделал хранилищем главной и истинной добродетели». И напротив, «чернь больших городов столь же мало способствует чистоте государства, сколь язвы – здоровью человека»367.

В Европе любовь к сельской местности оставалась в основном литературной условностью, время от времени воплощавшейся в материи в ходе распространения и обустройства загородных поместий. В Америке, однако, возвышенная идея человеческих добродетелей, процветающих в Аркадии, достигла уровня политической программы. Третий президент Республики был готов обратить всю мощь и богатство государства на развитие аграрного идеала. Американская общественность отнеслась к этому положительно.

На протяжении XIX века образ довольных жизнью и добродетельных сельских жителей был доминирующим символом национальных устремлений. Что интересно, этот идеал не препятствовал и даже не сильно мешал накоплению капитала и ревностному стремлению к технологическому прогрессу, которые, объединившись, превратили Америку в великую индустриальную державу. И все же это была далеко не простая риторика. Привязанность к сельскому образу жизни пронизывает всю американскую культуру. С ней связаны запустение городов, бегство в пригороды, массовый исход за город на выходные и экологические движения. Политически она

Невзирая на то, в каких условиях реально живут селяне и горожане, большинство из нас чаще всего полагает сельскую местность противоположностью города. Писатели, моралисты, политики и даже социальные ученые по-прежнему склонны представлять разницу между городом и селом как основополагающую дихотомию. С другой стороны, очевидно, что на другом полюсе от полностью созданного человеком города находится не деревня, но первозданная природа или незаселенная местность. По выражению Лео Маркса, сельская местность – это «срединный ландшафт». Согласно мифу о сельской местности, это идеальный промежуточный мир человека, балансирующий между полюсами города и дикой природы. Представление окружающей среды в виде бинарной оппозиции аналогично бинарному представлению о мире, которое мы уже рассматривали на примере других традиций: «срединный ландшафт» Америки – это индонезийская мадиапа. Но, в то время как в индонезийском мире горы и море представляются вечными оппозициями, в ходе динамичной истории Запада города и дикая природа были подвижными антиномиями. Со временем значение этих двух терминов могло меняться, и в ходе этой перемены и город, и растущие в числе деревни («срединный ландшафт») воспринимались как противники первозданной природы. Рассмотрим значение выражения «дикая природа» в этом контексте.

Появляясь в Библии, «дикая природа», синонимом которой в этой книге всегда выступает «пустыня», вызывает к жизни два противоречащих друг другу образа. С одной стороны, это место запустения, незасеянная земля, населенная демонами. Она осуждена Богом. «И земля их стала пустыней из‑за гнева жестокого, из‑за яростного Его [Яхве] гнева» (Иер. 25:38). Адам и Ева были изгнаны из Рая на «проклятую землю», заросшую колючками и чертополохом. Дьявол искушал Христа в пустыне. Все это подчеркивает негативное, и при этом господствующее, толкование пустыни в Библии. С другой стороны, библейская пустыня может служить: (а) местом уединения и молитвы, или, что встречается чаще, (б) любым местом, куда Избранный народ удаляется на время ради послушания или очищения. Осия (2:14–15) вспоминает в Синайской пустыне о былом браке. «Посему вот, и Я увлеку ее, приведу ее в пустыню и буду говорить к сердцу ее… и она будет петь там, как во дни юности своей и как в день выхода своего из земли Египетской»370. В Апокалипсисе (1:9; 17:3) пророк дает нам понять, что пустыня избавляет от бремени мира и позволяет христианину, находящемуся в молитвенном созерцании, видеть Божество более ясно.

Христианская аскетическая традиция придерживалась двойственного и противоречивого толкования пустыни. С одной стороны, Иоанн Кассиан (умер в 435 г.) утверждал, что отшельники уходили в пустынные земли, чтобы вступить в открытую борьбу с дьяволом. С другой, что в «свободе отшельничества» они все же наслаждались «жизнью, подобной ангельскому блаженству»371. Для аскетов пустыня была одновременно и пристанищем демонов, и царством блаженства в гармонии с тварным миром. Отношение к диким животным было тоже амбивалентным. Их воспринимали и как приспешников дьявола, и как обитателей рая, на время ненадежно восстановленного вокруг отшельника или монаха. На ранних этапах истории христианства келья монаха в пустыне и церковь в миру считались уменьшенными копиями рая. Их присутствие сообщало окрестностям ауру святости, так что поблизости от них можно было увидеть нечто райски невинное372.

В Америке парадоксальное представление о «нетронутой природе» обрело новую жизнь. Пуритане Новой Англии верили, что открывают в Новом Свете новую эру церкви и что новая реформированная церковь должна будет расцвести подобно саду в огражденной пустыне. С другой стороны, как выразился пуританский проповедник и лексикограф, «индейский апостол» Джон Элиот (1604–1690), в нетронутой природе «не было ничего, кроме тяжких трудов, нужды и пустынного соблазна». Проповедник и писатель Коттон Мэзер (1663–1728) демонстрировал в своих сочинениях такое же амбивалентное отношение к пустыне, которое можно найти в Ветхом и Новом Заветах. Мэзер представлял пустыню империей Антихриста, наполненной пугающими опасностями, демонами, драконами и огненными летающими змеями. Будучи в другом настроении, он утверждал, что Провидение предначертало североамериканской пустыне стать безопасным убежищем реформаторской церкви.

Мэзер, способный с полной серьезностью говорить о демонах и драконах американских лесов, умер в 1728 году. В том же году виргинский сквайр, плантатор и писатель Уильям Берд впервые увидел Аппалачские горы. Он описал их с романтическим пылом. Когда туман закрыл обзор, Берд посетовал на «утрату этого первозданного вида». Уезжая обратно, он выражал неудовольствие, покидая «столь нетронутый и столь приятный» пейзаж. В то время как Мэзер видел дикую природу сквозь мрачные очки теологии, Уильям Берд рассматривал ее через цветное стекло романтизма, который в то время начинал набирать популярность. Пионеры не ценили дикой природы – она была и препятствием, которое нужно было преодолеть, чтобы добыть себе пропитание, и постоянной угрозой этому пропитанию. Проповедники раннего колониального периода считали дикую природу обиталищем демонов и лишь в редких случаях – средой, которая защищала церковь. В течение XVIII века пропасть между пионерами, продолжавшими воспринимать нетронутую природу как препятствие, и образованными джентльменами, смотревшими на нее глазами туристов, знакомых с трудами европейских философов-деистов и поэтов-натуралистов, продолжала расширяться.

По мере того как население росло, а поля и поселки быстро разрастались, продвигаясь все дальше на Дикий Запад, представители американской художественной элиты, жившие на востоке, испытывали все большее беспокойство по поводу стремительного исчезновения нетронутой природы. Знаменитый орнитолог и автор труда «Птицы Америки» Джон Джеймс Одюбон, в 1820‑х годах путешествовавший в поисках разных видов птиц в долине реки Огайо, множество раз сталкивался с уничтожением леса. Пейзажист Томас Коул сетовал, что природа обречена: «Всякий холм и всякая долина обращаются в алтарь мамоны». Он считал, что нетронутая природа исчезнет через несколько лет. Поэт, журналист и редактор Уильям Каллен Брайант был настроен столь же пессимистично. После путешествия в область Великих озер в 1846 году он с грустью предрекал будущее, в котором некогда дикие и уединенные леса будут заполнены коттеджами и пансионами. Чувствительные и красноречивые люди, и в частности Генри Дэвид Торо, призывали к сохранению природы. Призыв возымел действие. Йеллоустонский национальный парк (1872) и лесной заповедник Адирондак (1885) стали первыми в мире примерами сохранения обширных территорий дикой природы в общественных интересах373.

В конце XIX века американцы приписывали нетронутой природе целый ряд достоинств. Она воплощала собой божественное и побуждала человека к созерцанию. В ее уединении человек обращался к мыслям о возвышенном, удаляясь от соблазнов мамоны. Нетронутая природа начала ассоциироваться с фронтиром и первопроходцами – и, таким образом, с качествами, которые мыслились типично американскими. Она способствовала стойкости и мужественности. Растущая любовь к нетронутой природе, как и любовь к сельской местности, была реакцией на реальные и воображаемые проблемы городской жизни. Однако обращение к нетронутой природе не было развитием деревенского идеала. В некотором отношении эти идеалы противоречили друг другу, ведь непосредственную угрозу природе представляет прежде всего расширение сельской местности, а не городов. Значение «срединного региона» может быть выражено посредством трех разных образов: пастухи на буколическом пейзаже; сквайр в загородном поместье, читающий книгу под вязом; фермер на своей ферме. Ни один из этих образов не выражает значений, связанных с дикой природой. У фермера мало общего со свободным пионером, а дух праздности, характерный для удалившегося в свое поместье образованного джентльмена, – прямая противоположность рузвельтианскому культу мужественных приключений в дикой природе374.

Люди редко понимают, насколько парадоксальна идея сохранения нетронутой природы. Понятию «нетронутая природа» нельзя дать объективное определение: это в равной степени и описание природы, и умонастроение. К тому моменту, когда мы оказались способны говорить о сохранении и защите нетронутой природы, она уже утратила множество присущих ей значений, например библейского ужаса и трепета, а также чувства возвышенного, которое намного превосходит мир человека и непостижимо для него. В наши времена «нетронутая природа» стала символом упорядоченных процессов органического мира. Как умонастроение, настоящая «нетронутая природа» существует только в огромных расползающихся городах (глава 9, рис. 10д).

Термин «топофилия» связывает чувство с местом. Для понимания сути этого чувства мы можем обратиться к тому, каким образом место или среда становятся источником питающих топофилию образов, благодаря чему она становится чем-то большим, чем рассеянное, ни к чему не привязанное ощущение. Тот факт, что среда является источником образов, не означает, конечно, что она «определяет» их, как не означает и того (см. свидетельства, приведенные в главе 8), что определенные среды обладают неодолимой способностью пробуждать чувство топофилии. Окружающая среда может и не быть непосредственным источником топофилии, однако она обеспечивает сенсорные стимулы, которые в виде воспринимаемых образов придают форму нашим радостям и идеалам. Сенсорные стимулы потенциально бесконечны. То, на что мы обратили внимание (чтобы оценить или полюбить), – случайность, определяемая индивидуальным темпераментом, целью или силами культуры, действовавшими в определенное время.

Какова с точки зрения тех или иных людей идеальная среда? Мы не сможем понять этого, просто посмотрев на место, где они живут. Один из способов поближе подобраться к этому идеалу – изучить представления людей о мире после смерти. Верно, что не у всех человеческих групп существуют представления о загробной жизни или идея особого места – Элизиума, в который отправляются избранные души. Буддийская нирвана – прямое отрицание существования такого места. Несмотря на то что буддийские храмы часто строятся в местах исключительной красоты, топофилии нет места в буддийском учении. В отличие от буддизма и пронизанных мистицизмом аскетических религий многие народы в разных частях мира в той или иной форме верят в загробную жизнь, которая происходит где-то на небесах, за горизонтом или под землей. Неудивительно, что обустройство таких мест очень напоминает землю. В зависимости от местной географии, характерной для каждого народа, это обустройство может меняться, однако во всех случаях из него удаляются отрицательные аспекты земной среды. Поэтому райские места разных народов больше похожи друг на друга, чем их земные противоположности. Согласно верованиям австралийских аборигенов, «страна камедных деревьев» – земля за великой водой или в небе – похожа на Австралию, но более плодородна, богата водой и изобильна дичью. Команчи верят, что земля, где заходит солнце, – это «долина в десять тысяч раз шире и длиннее», чем их собственная долина в Арканзасе. В этом благословенном мире нет тьмы, ветра и дождя, а дичь, такая как лоси и бизоны, обитает в огромном изобилии. Гренландские эскимосы верят, что загробная жизнь, куда попадают некоторые, – это подземная страна, приятное место солнечного сияния и вечного лета, где нет недостатка в воде, рыбе и птице, нетрудно поймать тюленей и северных оленей или обнаружить их варящимися заживо в большом котле.

Люди мечтают об идеальных местах. Из-за множества ее недостатков не все считают Землю последним пристанищем человечества. С другой стороны, нет такой среды, которая была бы настолько непривлекательной, чтобы не привлечь к себе хотя бы некоторых. Указывая на любых людей, мы всегда указываем на чей-то дом в самом положительном значении этого слова. Судан представляется чужаку однообразным и скудным, однако антрополог Эдвард Эванс-Притчард замечал, что ему едва удавалось убедить живущих там представителей племени нуэров в том, что за пределами Судана бывают места получше375. В сложном современном обществе индивидуальные вкусы в отношении природы могут сильно различаться. Некоторые люди выбирают быть жителями, а не только временными посетителями таких мест, как пустыни или продуваемые всеми ветрами равнины. Жители Аляски могут полюбить свои замороженные ландшафты. И все-таки большинство людей, пусть даже и посещающих иногда пустыню ради развития эстетического вкуса, предпочитает в качестве дома более располагающую к себе обстановку. Нескончаемые степи, пустыни и ледники не поддаются заселению не только по причине бедности предоставляемых ими биологических ресурсов, но и из‑за их причудливой геометрии и суровости, которые, кажется, отрицают саму идею укрытия. На плодородной равнине мы можем добиться ощущения безопасности искусственным способом, сгруппировав вокруг открытого пространства дома и рощи. Иногда природная среда порождает чувство укрытия сама по себе, как, например, непроходимые тропические леса, уединенные и заросшие буйной растительностью тропические острова, или обладающие вогнутой геометрией и разнообразием ресурсов долины и защищенные морские побережья. В главе 7 было показано, что населяющие тропические леса пигмеи бамбути и леле с реки Касаи живут в обволакивающем мире, который удовлетворяет их материальные и глубочайшие духовные потребности. Лесная среда как таковая была тем теплым, кормящим материнским лоном, из которого появились гоминиды. Хижина на лесной поляне и сегодня властно манит к себе современного человека, грезящего об отпуске. Существуют три других типа природной среды, которые множество раз привлекали воображение людей, живших в разных местах и в разное время. Это морское побережье, долина и остров.

Нетрудно понять, почему людям так нравятся морские бухты, защищенные от ветра. Начнем с того, что их геометрия обладает двойной привлекательностью: с одной стороны, понижения пляжа и долины свидетельствуют о безопасности, с другой – открытый водный горизонт обещает приключения. Более того, вода и песок способны вбирать в себя человеческое тело, которое обычно взаимодействует только с землей и воздухом. Лес охватывает человека со всех сторон в своих прохладных тенистых дебрях. Пустыня – это полное обнажение, при котором твердая земля отвергает человека, а ослепительное солнце сжигает его. Пляж тоже залит яркими лучами прямого или отраженного солнечного света, однако песок уступает давлению, забивается между пальцами ног, а вода принимает и поддерживает тело.

Защищенное побережье моря или озера, вероятно, является одним из самых древних мест обитания человека, восходящих к Африке раннего и среднего палеолита. Если лесная среда оказалась необходимой для эволюции органов восприятия и опорно-двигательного аппарата предков человека, то прибрежная среда обитания, скорее всего, способствовала утрате человеком волосяного покрова, сформировав черту, которая отличает нас от остальных приматов. Теории, объясняющие то, как в далеком прошлом возникли те или иные эволюционные характеристики, не отличаются определенностью. Однако человеческая ловкость в воде – это факт. Этот талант мало распространен среди приматов. Помимо людей, только некоторые азиатские макаки умеют плавать и способны добывать пищу на морских побережьях. Кто знает, возможно, побережье озера или моря было для нас чем-то вроде Эдема, самой ранней нашей средой обитания? Вспомним очерк американского географа Карла Отвина Зауэра, посвященный преимуществам морского побережья:

Бесписьменные народы, живущие на побережьях тропических и умеренных широт, как правило, отличные пловцы и ныряльщики. Заметим далее, что в воде представители обоих полов мало отличаются друг от друга по своим способностям и могут участвовать на равных как в трудах, так и в радостях, связанных с этой средой. Карл Зауэр предположил, что соединение досуга и хозяйственной деятельности могло привлечь первобытных самцов к участию в добыче морских ресурсов задолго до того, как они превратились в полноценных сухопутных охотников, и что совместное участие самцов и самок в добыче морских ресурсов способствовало формированию билатеральной семьи377. Находки ракушечных насыпей378, относящихся к доисторическому прошлому, свидетельствуют о том, что берега морей и озер часто были способны поддерживать намного большую плотность населения, чем в глубине материка, где людям приходилось полагаться на охоту и собирательство. Люди начали концентрироваться в материковой зоне лишь в конце неолита, вероятно потому, что сельское хозяйство стало более совершенным, но даже тогда речное рыболовство продолжало оказывать важное влияние на их рацион.

В современном мире общества, живущие рыболовством, в целом беднее фермерских обществ, населяющих внутренние районы материков. То, что они продолжают сохраняться, связано не столько с экономической отдачей, сколько с удовлетворением, которое можно получить от этого древнего и освященного традициями образа жизни. За последние сто лет морское побережье стало чрезвычайно популярным, однако сейчас главными факторами его привлекательности являются не морепродукты, но здоровье и удовольствия. Каждое лето толпы людей в Европе и Северной Америке выезжают на пляжи. Возьмем, к примеру, Великобританию. В 1937 году недельным и более отпуском вдали от дома наслаждались около 15 миллионов человек. В 1962 году то же самое проделал 31 миллион человек, или 60% населения Великобритании. Самым популярным направлением среди отпускников, отдыхавших внутри страны, было море, 72% людей, поехавших в отпуск, отправились на побережье. Плавание было и остается самым популярным видом спорта, страстью, которой подвластны и молодые, и пожилые люди. Скажем, в 1965 году ни один другой вид спорта недотягивал по числу спортсменов даже до половины числа пловцов379. Как отмечал социальный географ Эдмунд Уильям Гилберт, плавание и пляжи сделались популярными относительно недавно: само по себе островное положение Британии не особенно способствовало раннему развитию страсти к пляжным удовольствиям. Тому, что внимание сторонников здорового образа жизни переключилось от расположенных в глубине страны обладавших старинной славой горячих источников на пляжи, способствовала растущая популярность морской воды и морского купания. Для утверждения веры в целебную силу морской воды многое сделал доктор Ричард Рассел, живший сначала в Льюисе, а потом в Брайтоне. В 1750 году он опубликовал книгу об использовании морской воды при лечении заболеваний желез, которая в течение следующего столетия снискала популярность у европейских ипохондриков и искателей удовольствий. Рост числа морских курортов, ставший особенно стремительным с 1850‑х годов, оказался возможен благодаря распространению железных дорог. Послевоенный феномен – потоки отдыхающих, устремляющихся к морю на один день, на выходные, или раз в сезон, отражает растущее благосостояние нижнего и среднего класса, а также стремительную автомобилизацию380. Экономические и технологические факторы объясняют, почему к морю едет все большее число людей, но не то, почему оно нравилось им с самого начала. Истоки нашего стремления к морю коренятся в новом отношении к природе.

В Соединенных Штатах располагавшиеся внутри страны горячие источники были тоже открыты в качестве рекреационных и оздоровительных центров гораздо раньше, чем курорты на морских побережьях381. Хотя морские купания появились уже в конце XVIII столетия, популярными они стали гораздо позже. Во-первых, купальщикам пришлось одолеть стыдливость. Производители рекламировали устройства «особой конструкции», позволявшие людям входить в воду и выходить из нее так, чтобы их никто не видел. Плавание также вызывало подозрения тем, что представители обоих полов купались одновременно. Купальщики конца XIX века входили в море полностью одетыми. Впрочем, нравы меняются: здравый смысл в конце концов побеждает ханжество. С самого начала XX века плавание стало и остается для американцев главным развлечением, которым можно заняться на свежем воздухе. Начиная с 1920‑х годов пляжи Восточного побережья переполнены каждый купальный сезон. В отличие от многих спортивных соревнований плавание сводит к минимуму существующие между людьми физические и социальные различия. Этот вид спорта подходит для всей семьи, не требует дорогостоящего снаряжения, щедрые блага морского побережья доступны всем – младенцам, старикам и даже калекам. Популярность плавания – отличная лакмусовая бумажка, свидетельствующая о демократическом духе страны.

Долины или небольшие котловины привлекают людей по очевидным причинам. Как экологическая ниша с высоким разнообразием, долина обещает легкость добычи средств к существованию: в реке, пойме и на склонах долины можно найти самые разнообразные полезные ресурсы. Поскольку человек не имеет возможности удерживать воду в организме в течение длительного времени, мы очень зависим от быстрого доступа к ее источникам. Долина удерживает воду в своих потоках, озерах и родниках. Если поток достаточно велик, он служит естественным путем передвижения. Фермеры ценят выстилающие долины богатые почвы. В долинах, конечно, имеются свои недостатки, особенно серьезные для древних людей, которые пользовались элементарными орудиями труда. Густые заросли поймы могут скрывать диких животных, а кроме того, их трудно расчистить. Долина может быть топкой и малярийной, сильнее, чем высокие склоны, подвергаться наводнениям и температурным колебаниям. Почвы здесь хоть и плодородные, но тяжелые. Некоторых проблем можно было избежать, некоторые – смягчить. Больших заболоченных равнин, подверженных сильным наводнениям, избегали, там, где это было возможно, поселения размещали на сухих гравийных террасах и у подножия склонов долины. Именно в долинах и котловинах умеренных размеров человечество сделало первые шаги к сельскому хозяйству и оседлому образу жизни в больших деревенских общинах.

Долину можно символически уподобить материнскому лону и убежищу. Ее полость питает и защищает жизнь. Когда предки человека вышли из лесов на равнины, они стремились к физической и, как можно предположить, психологической безопасности пещеры. Искусственные убежища – это созданные человеком полости, благодаря которым жизненные процессы спрятаны от воздействия света и опасностей окружающей среды. Самые ранние человеческие жилища часто были полуподземными. Вырытая полость сводила к минимуму необходимость строительства и в то же время позволяла ее обитателям теснее соприкасаться с землей. Долина – нечто хтоническое и женское, мегарон382 человека как биологического вида. Вершины гор и другие возвышенности – лестницы в небо, обитель богов. Там человек мог строить храмы и алтари, но не собственные жилища, за исключением тех случаев, когда надо было спасаться от нападений.

Остров, похоже, прочно завладел человеческим воображением. В отличие от тропических лесов или континентального морского побережья остров не может претендовать на экологическое изобилие. Среда острова также не имела особого значения для эволюционной истории человека. Его значение принадлежит области воображаемого. Как мы видели выше, многие мировые космогонии начинаются с водного хаоса. Земля, когда она появляется, обязательно оказывается островом. Первоначальный холм тоже был островом, и именно на нем зародилась жизнь. Остров фигурирует в многочисленных легендах как обитель мертвых или бессмертных. Прежде всего он символизирует райскую невинность и блаженство, огражденные морем от бед континента. Буддийской космологии известны четыре острова «прекрасной земли», расположенные во «внешнем море»383. Учение индуизма повествует о «священном острове» из измельченных драгоценных камней, на котором растут благоухающие деревья. На нем проживает великая мать (magna mater)384. В Китае существует легенда об Островах блаженных, или Трех островах гениев, которые, как считалось, находились в Восточном море, напротив побережья провинции Цзянсу385. Населяющие острова Малайского архипелага семанги и сакаи, лесные обитатели, представляют рай как «Остров фруктов», лишенный всех горестей, от которых страдают земные люди. Он расположен на небесах. Попасть в этот рай можно только с запада. Некоторые полинезийские народы, что неудивительно, представляют себе рай в виде острова. И все-таки наибольшее значение остров получил в воображении западного мира, вот мой краткий очерк.

Легенда об Островах блаженных впервые появилась в архаичной Греции. Эти острова описывались как место, почва которого трижды в год обеспечивала героев изобильными плодами386. В далеком от Греции кельтском мире существовала похожая легенда. Плутарх передает историю о кельтском острове с мягким климатом и благоуханным воздухом, жителям которого все дается в изобилии без труда и хлопот387. В христианской Ирландии некоторые языческие предания были переработаны в назидательные истории о свершениях святых. Особенно популярной в средневековой Европе была легенда о святом Брендане, аббате Клонферта (ум. 576), который, став героем-мореплавателем, открыл райские острова, исполненные блаженного покоя и изобилия388. В англо-нормандской версии легенды XII века Брендан отправился искать остров, который восторженно описывался как находящаяся за морем земля святых, «где не ревет буря и где питаются, вдыхая аромат райских цветов».

Средневековое воображение населило Атлантику большим количеством островов, вера в которые сохранялась и в эпоху Великих географических открытий, и фактически, как в случае с одним из них – Бразилией (что по-гэльски означает «благословенный»389), даже среди руководства британского флота второй половины XIX века390. К 1300 году античные Острова блаженных стали отождествляться с островами Святого Брендана. Кардинал Пьер д’Айи, которого Колумб считал авторитетом в области географии, всерьез склонялся к мнению, что Земной рай следует искать на Островах блаженных по причине плодородия их почвы и отличного климата. Известно, что испанский конкистадор Понсе де Леон искал во Флориде Источник молодости. Предполагая, что Флорида – это остров, де Леон следовал традиции отождествлять зачарованность с изолированностью. В 1493 году Новый Свет представлялся воображению европейцев в виде архипелага маленьких восхитительных островов-садов. К XVII веку Новый Свет растянулся до размеров бесконечного континента, и, едва колонисты оказались перед лицом неизмеримого и устрашающего, первоначальное представление о девственных солнечных островах сменилось скепсисом по отношению к этому образу391.

Фантазия об островных эдемах получила новую жизнь в XVIII веке как довольно ироничное последствие научных экспедиций в Южные моря. В отличие от своих предшественников руководитель первой французской кругосветной экспедиции Луи де Бугенвиль не верил в существование Эдема в буквальном смысле, однако его восторженный отчет о Таити сделал остров приемлемой заменой раю. Путешествия капитана Кука в основном подтвердили, что острова Южных морей весьма привлекательны. Джордж Форстер, натуралист, сопровождавший Кука во второй экспедиции, считал, что своей особой притягательностью они во многом обязаны своему контрасту с утомительным однообразием плавания по пустынным морям. В XIX веке райский образ тропических островов был атакован миссионерами. С другой стороны, именитые писатели, побывавшие на этих островах, в том числе Герман Мелвилл, Марк Твен, Роберт Луис Стивенсон и Генри Адамс, поддержали их репутацию. Тропические острова одержали триумфальную победу над пропагандой их противников. Туристы продолжали стекаться на них толпами. Острова приобрели новое значение – временного бегства от действительности. Райские сады и островные утопии не всегда воспринимались всерьез, особенно в XX веке. Но, похоже, мы нуждаемся в них как в воображаемом месте, где можно отдохнуть от напряженной жизни на континенте392.

Образы топофилии имеют свой исток в окружающей действительности. Люди обращают внимание на те аспекты окружающей среды, которые вызывают благоговейный трепет или обещают поддержку и помощь в достижении жизненных целей. Образы меняются по мере того, как люди приобретают власть и новые интересы, но по-прежнему происходят из окружающей среды. Те аспекты окружающей среды, на которые мы прежде не обращали внимания, становятся ясны во всей полноте. Рассмотрим, какую роль играла окружающая среда в древнегреческой, европейской и китайской топофилии.

Море, плодородные земли и острова занимали видное место в воображении древних греков393. Это неудивительно, поскольку благополучие греков зависело от моря и небольших участков плодородной почвы, а острова были оплотами безопасности или оазисами жизни.

Отношение к морю было амбивалентным. Море обладало красотой и пользой, но также было и темной, угрожающей силой. Море часто участвует в гомеровском эпосе394. Его нередко именовали дорогой. Будучи спокойным, оно отличалось «виноцветной» красотой, а в гневе поглощало корабли и моряков395. К VI веку до н. э. греки настолько овладели мореплаванием, что хорошо известное им Эгейское море прослыло родными водами. Афиняне испытывали по отношению к нему уверенность и радость. В трагедии «Персы» Эсхил заставил персидских старейшин признать, что именно от греков их соотечественники научились «глядеть без боязни / На седую, разъяренную ветром / Даль морскую»396. В «Прометее прикованном» Эсхил писал о «смехе сверкающем / Неисчислимых волн» океана397. В драмах Еврипида, как и в произведениях его предшественников, море, спокойное или бурное, служило наиболее распространенной метафорой условий человеческой жизни398. Александрийская поэзия продолжала превозносить очарование моря. Феокрит привел Дафниса петь «на брег Сицилийский»399. С другой стороны, море, при всей его красоте, олицетворяло жестокое безразличие к человеку, служило образом всего сурового и бесчувственного. В «Илиаде» Патрокл обвинял жестокосердного Ахилла в том, что тот появился на свет не от человеческих родителей, но его породили «синее море, угрюмые скалы»400. «Греческая антология», собрание стихов гораздо более позднего времени, полна горестных эпитафий, посвященных неизвестным морякам, погибшим в результате кораблекрушений401.

Серый образ моря служил для того, чтобы подчеркнуть, говоря словами Еврипида, привлекательность «злачных нив» Фригии и «свежую зелень лугов» Диркеи402. В «Одиссее» Гомера (Книга 5) герой из последних сил боролся с волнами, когда вдруг волна подняла его на гребень, и он увидел прямо перед собой сушу. Древний певец описывал это так:

В «Греческой антологии» характерное выражение привязанности к земле и страха перед морем вложено в уста умирающего земледельца:

Отношение к острову, как и к морю, было амбивалентным. Лишь немногие из островов гомеровского эпоса были богаты травой, а там, где остров обещал плодородие, таилась угроза циклопов. С другой стороны, архаическая Греция породила легенду об Островах блаженных, где герои вели беззаботную жизнь. Итака, ничем не примечательный остров, удостоилась в «Одиссее» похвальных песен не только от Одиссея, но и от Телемаха с Афиной. Она изображена Гомером как гористый остров, вздымающийся из моря, место, скорее пригодное для обитания коз, чем для лошадей, но в то же время мать-кормилица, полная источников влаги и щедро одаренная хорошей почвой.

Топофилия прошлого безвозвратно утрачена. Мы можем получить минимальное представление об этом чувстве только благодаря литературе, произведениям искусства и памятникам материальной культуры, которые дожили до наших дней. В главе 12 мы попытаемся представить отношение людей прошлого к окружавшей их среде и смыслы, с ней связывавшиеся, на основе материальных свидетельств, улиц и домов, в которых они жили. В этой мы обратимся к свидетельствам изобразительного искусства. На первый взгляд может показаться, что старинные картины, в композицию которых включался пейзаж, могут дать нам ясное представление об окружающей среде и ландшафтных вкусах прошлого. Однако эти свидетельства не так-то легко интерпретировать: художник приобретает свои навыки, обучаясь в школе, поэтому то, что он изображает, свидетельствует больше о его образовании, чем о непосредственном опыте общения с человеком и природой. Живописные пейзажи отражают внешнюю реальность очень приблизительно. Мы не можем полагаться на изобразительное искусство, чтобы попытаться понять, как выглядели те или иные места в прошлом. Мы также не можем полагаться на пейзажи, чтобы узнать, что больше всего радовало лично самих художников, однако мы можем понимать их как особую организацию реальности, которая какое-то время служила мерилом популярного вкуса.

Соединяя природные и рукотворные объекты, пейзажная живопись не стремится к точности изображения. Пейзаж организует природные элементы таким образом, чтобы вывести на передний план человеческую деятельность. В таком ее понимании пейзажная живопись появилась в истории европейского искусства относительно поздно. Ранним ее примером, относящимся к XIV веку, служит фреска Амброджо Лоренцетти «Аллегория доброго правления», на которой, по словам искусствоведа Ричарда Тернера, итальянский художник впервые покрыл голую скалу землей, засеял ее и посадил на ней деревья. Также на этой картине впервые появились широкие дали405. Картина стремилась не к изобразительной, а к дидактической точности. Художник предполагал показать преимущества хорошего правления. Одним из таких преимуществ считалась процветающая сельская местность, и если мы внимательно посмотрим на картину Лоренцетти, то сможем обнаружить элементы тосканского ландшафта. Однако когда на европейских картинах впервые появился явно опознаваемый ландшафт? Можно сказать, что в 1444 году, когда швейцарский художник Конрад Виц написал картину «Чудесный улов рыбы». Изображенное на ней драматическое событие происходит на фоне пейзажа, точно воспроизводящего берег Женевского озера.

Почему художник выбирает изобразить определенные аспекты реальности? Ответ не прост, поскольку на художника влияют его образование, доступные ему технические навыки, связанные с природой символы, характерные для его времени, а также ландшафты, которые его окружают. На ранних этапах развития пейзажного искусства популярной темой была «река в долине», по всей видимости, позволявшая живописцу без особых трудностей изобразить элементарную перспективу. Горы удобны при изображении вертикального измерения. Также они – подходящие символы угрожающей дикой природы. С эллинистических времен до позднего Средневековья горы изображались голыми, отвесными и гротескными, а еще отдаленными, неприступными и окутанными тайной. Однако не так просто отличить символические элементы пейзажа от изобразительных. Взгляните на пейзажи Леонардо да Винчи. На многих из них показаны пики и голые горные стены, почти столь же причудливые, как те, что изображались средневековыми художниками. Безусловно, горы определенного типа поражали воображение Леонардо. Однако, в отличие от средневековых художников и большинства его современников, Леонардо был увлеченным наблюдателем природы. Он считал живопись наукой, то есть строгим способом познания реальности, а не эстетическим излишеством406. Самым ранним наброском, приписываемым Леонардо, считается изображение долины Арно (1473). Позже он сделал множество зарисовок Альп, намеренно изображая вступающие в конфликт аспекты геологической реальности, соответствовавшие его внутреннему состоянию. Некоторые вершины из доломитового известняка в Средиземноморском бассейне действительно имеют голые и отвесные стены, характерные для пейзажей Леонардо.

Помимо гор и речных долин, на восприятие ранних европейских художников повлияли леса. Несмотря на обширные вырубки, происходившие в течение всего Средневековья, они еще покрывали обширные территории континента. Охота, которая с начала XV века стала популярной при королевских дворах Франции и Нормандии, открыла для развлечения знати новую область природы. Именно благодаря страсти к убийству высшие классы научились ценить красоту леса. Миниатюры, изображавшие буйную биологическую природу, впервые появились в рукописях, посвященных аристократическим забавам. На авиньонских фресках изображены охота, рыбная ловля и соколиная охота. «Великолепный часослов герцога Беррийского» (Trés Riches Heures) (1409–1415) изображает эпизоды охотничьей погони. В Северной и Центральной Европе «первобытные» леса сохранялись дольше, чем на юге. В то время как итальянские мастера становились великими портретистами, немецкий художник Альбрехт Альтдорфер (1480–1538) написал «Пейзаж со святым Георгием и драконом», на котором святой Георгий почти исчезает в пышной растительности леса. Этот прием демонстрирует осознание художником ошеломляющей сложности биологической природы. В изображенной сцене ощущается «полнота первобытного леса, уединение и тишина, нарушаемые только битвой между святым Георгием и драконическим протагонистом»407. То, что художник выбрал для изображения битвы огромный лесной фон, отражает влияние библейского представления о дикой природе как об обители опасностей и зла. С другой стороны, внимание художника к лесному интерьеру – отрисовка того, как кроны открываются ветру и солнечному свету, – свидетельствует о его чувствительности к эстетическим качествам леса, даже когда тот господствует над человеком.

В изобразительном искусстве, как и в литературе, интерес к дикой природе появился гораздо позже, чем внимание к садам, сельскохозяйственным угодьям и буколическим пейзажам. До того как охота стала популярной и увлекла в леса аристократов вместе с сопровождавшими их дамами, желанным и безопасным местом был сад. Однако сад был совершенно искусственным сооружением: его устройство и образ были больше связаны с религиозной символикой, чем с реальными природными явлениями. Изображения сельскохозяйственных угодий и сельских пейзажей передают какой-то отблеск настоящей окружающей среды. Пейзаж Лоренцетти с округлыми холмами, покрытыми рощицами и пахотными землями, – хорошо опознаваемый тосканский ландшафт. Более половины месяцев в «Великолепном часослове» изображают полевые работы в реалистичной манере, резко контрастирующей с причудливыми горами на заднем плане. Картина Джованни Беллини (ок. 1427 – 1516) «Святой Франциск в пустыне» (или «Экстаз святого Франциска») – пример лучезарной топофилии. Художник не пытался воспроизвести реальную сцену. Напротив, он переместил святого Франциска с сурового места обретения стигматов на Ла Верне в более близкий ему пейзаж – венецианский вид с зелеными полями и аккуратными платанами на фоне доломитовых предгорий408.

Академизм препятствует восприятию реальности. Английские неоклассицисты видели сельскую местность глазами Вергилия и Горация. Английские художники-пейзажисты редко писали то, что мы теперь считаем типичными английскими пейзажами, например Чилтернс, Котсуолдс, Кент. Они отправлялись в Гран-тур409 и обращались к рисованию формальных этюдов в духе Клода Лоррена (1600–1682) и Сальватора Розы (1617–1673), с классическими руинами, соснами и кипарисами, подменяющими английскую природу. Даже Томас Гейнсборо (1727–1788), доказавший свое умение видеть реальную природу, когда изобразил фон на портрете мистера и миссис Эндрюс (ок. 1750), постепенно отказался от природного пейзажа в пользу искусственности, обращавшей Саффолк в Киферею410. На переход английских живописцев от мечтательного романтизма литературных ландшафтов к более непосредственным наблюдениям за природой повлияли голландские художники. По словам немецко-британского историка искусств Николая Певзнера, и Джон Кром, и Джон Констебл вдохновлялись работами голландцев XVII века, «благодаря климату своей страны сочетавших верность природе с чувством атмосферы»411. Певзнер замечал далее:

Топофилия тесно связана с реальностью окружающей среды, когда сочетается с религиозной любовью или научным любопытством. Беллини видел природу глазами францисканского милосердия (лат. caritas). Нельзя было пренебречь ни единой вещью: каждый объект в его пейзаже, от ослиных ушей до скальных расщелин, изображен с четкостью и точностью. Его пейзажи отличаются чистотой и свежестью деревни после очистительного ливня. Если они и кажутся архаичными, то потому, что, в отличие от современных пейзажей, часто залиты потусторонним светом, не имеющим никакого отношения к погодным условиям или времени суток. С другой стороны, Леонардо изображал природу с научной объективностью. Сделанные им изображения гор и животных основаны на его глубоких знаниях анатомии и геологии413.

Природа не пользовалась особой популярностью у состоятельных европейцев до конца XVIII – начала XIX века, когда все больше представителей праздного класса начали ею интересоваться. Наблюдения за природой стали модным времяпрепровождением. Прогуливаясь по пляжу, леди и джентльмены собирали камешки и окаменелости, делали заметки о флоре и состоянии неба. Научная поза беспристрастного наблюдателя вызывала восхищение и подражание у художников и литераторов. Вспомним о влиянии, оказанном британским химиком-фармацевтом и метеорологом-любителем Люком Говардом на популярность среди художников облачных пейзажей. В 1803 году Говард разработал классификацию конденсированных паров. Эта работа оказала влияние и на зарождающуюся науку метеорологию, и на эстетическое восприятие того времени. Немецкий поэт Гете был настолько впечатлен ею, что создал стихи об открытых Говардом разрядах, воспев кучевые, слоистые и перистые облака. Карл Густавус Карус (1789–1869), натурфилософ и художник-любитель, в своем трактате «Девять писем о пейзажной живописи» (1831), автором предисловия к которому стал Гете, побуждал современников обращать внимание на законы погоды и геологии. Идеи Каруса повлияли на таких немецких художников, как Клаусен Даль (1788–1857) и Карл Фердинанд Блехен (1798–1840). Блехен, например, отказался от наигранного романтизма – увлечения пейзажами, населенными монахами и странствующими рыцарями, – и занялся этюдами природы414. В Англии классификация Говарда побудила художника-романтика Джона Констебла обратить внимание на небо и облака. Он рисовал облака во всех их проявлениях. На одном из своих набросков он записал:

В письме 1835 года Констебл писал:

Хотя подобные замечания позволяют усматривать в этом некоторую отстраненность, это впечатление ошибочно, Констебл, стремившийся к непосредственному познанию природы, был также движим глубоким религиозным чувством. Для Констебла, как и для Вордсворта, природа открывала Божью волю: написанный в смирении духа пейзаж был средством передачи истины и нравственных идей.

