АСКО́М – 1) внутренняя коммуникация в больнице (с помощью пейджеров); 2) звук, который слышат в кошмарах; 3) то, чего желают злейшему врагу.

Инте́рн – 1) ординатор первого года обучения; 2) переутомленный, загруженный работой идиот; 3) студент-медик пятого курса.

Ле́чащий врач – 1) врач, завершивший ординатуру и отвечающий за обучение ординаторов; 2) человек, который не хочет работать сам, но при этом считает, что ты работаешь недостаточно усердно.

Ордина́тор – 1) врач, проходящий последипломное обучение; 2) человек, работающий восемь миллионов часов в неделю; 3) холоп.

Прока́чка – 1) процесс, когда врачи старших уровней специально задают все более сложные вопросы, чтобы выставить тебя идиотом; 2) лучший способ напомнить ординаторам, что они находятся в самом низу иерархии.

Ро́ды, роди́льное отделе́ние – 1) роды и родоразрешение; 2) место, где рождаются дети; 3) самое «горячее» отделение больницы.

Руководи́тель програ́ммы – 1) лечащий врач, отвечающий за программу ординатуры; 2) человек с бесконечным запасом шоколада.

Ста́рший ордина́тор – 1) ординатор на последнем году обучения; 2) мрачный и замкнутый человек, лишенный всяких эмоций.

Стациона́рный врач – 1) врач, специализирующийся на лечении пациентов больницы; 2) ненавистник ординаторов; 3) человек, которому невозможно угодить.

Ну что за мазохисты разжигают костры в душной жаре техасского июня? Даже у нас во Флориде, где полно психов, так не поступают.

Вокруг слышен шум разговоров, а я наблюдаю за пляшущим пламенем, медленно проводя большим пальцем по горлышку пивной бутылки.

Делаю глоток и морщусь.

Теплый «ИПА». Да уж, вкуснятина…

– Йоу, Сантини. – Максвелл Дебейки протягивает мне холодную бутылку. – Хочешь свежую?

Я выливаю остатки из своей бутылки и беру новую.

– Спасибо.

Максвелл устраивается рядом. Золотые отблески огня пляшут на его темной, влажной от пота коже.

– Не за что.

– На кой черт нам костер в июне?

Он улыбается:

– Чувак, это традиция «Братства гинекологов».

Веселый огонек у него в глазах заставляет меня замереть с бутылкой у губ.

– «Братства гинекологов»?

Он усмехается и чуть поводит массивным плечом.

– Как правило, мужчины-ординаторы держатся вместе. Иначе женщины нас живьем съедят.

Хм. Неужели? Прямо-таки съедят?

Я сжимаю губы, чтобы сдержать саркастическое замечание. Пожалуй, не стоит лезть на рожон с самого начала, но в голове настойчиво крутится ехидное: «Берегитесь женских сборищ, они способны разрушить мир!»

Делаю еще глоток, и холодный хмель приятно щекочет горло. Через несколько дней Максвелл начнет четвертый, выпускной год ординатуры, а я только вступлю на самую нижнюю ступень пути. Начинающий интерн. Мне предстоит первый год ординатуры, я один из всего лишь пяти счастливчиков, принятых в небольшую, но престижную программу акушерства и гинекологии в ТУМЦ[1].

До сих пор не могу поверить, что мне удалось сюда пробиться. Это действительно хорошая программа, а я даже не был в числе фаворитов. Мои баллы оставляли желать лучшего, да и мои инициалы после имени – не заветные «ДМ»[2].

Джулиан Сантини, ДО.

Доктор-остеопат. Гадкий утенок в мире медицины[3]. К нам часто относятся с предубеждением, считая, что остеопатия – выбор тех, кто просто не смог поступить в более престижные аллопатические школы[4].

Я – единственный ДО в программе и один из всего лишь трех таких специалистов в больнице.

В марте три с половиной тысячи врачей во всей стране боролись за полторы тысячи мест в ординатуре по акушерству и гинекологии. И каким-то чудом я получил одно из этих мест. Благодаря удачному собеседованию? Рекомендательным письмам? Или просто слепой фортуне? Точно не знаю, но, как бы то ни было, я до сих пор не совсем убежден, что это заслужил, и веду себя осторожно. Мне предстоит многое доказать, а уверенности в собственных силах пока немного.

– Ну что, готов к следующей неделе, чувак? – спрашивает Максвелл. – В родильном отделении будет жарко. Первое июля уже на носу.

Я перевел взгляд на огонь.

– Думаю, да. Но кто решил меня, самого слабого в группе, так наказать, отправив первым в родильное отделение?

Не могу отделаться от мысли, что меня испытывают. Все направления: родильное отделение, хирургия, ротации по специальностям и прочее – распределяются по месяцам, постоянно чередуясь. И почему-то именно я, интерн первого года, начинаю с родильного отделения. Эта не только самая сложная смена, но и самая продолжительная. Самое что ни на есть боевое крещение.

Максвелл фыркает.

– Самый слабый в группе? Сомневаюсь. К тому же ты будешь работать под моим началом. Это не наказание, братан. Нам будет весело.

Из-за чудовищного жара от костра мне не удается разглядеть за ним лица мужчин, оживленно болтающих с пивом в руках. Слева от меня один ординатор рассказывает двум другим о сложной операции на этой неделе, а справа Максвелл еще глубже устраивается в своем кресле.

И сам дом, и задний двор принадлежат Ашеру Фоули – будущему ординатору третьего года и, скорее всего, будущему бакалавру. Подозреваю, что он когда-то состоял в студенческом братстве. Дом оборудован по последнему слову техники: шикарная терраса, которую он якобы построил сам, игровая комната с объемным звуком, полноценный бар, занимающий половину кухни, и… банка с презервативами на холодильнике.

Какой тонкий намек.

Ну а главным украшением его гостиной служит плакат, на котором замысловатые и красочные рукописные буквы складываются во фразу: «Я не гинеколог, а вагинист»[5]. Под этим лозунгом красуется радужная акварельная иллюстрация, изображающая руку, которая извлекает матку из цилиндра. Мой вопросительный взгляд не остался незамеченным, и Ашер тут же заявил, что это прошлогодний подарок от Тайного Санты. Максвелл лишь недоверчиво покачал головой в ответ и предположил, что хозяин дома купил сей «шедевр» на «Этси»[6]. У меня не нашлось слов, чтобы все это прокомментировать.

Из двадцати ординаторов в программе задействовано лишь шестеро мужчин. Четверо из лечащих врачей – наших непосредственных руководителей – тоже присутствуют на сегодняшней встрече, которая, как оказалось, проходит исключительно в мужском составе. Я пришел сюда, даже не подозревая, что женщины обычно не допускаются. Максвелл утверждает, что у них есть свои традиционные сборища, но я что-то сомневаюсь в этом.

Представляю, как отреагируют мои сестры на это откровенно женоненавистническое действо. «Это отвратительно, Джулиан! Как ты мог участвовать в подобном?» – наверняка возмутятся они. Придется сказать, что меня втянули в это обманом. Надеюсь, они поверят.

Быть младшим братом четырех сестер – это одновременно и раздражающе, и весело. С самого детства я рос под их неусыпным контролем, и, признаюсь, их наставления во многом сформировали меня как личность. Одно из самых запоминающихся заключается в следующем: мужчины, которые избегают присутствия женщин на рабочих встречах, вероятнее всего, либо шовинисты, либо обладатели маленьких членов.

Мои сестры часто драматизируют, но редко ошибаются. По крайней мере, насчет шовинистов. А что касается второй части гипотезы… Я стараюсь об этом не думать.

– Это не просто слухи, – раздается голос за нашими спинами.

Мы с Максвеллом оборачиваемся и видим доктора Леви́на и доктора Кульчицкого – двух лечащих врачей, приближающихся с порцией свежих напитков.

– Что не просто слухи? – спрашивает Максвелл.

– Насчет интерна. – Доктор К. взмахивает рукой. – Ну, той девушки.

Глаза Максвелла расширяются.

– О. Вы про это. – Он отворачивается к огню. – А вам откуда об этом известно?

Доктор Левин, с худыми щеками, порозовевшими то ли от жара, то ли от алкоголя, мне вежливо улыбается. В голубых глазах у него танцуют отблески пламени, а коротко стриженные седые волосы не могут прикрыть блестящие капли пота на лысеющем лбу.

– Чен это практически подтвердил.

Наш руководитель программы, доктор Чен?

Мне становится любопытно, и я перевожу взгляд с Левина на К.

Доктор К. фыркает и проводит рукой по взъерошенным темным волосам, и на кончик его потного крючковатого носа сползают очки.

– Чен сказал, что изучает этот вопрос. Он ничего не подтверждал.

Левин закатывает глаза.

– Мы все знали, что это правда, еще два дня назад.

– Что правда? – не выдерживаю я.

Вся компания оборачивается ко мне, разом затихнув.

Максвелл отпивает пива.

– Уже несколько дней ходят слухи, что одна из интернов получила место, переспав с кем-то из комиссии по ПМО.

Что?

Комиссия по последипломному медицинскому образованию (ПМО) – связующее звено между нашим медицинским центром и аккредитационным советом. Фактически это наш главный руководящий орган.

Все мускулы у меня застыли, и в голове пронеслись последние восемь лет моей жизни: каждое дорогостоящее занятие с репетитором и потерянная для сна ночь, каждая нелегально приобретенная таблетка «Аддералла»[7], которую я покупал через друзей, потому что у меня не было времени на постановку официального диагноза СДВГ, каждая девушка, которая бросала меня ради кого-то другого, жалуясь, что я слишком много учусь.

По природе я совсем не усидчив. Все давалось мне с огромным трудом. Конечно, никому не бывает легко, но в последние годы случались такие мрачные дни, когда я сомневался, что смогу выдержать до конца. Всего несколько упущенных баллов на экзамене могли отделить меня от мечты, оставив с горой студенческих долгов и без диплома. И если какая-то девушка получила свое место нечестным путем…

Я крепче сжимаю запотевшую бутылку пива и вспоминаю любимую поговорку моих сестер: «Бесчестные люди – это сорняки в саду жизни».

– Я все еще пытаюсь понять, кто это из них, – говорит один из второкурсников, Лиам Хини.

Мой коллега-интерн Кай чуть слышно спрашивает меня:

– Ты не знал об этом?

Я качаю головой. Кай Ка́мписи высок, худощав, с идеально зачесанными набок пепельными волосами. Кажется, даже стопроцентная влажность не способна повредить слой средства для укладки, которое их удерживает. Я познакомился с ним всего пару часов назад, но уже успел понять, что он сдержан и прямолинеен.

С этого момента мы с ним время от времени обмениваемся репликами.

Ашер, хозяин дома, разражается смехом.

– Ты серьезно? Да ладно, Лиам. Ты же видел их имена. Кто из трех девушек в списке с наибольшей вероятностью протрахал себе путь наверх? Рейвен Вашингтон – замужняя женщина с ребенком, Алеша Липтон, у которой баллы выше, чем у кого-либо из нас, или Сапфир Роуз, чье имя больше подходит для афиши кабаре в Лас-Вегасе?

После этих слов я невольно вздрагиваю. Та же мысль промелькнула у меня в голове, когда я увидел имена коллег-интернов в почте, но я постарался загнать ее в самый дальний угол сознания – туда, где хранятся вещи, которых я стыжусь. Например, случай, когда я разорвал крутой художественный проект сестры, потому что она сказала, что со своей новой стрижкой я похож на тринадцатилетнего Джастина Бибера.

Но, скажите на милость, кто в здравом уме назовет дочь Сапфир Роуз и будет ожидать, что к ней станут относиться серьезно?

Если эта интерн-стриптизерша действительно получила свое место через постель, я, черт побери, с ума сойду.

Но… вдруг это ложь? Что, если это была не она? У каждой истории две стороны.

– Неужели это правда? – Я бросаю взгляд на доктора Левина. – Неужели она переспала с кем-то, чтобы сюда попасть?

Левин пожимает плечами:

– Нам сообщил об этом надежный источник.

Насколько надежный?

Несколько дней назад Алеша Липтон добавила меня в групповой чат с другими интернами, и уже несколько дней мы общаемся. Однако Сапфир почти не участвует в переписке, поэтому у меня пока не сложилось о ней никакого мнения.

Во мне закипает возмущение, но я сдерживаю себя, напоминая, что нельзя рубить сплеча. Нужно дождаться фактов, даже если мой куратор, по сути, подтвердил слухи.

Уф.

В конце концов, так ли это важно? Нет. Меня это не касается. Это не мое дело.

Не высовывайся, не сбивайся с пути и просто работай. Четыре года, и ты свободен.

Когда я тянусь к рулю, у меня дрожат руки. GPS терпеливо ждет, пока я задам маршрут, но предательские бабочки в животе заставляют меня судорожно вцепиться в дверную ручку. Меня вот-вот стошнит.

Я распахиваю дверь и жадно глотаю душный ночной воздух. Глубокий вдох прогоняет тошноту. Следующий вдох – и утихает трепет в груди.

Это всего лишь вечеринка.

Тусовка ординаторов – это шанс расслабиться, пообщаться и сблизиться с моей будущей рабочей семьей. В ближайшие несколько лет я проведу с этими людьми больше времени, чем со своими родными в Калифорнии.

Соберись, Грейс. Это то, о чем ты всегда мечтала.

С самого детства образ себя в белом халате – умной, успешной и уважаемой – согревал мое честолюбивое сердце. Быть врачом – это мечта, которую я лелеяла на протяжении всей жизни. Главное подтверждение моей значимости и доказательство того, что меня должны воспринимать всерьез, несмотря ни на что.

Но эти мысли не способны унять парализующий приступ социофобии, как корсетом сдавливающий мне грудь.

Что, если я им не понравлюсь?

Достав телефон, я быстро набираю сообщение:

Надо было выпить бета-блокатор[8].

А вместо этого я вооружилась алыми лабутенами, купленными еще на выпускной, и помадой «НАРС» оттенка «вызывающий красный». Мои длинные волнистые волосы уложены в мягкие локоны, ниспадающие на спину. Ну а вишенка на торте – это, разумеется, красное платье.

Все что угодно, только не синего цвета.

Сапфирового…

Сделав глубокий вдох, я выезжаю с парковки и направляюсь к дому доктора Чена, где организована вечеринка для ординаторов. В групповом чате мы, интерны, обсуждали, чего ожидать от этого мероприятия, опасаясь возможных проявлений дедовщины. Однако Алеша Липтон выяснила у одного из второкурсников, что это всего лишь приветственная вечеринка с выпивкой, дружеским общением и, конечно же, разговорами о вагинах – неотъемлемой частью любой беседы гинекологов.

Хотя я еще не встречалась с коллегами-интернами лично, наша переписка в чате вселяет надежду, что мы быстро найдем общий язык.

Подъезжая к расположенному на угловом участке дому, я невольно прижимаю руку к животу – волнение снова дает о себе знать. Обочина улицы плотно заставлена машинами, но мне удается втиснуть свою «Камри» между подъездной дорожкой и массивным синим внедорожником.

Дом представляет собой уютный коттедж, из окон которого льется теплый свет. Двор окружают старые деревья, а сбоку возвышается причудливый дымоход. Рядом с лестницей, ведущей к входной двери, растет японский клен. Проходя мимо него, я не могу удержаться и касаюсь рукой алых листьев.

Мой стук в дверь, вероятно, теряется в гуле голосов внутри, потому что на него никто не реагирует. Сделав глубокий успокаивающий вдох, я решительно открываю дверь и вхожу.

Комната переполнена людьми. Я заставляю себя улыбнуться первому, кто попадается на глаза, – привлекательному шатену в розовой футболке. На его груди красуется мультяшная матка с накачанными бицепсами, под которой написано: «Броматка[9]».

Я моргаю, и легкий смешок застревает у меня в горле.

Мужчина усмехается.

– Дух захватывает, я знаю. – Он протягивает мне руку. – Я Ашер, третий год ординатуры.

– Привет. Я Грейс, – представляюсь я.

Когда я закрываю дверь, он бросает взгляд мне за спину, словно ожидая увидеть там кого-то еще.

– Ты с кем-то?

– Нет. Одна.

Он рассматривает мое лицо.

– Так, значит, ты одна из интернов? Грейс?..

Я улыбаюсь:

– Грейс Роуз.

Глаза у него загораются.

– А. Так ты не используешь свое настоящее имя?

– Нет, если могу этого избежать.

Рассмеявшись, он кивает в сторону кухни:

– Позволь мне принести тебе что-нибудь выпить. Что будешь?

– О. Хм-м. Вино, пожалуйста.

– Красное или белое?

Я указываю на свое платье:

– Красное. Это же очевидно.

Он исчезает в толпе, добродушно согласившись:

– Очевидно.

В кухне-гостиной не протолкнуться. Пол, выложенный плиткой под кирпич, придает помещению тосканский колорит, а роскошная отделка, от мраморных столешниц до встроенного развлекательного центра, недвусмысленно намекает на достаток хозяев.

Я ловлю на себе взгляды и улыбаюсь в ответ, но заговорить со мной никто не торопится.

Пробираясь дальше вглубь комнаты, я рассматриваю деревянные балки сводчатого потолка и вдруг натыкаюсь грудью на чей-то локоть.

Несколько капель пролилось мне на лодыжку, и я вздрагиваю.

«Только не на туфли», – проносится в голове.

Мой взгляд падает на источник бедствия: наполовину пустой пластиковый стаканчик, зажатый в самой привлекательной руке, которую я когда-либо видела в своей жизни. Загорелая кожа, длинные тонкие пальцы…

Нелепо так западать на чью-то руку, но я не могу оторвать от нее взгляд. А стоит мне поднять глаза, чтобы увидеть, кому она принадлежит, как меня обдает жаром. Высокий, темноволосый, с пронзительными темными глазами и такой четкой линией челюсти, словно она высечена из стекла.

Незнакомец ухмыляется, и на щеках у него появляются очаровательные ямочки, а вокруг глаз разбегаются лучики морщинок.

– Привет.

Беспокойство во мне начинает рассеиваться.

– Привет. Прости. – Я указываю на свою ногу. – Кажется, твой напиток теперь на мне.

Взгляд темных глаз задерживается на моей щиколотке, а затем медленно скользит вверх по ноге, вызывая смутное, но острое ощущение, будто его до смешного привлекательные руки касаются моей кожи.

Ух ты. Здесь что, вдруг стало жарче?

– Ничего страшного, – говорит он. – Но, кажется, я испортил твои туфли.

Я испускаю невольный стон, с печалью глядя на шелковый бантик и пятно на нем.

– Я любила эти туфли.

Мой собеседник хмурится:

– Может, облить и вторую, чтобы они сочетались?

– О, будь так любезен, сделай это ради меня.

– Для тебя все что угодно, э-э…

Он приподнимает брови, явно ожидая услышать мое имя.

– О, я Грейс.

Незнакомец протягивает мне руку и улыбается:

– А я Джулиан. Губитель туфель. Только прошу, не рассказывай об этом моей сестре. Если она узнает, что я угробил такую пару, она от меня отречется.

Я тихо посмеиваюсь:

– Твой секрет в полной сохранности, не беспокойся. Погоди-ка… так ты – Джулиан Сантини?

Улыбка сползает у него с лица, а хватка теплой руки ослабевает.

– Ты что-то слышала обо мне?

Я расплываюсь в широкой улыбке:

– Разумеется. Я постаралась запомнить имена всех коллег-интернов. В электронном письме упоминалось, что ты учился в ЭрКОМ?[10]

– В его филиале в Брадентоне, – подтверждает Джулиан. Его темные брови сходятся на переносице. – Так ты тоже интерн? Ты сказала, тебя зовут Грейс?

У меня вырывается неловкий смешок, а щеки вспыхивают румянцем.

– О… Обычно я использую свое второе имя. Мои родители – хиппи и назвали меня Сапфир.

Улыбка мгновенно сползает у него с лица. Он выпрямляется, и вся манера его поведения меняется.

– Так ты Сапфир Роуз?

– Э-э… да, – отвечаю я, инстинктивно отступая на шаг.

Недоверчиво хмыкнув, он окидывает меня понимающим, почти холодным взглядом:

– Ну конечно…

Я вздрагиваю от его сардонического тона:

– Конечно – что?

– Ничего. Забудь. Кстати, красивое платье. Подходит к твоим туфлям. Прости. – Он поднимает свой почти пустой стакан и отступает. – Мне нужно пополнить запа…

И, не докончив фразу, он растворяется в толпе.

В смятении я оглядываюсь, встречаясь взглядами с несколькими незнакомцами, которые вежливо улыбаются мне и снова возвращаются к своим разговорам.

Он… просто ушел? Но почему?

В груди у меня будто затягивается узел тревоги, на глаза почти выступают слезы. С натянутой улыбкой и бокалом в руках я пробираюсь через кухню и прохожу мимо Ашера. Он хотел было пойти за мной, но я предостерегающе поднимаю палец и ускользаю в столовую, откуда выхожу в пустой внутренний дворик.

В очаге рядом с уставленным ингредиентами для сморов[11] столом потрескивает огонь. Я иду мимо, обхожу дом сбоку и прислоняюсь к стене, спиной ощущая тепло от разогретых кирпичей.

По щекам скатываются две слезинки, и я смахиваю их, пытаясь унять навалившееся чувство одиночества и обиды.

Что это было?

За углом открывается дверь, и до меня доносятся голоса нескольких гостей вечеринки. Я еще больше вжимаюсь в тень у стены дома.

– Доктор Левин сегодня в ударе, – говорит женский голос.

Низкий задумчивый голос отвечает:

– Мне потребовалось три года, чтобы это понять, но я уверен, что он и его жена – свингеры.

Раздаются смешки.

– Однажды она предложила мне это на вечеринке, – говорит другой мужчина.

– Ой да заткнись, – говорит Низкий Голос, и по тону очевидно, что его владелец закатил глаза.

– Что случилось с Красным Платьем, Сантини? Я думал, что у меня есть шанс, но потом она поговорила с тобой и куда-то исчезла.

– Это была Сапфир Роуз. Она представилась, и я ушел за выпивкой. Не знаю, куда она делась потом.

Я зажмуриваюсь, и падает еще одна слезинка.

Он же… отшил меня. Как можно быть таким невоспитанным?

Тьфу. Ну почему я из-за этого плачу? Вечеринки для меня слишком большой стресс.

– Я знаю, кто это, – говорит первый голос. – И уходил за напитком для нее, кайфолом.

Ох. Так это Ашер.

– Тебя не беспокоят слухи? – спрашивает Низкий Голос.

Что еще за слухи?

– Хм-м… Ты ее видел? Я бы тоже дал ей место интерна, если бы она взяла в свой сексуальный ротик мой чл…

– Заткнись, Ашер, – обрывает его Низкий Голос. – Здесь моя жена.

Постойте, что за…

– Ой, да мне по барабану, – с усмешкой произносит женский голос. – А она вообще сможет найти твой член, Ашер? Наверняка он как одна из этих коктейльных соломинок, верно? Девушке понадобится лупа!

Взрыв смеха прокатывается по комнате, и на губах у меня тоже невольно появляется улыбка.

Хорошо, что я не приняла напиток от этого придурка.

– Да-да, Кэт. – В голосе Ашера слышится притворное веселье. – Очень смешно.

Ее смех удаляется.

– Принесу-ка тебе добавки, Соломинка!

Дверь открывается и закрывается.

Низкий Голос говорит со вздохом:

– Ты такая сволочь, Ашер.