В физико-географическом смысле Китай мало напоминает Европу. Пахотные земли Западной и Северной Европы обычно находятся в холмистой местности. Небольшие возвышенности соответствуют различным видам ледниковых отложений, а пояса более высокого рельефа – скальному основанию. Расположенные в широких долинах богатые фермы перемежаются поросшими травой холмами, а в районах с тяжелыми почвами сохраняются густые заросли лиственных лесов. В Китае, напротив, практически нет холмистых местностей, а кроме того, в стране, за исключением окраинных районов, отсутствуют «парковые» ландшафты – открытые луга, усеянные отдельно стоящими деревьями. Буколические пейзажи и бугорковые формы рельефа417 встречаются редко. Основная часть населения Китая живет в стране c резко выраженными контрастами: с одной стороны располагаются аллювиальные равнины, с другой – обрывистые холмы и горы. Горы кажутся выше и отвеснее, чем они есть на самом деле, из‑за отсутствия подгорной зоны: аллювиальные отложения сразу переходят в горные склоны. Сычуаньская котловина – единственный густонаселенный регион в Китае, который не является аллювиальной равниной. Эта местность, с высотами рельефа, достигающими 1000 футов (305 м над поверхностью моря), гораздо более изрезана, чем рельеф Северо-Западной Европы.

Как и в Европе, китайские поэты начали выражать чувства по отношению к местам и природе намного раньше художников. Поэзия стремилась отразить дух некоторых мест, по крайней мере, со времен империи Хань (202 г. до н. э. – 220 г. н. э.). Эти стихотворения имели такие названия как «В городе Лючжоу поднимаюсь на башню городской стены»418 или «Послание с озера Дунтинху»419. Эти стихи были немногословны и выразительны, что отличает их от представителей жанра английской топографической поэзии, которых Джонатан Свифт в свое время определял как «Туманных описаний ряд, / Что ни о чем не говорят»420. В Китае поэзия демонстрировала гораздо большую восприимчивость к природе, чем пейзажная живопись. Иногда поэты обращали внимание на мимолетные сцены, которые художники предпочитали игнорировать, скажем, на лунный свет на полу спальни, который можно было принять за иней, или на скалы, окрашивающиеся в алый цвет перед закатом солнца. Стихотворцы старались описывать сельскую местность и запечатлевать обычные деревенские события, которыми художники, как правило, тоже пренебрегали. В характерном стихотворении Тао Юаньмина (372–427) описывается возвращение в деревенский дом, где его встречают три почти заросшие тропинки, сосны и хризантемы. Поэт бродит по саду, останавливаясь взглянуть на облака, взбирающиеся в долины, и на птиц, возвращающихся в свои гнезда. «Свет зари темнеет и вот-вот погаснет совсем. Поглаживаю одинокую сосну и стою, не решаясь пошевелиться»421.

Стихотворение Тао производит живописный эффект. Образы, которые оно пробуждает, – облака, плывущие над долиной, хижина и одинокий ученый, поглаживающий одинокую сосну, – могли бы стать словесным изображением типичного живописного пейзажа, однако подобные образы появились в китайской живописи лишь пятьсот лет спустя. Во времена Тао Юаньмина пейзаж в живописи уже имел некоторое значение, однако пейзажи, которые тогда изображались, были далеки от натуралистичности. Даже в эпоху империи Тан (618–907 гг.) облака на картинах выглядели неподвижными и формальными, а горы напоминали символические шпили. На первый план, как правило, выводились дворцы и человеческие занятия. Пейзажи как таковые появляются в начале правления династии Сун (X век). Эти работы пытались уловить суть места. Художник не выходил на улицу с мольбертом и красками, чтобы скопировать какой-то ландшафт. Вместо этого он отправлялся по миру, бродил там часами или днями, чтобы таким образом проникнуться атмосферой. Затем художник возвращался в студию и писал422. Хотя на это восприятие природы оказывал влияние полумрак даосского мистицизма, это не мешало художникам внимательно анализировать природу. Го Си, живший в XI веке, утверждал, что художники не должны просто копировать природу. Художник с неодобрением отмечал, что живописцы, выросшие в провинциях Чжэцзян и Цзянсу, были склонны изображать высокогорные пустынные пейзажи юго-востока, а жители провинции Шэньси в основном рисовали великолепные волнистые вершины Куньлуня423. Го Си высоко оценил точность наблюдений и однажды заметил, как настоящий географ:

Китайский термин для обозначения пейзажа – шань-шуй (гора – воды). Две главные оси пейзажной живописи, вертикальная и горизонтальная, восходят к обрывистым холмам и аллювиальным равнинам, взаимное наложение которых характерно для китайской топографии. Две этих стихии, горы и воды, не эквивалентны с точки зрения своего религиозного и эстетического значения. Несмотря на то что даосизм превозносил водные артерии, горам уделялось первостепенное значение. Горы обладают индивидуальностью, которой нет у рек и равнин. Как и индийцы, китайцы почитают Пять Священных Гор, однако, в отличие от Индии, в Китае вокруг великих рек не сложилась такая же священная атмосфера. Реализм китайской пейзажной живописи выражается прежде всего в точном изображении гор, в частности, Хуашань на юго-востоке провинции Шэньси, Хуаншань на юге провинции Аньхой, Лушань в северной Хунани на среднем течении Янцзы, гор Цзянсу и многих других мест по всему Южному Китаю. Эти горы можно сфотографировать, и результаты выглядят удивительно похожими на картины известных пейзажистов425. Китайские художники, едва ли стремившиеся в своих работах к геологической или изобразительной правдивости, порой демонстрировали внимание к природным фактам. Джозеф Нидэм уверен, что в китайской живописи можно обнаружить массу геологических феноменов, включая наклонно залегающие пласты, антиклинальные образования, омоложенные долины, морские платформы, долины с корытообразным (U-образным) поперечным профилем (вроде тех, что есть на севере Сычуани) и карстовый рельеф426.

Ландшафтное садоводство – искусство, тесно связанное с живописью и поэзией. Во всех трех видах искусства прослеживается влияние шаманизма, даосизма и буддизма. В саду, как и на картине, элементы рельефа должны подчеркивать вертикальность гор на фоне горизонтальности вод и аллювиальных равнин. Выветренные известняковые глыбы, используемые для изображения гор, как, возможно, и вся композиция сада в целом, могут показаться западному наблюдателю искусственными и далекими от их впечатлений о реальных ландшафтах Европы и Северной Америки. И все же забавно и с исторической точки зрения полезно отметить, что датский географ Конрад Мальт-Брюн (1775–1826) обвинял китайцев в недостатке воображения именно за их умение подражать природе:

Между 1500 и 1700 годами н. э. средневековая концепция вертикального космоса постепенно уступала в Европе место новым представлениям о мире, становящимся все более секулярными. Вертикальное измерение вытеснялось горизонтальным. Космос уступал место плоскому неподвижному участку природы – «ландшафту». В данном случае вертикаль означает нечто большее, чем просто измерение в пространстве. Она наполнена смыслом, означает трансцендентность и предполагает определенное представление о времени. Модель мира, для которой характерен акцент на вертикальной оси, часто согласуется с идеей циклического времени. Культура, обладающая календарем точно установленных праздников, вероятнее всего, отличается хорошо разработанной стратификацией космоса. Этому предпочтению вертикали в геометрическом и цикличности (и вечности) в темпоральном смыслах соответствует особое восприятие человеческой природы, предполагающее, что мы видим вертикальное измерение в метафорическом смысле. Природа человека поляризована. Он исполняет две роли: социально-профанную и мифологически-священную. Одна из них увязана со временем, а другая трансцендентна по отношению к нему. Эти роли могут исполняться представителями разных каст или классов, и в этом случае мы имеем дело с социальной стратификацией. В противном случае они могут разыгрываться одним и тем же человеком, однако при разных обстоятельствах.

Хотя идея вертикального космоса начала утрачивать свои позиции среди европейцев уже в эпоху Великих географических открытий, эта тенденция к секуляризации оказывала незначительное влияние на остальной мир и на части Европы, далекие от городской образованной культуры и ценностей капитализма. До первой половины XX века большая часть человечества, и в частности крестьяне-земледельцы, жила в стратифицированном мире в соответствии с календарными циклами.

Представления примитивных народов о космосе обладают характерными общими чертами. Начнем с бушменов и их представлений о мире. Это народ с очень простой материальной культурой, неприметно живущий в лишенной растительности среде пустыни Калахари. Типичной социально-экономической единицей является группа из примерно двадцати человек. Такой коллектив может жить за счет ресурсов территории в несколько сотен квадратных миль. Горизонтальное пространство, жизненное пространство бушмена, скудно ресурсами и ограничено по размерам. Географические ограничения мира бушменов, впрочем, компенсируются огромным объемом вертикального пространства. Бушмен смотрит в небо. Конечно, он вынужден почти каждый день искать пищу и пристально вглядываться в землю в поисках съедобных корней и следов раненых животных, но небесные тела тоже являются частью его мира. Звезды участвуют в человеческой драме. Их передвижения иногда интерпретируются поэтически. Бушмены гикве говорят о Венере, что солнце гоняется за ней по небу, и в итоге она тает от сильного солнечного жара. Звезды также используются в качестве хронометров. Элизабет Томас рассказывает, как однажды ночью в лагере гикве она наткнулась на человека, жарившего на костре ощипанную и связанную птицу. Она спросила его, готово ли блюдо. Бушмен посмотрел на незваного гостя, потом на птицу, на небо и покачал головой: нет, птица не готова, потому что звезда поднялась недостаточно высоко428.

В этом случае вертикальная ось мира бушменов получает простое геометрическое истолкование. Ее также можно толковать метафорически как нечто, выходящее за рамки требований социальной и биологической жизни. Для того чтобы выжить, бушмены сформировали сеть взаимных зависимостей, требующих подавления индивидуализма, чувства собственности и агрессии. Хорошее поведение и дух сотрудничества – ключевые качества для выживания. Горизонтальный, или биосоциальный, уровень существования определяет образ жизни бушмена. Однако его повседневная жизнь периодически прерывается действиями другого рода, не привязанными к физическим потребностям и выбивающимися из нормального ритма человеческих взаимоотношений. К примеру, танцы. Танцы всегда совершаются ночью и у костра, и в момент их наибольшей интенсивности отбрасываются ограничения и обязательства повседневной жизни. В такой ситуации мать в какой-то момент может мирно сидеть с младенцем, а затем бросить его на землю и, как одержимая, присоединиться к танцу.

Для Сибири и Центральной Азии характерны необъятные горизонты и плоские открытые ландшафты, но тем не менее здесь, у кочевников, мы обнаруживаем множество представлений о стратифицированном космосе. Структура сибирского и центральноазиатского миров многоярусна и включает в себя три основных уровня – небо, землю и подземный мир, – связанные центральной осью. Алтайская народная поэзия повествует о небе, состоящем из трех, семи, девяти и даже двенадцати полушарий, поставленных друг на друга под Полярной звездой. Образы, описывающие небеса, часто отличаются конкретикой429. Для якутов небо – череда туго натянутых шкур. У бурятов небо имеет форму перевернутого котла, который постоянно поднимается и опускается430. Когда небо поднимается, между ним и краем земли образуется отверстие, через которое дуют ветры. Тюрко-татары431 представляют небо в виде шатра или крыши, защищающей землю и жизнь на земле432. Звезды – отверстия, через которые проникает небесный свет. Блеск метеора – это «трещина в небе» или «дверь в небеса», и его появление является удачным моментом для обращения к божествам. Свод Небес поддерживается колонной, которая, кроме этого, служит осью вращения звезд вокруг Полярной звезды. Мир центральноазиатских кочевников не только вертикальный, но и вращающийся. Небесный столб иногда уподобляют коновязи, к которой боги прикрепляют вращающиеся в небе звезды433.

Убежище – микрокосм. Круглая палатка, или юрта, символизирует небесный свод. Отверстие в крыше, через которое выходит дым, ведет к Полярной звезде, которая с точки зрения своей космической роли трактуется как столб, поддерживающий небесный шатер, или как отдушина в многоэтажном небесном своде. У алтайцев центральная ось проходит через это отверстие и три области – небо, землю и подземный мир. По ней боги спускаются на землю, а усопшие спускаются в подземный мир. Вдоль этой же оси душа шамана, находящегося в экстазе, может летать вверх или вниз. Готовясь к совершению ритуала, шаман возводит специальный шатер. В центре его устанавливается береза таким образом, чтобы крона дерева торчала из отдушины в середине крыши. На березу наносятся девять надрезов, символизирующих девять небес, на которые должен будет подняться шаман434.

Космографические представления земледельцев, живущих натуральным хозяйством в средних широтах, вероятно, не сильно отличаются от приведенных выше. Их жизнью управляют сезонные ритмы природы. Времена года напрямую связаны с изменением высоты солнца и положения звезд. Жизнь на земле зависит от событий на небе. Солнце и звезды опускаются за горизонт, что позволяет предположить существование подземного мира, противоположного небу. Выше я описал многоярусные миры таких земледельческих народов, как индейцы пуэбло, египтяне и шумеры. Нет необходимости умножать примеры. Крестьяне-земледельцы живут в ограниченном пространстве. Мало кому из них известен мир, расположенный за пределами деревни, соседних деревень и ярмарочного города, которые в совокупности могут занимать какие-нибудь двадцать квадратных миль (5179 гектаров). Ограниченность горизонтального пространства компенсируется непосредственностью знания и высотой потолков. Крестьянский мир на удивление неподатлив по отношению к современным идеям. К примеру, модернизация, производившаяся в Китае коммунистическим режимом в начале 1960‑х годов435, не смогла поколебать ни вертикальный космос сельских жителей, ни годовой цикл праздников. Космос сельских жителей рухнет только тогда, когда они полностью осознают, что их жизнью управляет не столько движение солнца и луны над головой, сколько экономические или политические события, происходящие в других частях страны, расположенных в одной с ними горизонтальной плоскости. Сезонные праздники тоже уйдут в прошлое, сменившись другими, столь же искусственными, как те, которые сейчас отмечают горожане в западном мире.

Осевую трансформацию в мировоззрении от космоса к ландшафту способны показать изменения семантики слов «природа», «ландшафт» и «пейзаж»436. В современном употреблении эти три слова имеют очень близкое значение. Слова «пейзаж» и «ландшафт» часто используются как синонимы, и оба отсылают к природе. Однако современная близость значений достигнута ценой больших жертв. «Природа» оказалась в одной компании с «пейзажем» и «ландшафтом», утратив важнейшую часть своей семантики, а «пейзаж» и «ландшафт» стали синонимичными, когда потеряли свои точные значения.

Став частью обычного языка, наиболее ограниченным в своем значении из трех вышеупомянутых слов оказалось слово «природа». В том его значении, которое описывали термином physis греческие философы-досократики, оно обозначало «все на свете» или «все, что угодно»437. Говорить о природе философски до сих пор означает «подумать о делах: / О башмаках и сургуче, / Капусте, королях…»438. Природа – это то, «что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли»439. У средневековых ученых и поэтов, принявших аристотелевское представление о космосе, значение слова «природа» сузилось, и вместо «всего» оно стало означать изменчивость, присущую сферам подлунного мира. Хотя небеса, находившиеся выше орбиты Луны, исключались из рассмотрения, природа оставалась стратифицированной. Ее вертикальная ось простиралась вниз от области огня, через области воздуха и воды, к земле440. За последние несколько столетий «природа» уступила еще больше позиций441. Говорить о природе сегодня – значит иметь в виду «сельскую местность» и «дикую природу». «Дикая природа», как уже было отмечено выше, – выражение, которое утратило почти всю свою способность порождать благоговейный трепет. «Природа» перестала отсылать нас к таким измерениям, как высота и глубина, но зато оказалась тесно связана с такими менее суровыми качествами, как очарование и живописность. В этом своем «сократившемся» значении слово «природа» пробуждает к жизни образы, близкие «сельской местности», «ландшафту» и «пейзажу».

Значение слова «пейзаж» претерпело наименьшие изменения. В первую очередь, для англоязычного читателя слово scenery связано со сценой, под которой изначально имелась в виду сцена греческого или римского театра442. Второе значение, в настоящее время наиболее широко распространенное, – ландшафт или панорама, живописная сцена или живописное изображение ландшафта. Еще одно значение слова scenery, в настоящее время устаревшее, – «эмоциональное выражение чувства» – напоминает об изначальной связи слова со сценой и драмой. Отсюда выражение don’t make a scene! («не устраивай сцены!»). Однако пейзажи в наше время редко вызывают сильные эмоции. Живописный вид, раскинувшийся рядом с обочиной шоссе, – это короткая вспышка природы размером с окно автомобиля. Неважно, насколько она величественна, – это вряд ли подвигнет нас на что-то большее, чем сделать фотографию.

«Пейзаж» и «ландшафт» в настоящее время почти синонимы. Небольшие различия их значений, которые продолжают сохраняться, отражают разное происхождение этих слов. «Пейзаж» традиционно ассоциируется с миром эстетических иллюзий, таких как живопись или театр. Эта иллюзорность передается выражением behind the scenes («за кулисами»)443. Однако, в отличие от пейзажа, нарисованного на заднике сцены, мы не можем заглянуть за настоящий ландшафт, несмотря на то что ландшафтный дизайн на чьем-то участке может быть таким же искусственным сооружением, как декорация, и так же мало связан с жизнью владельца дома, как сценический реквизит с жизнью актера. Разница между словами заключается в том, что слово «ландшафт» в его первоначальном значении относилось к реальному миру, а не к миру искусства и эффектных иллюзий. Слово landschap, происходящее из голландского языка, изначально имело такое обыкновенное значение, как «совокупность ферм или огороженных полей, иногда небольшое владение или административная единица». Только когда в конце XVI века это слово было перенесено в Англию, оно утратило земные корни и стало ассоциироваться с изысканным искусством444. Английское слово landscape приобрело значение вида местности, видимого с определенной точки зрения. Затем оно стало обозначать художественное изображение этого вида445. Landscape (пейзаж) был также фоном для официальных портретов, «сценой» для «позирования», и, таким образом, слился с миром эстетических иллюзий446.

С точки зрения средневекового человека, абсолютные верх и низ имели значение. Земле отводится самое низкое место в небесной иерархии. Движение к ней – это движение вниз. С современной точки зрения звезды находятся от нас на очень большом расстоянии. Смотреть на ночное небо современными глазами, как выразился один ученый, все равно что наблюдать за морем, которое исчезает в тумане. С точки зрения средневекового человека звезды отделяло от нас не столько большое расстояние, сколько огромная высота. Смотреть на возвышающуюся средневековую вселенную – это как смотреть на огромное здание. Средневековый космос огромен, но ограничен. Его поэзия не признает агорафобии. Чувство страха, которое испытывал Блез Паскаль перед вечным безмолвием бесконечного пространства447, было чуждо человеку Средневековья448.

Осевой сдвиг в европейском мировоззрении проявляется в различных сферах европейской культуры и учености. Возьмем, к примеру, круговорот воды в природе, который был и остается общепризнанной системой, упорядочивающей связанные с землей физические явления. Сейчас мы воспринимаем эту систему в первую очередь как обмен паром и водой между морем и сушей. Однако эта концепция, подчеркивающая географические закономерности и горизонтальную составляющую этого обмена, сложилась не ранее конца XVII века. До этого считалось, что круговорот воды в природе имеет, по сути, только одно измерение – вертикальное. На то, что этому аспекту отдавалось предпочтение, повлияли «Метеорологика» Аристотеля и многоярусный космос Средневековья. «Чистую воду земля испаряет, редея в просторе, / Воздухом станет вода; а воздух, тяжесть утратив, / Сам растворившись еще, вновь вышним огнем засверкает. / Все обращается вспять, и круг замыкается снова» (Овидий, «Метаморфозы»)449. Эта древняя тема обращения веществ вдоль вертикальной оси была прародительницей идеи круговорота воды в природе, которая ограничивалась наблюдением за превращениями воды вдоль одного из сегментов вертикали. Физический процесс служил популярной метафорой, описывающей трансцендентные отношения между человеческой душой и Богом. Душа, как капля росы или воды, стремится быть втянутой и поглощенной небесами. Небесный Бог обеспечивает духовную поддержку страдающей от засухи душе, подобно тому, как дождь поддерживает иссохшую землю. Когда круговорот воды в природе приобрел горизонтальное измерение, он утратил метафорическую силу. Он стал исключительно физическим процессом, лишенным трансцендентного и символического подтекста450.

Хорошо известно, что средневековая живопись не знала перспективы. Поэты также не проявляли особого интереса к строгому соблюдению перспективного эффекта, свойственному для более поздних периодов. Для Чосера вся природа располагалась прямо на переднем плане. Он не описывал ландшафтов. Писатель и теолог Клайв Стейплз Льюис отмечал, что средневековые поэты и даже поэты-елизаветинцы были крайне изобретательны в смысле цвета и действия при работе с объектами переднего плана, однако это воображение редко обращалось на их масштаб. В их книгах появлялись гиганты и карлики, но их настоящий размер не был понятен. Тщательное соблюдение масштабов в «Гулливере» Джонатана Свифта стало большой новинкой451. Принцип, в соответствии с которым предметы кажутся меньше по мере того, как увеличивается расстояние, отделяющее их от наблюдателя, был известен средневековым художникам. Они понимали перспективу, но мало ее использовали. Маршалл Маклюэн считал, что использование трехмерной перспективы при литературном изображении ландшафта – позднее изобретение, возможно, появившееся только в шекспировскую эпоху. В «Короле Лире» мы встречаем ранний пример этого приема452. Эдгар, пытающийся убедить ослепленного Глостера, что они стоят на вершине Дуврских скал, описывает открывающийся перед ними потрясающий вид следующим образом:

Именно в истории европейской пейзажной живописи мы находим самые убедительные свидетельства перехода к горизонтальному видению. Гобелен, висящий на стене, украшает стену и не нарушает ее вертикальную плоскость. Пейзажная картина на стене, напротив, создает эффект открывающегося окна, посредством которого человек может проникнуть в вертикальную плоскость и устремить взгляд наружу, к горизонту. Стены итальянских вилл эпохи Возрождения расписывались пейзажами не только для того, чтобы их владельцы могли похвастаться обширностью и разнообразием своих владений, но и для того, чтобы они могли насладиться иллюзией обширных видов.

Неловкие попытки передать впечатление пространственной глубины появляются в английской и французской живописи Англии и Франции в XIV веке. Эти ранние опыты изображали людей как существ чувственного мира, стоящих на собственных небольших горизонтальных пространствах. Позже, когда человеческие фигуры стали перерабатываться в трехмерных персонажей, их окружение прорисовывалось так, чтобы создать иллюзию пространственной глубины454. В XV веке начали приобретать определенную популярность настоящие виды и перспективы. Появился новый способ воспринимать пространство и свет, который был до определенной степени научным, поскольку обращал внимание на геометрию перспективы и на использование постоянной шкалы при изображении размера объектов. Голландские художники XV века научились передавать ощущение простора даже на миниатюрах. Этот эффект достигался за счет применения правил перспективы, а также при помощи новых приемов использования светотени. Миниатюра Хуберта ван Эйка «Высадка на берег графа Вильяма Баварского»455 – пример того, как на совсем небольшом пространстве можно создать ощущение простора. В центре, на переднем плане, изображен герцог Уильям и его белый конь. Погружение, происходящее по мере движения к далекому горизонту, где море встречается с небом, подчеркивается изгибом пляжа и уменьшающимися размерами лодок.

Перспектива достигает максимального эффекта при помощи сходящихся прямых линий. В природе мало прямых линий. У европейских художников, пытавшихся использовать геометрию, было два излюбленных метода. Один из них заключался в расположении объектов в ландшафте относительно сближающихся линий, перпендикулярных друг другу (ортогоналей). Например, на картине итальянца Паоло Уччелло, изображающей охоту в лесу, деревья и гончие были расположены вдоль ортогональных линий, сходившихся в исчезающей центральной точке456. Другой прием – использование речной долины в качестве фона при изображении человеческих фигур. Речная долина с ее сходящимися склонами и уменьшающейся по мере удаления от наблюдателя шириной реки позволяет максимально приблизиться к искусственным законам одноточечной перспективы.

Для усиления эффекта сокращения пространства по мере удаления от зрителя могут быть использованы свет и цвет. Обратим внимание на расположение солнца. В средневековом искусстве солнце изображается в виде золотого диска, стоящего высоко в небе. Оно не отбрасывает тени и не является собирающим центром изображения. К XV веку солнце опустилось за горизонт и осветило пейзаж. В одной из своих книг Кеннет Кларк упоминает Джентиле да Фабриано как автора первой картины, в композиции которой солнце является чем-то большим, нежели символ. В «Бегстве в Египет» (1423) солнце находится на горизонте. Светотени этого небольшого пейзажа действуют совместно, подчеркивая роль солнца как источника света457. Фон подсвечен и придает ландшафту ощущение глубины. В XVII и XVIII веках на смену золотому диску на горизонте приходят светло-голубые полосы. По мере удаления от этого яркого фона свет и краски тускнеют, обращаясь в золотисто-коричневые и темно-зеленые тона переднего плана. Теплые цвета должны были выделяться, а холодные – отступать на второй план.

В отличие от европейской традиции китайская пейзажная живопись, процветавшая в XI и XII веках, уделяла мало внимания горизонтали или сокращению земной поверхности до плоского горизонта. Начнем с того, что китайские пейзажи часто рисуются на вертикальных свитках. В то время как иероглифы – неотъемлемая часть картины – располагаются по свитку в вертикальном порядке, элементы пейзажа расположены ярусами. Стоит отметить несколько важных отличий в том, как изображается природа у китайских и европейских художников. В китайской пейзажной живописи человеческие фигуры очень малы. Горные вершины создают вертикальное измерение. С китайской точки зрения горы – важнейшая часть природы. Картина изображает не столько ландшафт, единицу земной поверхности, сколько шань-шуй, композицию из гор (шань) и воды (шуй). В отличие от этого, на ранних этапах европейской пейзажной живописи человеческая фигура, собор или крест занимают в вертикальной плоскости центральное место, нагружены значением. Пейзаж на заднем плане формирует горизонтальное измерение. Еще одно отличие заключается в том, что китайцы никогда не разрабатывали линейную перспективу с той математической строгостью, которая какое-то время пользовалась популярностью у европейцев. Перспектива у китайцев была, но изображалась с разных точек зрения. На этих картинах нет единого горизонта. Элементы ландшафта изображаются так, словно глаз имеет возможность менять горизонтальное направление, вдоль которого он заглядывает в глубину картины. Далее отметим, что очень сложно определить время суток, изображенное на китайских пейзажах. Ни закат, ни восход, ни рассветные или вечерние сумерки не привлекают нашего внимания к горизонту.

Архитектура, ландшафтные парки и живопись выражают определенное основополагающее для общества религиозно-эстетическое мировоззрение. Самым возвышенным архитектурным воплощением средневекового идеала в Европе является собор. Устремленные вверх стрельчатые арки, башни и шпили – драматические символы вертикального космоса средневекового человека. Готический собор ставит в тупик современного человека. Турист с фотоаппаратом может быть поражен красотой нефа с его боковыми приделами, трансептами, венцом капелл и пролетами сводов. Если он станет искать место, где установить камеру, то обнаружит, что не существует удобного положения, c которого можно было бы рассмотреть все эти особенности. Чтобы увидеть готический собор правильно, нужно передвигаться и крутить головой. Выйдя из собора и отойдя на некоторое расстояние, современный турист, возможно, получит хорошее представление обо всем сооружении. В Средние века это было почти невозможно. Другие здания, окружавшие собор, загромождали его и закрывали вид издалека. Более того, возможность увидеть собор издалека уменьшает эффект его объема и вертикальности. Больше не будут видны детали фасада. Средневековый собор создавался для переживания на опыте, как насыщенный текст, который нужно было читать с благоговейным вниманием, а не как архитектурная форма для простого рассматривания. Некоторые фигуры и украшения вообще не были видны. Они были предназначены для глаз Бога. Сравним с этим кафедральный собор в Вашингтоне, округ Колумбия. Ось нефа в нем отклонена от оси хора на 1 градус 11 минут и 38 секунд. Архитектор ввел это отклонение умышленно, чтобы улучшить обзор для посетителя, входящего в здание через западный портал459.

В парках выражаются определенные представления о космосе и установки по отношению к окружающей среде. Китайский парк развивался как противоположность городу. Естественные линии и природные пространства парка являются противовесом прямолинейной геометрии города. В городе царит иерархический порядок, а в парке – сложная непринужденность природы. В парке отбрасываются социальные различия. Человек может свободно созерцать и общаться с природой, забыв о своих соплеменниках460. Парк не строится для того, чтобы предоставить посетителю ограниченное число предпочтительных видов. Созерцание – эстетическая и интеллектуальная деятельность, устанавливающая дистанцию между объектом и наблюдателем. Парк спроектирован таким образом, чтобы вовлечь, погрузить в себя посетителя, в то время как тот прогуливается по извилистой тропе, сталкиваясь с постоянно меняющимися видами.

Ландшафтные парки Ближнего Востока и Европы имеют сложную историю. Аргументом в пользу тезиса об осевой трансформации космоса от вертикального к горизонтальному направлению является тенденция к тому, что архитекторы парков все больше сосредоточивались на ограниченном числе предпочтительных пейзажей и расширяли линию обзора до далекого горизонта при помощи прямых дорожек, древесных аллей и линейных прудов. Древние парки Ближнего Востока и Восточного Средиземноморья не имели предпочтительного измерения – длины или ширины. По форме они тяготели к квадрату. Стены, как и заключавшиеся в них парки, рощи и пруды, были четырехугольными. Легендарные висячие сады Вавилона, построенные царем Навуходоносором II (около 605 г. до н. э.), если смотреть на них издалека, напоминали зеленую гору. Такой тип парков, вероятно, сложился в результате взаимного влияния двух форм – озеленения террас на склонах холмов и зиккурата. Зиккурат символически соединял землю с небом.

Монастырские дворы и сады были пространствами созерцания. Техническим термином, описывавшим закрытый сад или монастырский двор, был «рай». Фонтан в центре сада и бьющие из него струи воды символизировали эдемскую географию. Также в монастырских садах выращивались фрукты, овощи и зелень для монашеской общины. Эти места не предназначались для услаждения взгляда и не задумывались как обстановка, льстящая человеческому самолюбию. Обычно они имели квадратную форму. Согласно Петру Кресценцию, писавшему в конце XIII века, идеальный сад должен быть разбит на ровной поверхности, быть квадратным и иметь участки для выращивания благовонных трав и цветов. Посредине должен быть установлен фонтан. Описывая эту основополагающую схему, Кресценций не делал различий между садами для простых людей и садами для знати и королей. Разница заключалась в основном в размерах. Например, сад благородного человека мог занимать площадь в двадцать акров (8 гектаров) и включать в себя природные источники461.

О парках древних греков и римлян мало что известно. В начале V века до н. э. афиняне были чрезвычайно склонны к публичной жизни и слишком любили общество, чтобы укрываться в частных садах. Между тем высаживание деревьев в местах, предназначавшихся для собраний, по всей видимости, превратило некоторые из них в парки. Религиозные обряды часто проводились в священных рощах, близ источников или в пещерах в сельской местности. Что касается римлян, то суровая республиканская философия препятствовала расцвету чего-либо столь легкомысленного, как парки, предназначенные для удовольствий. Они появились в конце II века до н. э., когда в римское общество начали проникать эллинистические влияния. Виллы императоров и знати I века были огромными поместьями. Они включали в себя как регулярные парки в псевдогреческом стиле, так и лишь незначительно измененные рукой человека природные ландшафты. О том, как в точности выглядели их планы, известно немного.

Помпейские сады были маленькими, поскольку были городскими, а не пригородными объектами. Для них была характерна пара особенностей, которые, вероятно, были присущи и более роскошным паркам загородных вилл: взаимное проникновение дома и сада, а также осевая планировка. Окна главной гостиной помпейского дома, как правило, выходили в центр садового портика, так что из дома можно было видеть сад на всем его протяжении. Эффект протяженности иногда дополнялся нарисованным на стене в дальнем конце сада перспективным видом с деревьями и фонтанами. Виллы и парки эпохи Возрождения строились по римским образцам: и в тех, и в других подчеркивались живописные виды462. Пейзажи, нарисованные на стенах вилл эпохи Возрождения, играли всё большую роль в производстве иллюзий дальности и простора. Однако изрезанный средиземноморский рельеф препятствовал созданию обширных искусственных ландшафтов. Парки располагались ярусами. Архитектор парка мог расположить ярусы так, что они включали в себя в качестве элемента пейзажа отдаленные природные объекты. Искусство, с которым парк вписывался в очертания местного природного окружения, порождало пространственное великолепие.

Страсть к горизонтальному расширению пространства и открывающимся видам нашла наиболее экстравагантное выражение в еще более плоских ландшафтах Северо-Западной Европы более позднего периода. Искусство французского ландшафтного архитектора Андре Ленотра довело до абсурда представление о том, что человек способен навязать свой эстетический вкус природе. Парк создавался как театр. Он прославлял человека. Из королевской спальни в Версале Людовик XIV, «король-солнце», мог любоваться длинной центральной перспективой, казавшейся еще длиннее из‑за плоской глади вод и вздымавшихся по сторонам деревьев. Столь явственное проявление человеческой воли, выражавшееся в регулярной планировке, не оставляло места чувству природного или божественного. Версаль не испытывал недостатка в изваяниях богов и богинь, однако они смиренно стояли по сторонам, словно лакеи, окаменевшие под властью человеческого замысла. Министры советовали Людовику XIV не браться за проект, который мог истощить казну и к тому же должен был преодолеть серьезные препятствия при осуществлении земляных работ, однако короля это не остановило. «Именно в преодолении трудностей, – самодовольно заметил он, – проявляется наша сила». Англия также может похвастаться грандиозными ландшафтами версальского типа. Одним из самых амбициозных проектов стало поместье герцога Бофорта в Бадминтоне, имевшее двадцать радиальных аллей, расходящихся в разные стороны. Сообщалось, что некие джентльмены, которые хотели снискать расположение герцога, сажали деревья в своих поместьях, таким образом удлиняя разбитые герцогом аллеи463.

В Англии XVIII века стали популярными так называемые ландшафтные (природные, иррегулярные) парки. Ландшафтный парк был таким же произведением искусства и инженерии, как и регулярный. Он избегал прямых линий, широких перспектив и линейных прудов, однако следовал той же самой цели создания приятных и эффектных видов, которая, впрочем, достигалась более утонченными способами. К примеру, Ланселот Браун разработал великолепный, нигде не прерывающийся вид из усадьбы, используя группы деревьев как ширмы, подчеркивавшие уменьшающуюся перспективу. Он также предполагал, что вид можно будет рассматривать с обратной стороны и с нескольких направлений, так что природные парки имели больше предпочтительных точек для созерцания, чем регулярные парки.

В этом кратком обзоре ландшафтного искусства464 хотелось бы обратить внимание на усиливавшееся стремление к восприятию парка как среды для дома и как места контролируемого эстетического восприятия, осуществлявшегося с ограниченного числа точек зрения. Парк в первую очередь ориентирован на зрение. Из всех человеческих чувств зрение является наиболее приспособленным для различения пространства: повседневный опыт зрения приводит нас к тому, что мы воспринимаем мир как пространственное целое с четко определенными линиями, поверхностями и объемами. Другие чувства учат нас воспринимать мир как изобильную и ни на чем не сосредоточенную атмосферу. Ни регулярные парки XVII века, ни «природные» парки XVIII столетия не проявляли особого внимания к слуху, обонянию и осязанию. Для восприятия тонких эффектов звука, аромата и текстуры необходимы замкнутые пространства. Единственный беспрепятственный вид, открывающийся из таких пространств, – вид вверх, на небо.

Эстетическое отношение к природе приобретает все большее значение по мере того, как природа утрачивает свою сверхъестественную ауру. Пейзажи становятся фоном для повседневной деятельности человека, когда их больше не населяют земные духи. Космос домодерного человека был многоярусным, природа имела богатую символику, ее объекты можно было воспринимать на разных уровнях, и это вызывало эмоциональный отклик. Мы знаем, что язык многозначен. Язык обыденной речи, а тем более язык поэзии богат символами и метафорами. Наука, напротив, стремится исключить возможность неоднозначного прочтения. Мир традиционных обществ отличается многозначностью и изобилием обычной и ритуальной речи. Мир модерна, напротив, стремится быть прозрачным и буквальным.

В домодерную эпоху существовали два тесно связанных и специфических способа взаимодействия с миром: символическая интерпретация и приписывание сакральности местам и ландшафтам. В качестве примера символической интерпретации укажем на средневековых художников, которые, в отличие от менее способных к фантазии художников более поздних времен, не видели противоречия в изображении духовных событий и обстоятельств при помощи самых обычных материальных объектов. Оказавшись на одной и той же картине, фигуры, костюмы и предметы могли быть и самыми прозаическими вещами, и откровениями из духовного мира. Почти на любой фреске, изображающей Страшный суд, могла встретиться фермерская телега, исполнявшая роль мчавшейся к небесам огненной колесницы пророка Илии465.

Метафорическое мышление пренебрегает строго определенными рамками научной классификации. Как научные термины, «гора» и «долина» представляют собой категории, включенные в топографическую таксономию. Как феномены метафорического мышления, эти слова одновременно передают нагруженные смыслом значения понятий «высокий» и «низкий», которые, в свою очередь, отсылают к идеям полярности мужского и женского начал и противоположных друг другу качеств темперамента. В главе 3 мы писали о том, как люди упорядочивают свой мир как совокупность скоординированных систем. Элементы одной системы могут казаться постороннему человеку не связанными с элементами другой. Местным же кажется, что они связаны естественным образом. Китайцы, индонезийцы и индейцы пуэбло в Северной Америке по-разному соотносят один комплекс явлений с другим, однако всех их объединяет общая практика соотнесения таких мировых элементов, как земля, вода и огонь, с цветами, направлениями, временами года и некоторыми индивидуальными или культурными особенностями. Так, металл у китайцев ассоциируется с осенью, западным направлением, белым цветом и печалью. Связь отдельных явлений с чувствами остается прочной и в современном мире. Будучи застигнутым врасплох, ученый свяжет осень и заходящее солнце с меланхолией, а весну – с надеждой.

а) Открытые ландшафты и устремление в вертикальном направлении

* Кристаллические горные породы – горные породы, сложенные кристаллическими зернами. Обычно под этим названием понимаются лежащие под слоем осадочных пород гранитный и базальтовый слои земной коры магматического и метаморфического происхождения. Такими породами сложен Армориканский массив, включающий в себя полуостров Бретань. – Примеч. ред.

б) Триумф над силами земли

в) Сакральные ландшафты

* Пникс – холм в центре Афин, близ Акрополя, место народных собраний афинян эпохи классической Греции. Далее следует посвященная Афине цитата из книги американского историка искусства Винсента Скалли (Vincent Joseph Scully Jr., 1920–2017). См.: Scully V. J. The Earth, the Temple, and the Gods: Greek Sacred Architecture. New Haven, 1962. P. 169. – Примеч. ред.

** Сейды – священные места народов Северной Европы, в частности саамов. Представляют собой объекты природного и рукотворного происхождения, как правило, сооружения из камней. – Примеч. ред.

* Чайтья, или Чайтья-холл – в индийских религиях молитвенный зал со ступой и апсидой. Характерный тип строений буддийского пещерного храмового комплекса Аджанта (I в. до н. э. – VII в. н. э.). – Примеч. ред.

д) Дикая природа – мотив рая

** Четыре струи фонтанов, располагавшихся посредине окруженного клуатром (крытой галереей) квадратного в плане монастырского сада, символизировали четыре реки Рая, разделявших сад, понимавшийся как Эдем, на четыре части (квадранты). – Примеч. ред.

Рис. 10 . Символические пейзажи

Символ – хранилище смыслов. Смыслы формируются на основе более фундаментальных переживаний, накопленных с течением времени. Фундаментальные переживания, даже если они коренятся в биологии человека, часто носят сакральный, сверхъестественный характер. В той мере, в которой символы зависят от уникальных событий, они отличаются от человека к человеку и от культуры к культуре. В той мере, в которой они восходят к опыту, общему для большей части человечества, они носят всемирный характер. Такие природные явления, как небо, земля, вода, минералы и растения, получают одни и те же интерпретации у разных народов. Конкретные объекты и места, такие как сосна, роза, источник или роща, вероятно, получают уникальные интерпретации.

Подумаем о символическом значении сада. На самом глубоком уровне он может обозначать лоно земное, выражая стремление человека к праздности и гарантированному изобилию466. Тем не менее конкретная архитектура парков и их наполнение имеют культурно-специфическое значение. К примеру, монастырские сады средневековой Европы должны были представлять собой копию рая. В своем идеальном воплощении, чаще осуществлявшемся в живописи, чем в ландшафте, сад был наполнен символами, напоминающими о священных для христианской традиции событиях. Белые лилии символизируют чистоту, красные розы – божественную любовь, клубника – плоды праведности, а ее листья с тремя лепестками – Троицу. На столе в саду лежат яблоки, напоминающие человеку о его грехопадении и искуплении Христом человеческих грехов.

Парк китайских императоров династии Хань, построенный неподалеку от Чанъаня примерно во II веке до н. э., является одним из самых ранних известных нам из письменных источников закрытых ландшафтных комплексов. Он был очень большим. Огороженное круглой стеной поместье включало в себя горы, леса и болота, а также дворцы и искусственные ландшафты, отражавшие даосские магические представления. К примеру, посреди искусственных озер в подражание трем легендарным островам Блаженных были возведены пирамидальные острова. Парк должен рассматриваться как идеализированный даосский и шаманский микрокосм. Здесь император предавался как светским, так и религиозным занятиям, с удовольствием охотился, а после охоты пировал вместе со своими придворными в окружении танцоров, шутов и жонглеров. В конце празднества он мог подняться на одну из огромных башен, возвышавшихся над окрестностями, и там остаться наедине с природой467.

Парки, наряду с пейзажной лирикой, примерно с IV века пользовались популярностью у китайской знати. Буддизм способствовал повышению интереса к природе и садовому дизайну, обогатил символическое содержание садов. Китайские парки, в отличие от западных, оставались высокосемиотичным пространством вплоть до второй половины XIX века, когда традиционные ценности начали быстро приходить в упадок. Парки, разбитые в период Китайской республики, могут сохранять многое из старой символики, хотя она, вероятно, мало что-то говорит кому-то, за исключением представителей образованного класса. В таких местах врата в форме полной луны символизируют совершенство. Орнаменты в виде дракона (lung), китайского феникса (feng huang), оленя, журавля и летучей мыши тоже имеют свое значение. Скалы и вода воплощают в себе древнюю идею гармонично противопоставленных природных пар. Цветы, меняющиеся в зависимости от времени года, несут собственные послания. Некоторые из них являются эмблемами истины, чистоты, изящества и добродетели. Другие говорят об удаче, долголетии и доброй дружбе. Ивы и сосны, персики и сливы являются самыми популярными парковыми деревьями. Каждое заключает в себе определенный смысл. Так, например, ива – символ изящества и дружелюбия. Войти в китайский парк и понимать хотя бы часть его общего значения – значит погрузиться в мир, вознаграждающий чувства, разум и дух. Многочисленные символы дополняют и обогащают друг друга в идеализированном ландшафте. Их общее послание – мир и гармония.

Парк – один из типов сакрального места. Как правило, сакральные места – это места проявления священного (иерофании). Рощи, источники, скалы и холмы, которые могут быть отождествлены с какой-то формой проявления божественного или с неким событием исключительной значимости, приобретают сакральный характер. Если румынский историк религий Мирча Элиаде прав, то первоначальная и основополагающая идея сакральности места заключается в том, что оно выражает центр, ось или пуп мира. Любая попытка задать пространству границы – это попытка создания порядка из беспорядка, имеющая нечто общее с актом первоначального творения и, следовательно, с сакральным характером этого акта468. Ритуальное преобразование профанного пространства традиционно считалось необходимым не только при строительстве святилища, но и при возведении дома и города. В каждом случае место освящалось посредством какой-то внешней силы, скажем полубога, ослепительной иерофании или космических сил, лежащих в основе астрологии и геомантии. Знаком такого события может быть что-то очень скромное. К примеру, появление муравьев или мышей воспринималось как свидетельство участия божественных сил. Места, где родились или умерли харизматичные лидеры, наделявшиеся божественными качествами, приобретали частицу их сакральности. Святость была сосредоточена в святилище или в усыпальнице, но сакральная аура распространялась на все окрестное пространство, и все, что в нем находилось, – и деревья, и животные – возвышалось благодаря этому соседству. В Китае издавна существовал обычай превращать территорию вокруг гробниц священных императоров в природные парки, посредством чего все живое приобщалось святого духа усопшего. Такие места отвечали потребности человека в религии и отдыхе469.

Составляющими элементами любого древнегреческого святилища была, во-первых, особая священная область, в которой оно было воздвигнуто, а во-вторых, располагавшиеся внутри сооружения. «Мне кажется, что в месте мы священном»470 (Софокл, «Эдип в Колоне»). Земля не была изображением. Современный человек может подумать, что древние греки выбирали места для расположения своих святилищ из‑за их живописных достоинств, однако для греков, живших ранее IV века до н. э., земля была силой, в которой воплощались правившие миром стихии.

Винсент Скалли описал, какие изменения восприятие земли как силы претерпело между крито-микенским бронзовым веком и концом архаического периода471. Критские дворцы строились в согласии с силами земли. Идеальным местом была закрытая долина, в которой возводился дворец, конический холм к северу или югу от дворца и более высокая гора с двумя вершинами, расположенная на некотором расстоянии позади холма. Закрытая долина была естественным мегароном, надежно укрывающей материнской утробой. Конус символизировал материнскую форму земли, а гора с двойной вершиной – рога или грудь. Жившие на материке микенские греки разделяли это отношение к ландшафту. Они также стремились к защитным формам богини земли. Движение в новом направлении было вызвано расположением самих Микен: этот гордый и могущественный престол находился на холме в долине. Микенцы были ниспровергнуты своими родичами дорийцами, которые стремились ограничить власть богини земли. Дорийцы далеко продвинулись в разрушении простой связи между человеком и землей. Они пытались поставить на ее место собственного бога неба, повелевающего громом. Дорийские крепости на Крите возводились в горах, а не в долинах. Дорические храмы, приобретя скульптурный и монументальный характер, начали возникать в самых разных местах, хотя святилища, посвященные богиням, продолжали традиционно располагаться во впадинах рельефа. Храмы, посвященные Аполлону и Зевсу, бросали вызов хтоническим силам. Величайшее святилище Аполлона, Дельфы, расположилось на нижних склонах горы, находящейся в сердце горного массива Парнас. Зевс был истинным преемником матери-земли. Его святилища помещались на вершинах самых высоких гор. Гора Олимп была самым северным примером. Храмы, посвященные Зевсу, располагались в крупнейших мегарах. По-видимому, они чаще господствовали над ландшафтами, в которых находились, нежели приспосабливались к ним472.

Согласно традициям даосского Китая и Греции периода, предшествовавшего дорийскому вторжению, природа олицетворяла добродетель или силу. Согласно христианской традиции, способность делать место святым воплощена не в природе, а в человеке, земном представителе Бога. Церковь не приспосабливается к духу места, но сама вдыхает в него дух. Алтарь размещается на восточном конце церкви не ради соответствия естественному порядку вещей. Скорее, наоборот, тот факт, что солнце всходит на востоке, используется как символ учения о Воскресении Христовом. В христианстве существует множество священных мест, располагающихся в гротах и близ источников. Однако эти места обязаны своей священной силой не какому-то обитающему в них природному духу, но чудесным явлениям святых мучеников или Девы Марии473. Монастырь, располагавшийся в пустыне, мыслился копией рая в греховном мире. Пустыня часто мыслилась обиталищем демонов, однако, располагаясь поблизости от монастыря, эта часть природы достигала некоторого искупления, и обитающие в ней животные, как и их сюзерены-люди в монастыре, пребывали в мире.

Древние верили, что все в природе движется по кругу. Круг символизировал совершенство. Современные люди, следуя революционной мысли Ньютона, полагают, что естественным путем любого движения является прямая линия. Космос уступил место географии и ландшафту. Эта тема выразилась во множестве вещей. Скажем несколько слов о том, как это изменение было связано с понятием времени.

Основой для исчисления времени обычно служат повторяющиеся циклы природы, такие как вращение звездного неба или Земли или ее движение по орбите. Современный человек распознает эти повторяющиеся фазы, однако для него они не более чем волны в направленном потоке времени. С его точки зрения время обладает направлением, а перемены прогрессивны. Считается, что развитию чувства прогресса способствовала христианская эсхатология. Но все же чувство времени, характерное для средневекового человека и отражавшее его вертикальный вращающийся космос, было в основе своей цикличным. Линейное представление о направленном времени приобрело важное значение только в XVIII веке. К этому моменту изометрическая, то есть не предполагающая перспективных искажений, проекция пространства уступила место удлинению в осевом направлении и представлению об открытом пространстве, заложившему основу радиального планирования в архитектуре и ландшафтном дизайне. Также это было время далеких экспедиций, в ходе которых известное европейцам географическое пространство стало включать в себя практически всю территорию планеты.

Сама природа путешествий на далекие расстояния и переселений такова, что они разрушают циклическое время и вертикальный космос, заменяя их линейным временем и горизонтальным пространством. Путешественник зависит от звезд, однако они служат не столько средством для измерения времени, сколько способом определять расстояния. Разница во времени важна для мореплавателя, поскольку ее можно перевести в единицы измерения расстояния. Полярная звезда служила для разных народов Северного полушария символом мировой оси и постоянства. Поскольку звезда не опускалась за горизонт, древние египтяне верили, что она и ее окрестности – конечный пункт назначения усопших, символ вечной жизни. Однако c точки зрения ученых, торговцев и переселенцев, которые двигались на юг, пересекая экватор, Полярная звезда тоже оказывалась смертной. Оседлые народы средних широт привыкают считать смену времен года неоспоримым фактом природы. Смена времен года, как и движение звезд по кругу, представляется им символом вечного постоянства. Однако путешественники и колонисты, двигающиеся вдоль меридианов, обнаруживают, что меняются не только времена года, но и сезонные ритмы, что на экваторе последовательности природных явлений, которые казались прежде универсальными, исчезают, а южнее экватора начинают идти в обратном порядке.

Город освобождает жителей от неустанных трудов, необходимых, чтобы прокормиться, и от чувства бессилия перед превратностями природы. Мы склонны забывать об этом достижении или недооценивать его значение. Кажется, мы по большей части утратили город как идеал, в то время как недостатки его физической среды, особенно со времен промышленной революции, становятся все более очевидными. Прежде на город смотрели с уважением по разным причинам. Древние поселения, возникавшие как ритуальные центры, сулили хрупким человеческим существам космический порядок и постоянство. Греческий полис предоставил свободным людям возможность достичь бессмертия мысли и действия, то есть подняться над биологическим рабством. «Городской воздух делает свободным», гласила немецкая пословица Средневековья: свободные люди жили внутри городской стены, а крепостные – за ее пределами, в сельской местности. Превосходство города над сельской местностью скрыто в самом слове «город» (city)474. Со времен Аристотеля город означал для философов и поэтов идеальное сообщество. Горожане-граждане (citizen) населяли город; сервы и вилланы (злодеи)475 жили в сельской местности. Град земной, где располагалась резиденция епископа, был подобием Града Божьего. Язычники (heathens) жили в отдаленной или невозделанной земле, вересковой пустоши (heath)476; в сельской местности или деревне (pagus) жили крестьяне или язычники (pagans)477.

В этой книге город интересует нас и потому, что олицетворяет идеал человека и окружающей среды (глава 11), и потому, что является средой обитания (глава 12). Происхождение города – сложный вопрос, которым мы не можем здесь заниматься. Однако этот вопрос нельзя полностью игнорировать, поскольку изначальная природа города будет влиять на наше исследование его значения в качестве идеала. Если, например, мы без оговорок примем экономическое объяснение, то не сможем объяснить способность города внушать благоговение и преданность. С точки зрения экономического объяснения город является следствием экономического избытка. Продукты, которые не могут потреблять местные деревни, вывозятся для обмена в удобное место, которое превращается в рыночный город. Очевидно, города нуждаются в поддержке окружающей их сельской местности. Впрочем, территория может произвести процветающее сельское хозяйство и высокую плотность населения без создания города. В высокогорьях Новой Гвинеи сельское хозяйство может поддерживать плотность населения до 500 человек на квадратную милю (2,6 кв. км), однако это не значит, что там вот-вот начнет развиваться городская жизнь. На самом деле городская жизнь, скорее, появится в районах с относительно низкой урожайностью. Ключевым требованием для этого является наличие центральной бюрократической структуры, обладающей полномочиями распоряжаться урожаями и трудом сельского населения. Как выразился Пол Уитли, «человек может почти бесконечно расширять свои рамки, и, следовательно, почти всегда существует возможность выжать из даже самых убогих земледельцев еще одну повинность в пользу центральной бюрократии»478. Власть, даже в животном мире, редко применяется в виде непосредственной физической силы. В мире людей она осуществляется посредством признания и принятия символов легитимности. Царь-жрец – это такой могущественный символ. Он – полубог, посредник между небом и землей, сотворец космоса и гарант порядка.

Если проследить городскую жизнь до ее первоначальных центров и до самого отдаленного прошлого, мы обнаружим там не рыночную площадь или крепость, но идею сверхъестественного сотворения мира479. Действующим лицом является бог, царь-жрец или герой, а локусом творения – центр мира. Этот центр обычно каким-то образом обозначен. Возникая изначально, скорее всего, как племенное святилище, он постепенно развивается в массивные и обширные церемониальные комплексы, включающие в себя различные комбинации архитектурных элементов, таких как платформы, террасы, храмы, дворцы, внутренние дворы, лестницы и пирамиды. Город возвышается над неопределенностью жизни, отражает точность, порядок и предсказуемость небес. До того как грамотность получила широкое распространение, мировоззрение поддерживалось устной традицией, ритуалами и, не в последнюю очередь, семиотической мощью архитектуры. Жизнь в древнем городе может более трудной, чем в деревне эпохи неолита, однако горожанин, живущий среди ритуалов и архитектурного великолепия, каким бы скромным он ни был, обладает тем, чего нет у сельского жителя, – долей великолепия гораздо более обширного мира.

Церемониальные центры не всегда привлекали на свои окраины постоянное население. К примеру, некоторые святилища майя и храмы плато Диенг на острове Ява были расположены в местах либо настолько отдаленных, либо настолько малопродуктивных в сельскохозяйственном отношении, что, вероятно, никогда не имели значительного постоянного населения. В этих церемониальных комплексах большую часть года никто не жил, кроме жрецов, смотрителей и ремесленников. Комплексы оживали только во время сезонных праздников. Нашего современника, привыкшего к секулярной точке зрения, удивляет, как далеко могли зайти люди прошлого, строившие города с внушительными зданиями главным образом ради церемониальных и символических целей. Вспомним Персеполь, построенный около 520–460 годов до н. э. Принято считать, что Персеполь был воздвигнут как резиденция царей династии Ахеменидов, столица империи, великолепие дворцов которой свидетельствовало о царской власти и гордости. Однако надписи и документы, найденные среди руин, носили скорее религиозный, чем политический или экономический характер. Они торжественно провозглашали, что город был возведен милостью Божьей; что здания его достигли высочайшей красоты и совершенства; и что по воле божества Ахурамазды персидские правители стали посредниками между божественным и человеческим мирами. Древние народы Ближнего Востока остро осознавали хрупкость жизни. Они стремились обрести ощущение порядка и постоянства, принимая участие в космических событиях, в сезонных обрядах, производившихся правителем-посредником в великолепной обстановке. Персеполь не был ни политической столицей, ни даже роскошной резиденцией монарха, поскольку редко бывал заселен. Это был ритуальный город, Civitas Dei на земле480.

На Индийском субконтиненте выдающимся примером города, построенного только для богов, является Палитана. Святыни его площадей и величественные сооружения – наполовину дворцы, наполовину крепости – возвышаются над священным двойным пиком Шатрунджая на полуострове Катхиявар. Один посетитель описывает Палитану как

Палитана – памятник благочестию джайнов со всех уголков Индии. Она возвышается в своем мраморном великолепии на одиноких и величественных горах Шатрунджая. Подобно дворцам иного мира, Палитана удалена от обычной жизни смертных.

Как символ космоса, город принимает правильную геометрическую форму круга, квадрата, прямоугольника или какого-либо другого многоугольника. Такие вертикальные архитектурные элементы, как зиккурат, колонна и купол, также указывают на трансцендентное значение города. Круг, разделенный двумя осями на четыре сектора, символизирует небеса. Круглый город, разделенный на четыре части, идеал этрусков, был небесным храмом (templum), перенесенным на землю, планировка четырех секторов была связана с искусством чтения предзнаменований. Ряд ученых считает, что термин Roma quadrata означает «четырехчастный» и что Рим в момент основания был круглым городом со священной ямой посредине (лат. Mundus), считавшейся входом в царство мертвых)482. В христианскую эпоху древние представления о центре, пересекающихся осях и четырех сторонах небесного свода смешались с образами креста и небесного Иерусалима. Вернер Мюллер считает, что эти элементы можно различить на планах некоторых городов позднего Средневековья и Возрождения483.

Рис. 11. Символика круга и квадрата в архитектуре

Круг – фигура с бесконечным числом сторон. На практике люди в разных частях света посчитали удобным свести бесконечность к четырем: четырем сторонам прямоугольника, четырем четвертям неба и земли, четырем временам года и четырем сторонам света. Математически космос легче представить в виде квадрата, чем круга. Значения круга и квадрата отчасти пересекаются, но не совпадают. Так, в Китае, там, где они появляются вместе в форме архитектурного комплекса, круг символизирует небо или природу, квадрат – землю или искусственный мир человека (рис. 11).

На планах и схемах идеальных городов они часто изображаются круглыми, что редко случается с реальными городами (рис. 12). Что мы можем сказать о круглых городах древности? Возможно, самыми ранними из тех, о которых существуют свидетельства, являются обнесенные стенами круглые поселения додинастического Египта. Иероглифическое обозначение «города» – круглая ограда, разделенная на четыре части двумя пересекающимися осями. Был ли египетский город, подобно идеальному этрусскому городу, моделью небесного свода? Это кажется маловероятным, и у нас нет возможности узнать наверняка. В древнем мире хеттские города Анатолии, по-видимому, планировались в первую очередь с учетом оборонительных целей. Их возводили в стратегически важных местах. Городские стены, овальные или многоугольные по форме, создавались с умелым использованием рельефа местности. Жилые кварталы в основном разрастались бесконтрольно, формируя «естественные» скопления. Однако планы некоторых позднехеттских поселений отличались большой регулярностью, что позволяет предположить, что их планировка имела символический смысл. Ярким примером является Самаль (Зенджирли), который был основан в начале I тысячелетия до н. э. и включен в состав Ассирийской империи двести лет спустя. Самаль был окружен двумя почти идеальными концентрическими кольцевыми стенами, каждая из которых была снабжена сотней прямоугольных башен. Эти круглые стены, в отличие от стен более ранних хеттских городов, по-видимому, были выстроены без учета рельефа местности. Внутрь города можно было попасть, пройдя через трое равноудаленных друг от друга двойных ворот, самые укрепленные из которых располагались на юге. Южные врата вели в цитадель, стоявшую на холме, чуть в стороне от центра города. Ее защищала каменная стена с круглыми башнями. Вторые стены делили цитадель на четыре зоны: верхнюю часть крепости занимали четыре дворца с дворами и казарменный комплекс484.

Геродот описывал Экбатану, столицу иранской Мидии, как город, окруженный концентрическими стенами. Рассказанная им история основания города отражает определенный этап перехода от деревни к идеальному городу. Это неэкономическое объяснение происхождения города. Согласно Геродоту, в то время, когда мидяне сбросили ассирийское иго, они жили по деревням, над которыми не было центральной власти. Ссоры между жителями деревень были обычным делом. Чтобы творить правосудие, в качестве арбитра между противоборствовавшими селянами был выбран человек, который отличался справедливостью своих суждений. Его звали Деиок. В конце концов Деиоку наскучило тратить кучу времени, разбирая чужие тяжбы и пренебрегая собственными делами. Он удалился, в результате чего в стране воцарилось беззаконие. Жители деревень в отчаянии решили выбрать себе царя, и на этот пост был назначен Деиок. Став царем, Деиок потребовал, чтобы для него построили дворец и город. Поскольку ни одно из существовавших тогда поселений не соответствовало царскому статусу, мидяне построили Экбатану, ставшую центром их страны. Стены новой столицы, писал Геродот, были огромного размера и мощи, и кольцами охватывали друг друга. По мере приближения к центру их высота увеличивалась. Рельеф местности, представлявший собой пологий холм, благоприятствовал такому расположению, однако в основном оно было достигнуто искусственным способом. Круглых стен было семь, а их бастионы окрашены в разные цвета. Белый – для внешней стены, затем черный, алый, синий, оранжевый, серебряный и, наконец, золотой – для внутренней стены, окружавшей дворец Деиока. Вполне вероятно, что концентрические зоны подобных городов были населены различными сословиями. Царь и его приближенные жили в центре. Следовавшие далее менее знатные и более многочисленные сословия последовательно занимали все более обширные и расположенные ниже в рельефе зоны вплоть до самой внешней стены. За стеной города жили простые люди. Упорядоченный и иерархический космос, который символизировали воздымавшиеся ярусы семи концентрических стен, вытеснял наружу земной мир сельских жителей485.

В идеальном городе Платона круг соединялся с квадратом. Легендарный остров-континент Атлантида как таковой представлял собой концентрические кольца воды и суши. На внутренней тайной горе располагалась цитадель, окруженная чередой круглых стен. Внешняя стена была покрыта медью, следующая – оловом, а третья, опоясывавшая цитадель, – орихалком, испускавшим огнистое блистание486. В центре цитадели возвышался храм, посвященный Посейдону и его супруге Клейто, и бывший недоступным благодаря золотой ограде. В другом описании идеального мира Платон отмечал, что город должен располагаться в центре страны. Прежде всего следовало установить святилища, назвать их акрополем и окружить стеной. Отсюда начиналось деление всего города и страны на части. Город состоял из двенадцати частей, размер которых зависел от качества земли487. Какие факторы повлияли на идеализированные планы городов Платона? Об этом известно мало. Во-первых, Платон дал лишь смутное описание особенностей физической планировки. Прототипом цитадели в Атлантиде, возможно, стали доэллинские укрепления в Греции или выстроенное около 460 года до н. э. кольцо стен, окружавших аркадский город Мантинею. Отдельные центральные здания, такие как толос в Эпидавре, строились круглыми по религиозно-эстетическим соображениям. Платон мог знать о концентрической планировке персидской столицы. И все-таки представляется более вероятным, что платоновская система кругов, квадратов, цветов и чисел не была связана с чем-то, что Платон мог увидеть во время своей жизни, но отражала космологическое учение пифагорейцев. Космологические модели редко можно перенести в неопрятный земной мир без серьезной хирургической операции. Аристофан был знаком с идеей круглых и геометрически ориентированных городов: в своей комедии «Птицы» он высмеял Платона, его учеников и строгих городских планировщиков.

Замечательным круглым городом исламского мира был Мадинат ас-Салам (Старый Багдад), столица халифов династии Аббасидов (рис. 12). Поскольку круглая форма нехарактерна для исламской традиции, очертания столицы Аббасидов, вероятно, были отражением влияния круглых городов сасанидской Персии. В качестве примера могут быть приведены круглый план Ктесифона к юго-востоку от Багдада и концентрический город Фирузабад, главные перекрестки которого были ориентированы по сторонам света, а двенадцать секторов именовались в честь знаков Зодиака. Строительство Мадинат ас-Салама началось в 762 году. Сто тысяч рабочих строили с такой скоростью, что халиф аль-Мансур смог переехать в новую столицу уже на следующий год. Город аль-Мансура имел три идеальные круглые стены: ворота располагались в точках, где окружность пересекалась с направлениями по сторонам света. В центре Круглого города располагался большой дворец. Его площадь составляла 200 квадратных ярдов (167 кв. м), а центральное сооружение венчалось огромным зеленым куполом, чья вершина, увенчанная фигурой всадника, достигала высоты 120 футов (36,5 м) над землей и была видна со всех концов Багдада. Рядом с дворцом находилась Большая мечеть. В Круглом городе располагались и другие здания, в том числе различные государственные учреждения, такие как казначейство, оружейная палата, канцелярия, налоговое управление, канцелярия визиря и дворцы младших сыновей халифа. Жилые кварталы располагались в пределах городских стен, но купцам не рекомендовалось селиться в пространстве идеального астрономического порядка. Им отводились жилища вдоль берега реки. Как и все круглые города, Мадинат ас-Салам недолго сохранял свой первоначальный вид. В течение столетия после его основания за воротами выросли обширные пригороды, поглотившие Круглый город, которому позволили прийти в упадок488.

Можно было предположить, что теоцентрическое мировоззрение европейского Средневековья благоприятствовало возникновению радиально-концентрических городов. Град Божий святого Августина был круглым. На многочисленных изображениях Иерусалима средневекового периода Иерусалимский храм помещают в центре круглого города-крепости. Но на самом деле эта идея мало повлияла на облик реальных городов. Подавляющее большинство средневековых городов представляло собой рыночные поселения, обладавшие элементарными правами самоуправления. Ядро, которое предшествовало образованию города, могло быть не экономическим: твердыня светского или клерикального владыки, вокруг которой в поисках защиты собирались торговцы и фермеры. Незапланированный рост мог привести к формированию радиально-концентрического скопления лавок, жилых домов и дорог, сосредоточенных вокруг замка или аббатства и обнесенных круглой стеной. Центральное каменное здание возвышалось над своим менее массивным основанием, и там, где фокальной точкой была церковь, ее ориентация, определявшаяся богослужебными целями, придавала определенный порядок расположению домов и улиц. «Круглая форма средневекового города не является чем-то необычным», – сообщает архитектор Эрвин Антон Гуткинд. Берг, Экс-ла-Шапель, Бран близ Каркассона, Мехелен, Мидделбург, Нёрдлинген и Аранда-де-Дуэро – хорошо известные примеры. Однако план некоторых населенных пунктов приобрел геометрический порядок идеального города. Возьмем французский город Брив-ла-Гайард. Его центром были аббатство и его просторная площадь. Аббатство, мировая ось этого города, было ориентировано на восток. Стена, окружавшая город, была практически круглой. В ней было семь ворот. Город имел несколько колец концентрических дорог и семь главных улиц, расходившихся от расположенной в центре церкви. Однако Брив перестал быть по-настоящему идеальным городом, поскольку вектор его роста был направлен наружу от центра, а не внутрь от периферии (замыкающих его стен)489.

Между 1150 и 1350 годами в основном на юге Франции были во множестве возведены укрепленные бастиды (bastides), отражавшие потребность в обороне, связанную с альбигойскими войнами и длительными конфликтами между англичанами и французами. Либеральные городские уставы, а также безопасность привлекали сельских жителей в эти центры. Бастиды были средневековыми городами, строившимися по плану. Их виды были различны. В большинстве из них улицы располагались в виде сетки, некоторые из них не имели регулярной формы, некоторые имели радиально-концентрические планы. Последние организовывались вокруг центрального элемента, например церкви или открытого пространства. Новые города (villes neuves), хотя и строились как убежища, защищенные законом о Божьем Перемирии, теряли космологический символизм. Впрочем, существовал обычай обозначать городские границы четырьмя крестами, устанавливавшимися по четырем сторонам света. Между этими крестами на поверхности земли чертилось будущее поселение490.

Ренессанс и барокко стремились к идеальным городским планам в гораздо большей степени, чем Средневековье491. Движение началось в Италии с работ Альберти (1452–1460), Филарете (1460–1464), Катанео (1554–1567) и продолжилось позже во Франции и Германии. Круг и квадрат олицетворяли совершенство: сочетание этих фигур было заметной чертой идеализированных планов. Так, например, в основе идеального города Филарете Сфорцинды лежали круг и два квадрата. Внутри внешней круглой стены находилась восьмиконечная звезда, состоявшая из двух квадратов, один из которых был ориентирован по сторонам света, а другой – по точкам, находящимся между. В центре располагались церковь, ратуша и другие общественные здания. Улицы расходились лучами от центрального комплекса зданий к точкам изгиба линий звезды. Идеальные города Джорджо Мартини (середина XV века), Джироламо Маджи (1564) и немецкого архитектора Даниэля Спеклина (1589) были восьмиконечными и радиально-концентрическими. Идеальный город Винченцо Скамоцци, план которого был разработан в 1615 году, был круглым, имел стены в виде двенадцатиконечной звезды, но улицы внутри располагались в виде прямоугольной сетки.

В эпоху Возрождения было воплощено в реальность всего несколько таких круговых планов. Примером реализации такого проекта является Пальманова, город-крепость, находившийся под властью Венеции. Работы начались в 1593 году. В основе Пальмановы – девятигранный многоугольник, который благодаря добавлению треугольных бастионов приобретает сложные очертания звезды. Центральный рынок с доминантой в виде башни был шестиугольным. Улицы были концентрическими и радиальными. План Пальмановы во многом восходит к плану Сфорцинды Филарете. Вероятно, его архитектором был Скамоцци. Начиная со времен Альберти создатели планов эпохи Возрождения отдавали предпочтение круглым крепостям и идеальным городам округлых очертаний с вписанными внутрь многоугольниками. Это пристрастие подкреплялось пробудившимся в эпоху гуманистов интересом к Витрувию и Платону. Однако при практическом строительстве радиальная и кольцевая парадигма часто уступала место более простому расположению улиц в виде прямоугольной сетки, городам прямоугольных и неправильных очертаний.

Замкнутый круг предполагает завершенность и целостность. Открытый сектор круга предполагает возможность бесконечного расширения. В XVII и начале XVIII века зодчие ввели в употребление два элемента плана, которые стали ассоциироваться со стилем барокко: расходящиеся сектора и фокусные точки. Оба отвечали характерному для эпохи пристрастию к внешним эффектам, свойственным для нее идеологии безудержной энергии и стремлению к политической централизации492. Веерообразный план улиц способствовал неограниченному доступу к окружающей местности. Такой план был осуществим только за пределами плотной городской застройки. Королевская резиденция Версаль и основанный маркграфом город Карлсруэ являются выдающимися примерами могущества и великолепия эпохи барокко. В Версале три прямые улицы сходились на Оружейной площади перед дворцом. В Карлсруэ тридцать две радиальные оси пересекались перед Дворцом маркграфов. Только девять из них функционировали как улицы. Остальные двадцать три расходились в разные стороны через густые окружающие леса. В центре города находился дворец. Общественные здания располагались вокруг площади перед резиденцией маркграфа. Двухэтажные особняки знати были сосредоточены во внутреннем круге улиц, после которого простирались одноэтажные дома простого люда493.

Средневековый план Парижа был концентрическим, распространявшимся от собора Нотр-Дам на острове Сите. Когда Людовик XV пожелал продемонстрировать престиж королевской власти в многолюдном квартале столицы, он не мог рассчитывать на то, что сможет наложить поверх сложившейся в Средневековье радиально-концентрической сетки улиц план, который будет сосредоточен на нем. Поэтому, как свидетельствует отмеченный наградами проект Пьера Патта 1746 года, король решил создать в Париже девятнадцать королевских площадей (places royales) – кругов и площадей с расходящимися улицами и располагавшейся в центре каждой такой звезды статуей Божественного Монарха. Впрочем, даже план свидетельствовал, что лучи звезд не смогут простираться слишком далеко. В отличие от расходящихся веером проспектов пригородных придворных кварталов лучи звезд должны были быстро упираться в обычные улицы494.

Столица является символом национальной гордости и устремлений. Когда строится важный город или столица, планировщики в эстетических целях, как правило, отдают предпочтение барочной планировке со свойственными для нее кольцами, площадями и расходящимися во все стороны проспектами. Вашингтон, округ Колумбия, и Канберра в Австралии – два хорошо известных примера. Новые города XX века, построенные в меньшем масштабе и отражающие иной социальный идеал, также могут иметь круглую форму. Некоторые из них были вдохновлены проектом Эбенезера Говарда, разработанным в 1898 году. Схема города-сада, предложенная Говардом, является радиально-концентрической (рис. 12). Он поместил круглый сад и окружающее его кольцо общественных зданий в центр, разместив жилые дома и парки за его пределами. Этот современный сценарий совместного проживания весьма далек от пышности барочных столиц и еще более далек от магического и космологического символизма древней мидийской Экбатаны. Тем не менее все они придерживаются круговой модели, стремятся воспроизвести образ социального и пространственного порядка, образцом для которого в конечном счете был небесный свод.

Квадрат в сочетании с кругом символизирует совершенство и космос. Его собственный смысл менее очевиден (рис. 13 и 14). Квадрат, как мы предположили ранее, является опорным символом космоса, который в идеальном виде изображается в виде круга. Когда небесный круговой порядок опускается на землю, он принимает форму прямоугольника, грани которого ориентированы в соответствии со сторонами света. Но мы также знаем, что самый простой способ разделить территорию – нарезать ее прямоугольными участками. По этой причине при разметке создаваемых государством новых городов и новых участков часто используется прямоугольная сетка. Наличие таких участков, даже в древнем мире, когда мышление человека было проникнуто более глубоким, чем сейчас, символизмом, само по себе не предполагает, что они имеют космологическое значение. Квадратные деревни рабочих и города-крепости Древнего Египта, прямоугольная планировка гипподамовых городов в Греции, древнеримские центурии и имевшие прямоугольную уличную сетку средневековые бастиды, по-видимому, не требуют иного объяснения, кроме удобства и экономии495.

Рис. 12. Структура пространства: идеальные города круглой формы

Но все же мы располагаем свидетельствами, что в разных культурах и в разные времена прошлого прямоугольник все-таки символизировал космос. По крайней мере, он воспринимался как участок, соответствующий идеально организованному обществу. Например, в 45‑й главе ветхозаветной Книги Иезекииля мы читаем, что Господь говорит пророку: «…тогда отделите священный участок Господу в двадцать пять тысяч тростей длины и десять тысяч ширины; да будет свято это место во всем объеме своем, кругом»496. Четыре стороны города – северная, восточная, южная и западная – были названы в честь колен Израиля, и с каждой стороны находилось по трое ворот. В 35‑м стихе 48‑й главы Книги пророка Иезекииля читаем: «…Всего кругом <города> восемнадцать тысяч <тростей>. А имя городу с того дня будет: „Господь там“». В Откровении Иоанна подчеркивался изометрический и ортогональный характер небесного Иерусалима: «…длина, ширина и его высота были одинаковы. <…> Город – квадратный, длина равна ширине»497. Как и в Иерусалиме, предсказанном Иезекиилю, святой Иоанн увидел, что в городской стене двенадцать ворот.

В додинастическом Египте были укрепленные поселения с круглыми стенами, но, в отличие от Шумера, раннее объединение долины Нила под одной непререкаемой властью оставило мало возможностей для развития автономных городов-государств. Мы располагаем лишь скудными свидетельствами о планировке древнеегипетских городов, строившихся по большей части из легко разрушающихся материалов. Из камня строились лишь погребальные монументы, в то время как жилые здания, даже дворцы, возводились из глинобитного кирпича и дерева. В настоящее время довольно хорошо известна планировка одной из столиц Нового царства, Ахетатона. Некоторые части этого города, перестроенные в 1396–1354 годах до н. э., имеют прямоугольную форму. Дворец в центре города ориентирован с севера на юг параллельно Царской дороге и демонстрирует признаки планировки, однако в остальном у Ахетатона нет плана. По-видимому, знатные люди селились первыми, занимая большие участки вдоль главных улиц, за ними следовали люди с более скромным достатком, а бедняки строили дома в промежутках498.

Основанная на космологических принципах ортогональная планировка была характерна для египетских архитектурных комплексов, которые предназначались скорее для покойников, чем для живых. Первый значительный погребальный комплекс, сочетавший прямоугольные и пирамидальные формы, был мастерски воплощен в жизнь в храмовом городе фараона Джосера в Саккаре около 2700 года до н. э. Во времена Древнего и Среднего царств повелением владык близ ритуальных комплексов пирамид и храмов были созданы города, предназначенные для размещения многочисленных рабочих и каменщиков, возводивших пирамиды. После возведения пирамиды город продолжал размещать жрецов, совершавших царские погребальные службы, а также крестьян и рабочих, обрабатывавших землю, отведенную для того, чтобы получить средства на содержание монумента и проведение обрядов. Поскольку пирамида была прямоугольной в плане и ориентирована по сторонам света, план прилегающего к ней города тоже был прямоугольным и простирался с севера на юг. Лахун, самый большой из известных на сегодняшний день городов при пирамидах, был предназначен для жрецов и рабочих, строивших пирамиду Сенусерта II (1897–1879 гг. до н. э.). Однако деревни рабочих, располагавшиеся близ городов, населенных живыми, тоже были прямоугольной формы и обносились стенами, как, например, деревня рабочих к востоку от Ахетатона, построенная примерно через пятьсот лет после Лахуна. Улицы Ахетатона, как и улицы Лахуна, протягивались с севера на юг. Здесь перед нами снова встает проблема того, как интерпретировать прямоугольный план, который мог отвечать как символическим, так и практическим потребностям499.