– Знаю. Но слушайте, если доктор Роуз трахается, чтобы продвинуться наверх, я с радостью продемонстрирую ей скоростные полосы и у нее будет самый легкий год интернатуры.

Мысли у меня приходят в полный беспорядок.

Трахаюсь, чтобы продвинуться наверх? Почему они так обо мне думают?

Я опускаю взгляд на свое красное платье и эффектные туфли.

А может…

Нет. Дело не в сегодняшнем вечере и не в том, как я выгляжу. Это предвзятое отношение связано с чем-то другим.

Я не использую секс, чтобы продвинуться в жизни. Более того, я вообще не занимаюсь им уже два года, потому что мой последний раз закончился катастрофой.

«Это как трахать Снежную Королеву».

Нет уж, спасибо. Повторять этот опыт я не намерена. Мое либидо сейчас в состоянии глубокого покоя. Точнее, было в нем, пока минут десять назад у меня перед лицом не возникла дьявольски соблазнительная рука.

Кто же знал, что руки могут быть такими привлекательными?

Но потом он просто ушел…

Иисусе! Все потому, что он тоже в курсе этих сплетен, не так ли?

Я впиваюсь ногтями в ладони, оставляя на них красные полумесяцы, и выхожу на свет, уперев руку в отставленное бедро. В груди будто стягивается узел, а по коже бегут ледяные мурашки, но гнев при воспоминании о моем бывшем парне превращает бабочек в рой разъяренных шершней.

Джулиан переводит на меня взгляд темных глаз, задерживаясь на лице. Он толкает Ашера локтем, тот поворачивается, и его улыбка тут же гаснет. Рядом с ними стоят еще двое мужчин-ординаторов.

– И что это сейчас было? – Мой голос звучит резко, как удар хлыста.

Никто из них не реагирует.

Между нами потрескивает костер. Жар и дым пропитывают воздух терпким запахом жженого кедра.

– Кто сказал вам, что я продвигаюсь по карьерной лестнице через постель?

– Эм… – Ашер нервно потирает шею и смотрит на остальных. Неужели он думает, что у них есть волшебная палочка, чтобы его спасти? Не-а, дружище. Ты влип. – Ты, наверное, ослышалась…

Я качаю головой, и предательская слеза скатывается по щеке.

– Нет, я полагаю, что услышала все предельно ясно.

Снова молчание.

– Это неправда, – говорю я, смахивая слезу тыльной стороной ладони.

Джулиан отворачивается. Четкий контур его челюсти отбрасывает тень ему на шею. Остальные нервно обмениваются взглядами, явно сбитые с толку появлением разгневанной женщины.

Я направляюсь к ним, и мои каблуки отбивают четкий ритм по травертиновым плитам[12].

– Что именно вы слышали?

Лицо Ашера приобретает выражение человека, которому нужно сообщить своей девушке, что у него ЗППП, а заразился он не от нее.

– Я не… знаю…

Самый высокий из четверых встречается со мной взглядом. Это Кай Камписи, коллега-интерн, я узнаю его по профилю из социальной сети.

– Говорят, что ты получила свое место не совсем честным путем.

Он еще даже не приступил к интернатуре, но уже наслушался обо мне подобного?

Сердце у меня колотится как бешеное, а кровь отливает от головы, что вызывает головокружение. Четыре расплывчатые фигуры колышутся в мареве над костром, и, когда на глаза наворачиваются слезы, мир вокруг начинает сверкать.

В сознании проносится целый калейдоскоп подобных унизительных моментов. Старшеклассники с их сальными смешками, мечтающие о стриптизе в моем исполнении. Однокурсники из колледжа, небрежно намекающие на то, что мне никогда не понадобятся студенческие кредиты. Вышибала в клубе, проверяющий мои права и интересующийся, не я ли та самая Сапфир Роуз с известного порносайта.

А после медицинский университет… И Мэтт…

Ох…

– Я попала в эту программу не через постель. – Голос у меня дрожит, но я хочу, чтобы эти слова были произнесены, даже если мне не поверят. – Понятия не имею, кто сказал это обо мне и зачем, но я упорно трудилась, чтобы оказаться здесь. У меня высокий средний балл и превосходные результаты тестов. Я делала все, что от меня требовалось, и честно заслужила свое место. Даже если меня зовут Сапфир Роуз.

Кай склоняет голову, изучая меня с легкой улыбкой.

– Задай им, детка, – бормочет он.

Лицо Ашера мгновенно бледнеет.

– Эй, расслабься, – выдавливает он.

– Расслабиться? – Я топаю ногой. – Ты это серьезно?

Мужчина, которого я мысленно окрестила Низким Голосом, смотрит в землю, скрестив на груди мощные руки.

Джулиан замирает, и свет костра сверкает в его глазах, будто адское пламя. Рот у него плотно сжат. Он прикусывает нижнюю губу и постукивает пальцем по наполненному пластиковому стаканчику в руке.

На мгновение меня охватывает безумное желание выхватить стакан и плеснуть содержимое ему в лицо. Так и представляю, как красное вино стекает по его волевой челюсти, пропитывая серую рубашку на пуговицах и нарушая этот его безупречный вид.

Это послужило бы ему хорошим уроком. Ведь именно поэтому он так внезапно ушел. Вначале был таким милым, улыбчивым и даже заигрывал, а как только услышал мое настоящее имя, вынес поспешное несправедливое суждение, основанное на беспочвенных слухах.

Какой же он козел.

Бросаю на него испепеляющий взгляд.

– Я ничего тебе не сделала. Ты ни черта обо мне не знаешь, но судишь меня по слухам? Это низко.

В груди бешено колотится сердце. Я резко разворачиваюсь и иду прочь, обходя дом с задней стороны, чтобы не столкнуться с остальными гостями. Когда я иду к машине, мои безвозвратно испорченные туфли проваливаются в газон, а по щекам ручьем текут слезы.

Ну почему я, черт возьми, не воспользовалась водостойкой тушью?

Оказавшись рядом с машиной, я замираю, услышав голос окликнувшего меня Джулиана. Оглянувшись через плечо, я вижу, как он бежит ко мне.

– Сапфир…

– Меня зовут Грейс, – холодно поправляю я, вытирая слезы тыльной стороной ладони.

– Точно. Черт. – Он роняет свой пластиковый стакан на землю, отчего вино расплескивается по асфальту, и протягивает мне смятую коктейльную салфетку. – Послушай, я сожа…

– И с кем же мне пришлось переспать, чтобы получить это место? – спрашиваю я, глядя на его примирительный жест с ледяным презрением.

Салфетку я, разумеется, не принимаю.

Джулиан замирает в трех шагах от меня:

– Что?

– Какую шишку я якобы охмурила, чтобы сюда попасть?

Он проводит рукой по волосам, взъерошивая темные пряди, упавшие на лоб.

– Я не знаю. И это не имеет значения…

– Еще как имеет. Забавно, что ты не осудил гипотетического мужчину в этом сценарии. Только женщину.

Его темные глаза расширяются.

– Это не так… откуда тебе знать, кого и за что я осудил?

– Потому что ты прекратил наш разговор на полуслове. Это выглядело довольно осуждающе.

– Это не то, что я… это не…

Он проводит рукой по лицу.

Да-да, парень. Ты уже раскрыл свои карты, а у меня на руках выигрышная комбинация.

– Такие мужчины, как ты, – причина, по которой женщины не могут добиться успеха.

Джулиан склоняет голову, и в голосе у него появляется сталь:

– Такие мужчины, как я?

– Мизогинисты. Мужчины, которые обвиняют женщин в том, чего они не совершали. Мужчины, которые полагают, что раз я красивая, в красном платье и с именем порнозвезды, то раздвину ноги перед кем угодно, если это может принести мне выгоду. Ты, по сути, назвал меня потаскухой.

– Разве я произнес эти слова? Ничего подобного я не говорил. Я просто не хочу быть замешанным в скандалах, поэтому и ушел. Мне жаль, что это задело твои чув…

– Говорят, есть два типа мужчин, которые становятся гинекологами, Джулиан. Те, кто любит женщин, и те, кто их ненавидит.

В полумраке его кривая улыбка кажется дьявольской.

– И ты думаешь, что я отношусь к последним? На основании одного лишь разговора и недоразумения?

– Первое впечатление формируется очень быстро.

Его грудь сотрясается от низкого злого смеха, и он рывком сокращает расстояние между нами.

– Могу сказать то же самое о тебе. Ты устроила истерику перед кучей незнакомцев вместо того, чтобы обратиться к нам как разумный человек. Ты, по сути, просто топнула ножкой и гордо удалилась, взмахнув волосами.

– Я…

– Мне жаль, что я на секунду допустил, что этот слух может быть правдой. Действительно жаль. Наш лечащий врач, которому я больше не стану доверять в будущем, сказал, что это установленный факт, ясно?

У меня отвисает челюсть.

Кто-то из лечащих врачей сплетничал обо мне?

Его голос смягчается.

– Но как бы то ни было, я верю тебе. Ты можешь думать, что я ненавижу женщин, но это не так. Я даже не знаю тебя, но мне ненавистно видеть, как ты плачешь из-за чего-то подобного.

Джулиан берет меня за запястье и вкладывает салфетку в мою руку.

Может, это и несправедливо, но вся моя ненависть в этой ситуации обрушивается на него.

Я вырываю руку:

– Ты придурок.

Горько усмехнувшись, он поднимает с земли свой стаканчик и поворачивается, чтобы уйти.

– Мило. Спасибо.

– И ты просто уходишь?

Он резко разворачивается:

– А что я должен сделать? Как еще ты хочешь, чтобы я все уладил? Не я запустил этот слух. И не я его распространил. Все, что я сделал, – это просто ушел, прервав нашу беседу. Заметь, никто другой не потрудился прийти сюда, чтобы тебя утешить.

– Пошел ты.

– Сама пошла. – Он раздраженно взмахивает рукой в сторону моей машины. – Разве ты не собиралась уехать?

Я прожигаю его взглядом.

– Ты меня остановил.

– Теперь тебе ничего не мешает.

Я с рычанием топаю к своей «Камри» и, коснувшись автоматической двери, разблокирую ее.

– Советую убраться с дороги. Не хотелось бы тебя переехать.

Утро после вечеринки для ординаторов начинается с видеозвонка от сестры. Ее наморщенный лоб красноречиво выдает недовольство.

– Какого хрена, Джулиан?

– Она назвала меня мизогинистом, Тори.

В ее карих глазах вспыхивает гнев.

– И правильно сделала. Ты перешел черту.

Я люблю всех своих сестер, но с Викторией, которая старше меня всего на полтора года, у нас особая связь. И все же сейчас ее взгляд мне совсем не нравится.

– Но ведь не я распространял этот слух.

– Да, но ты швырнул его ей в лицо.

Тори пристраивает телефон на раковину и берет в руки кисточку. Вернее, кисть для макияжа. Впрочем, какая, в сущности, разница?

– Ничего я не швырял! Просто ушел, а потом попытался извиниться, но она не дала мне шанса. Мне стало ее жаль, и я предложил помощь, но она разозлилась и выплеснула свой гнев на меня.

Тори прерывает манипуляции с макияжем, бросая на меня осуждающий взгляд.

– Я говорю это со всей любовью, но ты, Джулиан, тот еще козел.

Что ж, признаю, я действительно повел себя как козел, когда отшил ее. Но и она тоже хороша: оскорбила меня и даже не захотела выслушать мои извинения. Так что Сапфир тоже вроде как… коза.

Не стоило мне так залипать на том платье, но, черт побери, оно было просто колдовским! А в сочетании с алыми туфлями и дерзкой красной помадой… Она выглядела чертовски сногсшибательно. На целых тридцать секунд мой непоколебимо гетеросексуальный мозг просто завис.

Давайте, подавайте на меня в суд.

Вот почему я не смог сдержать раздражение, когда услышал ее имя. Я человек, и мне свойственно ошибаться. Я напомнил себе: не вмешивайся, будь вежливым и занимайся своими делами. Вот только… не совсем вежливо бросать кого-то посреди разговора.

И зачем я ляпнул то саркастичное извинение? Кстати, красивое платье. Подходит к твоим туфлям. Прости.

Мне ужасно стыдно. Я сорвался, наговорил глупостей, и теперь меня гложет злость: на себя, на нее и на всю эту ситуацию.

Она плакала.

Я потираю виски.

Дурацкая головная боль.

– Да, я козел. Странно, я одновременно чувствую себя виноватым и при этом злюсь на нее.

Тори что-то размазывает по коже.

– То, что тот парень сказал о ней, отвратительно.

– Ага. Почему, ты думаешь, я погнался за ней?

В раковине Тори что-то падает, и она оборачивается ко мне:

– Как выглядит эта девушка?

Как человек.

Красные губы. Бледная кожа. Черные волосы.

Не привлекательно. Совсем нет.

– Как те мелкие паучки, что облюбовали крышу нашей веранды.

Тори фыркает:

– Что, настолько хороша?

– Их горячая версия.

Ладно, признаю, кожа у нее скорее загорелая, чем бледная, волосы каштановые, а не черные, и лицо такое, что глаз не отвести. Но она столь же раздражающая, как те паучки с красными шипами.

Такие мужчины, как ты.

Я хмурюсь:

– Я не женоненавистник.

– Ты стоял рядом с ними. И отошел от нее, как только узнал, кто она такая. Так можно ли винить ее за то, что она так подумала?

– Иисусе. – Я злобно смотрю на Тори, пока она красит ресницы. – Ты вообще на чьей стороне?

– На ее.

Первый день.

В клиниках ходит зловещая шутка про «июльский эффект» – летний всплеск смертности, вызванный ошибками новоиспеченных интернов. Косяков так много, что от них не спасает даже многоуровневый контроль. Когда не хватает опыта, промахи неизбежны.

Как интерну-первогодке, мне становится не по себе от этих мыслей.

Я полон решимости не облажаться.

Подбадривающие сообщения от сестер по какой-то причине возымели обратный эффект. Вместо поддержки я чувствую себя неразумным ребенком.

Двадцативосьмилетний студент-медик пятого курса с ничего не значащими буквами после имени. Не с теми, которые действительно имеют значение.

Смена начинается в шесть утра с передачи дежурства от ночного ординатора – сонной второгодки Уитни Ку́велер. Все проходит на удивление гладко. Обход пациентов тоже не вызывает затруднений. В этой больнице родильное отделение не перегружено, но проблема в том, что Максвелл и я – единственные врачи на весь этаж. Семь пациенток после родов, три роженицы и постоянно пополняющееся приемное отделение занимают почти все наше время.

В перерывах между пациентами мы ютимся в комнате для диктовки[13]. Крошечная каморка, изначально предназначенная только для ведения записей, превратилась в склад учебных диорам, отслуживших инструментов, шовного материала и муляжа костного таза в виде куклы по имени Да́рла. Дарла – ветеран обучения кардинальным движениям[14] плода во время родов. На ней синий комбинезон, розовая рубашка в цветочек и татуировка в виде слезы. Видно, жизнь у нее была не сахар.

Бумаги, приклеенные скотчем и приколотые булавками, покрывают каждую поверхность. Медицинские алгоритмы, расписания дежурств и анатомические диаграммы густо облеплены рисунками членов, мемами и написанными от руки остроумными комментариями в стиле «сказала она»[15].

– Зацени. – Максвелл кивает на экран своего компьютера. – Пациентка из второй палаты получит полный набор диагнозов от ТУМЦ.

Я бросаю взгляд на монитор. Результаты анализов пациентки пестрят, как огни казино в Лас-Вегасе.

– Бог мой. Есть ли хоть какое-то ЗППП, которого у нее нет?

– Сифилис. – Максвелл прокручивает страницу. – О, и ВИЧ. Предоставлю тебе возможность сообщить ей еще об одном диагнозе – гепатите С. Это будет для тебя отличной практикой.

– Спасибо. – Голос у меня звучит сухо, но я все же добавляю еще одну строчку в свой и без того длинный список дел.

– Вот почему не стоит связываться с грязными членами, леди, – бормочет Максвелл, переключаясь на карту другой пациентки. – Сомневаюсь, что тот урод, который заразил ее, удосужится пройти лечение.

Затем он обрушивает на меня шквал вопросов. Как лечить хламидиоз во время беременности? Нужен ли контрольный анализ и когда? И что насчет трихомониаза?

Медицинская «прокачка» во всей красе. Но, по крайней мере, стиль «прокачки» Максвелла довольно приятный. Он подводит меня к ответу, когда я его не знаю, вместо того чтобы ругать меня и заверять, что всех моих пациентов ждет трагичный исход. Курирующие врачи точно не будут столь же снисходительны.

У меня пищит пейджер, и я хмурюсь, глядя на высветившиеся цифры: x5373.

Склонившись надо мной, Максвелл вздыхает:

– Это номер приемного отделения. Поздравляю с боевым крещением. Выясни, что им нужно.

Я звоню и делаю пометки во время разговора, но ручка замирает в моей руке, когда я слышу позади себя женский голос. Его звук пронзает меня до самого позвоночника, а кожа покрывается мурашками, словно после долгого онемения.

Я испытываю необъяснимое чувство тревоги.

Она прямо у меня за спиной. Понятия не имею, откуда я это знаю, но это точно она. Волосы на затылке будто встают дыбом.

Когда я вешаю трубку, Максвелл поднимает брови, безмолвно задавая вопрос: «Ну что там?»

Я протягиваю ему свои записи:

– У пациентки жалоба на тазовую боль. Я порекомендовал сделать УЗИ.

Максвелл улыбается и указывает на меня пальцем:

– Молодец.

Я тихо выдыхаю с облегчением. Даже самые, казалось бы, незначительные распоряжения теперь, когда я отвечаю за все, приобретают судьбоносное значение. Каждое разрешение на выдачу «Тайленола»[16] или «ТУМС»[17] должно проходить через меня. Мой и без того легко отвлекающийся мозг на пределе своих возможностей.

Максвелл переключает внимание на нашу посетительницу, и я тоже поворачиваюсь к ней.

Грейс Роуз, стоящая в дверях комнаты для диктовки, одета в матово-голубой хирургический костюм. К ее поясу прикреплены два пейджера, а в нагрудном кармане пестрят ручки. Пышная копна волос, запомнившаяся мне с той вечеринки, небрежно собрана в пучок, но несколько прядей игриво выбились из него, спадая на лицо. Без яркой красной помады одинокая веснушка над верхней губой кажется особенно заметной.

Странное место для веснушки. Это отвлекает.

Я вздыхаю и отвожу взгляд.

– Что ты здесь делаешь?

– Выдалась минутка, и я сбежала, – отвечает она, поворачиваясь к Максвеллу. – Решила познакомиться со старшим по родильному отделению.

Ты не горишь желанием меня видеть, Грейс? Как же печально.

Даже мой внутренний голос закатывает глаза.

Максвелл пожимает ей руку:

– Извини за тот вечер. Знай, что я ничему из этого не верю.

Я вскидываю бровь.

А у меня сложилось совсем другое впечатление.

Грейс улыбается ему:

– Все в порядке. И спасибо.

О, значит, его извинения ты принимаешь? Мило с твоей стороны, Грейс. Не стать нам лучшими друзьями.

Отпустив ее руку, Максвелл откидывается на спинку стула:

– Куда ты назначена в этом месяце?

– Общая хирургия, – отвечает она, и уголки ее рта обозначаются резкими морщинками. – Прошло всего четыре часа, а я уже чувствую себя выжатой как лимон.

– Тебе не нравится хирургия? – интересуется Максвелл.

– Мне не нравятся хирурги, – заявляет она, скрестив руки на груди. – Если быть точной, мне не нравятся эти хирурги.

– Ну разумеется, – бормочу я.

Максвелл усмехается.

– Всем нам приходится сталкиваться с дедовщиной.

Грейс фыркает и отстегивает коммуникатор.

– Они дали мне «пенисный пейджер».

Максвелл шумно выдыхает сквозь зубы:

– Отстой.

Я перевожу взгляд с одного на другого.

– Что за «пенисный пейджер»?

– Урология, – отвечают они хором, и Максвелл добавляет: – Куча стариков, которые не могут пописать.

Грейс с раздражением смотрит в потолок.

– Я ведь именно для этого пошла в акушерство и гинекологию. Чтобы целыми днями разглядывать старые члены.

Максвелл смеется, а я прикусываю внутреннюю сторону щеки. Моя гордость не позволяет мне находить ее очаровательной или забавной. Грейс – придирающаяся ко всему мегера. И точка.

– У моего последнего пациента оказались вытатуированные пропеллеры на ягодицах, и он с важностью сообщил мне, что сделал их… – Она понижает голос: «Чтобы я мог задвинуть поглубже».

Гордость сдает позиции, и я отворачиваюсь к компьютеру, чтобы скрыть предательскую ухмылку.

У мисс Ханжи есть чувство юмора. Кто бы мог подумать?

– Думаю, его неработающие причиндалы – это вроде как вселенская справедливость, – говорит она.

Мне не хочется доставлять ей удовольствие, но тихий смешок все равно срывается с губ.

Ее глаза сверкают, когда она смотрит на меня.

– Тебе смешно?

– Да, мне смешно от твоих страданий, – отвечаю я, одаривая ее саркастической улыбкой. – Карма.

– Придет и твой черед, Джулиан. Погоди.

– Сегодня всего лишь первый день, подруга, – вмешивается Максвелл. – Привыкай к тому, что придется быть на побегушках.

Пристыженная Грейс прикусывает губу, и веснушка прячется.

– Знаю. – Она смотрит на меня в упор, и в ее сощуренных глазах читается обвинение. – Просто некоторые люди очень грубые.

Неужели, Грейс? Ты считаешь меня грубым?

– Как все женоненавистники? – спрашиваю я сухим, как песок в пустыне, тоном.

Она открывает рот, чтобы ответить, но Максвелл прерывает ее:

– Это же хирурги общей практики. Они вечно ноют и заражают всех своим негативом. Нужно потерпеть всего лишь месяц. Ты справишься.

– Доктор Роуз!

Грейс резко оборачивается в дверях, едва не столкнувшись с другим ординатором, мужчиной на голову ниже ее. Не улыбаясь, незнакомец резко делает шаг назад.

Щеки Грейс вспыхивают.

– П… прости.

Мужчина, вероятно, ее старший ординатор на этот месяц, окидывает ее взглядом с головы до ног.

– Тебе не положено находиться в родильном отделении. Кроме того, пора обедать.

Ее рот открывается и закрывается, прежде чем она выдавливает:

– Сейчас же только девять сорок.

– Ешь, когда можешь, спи, когда можешь…

Он склоняет голову и ждет от нее продолжения.

– Эм…

Грейс бросает на меня и Максвелла панический взгляд.

Я знаком с этой расхожей фразой, которую так любят хирурги, но лишь вскидываю бровь, отказываясь помогать ей. В глубине души я испытываю нескрываемое удовлетворение, когда она начинает задыхаться и терять дар речи.

Голос хирурга-ординатора замедляется, словно он говорит с ребенком:

– …И не трогай, мать твою, поджелудочную железу[18].

Мускул на ее щеке дергается.

– Откуда мне было знать об этом, доктор Холливелл? Я гинеколог. Где я и где поджелудочная железа?

Он ухмыляется.

– Я все забываю, что вы не настоящие хирурги.

Я сопротивляюсь желанию фыркнуть.

Вот же придурок.

Максвелл бормочет себе под нос:

– Ладно-ладно, Холливелл.

Костяшки пальцев Грейс белеют, когда она сжимает пейджер.

– И это говорит человек, которого его наставник выгнал из операционной сегодня утром?

Воу. Это не сойдет ей с рук, даже если недоумок сам напросился.