Планы ассирийских городов I тысячелетия до н. э., как правило, были прямоугольными (рис. 13). В этом скорее можно усматривать влияние Египта, нежели Шумера, поскольку древние шумерские города имели неправильную или овальную форму, а расположение находившихся внутри домов и улиц едва ли свидетельствовало о каком-то плане. Город Нимруд, вторая столица Ассирии, был выстроен в начале IX века до н. э. с исполинским размахом. Стена из сырцового кирпича окружала прямоугольную территорию площадью почти 360 гектаров. Укрепленный внутренний город располагался близ реки Тигр и включал в себя дворцы, храмы, общественные здания и резиденции знати. Внешний участок города предоставлял достаточно места для большинства жителей, а также для полей, парков и зверинцев. Здесь мы видим четкое разделение обнесенного стенами прямоугольного пространства на внутренний священно-официальный участок и внешнюю территорию, предназначенную для населения. Хорасабад, недостроенная столица Саргона II (721–705 гг. до н. э.), представлял собой почти идеальный квадрат, сориентированный в пространстве так, что его углы указывали на стороны света. Мощная стена города ограждала участок почти в 300 гектаров. Необъяснимой особенностью плана города является расположение укрепленной цитадели, включавшей в себя зиккурат, храмы и дворец. Она располагалась не в центре города, но близ северо-западной стены, выступая за ее пределы.

Для располагавшихся в южной Месопотамии Вавилона и Борсиппы характерны те же особенности формы, ориентации и пространственной организации, что и для более древних городов ассирийского севера. Сделанное Геродотом описание Вавилона, пусть и не точное в некоторых деталях, – очень яркое и верное по своей сути. Геродот сообщает, что Вавилон лежит

Вавилон, построенный Навуходоносором II (604–561 гг. до н. э.), представлял собой скорее прямоугольник, чем квадрат. Его углы, однако, были ориентированы примерно в соответствии со сторонами света. Город окружала двойная стена, укрепленная множеством башен и заключавшая в себе площадь в 405 гектаров. Система главных улиц вела к восьми главным вратам. В центре обнесенного стеной комплекса, к востоку от Евфрата, располагался священный район Эсагила. В нем возвышался храм Мардука, главное святилище Вавилона, известный как Вавилонская башня, или Дом основания неба и земли. Борсиппа также была обязана своим окончательным планом и завершением строительства Навуходоносору II. Форма Борсиппы была по сравнению с Вавилоном более правильной, почти квадратной. Углы этого города, как и углы Вавилона, были сориентированы в соответствии со сторонами света. Так же как в Вавилоне, в центре окруженного стеной города располагалось квадратное храмовое сооружение501.

Рис. 13. Организованное пространство: идеальные прямоугольные города с углами, ориентированными по сторонам света

Мы можем судить о космологическом значении древних и средневековых городов Ближнего Востока, в основном анализируя их форму и ориентацию, иерархическую организацию пространства внутри городских стен, типы сооружений и то, что мы знаем о социальной организации и религиозных верованиях того времени. Литературные свидетельства, которые могли бы пролить свет на то, какими значениями наделялось городское устройство ближневосточной древности, не отличаются изобилием. Китайские свидетельства более доступны, и мы можем обсуждать социокосмологические идеалы традиционного китайского города с большей уверенностью.

Традиционная форма и план китайского города – это образ китайского космоса, упорядоченного и освященного мира, отделенного от внешнего мира массивным земляным валом (рис. 14). Во времена династии Шан (около 1200 г. до н. э.) освящение городских территорий и зданий требовало ритуального принесения в жертву животных и людей. В ранний период династии Чжоу (около 1000–500 гг. до н. э.) основатель города, имевший особые одежды и драгоценности, изучал геомантические свойства земли и советовался с панцирями черепах. Требовалось определить и освятить центр и окрестности города. Стены, алтарь земли и храм предков были первыми частями города, которые надлежало построить. Алтарь был квадратным, поскольку земля была квадратной.

Вплоть до серьезных социально-экономических изменений, произошедших в X–XI веках, план китайского города по большей части сохранял древний символизм. Длительный период политических междоусобиц III–VI веков и происходившие одно за другим вторжения в Северный Китай некитайских народов, по-видимому, не повлияли на основные обряды городского строительства. В строительстве Чанъаня, столицы объединенной империи, которой правили сначала представители династии Суй, а затем династии Тан, отразились как функциональные, так и символические потребности.

Рис. 14. Организация пространства: идеальные прямоугольные города, ориентированные в соответствии со сторонами света

Каковы были символические потребности?502 Согласно ритуальным книгам и традициям, императорский город должен был обладать следующими характеристиками: ориентация в соответствии со сторонами света; квадратная форма и окружающая город стена; двенадцать ворот в стенах, символизирующих двенадцать месяцев; внутренняя территория, включающая в себя императорские резиденции и залы для аудиенций; общественный рынок, располагавшийся к северу от внутренней ограды; главная улица, ведущая от южных ворот дворцовой ограды к центральным южным воротам городской стены; два священных места – императорский храм предков и алтарь земли – по обе стороны от главной улицы. Смысл плана очевиден. Расположенный в центре императорский дворец возвышается над городом и, таким образом, символически – над всем миром. Он отделяет центр светской жизни, рынок, от главных мест религиозных обрядов. Правитель обращен лицом к югу в зале для аудиенций, в котором принимает чиновников и ведет государственные дела. Он буквально повернут спиной к рынку. Этот идеальный план так и не обрел законченного архитектурного выражения. Некоторые его элементы очень древние – например, надлежащая ориентация. Другие возникли относительно недавно – например, четко разграниченные пространства. Внутренний дворцовый город, расположенный отдельно от рынка и домов, не принадлежащих двору императора, впервые появился, по-видимому, только во время строительства Лояна, который был столицей династии Северная Вэй (495–534 гг.)503.

Великолепный город Чанъань не совсем соответствовал идеальному образцу. Во времена династии Тан город представлял собой обширное огороженное пространство прямоугольной формы протяженностью шесть миль с востока на запад и пять миль с севера на юг (9,6 и 8 км). Дворец был соответствующим образом ориентирован и располагал тремя воротами на каждой из трех сторон ограды, расположенные в нем алтарь земли и храм предков императора были ориентированы согласно центральной оси «север – юг». Однако вместо того чтобы быть расположенным в центре, дворцовый квартал был придвинут к северной стене, что освобождало место для официального рынка, который в Чанъане делился на две части, расположенные на востоке и на западе города.

Столица Хубилая в Ханбалыке, предшественнике современного Пекина, была построена под руководством арабского архитектора. Тем не менее планировка в точности соответствовала канонам традиционного китайского города. Когда Марко Поло посетил Ханбалык в 1273 году, тот предстал ему квадратным, с тремя воротами вдоль каждой стены. Улицы были прямыми, широкими и образовывали квадраты, как на шахматной доске. Внутри внешней ограды находились два обнесенных стеной участка, в самом внутреннем из которых располагался ханский дворец. При императорах династии Мин стены Пекина были немного сдвинуты к югу. В результате этого сдвига форма стены изменилась с квадратной на прямоугольную, и это также приблизило внутренние участки к центру. Когда пригороды, выросшие к югу от города, были включены в городскую стену, это еще больше нарушило простоту первоначальной формы. Несмотря на изменения, Пекин остается впечатляющим образцом традиционного китайского градостроительства.

Для Китая, возможно, более чем для любой другой цивилизации, характерна выраженность космического символизма в городском плане. Столица китайской империи была изображением Вселенной. Дворец и главная ось, протягивавшаяся с севера на юг, символизировали Полярную звезду и небесный меридиан. Император, находясь в своих покоях, наблюдал за расположенным южнее миром людей. В южной стене пекинского Запретного города были пробиты Умэнь, или Полуденные ворота. Императора вносили в Запретный город через Полуденные ворота, в то время как гражданские и военные чиновники входили в него с востока и запада. Четыре сектора небесного свода стали Четырьмя Направлениями или Четырьмя Временами года земной поверхности. Каждая сторона квадрата может быть соотнесена с дневным положением Солнца на небе или с одним из четырех времен года. Восточная сторона, которую символизировал синий дракон, была местом восхода Солнца и весны. Южная сторона, символом которой был красный феникс, воплощавший собой энергию ян, соответствовала Солнцу в зените и лету. На западной стороне располагался белый тигр, символизировавший осень, сумерки, оружие и войну. Позади простиралась холодная сторона севера, символами которой были впадающие в спячку рептилии, черный цвет и энергия воды инь504.

Эта земная модель космоса была понятна аристократии и крестьянству. Она имела смысл с точки зрения земледельцев, которым приходилось полагаться на центральную власть, регулировавшую календарь и систему водоснабжения. Однако она мало что значила для ремесленников и еще меньше – для купцов, чей труд не подчинялся природным циклам. Эти профессии занимали низкое место в социальной иерархии. Идеальные города, следовавшие небесному образцу, обычно были настроены недружелюбно по отношению к торговле. Они символизировали стабильность, в то время как торговля способствовала росту и изменениям. Модели идеального города приходилось постоянно уступать давлению экономического и демографического роста: она принимала новые формы, которые отражали не небесный закон, но законы рынка. Идеальная модель китайских городов прошлого неоднократно терпела разрушения. Тем не менее постоянное воспроизведение модели «космического» города было характерной особенностью китайского градостроения.

Что касается Индийского субконтинента, то строительство городов процветало в Индской долине с доисторических времен. Памятники и города хараппской культуры соответствовали по своим размерам и технологическому развитию памятникам нижней Месопотамии. Возможно, в результате чрезмерной эксплуатации природной среды городская традиция долины Инда пришла в упадок. Последний удар ей нанесло вторжение ариев, обладавших менее развитой материальной культурой, чем цивилизация, которой они пришли на смену. Пришельцы были в основном земледельцами и скотоводами, не оставившими сколько-нибудь важного архитектурного наследия. Согласно кастовой системе брахманизма архитекторы и строители занимали довольно низкое положение в социальной иерархии. Однако у ариев более позднего времени, возможно, в результате того, что они восприняли городские ценности предшествовавших им народов, появилось строительство и городское планирование. Священная традиция, отраженная в Шилпа-шастра, древнеиндийских трактатах о строительстве, весьма высоко ценит профессию архитектора. В начале гуптского периода (320–480 гг.), а возможно, и гораздо раньше, высокое искусство индуизма провозглашало себя равным брахманам в духовном смысле505.

Индийское архитектурное ремесло было наделено священной и предписывающей властью. «Строго оговаривались и надлежащее место для каждого типа зданий, и размеры самих зданий вплоть до самых малых украшений. Все было построено по образцу небесного города; когда царь захотел что-то построить, он позвал своего архитектора и сказал: „Пошли в город богов, достань мне план их дворца и построй такой же“»506. Идеалистические планы городов, которые начали появляться в эпоху, последовавшую за концом империи Маурьев, изображали города прямоугольной или квадратной формы, ориентированные согласно сторонам света. В каждом городе было четверо ворот, и четыре главные дороги сходились у дворца, располагавшегося в центре. Согласно древнеиндийскому архитектурному трактату Манасара, улицы планировались так, чтобы разделить поселение на кварталы, отводившиеся различным кастам и профессиональным группам. Таким образом, индийские градостроительные идеалы были весьма схожи с идеалами других древних цивилизаций507. С другой стороны, насколько позволяют судить руины древней архитектуры, индийские представления о космосе выражались скорее в планах святилищ и храмов, нежели в структуре городских комплексов. Идея, что человеческое поселение – это космос в миниатюре, несомненно, существовала в период империи Маурьев, однако чаще выражалась в литературе, чем в кирпичной кладке.

Хотя план города сам по себе представлял двумерную модель космоса, его связь с небесами нуждалась в усилении посредством архитектурных символов вертикали, таких как террасы, башни, колонны, зиккураты, арки и купола. Шумерские города не отличались геометрической простотой идеального плана. Они не были ни круглыми, ни квадратными. Отдельные важные здания свидетельствовали о стремлении архитектора к симметрии и балансу, но не воспринимались в качестве части какой-либо более крупной композиции. Стороны света не оказывали на план заметного влияния. Дворцы и цитадели часто располагались в северо-западной части города, но это, по-видимому, было обусловлено направлением благоприятных ветров. Космический символизм города заключался не столько в его планировке, сколько в постепенном увеличении и обособлении его самого священного компонента – храмового комплекса. В четвертом тысячелетии до н. э. храмовый комплекс был открыт для верующих, в святилище вело множество входов. В период зарождения письменности и становления Шумера дистанция между храмом и людьми постепенно увеличивалась. Сначала несколько ступенек, затем – приподнятая платформа, как в Телль-Укайре и Уруке начала III тысячелетия до н. э. Кульминацией этой тенденции стал зиккурат, который появился примерно в 2000 году до н. э. Три террасы зиккурата в Уре достигали высоты 70 футов (21 м). Храмы, хотя и не всегда, ставились на вершинах. Некоторые из них просто обозначались парой рогов и функционировали в качестве жертвенных алтарей. Зиккурат обладал множеством символических значений. Это была твердая скала, явившаяся из хаоса; гора, олицетворявшая центр Вселенной; земной трон богов; монументальное место для совершения жертвоприношений; лестница на небеса508.

Великая эпоха египетских пирамид длилась всего несколько столетий. Зиккураты, напротив, продолжали оставаться доминирующей архитектурной формой в Месопотамии вплоть до распада Нововавилонской империи в 538 году до н. э. Месопотамские города первого тысячелетия до н. э., такие как Хорсабад (Дур-Шаррукин) и Вавилон, были в плане квадратами, углы которых соотносились со сторонами света. Их внутренняя пространственная организация также была более дифференцированной и структурированной по сравнению с шумерскими городами III тысячелетия до н. э. В дополнение к этому характерной чертой городов Нововавилонского царства были вертикальные архитектурные элементы, служившие напоминанием об их трансцендентной природе. Знаменитая Вавилонская башня представляла собой огромный зиккурат высотой 200 футов (61 м). Он назывался Этеменанки, «Дом основания храма Неба и Земли». В Хорсабаде было два вертикальных монумента – зиккурат и дворец, располагавшиеся на платформе высотой пятьдесят футов (15 м), возвышавшейся над стеной.

План Чанъаня, столицы бывшей династии Хань в Китае, не был прямоугольным. Городская стена, хотя и была приблизительно ориентирована в соответствии со сторонами света, имела несколько изгибов, в особенности в своем северо-западном углу. Это вдохновило некоторых ученых на предположения, что изгибы стены повторяли изгибы Северного и Южного Ковшей509. Более вероятным объяснением является то, что изгибы соответствовали неровностям рельефа. О высоком статусе дворца Вэйян, располагавшегося внутри обнесенного стеной комплекса, свидетельствовало размещение на высоком месте, а не центральное расположение. Он был возведен на вершине пятиэтажной террасы из утрамбованной земли, на высоте пятидесяти футов (15 м) над окружающими полями510. В более поздние эпохи прием, подчеркивавший высокий статус и связь с небесами посредством строительства множества платформ и высоких террас, вышел из употребления. Высокий ранг символизировало центральное расположение. Императорские дворцы и залы Пекина располагались в центре комплексов зданий, обнесенных стенами. Император, восседавший на троне в зале для аудиенций, был обращен «вниз», на юг. И напротив, длинная южная аллея, которая вела через анфиладу ворот к императорскому дворцу, символизировала движение не только внутрь, но и наверх.

Символы вертикали могут иметь разные формы (рис. 10а). Остроконечные конструкции, такие как обелиск, шпиль и купол, подчеркивают одно направление. Круг – двухмерный образ неба на земле. Купол – трехмерный символ неба. Это может быть палатка кочевника в степях Центральной Азии, Храм Неба в Пекине с его крышей из голубой черепицы, Святая София в Константинополе или собор Святого Павла в Лондоне. Все это – образы небесного свода. По техническим причинам купола из дерева или камня не могут превышать определенного размера. В будущем прозрачные геодезические купола, возможно, смогут накрывать собой целые города, однако их назначение будет заключаться не столько в том, чтобы привлекать внимание к небу, сколько в том, чтобы держать его подальше511.

Вера в то, что родовое убежище олицетворяет космический дом, распространена у народов по всему миру. В некоторых древних цивилизациях потолки самых почитаемых помещений связывались с небесным сводом. Голубые своды со звездами были традиционной деталью египетских гробниц и вавилонских дворцов, усыпанные звездами ларцы использовались в греческих и римских храмах. Шатер, особенно шатер шамана, был космическим домом в центральноазиатской традиции. Персидские владыки династии Ахеменидов проводили аудиенции и празднества в космическом шатре, хотя жили по большей части во дворцах, построенных из дерева, кирпича и камня. От персов идею божественного шатра переняли монархи эллинистической эпохи. Арабы доисламской эпохи и, возможно, все семиты верили в святость куполообразного жилища, сделанного из кожи. Купол приобрел огромное символическое значение для христиан. В первые века христианства сирийские священники, подражая куполам эллинистической и римской эпох, возводившимся над мавзолеями, памятниками и термами, приспособили купол для своих мартириев (храмов, строившихся над могилой мученика) и баптистериев. К V и VI векам купол все чаще использовался при строительстве обычных церквей. Свойственная для византийской архитектуры купольная традиция и представление о церкви как о земной копии небесного царства сложились под сирийским влиянием, а сирийцы, в свою очередь, восприняли идеи, происходившие из Ирана, Индии, Палестины и античного язычества. На протяжении всего византийского периода, вплоть до XV века, богословы полагали церковь изображением Вселенной. Свод церкви был небом, а основание – землей рая. Важное значение купола для архитектуры Возрождения объясняется почтением, которое ее творцы питали к римской архитектуре, и осознанием его сложной космической символики. Византийские города и города эпохи Возрождения могли не нуждаться в сверхъестественных интерпретациях, однако их церкви намекали на них посредством устремленных в небо куполов512.

В этом очерке идеального города, его религиозной основы и космической символики мы, кажется, исследуем мир значений, совершенно чуждых современности. Но это не так. Современные города, возникающие ex nihilo513, продолжают хранить в себе некоторые древние представления о месте человека в космосе. Как недавно отметил бразильский писатель и дипломат Хосе Освальдо де Мейра Пенна, не только традиционный Пекин, но и футуристическая Бразилиа наполнены символами, выражающими общее и глубоко укоренившееся желание упорядочить землю и установить связь между земным пространством и всеобъемлющим небом514.

Политическими причинами строительства Бразилиа во внутренних районах страны было стремление ограничить влияние моря на бразильскую цивилизацию, придать новый статус сельскому хозяйству и сельскому населению, приступить к эксплуатации незадействованных земель внутренних районов и возможных минеральных ресурсов, а также пропагандировать среди граждан страны образ Бразилии как континентальной страны, обладающей огромными размерами и потенциалом. Столица олицетворяет коллективное «Я» нации. Это новое осознание своего «Я» должно расцвести бурным цветом в гуще зеленых дебрей Бразилии. Местоположение столицы уже овеяно легендами. В последней четверти XIX века, путешествуя по Бразилии, Иоанн Боско был осенен пророческим видением. Он сообщил, что видел «великолепную цивилизацию, возникшую на плато на берегах озера между 15‑й и 20‑й параллелями». Иоанн Боско был итальянским педагогом, причисленным католической церковью к лику святых. Как теперь кажется, святой правильно предсказал не только место, где возникнет город, но и то, что он будет расположен рядом с озером. На самом деле никакого озера изначально не было. Его создали искусственно, чтобы обеспечить столицу приятным окружением и водоснабжением. Озеро было запланировано раньше, чем сам город515.

Основатели древних городов советовались с астрологами и геомантами. Они мало задумывались об экономике своих «космических» предприятий. Рациональный учет финансовых и экономических реалий, вполне в духе этой традиции, тоже не сыграл особенной роли при создании современной Бразилиа. Президент Жуселину Кубичек де Оливейра выделил для реализации своего видения специальный бюджет. Поскольку президент не был богом-царем, его поспешное решение вызвало немалое противодействие. Архитектор Лусио Коста также подвергся критике, поскольку отрицал, что новая столица может быть построена только после тщательного изучения региона и отнюдь не быстрого развития инфраструктуры. С точки зрения Косты искусственная столица – это не организм, который медленно вырастает из почвы, но полностью продуманный мир, который должен быть поставлен на эту почву. Основание города, пишет он, «это осознанный акт захвата, жест в колониальных традициях первопроходцев, приручающих дикую природу».

План Бразилиа, разработанный Коста, представляет собой простой крест. С одной стороны, это отсылает к традициям первых португальских колонизаторов, которые ставили крест, обозначая, что вступили во владение вновь открытой страной: Христос Пантократор516 преодолел хаос. С другой стороны, крест напоминает о древней и священной традиции раздела земли посредством двух пересекающихся линий, ориентированных на стороны света.

Одна из осей Бразилиа изогнута. Часто говорят, что ее план напоминает образ птицы или самолета. Жилые кварталы города – это северное и южное крылья птицы, а монументальная ось, протянувшаяся с востока на запад, – ее тело. Бразилиа – птица, спустившаяся на землю, новый Иерусалим, низошедший с небес от Господа. Согласно юнгианской психологии, птица также является символом спасения, образом духовности. Дух человеческий устремляется ввысь из зеленых дебрей континентальной Бразилии. Если такая интерпретация городского плана кажется надуманной, можно обратить наше внимание на собор Нимейера – символика трансцендентного здесь очевидна. Собор – парящее сооружение из шестнадцати параболоидных контрфорсов, поддерживающих прозрачную крышу. Чтобы войти в него, верующий должен сначала пройти через тоннель, символически миновать «долину смертной тени». Войдя в собор, он внезапно озаряется внешним светом: поток контрфорсов направляет его взгляд к источнику света и благословения.

Для большинства городов, возможно, даже для любого города, характерен какой-то публичный жест в сторону трансцендентного, представляющий собой монумент или фонтан, площадь или бульвар, размеры которых больше, чем того требует их повседневное назначение. С разрастанием городов в западном мире эпохи модерна такие символы утрачивают свое значение. Некоторым могущественным лидерам удается иногда добиться геометрической правильности, отражающей их представления о величии, но она, как правило, теряется в «кирпичном краю»517 запутанных переулков и ветхих строений.

Образ жизни человека – совокупность экономических, социальных и повседневных действий. Они порождают пространственные структуры, требуют архитектурных форм и материальных условий, которые, возникнув, в свою очередь, снова влияют на форму этих действий. Идеал – один из аспектов образа жизни. Идеал известен нам потому, что он часто выражается словами и иногда сохраняется в предметах, которые переживают свое время. Экономические и социальные факторы вносят огромный вклад в формирование любого образа жизни, однако, в отличие от идеалистических мотивов, здесь не приходится говорить о самосознании. Образ жизни редко выражается словами и проявляется в осознанных действиях. В большинстве случаев мы можем получить некоторое представление об образе жизни людей, включая их отношение к миру, только на основе совокупности свидетельств об их повседневных действиях и о той материальной среде, в которой они совершаются. Пытаясь описать, как люди, не имеющие письменности, воспринимают окружающую их среду, я обращался к их легендам и мифам о космосе, а также к материальным условиям их жизни и осуществлявшимся в них действиям. Чтобы узнать что-то об экологических представлениях горожан прошлого, придется прибегнуть к чему-то подобному. Мы можем только предполагать, какими они были, опираясь на выражавшиеся людьми идеалы и на их повседневный образ жизни в городе. Идеалы сильных и хорошо организованных сообществ находят выражение в проектах больших масштабов. Это было темой предыдущей главы. В этой главе мы обратимся к экологическим ценностям и стилю жизни обычных горожан, чьи возможности изменять мир, в котором они живут, ограничены.

В большом городе существует множество типов материальной среды. Посмотрим на то, как выглядит улица. Хотя она может показаться нам довольно характерным типом среды, на деле улицы могут сильно различаться по своим особенностям и способам использования. На одном полюсе их разнообразия находится узкий извилистый переулок, немощеный или вымощенный булыжником, переполненный толкающимися людьми и повозками, место, шум, запахи и цвета которого поражают ваши чувства. На другом полюсе находится широкий прямой проспект, окаймленный деревьями или глухими стенами; внушительное пространство, которое почти лишено жизни.

Восприятие улицы людьми зависит от многих факторов. Для пешеходов она важна как способ передвижения. До недавнего времени, пока автомобиль не стал обычной вещью, большинство людей ходили пешком. Богатые, конечно, могли позволить себе путешествовать иначе и наблюдать за городской жизнью с выгодной позиции, сидя верхом на лошади, в уединении паланкина или кареты, однако таких было немного. Начиная с середины XIX века все больше и больше европейцев, относившихся к среднему и рабочему классам, открывали для себя преимущества транспорта – сначала омнибусов, запряженных лошадьми, затем – трамваев, а в последние пятьдесят лет – автобусов и частных автомобилей. В общем, сейчас мы переживаем очередное изменение баланса между ходьбой и другими способами передвижения. В Средние века пешеходы, как богатые, так и бедные, толпились на оживленных улочках. Социальная иерархия была жесткой, но не находила систематического пространственного выражения в устройстве их местожительства или способов передвижения. Начиная с XVII века обеспеченные классы все чаще и чаще используют экипажи, формируя пространственное и социальное разделение. Разные социальные уклады все меньше и меньше перемешиваются на улицах и рыночных площадях. Тротуары как дорожки, отделенные столбами от центральной проезжей части, появились в Англии в XVIII веке. Они были предназначены для защиты пешеходов от норовистого колесного транспорта. И все же даже в начале викторианской эпохи на улицах преобладали пешеходы, а не экипажи. Клерки, торговцы и рабочие, идущие с работы и на работу, переполняли тротуары в центре Лондона. К примеру, по бесплатному Лондонскому мосту через Темзу проходило около 100 000, а по бесплатному мосту Блэкфрайарс – 75 000 человек в день518. Во второй половине XIX века транспортные средства всех разновидностей часто создавали заторы на улицах Лондона, однако по-прежнему составляли лишь небольшую часть общего человеческого потока. Контраст с современным американским бульваром разителен. В Лос-Анджелесе улицы могут быть забиты машинами, а тротуары остаются относительно свободными. Более того, уже в середине XX века в некоторых районах Лос-Анджелеса не было тротуаров. На современном бульваре, как и в средневековом переулке, свободно перемешиваются люди из разных слоев общества, однако современная магистраль контактам не способствует, поскольку каждый человек или небольшая человеческая группа заключены в моторизованную металлическую коробку.

Время, в течение которого мы пользуемся городскими улицами, влияет на то, как мы их воспринимаем и как к ним относимся. Много сказано об эстетической бедности современных новостроек в сравнении с визуальным великолепием городов доиндустриальной эпохи. Но как бы мы оценили их, окажись там ночью? До появления газовых уличных фонарей, которые не получили широкого распространения до конца XIX века, города, какими бы красочными они ни были, после заката солнца погружались во мрак. Улицы и рыночные площади, шумные и дружелюбные днем, становились опасными местами. В Средние века был широко распространен комендантский час, объявлявшийся с наступлением темноты. Чтобы соблюсти покой, ворота и двери запирались, а общественные места становились пустыми. Ритм городской жизни определялся солнцем. Подобно крестьянам, горожане рано вставали, а вскоре после наступления темноты удалялись в уединение плохо освещенных домов. Это было характерно и для императорского Рима, и для Чанъаня эпохи династии Тан, для Флоренции эпохи Ренессанса и для георгианского Лондона. Зрелища, которыми императорский Рим снабжал свое население, происходили непременно в дневное время. Частные застолья могли затягиваться до глубокой ночи, однако, как свидетельствует «Сатирикон» Петрония, подгулявшие гости, возвращаясь домой, рисковали заблудиться в лабиринте темных безымянных улиц. Современное массовое сознание, напротив, практически полностью отождествляет городскую жизнь с ночной. С наступлением темноты социальная жизнь в современном городе усиливается. С наступлением темноты даже унылые городские улицы, уставленные рядами неприметных закусочных, заправочных станций и стоянок подержанных автомобилей, начинают сиять агрессивным светом и цветом, которые, несомненно, поразили бы космополитов эпохи газового освещения. Обратимся к отдельным примерам, чтобы увидеть разнообразие городского стиля жизни в деталях.

Традиционный Китай знал города двух основных типов – политические и коммерческие. Политические центры были в основном порождены идеологией централизованного управления, коммерческие центры – отвечали требованиям рыночной экономики. На политические центры накладывали свой отпечаток древние представления о роли человека и общества во вселенной. Мы уже видели, как географическая и пространственная иерархии города соотносились с космологическими представлениями. Ключевым понятием был порядок. В отличие от этого, коммерческие города не имели особенного социального и пространственного порядка. Их отличала яркая городская жизнь, нежели архитектурное великолепие. Политические города строились быстро и в соответствии с идеализированным планом. Материальная структура коммерческого города, напротив, росла медленно, отвечая приросту населения. По мере увеличения экономической активности и численности населения политический город утрачивал упрощенную прямоугольную геометрию. Лавки, располагавшиеся внутри городских стен, выходили за пределы отведенных им кварталов. За городскими стенами возникали новые рынки и пригороды, по мере разрастания новых кварталов погребая под собой первоначальное ядро спланированной симметрии. Спустя какое-то время коммерческий город мог быть избран для того, чтобы играть роль административного центра или даже столицы империи. Впрочем, такое изменение статуса редко сопровождалось какими-либо масштабными преобразованиями городской структуры.

В период династии Хань (202 г. до н. э. – 220 г. н. э.) политический и идеализированный город представлял собой последовательность обнесенных стенами прямоугольников. В пределах городской черты поселение делилось на кварталы, число которых варьировалось в зависимости от размера города. Во времена династии Хань в Чанъане было 160 кварталов, отделенных друг от друга стенами и проходящими между ними улицами. Характерной чертой ханьского периода было то, что каждый квартал, который мог вмещать до 100 домохозяйств, каждое из которых тоже окружалось стеной, имел лишь один выход на улицу. К воротам отдельных домохозяйств вели узенькие переулки. Чтобы выбраться из города, жителям следовало преодолеть три ряда ворот: ворота дома, ворота квартала и ворота города. К тому же все они охранялись и запирались на ночь. Город чем-то напоминал огромную тюрьму. Ко временам династии Тан (618–907 гг.) жесткие правила, регулировавшие городскую жизнь, несколько смягчились. В каждом из кварталов было уже по четыре входа, а ко второй половине VIII века рыночные кварталы уже могли не закрываться на ночь519.

Во времена династии Тан Чанъань был огромен. Городская стена вмещала в себя площадь около 30 квадратных миль (7770 гектаров), которая была пронизана сетью широких проспектов, одиннадцать из которых тянулись с севера на юг, а четырнадцать – с востока на запад. В промежутках между проспектами располагалось более сотни обнесенных стенами кварталов. В пределах обнесенного стеной комплекса проживало около миллиона человек. В функциональном смысле город подразделялся на центральный и северный официальные участки, два официально утвержденных рынка, обслуживавших западную и восточную половины города, и на жилые кварталы, отделенные друг от друга стенами и широкими проспектами. Как и в городе времен династии Хань, повсюду были стены. Двери и ворота запирались на закате и отпирались на рассвете. Частная жизнь состоятельных людей была поистине частной. Из комнат открывался вид на внутренние дворы и сады. Красота скрывалась от посторонних глаз, при взгляде с улицы можно было различить только голые стены. В убежище частного жилища можно было наслаждаться всеми видами чувственных удовольствий: интимностью человеческих отношений, интимностью частного сада, который открывался миру только посредством неба, повсеместной тишиной и покоем, которые способствовали обостренному восприятию нежных звуков и ароматов, доносившихся не только из самого дома, но и снаружи, проникая через ворота и стены. Рынки, напротив, отражали потребности и жизненную силу космополитического города. Западный рынок, главный из двух, был оживленным, шумным и многоязычным скоплением лавок и складов. Люди приходили сюда не только за покупками, но и для того, чтобы встретиться с друзьями и поболтать, ученые вели дискуссии о философии и политике. Клиентов и посетителей развлекали фокусники и жонглеры всех национальностей, а также сказители, актеры и акробаты.

На рынке кипела жизнь. Широкие проспекты, хотя и содержались в порядке, были пустынны. Вдоль основных дорог, ширина которых иногда превышала 450 футов (137 м) – в четыре раза больше ширины Пятой авеню в Нью-Йорке, – тянулись пешеходные тропы, дренажные канавы, аллеи фруктовых деревьев. Здесь, несмотря на большую численность местного населения, не было ни крупных торговых центров, ни оживленного движения повозок. Эти проспекты странным образом отличались от привычных нам улиц. Это были не столько каналы коммуникации, созданные, чтобы соединить людей, проживавших в разных районах города, сколько открытые пространства, разделявшие население. Если даже днем движение на этих проспектах было скромным, то с наступлением темноты оно прекращалось совершенно. После того как запирались ворота, жизнь замыкалась в домашней интимности520.

Политический город Чанъань отражал идеалы аристократической культуры. Во второй половине правления династии Тан эта культура пришла в упадок в связи с усилением власти и идеалов буржуазии. Правила, регулирующие поведение в обществе, смягчились. Оживленный западный рынок выплеснулся за свои пределы в соседние жилые кварталы. Ворота оставались открытыми на ночь. Множились таверны и кабаки, а также публичные дома, потворствовавшие потребностям молодых людей, входивших в ряды растущего торгового класса. Процесс перехода к рыночной экономике продолжился и ускорился во времена династии Сун (960–1279 гг.). Столицей Южной династии Сун стал Ханчжоу, город, который еще до своего политического возвышения приобрел важное коммерческое значение. И Чанъань, и Ханчжоу были крупными городскими центрами с огромным населением, однако стиль городской жизни одного из них был противоположен другому. Один из городов был строгим и имперским, другой – шумным и ярким. Об их отличиях свидетельствует разница в плотности населения: в Чанъане проживало 55, а в Ханчжоу – 200 человек на акр (40 соток) в среднем.

Формальность танской столицы едва была характерна для плотной застройки южносунской столицы. Стены Ханчжоу были неправильной формы. В них вместо положенных двенадцати было тринадцать ворот, расположенных на неравном расстоянии друг от друга. В центре города находился свиной рынок, а не резиденция императора. Дворцовый комплекс был расположен на южной оконечности города. В отличие от малолюдных проспектов Чанъаня улицы Ханчжоу кишели пешеходами, всадниками, людьми в паланкинах и пассажирских повозках. Помимо дорог, город обслуживался каналами, по которым сновали многочисленные баржи с рисом, лодки, груженные углем, кирпичом, черепицей и мешками с солью. Внутри городских стен над каналами было перекинуто более сотни мостов. Там, где они были неудобны для переезда и соединялись с оживленными артериями, возникали заторы, превращавшие мосты в бурлящую массу экипажей, лошадей, ослов и носильщиков. В то время как улицы Чанъаня были окаймлены деревьями и глухими стенами жилых кварталов, улицы Ханчжоу застраивались магазинами и жилыми домами, открытыми оживленному движению. Плотность населения в окрестностях Императорской улицы превышала 325 человек на акр. Из-за нехватки земли здания строились высотой в три-пять этажей. Коммерческая деятельность охватывала весь город и его пригороды. Гость города видел почти повсюду лавки, торгующие лапшой, фруктами, нитками, благовониями и свечами, маслом, соевым соусом, свежей и соленой рыбой, свининой и рисом. На Императорской улице располагался ряд чайных домиков – обладавших дурной славой шумных заведений, куда зазывали клиентов поющие девушки. Неподалеку от главной улицы находился главный свиной рынок. Каждый день на скотобойнях, которые открывались вскоре после полуночи и закрывались на рассвете, забивалось несколько сотен животных. До монгольского завоевания, во время которого был введен комендантский час, оживленная городская жизнь сунского Ханчжоу длилась до поздней ночи. Хотя общественного освещения, по всей видимости, не существовало, кабаки, таверны и чайные домики освещались разноцветными фонарями521.

Эпохи наибольшего развития танского Чанъаня и сунского Ханчжоу отделяло друг от друга около пятисот лет. Оба города были великими столицами. В остальном стиль жизни этих городов имел так же мало общего, как и их материальная среда. Между Афинами времен Перикла и Римом времен Августа также миновала половина тысячелетия. Произошедшие за это время важные перемены в обществе и экономике оказали несомненное влияние на то, как люди воспринимали и обживали свое физическое окружение. Начнем с того, что население Рима императорской эпохи было, вероятно, в десять раз больше, чем в греческих Афинах классической эпохи. Тем не менее у этих имевших всемирно-историческое значение городов были некоторые общие черты, наиболее очевидной из которых был лабиринт извилистых улиц. В этом отношении Афины больше походили на Рим, чем на города эллинистической эпохи, в основе планов которых лежала гипподамова решетка. Другой общей чертой обоих городов было важное значение агоры или форума, общественных институтов и рынков, посредством которых жители Афин и Рима могли собираться вместе, чтобы, соприкасаясь с символами и реалиями большого мира, ощутить значимость собственных жизней.

Греки гордились общественной жизнью и были склонны обесценивать частную жизнь как нечто связанное с повторяющимися циклами бессмысленной органической природы. Деятельность, относящаяся к частной сфере домашнего хозяйства, конечно, признавалась необходимой в смысле выживания и благополучия, однако греки все-таки предпочитали переложить ее на тех, кто, по их мнению, не обладал всей полнотой мужского статуса: детей, женщин и рабов. Это типичное отношение греков к жизни выразилось в архитектуре самых старых из греческих городов, в которых великолепие общественных зданий резко контрастировало со скромностью и убожеством частных кварталов522. Улицы были узкими, извилистыми и в основном немощеными. Даже прямые улицы новых городов, спроектированных в соответствии с гипподамовым принципом, редко превышали несколько ярдов в ширину, в то время как в большинстве своем афинские улицы V века были намного более узкими. Мощение, вероятно, производилось только на тех участках улиц, где наблюдалось интенсивное движение, а также на уклонах и в местах, подверженных эрозии. Тротуаров не было. Можно только представить себе, каково это было – ходить по немощеным улицам после дождя. Аристофан рассказывает, как близорукие старики ощупью пробирались по узким улочкам, жалуясь на грязь и глину523. Вопрос о том, каковы были в Афинах санитарные условия, окутан мраком. До IV века, вероятно, в этой области мало что делалось. Помои и мусор самого отвратительного вида весело выбрасывались на дорогу, сопровождаясь предупреждавшим пешеходов небрежным окриком: existo – «отойдите с дороги». Прогуливаться с достоинством, вероятно, было сложно. И все равно считалось, что афиняне не должны брести или плестись, нельзя было настолько лишиться достоинства, чтобы глазеть по сторонам.