Его брови взлетают вверх, а челюсть каменеет.

– Он меня не выгонял…

Максвелл встает со стула, возвышаясь над ним.

– Полегче с ней, и перестань быть придурком.

На безрадостном лице Холливелла появляется слабая улыбка.

– Я слышал, вы, ребята, взяли в свою программу ДО? Видать, совсем туго было, да?

Жар волной прокатывается от лица вниз. Мой пропуск перевернут, и этот тип не знает, что я и есть тот самый ДО, но напоминание о собственной несостоятельности разъедает меня изнутри. Оно, как вирус, поражает каждую клетку моего тела, проникая в самую ДНК.

Средний по успеваемости студент, посредственно сдающий тесты. Невнимательный бойфренд. Слишком худой и чересчур тихий. А теперь еще и… ДО.

Но я сам выбрал остеопатию. Это было моим осознанным решением.

Вот только иногда я жалею об этом.

Да пошел ты, кретин.

Вот что мне ненавистно в медицине: элитарность, жесткая иерархия, вражда между специализациями и общая атмосфера недоброжелательности.

Этот надменный ординатор-хирург – воплощение всего худшего в нашей профессии. И сквозь волну отвращения к его поведению во мне пробивается искра сочувствия к Грейс. Бедняжке придется быть у него на побегушках целый месяц.

Максвелл качает головой и снова садится, не удостаивая придурка ответом.

Холливелл ухмыляется и жестом подзывает Грейс.

– Пошли, доктор Роуз.

Она послушно следует за ним, но успевает беззвучно прошептать «спасибо» Максвеллу. На меня же она даже не смотрит.

– У него явно комплекс Наполеона, – говорит Максвелл, поворачиваясь на стуле и бросая взгляд на монитор сердцебиения плода. – Но даже если она и не переспала с кем-то, чтобы попасть сюда, с таким характером ей здесь не выжить.

Я пожимаю плечами.

Если так, то сама виновата.

Максвелл резко выпрямляется.

– Черт!

Вздрогнув, я поворачиваюсь к монитору. Сердцебиение плода в одиннадцатой палате упало до шестидесяти ударов в минуту – критически низкий уровень. Адреналин проносится по организму, пока я судорожно перелистываю пустые страницы своей памяти, пытаясь вспомнить, что следует предпринять.

Максвелл встает и хлопает меня по плечу.

– У ребенка дистресс[19]. Что вы собираетесь предпринять, доктор Сантини?

Оценить состояние пациентки.

Я бегу в одиннадцатую палату, а Максвелл следует за мной. Едва я переступаю порог, слышу стон пациентки. Две медсестры, прибывшие раньше нас, уже подают ей кислород и аккуратно переворачивают набок. У кровати стоит муж пациентки и тихо шепчет ей слова утешения.

Как ее зовут?

Максвелл подходит к кровати:

– Кейли, как вы себя чувствуете?

Она стонет:

– Больно.

Максвелл поворачивается ко мне:

– Ваши предложения, доктор Сантини?

Я снова смотрю на монитор. Сердцебиение по-прежнему критическое. Потные ладони сжимаются в кулаки.

Почему у меня не получается собраться с мыслями?

– Может, проверите раскрытие шейки матки? – предлагает Максвелл.

Киваю, делаю глубокий вдох и дрожащими пальцами натягиваю перчатки.

Медленное «пип, пип, пип» сердцебиения ребенка – петля на моей шее. Частота вдвое меньше нормы.

У меня катастрофически мало опыта, и осмотр получается неуклюжим. Я пытаюсь нащупать хоть что-то, что могло бы быть шейкой матки. Пот струится по шее и вискам.

Кейли кричит, когда начинается очередная схватка.

Пип. Пип. Пип.

Ага!

Мои пальцы проскальзывают в кольцо диаметром примерно с теннисный мяч.

– Шесть сантиметров.

Вытащив руку в перчатке, я вижу на ней багровые сгустки крови. Ярко-алый цвет расползается по простыне под Кейли. Внутри меня все обрывается.

Максвелл вскидывает брови:

– Что вы собираетесь делать, доктор?

Я не знаю, и я в ужасе.

Неопытный и неподготовленный, я смотрю на монитор сердцебиения – прямая линия на отметке шестидесяти ударов в минуту.

– Кейли, у вашего ребенка дистресс. – Максвелл подходит к ее кровати. – Вы недостаточно раскрылись, чтобы тужиться, а кровотечение вызывает у меня серьезные опасения.

Страх застилает ее глаза. Она откидывает влажные от пота светлые волосы с лица.

– Что это значит? С ребенком все в порядке? – встревоженно спрашивает ее муж.

– Это значит, что нам нужно действовать немедленно. Придется делать кесарево сечение. Мы вызовем доктора К.

При упоминании нашего лечащего врача муж заметно расслабляется. Максвелл получает согласие Кейли на операцию, пока медсестры готовят операционную. А я стою в стороне, совершенно бесполезный, впитывая каждое слово и каждое движение.

Выходя из палаты, Максвелл наклоняет голову:

– Что нужно сделать дальше?

– Позвонить лечащему врачу.

Мой доклад доктору Кульчицкому получается сбивчивым и невнятным. Он отчитывает меня по телефону, пока мы спешим в операционную. Как я и ожидал, он не настроен на любезности. Доктор встречает нас там и продолжает засыпать вопросами, копаясь в моих знаниях, пока я окончательно не теряюсь.

Но, по всей видимости, он все же решает, что я достаточно компетентен, потому что, как только мы надеваем стерильную одежду, ставит меня на место главного хирурга и протягивает скальпель.

– Либо пан, либо пропал, доктор Сантини.

Я еще ни разу не был главным хирургом при кесаревом сечении. Мне довелось наблюдать за десятками операций. Я запомнил все этапы и наложил несколько швов при закрытии, но никогда прежде не прорезал путь к ребенку.

Эпидуральную анестезию провести не удалось, и времени на спинальную тоже уже не осталось. Анестезиолог оперативно ввел пациентку в наркоз и интубировал ее. Скорость его действий не позволила мне еще раз прокрутить в голове всю процедуру.

Черт, черт, черт.

Он дает отмашку.

С дрожащими пальцами я подношу скальпель к коже.

«Брызги и риски». Так мы это называем. Брызги «Бетадина»[20] и экстренное кесарево сечение, предназначенное для чрезвычайных ситуаций. Я извлекаю ребенка в течение двух минут – не за пятнадцать секунд, как это мог бы сделать опытный врач, но вполне своевременно, чтобы спасти ему жизнь. Мои старшие коллеги исправляют каждое мое неверное движение, прежде чем я успеваю его совершить. Вся операция занимает гораздо больше времени, чем обычно, но мать и ребенок выживают.

И я тоже.

Потный, дрожащий и в шоковом состоянии, но живой.

Вернувшись в комнату для диктовки, я учусь у Максвелла вносить послеоперационные назначения, когда входит доктор К.

– Итак, интерн, – начинает он, – вы приняли верное решение, отправив ее на кесарево?

Я замираю в замешательстве.

Это проверка? У ребенка же был дистресс.

– Э-э… – выдавливаю я.

Доктор К. удобно располагается в кресле, сложив руки на груди. Из-под хирургической шапочки виднеются вьющиеся черные волосы, а в стеклах очков отражаются мерцающие экраны компьютеров.

– Давайте разберем этот случай, – предлагает он. – Вы приняли правильное решение?

– У ребенка был дистресс, – повторяю я.

Он кивает:

– И?

– А у матери кровотечение.

На его губах расцветает широкая улыбка.

– Но ведь кровотечение – это обычное явление при родах, доктор Сантини.

Я чешу подбородок:

– Оно было обильным.

– Хм. – Его улыбка становится менее выраженной. – Так какой у нее был диагноз?

– У нее… произошло отслоение плаценты.

Глаза доктора К. блестят за очками.

– И какое же лечение назначается при преждевременном отслоении?

– Родоразрешение.

– Тогда скажите мне, доктор. Вы приняли правильное решение?

– Да.

– Хороший ответ. – Доктор К. поднимается и, бросив на ходу: «Отличная работа», скрывается за углом.

Отлив адреналина сменяется приливом эндорфинов, и я невольно ухмыляюсь, глядя на экран компьютера.

– Это было круто.

– Ага. – Глубокий смех Максвелла отдается в его груди. – Ничто так не бодрит, как экстренное кесарево сечение. Добро пожаловать в акушерство.

Наконец-то. Вот ради чего я здесь. Бессонные ночи, годы разлуки с семьей и огромные долги – все это окупится, если я смогу научиться хорошо выполнять свою работу, чтобы спасать тех, кто сталкивается с некомпетентностью в сфере здравоохранения.

Таких, как моя мама, которая чуть не умерла, когда мне было пятнадцать, потому что врач не послушал ее. Или моя старшая сестра, чья первая беременность чуть не убила ее из-за недиагностированной тромбоэмболии легочной артерии.

Я хочу и могу помогать людям.

Я буду спасать жизни, и сегодня было только начало.

Под музыку Red Hot Chili Peppers и беззвучную трансляцию «ИСПН»[21] я поглядываю на огромный учебник, который уже третий день лежит на журнальном столике.

Моя однокомнатная квартира обставлена подержанной мебелью, но большой телевизор «Самсунг» и звуковая система «Боуз» – совершенно новые, потому что… ну, это очевидно. Впрочем, с моими двенадцати–, а то и тринадцатичасовыми рабочими днями, пользуюсь я ими нечасто.

Мне нужно учиться.

Я знаю это.

Все это знают.

Врачи постоянно учатся. Это наша суть. Мы те самые ботаники, забросившие вечеринки в колледже, чтобы стать неуклюжими студентами-медиками и погрязнуть в огромных долгах за учебу.

Восемь лет я бился над материалом, который никак не хотел мне покоряться. Эти годы измотали меня до предела. А впереди еще целых четыре.

«Гинекология по Уильямсу» – это более тысячи страниц информации, которую я должен знать, и она не охватывает даже половину моей специальности.

Я делаю глоток «ИПА» и ненадолго задумываюсь о том, почему не стал бухгалтером.

Но ведь ты сам этого хотел, помнишь?

Когда я открываю книгу, ее корешок чуть похрустывает, и меня обволакивает запах бумаги и типографской краски. Этот аромат бросает меня в дрожь, возвращая к долгим вечерам в одинокой кабинке библиотеки медицинского колледжа.

Я осиливаю три абзаца главы о физиологии материнства, а потом в груди у меня зарождается что-то вроде рычания, и я вскакиваю с дивана. Расхаживая по гостиной, я хватаю телефон и гуглю, есть ли у книги аудиоверсия – нет – и есть ли приложение – тоже нет.

Коллеги-интерны не разделяют моей неприязни к учебникам, лекциям и учебе в целом. Впрочем, я не удивлен. Врачи – те еще зубрилы.

Я хмуро смотрю на экран. Даже в сообщениях чувствуется ее раздражающая чопорность. Этот тон пробивается сквозь текст, активируя все мои «гневные» нейроны.

Переключаюсь на Максвелла.

Максвелл присылает гифку с Дереком Шепардом из «Анатомии страсти», виртуозно орудующим скальпелем, и я смеюсь, но улыбка быстро исчезает, когда я смотрю на громадину на моем журнальном столике. Глоток «ИПА» и взгляд исподлобья не останавливают ее молчаливый укор. Я допиваю пиво, играю в «Вордл»[23], прохожу три уровня «Кэнди Краш»[24], переписываюсь с сестрой и осиливаю еще шесть абзацев главы.

Остается еще примерно четыре миллиона.

Да пошло оно все.

Я иду спать.

Наша образовательная программа, называемая дидактикой, представляет собой пятичасовой интенсив, который проходит каждое утро четверга. В это время мы слушаем лекции, оттачиваем практические навыки, перенимаем опыт у старших коллег и разбираем сложные клинические случаи в акушерстве и гинекологической хирургии. Само слово «дидактика» часто ассоциируется с чем-то поучительным и даже снисходительным, но для нас это скорее пятичасовой марафон «прокачки», где все вопросы, как правило, достаются именно нам, интернам.

К счастью, я люблю учиться, поэтому эта часть меня не пугает.

А вот знакомство с новыми людьми…

После того как я сбежала с вечеринки для ординаторов, так ни с кем и не познакомившись, я иду на дидактику «вслепую». Тревога нарастает с каждым шагом по лестнице в кабинет на втором этаже медицинского центра.

Возможно, большой ванильный латте из «Старбакс» – не лучшее средство от тревоги, но он согрел мне душу.

Конференц-зал выглядит так же хаотично, как и все остальные помещения для ординаторов. Сломанные диорамы и инструменты загромождают столы, перемежаясь рекламными листовками и рекламными конфетами от фармацевтических компаний. В углу пылится неисправный лапароскопический симулятор[25]. Одна стена увешана плакатами с предыдущих конференций, из окон напротив открывается вид на отель «Бест Вестерн». На экране проектора светится классический рабочий стол «виндовс» с зелеными полями и голубым небом.

Кажется, будто здесь миллион стульев. Они окружают стол, стоят рядком вдоль стен и громоздятся кучей у двери. И все, за исключением двух у стола, пустуют.

Две молодые женщины прерывают беседу и застенчиво улыбаются мне.

– Привет, – говорит одна из них, заправляя прядь фиолетовых волос за ухо.

– Привет, – отвечаю я и сажусь рядом с другой – темнокожей женщиной с черными волосами и большими темными глазами. – Я Грейс.

– Алеша Липтон, – представляется первая.

– Рейвен Вашингтон, – говорит вторая.

Коллеги-интерны!

Нервное напряжение меня немного отпускает.

– Боже, я так хотела познакомиться с вами в тот вечер, но мне пришлось уйти с вечеринки пораньше. Вы совсем не похожи на свои фотографии! – Я поворачиваюсь к Рейвен. – Слышала, у тебя есть сын?

– Да. – Она улыбается и показывает мне фотографию маленького мальчика на своем телефоне. – Монти.

– Какой очаровательный!

Я перевожу взгляд на Алешу:

– А ты, я слышала, настоящий гений.

Она фыркает слегка смущенно.

– Едва ли. – Алеша подъезжает поближе на своем стуле, и мы оказываемся в тесном кругу. – А я все думала, куда ты запропастилась. Жаль, что тебя не было на вечеринке.

– Я не очень хорошо себя чувствовала.

Интересно, они что-нибудь знают о слухах?

Рейвен понимающе кивает:

– Предстажировочная нервозность?

– Что-то вроде того.

Я делаю глоток латте, и моя душа наполняется счастьем.

Да, это определенно хороший выбор.

Алеша достает ноутбук и блокнот, а затем взгляд ее карих глаз встречается с моим.

Какие же у нее обворожительные ресницы! Интересно, какую тушь она использует?

– Что ж, ты пропустила знатную тусовку, – говорит она. – Наши врачи пьют как не в себя. Я обыграла доктора Чена в пиво-понг[26].

Я удивленно фыркаю.

– Да ладно!

– Ага. Я и Джулиан. Ты с ним уже познакомилась?

С трудом сдерживая кислую улыбку, я качаю головой.

– Нет. Ну, то есть видела мельком. В больнице.

Так, значит, Джулиан был занят тем, что втирался в доверие к нашим врачам, пока я рыдала из-за несправедливых обвинений? Прекрасно. Видимо, он не слишком-то обо мне беспокоился.

Любые остатки вины за грубость по отношению к нему мгновенно испаряются.

Так и знала, что моя неприязнь к нему была вполне оправданной.

До этого момента я не могла решить, что меня больше смущает: то, что я сорвалась на него на вечеринке, или то, что он отчитал меня за это, но теперь все встало на свои места: меня просто выводит из себя этот женоненавистник! И, судя по нашей взаимной враждебности в больнице на этой неделе, он тоже от меня не в восторге. Похоже, мы обречены быть врагами.

Какая прелесть.

Алеша присвистывает.

– У парня талант к этой игре.

– Я вылетела еще в первом раунде, – говорит Рейвен со смехом, склонившись ко мне. – И это притом что я играла водой!

В комнату входят несколько старших ординаторов.

Алеша бросает на них взгляд, а затем понижает голос:

– Как насчет встречи интернов на этой неделе?

Мы с Рейвен киваем.

Рядом со мной садится брюнетка – судя по всему, ординатор третьего года обучения. И жалуется на недавнюю беседу с пациенткой.

– Опять эти споры насчет вакцины АКДС[27]. – Она переходит на жалобный тон: – «Я не хочу ничего вводить в свой организм! А вы бы сделали это, если бы были беременны?» – Ординатор тяжело вздыхает и потирает лоб. – Считаю ли я эту вакцину безопасной? Да. Делала ли я ее себе? Тоже да. – Она поднимает палец. – Но я и не утверждаю, что мое тело – храм! Я позволяю себе делать с ним разные вещи и экспериментировать. Не бери с меня пример, сучка!

Ее коллега, устроившаяся рядом с ней, усмехается.

– Мой организм – это, по сути, круглосуточный фастфуд и винный магазин в одном флаконе. С ударной дозой кофеина.

Брюнетка запрокидывает голову.

– Заразись коклюшем, леди, мне все равно. Я больше переживаю за ту девчонку из соседней палаты, которая страдает алкоголизмом.

Я не могу сдержать смех, и обе девушки смотрят на нас с широко раскрытыми глазами.

– Ой. Привет, интерны. – Брюнетка натянуто улыбается. – Извините. Не обращайте на меня внимания. Клянусь, я не всегда такая язвительная. Я – Мила.

Я пожимаю ей руку:

– Грейс.

Она не подает виду, что мое имя ей знакомо. Зато ее подруга бросает на меня острый взгляд и вяло машет рукой.

– Я Линг.

Рейвен и Алеша тоже представляются, а комната между тем понемногу заполняется людьми.

Я ныряю под стол, чтобы достать из сумки ноутбук, а когда поднимаю голову, то вижу, как Джулиан устраивается на стуле напротив меня.

Сногсшибательные темные глаза встречаются с моими, когда я выпрямляюсь. У меня по спине тут же бегут мурашки.

Он держит в руке дорожную кружку, пальцем отбивая по ней ритм.

– Доброе утро, Сапфир.

Каждая мышца в теле у меня напрягается. Я изо всех сил стараюсь не выдать себя ни единым жестом или взглядом. Уголок его дурацкого рта приподнимается в едва заметной понимающей усмешке, которую он прячет за глотком кофе. Паршивец играет роль вежливого коллеги, но при этом дразнит меня исподтишка.

Ладно, Джулиан. Бросай свою перчатку. Я готова принять вызов.

Я выдавливаю из себя самую приторную и фальшивую улыбку, на какую способна.

– Меня зовут Грейс, помнишь?

Беззвездная тьма его глаз на мгновение вспыхивает, а затем гаснет.

– Ах да. Постоянно забываю.

– Неудивительно, учитывая, сколько времени ты тратишь на сплетни.

Его глаза сужаются, а рот напрягается.

Алеша смотрит на нас, скептически нахмурив брови.

– Мне показалось, ты говорила… Но вы определенно похожи на людей, которые уже встречались.

Я моргаю, застигнутая врасплох:

– О, ну… э…

– Доброе утро, Алеша, Рейвен.

Джулиан одаривает их улыбкой, глаза у него тоже улыбаются.

Алеша наклоняется к нему через стол:

– Готов ко второму раунду в эти выходные?

Он усмехается:

– Только если ты покажешь все, на что способна.

Что, черт возьми, происходит? Почему он ведет себя так мило со всеми остальными?

– Ладно, давайте приступим. – Доктор Райан, наш самый молодой лечащий врач, занимает место во главе стола и раскладывает перед собой бумаги. – Начнем с физиологии нормальных родов…

Устраиваясь поудобнее, чтобы делать заметки, я открываю новый документ и начинаю печатать. После вводной лекции доктор Райан переходит к вопросам, обращаясь к интернам по очереди. Это не хаотичная «прокачка», а методичное погружение в наши знания. Он копает все глубже, пока ответы не начинают казаться сложнее, чем сами вопросы.

Алеша справляется лучше всех, с впечатляющей и почти пугающей точностью, перечисляя физиологические изменения сердечно-сосудистой системы при беременности.

Мы смотрим на нее с изумлением, широко раскрыв глаза, а она лишь пожимает плечами с нарочитой небрежностью:

– У меня просто хорошая память.

К моей радости, Джулиан запинается с ответами после того, как я блеснула своими.

Ха! Вот она, справедливость!

Когда «прокачка» завершается, мы смотрим друг на друга, и я поднимаю одну бровь, не в силах сдержать ухмылку.

Он наклоняет голову, сохраняя серьезное выражение лица:

– Гордишься собой?

Люди начинают подниматься со стульев, чтобы размяться, сходить в туалет или пополнить запасы кофе, но мы с Джулианом словно приросли к своим местам, застыв в напряженном зрительном поединке.

– Да, – отвечаю я, одарив его невинной улыбкой. – А ты?

– Что это? – Он кивает на мой рот. – Ты думаешь, это кого-нибудь обманет?

– Что ты имеешь в виду? – Я притворяюсь смущенной. – Я просто улыбаюсь своему коллеге.

Из его горла вырывается низкий звук, который едва ли можно назвать смехом, это почти рычание. Он словно просачивается сквозь кожу, вызывая до боли знакомые мурашки. Похоже, тело у меня знает что-то, чего не понимает разум.

Опасность! Беги!

Джулиан снова постукивает пальцем по своей кофейной кружке, прожигая меня взглядом.

– У меня с тобой будут проблемы, не так ли?

– Думаешь, не справишься?

На его лице едва заметно мелькает дразнящая улыбка, которую можно уловить лишь в глубине глаз.

– Думаю, ты меня недооцениваешь. – Он делает паузу, чтобы отпить кофе. – Сапфир.

В воскресенье вечером Алеша приглашает меня в «Ми Косина» – популярный мексиканский ресторан, известный своими потрясающими напитками.

Я устраиваюсь рядом с ней на круглом диванчике.

Алеша одета в разноцветное платье свободного покроя в стиле бохо-шик, и мои шорты с майкой теряются на ее фоне.

– Этот диванчик просто огромен, если нас будет двое, – замечаю я.

Она фыркает.

– О нет. Я пригласила всех интернов. Объявляю это нашей первой сессией групповой терапии. И, полагаю, далеко не последней.

Появляется Рейвен с темными кругами под глазами и подсаживается к Алеше.

– Как же я устала… Мне просто необходимы чипсы и гуакамоле.

– Как прошла твоя первая смена? – спрашиваю я, потянувшись за одной чипсиной из тортильи.

– Потрясающе… и изнурительно. – Она оживляется. – Но я сделала свое первое кесарево сечение!

У меня учащается пульс.

– Правда? Расскажи!

– Не-а. – Сидящая между нами Алеша замахала руками перед нашими лицами. – Об этом потом. Я хочу знать, что происходит между тобой и Джулианом, пока он и Кай не приехали. А они должны быть уже через… – Алеша проверяет свой телефон, – …пятнадцать минут.

Я притворно смеюсь:

– Ч-что ты имеешь в виду?

Она пристально смотрит на меня.

Эм. И что мне делать? Не очень-то красиво поливать грязью нового коллегу. Я не хочу прослыть сплетницей.

Пока я колеблюсь, к нам подходит официант принять заказ на напитки. Алеша и я заказываем «Мамбо Тэкси», а Рейвен просит воду и порцию гуакамоле.

– Четырнадцать минут, – говорит Алеша, многозначительно постукивая по отполированному столу.

– Ладно!

Ковыряя царапину на деревянной поверхности, я трачу шесть драгоценных минут, чтобы пересказать всем слухи о себе, а также описать мою первую и вторую встречи с Джулианом Сантини.

Тем временем приносят наши напитки, и Алеша, сделав глоток, поднимает руку, останавливая меня.

– Погоди секунду. Тебя прямо обвинили в том, что ты попала в программу через постель? Или просто кто-то потерял место и все решили, что дело в тебе?

– А это имеет значение? – Я отпиваю свой напиток. Лаймово-сангрийная прелесть наполняет меня счастьем. – Все уверены в этом, так что…

– Это полный отстой, дорогая. Сочувствую, – говорит Алеша, поглаживая меня по плечу.

Рейвен кивает:

– Это несправедливо, но все слухи рано или поздно утихают.

Я улыбаюсь:

– Спасибо, что не спрашиваете, правда ли это. Если вам интересно, то нет.

– Конечно же, нет, – говорит Алеша. – ПМО никогда бы не допустили подобного.

– Я ни секунды в этом не сомневалась. – Рейвен говорит с набитым чипсами и гуакамоле ртом.

Моя улыбка становится шире.

– В любом случае поэтому мне не нравится Джулиан.

Они обе замолкают, избегая моего взгляда и уткнувшись в свои тарелки.

Я прищуриваюсь, смотря на них.

– Что?

Алеша сглатывает.

– Ну, ты назвала его женоненавистником, хотя Джулиан просто пытался тебе помочь. Ты же знаешь, как он попал сюда, да?

Я пожимаю плечами, игнорируя язвительный внутренний голос, нашептывающий, что Джулиан, должно быть, совершил нечто выдающееся, что позволило ДО попасть в эту программу.

– Он – соавтор нескольких работ о неравенстве в женском здравоохранении. Одна из них даже была опубликована в национальном журнале.

У меня отвисает челюсть.

Неужели мне придется пересмотреть свое мнение об этом парне?

Вот только признавать собственную неправоту – не самое приятное занятие.

– Откуда тебе об этом известно? – спрашиваю я.

Она пожимает плечами:

– Слухи распространяются, знаешь ли.

Я прикрываю смущение фырканьем:

– Даже если он не женоненавистник, то все равно придурок.

Алеша широко улыбается, а затем смеется:

– Будет весело, да?

Минуту спустя диванчик прогибается под тяжестью Джулиана, который протискивается на место рядом со мной.

– Выдержишь мое общество? Или мне лучше пересесть?

Я встречаюсь с его темными глазами.

– Если бы я сказала «да», ты бы пересел?

– Э-э… И позволить тебе победить?

Скрещиваю руки на груди.

– Я-то смогу потерпеть, а ты?

Он бросает тоскливый взгляд на дверь и вздыхает, когда Кай садится рядом с ним, не оставляя ему шанса сбежать.

– Похоже, выбора у нас нет, – говорит он.

Я отодвигаюсь от него:

– Только не касайся меня. У тебя костлявые локти.

Он приподнимает бровь:

– И кто теперь судит по внешности, Сапфир?

Не будет ли грубо влепить ему пощечину?

– Меня зовут Грейс.

– Ах да, – сухо бросает он. – Забыл.

Трое наших коллег за столом обмениваются понимающими взглядами, и Алеша беззвучно смеется.

– О да. Этот год будет веселым.

Я очень сильно нервничаю накануне своего первого дня в родильном отделении.

Джулиан хвастался захватывающими приключениями, которые он пережил в прошлом месяце, и моя зависть… ну, ее было нелегко пережить. Этот парень – тот еще выпендрежник, и я с нетерпением жду своей очереди.

Его первая смена началась с экстренного кесарева сечения, на которой он был главным хирургом. В моей же смене не ожидается ничего сверхординарного. Все тихо и мирно. Идеально для меня.

Алеша приступает к работе в родильном отделении другой больницы, поэтому мы по видеозвонку экзаменуем друг друга по хирургическим этапам и тонам сердцебиения плода.

Я глубоко вздыхаю:

– У нас все будет хорошо.

– Конечно, подруга. У нас все получится.

Экран Алеши становится размытым, когда она проверяет пришедшее сообщение, а затем смеется.

– Что?

– Этот чудак прислал мне гифку с одним из героев «Звездных войн», желающим удачи.

Мое лицо невольно искажается в гримасе, несмотря на все мои усилия оставаться нейтральной.

– Джулиан?

Лицо Алеши снова появляется в поле зрения.

– Он на самом деле очень милый, Грейси-лапушка.

Я открываю свой мессенджер. Ничего.

А он мелочный человек, этот наш Джулиан.

В семь утра я тщательно обрабатываю руки хирургическим антисептиком и направляюсь в операционную, надевая халат вслед за лечащим врачом и старшим ординатором, Ашлин Хегар.

У операционного стола доктор Левин жестом указывает мне на место первого ассистента.

Я замираю.

– О, но я думала…

Одетый в халат, перчатки и маску, с голубыми глазами, едва заметными за пластиковым щитком, доктор Левин вскидывает бровь.

– Ты думала что?

– Ничего, сэр.

Я послушно перехожу на противоположную сторону стола, сгорая от зависти при каждом разрезе, сделанном моей старшей коллегой. Доктор Левин скрупулезно комментирует каждое действие, которое выполняет Ашлин, и мне стоит неимоверных усилий сдерживаться и не огрызаться: «Я знаю!»

Затем я оформляю назначения и надиктовываю протокол операции, которую не проводила, отчаянно борясь с назойливым беспокойством.

Неужели это из-за слухов? Он меня наказывает?

Жизнерадостная и энергичная Ашлин улыбается мне:

– Теперь ты будешь готова к следующей операции.

– Да, безусловно, – отвечаю я.

Но следующую мне провести не дают. И ту, что после нее, тоже.

Проходит несколько дней, прежде чем до меня доходит: мои наставники мне не доверяют. Они контролируют каждое мое движение во время процедур, готовые в любой момент перехватить управление, если я допущу малейшую ошибку.

В пятницу, в конце моей первой недели, я сижу на лекции доктора Чена о «Питоцине» – препарате, который мы используем для стимуляции родов, предотвращения послеродовых кровотечений и повышения выживаемости в родильном отделении в целом. Он подчеркивает, что это самый опасный препарат, с которым мы работаем, и поручает Ашлин обучить меня всем протоколам по «Питу».

– Они всегда так навязчиво опекают интернов? – спрашиваю я ее, когда он уходит.

Она кивает.

– Все потому, что это твоя первая неделя и они видят, что ты нервничаешь. Не переживай. Они ослабят хватку. А теперь иди сюда, я покажу тебе дозировку «Пита».

В редкий момент затишья я достаю телефон и открываю групповой чат с моими коллегами-интернами, который называется «Борись или смирись».

Проходит несколько минут, прежде чем мой телефон снова вибрирует.

Я так громко фыркаю, глядя на телефон, что Ашлин обеспокоенно спрашивает, все ли в порядке.

В моем мире у Джулиана Сантини нет ни капли очарования. Он настолько далек от этого, что мои яичники в панике сжимаются всякий раз, когда он оказывается рядом, несмотря на его пронзительный взгляд и волевой подбородок. Он – живое доказательство того, что отвратительные вещи могут быть обернуты в блестящую, отвлекающую внимание обертку.

Я неохотно смирилась с его присутствием в нашей компании, но он совершенно точно не мой друг. Джулиан – неизбежное зло, фоновый шум в моей жизни. Как надоедливая музыка в лифте.

Лучше бы Джулиан не приходил сегодня на ужин – особенно если он в дурном настроении. Но даже если он появится, ничто не может быть хуже того, что я уже пережила.

В обед я сижу с Ашлин и одной из ее лучших подруг – ординатором по внутренним болезням. Она заведует отделением интенсивной терапии, поэтому вокруг нас полно ее коллег, большинство из которых я вижу впервые.

Я молча слушаю их болтовню, когда меня вдруг заставляет вздрогнуть прозвучавший за спиной знакомый голос. «Музыка в лифте» звучит немного громче.

– Это совсем не проблема, Ребекка, – говорит Джулиан. – Я был рад помочь.

Он и какая-то блондинка, оба в темно-синей хирургической форме и белых халатах, подходят к нашему столу. На его лице сияет дружелюбная улыбка, и Ребекка тает под его взглядом.

– Но они были такие тяжелые! Серьезно, Джулиан, спасибо тебе огромное.

– И что он сделал? – бормочет Ашлин, набивая рот яблоком – единственным съедобным вариантом в сегодняшней больничной столовой.

– О, он помог мне отнести все эти экземпляры «Харрисона»[28] в клинику, – лучезарно улыбается Ребекка Джулиану. – Все тридцать штук.

Ашлин смеется:

– Разве эти книги не весят килограммов по семь каждая?

Моя кровь медленно превращается в аккумуляторную кислоту, и я прожигаю его взглядом. Это самое неприятное в моей ненависти к нему – то, что все остальные его просто обожают. Ведь он весь такой вежливый, приятный, трудолюбивый, добрый и никогда не жалуется.

Это почти заставляет меня пожалеть, что мы начали не с той ноги. Почти. Но все же нет. Я видела его темную сторону.

Ашлин шутливо толкает его в плечо:

– Какой джентльмен, доктор Сантини.

Джулиан смотрит на меня, но сразу отводит взгляд:

– Я стараюсь.

– Не особенно, – бормочу я, фыркнув.

Но он меня не слышит. Или, может, игнорирует.

Да какая разница?

Когда он уходит, Ребекка мечтательно вздыхает:

– Ну разве он не душка?

О, кажется, кто-то потерял от него голову.

Я подавляю подступающую тошноту и натягиваю на лицо улыбку, делая вид, что согласна с ней.

Она оживляется:

– У тебя есть его номер?

Ликующая ведьма внутри меня злорадно хохочет, когда я с нарочитой небрежностью диктую ей номер, упомянув, что Джулиан обожает переписываться целыми днями и обмениваться мемами с котиками.

Заканчивается смена, и я бреду в дежурную комнату, чтобы передать пациентов ординатору второго года, Лекси Заванелли.

Ашлин, уходя, бросает мне:

– Хорошо поработали сегодня.

Я не спеша собираю вещи. Комната дежурных врачей завалена книгами и хирургическими инструментами, но при этом у нее есть неоспоримое достоинство – полноразмерная кровать. Этот трофей предыдущие ординаторы выкрали у неонатологов, когда несколько лет назад было закрыто отделение интенсивной терапии новорожденных.

Лекси лежит, свернувшись калачиком на этой самой кровати, пока я запихиваю бумаги в рюкзак.

– Надеюсь, сегодня ночью мне удастся немного поспать, – говорит она.

– Вроде нет ничего срочного. Шансы на твоей стороне.

– Ага. Я не горю желанием получить напряженную ночь, как в Винсенте.

Наше обучение проходит в двух больницах. Менее сложные случаи лечатся здесь, в ТУМЦ. А случаи с высоким риском направляются в Сент-Винсент – региональный травматологический центр на другом конце города, где сейчас трудится Алеша.

Я с усилием застегиваю рюкзак, агрессивно дергая за молнию, когда она застревает на бумагах внутри.

Лекси садится.

– Что-то не так?

Я опускаюсь в кресло на колесиках, и оно поворачивается. Прижав ладони к глазам, я вижу, как перед ними забегали искры.

– Они не дают мне ничего сделать самостоятельно, а Джулиан рассказывал эти истории о том, сколько всего крутого у него произошло здесь в прошлом месяце. Я просто… боюсь, я сделала что-то, из-за чего они думают, что за мной нужно присматривать. Будто я представляю опасность…

– Ну, ты и правда представляешь опасность, – улыбается Лекси. – Сама подумай. Если бы они сказали тебе все делать самой, ты бы смогла? Они хорошие врачи и пытаются сделать таким врачом и тебя. Впитывай все и, если они находят время, чтобы чему-то тебя научить, цени это.

От ее дружелюбного тона и взгляда мои сомнения отступают.

– Спасибо. Мне стало легче.

На парковке ресторана я критически оглядываю себя и испускаю стон, увидев засохшую кровь на штанах после предыдущих родов. Если бы кровь стала модным аксессуаром, я была бы в тренде. Кажется, я еще ни разу не возвращалась домой в чистой форме.

У стойки администратора вселенная, как обычно, надо мной подшучивает. Я сталкиваюсь там с Джулианом. На его безупречно выглаженной темно-синей форме отделения интенсивной терапии нет ни капли какой-нибудь биологической жидкости.

Он одаривает меня своей фирменной фальшивой улыбкой, словно делает мне одолжение. Ненавижу ее. Его настоящая улыбка – мимолетная и изысканная, а эта подделка вызывает лишь раздраженное закатывание глаз. Его темные волосы нарочито небрежны, и меня терзает желание провести четкий пробор посередине и водрузить ему на нос очки, как у Дуайта Шрута[29].

– Привет, Сапфир, – говорит он.

Я делаю глубокий успокаивающий вдох.

– Ты прекрасно знаешь, что меня зовут Грейс.

Его брови сходятся в притворном удивлении.

– Но разве Сапфир не твое настоящее имя?

– Не то, которым я пользуюсь, – отрезаю я, сверля его взглядом.

– Хм. Опять забыл.

– У тебя деменция, Джулиан? Антероградная амнезия? Или просто врожденный дефицит интеллекта?

Его темные глаза встречаются с моими и, как всегда, захватывают меня в плен. В висках у меня начинает пульсировать кровь. Он не моргает, и различные оттенки коричневого в его радужках то вспыхивают, то исчезают.

– Последнее, разумеется. Разве ты не слышала, что меня взяли на работу только из жалости?

Мое внимание невольно падает на бейдж у него на груди, который он забыл снять.

Редко кому из выпускников ДО удается поступить в ординатуру ТУМЦ. Джулиан – один из немногих счастливчиков, кому это удалось, и поначалу это вызывало пересуды. Но всеобщая симпатия к нему, которую я, разумеется, не разделяю, быстро положила этому конец.

Везунчик, ничего не скажешь.

Дело не в том, что ДО чем-то хуже. Они… не хочу сказать, что «менее умны», но… Возможно, я просто предвзята. Признаюсь, я даже не рассматривала остеопатические колледжи. Их репутация как менее престижных меня оттолкнула. Но в конечном счете Джулиан получил такое же образование, как и я. Все эти регалии после имени – пустой звук.

И пока я бездумно рассматриваю эти самые «регалии», Джулиан срывает бейдж с груди, а его поросшая легкой щетиной челюсть напрягается.

Хм. Что это с ним сегодня?

Стоп…

Неужели во мне просыпается сочувствие? К самому Люциферу? Нет, нет и еще раз нет.

Меня так и подмывает толкнуть его, чтобы сбросить это наваждение.

– Эм… столик на двоих на сегодняшний вечер? – вырывает меня из раздумий хостес.

– Нет! – Я отступаю от Джулиана. – Нас пятеро.

– Понятно. – Хостес указывает в сторону террасы. – Кажется, ваши друзья уже вас ждут.

Мы направляемся в указанном направлении, и я протягиваю Джулиану свой рюкзак.

– Не хочешь понести мои книги?

Он качает головой.

– Похоже, ты прекрасно справляешься сама.

– О, но мне так нужен большой и сильный мужчина…

Фыркнув, он придерживает передо мной дверь на террасу.

– Да ты бы меня живьем съела, если бы я попытался. – Когда я прохожу мимо него, он добавляет: – Как черная вдова.

Задрав нос, я иду к друзьям.

– Неправда. Я прекрасная безобидная бабочка.

Его недоверчивый взгляд почти вызывает у меня смех, но я успеваю взять себя в руки.

– Извините за опоздание. – Джулиан садится. – Сапфир устроила сцену у стойки хостес.

Во мне вскипает возмущение, пока я усаживаюсь напротив него.

– Ничего я не устраивала! Ты… – Я делаю глубокий вдох. – Знаешь что? Не сегодня, Джулиан.

Алеша смеется, а Кай обнимает меня за плечи, но я едва обращаю на них внимание.

Неужели Джулиан получает удовольствие, выводя меня из себя?

Приподнятый уголок его рта вызывает у меня какую-то странную реакцию. Я предпочитаю думать, что это гнев. Или… обида? Но что бы это ни было, оно обжигает меня… теплом.

Джулиан достает телефон и морщится.

Злобная ухмылка трогает мои губы.

– Кто-то тебя беспокоит? – интересуюсь я.

Он поднимает голову, и в его глазах вспыхивает понимание.

– Это ты дала ей мой номер?

У меня не получается сдержать смех. Я чувствую себя Урсулой, злорадствующей над наивностью Ариэль, и Беллатрисой Лестрейндж, ликующей из-за смерти Сириуса Блэка, в одном флаконе.

Джулиан ощетинивается.

– Ты…

– Гений?

Он хмурится.

– Намного хуже.

Остальные замерли, и их взгляды лихорадочно заметались между нами.

– Просто заблокируй ее номер, если тебе это так не нравится, – пожимаю я плечами.

Его губы приоткрываются в немом удивлении, и он качает головой.

– Это очень грубо.

– Неужели? С каких это пор тебя волнует перспектива показаться грубым? Ты…

Алеша хлопает ладонью по столу.

– Стоп, детки. Давайте сегодня вечером вести себя прилично. Лучше съешьте кесо[30].

Она откидывается на спинку стула, чтобы привлечь внимание официанта, поднимает свой «Мамбо Тэкси» и показывает ему три пальца.

На лице Джулиана расцветает искренняя улыбка.

– Ты только что купила мне выпивку?

Почему я никогда не получаю таких улыбок?

Потому что он тебя ненавидит.

Ах да… Ой, и обойдусь.

– Кто тебе сказал, что я угощаю?

Алеша смеется над собственной шуткой.

Я поворачиваюсь к Рейвен и Каю, заставляя себя сосредоточиться на чем-то другом. Дурацкий Джулиан захватил все мои мысли сегодня вечером, и я хочу вернуть их в нужное русло.

– Чем вы сейчас занимаетесь? – интересуюсь я.

– Клиника, – отвечает Рейвен.

– А. – Я указываю на ее слаксы и блузку. – Это объясняет твою форму.

– Ну а я мучаюсь с терапией. – Кай залпом выпивает один бокал и сразу принимается за следующий. – Вы не представляете, как сильно я ненавижу гипонатриемию[31]. Сегодняшний обход занял пять часов.

Я испускаю стон.

– Итак, зачем тебе понадобилась групповая терапия? – спрашивает Рейвен.

Прежде чем я успеваю ответить, официант ставит передо мной свеженький «Мамбо Тэкси», и я невольно подпрыгиваю на стуле.

– Рей! – восклицаю я, сделав большой глоток и поворачиваясь к Рейвен. – Мне надоело вождение за руку. Я хочу, чтобы мне доверяли.

– Но ты производишь впечатление девушки, которой нравится, когда ее водят за руку.

Джулиан бросает на меня язвительный взгляд.

Под столом, где никто не может это увидеть, я обеими руками показываю ему средние пальцы.

– Я и не жду, что ты поймешь. Твой месяц был потрясающим, тебе позволяли делать все.

– Конечно, – парирует он. – Куда уж такому мизогинисту, как я, понять твои страдания.

Я прищуриваюсь, прожигая его взглядом.

– Господи, ты никогда этого не забудешь, да? Я просто хотела сказать, что ты сразу же окунулся в работу, а мне до сих пор даже скальпель не дали подержать.

Его обжигающий взгляд смягчается.

– Погоди. Тебе еще не дали быть главным хирургом?

Я качаю головой.

Нахмурившись, он делает глоток из своего бокала.

– Странно. Интересно почему.

Джулиан переключает свое внимание на чипсы в центре стола, щедро зачерпывая кесо.

– Ха, один официант смотрит на Сапфир с тех пор, как она села за стол.

– Грейс, – бурчу я себе под нос и украдкой бросаю взгляд на мужчину.

Черт, а у него красивые глаза. И руки.

Мысли о нем будоражат сознание, но я не даю им воли. Я знаю, что за этим последует: его желание секса и мой страх, который заставит меня замкнуться в себе.

«Это как трахать Снежную Королеву».

Эти слова преследуют меня. Вероятно, они не ранили бы меня так сильно, если бы я не была так беззаветно влюблена в Мэтта, когда он это сказал.

Я резко отвожу взгляд от официанта.

Не стоит того.

– Засмотрелась, Грейс? – спрашивает Алеша, игриво шевеля бровями.

Остаток вечера проходит спокойно, и даже Джулиан перестает меня раздражать. Этот ужин – именно то, что мне требовалось: расслабиться вместе со своей командой. На работе ничего не изменилось, но одно осознание, что эти люди рядом, придает мне сил.

После еды я потягиваюсь и спрашиваю.

– Пора ехать?

– Ага. – Алеша зевает, прикрыв рот рукой. – Винсент меня вымотал.

Я почти забыла, что Алеша работает в родильном отделении в другой больнице.

– Тебе там дают самостоятельно принимать роды?

Она опускает взгляд, копаясь в своей сумочке.

– Эм, да. Но это не так уж и важно.

Плечи у меня поникают.

Нет, это важно. Дело в слухах? Мне стоит обеспокоиться?

На парковке Рейвен обнимает меня на прощание:

– Не унывай, милая. Все будет хорошо.

Я киваю, сажусь в свою машину и включаю музыку на полную громкость. Пение – отличный способ снять стресс, поэтому я пролистываю папки в своем телефоне и выбираю плейлист «Эпическая грусть». Моя душа требует драмы.

Проехав пару километров, я замечаю в зеркале заднего вида пикап Джулиана.

Что это он делает? Неужели… следит за мной? Нет. Не может быть.

Но когда я выезжаю на шоссе, Джулиан все еще едет следом.

Что происходит?

Когда я сворачиваю к своему жилому комплексу и вижу, как он направляется туда же, в груди поднимается странная смесь чувств: друг с другом борются раздражение и волнение.

Его монструозный черный пикап останавливается рядом с моей машиной. Охваченная тревогой, я торопливо беру сумку, захлопываю дверцу и решительно иду к нему.

– Зачем ты за мной следишь?

Джулиан закрывает свою дверцу с гораздо большей сдержанностью, чем я, и пикап коротко сигналит, подтверждая блокировку.

– Это я должен спросить. Что ты здесь делаешь?

Я с презрительной усмешкой киваю на его машину:

– Ты ехал за мной, Джулиан. Не отрицай.

– Ты уверена?

Я скриплю зубами, достаточно громко, чтобы он услышал.

Он опускает взгляд, усмехается и лениво постукивает костяшками пальцев по крыше кабины.

– Я не следил за тобой. Я здесь живу.

– Нет. Это я здесь живу.

Он обводит взглядом территорию, и зловещие тени от уличного фонаря играют на его лице.

– Это жилой комплекс, Сапфир. Полагаю, здесь живет больше одного человека.

Не может быть.

– Так ты жил здесь все это время? – спрашиваю я, не веря своим ушам.

Он жует жвачку, склонив голову и внимательно изучая меня.

– Да, Сапфир. Я живу здесь уже несколько недель.

Я ахаю.

– Значит, дом проклят?

– О, я определенно приложил к этому руку.

– Похоже, мне пора переезжать, – бормочу я, разворачиваясь к лестнице.

Серьезно, я не могу жить с ним в одном комплексе. Что за черт?

– Это сделало бы мою жизнь более приятной, – тихо бормочет он.

Джулиан следует за мной по первому пролету, и по моей спине пробегает странное, почти приятное тепло, когда я представляю, как он смотрит мне вслед.

– Ты в курсе, что у тебя кровь на форме?