Искушение задержаться где-то не могло быть особенно великим. Смотреть было не на что. Улицы зачастую представляли собой глухие стены домов, обращенных фасадами внутрь дворов, а вместо окон, там, где эти дома могли похвастаться вторым этажом, были только щели. Впрочем, на некоторых улицах творилась профессиональная деятельность, способная остановить пешехода. Работавшие на одной улице столяры, трудившиеся на другой гончары, и скульпторы, изготовлявшие гермы524 – на третьей, настойчиво привлекали к себе внимание. Главным местом, где афиняне от всей души наслаждались городской жизнью, был рынок. Колорит сцене придавала сама толпа, поскольку не все были одеты в белое. Туники и мантии обычно имели белый цвет, но молодежь щеголяла в фиолетовых, красных, зеленых и черных нарядах. Желтый могли носить только женщины. Однако респектабельные женщины редко появлялись на рыночной площади, поскольку покупки делали мужчины и рабы, попутно наслаждавшиеся многочисленными достопримечательностями агоры. Каждый вид продуктов продавался в особом месте, так что афиняне могли договориться о встрече с друзьями «у рыбы», или «у молодого сыра», или «на смоквах». Покупка и продажа были шумным делом. Люди торговались из‑за цены. Продавцы громко предлагали товар. Вокруг центральной торговой площади располагались лавки, принадлежавшие цирюльникам, парфюмерам, сапожникам, шорникам и продавцам вина. Рядом возвышались тенистые колоннады. После закупки продовольствия следовали приятные и неторопливые встречи с друзьями, обсуждение новостей, политики или отвлеченных вопросов. Беседы часто случались в цирюльне, в приемной лекаря или в какой-нибудь лавке, которые таким образом обращались во что-то вроде клуба или учебной аудитории. После обеда горожанин мог посетить гимнасий, чтобы позаниматься физическими упражнениями и продолжать беседовать. Афинянин, и бедный, и богатый, вставал на рассвете и рано ложился спать. Ночи были тихими, те, кто был погружен в ученые занятия или не успевал закончить дневные труды, не ложились допоздна, работая при свете ламп. Почти все речи знаменитого оратора Демосфена были подготовлены после заката солнца525.

Для императорского Рима было характерно сочетание великолепных общественных мест с крайне убогими условиями жизни огромной массы населения, которое во II веке превысило миллион526. Великолепные памятники, словно жемчужины, выглядывали из густой, плохо оформленной массы узких, мрачных переулков и покосившихся домов, похожих на муравейники. С современной точки зрения монументальные здания предполагают великолепные виды на широкие проспекты. Однако в Риме, несмотря на его прославленное дорожное строительство, не хватало больших улиц, которые могли бы справиться с его движением и соответствовали масштабу его монументов. Из всей густой сети римских улиц только две, располагавшиеся в пределах старой стены республиканских времен, были достаточно широки, чтобы позволить двум повозкам разъехаться. Поэтому они назывались дорогами (лат. via).

Дороги, которые вели из Рима в Италию, такие как Аппиева (Via Appia) и Латинская (Via Latina), были шириной от 16 до 20 футов (5–6 м). Городские улицы были гораздо более узкими. Многие были просто тропинками и проселками. Узость этих переходов ощущалась еще сильнее, поскольку вокруг воздымались высокие дома, которые закрывали большую часть солнечного света и превращали улицы в мрачные тоннели. Эти переулки, что, возможно добавляло им живописности, но отнюдь не делало их более удобными, постоянно петляли, а на римских холмах круто поднимались и опускались. Пешеходные тропы или тротуары были редкостью. В отличие от Помпей улицы императорского Рима в основном не имели мощения. Каждый день из соседних домов на них выбрасывались грязь и отходы. Безлунными ночами улицы погружались во тьму и опасность. Люди спешили укрыться в своих домах, заперев все входы. Улицы Рима, в отличие от афинских, могли быть очень шумными ночью. Причиной этого был указ Цезаря, который, чтобы уменьшить заторы, запретил передвижение повозок по улицам с восхода и до заката солнца. Это означало, что с наступлением ночи в город съезжались всевозможные повозки, переполнявшие его шумом. Согласно Ювеналу, непрекращающийся шум ночных повозок обрекал чувствительных римлян на вечную бессонницу527.

Чрезмерная скученность делала улицы узкими, а дома высокими. Дома в Риме были в основном двух типов: горизонтальные дома богатых горожан, продолжавшие традиции эллинистической архитектуры, и инсулы (insulae) – многоквартирные дома, населенные бедными. Частные дома (domus) глядели на улицу сплошными задними стенами, в то время как инсулы обращались к ним фасадом. Отношение многоквартирных домов и частных домов в Риме составляло двадцать шесть к одному, так что на улицах преобладали высокие строения непрочного вида, достигавшие высоты в пять-шесть этажей. Дома нередко рушились. Грохот обрушавшихся или сносившихся для того, чтобы уступить место новым, едва ли более прочным, зданий был постоянным городским шумом. Повседневной городской угрозой были пожары, преследовавшие как бедных, так и богатых.

Высокие дома имели большие и многочисленные окна, но от них было мало пользы. Мы забываем, до какой степени оконные стекла усилили нашу способность контролировать мир, позволяя нам глядеть на него с комфортом. Ставни, защищавшие от холода и дождя, летней жары или зимнего ветра, не пропускали ни единого лучика света. Ценой комфорта, по сути, являлась изоляция от внешнего мира. Внутри многоквартирные дома были маленькими, темными, неуютными и лишенными элементарных санитарных удобств, однако при взгляде с улицы могли выглядеть привлекательно. Римлянин начала XX века, оказавшись на одной из улиц, застроенных инсулами, не только бы почувствовал себя как дома, но, наверное, даже решил бы, что их фасады выглядят намного лучше, чем те, которые он привык видеть в беднейших районах своей эпохи. Инсулы были обращены к улице общим единообразным фасадом. Их окна и двери были больше, чем в современных casoni528. Там, где улицы были достаточно широки, фасады жилых домов украшались множеством балконов и лоджий, опирающихся на портики. Колонны и перила были увиты вьющимися растениями. Первый этаж в лучших многоквартирных домах сдавался состоятельному арендатору как единое целое и таким образом приобретал статус дома (domus). В инсулах попроще первый этаж мог подразделяться на таберны (tabernae) – киоски и магазины, окна которых выходили на улицу.

Несмотря на размеры Рима, расслоение общества и пропасть, разделявшую богатых и бедных, в городе отсутствовало социальное и жилое зонирование. В Риме Цезарей не существовало понятия «приличного района»: патриции и плебеи повсюду жили бок о бок. Даже ремесленные и промышленные предприятия были разбросаны по всему городу. Рабочие жили почти в каждом уголке города. Шаткие инсулы и роскошные особняки причудливым образом перемешивались со складами, жилищами рабочих и мастерскими. Шум города полнился грохотом рабочих инструментов, трудовой суматохой, криками и руганью. Жером Каркопино красноречиво описывал бурное оживление, охватывавшее римские улицы на рассвете, когда открывались таберны:

Сумерки не обязательно приносили покой, ведь с закатом в город начинали проникать повозки. Где же тогда римляне могли найти уединение и тишину? Богатые уединялись в пригородных домах и садах, которые ко II веку образовали вокруг центра города своего рода зеленый пояс. Обычные люди довольствовались относительно спокойными местами в центре Рима: например, форумами и базиликами, после того как заканчивались происходившие на них судебные заседания, и императорскими садами, которые открыты для публики. На Марсовом поле укрытием от солнца, дождя и ветра служили мраморные ограждения (лат. saepta – «перегородка»), священные залы и портики, под сенью которых даже самые обездоленные из римлян могли отдохнуть среди произведений искусства. Бани давали возможность расслабиться и получить разнообразные удовольствия богатым и бедным. К I веку их общее количество приблизилось к тысяче. Наиболее роскошные термы могли похвастаться разнообразием купаний и лавок, огороженных садов и променадов, гимнасиев и массажных комнат, даже библиотек и музеев. Большинство горожан жили в крайней бедности: их жилища и рабочие места были грязны. Однако, в отличие от крестьян, влачивших полную тяжелого труда однообразную жизнь, горожане наслаждались присущими одному только Риму разнообразием, эмоциями и праздностью. В городе даже самому жалкому плебею были доступны оживление палестры, тепло бань, веселье общественных обедов, щедрая милостыня богачей и великолепие публичных зрелищ530.

Атмосфера уличной жизни в большом и важном средневековом городе была похожа на древнеримскую. Столпотворение, суета, шум, запахи и цвета – то же оживление и неразбериха, которые в наше время остались только на базарах городов Востока и Африки. Еще одной общей чертой была любовь к публичным зрелищам. Празднества средневековых городов, конечно, не могли сравниться с грандиозными зрелищами императорского Рима, но, однако, любой подходящий повод, религиозный или мирской, мог обратиться в празднество. Таких поводов было множество. В Лондоне, например, торжества, проводившиеся в День лорд-мэра531, повторялись на Пасху, Троицу, Иванов день и в дни почитания святых. Королевские визиты предполагали зрелищность, и даже перевозка заключенного из одной тюрьмы в другую происходила не без особой торжественности532. Соборы часто были центрами мистерий и процессий. Кроме своих выдающихся размеров и высоты, средневековые соборы, подобно греческим храмам в древности, выделялись белизной, которую усиливал контраст с яркой декоративной каменной кладкой и статуями. Обычные здания, как внутри, так и снаружи, обычно окрашивались в яркие цвета, и то же самое можно было сказать о мужской и женской одежде. В дни праздников средневековые улицы отличались таким оживлением, что современному человеку сложно такое даже представить.

Средневековые города VIII века казались карликами по сравнению с Чанъанем, Ханчжоу, Римом или Багдадом. Германия тех времен могла похвастаться примерно 3000 городов (то есть поселениями, обладавшими дарованным их синьором городским правом), однако в 2800 из них проживало менее 1000 человек. Только пятнадцать из них обладало населением, превышавшим 10 000 человек. Около 1400 года население крупнейшего города Германии, Кельна, достигло 30 000, а Любека – 25 000 человек. Из всех английских городов только население Лондона превышало 10 000 человек. К моменту пандемии чумы, вошедшей в историю как «черная смерть» (1348), в Лондоне было больше 50 000 человек. Париж, вероятно, был больше, однако ни один из средневековых городов Европы не мог сравниться с гигантами Античности и Востока. Все эти города объединял шумный и яркий образ жизни, порождавшийся тесным скоплением людей и профессий533.

Средневековые поселения отличались индивидуальностью. Однако для них также были характерны общие морфологические и архитектурные особенности. Например, в планировке средневековых городов, особенно в континентальной Европе, как правило, доминировали укрепления. Когда путник приближался к городу, он издали различал силуэты башен. Приблизившись, он встречался с массивным крепостным валом, вырытым впереди рвом и далеко выступавшими вперед сторожевыми башнями, разделенными регулярными интервалами. До XII века стены даже крупных городов строились просто, однако с течением времени усложнялись и вырастали в размерах, достигая высоты 25–30 футов (7,6–9,1 м). Ворот было немного, потому что они нуждались в охране534. К XV и XVI векам стены и ворота в значительной степени утратили оборонную функцию и вместо этого приобрели символическое значение. Города соперничали друг с другом в художественном оформлении ворот, чтобы произвести впечатление на посещавших город высоких гостей. Внутри городских стен в ландшафте занимали центральное место церкви, замок и, несколько позже, ратуша. Небо Лондона времен Джеффри Чосера пронзал лес шпилей: внутри крепостного вала, заключавшего в себя территорию площадью менее квадратной мили (259 гектаров), располагались девяносто девять приходских церквей535. Росло значение ратуши, приобретавшей все больше функций. Вплоть до XIII века самым важным светским общественным зданием была гильдия сукновалов. По мере роста могущества бюргерского сословия возрастало архитектурное великолепие ратуш, бирж и таких общественных сооружений, как амбары, арсеналы и мосты.

В средневековых городах чрезмерная скученность нередко сочеталась с открытыми полями и пространствами. Города, стены которых недавно были расширены, могли включать в себя виноградники и вишневые сады, огороды и цветники у стен. В средневековом Лондоне дома и лавки возвышались по обеим сторонам улицы. Некоторые здания были всего 10–11 футов (3 и 3,3 м) в ширину по линии фасада и 17 футов (5 м) в длину по мере удаления вглубь квартала. Позади дома обычно находился небольшой сад, а там, где лавки располагались рядами, мог быть общий сад, удовлетворявший потребности жильцов нескольких домов. Большие открытые пространства в центре средневековых городов сосредоточивались вокруг церквей. Церковная земля использовалась для кладбищ, а также для проведения ярмарок. Площадь многих лондонских приходов составляла от двух до четырех акров (80–160 соток) и должна была включать в себя довольно большие открытые пространства. Проезды были узкими, практически переулками. Даже в таком большом городе, как Париж, ширина главных улиц составляла всего 17–19 футов (5–5,7 м), а остальные были вдвое уже. С другой стороны, не все улицы раннего Средневековья были узкими. Лондонский Чипсайд был достаточно широк для того, чтобы на нем до времен Генриха VIII (1491–1547) можно было проводить рыцарские турниры. Тем не менее начиная с XIII века городские улицы, уступая натиску торговцев, становились все уже.

Средневековые улицы, как правило, были узкими, извилистыми и грязными. В Лондоне были замощены лишь коротенькие участки улиц. Мощение улиц в таких крупных городах, как Глостер, Эксетер, Кентербери, Саутгемптон и Бристоль, началось лишь в XV веке536. Дождь обращал некоторые улицы в потоки грязи, и, чтобы пройти по ним, люди надевали деревянные сабо, подбитые железом. Тротуары отсутствовали. Если улицы мостили, то их выкладывали булыжником. Посредине улицы проходила водосточная канава. Если улица была широкая, две параллельные канавы делили ее на три части. По ним плыл всевозможный мусор, в том числе иногда кровь и потроха, выброшенные из скотобоен, многие из которых располагались на людных улицах. Мясной ряд в Лондоне представлял постоянную проблему для города. Внутренности и останки убитых животных вывозились для утилизации на Флит537. Капавшая с повозок кровь порождала вонь, раздражавшую носы высокопоставленных местных жителей. Однако их протесты не имели особого эффекта. Беспорядок и грязь средневековых улиц усугублялись тем, что свиньи и куры могли свободно разгуливать по ним, питаясь отбросами538.

Современные гигантские рекламные конструкции, как известно, загромождают проезжую часть, загораживают обзор и создают угрозу для жизни, отвлекая внимание водителей от дороги. Даже средневековому Лондону приходилось сталкиваться с проблемой агрессивной рекламы. Поскольку магазинов в те времена было не так уж много, некоторые лавочники использовали вывески, чтобы привлечь внимание к своим предприятиям. Вывески размещались на столбах, висевших над улицей. Торговая конкуренция приводила к тому, что они становились настолько огромными, что ограничивали ширину улиц, и без того узких из‑за расширения лавок. В 1375 году был издан указ, согласно которому длина вывесок не могла превышать семи футов (2,1 м)539.

Улицы средневекового города от рассвета и до заката были переполнены шумом. Флоренция просыпалась от звона колоколов, созывавших людей на утреннюю службу. В Лондоне колокола звонили непрерывно. Повсюду на улицах были уличные глашатаи и зазывалы, работавшие весь день. В Париже XIII века зазывалы начинали кричать на рассвете, «объявляя, что бани открыты, вода нагрета; за ними следовали другие, предлагавшие покупателям рыбу, мясо, мед, лук, сыр, старую одежду, цветы, перец, древесный уголь и другие товары. Нищенствующие монахи и члены других орденов были повсюду в поисках подаяния. Глашатаи кричали о том, кто умер, и о любых других новостях»540. Ремесла вносили свою лепту в общую какофонию. Сообщалось, что в Йене «некий бондарь ночью обычно поднимал такой шум, надевая обручи на свои бочки, что здоровье соседей находилось под угрозой из‑за постоянной бессонницы». Студенты жаловались, что из‑за шума невозможно заниматься, и им иногда удавалось выгнать из дома шумного кузнеца или ткача541. Все же шум добавлял городу оживленности. Сельские жители, приезжавшие в гости к городским родственникам, бывали одновременно очарованы и напуганы интенсивностью городской жизни.

Со времен позднего Средневековья до конца XVIII века качество уличной жизни менялось, однако, несмотря на буйство чувственных стимулов, оставалось по сути неизменным. Наиболее важными из нововведений стали использование оконных стекол в витринах магазинов и уличное освещение. Оба нововведения значительно расширили способность горожан видеть. Другим важным изменением стало появление колесного транспорта, что привело к установке столбов, отделявших пешеходов от дороги. В Средние века кареты и даже телеги, привозившие на рынок продукты, редко пролагали свои пути через центр города. Люди разных сословий могли беспрепятственно сталкиваться друг с другом на улицах и площадях. Однако начиная с XVII века возможностей для таких столкновений стало меньше. Богатые, насколько только было возможно, ездили в экипажах по дорогам, в то время как основная масса горожан ходила пешком. Ходить пешком считалось вредным для здоровья. Джон Верни замечал в 1685 году: «В Лондоне грубость толпы, сутолока и суматоха утомляют тело, вызывают дурноту и головокружение».

Улицы Лондона XVIII века были вымощены, что свидетельствует о прогрессе по сравнению со средневековыми временами. В начале XIX века большие улицы мостились плоским песчаником, а на узких улочках сохранилась древняя брусчатка, вдавленная в землю. На широких проспектах существовали пешеходные дорожки, ограждавшиеся столбами, однако на улицах попроще столбов не было. Пешеходы постоянно подвергались опасности попасть под колеса. В центре улицы, как и в Средние века, располагалась канава, иногда – застоявшаяся и грязная, иногда представлявшая собой быстрый ручей, брызги которого, поднимавшиеся проезжавшей мимо телегой или экипажем, портили платья благородных людей. Дворники кое-как справлялись с тем, чтобы поддерживать порядок на проезжей части, однако не обращали внимания на кучи мусора и нечистот, скапливавшиеся на каждой площади в Лондоне и за его пределами. На этих кучах паслись свиньи, отходы иногда продавались садовникам и им подобным542.

Оказавшись на оживленной улице, пешеходы не имели возможности ни спешить, ни неторопливо прогуливаться. Приходилось соблюдать осторожность – ступени крылец заступали вперед, столбы занимали большую часть тротуара, тут и там из мостовой были выворочены булыжники, образуя грязные лужи. Существовал риск провалиться в подвал, поскольку он существовал почти в каждом доме и его двери постоянно открывались для внесения угля или каких-либо покупок. Кроме того, перед магазинами строились прилавки, украшавшиеся цветами в горшках. Эти прилавки делали улицы колоритными, однако при этом заступали на тротуары, вынуждая пешеходов обходить их стороной. Многие лавочники соблюдали древний обычай, нанимая мальчика-зазывалу, который приглашал всех зайти за покупками. Им приходилось конкурировать с бродячими торговцами.

Беспорядка и красочности улицам добавляли знаки с именами жильцов. К середине XVIII века они выросли до чудовищных размеров и тяжело свешивались со стен домов. Грохот, который производили эти железные изделия, раскачиваясь на ветру, усиливал общий шум544. Еще одну опасность, несомненно, усиливавшую драматизм городской жизни, представляла собой преступность. Доктору Джонсону, несмотря на всю грубость улиц, нравился Лондон. Он всегда ходил по нему с солидной дубинкой. Многие горожане ходили вооруженными, и лишь немногие благоразумные люди отваживались выходить на улицу в одиночку после наступления темноты.

В течение XVIII века освещение улиц постепенно улучшалось. В 1716 году каждому лондонскому домовладельцу, чей дом выходил окнами на улицу или переулок, предписывалось вывешивать на улицу свечу, достаточно длинную для того, чтобы гореть с шести до одиннадцати часов вечера. После одиннадцати город погружался в темноту. Свечи зажигались только между Михайловым днем (29 сентября) и Благовещением (25 марта). Общее время освещения составляло не более 600 часов в год. Фактически город не освещался 247 ночей в году. В 1736 году на смену свечам пришли масляные лампы, и количество часов освещения в году увеличилось с 600 до 5000. Яркость света, производившегося масляными лампами, едва ли превосходила яркость свечей. Примерно через каждые сто футов (30 м) темноту прорезал слабый отблеск. Мальчики-факельщики по-прежнему сопровождали ночных путешественников независимо от того, двигались те пешком или в карете. Тем не менее с точки зрения некоторых приезжих Лондон был необыкновенно хорошо освещен. Уильям Хаттон из Бирмингема, описывая путешествие в столицу в 1780 году, рассказывал об ослепительной иллюминации улиц, на которых с регулярными интервалами горели масляные лампы и витрины лавок сияли светом свечей545. В 1775 году немецкий философ и публицист Георг Кристоф Лихтенберг с восторгом описывал, как выглядят Чипсайд и Флит-стрит после наступления темноты. Вдоль улиц выстроились высокие дома с блистающими стеклом окнами. «Нижние этажи состоят из магазинов и, кажется, полностью сделаны из стекла; многие тысячи свечей освещают столовое серебро, гравюры, книги, часы, стекло, кубки, картины, женские наряды… золото, драгоценные камни, изделия из стали и бесконечные кофейни и лотерейные конторы. Улица выглядит, как будто ее осветили по случаю какого-то праздника»546. Несомненно, подобные путешественники проявляли чрезмерное воодушевление или были знакомы только с небольшой частью города. После заката солнца георгианский Лондон (1714–1830) был темным и опасным местом. Большинство лавок освещались одной или двумя свечами, стоявшими у окна, и парой свечей на стойке. Таверны, в которых на каждый стол приходилось по одной свече, были освещены слабо. Мрачность, царившая в городе зимой, объяснялась не столько холодом, сколько долгими часами тьмы. К началу викторианской эпохи (1837–1901) газовые фонари значительно улучшили освещение города. Впервые газовое освещение появилось на улицах Лондона в 1807 году. К 1833 году в городе было порядка 39 500 газовых фонарей, освещавших улицы протяженностью 215 миль (346 км)547.

С конца XVIII века и в викторианскую эпоху наблюдатели за уличной жизнью отмечали, насколько оживленным стало движение колесного транспорта. В те времена улицы не были настолько переполнены им, как в наши дни, клерки и рабочие все еще жили поблизости от центра города и ходили на работу пешком. Людей, как правило, впечатлял транспорт. Нужно сказать, что в XIX веке колесные экипажи были еще новшеством, особенно если учитывать, что примерно каждые десять лет появлялись новые типы экипажей. Правила дорожного движения были не разработаны и применялись бессистемно, поэтому на некоторых лондонских перекрестках с увеличением числа экипажей творился хаос. Шум также был невыносимым, вероятно, не меньшим, чем тот, который приходится переносить современному городскому жителю, несмотря на децибелы, добавленные к нему мотоциклами и самолетами. Английский писатель и адвокат Стивен Кольридж писал в 1913 году, когда ему было пятьдесят лет:

Наемные кареты (такси эпохи, когда автомобилей еще не было) появились в Лондоне в XVII веке. Они не нравились торговцам, поскольку карета мешала покупателям разглядывать витрины и позволяла избегать назойливых приказчиков, подстерегавших прохожих и принуждавших их приобретать товары хозяина. Кроме того, они делали мощеные улицы очень шумными. Первые кареты отличались тяжестью и имели на окнах железные ставни с отверстиями. Позже, когда ставни исчезли, сменившись застекленными окнами, экипажи достигли привлекательности, достаточной, чтобы именоваться стеклянными каретами. В 1771 году Лондон мог похвалиться тысячей наемных экипажей, а к 1862 году более 6000 из них обладали лицензией на перевозку по улицам города. В 1855 году улицы Лондона обслуживали 800 конных омнибусов, передвигавшихся со скоростью пять-шесть миль в час (8–9,6 км/ч). В июле 1857 года они курсировали по 96 маршрутам. В конце викторианской эпохи они привозили к половине девятого утра в центр Лондона свыше 48 000 человек549.

Улицы городов доиндустриальной эпохи, за исключением тех, что были нежилыми или церемониальными по своему назначению, кишели людьми. Начиная с XVII века на улицах появляется все больше и больше экипажей. Однако только в первые десятилетия XX века автомобили смогли соперничать по массовости с пешим способом передвижения. Люди все чаще видели улицы из салона автомобиля, движущегося под раскатистый рев двигателя в соответствии с регулярными сигналами светофора.

Автомобиль изменил облик города и отношение человека к городской среде. Лос-Анджелес является крупнейшим автомобильным мегаполисом. После Второй мировой войны многие характерные для него черты были воспроизведены в меньшем масштабе другими американскими городами, основанными гораздо раньше. К 1930 году жилые районы в Лос-Анджелесе были гораздо менее компактны, предприятия менее централизованы, железные дороги быстрее банкротились, а частные автомобили составляли большую долю перевозок, чем в других городах550.

Лос-Анджелес более, чем любой другой город, ассоциируется со своими автомагистралями. В 1938 году в результате специального исследования дорожного движения был принят закон штата, предусматривавший создание безостановочных маршрутов, ныне известных как фривеи (автострады без перекрестков). Многие из них были приподняты над уровнем обычной улицы, что позволяло автомобилистам видеть город с высоты птичьего полета на скорости от нуля в узких местах до более чем 60 миль в час (96,5 км/ч) на открытых участках. Движение по автостраде может дезориентировать. Например, знак иногда может указывать, что вам нужно переместиться на крайнюю левую полосу движения, чтобы достичь цели, которая отчетливо видна справа от проезжей части. Приходиться руководствоваться знаками, а не своим непосредственным восприятием551.

Типичным порождением автомобильной эры явилась длинная прямая торговая улица. Бульвар Вентура протянулся на 15 миль (24 км) вдоль южной оконечности долины Сан-Фернандо. Бульвар Уилшир такой же длины и тянется из центра города на запад к морю. В 1949 году он был главным проспектом одиннадцати населенных пунктов, пересекаясь более чем с двумя сотнями улиц, площадей, проездов, дорог, проспектов и бульваров. С приходом автомобиля возникло новое представление о продолжительности улиц – разные участки, которые никогда не были единым целым и назывались разными именами, стали частями одного бульвара и получили общее имя552.

Характер торговой улицы менялся с течением времени. Одной из первых ее особенностей было небольшое по сравнению с ее протяженностью количество деловых предприятий. В 1954 году на бульваре Вентура протяженностью 15 миль (24 км) располагалось около 1420 различных коммерческих зданий553. В 1949 году на бульваре Уилшир было больше пустырей, чем благоустроенных участков. Другая отличительная черта – повышенное значение парковок, заправочных станций, гаражей и автомастерских, а также мотелей, гостиниц и различных заведений общественного питания, в основном удовлетворяющих потребности автомобилистов и иногородних покупателей. Важную роль играли всевозможные офисы. Неудивительно, что число компаний по продаже недвижимости превышало число других контор. Бизнесмены, желая привлечь внимание автомобилистов, многие из которых приезжали из других городов и, следовательно, не знали, что где находится, увлеклись экстравагантной рекламой. Они использовали для рекламы своих товаров не только гигантские рекламные щиты, но и причудливую архитектуру: например, рестораны размещались в огромных рожках с мороженым, а закусочные быстрого питания оформлялись в виде хот-догов. Некоторые свободные участки и кровли низких зданий на бульваре Уилшир несколько лет приносили доход в размере от 30 000 до 50 000 долларов в год, работая в качестве рекламных щитов. Многие щиты стояли на ухоженных зеленых лужайках, окаймленных живыми изгородями, и были весьма внушительными сооружениями. Со временем рекламные щиты уступили место торговым домам, которые иногда выполняли ту же функцию – рекламировали качество их товаров. Важно было не столько продать товар на месте, сколько провозгласить посредством расположения на бульваре Уилшир, что бизнес серьезный и обладает высоким статусом.

Пешеходам в таком автомобильном городе, как Лос-Анджелес, уделяется мало внимания. Даже в 1970‑х годах на некоторых его улицах не было тротуаров. Улицы напоминали длинные артерии, предназначенные для передвижения со скоростью автомобиля. На некоторых участках пешеходов могли принять за бродяг. На улицах шумно. Барабанные перепонки пешеходов сотрясает бас автомобильного движения, грохот тяжелых грузовиков, рев мотоциклов и вой полицейских сирен, торопящихся к месту аварии. В этом шуме мало человеческого. Людей, на самом деле, почти не видно. Это любопытный опыт – пройти туда-сюда по обеим сторонам «Мили чудес», самого оживленного и престижного торгового района бульвара Уилшир, и увидеть своими глазами, как мало людей входит в эти магазины, в то время как внутри они переполнены. На самом деле в основном все происходит в задней части здания, которая является передним входом с точки зрения происходящей там активности и усилий, выделяемых на ее оформление. Автомобили подъезжают туда непрерывным потоком, покупатели выходят, а обслуживающий персонал отгоняет машины на стоянки магазинов554.

В больших городах никому не дано знать больше, нежели маленький фрагмент общей картины, никому не требуется представлять себе образ или ментальную карту всего города, чтобы успешно жить в собственном малом его уголке. Тем не менее у городского жителя, по-видимому, существует психологическая потребность иметь представление обо всей среде в целом, чтобы определить место, которое занимает в ней его район. Разные люди имеют очень разные знания о городе. Большинство людей способны четко распознавать лишь два полюса городского масштаба – город как единое целое и как улицу, на которой они проживают. Все, что находится между, представляется неопределенным до такой степени, что лишь немногие люди способны вспомнить название своего района или округа. Два вышеназванных полюса городского масштаба, по-видимому, связаны с тем, что люди склонны сосредоточивать свое внимание на двух разных уровнях мышления: крайней абстракции и конкретной реакции. На уровне крайней абстракции огромная сложность города может сводиться к одному его имени, такому как Рим, памятнику (Эйфелева башня), силуэту, такому как знаменитая панорама Нью-Йорка, слогану или прозвищу, например «Королева Запада»555. Уровень конкретной реакции отражает богатство образов и представлений, которые формируются у человека в результате его повседневного взаимодействия с тем, что его непосредственно окружает.

В главах 11 и 12 город сначала рассматривался как идеал, а затем как то, что он представляет собой в повседневной жизни. Источники наших представлений об идеальном или символическом городе – литература, а также то, как известные нам религиозные и космологические представления людей выражаются в пространственной организации и архитектуре города. По причине отсутствия соответствующих опросов, интервью и продолжительных наблюдений мы не можем знать непосредственно, что люди прошлого видели в окружавшей их городской среде и как они на нее реагировали. По факту, мы не знаем этого и о большинстве современных мегаполисов. Тем не менее мы можем кое-что сказать об этом, исследовав физические характеристики городской среды прошлого и стили жизни, которые были для нее свойственны. Результаты таких исследований были кратко представлены в предыдущей главе. В последующих главах мы обратимся к американским городам, используя похожий подход, то есть двигаясь от американских городов как идеализированных представлений – символов или метафор того, что может достигнуть цивилизация, – к тем установкам, которые складываются у людей по отношению к конкретным районам в процессе проживания и адаптации.

Главные мифы Америки – не урбанистические. Часто они, напротив, антиурбанистические, противопоставляющие образ райского Нового Света образам европейской извращенности и разврата. Позднее и в самом Новом Свете начали формироваться ценностные антиномии, противопоставлявшие мужественный, демократичный Запад изнеженному, автократичному, поклоняющемуся мамоне Востоку. Главными пространственными метафорами, изображающими предназначение Америки, – особенно это было характерно для XIX века – стали сад, Запад, фронтир и дикая природа. Город, напротив, олицетворяет мирские соблазны и беззаконие. Начиная с Джефферсона, американские интеллектуалы, несмотря на то что большинство из них имели городское происхождение, упорно культивировали аграрный миф, всячески выступая против среды, которая питала их образованность и утонченность. По понятной причине сами сельские жители были этим довольны. Для американцев стало привычным видеть город глазами фермера и интеллектуала как Вавилон – вертеп разбойников, атеистический и антиамериканский, бесчеловечный и разрушительный.

Что же случилось в Америке с другим образом города – Новым Иерусалимом, выражавшем идею, что город во всем его величии и славе является символом мировой гармонии и космоса? Мы уже видели, насколько важной оказалась идея города как трансцендентного символа для Старого Света. Неужели ничего из этого не было перенесено в Новый? Эта идея действительно попала в Америку, однако ее развитию препятствовал и продолжает препятствовать чрезвычайно устойчивый аграрный миф. Американские города достигли статуса мегаполисов и обрели космополитические черты в XIX веке, в то время, когда в Европе давно угас интерес и к трансцедентальному символизму города, и к городскому энтузиазму таких деятелей Просвещения, как Вольтер, Адам Смит и Фихте. Среди интеллектуалов царил романтизм, противопоставлявший образы готического городского ужаса солнечным деревенским пейзажам. На деле американские романтики испытывали намного большее уважение к городским ценностям, чем их европейские коллеги.

Американское городское воображение восходит к источникам, происходящим из Старого Света, особенно к Библии. На него также оказали сильное влияние книги Августина, Данте и Баньяна. Для пуритан город служил метафорой идеального поселения, Нового Иерусалима. Поэтому Джон Уинтроп сказал: «Ибо нам суждено стать городом на холме и все взоры будут обращены на нас»556. Город должен был стать не только образцовым поселением, к которому обратились бы взоры людей, но и поселением, откуда святые смотрели бы на людей, строившимся не только как образец для мира, но и как место, откуда этот мир будет виден557. Однако пуританский город не притязал на космический символизм, не делал попыток имитировать геометрический порядок и кристальную чистоту Нового Иерусалима, описанного в Откровении Иоанна. Космические города древности были воплощением представлений о космосе, свойственных и для сельской местности. В городах эта вера лишь проявлялась наиболее ярко посредством монументальной архитектуры и обрядов, посвященных царям-жрецам. Ни первые пуритане, ни их потомки, строившие города в XIX веке, не стремились к этому. Пуританский «город на холме» с самого начала разделял фермерские ценности и представления о космосе. Пуританам и в голову не приходило переводить эти представления на язык городского стиля жизни и планировки.

Было бы заблуждением думать, что американцы всегда воспринимали город как что-то плохое. Для жителей Нового Света город был символом героических достижений человека ничуть не в меньшей степени, чем для жителей Старого. Не все интеллектуалы отвергали его. Некоторые поэты и ученые воспевали городскую витальность и творческую силу. Более того, для американского города была характерна толика экстравагантного бустеризма558, проявлявшегося особенно ярко в середине XIX века, когда такие города, как Цинциннати, Сент-Луис и Чикаго, конкурировали друг с другом за население и росли с необычайной скоростью559.

Невзирая на негативное восприятие, с самого основания государства именно города играли ключевую роль в развитии Соединенных Штатов. Действительно, как выразилась историк Констанс Грин, «именно опасения по поводу того, что конкуренция городских коммерсантов Восточного побережья может разрушить новые штаты, привели к составлению федеральной конституции и образованию федерального союза»560. Уже в XVII веке возникают городские центры, которые служили местом обмена не только товарами, но и идеями. В городах Америки зародились и сама революция, и Конфедерация из тринадцати независимых штатов. Города тогда были очень малы, и в них проживало не более 3% общей численности населения. Однако в XIX веке городские поселения росли быстро. Сельское и городское население росло сопоставимыми темпами только в 1810–1820 годах. В 1880–1890 годах города привлекали в четыре раза больше населения, чем сельская местность. Превосходство городов было особенно впечатляющим на Западе, где городские центры, имевшие серьезное экономическое и политическое значение, как правило, затмевали собой слабую идентичность штата. К примеру, к 1880 году Денвер оказался главным городом региона, гораздо более крупного, чем Колорадо561. Ни один другой город в радиусе 500 миль (805 км) не мог составить ему конкуренцию. Его гегемония показала, что именно города, а не штаты играют ключевую роль в развитии новой страны.

После Гражданской войны люди, по-видимому, стали уделять меньше внимания тому, в каком штате проживают. У этого были две основные причины: сама война, значительно усилившая восприятие Америки как единого государства, и рост влияния городов, происходивший в последние десятилетия XIX века. Американцы, которые достигли совершеннолетия в период, предшествовавший Гражданской войне, в первую очередь полагали себя гражданами штата – Южной Каролины, Массачусетса или Огайо – и лишь во вторую – гражданами Соединенных Штатов. В 1870‑х и 1880‑х годах они начали определять себя прежде всего в качестве американцев, а уже потом – в качестве бостонцев, филадельфийцев или жителей Цинциннати. Так же верно, что жители Чарльстона и чикагцы с самого начала отождествляли себя преимущественно со своим городом. До середины XIX века Чарльстон, по сути, отождествлял себя с Южной Каролиной, и даже столетие спустя государственным чиновникам иногда было трудно убедить пожилых чарльстонцев, что их автомобилям нужны не только чарльстонские номера, но и права, выданные Южной Каролиной562.

Великие писатели часто с презрением отзывались о городе. У них легко найти комментарии вроде замечания, сделанного Натаниэлем Готорном: «У всех городов должна быть возможность раз в полвека очиститься при помощи огня или разрушения»563. Или суждения Уолта Уитмена, назвавшего Нью-Йорк и Бруклин «какой-то выжженной, ровной Сахарой»564. На самом деле отношение, которое выражали поэты, отличалось характерной амбивалентностью. Уитмен, например, иногда относился к городам как газетчик, однако его лучшие стихи обращали их в неземные видения, «мельканье чудес»565. Манхэттен почти всегда казался ему до странности эфемерным: «…небесные облака окутывают мой город нежной дымкой…»566 Осуждения, которые он выносил, почти всегда компенсировались похвалами. Сравнив в одном месте Нью-Йорк и Бруклин с Сахарой, в другом он превозносил «великолепие и живописность этих двух городов, их океаноподобный простор и грохот…», которые обещали «здоровую и героическую жизнь» («Демократические дали»). В отличие от буколических поэтов Уитмен часто достигал лирических высот, когда утверждал, что человек связан как с природой, так и с городом. Нью-Йорк и живущие в нем мириады людей обретали масштаб океанов и приливов («Избранные дни»). Готорн тоже обнаруживал аналогии между городом и природой. «Для тех, кто однажды основательно напитался этим, улицы обладают, пожалуй, тем же очарованием, что жизнь леса или прерии»567. Даже Генри Дэвид Торо заметил, с некоторой загадочностью, что «хотя город в настоящее время не кажется мне привлекательнее, чем обычно, я сейчас более, чем прежде, ощущаю, что между ним и каким-нибудь унылейшим болотом не особенно большая разница»568.