Я резко останавливаюсь на лестничной площадке, и он врезается в меня. От неожиданности я заваливаюсь на перила. Он хватается одной рукой за них для равновесия, а другой рукой обхватывает меня за плечо, чтобы удержать. Целых две секунды его поджарое тело прижимается к моей спине, и я понимаю, что тонкий хлопок медицинской формы ничего не скрывает: ни твердости мышц, ни тепла кожи.

Он не крупный и не мускулистый, но я ожидала, что он окажется мягче. Гораздо менее пугающим, чем эта угловатая сила, теперь запечатленная в моей памяти.

Джулиан отстраняется:

– Прости. Все хорошо?

Я поворачиваюсь, чувствуя, как краска заливает лицо.

– Да. Извини.

– Все в порядке. – Он покашливает. – На каком ты этаже?

Я указываю на свою квартиру:

– На втором.

Он кивает, предлагая мне первой пройти по лестнице. Я нерешительно замираю на площадке.

– А я живу на третьем. Спокойной ночи, Сапфир.

После чего Джулиан не спеша и непринужденно поднимается по ступеням, держа спину прямо.

– Меня зовут Грейс! – кричу я ему вслед.

– Точно. – Он даже не оборачивается. – В следующий раз запомню.

Опершись на стену кабинета для диктовки, я крепко прижимаю телефон к уху.

– Да, мам. Мой рейс во вторник…

– Джулиан, если ты пропустишь День благодарения, я клянусь…

– Я уже купил билет и точно приеду домой.

– И так плохо, что ты пропускаешь Рождество. Кто вообще работает в праздники?

Я вздыхаю:

– Новорожденных это мало волнует, мам.

В ее голосе слышится укор:

– Твои сестры с таким нетерпением ждут встречи с тобой. Они говорят, что ты совсем им не пишешь.

– Я работаю девяносто часов в неделю.

Она фыркает в трубку:

– Чтобы отправить сообщение, нужно семь секунд, сынок.

– Мам, мне пора. Я должен работать.

– Только попробуй пропустить этот рейс, Джулиан!

– Пока.

– Джулиан…

Я кладу трубку и прижимаю ладонь к глазам, пытаясь унять раздражение.

С тех пор как умер папа, когда мне было всего два года, мама целиком сосредоточилась на детях. А так как я – младший ребенок, мои новые личные границы вызывают у нее раздражение и пробуждают властные материнские инстинкты.

Сестры все понимают, но мама, кажется, не осознает, как усердно я работал, чтобы добиться своего нынешнего положения. И уж точно не задумывается над тем, что я выбрал этот путь из-за опасного для ее жизни кровоизлияния, которое произошло, когда мне было пятнадцать лет. Мы ее чуть не потеряли. Я еще никогда и ничего так не боялся.

Джулиан-подросток был маменькиным сынком.

Я хмурюсь.

Я ведь все еще маменькин сынок, не так ли?

Боже. Мне никогда от этого не избавиться.

Мой взгляд падает на телефон, и я быстро набираю сообщение.

Это чертово прозвище! Все началось с Пупсика, после трансформировалось в Пупса, а теперь стало просто Пу.

Тори присылает скриншот их переписки с мамой, где та подробно перечисляет мои «прегрешения».

Подавляя стон, я засовываю телефон в карман белого халата. Типичная пассивная агрессия от мамы, когда ей кажется, что я поступил неправильно. Она устраивает мне молчанку, что одновременно и облегчение, и кошмар, вызывающий во мне чувство вины.

Придется перезвонить ей позже.

Мой телефон снова вибрирует, но я игнорирую сообщение от Ребекки – ординатора по терапии, которую Грейс натравила на меня пару месяцев назад. Ребекка чертовски настойчива и просто выматывает меня своим напором. Совсем скоро я окажусь на нежелательном свидании с ней, и все «благодаря» Грейс Роуз.

Однажды я найду изощренный способ отплатить ей за это.

Я замечаю на подоконнике маленький колючий кактус с красным цветком, быстро делаю снимок и отправляю Грейс с подписью: «Нашел это. Напомнило мне о тебе».

Колючая и красная. Идеальное описание Грейс Роуз.

Мой старший ординатор, Сарабет Штайнер, – невысокая добродушная полная женщина – заглядывает в комнату для диктовки.

– Эй, Сантини, закончил разговор?

– Да.

– Тогда пошли обедать.

Она поправляет очки и жестом приглашает меня следовать за ней.

Вместе мы оказываемся в комнате отдыха для ординаторов и морщимся, глядя на предложенное меню.

– Ненавижу рыбную пятницу, – ворчит Сарабет.

Я киваю.

– Сделаю-ка я себе сэндвич.

Комната небольшая, и основное пространство в ней занимают круглые столы с разнокалиберными стульями.

У стойки с закусками я сталкиваюсь с Алешей.

– Что нового, Сантини?

Широкая улыбка обнажает ее ровные зубы, и она заправляет несколько синих прядей за ухо.

Я киваю на ее волосы:

– Новая прическа?

Она бросает на меня недоуменный взгляд:

– Не буду же я долго ходить с одной и той же прической.

Только я собрался засмеяться, как смех внезапно замер в горле, а по спине пробежала дрожь.

Как мое тело узнает об этом? Шестое чувство? Суперспособность? Я предпочел бы обладать суперсилой или даром предвидения, но нет… вместо этого я получил Грейс-радар.

Я резко оборачиваюсь и вижу Грейс, которая появляется из-за угла, разглядывая бутылку в руке.

– Алеша, у них был только шоколадный. Это…

Она замечает на меня, и наши глаза встречаются. Тепло наполняет мою грудь.

Я одариваю ее своей дежурной улыбкой:

– Привет, Сапфир.

Она что-то сделала со своим лицом. Подкрасила ресницы или что-то в этом роде. И это… красиво. Яркий флуоресцентный свет ничуть не ослабляет эффект.

Ее большие карие глаза, сегодня с заметным зеленым отливом, моргают три раза, прежде чем она цедит:

– Я Грейс.

– Точно. – Я постукиваю себя по виску, пока внутри меня танцует радостный бесенок, который, по всей видимости, живет только ради ее смятения. – Все время забываю.

Она прищуривает глаза:

– Как там Ребекка?

– О, я как раз собирался поблагодарить тебя, – говорю я, стиснув зубы. – Она великолепна в постели.

– Забавно. Она того же о тебе не говорила. – Грейс протягивает Алеше бутылку. – Надеюсь, шоколадный подойдет. Мне нужно вернуться наверх.

Алеша машет ей:

– Увидимся, бусинка.

Я провожаю ее взглядом, пока она лавирует между столиками к выходу. Волнистые волосы рассыпаются у нее по спине, и в памяти всплывает дразнящий аромат, который я уловил в нашу первую встречу.

Грейс чертовски токсична. Ее феромоны намертво отпечатались в моем подсознании, которое и понятия не имеет, что этот манящий запах принадлежит гарпии.

Как только дверь за ней закрывается, я поворачиваюсь к Алеше. Она смотрит на меня прищурившись, и на ее полных губах играет озорная ухмылка.

– Ты ведь на самом деле не ходил на свидание с той девушкой, правда?

– Нет. Она вызывает у меня желание выцарапать себе глаза.

Алеша ухмыляется шире.

– Кто из них двоих?

– Выбирай любую.

– Бедный Джуджу. С ним так плохо обращаются. – Она наклоняется ближе. – Ты ведь знаешь, что Грейс классная, правда? Если бы только ты перестал с ней ссориться…

Я поднимаю руку, останавливая ее:

– Это она все время придирается ко мне.

– Но ведь ты ее провоцируешь.

Телефон у меня вибрирует. Грейс прислала мне фотографию гнойного абсцесса с подписью: «Нашла это. Напомнило мне о тебе».

Ха. Умная девочка.

Сарабет направляется к стойке с закусками.

– Здесь была Грейс? Какая у нее сейчас ротация?

– Реанимация, – отвечает Алеша. – Они заваливают ее работой.

– А, да. Я слышала.

Сарабет щелкает щипцами, выбирая себе мясо.

Мы обмениваемся взглядами, и Алеша, наклонившись ближе, спрашивает:

– Что ты слышала?

Сарабет пожимает плечами:

– Что к ней придираются. Из-за того, как она попала сюда, и из-за того, что спит со всеми подряд.

Лицо у Алеши становится жестким.

– Ни с кем она не спит.

– О, – говорит Сарабет, останавливаясь.

– Ничего из этого не соответствует действительности! – возмущается Алеша. – Это грязная ложь.

– Печально. – Сарабет кладет сыр на свой сэндвич. – Но разве не говорят, что в каждом слухе есть доля правды?

Ух-х. На лице у Алеши появляется классическое выражение неодобрения.

– Это все сплетни идиотов, – бурчит она.

Я беру свой сэндвич и иду за Сарабет к столу.

– Поэтому старшие врачи так строги с ней?

– О нет. Думаю, все дело в том, что она не очень хороша.

Алеша снова хмурится, сидя на стуле рядом со мной.

– Что значит: она не очень хороша? Грейс потрясающая!

– Да, но это не переходит в практические знания, – говорит Сарабет с набитым ртом. – Знать ответ на лекции бесполезно, если ты не можешь применить его в реальной жизни. Ей предстоит много работы, прежде чем она будет готова ко второму году. Но ее могут и не перевести.

Стоп… что?

Пусть Грейс не особо мне нравится, но даже меня возмущает то, как с ней обходятся. И со всеми другими интернами, если уж на то пошло.

– Это несправедливо. Она ничем не хуже нас. Мы только начали и не можем быть идеальными.

Сарабет разводит руками:

– Эй, я с ней даже не работала. Просто слышала всякое.

Алеша вяло ковыряется вилкой в тарелке.

– Не могу поверить, что Грейс гнобят из-за каких-то слухов, которые даже не соответствуют действительности.

– Может, нам… следует что-нибудь предпринять? – бормочу я, надкусывая сэндвич с индейкой, несмотря на внезапный комок в желудке.

Алеша отодвигает свою тарелку.

– А что мы можем сделать? Я и так всем говорю, что это неправда, когда разговор заходит о Грейс. А ты?

Я киваю, хотя в прошлый раз, когда я попытался заступиться за нее, ординатор-радиолог лишь фыркнул в ответ и спросил, не трахал ли ее и я тоже. Если бы мы не были в комнате, полной врачей, я бы, наверное, врезал этому типу.

А может, еще и врежу, если мне представится такая возможность.

– Со временем все уляжется, – говорит Сарабет. – В больнице всегда ходят какие-то слухи.

– А потом она сказала, что это была лучшая презентация об острой гипоксической дыхательной недостаточности, которую она когда-либо слышала! – Ребекка кокетливо улыбается. – Можешь в это поверить? Я же почти ничего об этом не знаю!

Она делает глоток своего персикового «Беллини»[32], а я изо всех сил пытаюсь скрыть испанский стыд. От ее нескромного бахвальства у меня мурашки по коже.

Неужели она не понимает, сколько самолюбования изливает на эти хлебные палочки между нами?

Как мы вообще оказались в этом ресторане?

Ах да… Она упрашивала, пока у меня не иссякли все отговорки, чтобы сказать «нет». Настойчивости ей не занимать.

Я нервно тереблю салфетку, которая превратилась у меня на коленях во влажный скрученный комок.

– Уверен, ты знаешь больше, чем думаешь.

Она хихикает.

– Да я типа почти ничего не понимаю в этом!

Ребекка – одна из самых талантливых ординаторов на своем курсе. Это ни для кого не секрет. Она что, специально прикидывается дурочкой ради меня? Потому что я – туповатый ДО, который с трудом понимает английский, не говоря уже о дыхательной недостаточности? Или, может, она думает, что я из тех мужчин, которых отталкивают умные женщины?

Она ошибается в обоих случаях.

– Готов поспорить, ты разбираешься в этом лучше, чем вон тот парень, – говорю я, кивая на случайного посетителя в другом конце зала.

Ребекка смеется так, как будто это самая смешная шутка в мире, привлекая внимание нескольких человек в шумном переполненном зале.

– Ты такой забавный, – говорит она.

Нет. Я не забавный. Совсем нет.

Я залпом осушаю свой «Перони»[33] и рассеянно размазываю пальцем капли воды на красно-белой клетчатой скатерти.

Где, черт возьми, наша пицца? Неужели ее так долго готовят? Тесто, соус, и в печь. Им нужна помощь? Я готов.

– Кстати, – говорит Ребекка, снова нарушая молчание, – доктор Шарма попросила меня еще раз прочитать лекцию студентам-медикам. Странно, правда?

– Да, очень, – отвечаю я.

Нет, не странно. Это то, чем занимаются ординаторы. Мы обучаем студентов-медиков.

– Как думаешь, мне стоит согласиться?

– Э-э… – Я моргаю несколько раз. – А у тебя… есть выбор? Шарма же твой руководитель программы, верно?

Она пренебрежительно пожимает плечами, что совсем не вяжется с ее самодовольной улыбкой.

– Я ее любимица. Она сделает все, что я захочу.

Странно, но ладно.

Кажется, мы снова возвращаемся к нескромному бахвальству.

Я ищу глазами официанта, глубоко вдохнув воздух с ароматом чеснока.

Пожалуйста, бог пиццы, благослови нас скорее.

Когда я снова перевожу взгляд на Ребекку, я замечаю, что она неотрывно на меня смотрит. Ее блестящие светлые волосы струятся по обнаженным плечам, а бледно-голубое платье изящно подчеркивает линию груди. Карие глаза могли бы быть прекрасными, если бы не их пронзительный взгляд.

Она милая, красивая… но такая непривлекательная.

Почему я не испытываю к ней влечения?

А ведь она явно очень хочет меня заинтересовать. Сигналы летят во все стороны, словно конфетти на празднике.

– Я… – Мой голос предательски хрипит, и мне приходится откашляться. – На твоем месте я бы просто согласился.

– Да, наверное, так я и сделаю.

Она делает еще один глоток и облокачивается на стол. Непреодолимое желание оценить «товар», заставляет мой взгляд скользнуть вниз…

Не смотри!

Но я все равно смотрю. Потому что я, черт возьми, гетеросексуальный мужчина. Это выше моих сил и заложено в моем ДНК.

И все же…

Ничего. Никакой реакции.

Почему это на меня не действует?

– Так у тебя есть кот? – спрашивает Ребекка.

– Э-э… – Мой мозг зависает. Почему она думает, что я одержим котами? Подозреваю, что ответ имеет какое-то отношение к Грейс Роуз. – Нет. Вообще-то, нет.

Между нами приземляется пицца, давая мне возможность не мучиться под ее пристальным взглядом хоть какое-то время.

Ребекка ковыряется в куске пиццы и начинает рассказывать мне всю свою жизнь, а я киваю и машинально запихиваю еду в рот.

Эта женщина умеет говорить.

Говорить, говорить и говорить.

Если она и замечает, что я не проронил ни слова за последние десять минут, то не подает виду. И слава богу. Она, кажется, очень довольна собой, с увлечением рассказывая о семье (есть сестра, а родители все еще вместе), друзьях (все врачи) и цели своей жизни («Я хочу быть кардиологом. Романтично, правда? Буду работать с сердцами») и без конца хихикает, пока я доедаю свою половину пиццы.

Она ничего не спрашивает обо мне. И я даже не знаю, что думать на этот счет.

Честно говоря, не уверен, что меня это вообще волнует.

Но стоит нам оказаться в кабине моего пикапа, как Ребекка вдруг меняет тактику.

– Как ты развлекаешься? – спрашивает она.

Я усмехаюсь.

– Развлекаюсь? О чем ты? Я только и делаю, что работаю.

– Да ладно тебе. – Она игриво толкает меня в плечо. – Не может быть, чтобы ты совсем не отдыхал.

– Что ж, в эти выходные у нас с курсом запланирована вечеринка Дня друзедарения[34]. Думаю, будет весело.

Она ахает, и я лихорадочно пытаюсь понять, что ее так напугало, но выдыхаю с облегчением, когда Ребекка говорит:

– О, звучит просто потрясающе! Я с удовольствием к вам присоединюсь.

Э-э… Стоп! Назад!

– Ой, ну это… это только для акушеров, понимаешь? Нас ведь всего пятеро.

Ее плечи опускаются.

Держись, Джулиан. Не вздумай предлагать ей встретиться в другой раз. Не надо!

– Жаль, что на нашем курсе нет ничего подобного, – говорит она.

– Ну, когда вас тринадцать человек, организовать такое мероприятие немного сложнее.

Она бормочет:

– И то правда.

Я подъезжаю к тротуару возле ее дома, вылезаю из пикапа и обхожу машину, чтобы открыть ей дверь, хотя всегда переживаю, что это может быть неправильно воспринято.

Это не антифеминизм? Я уже ничего не понимаю.

Почти жду, что Ребекка возмутится: «Я сама могу открыть дверь, Джулиан!», но она лишь улыбается и принимает мою помощь, чтобы выйти из машины.

Поднявшись на крыльцо, она отпирает замок, приоткрывает дверь и поворачивается ко мне с вопросительным взглядом.

О боже…

– Ты…

– Что ж, хорошего вечера, – говорю я самым бодрым тоном, на который только способен.

Ребекка внимательно изучает мое лицо:

– И тебе… тоже.

Она делает шаг ко мне, и в тот же момент я поднимаю руку, чтобы отделаться рукопожатием. Но при этом я случайно касаюсь ее живота пальцами и дергаюсь назад.

– Все в порядке, – говорит она и вторгается в мое личное пространство.

Вот же неловкость. Как мне сказать ей «нет», не задев ее чувства?

Она не сделала ничего плохого. Просто я идиот.

Ребекка наклоняет лицо, чтобы поцеловать меня. Проходит четыре долгие неловкие секунды, и мои губы касаются уголка ее рта, отчего все мое существо съеживается.

Это неправильно. Она не та.

Понятия не имею, откуда я это знаю. По всей видимости, инстинктивные ощущения.

Я не уверен, чего хочу, но одно знаю наверняка: это не то, что мне нужно.

Позже этим вечером я дремлю на диване, выключив звук видеоигры, когда резкий стук в дверь вырывает меня из полусна, и я проливаю на себя пиво, которое держал в руках, когда заснул.

– Черт!

Стук усиливается.

– Джулиан!

Я останавливаюсь на полпути в кухню за полотенцем.

Грейс?

– Джулиан, я знаю, что ты здесь! Твой пикап на парковке.

Я вздыхаю. Это определенно Грейс.

Может ли этот вечер стать еще хуже?

– Подожди, ладно?

Я не торопясь мою и вытираю руки, наслаждаясь нарастающим нетерпением за дверью. Наверняка она уже притопывает своей осуждающей ножкой. После чего иду в коридор и распахиваю дверь, впуская ледяной порыв ноябрьского воздуха.

– Да?

Ее непокорная копна волос собрана на макушке, но несколько выбившихся прядей прилипли к потному лицу. На одной ее щеке виднеется пятно от пудры, а на испачканном фартуке красуется ироничная надпись «Поцелуй повара»[35]. Мой взгляд невольно скользит к крошечной веснушке над ее губой, прежде чем остановиться на глазах.

В них пляшет безумный огонек. Грейс выглядит… одержимой.

Ее лицо вдруг озаряется улыбкой – и это первая искренняя улыбка, адресованная мне.

– Слава богу! У тебя есть сахар?

– Эм… нет.

Ее улыбка мгновенно угасает, и она сникает.

– Нет? А что ты добавляешь в кофе?

– Я пью его черным.

– Господи! – Она топает ногой, и в горле у нее зарождается стон. – Можно ли быть еще бо́льшим Пожирателем Смерти, чем ты?

Я прислоняюсь к дверному косяку.

– Спорю, что я смог бы, если бы постарался. А ты сегодня особенно невыносима. Зачем тебе сахар?

– Для кексов, Джулиан! Алло? Завтра же День друзедарения. Ты тоже должен что-нибудь принести.

– Я принесу пиво.

В ее глазах снова вспыхивает интерес.

– «ИПА»?

– Ну уж нет. Только портер. Это же День благодарения[36], – говорю я снисходительным тоном, словно она полная идиотка, раз допускает мысль об «ИПА» на таком священном мероприятии.

Хотя, конечно, «ИПА» – это лучшее пиво на свете. Все это знают.

Она бросает на меня сердитый взгляд и скрещивает руки перед собой, отчего ее грудь приподнимается.

Уф. Не смотри, Джулиан. Ну что ты всегда смотришь?

Эта комбинация рубашки и фартука с глубоким вырезом, несмотря на холодную температуру, будоражит мое сознание.

Готов поспорить, что соски у нее твердые…

Стоп! Что со мной не так?

– Ты как злой гений, Джулиан. Передавай привет Та́носу на следующей встрече по планированию уничтожения мира.

Грейс разворачивается и направляется к лестнице, оставляя меня смотреть на муку, покрывающую ее задницу.

– О, тебя бы точно стерли в порошок, – бормочу я себе под нос и громко вздыхаю, потому что знаю, что собираюсь сделать.

Потирая лицо, я хватаю ключи.

Мне все равно нужно купить пиво. Что значат две лишние минуты, чтобы купить сахар?

В магазине искушение взять только портер борется с чувством справедливости, но я все же беру ящик своего любимого «ИПА», прежде чем направиться к кассе. Я убеждаю себя, что это для меня, но, будучи глубоко втянутым в глупую игру «кто кого больше ненавидит», я хочу подставить Грейс и сделать ей что-то приятное, чтобы сбить ее с толку.

Оставляю пакет сахара у ее двери, фотографирую и ухожу. А вернувшись в квартиру, отправляю ей фото с подписью: «Нашел это. Напомнило мне о тебе».

Никто не видит моей дьявольской улыбки, когда чаша весов склоняется в мою сторону.

Ответ приходит мгновенно: фотография кофейной кружки в форме Шрама из «Короля Льва».

Алеша живет в крошечном одноэтажном доме, всего в пятнадцати минутах от моей квартиры. Она оформила его в присущем ей стиле, сочетая яркую эклектичную мебель с абстрактными произведениями искусства.

Обычно в ее гнездышке витает густой аромат пачули, но сегодня, переступив порог, я ощущаю пряный запах индейки и шалфея. Из темного коридора мне навстречу выходят два ее кота и смотрят на меня светящимися глазами.

Я пришел последним, поэтому, пройдя через гостиную, оказываюсь в эпицентре хаоса. Алеша бросает мне торопливое приветствие, суетясь в тесной кухне, где каждый сантиметр гранитной столешницы погребен под горой посуды, специй и приправ. Рейвен и Кай накрывают на стол, а Грейс стоит в стороне, держа в руках стопку контейнеров с кексами.

Я протискиваюсь мимо Алеши, чтобы поставить пиво в холодильник.

– Могу я чем-нибудь помочь?

Она сдувает прядь синих волос со лба:

– Даже не знаю…

Грейс расставляет кексы на небольшом серванте под окном.

Я любуюсь идеальной шоколадной глазурью:

– Вижу, тебе удалось раздобыть сахар.

Она задирает нос, и на ее дьявольски-красных губах появляется таинственная улыбка.

– Да, благодаря моему соседу сверху. Ты с ним знаком? Его зовут Волан-де-Морт.

Я невольно усмехаюсь.

– Нет, но я недавно встретил злую ведьму, всю в муке, которая живет этажом ниже. Наверное, она печет пироги из детишек.

Грейс выбирает один из кексов, проводит пальцем по крему и с удовольствием слизывает его.

– Из детишек, говоришь? М-м-м…

– Эй, Сантини!

Я отрываю взгляд от губ Грейс и вижу, что Алеша просит помочь ей с духовкой. Противень громоздкий, и мы вместе переставляем его на плиту.

– Ты действительно приготовила индейку?

Она ухмыляется, размахивая разделочным ножом.

– Сегодня же День благодарения, Джуджу. Что я должна была приготовить, по-твоему? Рыбу?

Рейвен просовывает голову между нами.

– О, пахнет божественно. Когда мы будем есть? Я умираю с голоду.

– Да! – кричит Кай из столовой. – Давайте уже садиться за стол, пока я не уехал в больницу. Моя смена начинается через два часа, народ. Вагины сами себя не вылечат.

Грейс неспешно подходит к столу, прихлебывая мой «ИПА».

«Я для себя его брал», – хочу сказать я, только чтобы увидеть, как она надуется и начнет со мной спорить. А может, начнет заливать пиво мне в горло, пока я не захлебнусь.

Что же нужно сделать, чтобы окончательно вывести ее из себя?

Она салютует мне бокалом, усаживаясь за стол.

Праздничная композиция из осенних листьев и чрезмерного количества блесток занимает почти всю поверхность стола, вынуждая нас расставлять блюда по краям. Мы впятером протискиваемся за круглый стол, рассчитанный на четверых, где едва хватает места для наших бумажных тарелок с изображением индейки.

– Счастливого Дня благодарения, друзья! – провозглашает Рейвен и тянется к еде.

Кай хлопает ее по руке:

– Язычница! Сначала мы говорим, за что благодарны, и уже потом едим.

Она трясет рукой:

– Боже.

– Я благодарна за то, что успела приготовить все это до вашего прихода, – говорит Алеша, отпивая пиво и вытирая пот со лба.

– А я благодарен за то, что нам удалось выкроить время, когда мы все свободны, чтобы отпраздновать вместе, – говорит Кай. – И пусть даже я не могу пить, потому что каким-то образом оказался единственным, кто работает в эти выходные.

Рейвен задумчиво стучит пальцем по подбородку:

– Ну а я благодарна за то, что я здесь и учусь на акушера-гинеколога. Это тяжело, и иногда мне приходится напоминать себе, что это то, чего я очень хотела, и мне невероятно повезло.

Мы все с ней соглашаемся и чокаемся друг с другом.

Напротив меня Грейс отставляет пиво и улыбается, демонстрируя свои ослепительно-белые зубы на фоне чувственных красных губ.

Может, у нее зубы с алмазными краями, чтобы было удобнее рвать глотки? И ее помада – это кровь со всех тех глоток, которые она порвала в свободное время?

Почему я постоянно смотрю на ее рот? Меня бесит, что он такой красивый. А еще больше бесит, что она ненавидит меня по совершенно несправедливым причинам. Я ведь не давал ей повода.

Она делает глубокий вдох.

– А я благодарна за вас. Серьезно, я не знаю, что бы я делала без вас, моих друзей. У меня… были большие проблемы с социофобией, и вы мне очень помогаете.

Ее карие глаза сверкают в свете свечей. Когда они наконец останавливаются на мне, в моей груди зарождается тревожное предчувствие.

Грейс наклоняет голову, и ее голос становится резче:

– Даже ты.

Ах ты, маленькая лгунья!

Сердце у меня тут же начинает биться чаще.

– Я благодарен Сапфир за ее неизменную неприязнь. Она делает мою жизнь интересной. Не знаю, как бы я выжил без этого.

Она хмурится:

– Смотри, не лопни от своего раздутого эго, Золотой Мальчик.

Ее слова разжигают во мне бурю, которая нарастает с каждым ударом сердца.

– Золотой? Потому что я милый по отношению к другим людям? Может, и тебе стоит это попробовать?

На ее щеках проступает румянец.

– Я милая!

Пожимаю плечами:

– Не со мной.

Почему мне так нравится выводить ее из себя?

– Боже упаси, чтобы ты не нравился хоть кому-то на этой планете, Джулиан.

– Ребята! – Алеша машет руками, пытаясь привлечь наше внимание. – День благодарения с друзьями – не время для ваших разборок.

Обида Грейс словно искрится вокруг нее.

– Никаких разборок нет. Это взаимная неприязнь.

Кай присвистывает, широко раскрыв глаза и уставившись в свою тарелку.

– Я один чувствую себя одновременно неловко и возбужденно?

Эм. Что за черт?

Я бы сказал что-нибудь на это, но отказываюсь отводить взгляд от Грейс, не желая дать ей выиграть в гляделки.

Она беззвучно шепчет: «Ты мне не нравишься», но я не реагирую, пристально глядя на мерцание в ее ореховых глазах и не моргая.

Линии между ее бровями разглаживаются.

Никто из нас не двигается.

Если не брать в расчет ее вредный характер, она просто потрясающая. Когда ее темперамент берет верх и Грейс вылезает из своей скорлупы…

А у меня определенно есть талант выводить ее из себя. Делаю ли я это ради румянца на ее щеках? Изгиба ее дерзких губ? Или того, как ее дыхание становится глубоким, как, я уверен, происходит, когда…

– Джулиан!

Алеша сует мне миску с картошкой. Я прочищаю горло и беру ее, изо всех сил стараясь не смотреть на Грейс до завершения ужина.

Наконец Кай встает, чтобы уйти на свою смену, но Рейвен его останавливает:

– Постой! Нам еще нужно вытянуть имена.

Кай и я обмениваемся настороженными взглядами.

– А зачем вытягивать имена? – спрашиваю я.

– Для обмена подарками на праздники, блин. – Рейвен качает головой, словно считая нас обоих полными идиотами.

– Ах да. Я и забыла. – Алеша поднимается, берет лист бумаги и разрывает его на пять частей. – Напишите все свои имена.

Она протягивает мне один из обрывков, но я не спешу его брать.

– Это обязательно?

Алеша бросает на меня свой фирменный непреклонный взгляд.

– Да.

Вздохнув, я подчиняюсь. Когда она подносит мне миску с бумажками для выбора, я понимаю, что даже могу не проверять свою, чтобы понять, чье имя я вытяну. Мой внутренний радар работает на полную мощность.

Ее витиеватый почерк совсем не похож на мои обычные врачебные каракули. Эта элегантность ей очень идет.

Ноябрьская поездка во Флориду – то еще испытание для нервов. Пожилые туристы, как и положено «перелетным птицам», никуда не спешат. Зато мне повезло избежать толп поклонников Диснея в аэропорту Орландо.

Едва добравшись до дома, я мечтаю о пиве и коротком сне в тени пальм, танцующей на моих закрытых веках. Но вместо этого мой взгляд цепляется за красно-бело-черных паучков, плетущих паутину на крыше нашей веранды, напоминая мне о Грейс Роуз.

На меня обрушивается шквал вопросов от пяти женщин сразу. Я отбиваюсь как могу, но мольбы матери вернуться домой невозможно игнорировать.

Я потираю лицо, призывая на помощь все свое терпение.

– Мам, я не могу все бросить. Вот когда закончу ординатуру через пару лет, то вернусь и найду здесь работу. Обещаю.

Она обмахивается веером, и пряди ее светлых волос, частично собранных заколкой, развеваются на ветру, пока она раскачивается в уличном кресле-качалке.

– Если ты встретишь какую-нибудь девушку и уедешь от меня еще дальше, у меня случится сердечный приступ. Ты этого хочешь, Джулиан?

Тори понимающе ухмыляется и, достав из уличного холодильника пиво, бросает его мне. Я открываю банку и протягиваю маме.

– Я ни с кем не встречаюсь, ясно? Хватит паниковать. Ты слишком драматизируешь…

– Да, мам, – подхватывает моя старшая сестра, Лорен. – Дай Пу пожить своей жизнью. Он теперь крутой доктор!

Двое детей Лорен – мои пока единственные племянница и племянник – плещутся в бассейне с ее мужем, Беном. Они визжат от восторга, когда Бен подбрасывает их в воздух, и брызги долетают и до нас. Лорен с сияющей улыбкой наблюдает за ними.

Она вышла замуж довольно рано, а остальные три мои сестры – настоящие вольные птицы. Тори зарабатывает на жизнь массажем, а летом сдает в аренду гидроциклы туристам. Близнецы Бетани и Сабрина работают барменами на пляже, и обе с одинаковой вероятностью могут привести домой парня. А то и притащить очередного щенка.

Бетани визжит и прыгает в бассейн к детям, а вынырнув, подплывает к ближайшему ко мне краю.

– Тебе ведь не хватает дома, правда?

– Я не прошел ни в одну из местных программ, Бет, помнишь?

– Знаю. Просто… я не хочу, чтобы ты влюбился в Техас. Тогда мы тебя больше не увидим.

Влюбиться в Техас? Она вообще меня знает?

Сабрина удобно устраивается на шезлонге, прикрыв глаза темными очками.

– Я тут провела небольшое исследование. Во Флориде очень высокие страховые взносы по врачебной халатности. Но пусть тебя это не пугает, Пу.

– Боже… – Я массирую виски. – Почему мы вообще это обсуждаем?

Ты их любишь, Джулиан. Помни об этом.

Тори плюхается на подлокотник моего кресла и обнимает меня. Ее шелковистые каштановые волосы щекочут мой нос.

– Потому что мы тебя любим и хотим задушить своей любовью до смерти.

– У вас получается, – отмахиваюсь я от нее.

Она тихо хихикает и шепчет мне на ухо:

– Я их отвлеку, а ты сможешь улизнуть и немного вздремнуть, хорошо?

Мое настроение мгновенно поднимается.

– Правда?

Она кивает, лукаво прищурившись.

– Но ты будешь мне должен.

Я целую ее в макушку и, притворившись, что мне срочно нужно в туалет, сбегаю.

Когда я со вздохом падаю на свою детскую кровать, мой телефон вибрирует. Меня пронизывает волнение, когда я замечаю всплывшее на экране имя.

Открыв сообщение, я вижу селфи Грейс. Она сидит в комнате для диктовки, облаченная в синий медицинский костюм. Из ее кармана торчат радужные ручки, добавляя ярких красок ее образу. В руках она держит черную кофейную кружку, прижимая ее к своему прекрасному, улыбающемуся лицу. А на кружке белыми буквами написано: «Делаю это лучше».

И тут же приходит еще одно сообщение – простое послание, которое разливает тепло по каждому сантиметру моей кожи.

Увеличиваю ее лицо, задержавшись на маленькой веснушке над губой, а после рассматриваю все остальное, наполняясь странным удовольствием, когда замечаю пятно крови, впитавшееся в ее медицинскую рубашку. Обвожу его и отправляю фотографию ей обратно.

Я не могу сдержать охвативший меня смех. Зарывшись лицом в подушку, я хихикаю, как ребенок. Наверное, это ненормально, как сильно я жду возможности позлить ее, но мне все равно. Поддразнивание Грейс Роуз – самая приятная часть моей жизни в данный момент.

А представь, насколько приятнее могло бы быть…

Я обрываю эту мысль, прежде чем она заплывет в опасные воды.

Остерегайся. Там водятся чудовища.

На экране телефона сияет лучезарная мамина улыбка.

– Я забронировала тебе билет баллами, солнышко.

– Спасибо, мам! Не могу дождаться нашей встречи.

– И мы тоже, ангелочек. День благодарения без тебя был совсем не таким. Жду не дождусь твоего приезда.

Голос папы эхом донесся из динамика, хотя его самого не видно:

– СКАЖИ ЕЙ, ЧТО ДЕНЬ БЛАГОДАРЕНИЯ БЫЛ БЕЗ НЕЕ СТРАННЫМ!

– Я только что это сделала!

Мама бросает взволнованный взгляд за пределы экрана, и ее серьги в виде снеговиков забавно покачиваются. Потом она снова смотрит на меня.

– Твой отец проводит ритуал очищения. Никаких технологий. Ну, ты понимаешь.

Крутясь на офисном кресле в комнате для звонков, я изо всех сил поджимаю губы, чтобы не рассмеяться.

Не знала, что технологии настолько токсичны.

Мои родители постоянно проводят какие-то ритуалы или посты. Они ярые поклонники эфирных масел, позитивной энергии и лечебных кристаллов. Каждый из них носит сапфир, потому что верит, что этот камень защищает их от негативной энергии и успокаивает ум.

Поэтому совсем неудивительно, что меня назвали Сапфир. Но, к сожалению, это было недальновидно с их стороны. Когда у меня выросла грудь, окружающие перестали видеть во мне причудливую маленькую девочку и стали считать меня порнозвездой. Впрочем, если считать это худшим, что сделали по отношению ко мне родители, я везучий человек. Ведь они замечательные люди.

– Как там вагины, детка? – спрашивает мама.

Я смеюсь:

– С ними все в порядке, мама.

– Это хорошо. Я всегда говорю, что когда она несчастлива, то и я тоже.

– И я! – кричит папа.

У меня отвисает челюсть.

– О, боже. Фу-у!

– Дорогая, ты же секс-доктор. Пора тебе преодолеть свое ханжество.

– Только не при общении с моими родителями!

В этот момент приходит сообщение от моего коллеги – руководителя в этом месяце.

– Подожди минутку, мам.

Я фыркаю.

Ашер оказался неплохим учителем. И совсем не таким придурком, каким я его считала. Его откровенный флирт – сквозная тема любого разговора. Я даже не уверена, что он это осознает. Словно это заложено в его генетическом коде. И он совсем не привередлив. Ашер флиртует со всеми женщинами в своем окружении, включая некоторых пациенток, и каким-то образом точно знает, когда это приветствуется, а когда нет, тем самым избегая обвинений в сексуальных домогательствах.

Я почти простила его за грубые комментарии в день нашей встречи.

– Эй, мам, мне пора.

– Хорошо, дорогая. Позвони мне позже.

Мой месяц с Ашером в родильном отделении оказался гораздо продуктивнее, чем предыдущий. Он каким-то образом очаровал начальство, и теперь мне позволяют быть главным хирургом на большинстве операций. Когда мне дают возможность делать свою работу, мечта всей жизни кажется немного ближе – мечта о девушке в белом халате, чье мнение ценят коллеги. О сильной и уверенной молодой женщине, знающей себе цену.

И я обязательно когда-нибудь стану такой, верно?

Однако меня одолевают сомнения. Звание ДМ не приходит с готовым набором достижений. Возможно, уверенность – это не то, что можно приобрести со временем и опытом. Она должна исходить изнутри.

Я встряхиваю головой, отгоняя эти мысли.

Настойчивость Ашера и его влияние на старших врачей неоценимы, но я по-прежнему сталкиваюсь с глупыми оговорами. Того самого первого слуха оказалось достаточно, чтобы запустить лавину грязных сплетен, которые изображают меня распутной девицей, использующей секс, чтобы избежать трудностей в учебе. Судя по всему, наша комната дежурств – мой личный квартал красных фонарей.

Просто удивительно, как быстро искажается информация в больничной среде. На прошлой неделе я слышала, как одной медсестре сделали выговор за ошибку в дозировке лекарства. И уже к вечеру поползли слухи, будто она сделала это намеренно, чтобы тайно продавать излишки «Фентанила»[37]. Боюсь, на следующей неделе ее «отправят в тюрьму», а пациента – «в морг».

Один-единственный слух, пущенный в июне, запятнал мою репутацию, а пустые домыслы лишь усугубляют ситуацию. Кажется, выбраться из этой ямы просто нереально. Если бы я не была почти уверена, что это негативно сказывается на моей учебе и работе, я бы даже не пыталась это сделать.

В ординаторской мы с Ашером находим уединенный круглый стол в углу. Он экзаменует меня по протоколам лечения кровотечений, поглощая протеиновый коктейль, а я ковыряюсь в своем унылом обеде – каком-то загадочном куске мясе.

Вот уж вкуснятина…

Через пять минут Ашер хмыкает:

– Боже. Да ты знаешь все это дерьмо лучше меня.

Я сплетаю пальцы на столе.

– Я много учусь.

Улыбка озаряет его лицо.

– Вижу. Тебе нужно чаще куда-то выбираться.

– Этого никогда не случится, – говорит Джулиан, садясь на стул рядом с Ашером с яблоком и тарелкой супа в руках. – Сапфир не поймет, что такое веселье, даже если оно укусит ее за задницу.

Я прожигаю взглядом его дурацкий хирургический костюм, безупречную прическу и щетину на четко очерченной челюсти, почему-то напоминающей мне Роберта Паттинсона. Потому что мое подсознание, конечно, сравнивает этого мужчину с Эдвардом Калленом – которого в подростковом возрасте я воображала своим парнем.

Но я уверена, что Джулиан не стал бы мелочиться, питаясь животными. Нет. Он бы сразу нацелился на человеческую сонную артерию.

Я опираюсь локтями на стол.

– Ха. Какой ты смешной. Ты ведь знаешь все о юморе, не так ли? Будучи лучшим другом Джокера.

Его глаза вспыхивают и словно светятся изнутри.

Хм. Ему что, нравятся наши словесные перепалки? Каждый раз, когда я завожусь, он как будто… оживает.

– Да, – отвечает Джулиан. – Он и Загадочник пригласили меня выпить позже. Только не говори об этом Бэтмену.

Ашер заливается смехом.

– На чем ты в этом месяце, Сантини?

Пристальный взгляд Джулиана, как обычно, прикован ко мне.

– Хирургия, – отвечает он, склонив голову. – И, кстати, это вовсе не так плохо, как меня уверяли.

Я фыркаю, тихо бормоча себе под нос:

– Все потому, что ты мужчина.

– Или, может быть, потому, что я не ною по каждому поводу.

Я подаюсь вперед и понижаю голос:

– Ты бы тоже жаловался, если бы весь месяц тебя использовали как громоотвод для своих священных размышлений о том, как ужасно подготовлены акушеры-гинекологи. И каждый раз, когда я пыталась себя защитить, они были слишком отвлечены на мои сиськи, чтобы слушать.

Тихий смешок Ашера едва заметно нарушает мою словесную дуэль с заклятым врагом.

– Ну справедливости ради, мои сиськи тоже очень всех отвлекают, – говорит Джулиан.

Его взгляд прикован к моему, но я чувствую, как периферийным зрением он сканирует меня, и с трудом удерживаюсь от желания скрестить руки на груди. Время словно замерло. Жар волной поднимается к шее, обжигая щеки. На его лице – ни единой эмоции, но, когда он замечает мою реакцию, в бесстрастном выражении проскальзывает тень удовлетворения. Джулиан выиграл этот раунд. Мы оба это знаем.

К моему ужасу, рядом с ним вдруг садится Дэниел Холливелл, держа в руках тарелку с отвратительной больничной баландой.

Он кивает мне:

– Грейс.

Я с трудом сдерживаю неловкий смешок.

– Привет.

Ашер бросает на меня мимолетный взгляд, а затем скрещивает руки за головой и обращается к Холливеллу:

– А я думал, ты слишком хорош, чтобы сидеть с нами, плебеями. Что, твои тебя выгнали?

Дэниел окидывает взглядом ординаторскую. Кроме кучки студентов-медиков, сгрудившихся за одним столом, здесь больше никого нет.

– Вы меньшее из двух зол.

Ашер слегка раздраженно качает головой.

– Какая честь для нас.

Я выпрямляюсь и пытаюсь улыбнуться.

– Дэниел, ты старший у Джулиана в этом месяце?

Холливелл оценивающе смотрит на него.

– Да. У парня даже есть талант. В конце концов, это вселяет в меня надежду на вашу специальность.

Я сжимаю ладони, пряча розовый лак на ногтях. Застывшая улыбка не сходит с моего лица. Он ведь даже не знает, есть ли талант у меня. Потому что мне ни разу не доверили скальпель и не позволили наложить ни одного шва.

Джулиан вскидывает бровь, бросая на меня вызывающий взгляд, и почти беззвучно шепчет: «Хочешь, я покажу ему свои сиськи?»

– Классно, – выдавливаю я, с трудом подавляя смех.

Ашер тихо усмехается.

– Ты умрешь в одиночестве, Дэнни. – Он поворачивается ко мне. – Закончила? Пойдем проверим наших рожениц.

Я киваю и собираю свои вещи, пока он выбрасывает грязную посуду.

– Встретимся там, – говорит Ашер. – Мне нужно пописать.

Эм… ладно.

– Спасибо за информацию, – бормочу я.

– Эй, Грейс! Подожди.

На полпути к двери я оборачиваюсь и вижу приближающегося ко мне Дэниела.

– Я хотел спросить тебя кое о чем, – говорит он.

– О… Эм… Да?

Ладони предательски потеют. Этот человек превратил целый месяц моей жизни в кошмар и относился ко мне как к тупой кукле Барби. Однажды воспоминания о нем станут причиной моего посттравматического стрессового расстройства.

Джулиан, уткнувшись в телефон, сидит за столом позади Дэниела, пока тот, словно забыв о его присутствии, неожиданно говорит:

– Я забронировал столик в стейк-хаусе «Примус» на эту пятницу.

– Ну и хорошо…

– Не хочешь пойти со мной?

У меня отвисает челюсть.

Я отчаянно пытаюсь игнорировать Джулиана, чей взгляд прожигает меня насквозь, но почти физически ощущаю его жар.

– Я… эм… типа как… на свидание?

На лице Дэниела появляется выражение, которое я хорошо знаю: «Ты что, совсем тупая?»

– Да, Грейс. Как на свидание.

Замерев на мгновение, я перевожу взгляд на Джулиана. Его самодовольная, почти дьявольская ухмылка вызывает во мне инстинктивное желание бежать.

Это что, карма за историю с Ребеккой? Я беру свои слова обратно, вселенная! Я не хотела никому причинить вреда. Пожалуйста, не наказывай меня.

Прижав руку к щеке, я пытаюсь скрыть румянец и прерывисто вздыхаю.

– Я не уверена, что…

– Да ладно тебе, – говорит Дэниел улыбаясь. Улыбаясь! Как будто мы друзья. – Я все слышал. Не нужно ломаться. По крайней мере, я предлагаю сначала угостить тебя ужином.

Лед сковывает мои вены.

– Что ты слышал?

Холливелл прищуривается, бросая на меня скептический взгляд.

– Ой, перестань.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, Дэниел.

Он цедит с презрительной усмешкой:

– Вау, а ты отлично играешь в невинность, Грейс.

Я замираю.

– Не думаю, что ужин – это хорошая идея. Прости.

Развернувшись, чтобы поскорее сбежать, я закрываю глаза и стараюсь не реагировать на брошенное мне вслед: «Сучка».

Краем глаза я замечаю Джулиана. Усмешка исчезла, сменившись темным, хищным взглядом, устремленным на Дэниела. У меня нет сил вникать в это, поэтому я просто отворачиваюсь.

А вернувшись в комнату для диктовки, рассказываю Ашеру, почему я в слезах. Он приходит в ярость.

Я промокаю влажные щеки салфеткой, которую он протягивает.

– Почему люди так думают обо мне, Ашер?

На его лице – тень раскаяния.

– Не знаю. Я понятия не имею, как это началось, Грейс.

– То есть все считают, что я готова переспать с кем угодно?

Он вздрагивает.

– Ходят слухи, что ты легкодоступна. Мне ужасно жаль, что я когда-то верил в это. Прости за ту чушь, которую я наговорил тебе в июне.

– Я… не такая, – всхлипываю я, шмыгая носом. – И никогда…

– Знаю. И поправляю тех, кто говорит об этом в моем присутствии. – Он понижает голос почти до шепота. – Но это мало что меняет.

– Как эти слухи вообще появляются?

Ашер пожимает плечами и несколько раз щелкает мышью.