Американская мечта состоит из глубоко амбивалентных и даже противоречивых элементов. Ни в чем дихотомия этой мечты не проявляется так ярко, как в стремлении XIX века объединить антитетические образы городской империи и аграрной страны. В жалобе Ральфа Уолдо Эмерсона, записанной в его дневнике за 1844 год, выразился этот глубокий недуг американской мысли. «Я желаю, – писал он, – чтобы мои дети обрели сельскую силу и веру… и я желаю городского удобства и блеска. И я с огорчением обнаруживаю, что у меня не может быть ни того, ни другого»569. И тем не менее Эмерсон настойчиво пытался примирить идею высокой цивилизации с идеей нетронутой природы, империи с садом. Его утопия стремилась собрать вместе лучшие элементы из разных миров. Однако центральным символом в его утопии стал скорее город, а не природа. Еще в юности Эмерсон осознал, что добрые люди, жившие в лесах Коннектикута, не ценили их и что чаще всего пребывание в сельской местности опьяняло именно горожан. Много лет спустя он утверждал, что «парень из города», как правило, обладал «более тонким восприятием», чем «владелец лесной деляны»570. Импульс к примирению сельского и городского миров должен был исходить от космополита с Запада, а не от благородного дикаря. Главной метафорой Эмерсона был Западный город, строившийся на отсылках к городскому и западному. В отличие от пуританского «города на холме», который исключал остальных, город Эмерсона был открытым для всех местом радикального равенства и божественного простора. «О град Божий! Твои врата всегда открыты, свободны для всех идущих…»571

Для пуритан, как и для Эмерсона, термин «город» означал в первую очередь качество человеческого сообщества. Физическая структура города имела лишь второстепенную важность. Огромность масштабов, в которых, согласно представлениям Эмерсона, должна была выражаться эта структура, соотносилась с огромностью масштабов самого Запада. Обширность хинтерланда, местности, на которую опирался город, позволяла городу не только расширять свои границы, но и увеличивать масштабность своих внутренних составляющих. Лекционные туры дали Эмерсону возможность посетить многие едва основанные и быстро растущие города в глубине страны. В Сент-Луисе его впечатлили «просторные площади и большие перспективы роста»572. Он также хвалил «изумительные» отели Цинциннати и Филадельфии и с удовольствием созерцал величественные здания и великолепные виды Вашингтона. Масштабность городов радовала Эмерсона тем, что могла поведать об Америке. Когда философ жаловался на «мили бесконечных площадей», он протестовал не столько против их масштаба, сколько против неспособности человека им соответствовать573. Уитмен тоже мог восхвалять труды человеческие, но и в то же время не обнаруживать в них человека. Его встречи с Нью-Йорком помогли ему понять, «что не одна только природа величественна своими полями, просторами… что творчество, искусство человека может быть так же величественно разнообразием хитроумных изобретений»574. Так он это и ощущал, но в то же время задавался мучительным вопросом: «Существуют ли в самом деле у нас люди, достойные этого имени?»575

Город может быть памятником архитектуры сам по себе: Персеполь, круглый город Багдада, Палитана и Пекин – это памятники. Их физическое размещение, геометрия и иерархический порядок форм – это архитектурные приемы, выражающие идеалы космоса и общества. Американский Вашингтон был задуман как воплощение идеала. Его замысел и проект вдохновлялись не космосом, но идеей национального величия. Разработчик генерального плана Пьер Ланфан стремился создать красивый величественный город. Его план 1791 года делал упор на монументальность и символизм. Согласно ему, в городе предусматривались пять грандиозных фонтанов и три больших монумента. Одним из этих монументов должна была стать конная статуя Вашингтона на пересечении осей, ведущих от Капитолия к резиденции президента, другим – Военно-морская указательная колонна, которая должна была расположиться на площади, обращенной к Потомаку, третьим – историческая колонна, от которой должны были рассчитываться расстояния до любого места на континенте576. Такие грандиозные планировочные приемы употреблялись, когда было необходимо прославить деспотичных монархов. Историки часто с иронией замечали, что их собирались применять в стране, основанной на демократических принципах, но эта ирония, по-видимому, ускользала от внимания лидеров молодого государства, опьяненных ощущением республиканского величия. Даже Джефферсон не возражал этому. Кажется, его аграрные и демократические убеждения не противоречили его амбициям в отношении столицы. Своей масштабностью во многом Вашингтон обязан Джефферсону.

Вашингтон – исключение. Морфология большинства городов Соединенных Штатов определяется планировочной сеткой и экономической целесообразностью роста города вокруг транспортных артерий. Религиозные и гражданские идеалы принимают видимую форму как хорошо различимые архитектурные элементы городской панорамы. До последней четверти XIX века даже в самых крупных городах весьма заметными, если вообще не самыми заметными, элементами городского пейзажа были церковные шпили. Только в 1890‑х годах небоскребы, поднявшиеся в начале Уолл-стрит, спрятали от мира шпиль церкви Святой Троицы, который до этого служил доминантой Нижнего Манхэттена. Домов Божьих в Нью-Йорке было так много, что Бруклин, целый административный округ города (боро), называли «Боро церквей». В 1830‑х годах в Цинциннати было двадцать четыре, в Филадельфии – девяносто шесть, в Нью-Йорке – сотня церквей, и в каждом из этих случаев одна церковь была рассчитана на тысячу человек. Джеймс Фенимор Купер писал о церквях Нью-Йорка: «Я видел более дюжины из них в процессе строительства, и едва ли найдется улица любого размера, на которой не было бы ни одной»578. До 1940‑х годов церковные шпили были доминантами панорамы Чарльстона, и даже во второй половине XX века это зачастую наиболее заметный архитектурный элемент небольших населенных пунктов по всей Америке.

Помимо церквей, для американских городов характерен еще один заметный архитектурный символ неэкономических идеалов страны – «храмы государства». Административные здания приняли форму государственных дворцов, часто выстроенных в величественном американо-римском стиле. Конечно, наиболее великолепные государственные дворцы расположены в Вашингтоне, однако впечатляющие образцы этой архитектуры можно обнаружить в столицах штатов и даже в некоторых окружных центрах довольно скромных размеров. Как заметили два историка архитектуры:

Городским символом может быть функциональное сооружение, такое как мост, сооружение, не имеющее прагматической функции, такое как знаменитая монументальная арка «Ворота на Запад» в Сент-Луисе, или участок земли вроде парка Бостон-Коммон. Мост – это одновременно и вещь, имеющая прагматическое назначение, и символ связи или перехода из одного места в другое, из одного мира в другой. Латинский корень pons един и для слова «мост» (лат. pons), и для слова «священник» (лат. pontifex). Пожалуй, самый известный из американских мостов – Бруклинский мост. С самого начала он вызывал общественный интерес, намного превосходивший его значение в качестве средства, облегчающего передвижение. Превращению моста в легенду способствовали его физические характеристики. Его поддерживаемый сетью изящных тросов 1600-футовый (488 м) пролет, казалось, бросал вызов силе тяжести. Пока в 1890‑х годах на Манхэттен не пришли небоскребы, готические пилоны моста занимали центральное место в его панораме. То, что мост активно использовался с самого начала его истории, тоже способствовало тому, какое место он занял в общественном сознании. В 1883 году, на момент официального открытия, в каждом из двух боро, которые он соединил, уже было около миллиона населения. Архитектора моста Джона Рёблинга, инженера-философа и гегельянца, окружали легенды. Он полагал свою работу воплощением американского идеала движения на Запад для соединения Востока и Запада. Неудивительно, что железная дорога «Юнион Пасифик» считалась последним звеном начатого Колумбом пути на запад, в Индию. Но и Бруклинский мост стал тоже им считаться. Церемония открытия моста представляла собой всенародный спектакль с участием президента Соединенных Штатов, символизировавший единение народа с его лидерами в момент совместной гордости этим достижением. Бруклинский мост стал для многих американцев 1883 года свидетельством того, что нация излечилась от ран, нанесенных Гражданской войной, и вернулась на истинный путь, который заключался в мирном покорении природы. С завершением церемонии люди не прекратили восхищаться этим сооружением. Бруклинский мост превращали из факта в символ жизни людей, которые пользовались им или проезжали поблизости, отклики журналистов и историков архитектуры, произведения тех, кто творит мифы, – художников и поэтов. В 1964 году Бруклинский мост был объявлен национальным памятником580.

Мост – факт, который может стать, а может и не стать символом. Такое сооружение, как арка в городе Сент-Луис, с самого начала задумывалось как символ, то есть внешний знак внутренней благодати, которой в данном случае является историческая роль города как ворот на Запад. Уже в 1933 году существовали планы превратить место, где располагалось изначальное поселение, в парк, посвященный Луизианской покупке, благодаря которой идея Америки распространилась на запад от границы, проходившей по реке Миссисипи, до самого Тихого океана581. Место для этого было отведено президентом Трумэном в 1950 году, однако строительство центрального экспоната мемориала – арки ворот – было завершено только в 1965‑м. Этот сверкающий изгиб нержавеющей стали грациозно взлетает на высоту 630 футов (192 м), что, как с гордостью заявляют туристические путеводители и местные жители, на 75 футов (23 м) выше Монумента Вашингтона. Символика арки восходит к древности. Подобно куполу, она символизирует небеса, взгляд скользит вдоль опор вверх к круглому изгибу вершины, и, подобно монументальному порталу, открывающему вход в город или дворец, арка с королевским изяществом приглашает путешественника войти в Землю обетованную. Исторически сложилось так, что путешествия на новый фронтир стартовали в Сент-Луисе. Коммерция города началась с поставок оружия, седел, повозок, инструментов, строительных материалов, лекарств и продовольствия тем, кто ехал на Запад, а также c торговли мехами, которые жители гор отправляли обратно. В наши дни сотрудники туристического центра ненавязчиво побуждают туристов отправиться дальше на запад по тропе Санта-Фе и Орегонскому пути, чтобы получить опыт соприкосновения с природой, а возможно, и со связанными с нею тяготами, который переживали их предшественники. Мемориал находится в ведении Национальной парковой службы. Она считает нужным напоминать общественности, что «поскольку „Ворота на запад“ являются национальным памятником, равным по достоинству и величию другим великим памятникам, а также стали символом Сент-Луиса, их следует с осмотрительностью использовать в рекламе, выставках, карикатурах и т. д.». При использовании образа ворот следует задаться вопросом: «Не является ли предполагаемое использование образа фривольным или легкомысленным?.. Корректно ли представлен масштаб ворот по отношению к другим сооружениям? Поскольку ворота являются доминантой не только мемориала, но также и всего города Сент-Луис, не следует отводить изображению памятника роль, второстепенную по отношению к другим сооружениям»582. Очевидно, что наиболее выдающимся символом Сент-Луиса, если не для местных жителей, то для остальных американцев, являются не такие его старинные достопримечательности, как мост Идса или старое здание окружного суда, но парящая арка, выстроенная без какой-либо утилитарной цели583.

«Ворота на Запад» специально спроектированы для того, чтобы пробуждать широко распространенную эмоцию, связанную с историей. Их успех связан не только с умелым выбором символа, но и в значительной степени с его способностью поразить воображение публики своей масштабностью и новизной. Зеленые зоны Вашингтона – место, где расположены величайшие памятники страны. Это намеренно созданные места почитания. В отличие от этих уверенных в себе символов, успех которых в какой-то степени связан с их пышным великолепием, бостонский парк Бостон-Коммон обязан своим статусом не какому-то присущему ему физическому свойству, а тому, что он способен эффективно пробуждать среди значительной части горожан подлинное историческое чувство. Социолог Уолтер Файри показал, что пространственный символизм Бостон-Коммон оказал заметное влияние на устройство среды остальной части Бостона. Коммон – участок земли площадью 48 акров (19,4 гектара), вклинившийся в центр делового района и сильно ограничивший его территорию:

Множество раз предлагалось уменьшить заторы, проложив через Коммон сквозную магистраль. Однако экономическая целесообразность не способна противостоять сентиментальной ценности, которой этот участок земли обладает с точки зрения влиятельных бостонцев и жителей всего штата. Парк Бостон-Коммон стал «священным» объектом. Его неприкосновенность гарантирована рядом законов. Устав города Бостона в принципе запрещает отчуждение этого земельного участка или какой-то из его частей. Согласно законам штата, территория парка, за исключением нескольких небольших участков, защищена от любого строительства.

Гражданская гордость и экономическая конкуренция часто вступают в союз, стремясь придумать городам «фирменные знаки» (прозвища или эпитеты), в которых должны отразиться их уникальные особенности. Такое прозвище может служить дополнением визуального символа. Таким образом, Флоренция – это собор Дуомо или площадь Синьории, но это также и la Fiorente585. Нью-Йорк – знаменитая панорама, но также «Эмпайр-сити» и несколько десятков других конкурирующих названий.

Города Соединенных Штатов исключительно богаты на прозвища. Это богатство – следствие конкуренции между относительно молодыми населенными пунктами, которые, вступая в борьбу с конкурентами, ощущали необходимость в рекламе своей индивидуальности и уникальных достоинств. Торговые палаты, общественные деятели и бизнесмены, журналисты и художники стремились путем создания яркого имиджа упрочить репутацию своего города. Громкие похвалы городам часто сопровождались критикой со стороны разочаровавшихся художников и гостей, приезжавших из городов-конкурентов. Результатом этого становилось сложное сочетание несовместимых образов. Даже если в начале всего лежали благие намерения, получившийся образ мог заключать в себе непредвиденные, часто комические противоречия. Форт-Уэрт, например, – «Коровий город» и «Город пумы», а также «Арсенал демократии»586. Нью-Йорк – мешанина противоречащих друг другу прозвищ. Он и «Большое яблоко»587, и «Главный офис американского бизнеса», и «Город для отпуска», и «Вавилонский бедлам», и «Столица мира», и многое другое. Прозвища меняются вместе с городом. Когда-то Чикаго был «городом-в-саду», и этот элегантный буколический образ в целом соответствовал реальности до Великого пожара 1871 года. Последующий рост и процветание превратили Чикаго в «Широкоплечий город» и «Криминальную столицу»588.

Мешанина прозвищ, которыми с течением времени обрастают города, – убедительная демонстрация сложности мегаполиса. В любом крупном городском центре существуют разнообразные интересы, и каждый, кто их проявляет, стремится к тому, чтобы городское прозвище соответствовало его целям. Некоторые из них весьма грубы и имеют мало общего с утонченными поэтическими метафорами, зато, возможно, честнее выражают мнение человека с улицы. Джозеф Кейн и Джерард Александер составили список прозвищ американских городов. Не претендуя на систематичность или исчерпывающий характер, он содержит достаточно информации о географии городских названий, используемых при бустерском продвижении городов589.

Несмотря на то что все крупные города имеют множество прозвищ и среди них с утомительной регулярностью появляются одинаковые, региональные различия очевидны. Возьмем для примера четыре города, которые обладают наибольшим количеством прозвищ. Нью-Йорк гордится своим мировым статусом, Вашингтон – верховенством в политическом отношении, Чикаго выдвигает на первый план свою мужественность, а Сан-Франциско – элегантность. Образы Чикаго и Сан-Франциско обнаруживают между собой примечательные сходства и различия. Оба этих города провозглашают своим местоположением Запад. Чикаго – «Столица Запада» (Metropolis of the West), Сан-Франциско – «Королева Запада» (Queen City of the West). Оба заявляют об исключительности своего столичного расположения. Чикаго – «Город у озера», «Жемчужина прерий» (City by the Lake, Gem of the Prairies), Сан-Франциско – «Город залива», «Город ста холмов» (Bay City, City of a Hundred Hills). Сан-Франциско провозглашает свой космополитизм и элегантность. Это «Город-королева», «Париж Америки», «Город-космополит» (Queen City, Paris of America, City Cosmopolitan). Чикаго, напротив, демонстрирует свою связь с богатствами региона и утверждает свою центральную роль в стране. Это «Свинополис», «Кукурузополис», «Американский центр торговли» и «Крупнейший железнодорожный центр страны» (Hogopolis, Cornopolis, Hub of American Merchandising, Country’s Greatest Rail Center). Хотя Чикаго, когда-то притязавший на аристократизм, получил известность как «Город-сад» и «Жемчужина прерий», гораздо более заметным оказался его образ как агрессивного места, в котором усердно трудятся мужчины и делаются дела. Чикаго не претендует на особую элегантность. «Широкоплечий город», безусловно, не может претендовать на звание «Города-королевы».

Особенности географической среды становятся прозвищем города, когда они исключительны и обладают особой привлекательностью. Единственной заметной достопримечательностью такого небольшого городка, как Карлсбад, расположенный в Нью-Мексико, являются карстовые пещеры. Поэтому это «Город пещеры». Большие города не уделяют элементам своей топографии особого значения. Прозвища некоторых городов упоминают о наличии «холма», «озера», «утеса» или «горы». Сан-Франциско – это, конечно, «Город залива» (Bay City), а Хьюстон – «Город байу» (Bayou City)590. Впрочем, если такая географическая особенность представляется нежелательной, она игнорируется. Слово «пустыня» встречается в составленном Кейном и Александером списке прозвищ американских городов всего шесть раз. Исключением в этом смысле являются калифорнийские города Палм-Спрингс и Индио. Индио именует себя «Страной чудес в пустыне» или «Игровой площадкой Южно-калифорнийской пустыни» (Southern California’s Desert Wonderland, Desert Playground)591. Курортный город Палм-Спрингс претендует на звание «Главного пустынного курорта Америки» или «Оазиса в пустыне» (America’s Foremost Desert Resort, Oasis in the Desert). Если верить самопровозглашенным прозвищам, города пустынных Невады и Аризоны не имеют никаких проблем с водой. Пустыня упоминается, согласно списку Кейна – Александера, лишь в двух городских прозвищах этих штатов, теряясь в кричащем разнообразии других пышных эпитетов. Лас-Вегас – это «Бродвей в пустыне» (Broadway of the Desert). Это не предполагает ничего плохого, ведь Лас-Вегас – еще и «Город, в котором есть все для всех и в любое время, славный идеальным климатом круглый год» (City That Has Everything for Everyone – Anytime, Town Blessed By An Ideal Year-Round Climate).

Прозвища городов отражают и гиперболизируют основные ценности и мифы Америки. Нет ничего удивительного в том, что в стране, которая гордится своей промышленностью, многие города отождествляют себя с местной промышленностью и продуктами производства. В Америке существуют «Автомобильный город», «Пивной город», «Город кассовых аппаратов», «Город кренделей», «Город страховки» и «Город обуви». С другой стороны, встречаются, хотя и в гораздо меньшем количестве, чем в первой группе, ботанические и пасторальные эпитеты, такие как «камелия», «лужайка», «дуб», «беседка», «пальма» и «платан». Великая эпопея американской истории – переселение на Запад. Прозвища не менее 183 городов из списка Кейна и Александера включают в себя слово «ворота», подразумевающее, что они когда-то были «Воротами на Запад». В некоторых названиях это слово не используется, однако подчеркивается, что они располагаются в «проходе» или «на пути». К примеру, калифорнийский Модесто провозглашает себя «Городом, который находится всего в двух часах езды от Сьерры или моря». Некоторые небольшие городки используют слово «ворота» для привлечения внимания к местным туристическим достопримечательностям или живописным видам. Так, Гранд-Портидж, расположенный в Миннесоте, служит «Воротами в Национальный парк Айл-Ройял». В Америке существует девять «Ворот на Запад», четверо «Ворот на Юг», однако нет никаких ворот, ведущих на север или восток. Естественно, если мы проедем достаточно далеко на запад, то достигнем востока. Поэтому Сан-Франциско – «Ворота на Дальний Восток» (Gateway to the Far East). За мостом Золотые Ворота в Сан-Франциско лежит «Рай», как называют себя Гавайи. Однако страна больше уже не стремится на запад. Берите больше: городок Тайтусвилл, расположенный во Флориде, надеется заработать на будущем и объявляет себя «Галактическими воротами» (Gateway to the Galaxies)592.

Мы естественно полагаем города центрами притяжения. Однако с точки зрения автомобилистов, пересекающих континент, города не обязательно являются пунктами назначения, но лишь местами, где можно заправиться, поесть или переночевать. Даже местные жители могут с гордостью именовать родной город «воротами», как будто это просто место, предназначенное для проезда. Этой показной скромности противостоит стремление горожан рекламировать свой город как своего рода центр мира. Существующим в Америке 183 «воротам» соответствует по меньшей мере 240 вариантов прозвищ, в которых появляется слово «столица», и число таких городов увеличится еще в несколько раз, если мы включим в него также слова «центр», «дом», «сердце», «колыбель», «перекресток» и «родина». Многие города обращают ваше внимание на свое центральное положение – которое, как предполагается, связано с их высокими достижениями и географическими преимуществами, – а также на свое расположение в качестве пропускного пункта, обещающего блестящую будущность. Сент-Луис – это центр внутренних речных сообщений Америки, а также Ворота на Запад.

Бустеризм стремится создать благоприятный образ города и не питает особого почтения к сложной правде. Впрочем, для того чтобы быть эффективным, образ должен иметь под собой реальную основу. Сильная сторона должна отражать всю индивидуальность в целом. То, что ею станет, как мы видели, определяется не только реальными различиями между городами или внутри их пространства, но и специфическими интересами групп, которые стремятся привлечь внимание публики к определенным характеристикам города. Эпитет или броское выражение заключают в себе образ. Однако они не могут сделать его визуально четким, даже если пытаются быть описательными, как в случае с такими прозвищами, как «Город-сад», «Город мостов», «Город ветров», «Бродвей в пустыне» и т. д. Чаще всего прозвища более абстрактны, как, например, «Королева Запада». Другим подходом для достижения той же цели являются попытки ухватить суть места при помощи конкретного вида или изображения. Здесь можно снова отметить, насколько эффективно достигает этой цели панорама Манхэттена, когда используется в качестве эмблемы Нью-Йорка. Ансельм Штраус заметил: чтобы дать зрителю понять, что действие фильма происходит в Нью-Йорке, знаменитые небоскребы должны появиться на экране всего лишь на одну секунду594. Многие европейские города обладают визуальными символами сопоставимой силы. Площадь Пикадилли или здание Парламента на берегу Темзы позволяют легко узнать Лондон, книжные киоски на берегу Сены – Париж, зима на Красной площади – Москву. Американским городам не хватает визуальной идентичности. Такие очевидные исключения, как Нью-Йорк, Сан-Франциско или Новый Орлеан, еще больше напоминают нам о безликости большинства других крупных городов. Но даже в небольших городах продаются почтовые открытки, демонстрирующие, что люди верят в ценность их главных улиц, парков и памятников. Открытки изображают те части города, которые, как считается, делают его известным. Случается, что они изображают и обыкновенные уличные виды, однако чаще всего открытки подчеркивают те вещи, которые привлекают внимание, обладающие вообразимостью.

Открытки позволяют разобраться в вообразимости. Скорее всего, они выражают ценности местных бизнесменов. До 1960 года, когда была опубликована книга Кевина Линча «Образ города», мы мало что знали о ментальных картах жителей городов. Линч представил в своей книге общественный образ центральных районов трех городов: Бостона, Джерси-Сити и Лос-Анджелеса595. В данном случае в роли общественности выступили представители рабочего и административного класса. В Бостоне и Джерси-Сити опросы и интервью проводились в центре города, однако в центре Лос-Анджелеса, как оказалось, проживает настолько мало представителей среднего класса, что выборку составили в основном люди, которые работали в даунтауне, но жили в других местах. Любой, кто хотя бы немного знаком с этими городами, вероятно, скажет, что Бостон обладает наиболее ярко выраженной визуальной индивидуальностью, что центр Лос-Анджелеса менее индивидуален, а центр Джерси-Сити – непримечателен. Эти впечатления были подтверждены местными жителями. Их восприятие, естественно, отличалось большей конкретностью. Поскольку им приходится жить в этом городе, с их точки зрения даже Джерси-Сити обладает гораздо более выраженными формой и рисунком, чем это может показаться случайному посетителю.

С точки зрения большинства опрошенных Линчем людей Бостон – исторический и довольно грязный город с четко определенными районами, краснокирпичной застройкой и кривыми, запутанными путями. Предпочитаемыми видами являются дальние панорамы, дающие ощущение воды и свободного пространства. Жители хорошо представляют себе структуру Бостона, чему способствуют сильно выявленный, четкий берег Чарльз-ривер и параллельные ей улицы прилегающего района Бэк-Бей, уходящие на восток до парка Коммон и торгового района. Дальше от берега реки город, кажется, теряет ясность очертаний. Регулярная планировка Бэк-Бей, достаточно распространенная в американских городах, в Бостоне особенно четко различима на фоне нерегулярной планировки других частей города. Места, которые большинству людей представляются особенно живыми, – Коммон, Бикон-Хилл, Чарльз-ривер и Коммонвелт-авеню. Для многих из них они формируют основу образа центрального Бостона.

Джерси-Сити расположен между Ньюарком и Нью-Йорком и рассечен железными дорогами и автомобильными эстакадами. Конкуренция с соседними городами ослабила его центральные функции. Джерси больше похож на место, через которое проезжают, чем на место, в котором живут. «К обычной бесформенности пространства и неоднородности структуры, характерным для унылых территорий любого американского города, здесь добавлена еще полная запутанность нескоординированной системы улиц»596. Жители могут вспомнить лишь несколько достопримечательностей. Их ментальная карта Джерси-Сити фрагментарна и содержит большие белые пятна. При ответе на вопрос об эффективных символах чаще всего указывают не на что-то в городе, а на вид Нью-Йорка за рекой. Характерным суждением было то, что Джерси-Сити – просто место на окраине чего-то другого. Один из жителей сказал, что для него символами города являются силуэт Нью-Йорка по одну сторону и эстакада Пуласки-Скайуэй, обозначающая Ньюарк, – по другую сторону. Жители Джерси, похоже, безразличны к своему физическому окружению. Улицы города настолько похожи друг на друга, что, когда не нужно экономить время, жители выбирают, по какой из них двигаться, случайным образом.

Центр Лос-Анджелеса переполнен деятельностью и значениями. В нем есть крупные внушительные здания и почти регулярная сетка улиц. Ориентироваться в масштабе всего городского региона не так уж трудно благодаря горам и холмам с одной стороны и океану с другой, хорошо известным районам, таким как долина Сан-Фернандо и Беверли-Хиллз, главной автомагистрали и системе бульваров и, наконец, распределенным в виде временных слоев хорошо распознаваемым различиям в архитектурных стилях и типах сооружений. Своеобразная растительность также придает центру Лос-Анджелеса хорошо распознаваемый характер. Однако его образ менее четок, чем в Бостоне. Одной из причин является то, что центр Лос-Анджелеса называют «даунтауном» во многом лишь по привычке и из вежливости, поскольку есть и несколько других центров, конкурирующих с ним по интенсивности торговли и объему бизнеса. Другая причина – то, что центральные виды деятельности распределены в пространстве и перемещаются, что ослабляет их влияние. Однако центральный Лос-Анджелес далек от того, чтобы быть еще одним Джерси-Сити. Ментальные карты, составленные в Лос-Анджелесе, более точны и детализированы. В своей совокупности они представляют собой структуру, имеющую своим центром узел Першинг-сквер, расположенный в колене буквы L, образованной двумя торговыми артериями – Бродвеем и Седьмой улицей.

Другие примечательные черты: Сивик Сентер в конце Бродвея и исторический узел Плаза – Ольвера-стрит. Хорошо распознаваемы несколько архитектурных достопримечательностей, но только две из них можно рассмотреть в деталях: черно-золотое здание Ричфилд-тауэр и ратушу с венчающей ее пирамидой. Степень привязанности к старым районам Лос-Анджелеса, особенно к крошечному узлу Плаза – Ольвера-стрит, неожиданно высока. Судя по некоторым интервью, она даже сильнее привязанности консервативных бостонцев к старинным зданиям их города. Представители среднего класса, которых Линч интервьюировал в Лос-Анджелесе, были жителями пригородов. Они имели живое представление о своих жилых районах и не забывали об этих улицах, милых домах и цветочных клумбах, когда выезжали из районов своего проживания. Однако их чувствительность к городскому окружению падала по мере приближения к центру города, и, таким образом, на ментальных картах этих людей Лос-Анджелес представал своего рода визуальным островом, окруженным серыми пространствами. Поучительный вывод из такого рода исследований – опыт автомобилиста не обязательно увеличивает набор известных ему городских образов597. Тот, кто постоянно ездит на работу из пригорода, и тот, кто оказался в центре города случайно, в основном реагируют на один и тот же набор визуальных сигналов.

Чарльз-ривер, столь важный визуальный элемент для респектабельных бостонцев, редко упоминается малоимущими жителями района Вест-Энд, хотя они чаще пользуются ее берегом. Стоит подчеркнуть еще раз: образы городов, представленные в работе Линча, относятся к определенному социальному классу и к определенной возрастной группе – взрослых, ведущих активный образ жизни. Представители этого класса, вероятно, влияют на городскую жизнь гораздо значительнее, чем это предполагает их относительная численность. Вероятно также, что их опыт городской среды более разнообразен, чем у самых бедных и самых богатых жителей города, а также у людей со средним достатком, но с небольшим образованием. Поскольку они активные взрослые, границы их мира намного шире, чем у маленьких детей или у стариков со слабым здоровьем. Чтобы обсудить разнообразие образов города и установок по отношению к среде большого города, нужно обратиться к работам, которые не вписываются в строгие рамки социальной науки. Такова книга «Улица разделения: Америка»598. Ее автор, писатель и радиожурналист Стадс Теркел, проводил неформальные интервью с людьми, жившими в разных районах Чикаго и представлявшими разные слои общества. Среди них были таксист, полицейский, барменша, учительница, квартирная хозяйка, монахиня, домашняя прислуга, мойщик окон, вице-президент корпорации и состоятельная дама, в основном люди, не привыкшие выражать свое мнение в письменном виде. Теркел не обращался к профессорам и другим представителям образованного класса, поскольку их мнения относительно хорошо известны и в них нет недостатка. Люди, с которыми Теркел беседовал, по-видимому, были готовы откровенно поделиться своими соображениями с ним и его магнитофоном. Результатом стало чрезвычайно богатое описание того, как воспринимают мир, из каких побуждений действуют и к чему стремятся жители одного из мегаполисов Среднего Запада. Мы можем извлечь из этого описания множество городских образов, которые из‑за своей фрагментарности не поддаются простой классификации.

В любом крупном городе люди с разным доходом и социальным статусом живут в разных районах. Богатые люди, возможно, за исключением экскурсий по трущобам на оснащенных кондиционером лимузинах, редко посещают бедные кварталы. Они могут иметь четкую ментальную карту города, однако в основном это абстрактные знания. Собственные жилые районы они знают непосредственно. Деньги также хорошо удерживают богатых в своих фешенебельных районах, как бедность удерживает бедняков в трущобах и этнических гетто. Бедняки мало что знают о мегаполисе за пределами своего района. Они – городские жители, которые страдают от множества городских недугов, но наслаждаются немногими компенсирующими их удобствами. Кроме того, бедные люди имеют опыт восприятия внешнего мира «с черного хода». Заболев, они могут оказаться в отдаленной больнице для получения бесплатного или дешевого медицинского обслуживания, а нарушив закон, проводят время в далеком исправительном учреждении или тюрьме. Так они знакомятся с чуждыми и, несмотря на их благие цели, потенциально опасными для них учреждениями. Одним из результатов этих недобровольных и тревожных соприкосновений с внешним миром может стать повышение осведомленности о характере их собственного района. Бедные женщины, работающие домашней прислугой, получая повседневный опыт знакомства с жилыми районами, в которых живут состоятельные люди, видят мир богатых совсем с другой точки зрения, нежели их работодатели. Передняя и задняя части домов среднего класса, в отличие от домов низших слоев населения, четко различаются в функциональном смысле. Передняя часть, как правило, опрятна и официальна, задняя – непривлекательна. Люди, полноправные в социальном смысле, пользуются передним входом, а те, кто находится на социальной периферии, – прислуга, курьеры и дети – идут с черного входа. Среда, которую видят и в которой работают уборщицы и подсобные рабочие деловых офисов среднего и высшего класса, заметно отличается от среды руководителей и свиты их элегантных помощников. Для людей в униформе открыты маленькие двери, ведущие в подсобные помещения офисных зданий, они знают, как выглядит и как пахнет «изнанка» здания, например его подвалы и котельные, хорошо осведомлены о непарадной транспортной системе, при помощи которой перемещается грязный уборочный инвентарь, большое оборудование и они сами599.

Белый американский мужчина, принадлежащий к высшему и высшему среднему классу, живет в зеленом пригороде, а работает в башне из стекла и стали, расположенной в даунтауне. Каждый день он ездит туда по автостраде или шоссе, проходящему через благополучные жилые и деловые районы. В социальном смысле городские районы – узлы и соединяющие их маршруты, которые известны ему непосредственно, – по сути, одинаковы. Выезжая в рабочие командировки, он посещает другие города, но видит ту же материальную и социальную среду. Городская среда, в которую он погружается во время отпуска, проведенного в Европе, будет отличаться от привычной ему очень незначительно, пока он продолжает вращаться в тех же самых социально-экономических кругах. Настоящая новизна раздражает и даже причиняет боль. Хороший отдых соединяет привычную безопасность с малой толикой приключений. То, что верно для состоятельных людей, вероятно, справедливо и для представителей менее обеспеченных слоев среднего класса. Их городской опыт связан с местами, которые, несмотря на физические различия, как правило, отражают один и тот же социальный уровень. Опускаться на более низкие уровни приходится лишь иногда – например, чтобы купить особую пищу или перекусить в этническом ресторане. Суть в том, что большинство горожан обладает очень ограниченным диапазоном городского опыта. Семье, переезжающей в новый город, обычно требуется небольшое время на то, чтобы сориентироваться на местности, обнаружить, где располагаются магазины, и определить кратчайшие и наиболее приятные пути, связывающие дом с работой. Однако вскоре устанавливается определенный порядок, который не меняется целыми неделями.

По всей видимости, представители профессионального среднего класса – врачи, юристы или журналисты – имеют гораздо больше возможностей получить опыт разнообразия среды и культуры, чем те, кто очень богат или беден. Уильям Стрингфеллоу с удивлением обнаружил эту дополнительную возможность неожиданной свободы, когда, будучи молодым выпускником юридической школы Гарварда, приехал в Гарлем – чтобы жить там, работать юристом, принимать участие в местной политике и быть прихожанином местной церкви. Он поселился в трущобах, но оставался при этом хорошо образованным белым человеком, не связанным с тем, что его окружало. В пригороде ему, возможно, пришлось бы подчиниться местным правилам, однако в Гарлеме он был свободен и способен переходить границы, которые были непреодолимы для другого человека. Стрингфеллоу мог провести утро в суде вместе с наркозависимым, пообедать с профессором права в Колумбийском университете, «провести беседу с клиентами на 100‑й улице, выпить с кем-нибудь из общественных лидеров Гарлема у „Фрэнка“ на 125‑й улице600, поужинать с кем-то из священников или прихожан в городе, поболтать со студентом-юристом или семинаристами, или провести вечер за беседой с друзьями из Гарлема». Он мог также «пойти домой – что-нибудь прочесть или написать, или, что бывало чаще всего, немного позаниматься ремонтом, под вечер выйти за газетой и пообщаться с кем-нибудь на улице»601.

Исследование, проведенное социологами Джоном Гиббсом Сент-Клер Дрейком и Хорасом Кейтоном, показывает, что «теневым лидерам» чикагских гетто также доступен исключительно широкий диапазон жизненных стилей602. «Теневые лидеры» – это состоятельные чернокожие, которые приобрели свое богатство и социальный статус незаконными способами, например создавая синдикаты, контролировавшие лотереи и азартные игры. Они также, отчасти для прикрытия, а отчасти чтобы заслужить одобрение добропорядочных граждан, открывают в гетто легальные предприятия. Будучи чернокожими и, следовательно, подвергаясь остракизму со стороны белого сообщества, представители «теневых лидеров» могут эмоционально отождествлять себя с беднотой гетто. Бедные признают их в качестве борцов за расу, то есть сторонников черной идеи. Будучи «теневыми», они знакомы со скрытой стороной мира. Будучи богатыми, они ведут образ жизни, характерный для обеспеченных людей, принимают участие в таких общественных ритуалах, как официальные обеды, посещение скачек и верховая езда. «Теневые лидеры» любят путешествовать и постоянно разъезжают между Чикаго и Нью-Йорком. Они навещают друзей на Западном побережье, имеют летние дома на озерах Мичигана и на севере Иллинойса, проводят отпуск в Европе. Таким образом, они получают опыт жизни и работы в самых разных условиях и способны преодолевать многие социальные барьеры. В период, предшествовавший Второй мировой войне, их мобильность ограничивали только расовые барьеры603.

«Соседский район» и «территориальная община» – понятия, популярные у проектировщиков и социальных работников604. Опираясь на них, можно реорганизовать сложную среду человеческого обитания в подвластные управлению городские территории. В этих понятиях также воплощены социальные идеалы, основанные на вере в то, что здоровье общества зависит от интенсивности добрососедских отношений и от чувства принадлежности к сообществу. Однако в книге Сюзанны Келлер показано, что концепция соседского района совсем не так проста605. Представления планировщиков о том, что такое соседский район, редко совпадают с представлениями местных жителей. Район, громкое имя и однозначно определенные границы которого нанесены на карту города, может не представлять ничего реального с точки зрения местных жителей. Когда мы используем выражения «район» (district) и «соседский район» (neighborhood), то в сознании стороннего наблюдателя возникают образы простой геометрической формы. В действительности же каналы добрососедского взаимодействия могут быть чрезвычайно сложными: даже две малые группы, живущие в непосредственной близости, могут отличаться друг от друга. Более того, то, что принято считать границами соседского района, не обязательно соответствует границам действительной сети интенсивных добрососедских контактов. «Соседский район» – по-видимому, интеллектуальная конструкция, которая не имеет особого значения, пока вы ограничены внутренней жизнью самого района. То, что мы различаем и воспринимаем ее, связано с тем, что нам известно о мире за ее пределами. Этот парадокс можно сформулировать и по-другому. Жители реального соседского района не осознают его масштабов и уникальности, если не знакомы с соседними. Чем больше они узнают и переживают внешний мир, тем меньше ограничиваются жизнью собственного соседского района и, таким образом, тем меньше он фактически является соседским районом.

Хорошо различимые соседские районы обладают четко определенными границами, которые, как правило, отделяют их от основного потока городской жизни. Эта изоляция объясняется экономическими, социальными и культурными причинами. Районы проживания чрезвычайно богатых и крайне бедных, элитные пригороды и трущобы, расовые и иммигрантские гетто – отчетливо различимые части городской мозаики. Однако жители этих районов по-разному понимают свою уникальность. Очень богатые люди хорошо осознают границы своего мира: «Мы держимся особняком». Жители пригородов, принадлежащие к среднему классу, могут быть еще более чувствительны к территориальной неприкосновенности своего района, поскольку их мир, в отличие от мира признанных богачей, более уязвим в случае вторжения бесцеремонных чужаков. «Цветным» жителям гетто не остается ничего иного, как проявлять повышенное внимание к своему родному району, поскольку за его пределами они сталкиваются с явной враждебностью. С другой стороны, обитатели трущоб и гетто, населенных белыми (например, кварталов недавних европейских иммигрантов), могут не обращать особого внимания на то, что проживают в конкретном районе с определенными границами. Рассмотрим эти обобщения более подробно.

Бикон-Хилл в Бостоне – знаменитый район представителей высшего класса. Долгое время он жил сам по себе, огородясь от сопредельных территорий традициями, культурой, социальным положением и экономической мощью. Он остро осознает свою исключительность, которую охотно признают посторонние. В смысле представления о себе как о территориальной общине, основанной на культуре и традициях, Бикон-Хилл, возможно, напоминает некоторые этнические кварталы. Однако в психологическом смысле он отличается от них очень сильно, поскольку, предполагая свое превосходство, стремится к закрытости, в то время как этнические кварталы выбирают изоляцию, потому что для них это лучший способ справиться с угрозами. Новые пригородные территориальные общины среднего класса стремятся к исключительности Бикон-Хилла, однако без поддержки истории и традиций они могут оградиться от нежелательных элементов лишь с помощью экономических барьеров или стены расовых предрассудков. Но начинался Бикон-Хилл как пригород. После Американской революции семьи представителей высшего среднего класса обратили свое внимание на Бикон-Хилл, который был тогда отдаленным сельским районом. Рост Бикон-Хилла не был естественным: он был спланирован как фешенебельный квартал для людей с положением и средствами. На протяжении полутора столетий району удавалось сохранять высокий статус, несмотря на то что рядом с ним вырос Вест-Энд – район рабочего класса, население которого было сформировано последовательными волнами бедной иммиграции. Ограда, которую возвел вокруг себя Бикон-Хилл, не была просто экономической. В нем могли селиться бедные родственники и неимущие студенты с правильным происхождением, однако не приветствовались успешные коммерческие предприятия и эксклюзивные гостиницы. Со временем Бикон-Хилл стал чем-то большим, нежели простая недвижимость, обратившись в символ безмятежного мира, который приглушенно, но в то же время внушительно повествует о старинных семьях, достопочтенных обитателях, древних фамильных домах, местных достопримечательностях и славных традициях района. Как эффективный символ, в середине XX века Бикон-Хилл продолжает привлекать и удерживать определенные семьи из высшего общества, которые в противном случае жили бы в другом месте. Многие дома в Бикон-Хилле принадлежали знаменитым людям и носят их имена. Такие жилища овеяны призрачным присутствием славного прошлого и могут мгновенно сообщить высокий статус людям, которые сейчас в них поселились.