– Это просто домыслы. Когда я был интерном, то умудрился пролить кислоту для лечения генитальных бородавок на ягодицу пациентке. Так вот, почти год, стоило кому-то сказать, что накосячил кто-то из ординаторов, все сразу спрашивали: «Это был Фоули?»

– О боже, – выдыхаю я, и сквозь слезы прорывается смех. – С ней все было в порядке?

Он отмахивается.

– Все с ней было прекрасно. Мы даже шутили, что я сделал ей химический пилинг задницы. В общем, я хотел сказать, что это то же самое. Если речь заходит о скандале, твое имя всегда всплывает первым.

– Но я даже не хожу на свидания! Уже несколько лет.

Его глаза слегка расширяются от удивления.

– Почему?

Невольно замерев, я моргаю, глядя на монитор компьютера перед собой, и его размытое свечение распадается на звездочки.

Мой голос становится тише, а плечи опускаются, когда я говорю:

– Я… в последний раз… мне разбили сердце.

Не только. Он разрушил мое душевное равновесие.

Я до сих пор иногда ощущаю липкое фантомное ощущение его пота с той ночи. Я не кончила, как это часто бывало, но он – да. Его горячее дыхание обожгло мне кожу, словно клеймо, когда он посмотрел на меня сверху вниз.

– Я люблю тебя, Мэтт, – прошептала я, улыбаясь ему.

– Я так больше не могу, Грейс. Это как трахать Снежную Королеву.

Хуже всего то, что я умоляла его не уходить. Он обещал вечность, говорил о свадьбе, заставлял меня идти на жертвы. И я шла. Позволяла ему все, лишь бы он остался. Я ненавидела себя за это, но Мэтт все равно бросил меня. Потому что я холодна в постели…

Ашер вырывает меня из воспоминаний.

– Я делал предложение девушке в прошлом году.

В моей голове все плывет, но даже сквозь пелену подступающих слез я вижу его печальную улыбку.

– Что?

– Она рассмеялась мне в лицо и бросила ради кардиолога. Они женятся этой весной.

Я касаюсь его руки в знак утешения. Он натужно смеется, словно пытаясь скрыть боль, и вскоре мы оба начинаем хохотать как безумные.

– Мы те еще развалины, – говорю я.

Ашер качает головой.

– Жизнь – это полный бардак.

Часом позже мой телефон вибрирует от пришедшего на него сообщения. На экране появляется фотография от Джулиана. В его тревожно привлекательной руке – чужой бейдж, на котором написано: «Сучки добиваются своего».

Из меня вырывается слабый смешок, и я возвращаюсь к работе.

Так, значит, у него все-таки есть светлая сторона? Кто бы мог подумать.

На следующий день я захожу в ординаторскую и вижу Дэниела с фингалом под глазом.

Повернувшись к Ашеру, я вопросительно вскидываю брови: мол, что случилось? Он пожимает плечами и кивает на Джулиана, который обедает в углу комнаты.

– Я кое-что слышал…

– Серьезно, Ашер? Слухи?

Он поднимает обе руки в примирительном жесте:

– Послушай, ты хочешь знать, что случилось, или нет? Максвелл рассказал мне, а ему – Джулиан. Так что информация, можно сказать, из первых рук.

С тяжелым вздохом я даю ему знак продолжать, мысленно ругая себя за то, что вообще слушаю сплетни.

Ашер понижает голос, хотя в комнате и так очень шумно:

– Джулиан нечаянно указал Холливеллу на его ошибку, да еще и при лечащем враче. Тот, естественно, тут же потребовал все исправить, а Холливелл попытался свалить работу на Джулиана. И знаешь, что Джулиан ему ответил? Что-то вроде: «Сам накосячил – сам и исправляй. Я на тебя не работаю».

Я ахаю от удивления:

– Представляешь? Типа, бро, вообще-то, ты на него работаешь! Он же твой старший ординатор. В общем, они устроили перепалку прямо в дежурке, и тут на сцену вышла ты.

Мое настроение моментально портится.

– Я?

– Да. Джулиан сказал что-то вроде: «И научись уважать моих коллег-интернов, иначе и от меня уважения не дождешься». Холливелл, видимо, сразу понял, о ком речь, и обвинил Джулиана в том, что он… что-то… делал с тобой. Тот сорвался и бросился на него, Холливелл толкнул его в ответ, Джулиан оттолкнул его, а потом сказал, что Дэниел споткнулся о кресло на колесиках и приложился лицом о стол.

Ашер разражается радостным мстительным смехом.

Джулиан поднимает голову. Я моргаю, инстинктивно ища глазами Дэниела, но тут же снова тону в этих бездонных карих омутах. Джулиан не улыбается, но на его лице читается явное удовлетворение.

Он подмигивает мне и возвращается к своему обеду.

Такой непринужденный и сексуальный…

Черт бы побрал этого вампира.

– Что он сделал? – восклицает Алеша, когда мы устраиваемся на диване в предвкушении субботнего просмотра фильма.

Я пожимаю плечами:

– Точно не знаю. Это не подтверждено официально, но, похоже, Джулиан Сантини защитил мою честь.

На экране телевизора застыл кадр из «Сноудена»[38]. Алеша и я потягиваем каберне, а Рейвен наслаждается своим лаймовым «Ла Круа»[39]. Свеча посреди моего кофейного столика наполняет всю квартиру запахом свежеиспеченного сахарного печенья.

Алеша качает головой:

– Джулиан – хороший парень. Не понимаю, почему он тебе не нравится.

Я усмехаюсь.

– Это уже вошло в привычку. К тому же его маниакальное желание называть меня Сапфир, просто чтобы поддеть, выводит меня из себя.

Рейвен, развалившись на секционном диване, понимающе кивает. Ее черные косы рассыпаны по плечам.

– Ну мы же семья, верно? А Джулиан как брат – ему можно тебя доставать, но, если кто-то другой хочет тебя обидеть, он становится защитником.

Я стараюсь не обращать внимания на горький привкус, возникающий при мысли о том, что Джулиан может считаться моим братом. Пусть даже гипотетически.

Алеша фыркает:

– Брат. Как же. Именно поэтому он превратился в пещерного человека.

Рейвен пожимает плечами и поднимает бокал в воздух.

– За раздражающих мужчин, которые за нас разбираются с плохими парнями!

Мы втроем хихикаем, и разговор, как обычно, перетекает к работе. Но вскоре Рейвен и я набрасываемся на Алешу с вопросами о ее личной жизни.

Она наливает себе еще бокал вина.

– Я не хожу на свидания.

– Почему нет?

Я протягиваю ей свой бокал для пополнения, и она смотрит на меня:

– А ты почему не ходишь?

Глаз у меня начинает дергаться.

– У меня был… не очень удачный опыт в последний раз.

– Не хочешь рассказать подробнее?

Она возвращает мне наполненный бокал.

– Эм. Ну… последний парень, с которым я встречалась…

…разрушил мою веру в мужчин?

…манипулировал мной, заставляя делать унизительные вещи в постели?

…говорил, что любит и хочет жениться, а сам спал с дюжиной других женщин?

…заразил меня хламидиями?

– …Был не очень хорошим человеком.

Алеша бросает на меня скептический взгляд.

– Тогда почему же ты с ним встречалась?

Потому что не знала, что может быть иначе. Любовь – это обман. Не понимаю, как в нее можно верить.

– Это не имеет значения. Кроме того, я даже не флиртую с мужчинами, но по больнице все равно ходят слухи о том, что я всеобщая подстилка. Представляешь, что начнется, если я действительно начну с кем-то встречаться?

Плечи Алеши поникают, и она опускает взгляд на свой бокал.

– Может быть, слухи исчезнут, если ты начнешь с кем-то встречаться? Люди потеряют повод для сплетен.

Я фыркаю.

Рейвен обнимает меня за плечи.

– Это несправедливо.

Слезы наворачиваются на глаза, но я улыбаюсь и делаю глоток вина.

– Все в порядке. Это не так уж и важно.

Я игнорирую голос в своем подсознании, настаивающий, что это очень важно.

– Это ломает тебя…

Рейвен меняет тему:

– Мы с Айзеком подумываем о втором ребенке.

– Что? – Алеша подскакивает на диване. – Еще один малыш Вашингтон?

Рейвен кивает с сияющей улыбкой:

– Монти почти три года. Думаю, я готова начать все сначала.

Я прижимаюсь к ней:

– Ты будешь самой очаровательной беременной.

Она смеется;

– Ладно, давайте досмотрим фильм.

Ежегодная рождественская вечеринка доктора Чена, которая традиционно проходит в последнее воскресенье перед Рождеством, больше походит на тщательно замаскированную пьянку, чем на званый ужин. И я как никогда готова к этому безумию. Шесть месяцев интернатуры почти позади, а это значит, что я на финишной прямой ко второму году. Определенно это повод для масштабного празднования.

Я надеваю свое рождественское платье – темно-зеленое, с алым поясом, подчеркивающим талию, – и щедро посыпаю волосы золотыми блестками. Убедившись, что темные круги под глазами достаточно замаскированы, чтобы я не выглядела как измученный ординатор-акушер, я влезаю в свои новые красные туфли на каблуках, накидываю пальто и выхожу в морозную ночь.

Уже стоя на тротуаре, я слышу звук шагов над головой и поднимаю глаза. На лестничной площадке появляется Джулиан, одетый в черный свитер и элегантное черное пальто. Изумрудный шарф небрежно обернут вокруг его шеи, а темные волосы зачесаны набок, но одна непокорная прядь игриво падает на лоб.

Заметив меня, он замирает на ступеньках, спрятав руки в карманы.

Наши взгляды встречаются.

– Джулиан.

– Сапфир, – тихо произносит он.

Едва заметная улыбка преображает его лицо. Губы почти не шевелятся, но глаза оживают, искрясь весельем. Эта его фирменная «улыбка без улыбки» обезоруживает.

У меня бы никогда так не получилось.

Я изо всех сил стараюсь сохранить невозмутимость, но мой рот предает меня, и на лице расцветает улыбка. Чтобы он не заметил ее, я отвожу взгляд в сторону.

– Идешь на вечеринку к Чену? – спрашивает он.

Я бросаю на него быстрый взгляд из-под ресниц.

– Что меня выдало?

Он спускается по ступенькам с нарочитой осторожностью, не сводя с меня глаз.

– Помада.

Тихий, смущенный смешок вырывается из моей груди, и тело одновременно охватывает то жаром, то холодом.

– «Рождественский красный». Тебе нравится?

Он подходит ближе, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки, и качает головой.

– Скорее, «Дьявольский красный». Как и твои ногти.

Мои ногти блестящие, сверкающие и алые. Они прекрасны, а он – просто невыносим.

Я сердито смотрю на него.

– По крайней мере, я не одета как Драко Малфой.

Полуулыбка сменяется хитрой ухмылкой.

– Туше́. Тебя прокатить?[40]

У меня отвисает челюсть.

– Ты… ты… предлагаешь подвезти меня на своем пикапе?

Его взгляд скользит по моим приоткрытым губам, а затем он, слегка улыбаясь, поднимает глаза к небу.

– А что, есть другой, более предпочтительный для тебя вариант?

Что это за… двусмысленность?

По коже пробегает предательский жар.

– Может, метла? – добавляет он, подмигивая.

– Ха-ха. Вообще-то, я собиралась вызвать «Убер», чтобы выпить на празднике.

– Что ж, я сегодня не пью, и мы живем в одном доме, так что если хочешь сэкономить…

Я киваю, прежде чем успеваю обдумать его предложение. Вернее, мое тело принимает решение за меня.

– Да, хорошо. Было бы здорово. Спасибо.

Джулиан кивком указывает в сторону парковки. Я иду за ним к его пикапу, на ходу закрывая приложение такси.

Пассажирское сиденье находится на уровне моих плеч. Каблуки скользят по подножке, и я чуть не падаю, пока неуклюже забираюсь на него. Когда дверца закрывается, я всем телом ощущаю будто прикосновение чего-то шелкового, и меня окутывает царящий в машине аромат Джулиана. Между ног вспыхивает слабый незваный импульс.

Это было ошибкой. Теперь я должна признать неопровержимый факт, что запах Джулиана Сантини вызывает у меня в теле странные эротические ощущения.

Есть ли что-то более интимное, чем впускать кого-то в свои легкие? Позволять его сущности проникать в твою кровь и каждый орган?

Что, если на моем теле вырастут рецепторы, настроенные специально на него? Или просто адаптируются существующие, заставят меня его хотеть?

Я скрещиваю ноги, игнорируя это наваждение, и смотрю на него, пока он выезжает с парковки. Джулиан жует жвачку, и мышцы его челюсти сокращаются.

Он не милый.

– Но эта линия челюсти…

Он грубый.

– Зато умеет улыбаться одними глазами.

Это не круто.

– Еще как круто.

– Почему ты так на меня смотришь?

Я резко вскидываю голову, чувствуя, как краска заливает лицо.

– Пытаюсь понять, почему ты такой придурок.

– Рыбак рыбака видит издалека, Сапфир.

– Грейс.

Он одаривает меня мимолетной улыбкой:

– Ой.

Я фыркаю, когда мы останавливаемся на светофоре.

– Работаешь в Рождество?

– Да.

– Сочувствую.

Он постукивает большими пальцами по рулю.

– Придет и твой черед. Какие у тебя планы?

Боже, какой у него запах!

Я судорожно перенастраиваю вентиляцию, направляя горячий воздух прямо в лицо, лишь бы избавиться от этого дьявольски приятного аромата.

– Я еду домой. Вылетаю завтра, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Где твой дом?

– Данвилл, Калифорния.

Джулиан улыбается.

– Калифорнийка. Мне стоило догадаться. И как ваша семья отмечает Рождество?

Я скрещиваю руки на груди.

– С елкой и подарками. А ваша? С жертвоприношением животных?

– Нет, это на Пасху.

Загорается зеленый свет, освещая его лицо.

Джулиан очень аккуратный водитель: он соблюдает все правила и пропускает других. У него терпение святого, а у меня уже колено дергается от его нежелания ехать побыстрее. Мы не опаздываем, но меня гложет знакомое волнение перед вечеринкой.

Когда он ухмыляется, на щеках у него появляются очаровательные ямочки.

– Кажется, ты забыла потушить пару пожаров, когда уходила из ада. В волосах еще тлеют угольки.

– Это блестки, Джулиан. Они красивые.

– Есть в тебе что-нибудь, что не блестит? Ты как «Мой маленький пони».

Мне следовало бы обидеться, но я не могу. «Мой маленький пони» был моим главным развлечением в детстве.

– Лучше уж так, чем быть Горлумом.

Джулиан смотрит на меня искоса, приподняв бровь.

– Ты немного чудачка, да?

Из меня вырывается изумленный смех.

– Что?

– «Властелин колец», «Гарри Поттер», «Мстители» – все эти твои дурацкие отсылки… Интересно, кем ты назовешь меня в следующий раз? Дартом Вейдером или принцем Джоффри? А может, Фейд-Раутой?

– Скорее уж Харконненом, – бормочу я.

Джулиан усмехается, а я съеживаюсь на сиденье, чувствуя, как от смущения загорелись щеки.

– Ой да заткнись. Раз ты понимаешь мои отсылки, значит, ты тоже чудак.

Он кивает.

– И ни капли этого не стыжусь. Но должен предупредить, у меня сегодня свидание с Малефисентой, так что нам придется уйти пораньше.

Вопреки моему желанию я не могу сдержать смешок.

– Кстати, это напомнило мне кое о чем. – Он проверяет слепую зону, перестраиваясь в другую полосу. – Ты знала, что мне пришлось сходить на свидание с той девушкой, которой ты дала мой номер? Она просто завалила меня сообщениями, и никакие намеки не помогали. В конце концов мне пришлось встретиться с ней пару недель назад.

Мой смешок теперь окрашен злостью. Я хохочу, несмотря на примесь яда, ускоряющего пульс. Образ его свидания с той блондинкой-ординатором отвратителен, и я не хочу, чтобы он задерживался в моей голове. Смех – моя маска, скрывающая замешательство и ревность.

– И что, ты теперь безумно влюблен?

– Ага, мы тайно поженились вчера. Ты разве не слышала? – Джулиан качает головой. – Она такая… эта ее настойчивость… Пожалуйста, Грейс, мучай меня как угодно, но не раздавай мой номер другим женщинам.

Все мое внимание мгновенно сосредоточивается на его лице. Адреналин волной окатывает тело.

– Ты назвал меня Грейс.

Он удивленно смотрит на меня.

– Что? Нет, я ничего такого не говорил.

– Говорил, Джулиан. Ты назвал меня Грейс.

– Я… – Он трет висок, словно пытается ухватить ускользающую мысль, и ерзает на сиденье, выдавая нервозность. – Ну хорошо.

– А еще ты заступился за меня перед Дэниелом Холливеллом. Не отрицай.

Джулиан хмурится и крепче сжимает руль.

– Дэниел Холливелл – придурок.

– Джулиан? – мягко обращаюсь я к нему.

– Я бы сделал это для любой из вас, девочек. В этом нет ничего такого.

Я подаюсь вперед, заметив, как дергается мускул на его стиснутой челюсти.

– Тогда почему ты так странно себя ведешь?

– Я… не веду себя странно.

Он останавливается у обочины, напротив роскошного коттеджа доктора Чена, и я не могу отвести взгляд от его точеного профиля. Мерцающие огоньки гирлянды пляшут на его коже и отражаются искрами в глазах. Эта его непослушная прядь волос кажется мне до невозможного соблазнительной, и мне вдруг нестерпимо хочется ее отрезать.

Потому что он злой, а зло не может быть таким… притягательным.

– Ничего он не злой. Джулиан – рыцарь в сияющих доспехах, готовый разорвать любого, кто посмеет тебя обидеть.

Насилие – это отвратительно.

– Расскажи это своему либидо.

– Приехали, дьяволица, – звучит его низкий, хрипловатый голос.

Я складываю руки на коленях, стараясь казаться невозмутимой.

– Я – ангел во плоти, Джулиан, и ты это прекрасно знаешь.

– Хм. – Он тянется к дверной ручке, не отрывая от меня взгляда. – Ангелы не носят помаду такого греховного оттенка.

Он снова демонстрирует мне эту свою «улыбку без улыбки», от которой по моей коже бегут мурашки, и выскальзывает из пикапа.

Дверь захлопывается с глухим стуком.

Боже мой… Что это сейчас было?

В моей груди будто взрывается сверхновая звезда, пронзая все тело обжигающей волной. Это не было похоже на враждебность. Это было… горячо. Обжигающе.

Я лихорадочно нашариваю ручку, но Джулиан опережает меня и открывает дверцу с моей стороны, протягивая мне руку, чтобы помочь выйти.

– Ну почему у тебя такой высокий пикап? – бормочу я, изо всех сил пытаясь не навернуться с подножки.

– Потому что я – высокий мужчина.

Это уж точно. Даже на каблуках я едва достаю ему до плеча. Он возвышается надо мной, как скала.

Я соскальзываю с сиденья, и Джулиан помогает мне удержать равновесие. Оказавшись так близко, я чувствую легкий аромат коричной жвачки в его дыхании. Едва обретя равновесие, я отстраняюсь. Он запирает свой пикап, и мы направляемся к дому.

На кухне полно людей, накладывающих еду в тарелки. Рождественские гимны едва пробиваются сквозь гул разговоров.

Максвелл склоняет голову набок, когда мы входим. Он одет в нелепый праздничный свитер, на голове оленьи рога..

– Вы что, вместе?

– Что? – Я невольно смеюсь и рефлекторно отталкиваю Джулиана. – Нет. С чего ты взял?

Максвелл хмурится:

– Ну, потому что вы одновременно вошли.

Джулиан тихо смеется:

– Расслабься, Гермиона. – Он качает головой и поворачивается к Максвеллу: – Я просто подвез ее. Ты готов?

Тот кивает.

– А ты в деле?

– Да. – Джулиан обращается ко мне перед уходом: – Выпей чего-нибудь. Сними напряжение.

Я провожаю его взглядом, когда за спиной раздается:

– Бу!

От неожиданности я подскочила, едва не вскрикнув.

Кай заливается смехом.

– Черт, подруга. Не раскрывай свои карты так явно.

– Что?

Он бросает взгляд на уходящего Джулиана, а затем смотрит на меня с понимающей ухмылкой.

– Заткнись! – шиплю я. – Что за отвратительные намеки?

Кай обнимает меня за плечи:

– Давай-ка я налью тебе рождественского вина. Рейвен сегодня дежурит в родильном отделении, и Алеше нужна напарница.

Он ведет меня к нашей подруге, увлеченно беседующей с Лекси и Ашером.

– Я не шучу! – восклицает Лекси, а Алеша хихикает.

Кай протягивает мне бокал вина.

– О чем ты не шутишь?

– Сегодня в приемный покой поступила пациентка с разрывом влагалища. Я спросила ее, что случилось, и она ответила, что проводила викканский[41] сексуальный обряд с использованием хрустального фаллоимитатора.

У меня отвисает челюсть.

– И он сломался?

Лекси пожимает плечами:

– Она сказала, что немного переусердствовала.

Ашер, ухмыляясь, наклоняется ко мне:

– Уверен, в «Практическом бюллетене»[42] под номером шестьдесят девять подробно обсуждаются хрустальные фаллоимитаторы для лечения оргазмической дисфункции у виккан. Работает ли этот «метод»? Спойлер: не-а.

– Все зависит от целей, – парирую я. – По всей видимости, он незаменим для проведения сексуальных ритуалов.

Я подмигиваю Ашеру, и он, смеясь, толкает меня плечом. На его рождественском свитере красуется надпись: «Бродольф[43] Красноносый Олень».

Указываю на него пальцем.

– Где ты это откопал?

– Я никогда не раскрываю свои секреты, Грейси-голубушка.

Его заразительная улыбка мгновенно возвращает меня в привычную дружескую атмосферу. Этот месяц с ним был просто потрясающим, и я хочу, чтобы он об этом знал. Да, в июне он сказал несколько гадких вещей, но с лихвой это искупил.

Мы с Ашером друзья. Хорошие друзья.

Вечеринка набирает обороты, и лица наших лечащих врачей все больше краснеют от выпитого.

Интересно, кто сегодня дежурит? Надеюсь, не доктор Левин, который уже начал невнятно бормотать.

Он настолько пьян, что без стеснения врывается в нашу беседу, провозглашает, что у Лекси лучшие сиськи среди ординаторов, и, спотыкаясь, уходит в закат.

Кай широко раскрывает глаза.

– Это было неловко.

Лекси морщится.

– Он уже не в первый раз мне это говорит.

Я бы посоветовала ей подать жалобу, но мы все знаем, что это ни к чему не приведет.

– Вы помните Кору? – тихо спрашивает Лекси.

Алеша наклоняется ближе.

– Третьекурсницу, которую выгнали прошлой осенью?

Я бросаю на нее вопросительный взгляд.

Откуда, черт возьми, она об этом знает?

Подруга пожимает плечами:

– Слухами земля полнится.

– Да, – подтверждает Лекси. – Я слышала, что ее уволили из-за связи с Левином.

Ашер качает головой:

– Не-а. Мне говорили, что все дело в ее зависимости от кокса.

Я закатываю глаза:

– А я слышала, что она космический пришелец, прилетевший на Землю, чтобы убить нас всех. Ребята, слухи – это такая чушь.

Алеша расправляет плечи:

– Ты права. И почему все сплетни только о женщинах?

– Не все, – возражает Лекси с легким смешком. – Я слышала, что один из ординаторов-педиатров второго года прогулял свою смену на прошлой неделе, чтобы попеть диснеевские песни в караоке с одной из своих пациенток.