Жители Бикон-Хилла хорошо осознают свою районную идентичность. Место обладает богатым литературным наследием, и часть энергии сочинителей, похоже, была направлена на его рекламу. Местные жители составили множество книжек и статей, превозносящих очарование и сокровенность района. Новые территориальные общины, вероятно, тоже могут попытаться прибегнуть к подобного рода рекламе, однако поскольку за ними не стоит порождающей уверенность в себе исторической реальности, их голоса, как правило, звучат несколько фальшиво. Историчность Бикон-Хилла – это не только объективный факт, который может подтвердить любой ученый. История живет в душах жителей. Формированием солидарности соседского района занимаются два типа организаций – официальные и неофициальные. Официальная «Ассоциация Бикон-Хилл» существует для того, чтобы представлять особые интересы всех жителей в целом. Цель, которую она декларирует, – «не допустить, чтобы на район оказали влияние нежелательные коммерческие учреждения и бытовые условия». Учреждение Ассоциации, которая была основана 5 декабря 1922 года, было связано с тем, что неформальных отношений для поддержания своеобразия Бикон-Хилла оказалось недостаточно. Однако именно неформальные организации делают район живым. В Бикон-Хилле в центре их внимания находятся в основном связи с родственниками и приезжающие гости. Менее повседневный и интимный характер имеют церемонии, связанные с сезонными праздниками. Самая главная из них проводится накануне Рождества и включает в себя пение рождественских гимнов и возжжение свечей. Этот старинный обычай перестал соблюдаться во время Гражданской войны, но был снова возрожден в прошлом веке. Со временем церемония стала известна во всем городе. В канун Рождества в Бикон-Хилл стали стекаться тысячи гостей, которые хотели увидеть церемонию и принять в ней участие. В 1939 году в пении гимнов приняло участие 75 000 человек, и практически все дома района имели праздничное освещение. Такие события способствовали укреплению местной идентичности и сделали образ района более ярким в глазах общественности606.

Бикон-Хилл – пример места, сущность и границы которого не вызывают особых разногласий между приезжими и местными жителями. Местным жителям несложно поставить себя на место стороннего наблюдателя, который видит район с точки зрения внешнего мира. Образ подкрепляется реальностью района, обладающего исторической преемственностью и культурной самобытностью, формальными и неформальными организациями. Немногие городские районы обладают такой полнотой признаков территориальной общины, как Бикон-Хилл. Внутренний и внешний образы района обычно не совпадают: территория, которую местные жители воспринимают в качестве соседского района, часто – лишь часть территории, которую принимают за единое социальное пространство посторонние. Проведя исследование в Западной Филадельфии, ученые обнаружили, что название этого района, знакомое социальным работникам и другим опрошенным, не было в широком употреблении среди местных жителей, семь десятых которых считали свой район лишь частью всего большого запада Филадельфии. Возможно, одним из факторов отрицания названия была его непрестижность, поскольку жители смешанных в расовом отношении территорий, определяя, в каком районе они живут, могут переносить на свой район названия соседних, более престижных607. С точки зрения жителей южного города, концепция соседского района также представляется чем-то неопределенным. Менее одного из десяти респондентов считают, что «эта часть города» «имеет какие-либо определенные границы». Тем не менее 29% респондентов, отвечая на вопрос «Если кто-то, кого вы встретите в Гринсборо, спросит, где вы живете, что вы ему ответите?», смогли привести название какого-то района. Столько же респондентов назвали в ответ какую-то улицу, однако, после того как их попросили все же указать название соседского района, не смогли это сделать608.

Бостонский Вест-Энд – пример того, насколько комплексным и зачастую неопределенным является представление о соседском районе. Вест-Энд был рабочим районом, населенным американцами итальянского происхождения в первом и втором поколении вперемешку с потомками ирландских и еврейских иммигрантов, которые когда-то преобладали в этом районе. До своего разрушения в рамках федеральной программы по реновации, и по своим физическим характеристикам, и по стилю жизни Вест-Энд представлял собой яркий контраст с соседом, респектабельным Бикон-Хиллом609. С экономической, социальной и культурной точек зрения и Вест-Энд, и Бикон-Хилл – хорошо выраженные соседские районы. Однако в то время как жители Бикон-Хилла очень хорошо осведомлены о своих культуре и географии, то про Вест-Энд сказать такое сложнее. Исследователи, наблюдавшие жизнь Вест-Энда, пришли к выводам, которые на первый взгляд кажутся противоречивыми. Фрид и Глейхер заявляют, что «восприятие Вест-Энда как местного региона, как территории, чья пространственная идентичность преодолевает границы связанных с ней социальных отношений (хотя последние могут в нее включаться) является общепринятым». На вопрос «Считаете ли вы свой дом в Вест-Энде частью местного соседского района?» 81% опрошенных дали утвердительный ответ610. Герберт Дж. Ганс, напротив, отмечает, что «представление о Вест-Энде как о соседском районе было чуждым для его жителей. Хотя эта территория долгое время была известна как Вест-Энд, сами жители делили ее на множество подрайонов, что определялось, в частности, тем, имели ли жители одних из ее частей возможность или необходимость использовать другие611. Те, кто жил в Вест-Энде, никогда не использовали термин «соседский район». Пока им не начала грозить угроза выселения в связи с реконструкцией, Вест-Энд как «соседский район» не был для них важен. Жители не проявляли к нему интереса как к общности в физическом или социальном смысле. Их высказывания о Вест-Энде редко носили эмоциональную окраску. Именно неизбежность реконструкции заставила многих из них осознать существование Вест-Энда в качестве пространственного и культурного единства, однако немногие из них протестовали против его разрушения. Некоторые до самого конца были уверены, что, хотя Вест-Энд в целом сносится, их улица под снос не попадает612.

Эти, казалось бы, противоречивые мнения по поводу того, как жители Вест-Энда воспринимали свой соседский район, можно привести к согласию, если мы признаем, что пространственный опыт и заинтересованность имеют разные уровни. Домовладелец, принадлежащий к среднему классу, обладает непосредственным знанием о собственном доме. В то же время у него существует абстрактный, однако сильный интерес к своему соседскому району как к объекту недвижимости, качество которого напрямую влияет на рыночную стоимость дома. Помимо экономических соображений, домовладелец ценит и будет защищать неприкосновенность своего соседского района как олицетворение образа жизни, к которому он стремится. Художник или интеллектуал, как и домовладелец среднего класса, чрезвычайно ценит индивидуальность своего района и тоже будет защищать его от посягательств. В то же время он вряд ли обладает большой собственностью и ценит свой район скорее по эстетическим и сентиментальным соображениям. Герберт Ганс замечал, что участие американцев итальянского происхождения в кампании по спасению Вест-Энда было ограничено горсткой художников и интеллектуалов613. Хотя художники и писатели были во многом похожи на своих ровесников и родственников из Вест-Энда, однако их таланты и карьеры позволяли им психологически преодолеть его пределы. Благодаря тому, что были знакомы с большим миром, они могли увидеть Вест-Энд как целое и оценить значение его уникальных характеристик.

Подавляющее большинство жителей Вест-Энда принадлежит к рабочему классу. Их восприятие окружающего мира, по-видимому, можно представить в виде концентрических зон, каждая из которых в разной степени окрашена характером и интенсивностью опыта. Центральной зоной этого восприятия является дом, улица или отрезок улицы. В пределах этого небольшого района представители рабочего класса часто общаются в неформальной обстановке, что со временем порождает теплое чувство по отношению к месту, которое редко встречается в территориальных общинах среднего класса. Помимо основного места жительства, люди рабочего класса могут ощущать сильную привязанность к еще нескольким местам, которые обычно располагаются в нескольких минутах ходьбы от дома. Это любимые места отдыха, местные бары и, возможно, благотворительные общественные организации. Эта привязанность не романтизирована и не артикулирована, однако реальна и устойчива на этих территориях с нечеткими границами, объединенных сетью коротких маршрутов. Люди, принадлежащие к городскому среднему классу, напротив, весьма избирательны в использовании пространства, и поэтому знакомые им районы располагаются далеко друг от друга. Еще одно отличие заключается в том, что место, которое они воспринимают как дом, обладает четкими границами. С точки зрения представителя среднего класса, дом может достигать лужайки или сада, налоги на которые он платит, однако за их пределами пространство утрачивает личное измерение. Едва человек выходит на улицу, он оказывается в публичном пространстве, с которым мало себя отождествляет. С точки зрения представителя рабочего класса граница между жилищем и его непосредственными окрестностями проницаема. Все, что связывает его дом и окружающую среду, например открытые окна, закрытые окна, коридоры, даже стены и полы, представляет собой мосты между внутренним и внешним миром. Один из исследователей отмечает:

Разные жители бостонского Вест-Энда по-разному воспринимают границы своей территории. У большинства его жителей она довольно небольшая. Хотя границу между местом проживания и улицей преодолеть несложно, однако ухватить побольше публичного пространства в качестве личного отваживаются немногие. Чувство по отношению к соседскому району обыкновенно измеряется в улицах. Этот факт известен политикам, и в ходе своих предвыборных кампаний они нередко стремятся угодить нравам той или иной улицы. Важно отметить, что общепринятые границы соседского района не имеют почти никакого отношения к сетям родственных и дружеских связей жителей Вест-Энда. Отсюда можно сделать вывод, что хотя чувства по отношению к месту в значительной степени определяются доступностью и удовлетворительностью социальных связей, однако отнюдь не полностью к ним сводятся.

Соседский район – это район, в котором человек чувствует себя как дома. Соседский район можно определить и иначе, более абстрактно, как территорию, с которой человек достаточно хорошо знаком и по собственному опыту, и понаслышке. Большинство жителей Вест-Энда утверждают, что знакомы с большей частью района или со всем Вест-Эндом. Многим известны и сопредельные районы. О знакомстве с каким-нибудь отдаленным районом Бостона сообщила четверть опрошенных. Другими словами, для многих его жителей Вест-Энд представляет собой хорошо знакомый внутренний мир, окруженный несколько враждебным внешним миром. Нельзя ожидать, что жители Вест-Энда смогут изобразить его границы на карте или что их внутренние миры во многом схожи. Свойственное для них ощущение того, что между их миром и тем, что лежит за его пределами, существуют определенные различия, усиливается тем, что они воспринимают внешний мир не только как богатый и могущественный, холодный и одинокий, но и как источник угрозы. В середине 1950‑х годов, когда было объявлено о планах реконструкции, смутное ощущение угрозы превратилось в реальность. В какой-то момент жители Вест-Энда осознали уникальный характер своего района, однако, как мы отмечали ранее, за исключением немногих интеллектуалов и художников, не проявили особой активности по сохранению Вест-Энда, ограничившись лишь случайными нескоординированными протестами.

В общем и целом люди бывают удовлетворены своими жилыми районами. С точки зрения проживающих много лет в одном и том же месте, знакомость порождает принятие и даже привязанность. Новички более склонны выражать недовольство. С другой стороны, люди могут выражать удовлетворение новым районом, несмотря на свои истинные чувства, поскольку им бывает трудно признать, что, переезжая сюда ради экономической выгоды, они фактически выставили себя дураками. Чаще всего выражают удовлетворение своим новым районом люди с высокими доходами, что неудивительно, поскольку они находятся там по собственному выбору и обладают средствами для улучшения качества жизни в этом месте. Менее обеспеченные люди проявляют меньше энтузиазма. Причины, по которым им нравится новый район, как правило, носят общий и абстрактный характер, и в то же время причины, по которым он им не нравится, более конкретны. Удовлетворенность кажется неподходящим словом, которое мало что описывает, кроме отсутствия постоянного раздражения.

Часто бывает трудно понять, что выражают произнесенные кем-то во время беседы слова «симпатия» или «привязанность». То, что человек испытывает симпатию по отношению к району, не обязательно предполагает, что он в нем останется или будет пользоваться преимущественно его удобствами и услугами. Келлер пишет:

Удовлетворенность не предполагает сильной привязанности. В ходе исследования жилых районов Западной Филадельфии большинство опрошенных назвали район «довольно хорошим» местом для жизни, однако целых три четверти из них смогли предположить, что смогут жить где-то еще. Перед началом реконструкции 75% жителей бостонского Вест-Энда сообщили, что этот район им нравится или нравится очень сильно, а 71% опрошенных считал Вест-Энд своим настоящим домом. Однако для большой группы жителей Вест-Энда «дом» был не чем иным, как просто достаточно удобной точкой для выезда в мир и для возвращения обратно. Фактически для многих наиболее ценным качеством дома был не сам дом, а то, как он расположен по отношению к другим местам616. Несмотря на заявления о симпатии по отношению к соседскому району, для которого была характерна теснота многоквартирной застройки, хорошо ощущавшаяся людьми на визуальном и слуховом уровнях, многие жители Вест-Энда сообщили, что охотно переехали бы в новый дом в пригороде при соблюдении двух условий – это должен был быть один из давно существующих пригородов близ Бостона и переезд бы осуществлялся совместно, с сохранением старых социальных связей и прежнего социального климата.

Городские жители придают большее значение качеству соседского района, нежели удобствам города в целом или качеству их собственного дома. В ходе исследования, проведенного в двух южных городах (Дарем и Гринсборо, Северная Каролина), ученые обнаружили, что большая часть их жителей, происходивших как из центральных районов, так и с окраин, как из групп с высоким, так и из групп с низким уровнем дохода, выражала удовлетворенность своим городом как местом для жизни. Их отношение к городу в целом соответствовало их отношению к своему соседскому району. Однако люди также проявляли гораздо большую охоту высказываться по поводу своего района и были гораздо критичнее настроены по отношению к нему, чем по отношению к городской среде в целом. Когда обсуждение касалось города в целом, жители проявляли большой интерес к дорогам и улицам, а также к мобильности. Однако когда им приходилось выбирать между «очень хорошим, но неудобно расположенным районом» и «менее привлекательным, но удобно расположенным районом», в три раза больше жителей высказывалось в пользу хорошего района. Удобство расположения района по отношению к другим частям города ценилось меньше. И в Гринсборо, и в Дареме соседский район значил для людей больше, чем дом. Когда нужно было выбирать между «очень хорошим домом в менее привлекательном районе» и «менее привлекательным домом в хорошем районе», в шесть раз больше людей высказались в пользу района617. Жители среднего класса хотят иметь хороший дом, однако большинство из них согласились бы на меньшее, если бы одновременно с этим приобрели реальные преимущества в виде престижа, свойственного для хорошего района. Представители рабочего класса также придавали большее значение соседскому району по сравнению с домом, однако по несколько иным причинам. Во-первых, рабочие люди с низким доходом редко имели возможность выбора между «очень хорошим» и «менее привлекательным» домом. Их также менее, чем представителей нижнего среднего класса, стремившихся улучшить свои условия, беспокоил символический статус пригорода. Чтобы оценить предпочтения рабочего класса, потребовалась отрицательная шкала, выражающая относительную степень неудовлетворенности. C точки зрения представителей рабочего класса неудовлетворенность жильем не обязательно означает неудовлетворенность соседским районом. Например, в то время как половина иммигрантов из Пуэрто-Рико в Нью-Йорке были недовольны своим жильем, только 26% проявляли неудовольствие по отношению к соседскому району618. Такое отношение согласуется с тенденцией, часто наблюдаемой среди представителей рабочего класса. Они не ограничивают свою социальную жизнь непосредственно своим домом, как обычно делают представители среднего класса, и не проводят слишком резкой границы между частным и общественным пространством.

Удовлетворенность соседским районом в большей степени связана с удовлетворенностью соседями – их дружелюбием и респектабельностью, – чем с физическими характеристиками жилого района. Жалобы на плохое жилье или небезопасные улицы часто оказываются жалобами на привычки и правила соседей. Социальные отношения, по-видимому, определяют реакцию людей на состояние их жилья или инфраструктуры и на то, как они справляются с перенаселенностью и другими неудобствами. Жители бостонского Вест-Энда, как мы отмечали ранее, были готовы к переезду, если бы это делалось сообща и с сохранением прежней социальной атмосферы. Они были удовлетворены своим районом, поскольку ценили свой тесный групповой опыт. Они не считали район трущобами и возмущались тем, что город определял его в таких терминах. В городе Гринсборо, расположенном в штате Северная Каролина, удовлетворенность городской жизнью была связана со степенью включенности в церковную жизнь. Доля высоко удовлетворенных городской жизнью мужчин, которые посещали церковь, была на 12% больше, чем доля высоко удовлетворенных мужчин, которые этого не делали. Среди женщин эта разница составляла 20%. Аналогичные результаты были получены и в Дареме. Неудовлетворенные люди, составлявшие лишь десятую часть общей выборки, жаловались на плохое состояние магазинов и транспорта, однако неудовлетворенных от удовлетворенных отличала не экономика, но прежде всего социальные отношения. Неудовлетворенные жаловались на отсутствие контактов с друзьями, с церковью и с близкими им людьми по крайней мере в два раза чаще, чем удовлетворенные. Женщины, как и следовало ожидать, больше, чем мужчины, ценят приличных и дружелюбных соседей. Они проявляли большую привязанность к своему соседскому району и большее нежелание покидать его. Общая удовлетворенность как у мужчин, так и у женщин была связана с тем, оправдались ли их надежды. Люди с образованием ниже среднего не надеялись на многое и, следовательно, демонстрировали меньшую неудовлетворенность. Люди с высшим образованием имели большие ожидания, которые в значительной степени воплощались в жизнь, такие люди обычно были удовлетворены своим соседским районом. Наибольшим уровнем неудовлетворенности характеризовались люди, имевшие диплом о среднем образовании. Имея высокие ожидания, эти люди не имели возможностей достичь их в удовлетворительной степени619.

Взгляд снизу – это точка зрения ограниченного, сурового и угрожающего мира. Его представители, способные хоть как-то сопротивляться, пытаются, как правило, в молодости, компенсировать эти обстоятельства, погружаясь в фантазии и совершая акты насилия. Несмотря на то что им приходится трудиться в условиях жестких экономических ограничений, бедные люди, так же как и богатые, могут жить очень по-разному, и, возможно, бедность обладает большим разнообразием стилей жизни, чем богатство. Богатые склонны прятать местные различия под блеском международного стиля. Бедным приходится испытывать сильные воздействия локальных или этнических традиций, а также вести свою жизнь в очень разных социально-экономических условиях. Чайнатаун, черное гетто и скид-роу620 – разные городские миры, объединяет которые только бедность и низкий социальный статус. Этот раздел посвящен представлениям, характерным для бедных, проживающих в Гарлеме и в районах скид-роу. Говоря о Гарлеме, мы будем приводить в основном мнения молодых людей. Наличие семьи, пусть и находящейся в кризисном состоянии, является фундаментальным социальным фактом, который отличает Гарлем от районов скид-роу. Между ними мало общего, хотя и чернокожим из гетто, и жителям скид-роу приходится нести на своих плечах бремя бедности и жить в приходящей в упадок городской среде. За исключением жизни в тюрьмах и концентрационных лагерях, жизнь одиноких людей в скид-роу, пожалуй, представляет высшую степень ухудшения человеческой жизни. В отличие от бедняков из гетто бедняки из скид-роу не могут отыскать утешения ни в жизнерадостности молодежи, ни в женском альтруизме по отношению к потомству, ни даже в фантазиях и насилии.

Стороннего наблюдателя больше всего поражает в гетто, подобном тому, каким был Гарлем в 1950‑х годах, его безобразие – грязь и запущенность. «Стены во многих магазинах некрашены, окна немыты, обслуживание плохое, запасы скудные. Парки, заросшие из‑за отсутствия ухода. Улицы переполнены людьми и мусором»621. Мы замечаем любопытные несоответствия: Гарлем грязен, но все же многие предприятия стремятся к благоустройству и поддерживают себя в порядке. Гуляя по улицам центрального Гарлема, прохожий, вероятно, будет впечатлен чередой парикмахерских, салонов красоты и прачечных. Люди плохо питаются, но все же в районе достаточно мест, где можно поесть и выпить, таких как пекарни, бакалеи, продуктовые магазины, винные лавки, закусочные, рестораны, бары и таверны, и они играют важную роль в уличной жизни. Воскресным утром жители Гарлема наряжаются, чтобы пойти в церковь, и служба проходит весьма благопристойно, за исключением того, что улицы запачканы рвотой и кровью, свидетельствами гнева и отчаяния минувшей субботней ночи. Общественных музеев, художественных галерей или художественных школ, не существует, несмотря на стереотипный образ чернокожего художника. Пять библиотек лишь самым незначительным образом способствуют просвещению, однако сотни баров, сотни домовых церквей622 и десятки гадалок позволяют разгуляться фантазии. Похоронные агентства, которых в Гарлеме в 1950‑х годах было 93, свидетельствовали о реальности стоявших за ними убогих, бесплодных и слишком быстро обрывавшихся жизней, однако в то же время их обилие было признаком потребности людей мечтать перед лицом смерти.

Улица безобразна и опасна, но летом она привлекает жителей Гарлема гораздо больше, чем их тесные и душные комнаты. Мужчина 35 лет выразился об этом так:

Что такое дом? Представитель среднего класса обычно представляет себе дом, который окружен лужайкой и находится в стороне от мира наполненных людьми улиц. Клод Браун писал в автобиографическом романе:

Дети, в частности, находят улицу развлечением, по сравнению с которым дом кажется скучным и безрадостным.

Дети хорошо осведомлены об убожестве их окружения. Но больше, чем физическое запустение, они переживают угрозу, исходящую от бродяг и наркоманов. Улицы могут доставлять им радостное волнение, но это радостное волнение отделяет от страха лишь тонкая грань. «В Гарлеме я всю жизнь испытывал страх, – вспоминает Браун. – Несмотря на то что я совершал поступки, которые люди считали безумными, – а это были люди, которые думали, что я ничего не должен бояться, – я боялся почти всего»625. Гарлемских шестиклассников попросили поделиться впечатлениями от их квартала. Типичными ответами были: «мой квартал грязный и убогий», «в моем квартале грязно и отвратительно воняет… из мусорного бака все вывалено на тротуар, а еда разбросана по земле», «рядом с моим кварталом на тротуаре нет деревьев, как в парке с той стороны…» Когда детей спросили, как бы они улучшили свой квартал, одиннадцатилетние и двенадцатилетние школьники советовали избавиться от бродяг и наркоманов, построить новые дома с горячей водой «каждый день», посадить деревья и сделать улицы пригодными для игры, устранив бездомных и припаркованные автомобили626. Считается, что приватность – характерная ценность среднего класса. Представители рабочего класса более терпимы к многолюдности. Многие даже ценят неформальное общение родственников и близких друзей без границ в тесной компании. Однако приватность до определенной степени фундаментальная потребность человека, и этой определенной степени часто не удается достичь в переполненных комнатах Гарлема. Даже дети остро ощущают свойственный для их домов недостаток приватности. К примеру, Герберт Коль взял шестерых гарлемских детей с собой в Гарвард. Они остановились в гостинице Brattle Inn. Вскоре выяснилось, что Гарвард интересовал молодых людей мало. Они хотели оставаться в комнатах и наслаждаться роскошью уединения, тишины и собственных кроватей627.

Подростки и дети, живущие в Гарлеме, очень мало знают о внешнем мире. Фантазия вытесняет реальность. Подростки притворяются, что обладают знаниями, которых на самом деле у них нет. Одни изображают из себя мелких преступников, другие – студентов колледжей. Неуправляемые активность и насилие перемежаются вялостью и отчаянием. Нижеследующий разговор между социальным работником и девятнадцатилетним юношей передает настроение, которое было характерно для подростков шестидесятых годов:

Знания местных о Нью-Йорке за пределами Гарлема весьма ограничены. Дети из класса Герберта Коля понятия не имели о существовании Колумбийского университета, хотя могли видеть его из окна классной комнаты. Поездки в центр города за пределы Гарлема были для них настоящим испытанием. Когда молодые люди вышли из метро, они обнаружили, что им трудно связать блестящую Парк-авеню с роскошными многоквартирными домами, швейцарами и чистыми тротуарами, с той Парк-авеню, которая им известна: «А где рельсы? Где ведра для мусора?»629 Клод Браун в автобиографическом романе описал первую встречу с Флэтбушем (его привела в это незнакомый район Нью-Йорка работа посыльного):

Житель скид-роу занимает самое низкое положение в иерархии статусов западного общества. Мало кто из людей подвергается такому очевидному презрению со стороны респектабельных людей, чем «Бродяга из Бауэри»631. Поскольку никто не рождается бродягой, каждый из его обитателей утрачивает свой статус, когда переезжает туда. Это нижняя точка нисходящей мобильности. Скид-роу возникают в крупных американских городах в качестве экологической ниши для бездомных приблизительно в начале 1870‑х годов. Они быстро начали расти на рубеже веков и достигли своего пика тридцатью годами позже, во времена Великой депрессии, когда, по самым скромным подсчетам, без крова остались более полутора миллионов человек. С началом Второй мировой войны численность обитателей скид-роу быстро сократилась. В 1950 году число обитателей скид-роу в американских городах оценивалось в 100 000 человек.

Облик скид-роу ни с чем не перепутаешь. Почти в каждом крупном городе рядом с центральным деловым районом или крупным транспортным узлом можно обнаружить рассыпавшуюся серую мозаику дешевых отелей и ночлежек. Пивные, дешевые рестораны, магазины подержанных вещей и ломбарды; агентства по трудоустройству, предлагающие неквалифицированную работу, и миссии, обещающие бесплатную еду и спасение. Безучастные мужчины, стоящие группами или слоняющиеся вдоль залов игровых автоматов или рядов мусорных баков, – обычное зрелище. Их образ жизни кажется среднестатистическому горожанину чем-то настолько невероятным, что наиболее крупные скид-роу становятся туристической достопримечательностью. Некоторые романтики видят в этом беззаботную жизнь, однако для большинства – это крайняя степень падения. Журналист, которого интересуют человеческие истории, может рассчитывать на то, что встретит на скид-роу настоящих профессоров в этом вопросе; социолог, исследующий негативные факторы окружающей среды, неизбежно столкнется с алкоголиками, происходящими из неблагополучных семей632. Люди, пребывающие на периферии человечества, не выражают свои ощущения словами. Они, похоже, готовы подтвердить любые предубеждения, которые имеют относительно них посторонние. Исследования, как правило, разрушают романтические образы. Боуг считает, что жизнь в скид-роу лучше всего описывает пара таких картинок:

Жизнь на улице насыщенная, но серая. Ранним утром, в то время как большая часть города еще спит, тротуары начинают заполняться людьми. Шаркающие перемещения по улице продолжаются до девяти или десяти вечера, после чего все постепенно стихает. По субботам и воскресеньям тротуары заполнены пешеходами и праздношатающимися. Люди выходят поглазеть на витрины и пообщаться. Смотреть в витрины можно часами, чтение меню и выбор места, чтобы поесть, – часто главное решение за день. Люди собираются небольшими группами у входов в отели, на углах улиц и возле любимых пивных, чтобы пообщаться со знакомыми. Общение часто приводит их в пивные. Многие лежат у стены, наблюдая, что делают люди. Главное богатство скид-роу – время, и, как всякое большое богатство, это бремя. Самое популярное занятие после наступления темноты – просмотр телевизора. На втором месте по популярности – выпивка. Чтобы выжить зимой в северном городе, требуются дополнительные усилия. Зима делает людей еще более одинокими. Продуваемые ветром обледенелые улицы препятствуют тем занятиям, которые в теплую погоду милостиво помогают жителям скид-роу тратить их время. В холодную погоду телевидение еще больше, чем обычно, помогает отключиться в физическом и психологическом смысле. Обитатели Скид-Роу также ищут тепла в читальных залах библиотек, а впав в отчаяние, спасают свои души в миссиях за несколько часов тепла и бесплатную еду. Помимо еды, самая насущная проблема бродяг – место для ночлега. Добропорядочный гражданин может ночевать только в спальне или, в исключительных обстоятельствах, на диване или в спальном мешке. Однако для городского кочевника со скид-роу спальней может оказаться сотня различных мест – котельная, вагон с хлопком, лестничная клетка, мусорный ящик, будка весовщика, туалет в отеле, зал игровых автоматов, церковь, погрузочная площадка и т. д.635.

Можно ли здесь говорить о топофилии? Большинству обитателей чикагского скид-роу не нравится среда, которая их окружает, однако значительное меньшинство – возможно, четверть – утверждает, что нравится. Впрочем, большинство в списке этих «нравится» – просто способы адаптации, необходимой для выживания. Скид-роу предлагает своим жителям определенные преимущества – анонимность, дешевизну жизни, близость к миссиям и благотворительным учреждениям. Некоторые жители отзываются о районе более позитивно, одобряя его, потому что «чувствуют себя здесь как дома», «находят жизнь здесь интересной» или «могут быть самими собой» и «делать все, что им заблагорассудится». Что касается того, чего не любят жители скид-роу, нужно отметить, что им гораздо больше, чем унылое физическое окружение, не нравятся люди с их пьянством и низким социальным статусом636.

В этой главе мы увидели, насколько по-разному можно оценивать город. На уровне абстракции город можно отождествить с простым хвастливым эпитетом, сводящим его к одной-единственной черте – баварской сосиске или солнечному свету. Это символ человеческой жадности и деградации, но также и метафора высших достижений человека. На уровне жизненного опыта обнаруживается, что установки по отношению к окружающей среде, характерные для разных территориальных сообществ – старинных аристократических и усиливающихся новых, принадлежащих к низшим и средним классам, едва ли в чем-то совпадают. У руководителя компании, каждый день ездящего на работу из пригорода, у ребенка из гетто, сидящего на крыльце, или у бродяги, который имеет в своем распоряжении массу времени, не имея ничего другого, – образы города очень разные. Какие выводы из этого мы можем сделать? Четыре из них заслуживают внимания.

(1) Соседский район – очень трудноуловимая идея. Личное пространство всегда ограничено, хотя, возможно, у представителей рабочего класса оно больше, чем у состоятельных жителей пригородов. Представители рабочего класса могут воспринимать в качестве своего личного пространства участок улицы, угол улиц или общий двор. Так они и ощущают свой соседский район. Личное пространство жителя пригорода из среднего класса может не простираться далее границ его дома и лужайки. Однако как идея соседский район представляется руководителю компании из «белых воротничков» чем-то намного более обширным, чем бедняку из рабочего класса.

(2) Люди, независимо от экономического класса и культуры, склонны полагать главным критерием качества окружающей их среды не столько ее физическое состояние, сколько то, насколько приличны их соседи.

(3) Вообразимость города, то есть то, насколько четко и в каком количестве воспринимаются и удерживаются в памяти образы города, не обязательно возрастает с опытом городской жизни.

(4) Большой город часто известен нам на двух уровнях: на уровне крайней абстракции и на уровне конкретного опыта. С одной стороны, город – это позволяющие нам ориентироваться символы или изображения, представленные в виде открыток или слоганов. С другой – это соседский район, который известен нам из личного опыта.

Пригород – это идеал. Для жителей развитых стран Запада со средним уровнем дохода это слово означает образ жизни, который сочетает в себе все лучшее, что есть в сельской и городской жизни, однако лишен их недостатков. С другой стороны, слово «субурбия», появившееся гораздо позже, кажется, выражает иронию по отношению к этому идеалу637. Образованные и утонченные люди, должно быть, питают к пригородной жизни амбивалентные чувства. Профессор, преподающий в университете литературу, признается в том, что живет в Гринэйкерс638, с такой же легкой неохотой, с какой сообщает, что у него есть цветной телевизор.

О «мифах и реальности» пригородов написаны статьи и книги. Среда, в которой проживает более трети американцев, порой представляется чем-то на удивление неуловимым. C городом такого не происходит. Что бы мы ни думали о городе, он реален. Такое отношение отчасти объясняется романтизмом наоборот639: он побуждает нас отождествлять реальность со всем твердым и устойчивым, коммерческим и грубым, теми чертами, которые ассоциируются с городскими центрами. Еще одна причина такого восприятия – первичность городского опыта. Образы пригорода рождаются как ответ на образы города. Когда город воспринимается как воплощение идеи Вселенной или центр цивилизованности и свободы, жить за его пределами – в пригородах – значит находиться на периферии, в сумеречной зоне, где люди не способны полностью проявить свою человечность. С другой стороны, когда город описывается как нечто чудовищное, «вертепы нечестия»640, пригороды обретают ореол романтики, если не святости. Ни в том, ни в другом случае пригород не является чем-то сколько-нибудь реальным по отношению к городу. Поскольку писатели склонны изображать отъезд из города следствием свободного выбора, пригород также представляется утопией, чем-то средним между двумя значениями этого слова – «желанным местом» и «не-местом». Социологи полагают, что переезд из сельской местности в города в XIX веке определялся экономическим давлением, однако массовый отток населения в пригороды, происходивший в XX веке, скорее, объяснялся идеей «поиска подходящей среды». В этой главе я попытаюсь описать некоторые распространенные реакции на пригород в их диалектической связи с образом и реальностью города.

Как мы видели выше, подтекстом традиционного города является космос. Традиционный город символизирует центр, то есть сакральное и упорядоченное пространство, стеной огороженное от профанного мира. Когда жители средневекового города хвастались тем, что городской воздух делает их свободными, они понимали, что за пределами городской стены свобода была ограничена: за воротами толпились небогатые торговцы, а в сельской местности трудились под зорким оком своих владык крестьяне и крепостные. Средневековый ученый Алан Лилльский (ок. 1120 – 1202) сравнил Вселенную с городом. В центральном замке, Эмпирее, на троне восседал император. Пониже, на небесах, обитало ангельское рыцарство, а люди были вытеснены на окраину и проживали за городской стеной. К. С. Льюис отмечает изысканность, с которой Алан лишил наш вид даже горького утешения считать себя отверженными, превратив человечество в простых обывателей из пригорода641. В наши времена на «центральность» города намекают указатели, которые можно увидеть на границах французских городов, – Centre-ville et toutes directions642.

Город – символ цивилизованности. Слово «цивилизация», впервые введенное в обиход в середине XVIII века, поначалу означало просто вежливость и учтивость, которых, как предполагалось, можно было ожидать, оказавшись в компании горожан. Быть жителем пригорода, таким образом, – это не совсем то же самое, что быть неотесанным деревенским жителем. В буквальном смысле быть sub-urban – значит быть не только «не совсем городским», но и «менее воспитанным», «не очень вежливым», «не совсем цивилизованным»643. За этим, конечно, стояли факты: за пределами традиционного города оказывались представители самых непрестижных профессий и сословий, изгои общества. В одном из диалогов, включенных в «Кентерберийские рассказы» (1386), Чосер отразил отношение своих современников к пригородам:

В Англии, как и на континенте, пригороды начались с расселения за городской стеной людей, которые во всех смыслах находились на задворках городского общества. К XVI веку и во Франции, и в Англии в городах выделяются предместья (faubourg и fore-streets)645. Они обладали общими чертами. К примеру, за пределами города размещались гостиницы, увеселительные заведения, небольшие промышленные предприятия и такие неприятные ремесла, как мыловарение и кожевенное производство646. В пригородах селилась английская беднота, а также приезжие иностранцы, занимавшиеся ремеслами и вступавшие в конкуренцию с городскими гильдиями. Во времена Тюдоров поддерживать закон и порядок в лондонских пригородах было непросто. Согласно народной этимологии, первый из элементов, образовавших слово faubourg, толковался как faux, то есть «имитация» или «подделка». Хотя слово faubourg («предместье») сейчас утратило первоначальную ассоциацию с бедными кварталами, слово faubourien («слобожанин») все еще ее сохраняет.

Идея иерархического градиента, понижающегося по мере движения от возвышенного центра к скромным окраинам, была представлена в идеальной форме в столице Мидии Экбатане. Даже в XX веке в последовательности зон большого мегаполиса сохраняется определенный ценностный градиент. Ричард Сеннет отмечает: «Города представляли собой кольца социально-экономического благосостояния, с располагавшимися на окраинах фабриками и прилагавшимися к ним рабочими пригородами или кварталами, а затем все более богатыми по мере приближения к центру города жилыми районами»647. В центре города располагались монументальные здания, предназначенные для администрации, торговли и искусства. Вплоть до Второй мировой войны европейские города, такие как Турин, Вена и Париж, придерживались этой модели. Один из лучших жилых районов Парижа располагается между площадью Звезды и Булонским лесом648. Богатые могли позволить себе оставаться в городском центре, в то время как растущие с 1870‑х годов цены на землю вынуждали бедняков перебраться в пригороды. Утонченные европейцы предпочитали жить поближе к культурным объектам, располагающимся в центре города. Исследование, проведенное в Вене в 1950‑х годах, показало, что 82% опрошенных хотели бы жить в центре города. Даже в Соединенных Штатах такие крупные городские центры, как Нью-Йорк, Бостон и Чикаго, до начала нынешнего столетия представляли собой традиционную городскую структуру.

Пока центры городов продолжали сохранять состоятельное население и культурный статус, пригороды, образно говоря, оставались за пределами городской стены. Однако со времен промышленной революции все более распространенными становились искажение и инверсия традиционного социально-экономического градиента. Центры торговых и промышленных городов Европы, не обладавших серьезными культурными институтами, были загрязнены и перенаселены бедняками, жившими неподалеку от своих рабочих мест. За их границами простирались пригородные зоны возрастающего благосостояния. Центры американских городов, особенно старых городов среднего размера, находились в хорошо заметном упадке, а пригороды и отдаленные торговые центры становились богаче и красивее. Именно в центре города, рядом со старым железнодорожным вокзалом, можно обнаружить дешевые отели, забегаловки и их убогих клиентов. Модные рестораны и новенькие блестящие мотели расположены на окраинах города. Житель пригорода восседает на троне в своем полутораэтажном особняке649, в то время как центральная часть города, включающая в себя мэрию и государственные учреждения, пребывает в нищете.

В V веке до н. э. Афины были грязным переполненным городом с узкими извилистыми улицами и маленькими, темными, душными домами. Афинянин ценил свою публичную репутацию и общественные места в городе, которые позволяли ему совершать значимые поступки. Дом, семейная жизнь и телесные удобства считались менее важными. Это, однако, была только одна сторона картины, поскольку многие горожане имели дома в сельской местности и по меньшей мере часть года проводили вдали от тесноты, шума и трудностей городской жизни. Неявным признанием достоинств сельской местности было размещение гимнасия и академии за городскими стенами. Открытые и величественные публичные места императорского Рима соединялись с густым лабиринтом ветхих домов и узких грязных улиц. Дома аристократов стояли вперемежку с доходными домами, населенными плебсом, а для того чтобы спастись от зловония городского воздуха, богатые римляне строили виллы в пригородах. Римские аристократы любили роскошные особняки, в которых залы для пиршеств возвышались над морем и многочисленными плавательными бассейнами. «Рим ранней империи напоминал некоторые районы Калифорнии»650.

Центр города был ареной общественной деятельности. Несмотря на стресс и напряжение, жизнь в городе приносила честолюбивым людям удовлетворение. Кроме того, богатые всегда могли на время уехать. Если и были когда-нибудь времена, когда преимущества жизни в городе перестали казаться людям притягательными, то это были первые десятилетия промышленной революции, отличавшиеся высоким уровнем загрязненности городской среды. Бегство в пригороды, ставшее возможным во второй половине XIX века благодаря улучшению транспорта и росту доходов, нужно рассматривать в контексте упадка городских центров, причиной которого было неконтролируемое промышленное загрязнение и чрезвычайная плотность рабочих, поденщиков и их семей, теснившихся в жалких, грязных жилищах. Трудно забыть созданный Диккенсом образ Кокстауна651. Не менее красноречивыми бывают официальные отчеты того времени, простое перечисление фактов в которых напоминает описание ада. Вот, например, в каких выражениях полицейский инспектор описывал бедные кварталы Глазго:

По словам американского философа и историка Льюиса Мамфорда, городской упадок был настолько силен, что обретал смысл старый клич, призывавший спасать первыми женщин и детей. «В этой созданной коммерцией и промышленностью новой городской среде жизнь действительно была настолько опасна, что самым разумным действием было бегство оттуда со всем своим имуществом, подобное бегству Лота и его семейства из душного ада Содома и Гоморры»653. К сожалению, подобный исход был по силам лишь состоятельным людям и профессионалам из среднего класса. Они бежали от городского безобразия, угрозы болезней и от самих бедняков, «опасаясь их нездоровья и грязи», как выразился один писатель в 1850 году.

Какие еще аспекты городской жизни вызывали отвращение? Тесные и душные жилища, даже у аристократии и представителей высшего среднего класса. К примеру, дом 28 по Восточной 20‑й улице в Нью-Йорке, в котором родился Теодор Рузвельт, располагался между двумя другими домами. Рузвельт описывал центральную комнату второго этажа, библиотеку, как помещение «без окон и, следовательно, доступное только ночью». Горожане также стремились бежать от удушающих условностей и ограничений городского общества. В пригороде можно было быть самим собой, жить без церемоний и делать в собственном маленьком мире все, что заблагорассудится. Этот идеал звучит знакомо и современно, хотя его провозглашал еще итальянский гуманист Леон Баттиста Альберти в XV веке. Еще одной причиной переезда было желание спастись от новых иммигрантов. Во второй половине XIX века англо-американский колорит городских жилых районов США начал размываться сильным притоком ирландских, восточноевропейских и итальянских переселенцев. С точки зрения старожилов, пришельцы страдали двойным пороком: бедности и незнакомых, а следовательно, неприемлемых обычаев. В недавние времена мегаполисы северо-восточного побережья наводнили пуэрториканцы и чернокожие. Белые представители среднего класса снова ответили на это бегством. Об этом мотиве – который теперь в основном презирают – редко говорят вслух. Новые жители пригорода предлагают положительные, респектабельные объяснения. Они переехали, потому что «пригород хорош для воспитания детей» и, что говорит о многом, потому что они предпочитают жить «среди себе подобных».

Основной причиной бегства из города был и остается смутный страх не справиться, страх перед хаосом и разнообразием городской жизни. Дэвид Рисман описывает, что повстречал в одном из пригородов Чикаго нескольких чрезвычайно успешных мужчин, которые руководили в городе фирмами или юридическими агентствами, но, похоже, получали огромное удовольствие от простоты и, казалось бы, незначительных подробностей пригородной жизни. Они казались погруженными в мелочи и «проводили много времени, обсуждая, нужно ли держать собак на поводке, следует ли установить парковочные счетчики на главной торговой улице и какими должны быть виды разрешенного использования незначительных территорий. Позабыв о серьезных вопросах жизни большого города, а возможно, и всей страны, они обратились к намного более легким проблемами периферии»654.

В центре образа субурбии – комфортная жилая среда, предназначенная для представителей высшего и среднего класса. Пригороды, однако, бывают разных типов, которые отражают социально-экономический статус населяющих их людей, наличие или отсутствие промышленности и возраст этих территорий. Пригороды – это обычно один из этапов превращения сельского образа жизни в городской. Для понимания ценностей и установок жителей пригородов необходим краткий экскурс в историю их развития. История позволяет увидеть, как менялись значения того, что описывалось термином «пригород».

Археологические находки свидетельствуют, что ко II тысячелетию до н. э. население уже распространилось за периметр стен города Ура. Это один из самых ранних известных примеров расселения вне пределов города. Если понимать под пригородом растущую городскую периферию, то это явление повторялось неоднократно, всякий раз, когда территория города расширялась за счет сельской местности. Однако из‑за отсутствия документальных свидетельств редко можно сказать что-то конкретное о том, было ли применимо по отношению к этим давно ставшим прахом городским территориям деление на «город» и «пригород». Все, что от них осталось, – это стены как прием, посредством которого градостроители обозначали пределы своей сферы деятельности. В Древнем Китае у большинства городов были стены. Концентрические стены отмечали последовательность этапов включения пригородных сообществ в состав города. Торговцы и ремесленники концентрировались за городскими воротами, и со временем их численность достигла такого уровня, что им потребовалась защита в виде стены. Пригороды могли расти быстро. К примеру, в 1420‑х годах, несколько десятилетий спустя после завершения строительства крепостной стены Пекина, за южной стеной вырос большой пригород, в котором проживало более ста тысяч семей. Торговцы со всех концов империи и из‑за ее пределов строили там свои дома и лавки. К середине XVI века (около 1552 г.) разросшийся пригород оградила новая стена, сформировав Внешний, или Южный, город. Концентрические стены были возведены и вокруг старых европейских городов, таких как Париж. Начиная с позднего Средневековья эти города также постоянно перерастали границы, создаваемые своими стенами.

В пригородах проживали беднейшие слои населения, включавшие в себя купцов, ремесленников, владельцев гостиниц и иностранцев, однако там селились и богатые люди тоже. Например, уже к XIII веку за стенами некоторых итальянских городов сформировались предместья, состоявшие из вилл и усадеб, окружавшихся роскошными садами. Богатые поместья с дорогими особняками формировали пояс шириной в три мили (4,8 км) вокруг Флоренции. Венецианские семьи имели виллы на реке Брента. Пригород, замечает Мамфорд, «может быть описан как коллективная городская форма загородного дома – дом в парке». Пригородный образ жизни «порожден легкой, игривой, расточительной жизнью аристократии, которая развилась на основе сурового, воинственного, напряженного быта феодальной крепости»655.

В начале XVIII века в английском ландшафте впервые появляется регулярное сообщение между пригородом и городом. Такой город, как Эпсом, был не только курортом и местом, где проводились сельские ярмарки, но также и пригородом Лондона, расположенным от него приблизительно в пятнадцати милях (24 км)656. Коммерсанты селились в Эпсоме со своими семьями и ежедневно ездили на работу в город. Это придает пригороду новый смысл. С XVIII века на смену пригороду, сформированному виллами аристократов, которые проживали в них в течение длительного времени, приходит пригород коммерсантов из среднего класса, которые могли жить в пригороде и управлять своими делами в городе. Развитие транспорта сделало возможными поездки на работу и обратно. До 1700 года в пригороде существовало два типа жителей: бедняки, которые жили и работали там же, и праздные богачи, удалявшиеся в загородные поместья на лето. Такой образ жизни почти не требовал перемещений. По мере того как улучшались транспорт и дороги, виллы и летние дома начали появляться в любых живописных местах, невзирая на их удаленность, а на городской периферии возникли пригороды, в которых разместились горожане, каждый день ездившие на работу в деловой центр. Вскоре пригороды обрели не только респектабельность, но также и репутацию мест, где царит высокомерие и склонность к сельским фантазиям, которые уже в 1782 году высмеивал в стихах поэт Уильям Купер (William Cowper, 1731–1800):

В середине XVIII века Лондон рос так быстро, что один из персонажей романа Тобайаса Смоллетта (1771) заметил: «Лондон перебрался за город»658. Вокруг самых богатых коммерческих и мануфактурных центров Англии также выросли необходимые для них процветающие пригороды. Биркенхед, к примеру, возник после наполеоновских войн как место жительства богатых ливерпульских купцов. Семьи приезжали сюда «ради приятных сельских пейзажей, прекрасных видов на реку и удивительной легкости, с которой городская суета обращалась здесь в спокойствие сельской местности»659. Еще одним жилым спутником Ливерпуля стал Саутпорт, переживший особенный расцвет после открытия железной дороги в 1848 году. Хотя происходивший в XVIII – начале XIX века рост городов был стремительным, однако он не мог идти ни в какое сравнение со взрывной экспансией крупных городов на окружающие их территории, которая последовала в конце викторианской эпохи и несколько после. Она стала возможной благодаря двум важным инновациям в области транспорта: сначала – железной дороге, а затем автомобилю.

Железная дорога и развитие общественного транспорта создали экономическую базу для переезда в сельскую местность нового класса населения. Вслед за состоятельными слоями в пригородный исход отправились представители среднего класса. Направление роста пригородов определялось протянувшимися во все стороны железными дорогами. Сначала новое жилье группировалось поблизости от железнодорожных станций, которые располагались на расстоянии примерно трех-пяти миль (4,8–8 км) друг от друга. Этот ранний тип пригорода был невелик. В таких поселках редко проживало до 10 000 человек, поскольку предполагалось, что все эти люди, за исключением обеспеченных, которые могли позволить себе содержать лошадей и экипаж, должны были жить в нескольких минутах ходьбы от железнодорожного вокзала. Жилые пригороды, населенные представителями высшего и среднего класса, нанизывались, подобно бусинам, на нитку железнодорожной ветки. Каждый из них был окружен деревенской зеленью. Сами дома были просторными, располагались на собственных участках, а начиная с 1850 года планировка домов и улиц постепенно отказывалась от городской прямолинейности. Дома строились в стиле эксцентрической романтики, а улицы делались извилистыми в подражание природе. Хотя эти богатые пригороды подвергались критике за свою социальную безответственность, они были очень привлекательными с точки зрения созданной в них среды. Появление железной дороги и трамвая позволяло переезжать в пригороды и представителям рабочего класса. К сожалению, новые дома, которые строились для них на городской периферии, отличались ненамного большей изобретательностью, чем переполненные квартиры, которые они оставляли в городе. Воздух в пригороде был чище, однако в остальном дома рабочего класса представляли собой угрюмые, произведенные в массовом порядке жилые комплексы, размеры которых зачастую были достаточно велики, чтобы природа казалась их жителям настолько же далекой, как и тогда, когда они жили в центре города. Даже санитарная инфраструктура была в них ненамного лучше. Главным достоинством загородной жизни считалась более здоровая окружающая среда – на деле, однако, преимущества деревенского воздуха сводились на нет некачественным строительством, плохим водоотведением и недостатком водоснабжения за пределами города.

Тенденция к разрастанию городов, начавшаяся в эпоху железных дорог, продолжилась и ускорилась, когда началось массовое производство автомобилей. В течение трех десятилетий автомобиль превратился из игрушки для богачей в основное средство передвижения. Это была в первую очередь американская история успеха. Автомобили, число которых в Соединенных Штатах в 1920 году составляло 9 миллионов, к 1930 году увеличились до 26,5 миллиона, а к 1950 году приблизительно до 40 миллионов штук. Эти цифры свидетельствуют о значительном повышении мобильности населения, а также об общем росте экономического благосостояния, продолжавшемся, несмотря на серьезные отступления, такие как Великая депрессия 1930‑х годов. В конце викторианской эпохи представители рабочего класса получили возможность переезжать в пригороды благодаря не только железным дорогам, но и, что не менее важно, стабильной работе, укороченному рабочему дню и высокой заработной плате – другими словами, благодаря экономическим факторам. Аналогичным образом взрывной рост американских пригородов XX века, особенно характерный для 1920‑х годов и для периода, последовавшего за окончанием Второй мировой войны, совпадал с периодами экономического бума.

Самыми замечательными особенностями современной городской экспансии являются ее масштаб и скорость. Пригороды возникают «за одну ночь». Они строятся «в спешке». Рассмотрим Торонто660. В 1941 году общее население трех располагавшихся на окраине города поселков Этобико, Скарборо и Норт-Йорк составляло 66 244 человека. В 1956 году там жило уже 413 475 человек. Пять лет спустя это число возросло до 643 280. На территориях, где прежде проживали всего три или четыре сельские семьи, всего лишь год спустя стояли уже от 500 до 1000 пригородных домов. В 1961 году в Большом Торонто было уже около 2 000 000 человек, и более половины этого населения проживало за пределами города. На каждого человека, проживавшего в 1961 году в районах старой застройки, приходился еще один человек, живший в жилом районе не более пятнадцати лет. Статистика драматически быстрого роста пригородов стала обыденностью, и действительно, нет необходимости обращаться к цифрам, чтобы подтвердить настолько очевидную вещь, как повсеместный рост пригородов. Термин «спрол», которым его описывают, говорит сам за себя661. В отличие от аккуратно спланированных поселков, предназначенных для верхнего среднего класса, пригороды нижнего среднего класса и недавно разбогатевших представителей рабочего класса – это море однообразных домов, кварталов и микрорайонов, которым нет ни конца, ни начала. Пригородные поместья богачей и высокооплачиваемых специалистов – это анклавы утопии в обширном «кирпичном краю»662, окружающем центр города.

Услыхав о пригороде, большинство североамериканцев, скорее всего, представят себе полутораэтажные дома, извивающиеся улицы, тротуары, уставленные трехколесными велосипедами, аккуратные газоны и раскидистые деревья. На деле пригороды сильно отличаются друг от друга в зависимости от обстоятельств их возникновения, цены, размера, времени использования, организации управления, а также в связи с доходами, уровнем образования и стилем жизни их обитателей. Внешний вид пригородов отражает эти различия. Имеют свое значение и географические факторы – например, такие, как удаленность от центра города и характер местности: поросшие лесом холмы или пашни на равнине. В основе своей пригород может быть деревней, которую наводнили и присвоили себе горожане, или совершенно новым поселком, который был построен на месте кукурузных полей крупным девелопером с использованием современных технологий. Это может быть старый жилой район поблизости от даунтауна, который состоит из окруженных вековыми деревьями просторных домов, выстроенных на относительно небольших участках, и нескольких уютных магазинчиков, которые торгуют чем-нибудь особенным, или расположенная на городской периферии и ориентированная на представителей верхнего среднего класса новая территориальная община с большими домами в стиле ранчо, просторными пустыми лужайками перед домами, широкими тротуарами и огромным торговым комплексом. Пригород может располагаться на поросших лесом холмах и состоять из домов, построенных по одному проекту, детали которого были приспособлены к этой местности, или выстроен в полях и отличаться стилевым и конструктивным разнообразием домов и ландшафтного дизайна. Пригород может состоять из рядовых домов с практически идентичными квартирами или роскошных особняков, поставленных на участках площадью один акр (40 соток).

Как таковые, пригороды представляют собой этап процесса урбанизации. Со временем в них появляются не только городские удобства, но и менее привлекательные городские черты. Обеспеченные жители пригородов знают об этом и изо всех сил стараются защитить свои маленькие утопии от перемен, достигая немалого успеха благодаря своей организованности и богатству. Для большинства жителей пригородов перемены неизбежны. Во многих случаях люди хотят их и осуществляют намеренно, поскольку, в отличие от представителей обеспеченного класса, которые могут позволить себе переезд в поселки со всеми удобствами, представители среднего класса часто переезжают в полупостроенные поселки, многочисленные недоделки которых сводят на нет присущую им новизну и аккуратность. Плохо это или хорошо, но облик пригородов может существенно измениться всего лишь за десятилетие. Процитируем пару мест из замечательного описания Левиттауна на Лонг-Айленде, составленного социологом Уильямом Добринером. В первом отрывке приводится состояние поселка в 1950 году, когда он был совершенно новым, во втором – то, как он выглядел дюжину лет спустя.

Двенадцать лет спустя большая часть этой новизны пропала. Много молодых деревьев погибло. На некоторых улицах почти не осталось деревьев, в то время как другие утопают в загородной зелени. Как сторонний наблюдатель, Добринер, кажется, не был особенно впечатлен любительским благоустройством. Однако, как косвенно следует из его описания, с точки зрения самих жителей попытки благоустройства не воспринимались как что-то неудачное, но, напротив, казались выражением свободы творчества, в которой им было отказано в городе. Добринер пишет:

Жилые пригороды экономически и культурно паразитируют на городе. Некоторые общины пытаются выделить участки под создание культурных учреждений и таким образом добиваются определенной независимости. Они привлекают на свою территорию экологически чистые предприятия, которые позволяют создать рабочие места и облегчить бремя школьного налога. Два пригорода Миннеаполиса, Хопкинс и Голден-Вэлли, могут похвастаться промышленными предприятиями, которые предоставляют столько рабочих мест, что их потребности нельзя полностью закрыть при помощи одного местного населения666. Однако даже богатым территориальным общинам трудно поддерживать культуру любого масштаба, пока они не сумеют объединить ресурсы. Благодаря привлечению музыкантов и аудитории из других городов расположенный в штате Нью-Йорк округ Вестчестер сумел создать и поддерживать три симфонических оркестра. Некоторые пригородные территориальные общины Лонг-Айленда налаживают более тесные контакты друг с другом, чтобы обмениваться культурной информацией, организационными методами и даже аудиторией667.

Пригороды могут меняться по разным причинам. Одни уступают натиску бизнеса или промышленности, другие – намеренно стремятся к этому, третьи – переживают вторжение меньшинств, а четвертые их приветствуют. Пригород может усердно стремиться к улучшению своей общественной библиотеки и других культурных учреждений. Все это шаги к другому, более урбанистическому образу жизни, возможно, даже капитуляция, невольная или добровольная, перед городскими силами и ценностями.

Среди самых старых из множества разнообразных мотивов переезда в пригород – стремление к здоровой среде и менее формальному образу жизни. Мы неоднократно отмечали, что сложности городской жизни усиливают тягу к природе и сельскому быту. Городская среда в одно и то же время красива и отвратительна, соблазняет и вызывает раздражение. Люди со средствами всегда могли найти утешение в своих загородных поместьях. Характерное для западного общества отношение к природе выразилось в романтическом движении XVIII и XIX веков. Хотя здоровье и физическое благополучие были важными мотивами для романтиков, восхвалявших сельскую жизнь, однако центральным мотивом этого движения была идея добродетели. Сельский ландшафт и крестьянский труд были связаны с нравственным совершенством. Город был символом порока и бесплодных усилий, местом, где люди бились ради власти и суетной славы, но все же были вынуждены уступать примитивным социальным условностям. Сельская местность была олицетворением жизни – жизни, которая проявлялась в плодах земных, зелени, чистой воде и чистом воздухе, здоровой семье и свободе от произвола политических и социальных ограничений.

Некоторые из этих деревенских ценностей были перенесены на пригород. В центре идеального образа пригородной жизни иногда оказываются природа и здоровье, иногда – семья, иногда – свобода жить собственной жизнью. Романтическая традиция одинаково важна и для Европы, и для Америки – их пригородные ценности имеют много общего, однако существуют и заметные различия. Наиболее амбициозные представители английского среднего класса переняли от своей аристократии определенный снобизм. Для английской буржуазии было куда важнее, чем для буржуазии американской, обладать расположенным в подходящем месте домом, имитирующим загородное поместье высшего общества. Как отмечал историк Гарольд Диос, в начале викторианской эпохи некоторые адреса лондонских пригородов напоминали «однообразное, но специально производившееся перечисление <аристократических титулов> – Дебретт-Берлингтон, Монтегю, Аддингтон, Мельбурн, Девоншир, Бедфорд и т. д.». Живший в пригородах средний класс также пытался имитировать аристократическую архитектуру, по крайней мере ее декоративные детали668. Самые старые из американских пригородов, населенных представителями высшего класса, напротив, носили незатейливые географические названия – Уэстпорт, Шейкер-Хайтс, Гросс-Пойнт, Уайтфиш Бей и Эдина. Названия поселков среднего класса, возникших попозже, как правило, отсылают к сельскому идеалу и ностальгии. Это такие территориальные общины, как Пайнвуд, Голден-Вэлли, Кантри-Виллидж, Кодбери-Ноллс, Суит-Холлоу, Фэйрлон, Грин-Мэншн, Викториан Вудс669.

Образ американского пригорода обогащается традициями и ценностями, характерными для США. Его можно возвести, например, к аграрному идеалу, описанному Джефферсону в образе независимой семейной фермы670, к идее демократии малого города, и к традициям фронтира, сочетающим такие разнородные элементы, как индивидуализм, противопоставление человека и природы, помощь ближнему, когда в этом возникает необходимость671. Рассмотрим каждый из этих источников по очереди, проследив, как он выражается в среде современного пригорода.

Популярные названия пригородов обычно напоминают о каком-то аспекте природы или сельской местности. Этот факт можно рассматривать как еще одно свидетельство ностальгии американцев по сельской жизни. Газон перед домом и сад позади дома заменяют собой ферму, а домашние животные – скот. Являясь приметами иного образа жизни, газон и домашние животные становятся для городского человека, не имеющего опыта сельской жизни, скорее бременем, чем радостью. Газон и сад, в частности, являются видимыми проявлениями непонятно откуда взявшегося убеждения, основанного на опыте, которого горожанин, вероятно, никогда не испытывал. Для того чтобы поддерживать это убеждение, требуются большие затраты времени и усилий, и все это нужно только для того, чтобы семья из пригорода могла показать своим соседям, что разделяет с ними это убеждение. Поскольку американская ферма является в идеале семейным предприятием, в центре пригородной жизни находится семья. Удобства, типичные для жизни в пригороде, созданы для удовлетворения семейных потребностей и функций. Заметное место в пригородном ландшафте занимают школа, церковь и торгово-развлекательный центр. Наиболее распространенной причиной переезда в пригород служит необходимость растить детей. Считается, что в городской квартире недостаточно места для растущей семьи, а сам город воспринимается как полный опасностей. Родители испытывают беспокойство, когда дети выходят на улицу или скрываются из виду. Загородный дом, напротив, является надежным местом для молодежи. В кругу семьи и в благоприятной обстановке они обязательно вырастут здоровыми и респектабельными гражданами.

Пригород является олицетворением демократии малого города. Считается, что власть в большом городе безнадежно сложна и коррумпирована. Это мнение стало массовым среди американцев в последние десятилетия XIX века, когда крупные городские центры оказались наводнены потоком переселенцев из сельской местности и иммигрантов. В условиях растущего числа людей, противоречивых человеческих страстей и потребностей расхождение между принципами и практикой городского управления стало настолько очевидным, что отсылка к истории стала просто смешной. Поскольку политическое здоровье маленьких городков из‑за дефицита молодых и бдительных граждан тоже пришло в упадок, единственным местом, которое смогло сохранить в себе какой-то элемент народной демократии, оказался небольшой полуавтономный пригородный поселок. В пригороде, как отмечал Дэвид Рисман, успешный городской юрист или бизнесмен может с успехом посвящать свои таланты работе над повседневными задачами местного самоуправления. Попытки городских властей включить пригороды в свою юрисдикцию и сделать их частью городской культуры и управления столкнулись с сильным сопротивлением. Представители верхнего среднего и высшего классов, живущие в пригородах, высоко оценили свойственную для них юридическую автономию и возможность легко решать маленькие политические задачи. Пригородное самоуправление росло. К 1954 году в районе Нью-Йорка насчитывалось 1071 отдельное территориальное образование, в Чикаго – 960, в Филадельфии – 702, в Сент-Луисе – 420. Мало-помалу 14% местных органов власти в Соединенных Штатах сконцентрировались в метрополитенских ареалах672.

Пригород находится на фронтире городской экспансии. Это зарождающееся общество, претерпевающее изменения, в ходе которых должна сформироваться городская культура. В пригородах много того, что ассоциируется с первопроходцами, – недостаток формальной организации, отсутствие четкой социальной структуры и наблюдаемая повсеместно неприглядность бытовых условий: грязные улицы, ненадежное водоснабжение, примитивная канализация и вывоз мусора, плохие или несуществующие школы, плохое транспортное сообщение и ощущение оторванности от мира673. Дух первопроходцев, выражающийся в умении действовать самостоятельно, необходим, когда семья переезжает в новый дешевый жилой массив, выстроенный практически за одну ночь в сельской местности, а также тогда, когда нужно действовать совместно с соседями, оказавшимися в таком же положении. В бедных пригородах жителям часто приходится строить дома собственными руками. Как и подобает первопроходцам, они становятся мастерами на все руки. Житель пригорода, принадлежащий к среднему классу, может переехать в «готовый» дом, обнаружить, как много ему еще предстоит сделать, и превратиться в специалиста широкого профиля. Многие соглашаются на это добровольно: такая роль укрепляет отца в статусе кормильца семьи. Этого не так-то просто достичь в многоквартирном городском доме, в котором любой ремонт требует одобрения арендодателя. Живя в пригородном доме, можно, конечно, не совершать никаких ремонтов, однако такая возможность существует, символом чего является хорошо оборудованная мастерская. Еще одна черта, общая для фронтира и для пригорода, – взаимопомощь. Общие потребности порождают кооперацию. Договоренность о совместном пользовании автомашиной или взаимная готовность посидеть с чужими детьми – способы адаптации к ограниченным ресурсам. Совместное строительство плавательного бассейна в новом пригороде напоминает о том, как в старину мужчины строили вместе амбары. В наши времена жители пригорода обмениваются не жатками, а газонокосилками674. В случае старинных пригородов или дорогих и полностью всем обеспеченных поселков фронтирная первопроходческая жизнь – скорее идея, чем реальность. Эта идея воплощается в небрежности, свойственной для одежды и манер местных жителей, и в расположенной на заднем дворе жаровне, встав рядом с которой глава семейства занимается мужественным искусством приготовления стейков.

Пригороды весьма отличаются друг от друга как своей средой, так и представлениями о среде, свойственными для тех, кто выбирает в них жить. Люди переезжают в пригороды по разным причинам, и некоторые из них не имеют никакого отношения к качеству их среды как таковой. Сэмюэл Кларк отмечает, что молодые люди с ограниченными средствами стремятся приобрести дом, а не социальную среду. Для них в первую очередь важно, чтобы дом был им по карману. Материальная среда пригорода не имеет здесь большого значения, поскольку в этом случае он, скорее всего, окажется морем одинаковых домов, в котором нет ни видимых границ, ни центра, ни чувства сообщества. Для молодых людей, только что вступивших в брак, отъезд из города сопряжен со многими жертвами, однако считается, что город лишает их одной жизненно важной потребности – дома, в котором они могли бы растить детей. С другой стороны, состоявшиеся профессионалы и люди, принадлежащие к верхушке среднего класса, могут уже жить в пригороде. Если они переезжают, то в более престижный район с более удобной инфраструктурой. Для них уже важен не столько дом, сколько район и «образ жизни». К примеру, Торнкрест-Вилладж в Торонто – обеспеченная всем необходимым территориальная община для людей с высоким доходом. Если спросить жителя этого поселка, почему он в нем поселился, в ответ он, скорее всего, ничего не скажет о состоянии дома и обратит внимание на такие качества общины, как ее уникальность, хорошо устроенный коллективный быт, ограниченное членство и тихая загородная жизнь в закрытой от посторонних зоне675.

Когда живущие в поселке люди стремятся к определенному образу жизни, их представление о нем может слабо соответствовать реальности. Ричард Сеннет показал, что происходит, когда образ оказывается «больше» опыта, на примере обеспеченной афроамериканской семьи, пытавшейся переехать в богатый пригород на Среднем Западе. Уровень разводов в этом пригороде примерно в четыре раза превышал средний по стране, уровень преступности среди несовершеннолетних был близок к самому худшему показателю соседнего города, а также в нем наблюдался высокий уровень эмоциональных расстройств, иногда требовавших госпитализации. Тем не менее жители этого пригорода единодушно отказали черной семье в проживании, объявив себя сплоченным семейным сообществом, живущим в счастливом, спокойном месте, объединенном прочными общественными узами676.

Способность человека к самообману велика. Слова редко выражают действительное отношение. Даже погрязшая в долгах, страдающая от одиночества и многочисленных неудобств, связанных с плохим, наспех построенным домом, семья тем не менее заявит о том, что удовлетворена переездом в пригород, если в их новом окружении окажется хоть что-то, выгодно отличающееся от прошлого. В таких случаях обычно говорят, что новый дом очень большой. Территориальная община, которая старается произвести впечатление и стремится к созданию определенного коллективного образа, без всяких сомнений будет отрицать реальность. Интеллектуалы, которые пишут о городской и пригородной жизни, не свободны от заблуждений и предвзятости. Когда-то они осуждали большие города за порок и бесчеловечность и восхваляли малые города и сельскую жизнь за их коллективизм и способность к демократии. И тем не менее, когда люди стремятся воплотить в жизнь некоторые из этих ценностей в пригороде, интеллектуалы, за редкими исключениями, такими как социолог Герберт Ганс, оказываются недовольны. Многие выражают свое неодобрение, провозглашая пригородную жизнь «эскапизмом», «ностальгическим бессилием» или, в лучшем случае, чем-то «печальным» или «неприятным». Как и все творения человека, пригород не лишен недостатков, и эта критика часто оправданна. Однако он всегда был выражением идеала, и сегодня выражает идеал, пусть даже единственные, кто способен выражать по этому поводу неумеренные восторги, – это девелоперы и риелторы. Впрочем, еще в 1925 году не казалось чем-то особенным, что ученый проявлял по отношению к пригородам теплые чувства, признавая при этом связанные с ними ограничения. Харлан Дуглас писал:

Пригород представляет один из идеалов, сформировавшихся в процессе поиска идеальной среды. Другим таким идеалом являются образцовые деревни и новые города. Чем одно отличается от другого? Критики, которые порочат пригород, могут не менее резко отзываться о новых городах и городах-садах, объявляя их романтическими убежищами для тех, кто не способен противостоять вызовам и проблемам, связанным с многообразием городского общества. Те, кто настроен благожелательно по отношению к пригородам, могут увидеть в свойственных для них идеалах автономной и мирной жизни те же самые идеалы, которые были свойственны для новых городов, но были достигнуты без напряженной политической и просветительской работы, которую полагали необходимой отцы этих проектов – Патрик Геддес и Эбенизер Говард. Ни пригороды, ни новые города не строятся по одному образцу. Неудивительно, что новый город, расположенный на окраине мегаполиса, не имеющий определенной структуры и лишь в символической степени обеспеченный общественными учреждениями и рабочими местами, скорее всего, будет выглядеть и функционировать аналогично жилому пригороду. В то же время автономные пригородные общины, поддерживающие местную культуру и привлекающие промышленные предприятия, приняли некоторые из основополагающих ценностей, характерных для программы новых городов. Различия между ними, однако, реальны и связаны как с социальным, так и с экологическим идеализмом, которым вдохновлялись движения образцовых деревень и городов-садов. Будучи этапом расширения мегаполиса, пригороды по сути развиваются без планирования. Люди бегут на городскую периферию в поисках места для жизни. Дополнительные типы землепользования в этом случае возникают не обязательно. В отличие от этого, программа новых городов по сути своей строится на планировании и предполагает не только строительство жилья, но и создание комплексной среды, в которой смогли бы жить, работать и отдыхать люди.

Предшественником города-сада, как часто называют новый город, была образцовая деревня, появившаяся в середине XIX века на севере Англии. Строившиеся в сельской местности за пределами загрязненных текстильных городов, образцовые деревни были свидетельством идеализма только что разбогатевших промышленников, чья совесть была уязвлена плачевными условиями жизни рабочих на их фабриках. В идеализме таких людей можно сомневаться, однако между тем дело обстояло именно так: строя образцовые деревни, промышленники были вынуждены идти на определенные жертвы в бизнесе. Сильное чувство долга, характерное для сельских помещиков, общинное сознание, питавшееся протестантизмом, романтическая вера в природу и в возможность создания общины по образцу средневековых деревень стали факторами, которые побудили йоркширских промышленников, таких как Титус Солт, Эдвард Акройд и семейство Кроссли, инвестировать свое время, энергию и ресурсы в создание образцовых поселений. Общими чертами этих поселений были следующие. Все они строились «сверху», то есть начальниками для людей, находящихся в их подчинении. Все они строились в сельской местности. Все они задумывались как самостоятельные общины, располагавшие всем необходимым для жизни и работы, поэтому планировщики обеспечивали их церквями, культурными учреждениями и больницами. Все они отражали веру их создателей в благотворное влияние окружающей среды на здоровье и нравственность. Все они не имели большого населения678.

Движение за создание городов-садов в Англии началось в конце XIX века и вдохновлялось идеями социолога и философа-утописта Эбенезера Говарда. Что такое город-сад? В 1919 году Говард определял его как «город, построенный для здоровой жизни и промышленности; город, который позволяет полноценную общественную жизнь, но не больше, и окружен сельской местностью; город, вся земля которого находится в государственной собственности или в доверительном управлении общины»679. Из этого определения следует, что новый город или город-сад по своему замыслу отличается как от образцовой деревни, так и от пригорода. Объединяет их то, что все они восходят к представлению о возможности здоровой жизни за пределами крупных городов. В отличие от образцовой деревни город-сад мыслился не воплощением мечты всемогущего филантропа, но кооперативным предприятием. Социальные идеалы, которые лежали в его основе, были не столь близки религии или романтическому Средневековью. Город-сад был намного больше, его население более разнородно, а промышленность более разнообразна. Он предназначался для представителей среднего класса и состоятельных рабочих. Новые города, в отличие от образцовых деревень более раннего периода, имели более зеленые и более просторные участки, что отражало природный стиль ландшафтного дизайна, который стал весьма популярен в конце XIX века. В отличие от пригородов город-сад проектировался как город. Проектировщики стремились к разнообразию землепользования и населения. Новый город должен был стать общиной не потому, что его жители имели общее социально-экономическое происхождение, но потому, что люди из разных слоев общества нуждаются в услугах друг друга. В новом городе был центр, средоточие общественных функций. Он отделялся от других городов зеленым поясом, то есть, в отличие от большинства пригородов, имел четкую границу.

С момента основания Летчуэрта, первого города-сада (1903–1905), у движения новых городов появились недоброжелатели. Несмотря на явные урбанистические ориентиры, в том числе ориентацию на довольно высокую плотность населения, которую сам Эбенезер Говард определял в 70–100 человек на акр (40 соток), город-сад смешивали с пригородом. Сам Летчуэрт послужил поводом для критики в адрес проектировщиков. Их обвиняли в том, что они больше заботились о ландшафтном дизайне, просторных жилых участках и качестве индивидуального жилья, чем об архитектурном совершенстве общественных зданий и согласованности общего плана. То, что при строительстве городов-садов внимание проектировщиков было сосредоточено на «садовом» аспекте, привело к избыточной посадке деревьев. К тому времени, когда деревья полностью вырастали, их густая листва лишала город обзора и солнечного света, что могло угнетать жителей. Переехать из асфальтовых джунглей в теплицу – намного ли это лучше? Льюис Мамфорд, долгое время – горячий сторонник британского движения новых городов, признавал, что Летчуэрт не был слишком успешен в градостроительном смысле и выглядел как «нечто среднее между усовершенствованной деревней и распространившимся во все стороны современным пригородом»680. Уэлин-Гарден, который был построен примерно пятнадцать лет спустя, был более последовательным проектом, чем Летчуэрт, но и в этом случае основное внимание было уделено пышному озеленению и уединенной жизни в ущерб городским функциям, общественным пространствам и тщательности проработки проекта. В отличие от этих первопроходческих опытов новые города, построенные после Второй мировой войны, меньше увлекались озеленением и проявляли больше внимания к архитектурной форме, позволяющей создать своеобразие городской застройки, не используя при этом высотных зданий. Камбернолд близ Глазго является примером этой новой тенденции.

Новый город, к которому стремился Говард, замечал Ф. Дж. Осборн, «является и городом садов, и городом в саду, поскольку окружен прекрасной местностью»681. За последние десятилетия проектировочная философия переместила фокус своего внимания с «сада» на «город», так что новый город стал менее похож на пригород и начал больше соответствовать городскому идеалу. В основу многих планировочных решений легли экологические идеи. В частности, важную роль при выборе мест и создании планировки образцовых деревень и новых городов сыграли две следующие идеи. Первая – представление о том, что природа благотворно действует на здоровье и нравственность, вторая – что архитектурное окружение оказывает влияние на поведение людей. В Англии при проектировании поздних образцовых деревень, таких как Борнвилл и Порт-Санлайт, и ранних новых городов, как правило, уделялось особое внимание озеленению: планировщики были уверены в том, что природа способна лечить беды общества. Новые города, построенные в недавний период, тоже не забывают о природе и озеленении, однако их планировщики больше заботились о влиянии, которое на людей оказывает архитектура. Новые города строятся с различными целями. Одной из них является улучшение социального взаимодействия. В этом отношении результаты не были особенно успешными: люди одного класса, как правило, стремились отгородиться от остальных, создавая соседские районы. Еще более неудовлетворительным с планировочной точки зрения стал тот факт, что многие из представителей среднего класса предпочитали жить в одном, а работать в другом городе, что противоречило самой идее нового города как самодостаточного сообщества, в котором люди с разным социально-экономическим статусом, объединившись, работают, отдыхают и растят своих детей.

Современные поиски идеальной среды обитания, осуществлявшиеся посредством строительства пригородов и новых городов, начались около века назад. Этот процесс был связан с деградацией городской среды и стремлением людей к здоровой жизни. Наиболее привлекательным решением проблем городского роста казался не пригород, но самодостаточный новый город, окруженный зеленым поясом. Первопроходцем в этой области стала Англия682. Другие страны с разной степенью успеха следовали ее примеру. По мере строительства все большего числа городов-садов некоторые из идей, которые легли в основу нового города, теряли первоначальную четкость. Показательным в этом отношении оказалось изменение представлений о надлежащем размере. «Идея Аристотеля, что размер города должен быть достаточно большим, чтобы он мог выполнять свои функции, однако не настолько большим, чтобы мешать их выполнению683, была переосмыслена Говардом с учетом современных масштабов. Правильным числом, которое он вывел эмпирическим путем, оказалось 30 000 человек»684. Население таких городов-садов раннего периода, как Летчуэрт и Уэлин-Гарден-Сити, по состоянию на 1970 год составляло менее 45 000 человек. Некоторые из наиболее успешных примеров города-сада оказались довольно небольшими. Плотность населения Тапиолы, расположенной неподалеку от Хельсинки, составляет всего 16 000 человек на квадратную милю (ок. 6178 человек на квадратный километр). Однако, похоже, в последнее время намечается тенденция к гигантизму. К примеру, новый город Эври во Франции, расположенный в 18 милях (29 км) к юго-востоку от Парижа, к 1975 году должен привлечь 300 000, а в конечном итоге, согласно проекту, 450 000 человек. В Соединенных Штатах национальный комитет по политике развития городов рекомендовал создать 100 пригородных территориальных общин с населением по 100 000 человек в среднем и 10 новых территориальных общин численностью не менее 1 000 000 человек685.

Принципиально важных форм идеальной среды немного. Не кажется ли вам, что они появляются в истории снова и снова, лишь несколько изменив внешний облик? На смену уютной неолитической деревне явился в качестве идеала космический город древности. Разрастание городов, превращавшихся в мегаполисы, породило мечту о близкой к природе образцовой деревне и новом городе небольшого размера. Новые города, в каждом из которых, согласно плану, поселится от 500 000 до 1 000 000 человек, кажутся возвращением к идеалу древних царей-жрецов – создателей космоса.