– Это даже не скандально! – восклицаю я. – А очень мило. Где слух о том, что он сделал куни своей начальнице за дополнительный выходной?

Ашер ободряюще сжимает мое плечо, и я похлопываю его по руке в знак благодарности.

К счастью, разговор вскоре переходит на другую тему. После трех бокалов я чувствую приятное опьянение и от души хохочу над шутками Ашера.

Внезапно из соседнего помещения доносится какой-то шум. Мы с Алешей обмениваемся любопытными взглядами и направляемся в небольшую комнатку с покерным столом посередине. Вокруг него толпятся люди, наблюдая за напряженным противостоянием между Джулианом и доктором Ченом – единственными игроками, оставшимися за столом, рассчитанным на семерых.

Я совершенно не разбираюсь в покере, но даже мне очевидно, что стопка фишек Джулиана значительно превосходит ту, что осталась у Чена. В воздухе царит напряжение.

– Что происходит? – шепчу я Ашеру.

– Ежегодная покерная игра Чена среди врачей «Братства», – отвечает он.

– А ты не играешь, Ашер? – Алеша легонько толкает его локтем.

– Иногда. В этом году я слишком занят попытками выбраться из френдзоны.

Он игриво подмигивает мне, и я фыркаю.

– Да брось.

Чен и Джулиан обмениваются оценивающими взглядами. Вскрытие карт становится кульминацией – комната наполняется вздохами и возгласами.

Ашер свистит в поддержку Джулиана.

– Сантини выиграл? – спрашиваю я. Он смотрит на меня, сдвинув брови. – Я в этом ничего не понимаю.

Ашер смеется:

– Да, крошка. Он выиграл.

Чен с улыбкой встает и пожимает своему сопернику руку, что-то шепнув ему на ухо. На лице Джулиана расплывается кривая ухмылка.

Чен поднимает его руку:

– Победитель этого года!

Все аплодируют и поднимают тосты, а Алеша визжит от восторга и бросается в объятия Джулиана. Он одаривает ее искренней улыбкой – той, что собирает у него морщинки вокруг глаз.

– Как думаешь, между ними что-то есть? – Ашер кивает в сторону моих друзей. – Кажется, они очень близки.

Я уже собираюсь ответить отрицательно, но замираю.

А что, если?.. Нет, Алеша бы мне рассказала. Она делится со мной всем.

– Не думаю.

Ведь так? Наверняка нет.

Мы возвращаемся на вечеринку и перекусываем сыром бри и брауни «Гринч» с кремовой мятной глазурью ярко-зеленого цвета. Ашер и Ашлин по очереди рассказывают самые смешные случаи из их практики, соревнуясь в остроумии.

Едва сдерживая слезы от смеха, я вдруг застываю, словно меня ударяет током. Все волоски на теле встают дыбом.

Он стоит за мной. И пусть он не касается меня, но я ощущаю его присутствие кожей. Сердце бешено колотится в груди.

Стоящий рядом со мной Ашер ухмыляется, приветствуя Джулиана кивком головы.

– Эй, Сантини, хорошая игра.

– Спасибо. – Его голос звучит прямо у моего уха, но он все равно наклоняется еще ближе и кончиками пальцев касается моего локтя. Его запах окутывает меня, лишая воли. – Ты готова?

Ашер переводит взгляд с меня на него, и улыбка постепенно сползает с его лица.

Я оборачиваюсь, встречаясь со взглядом темных глаз.

– Уже?

– Кое-кому из нас завтра нужно на работу, Сапфир, – отвечает он.

– Я могу подвезти тебя позже, если хочешь остаться, – предлагает Ашер.

Я отмахиваюсь от этого предложения и отхожу от нашей компании.

– Все в порядке. Он живет в моем доме, так что ему по пути.

– Ну еще бы.

Его слова звучат резче, чем обычно, но при этом он улыбается.

Хм. Что это было? Наверное, алкоголь шутит с моим восприятием.

Я подхожу к Ашеру, чтобы обнять его, и он с готовностью отвечает на мой порыв.

– Спасибо за этот месяц, – говорю я. – Счастливого Рождества.

– Удачного полета завтра. Хорошо проведи время с мамой и папой.

Я киваю, и, попрощавшись с Алешей и Каем, мы с Джулианом выходим на улицу.

В полумраке салона я наблюдаю, как свет уличных фонарей скользит по его лицу, отбрасывая причудливые тени.

– Поздравляю с победой.

Он пожимает плечами:

– Легко обыграть в покер кучку пьяных людей.

Я усмехаюсь.

– Вот почему ты не пил сегодня?

– Ага. Чтобы потом можно было похвастаться. – Джулиан бросает на меня мимолетный взгляд без тени улыбки. – В следующий раз ты можешь взять на себя роль трезвого водителя.

Что-то внутри меня приятно отзывается на слова «в следующий раз».

Вернувшись домой, мы поднимаемся по лестнице плечом к плечу. Дойдя до своей площадки, я поворачиваюсь, чтобы пожелать ему спокойной ночи.

– Во сколько твой рейс завтра? – спрашивает Джулиан.

– Рано.

Он потирает шею, оглядывая пустую лестничную клетку.

– У меня есть кое-что для тебя. Подождешь минутку?

Я замираю в нерешительности на пару секунд, прежде чем ответить:

– Конечно.

– Сейчас принесу. Спущусь через минуту.

В моей квартире чисто, но я все равно внимательно осматриваю гостиную, чтобы убедиться, что там нет ничего компрометирующего.

Быстро скидываю туфли и отношу их в спальню, а пальто оставляю на вешалке у входа.

Стук в полуприкрытую дверь заставляет встрепенуться мое сердце и запорхать бабочек в животе. Я распахиваю дверь и вижу Джулиана, который держит в руках картонную коробку, перевязанную красным рождественским бантом.

– Мне выпало твое имя в «Тайном Санте», – говорит он.

Внутри меня вспыхивает искра, горячая и стремительная, обжигая щеки и заставляя губы растянуться в улыбке.

– Правда?

Он уныло кивает.

– Джулиан Сантини, ненавистник всего, что связано с Грейс Роуз, был вынужден искать для нее рождественский подарок? – Я вскидываю бровь. – Интересно, что же там может быть?

Делаю шаг вперед. Холодный декабрьский воздух смешивается с его запахом, превращая его в нечто темное и экзотическое.

– Чтобы узнать, тебе придется ее открыть, – отвечает Джулиан, протягивая мне коробку.

Я забираю ее и слегка покачиваюсь от неожиданной тяжести.

– Боже мой, что там?

Он приподнимает картонную крышку, и я заглядываю внутрь.

Сахар.

Сахарный песок. Сахарная пудра. Тростниковый сахар. Декоративный сахар для посыпки. Заменитель сахара. Кусковой сахар.

Я ошеломленно смотрю на него.

– Какого черта, Джулиан? Что мне делать со всем этим сахаром?

На его лице играет веселая ухмылка, а щеки покрываются легким румянцем.

– Предлагаю использовать его для запекания детей. Говорят, убирает горчинку.

Уголок рта у меня невольно дергается в улыбке.

– Ты думаешь, это смешно?

Джулиан кивает, зажав переносицу, чтобы скрыть рвущийся наружу смех, и в моем животе разливается теплое, приятное ощущение.

Как же он мило смеется…

– Я думаю… – он легонько дергает меня за прядь волос, – что это уморительно. Сапфир.

– Ты же знаешь, что я Грейс, – говорю я голосом более мягким, чем хотелось бы.

– Точно. – Он прикрывает рот рукой, скрывая самодовольную улыбку. – Все время забываю.

– Ты невыносим. Ладно, проходи. Я достану твой подарок. Планировала оставить его у твоего порога завтра утром, но, видимо, придется восстановить равновесие.

Его улыбка тут же гаснет.

– Погоди. Тебе попалось мое имя?

В моем горле зарождается циничный смешок.

– Учитывая, что весь мир, кажется, сговорился против меня, ответ очевиден. Заходи, Джулиан. На улице холодно.

– Зайти… в твою квартиру?

Я обвожу рукой комнату, от потертого ковра до потолка с фактурной штукатуркой.

– Ты думаешь, у меня тут расставлены ловушки на Джулианов? Я не кусаюсь.

Выражение его лица становится непроницаемым. Он нерешительно переминается с ноги на ногу на пороге.

– Джулиан? – Я тяну его за лацканы пальто. – Заходи. Тут тепло.

Перейдя через порог и закрыв дверь, он задерживается в прихожей. Его взгляд скользит по моему обшарпанному синему дивану, картинам на стенах и книжных полках. А когда он проходит в гостиную, меня захлестывает ощущение вторжения.

Мое личное пространство нарушено, захвачено и покорено.

Я чувствую, как румянец заливает лицо.

– Подожди здесь. Я его сейчас принесу.

С бешено колотящимся сердцем я ставлю коробку с сахаром на стол и проскальзываю в спальню за подарком. Ловлю свое отражение в зеркале и поспешно приглаживаю выбившиеся пряди.

Джулиан смотрит на подарок так, словно тот начинен взрывчаткой. Я мысленно ругаю себя за то, что не додумалась до этого.

Бомба с блестками! Розовыми. А может, даже с единорогами.

Ведьма, живущая в глубине моего подсознания, злорадно хихикает, мечтая о том, чтобы в следующем году мне снова досталось его имя в «Тайном Санте».

Он берет подарок в руки.

– Сама упаковывала?

– Естественно. А что?

– Это очень… блестяще. Тут ленточки и бантик.

Я вскидываю руки в притворном возмущении.

– Слишком красиво для тебя, Джулиан?

Его взгляд отрывается от подарка и встречается с моим.

– Пожалуй, да.

Я нетерпеливо киваю на коробку:

– Тогда разворачивай скорее.

Проходит несколько долгих секунд, прежде чем он моргает и поддевает пальцем край бумаги. После чего берет в руку зелено-серебряную кофейную кружку с ручкой в виде змеи – ту самую, что я нашла для него на «Этси».

Он вскидывает темную бровь:

– Слизерин.

– Теперь все точно будут знать, кто ты есть, когда ты будешь пить кофе на занятиях по дидактике, – самодовольно ухмыляюсь я и хлопаю его по плечу.

Но мое внимание тут же приковывает твердая мышца под рукой, ощутимая даже сквозь толстое зимнее пальто.

Какой восторг!

Под его медицинской формой и привычными черными хенли[44] совершенно не видно, как хорошо он сложен. Мрамор под моей рукой тверд и рельефен. В воображении тут же возникают образы его обнаженного торса, и каждый нерв в моем теле посылает заряд в те места, которые я отчаянно пытаюсь игнорировать.

Воздух словно электризуется, когда моя рука лежит у него на плече. Инстинкт самосохранения вспыхивает красным и вопит, чтобы я отпустила его, но я не слушаюсь. Если бы он был львом, а я зеброй, то не уверена, что смогла бы убежать.

Его глаза темнеют, становятся хищными. Словно он чувствует запах феромонов. Мои глупые гормоны разрушают остатки силы воли.

– Какой же он сексуальный, – шепчут они. – Никто с такой линией челюсти не может быть злым.

Джулиан поднимает свою кружку «Слизерин», одаривая меня кривой ухмылкой.

– Полагаю, что так и будет.

Я отдергиваю руку, словно коснулась оголенного провода.

Губы у меня приоткрываются в немом вопросе.

В какую игру он играет?

Джулиан проводит кончиком большого пальца по моей нижней губе и спускается к подбородку, чтобы закрыть мне рот.

– Счастливого Рождества, дьяволица.

Доктор Шарма обводит взглядом всех интернов терапевтического отделения и останавливается на мне.

– Доктор Сантини, пожалуйста, представьте вашего пациента.

Терапия выматывает меня до предела. Я возношу тихую молитву богам расписания за то, что эта ротация выпала на самый короткий месяц в году.

Наш лечащий врач – практически гений уровня «Менсы»[45], а ее сверхъестественная способность цитировать наизусть «АпТуДейт»[46] – самый авторитетный медицинский справочник – вызывает у меня неконтролируемый зуд.

Я чувствую себя опасно обезвоженным. Я так сильно не потел со времен подготовки к марафону в колледже, и даже тогда у меня было время пить воду и есть что-то, кроме глутамата натрия.

Когда я в последний раз мочился? Вчера?

Мой пациент – пятидесятилетний мужчина с желудочно-кишечным кровотечением неизвестного происхождения и недавним инфарктом, потребовавшим стентирования[47]. Гремучая смесь.

Я заканчиваю свою скомканную презентацию возле его палаты и умолкаю, надеясь на снисхождение доктора Шармы.

– Итак, вы восполнили потерю жидкости и крови, – констатирует она. – У него все еще есть кровотечение?

– Э-э… да?

– Да или нет, доктор Сантини?

– Да, у него все еще есть кровотечение.

Она вскидывает брови:

– И что вы собираетесь предпринять?

– Я проконсультировался с гастроэнтерологом. Он осмотрит его сегодня утром.

Мои ладони увлажняют бумаги в руке, и нацарапанные заметки размазываются, превращаясь в абстрактную картину страха и отчаяния.

Два моргания – вот и вся ее реакция.

Как это интерпретировать? Она в ярости? Разочарована? Сожалеет, что смотрит на мое глупое лицо, вместо того чтобы изобретать какую-нибудь передовую медицинскую технологию, как и положено ее гениальному мозгу?

– Он все еще принимает антикоагулянты?[48] – спрашивает она.

– Да?

– Да или нет, доктор Сантини?

– Да.

Доктор Шарма делает паузу, и напряжение в помещении становится почти осязаемым. Остальные интерны отводят взгляды, не желая быть свидетелями этой кровавой сцены. И я их понимаю. Вместо полезной информации, которую, очевидно, ждет от меня доктор, в моей голове навязчиво пульсирует лишь одно желание – развернуться и бежать.

Мы тонем!

Доктор Шарма широко раскрывает глаза в ожидании.

– Но он истекает кровью. Вы не видите в этом проблему?

– Тогда я… отменю прием антикоагулянтов? – произношу я и ненавижу, как неуверенно это звучит.

– Но ему установили кардиологический стент три дня назад.

– Значит… не буду отменять.

– Вы должны принять решение, доктор Сантини. Какой вариант с наименьшей вероятностью приведет к смерти вашего пациента завтра утром?

Крошечный укол раздражения, словно искра, рассеивает оставшиеся мысли в бушующем адреналине. Я не знаю, что делать, но не могу в этом признаться. Врожденное стремление давать правильные ответы, даже на вопросы, не имеющие никакого отношения к моей специализации или будущей работе, кажется, невозможно искоренить.

Она преувеличенно моргает:

– К обеду у вас будет правильный ответ. Верно, доктор Сантини?

– Да, – хриплю я.

Похоже, сегодня я снова останусь голодным.

Она переключает свое внимание на интерна-терапевта, и с моих плеч словно сваливается груз.

Единственное, что меня спасает, – это то, что Ребекка, девушка, которая отказывается сдавать свои позиции в завоевании меня, в этом месяце не дежурит. Но это не мешает ей ежедневно забрасывать меня сообщениями, предлагая свою «помощь». Я думал, что ясно дал понять, когда она попыталась поцеловать меня, что нам лучше остаться друзьями. Но, видимо, для нее дружба подразумевает свидания, секс и дальнейший брак с кучей детей.

Сегодня утром она прислала мне мем с котом в белом халате и подписью: «Все будет хорошо. Просто сделай коту КТ».

Кажется, я ненавижу кошек.

С нетерпением жду сегодняшней групповой терапии.

Вместе с интерном-терапевтом мы принимаем по восемь пациентов каждый, прежде чем наступает ночная смена.

В тот же день я сообщаю сыну одной из пациенток, что его матери потребуется сделать МРТ утром, и не менее сорока пяти минут выслушиваю его тираду о стоимости ее пребывания в больнице.

– Мне что, вторую ипотеку брать, чтобы оплатить все эти бессмысленные анализы? Вы имеете с этого какой-то процент? Просто выкачиваете из нас деньги, да? – выпаливает он.

Я смотрю на него, не в силах вымолвить ни слова.

Это безумие.

В моей голове проносятся миллионы мыслей.

Потерянные годы молодости… Полмиллиона долларов долга… Бесчеловечный рабочий график… Вероятный инфекционный процесс в моем мочевом пузыре… Общая подверженность инфекционным заболеваниям… Постоянная угроза судебных исков.

И он думает, что я обманываю его ради денег?

Нет, брат. Я обманул сам себя.

Однажды какой-нибудь маленький мальчик скажет мне, что мечтает стать врачом, и я буду умолять его выучиться на электрика.

В тот вечер я быстро ухожу из больницы и укрываюсь в своей машине, где из динамиков гремят The Strokes[49].

Я первым добираюсь до «МиКо» и заказываю «Мамбо Тэкси», потирая уставшие глаза, пока жду остальных. А подняв взгляд, замираю: Грейс стоит у стойки рядом с хостес, улыбается ей, а затем направляется ко мне и садится напротив.

Ее синяя форма Винсента на удивление чиста от крови – большая редкость для нее.

Приносят мой напиток, и официант, который уже несколько месяцев строит ей глазки, широко улыбается и спрашивает:

– Тебе тоже «Мамбо», Грейс?

Она кивает, одаривая его восхитительной улыбкой, подобной которой никогда не дарила мне. Ее карие глаза мерцают, щеки горят румянцем, а зубы сияют белизной.

Что мне нужно сделать, чтобы заслужить такую улыбку?

– Он знает твое имя? – спрашиваю я, когда официант отходит.

Грейс бросает на меня удивленный взгляд.

– Он знает имена всех нас. Мы ведь постоянно тут тусуемся.

Я опираюсь локтями на стол и склоняю голову набок. Она тут же напрягается.

– Я выплачу твой студенческий долг, если ты докажешь, что он знает и мое имя.

Опешив, она открывает рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент наши телефоны одновременно подают сигнал. На экране высвечивается сообщение от Кая.

Грейс хмурится.

– Кай не сможет прийти. Он застрял в больнице.

Я кладу телефон на стол экраном вниз.

– И вот нас осталось четверо.

– Как там в терапии? – интересуется она.

– Седьмой круг ада. А как в отделении интенсивной терапии новорожденных?

Она улыбается.

– Получается обнимать множество младенцев, рожденных наркоманками.

– Я и не знал, что ведьмам разрешают приближаться к малышам.

Как и ожидалось, улыбка сползает с ее лица, сменившись прищуренными от гнева глазами.

– Малыши любят меня, Джулиан.

Не сомневаюсь… с такой-то пышной грудью, на которую можно удобно положить голову.

– Это они сами тебе сказали?

Я выразительно поднимаю бровь.

Соблазнительный румянец у нее на щеках не должен меня возбуждать. Лицо у нее сердитое, на нем нет выражения «я тебя хочу», но, похоже, я все равно представляю что-то вроде этого, у меня не было секса уже…

Боже, когда это было в последний раз? Неудивительно, что меня так сильно прижало.

Официант ставит ее напиток на стол.

Грейс поворачивается к нему с ослепительной улыбкой.

– Спасибо, Эрик. – Она указывает на меня. – Ты знаешь, как его зовут?

Этот парень с внешностью серфера смотрит на меня так, словно видит впервые.

– Э-э… Джеймс?

Лицо Грейс вытягивается.

– О-о…

Я киваю ему:

– Все верно. Джеймс.

Эрик уходит, и я бросаю на Грейс красноречивый взгляд, мол, «я же говорил».

– По крайней мере, он угадал первые буквы: «Дж», – бормочет она.

Я усмехаюсь:

– Он просто выбрал самое распространенное имя для белого парня и выдал его. Гениально.

Наши телефоны снова оживают. Теперь Рейвен пишет, что няня отменила визит и она не сможет прийти.

– И вот нас уже трое, – вздыхает Грейс, отпивая свой напиток.

Внезапный всплеск нервозности заставляет меня быстро набрать сообщение.

Три маленькие точки появляются и исчезают.

Я откладываю телефон.

Грейс делает очередной глоток, ухмыляясь мне из-за соломинки.

– Боишься остаться со мной наедине, Сантини?

Да.

Я фыркаю:

– Вот еще.

Поездка с ней в темноте моего пикапа в декабре стала для меня поучительным уроком под названием «то, что тебе хотелось бы иметь, но не светит». Это был последний раз, когда мы с Грейс оставались наедине, но назойливый голосок в моей голове постоянно подталкивает меня искать новые поводы.

– Она умная. Забавная. Красивая. И пахнет как «ангел» «Виктории Сикрет».

Подавляя вздох, я напоминаю себе, что понятия не имею, как пахнут «ангелы».

– Секс, цветы, магия и снова секс.

Заткнись, дурацкий голос. Она меня ненавидит.

Это несправедливо, но правда. И этого должно быть достаточно, чтобы заглушить любые низменные позывы, которые терзают мой изголодавшийся и лишенный сна мозг. «Должно» здесь ключевое слово.

Наши телефоны издают сигналы, и мы одновременно к ним тянемся. Ответ Алеши заставляет мое сердце сделать кульбит в груди.

– Что за, мать ее, чрезвычайная кошачья ситуация?

Грейс сердито смотрит на экран, а затем поднимает взгляд на меня.

Я наигранно ахаю:

– Ты что, только что выругалась?

Грейс смущенно обводит взглядом окружающее пространство.

Друзья оставили нас одних, и теперь мы оказались в ситуации, которую можно расценивать как свидание. Внутри меня просыпается собственнический и хищный зверь – а это не самый лучший знак.

Но, вопреки здравому смыслу, я наклоняюсь к Грейс, желая узнать, достаточно ли она отважна, чтобы остаться.

– Так что мы будем делать?

Веснушки на ее бледной коже становятся еще заметнее.

– У меня тут «Мамбо Тэкси», Джулиан. Оставлять его недопитым – это кощунство.

– Тогда допивай, Сапфир. Тебе понадобится вся твоя смелость, чтобы выдержать Лекса Лютора сегодня вечером.

На ее губах появляется хитрая улыбка.

– Кстати, как прошло твое свидание с Малефисентой?

– Дракон меня не впечатлил.

Мое небрежное пожатие плечами заставляет ее рассмеяться.

– Это значит, что у кхалиси[50] тоже нет шансов?

Я помешиваю свой напиток.

– Ты знакома с матрицей «Горячая/Безумная»? Так вот, мать драконов находится слишком высоко в зоне опасности.

Она фыркает.

– Как будто у тебя вообще был бы шанс.

– Ну не знаю. – Я постукиваю пальцем по стакану. – Я могу быть довольно очаровательным, когда захочу.

Грейс закатывает глаза и заявляет:

– Я погашу твой студенческий долг, если ты докажешь, что это правда.

– Невыполнимая задача. Ты меня ненавидишь, так как же мне это доказать?

Ее взгляд на мгновение скользит по моей руке, лежащей на столе, а затем она резко отворачивается и делает большой глоток из своего бокала.

– Я не ненавижу тебя.

Я издаю короткий недоверчивый смешок, и Грейс качает головой.

– Мне хотелось бы тебя ненавидеть, но ты делаешь это невозможным.

Мой пульс вдруг решил синхронизироваться с ритмом танцевальной музыки, которая играет на фоне.

– Да? И каким же образом?

– Ты ужасно милый, даже когда подкалываешь меня. Ты покупаешь мне сахар, защищаешь мою честь и подвозишь до дома. А еще делаешь вот это… вот эту штуку. – Она взмахивает рукой в мою сторону.

Моя кожа горит.

– Какую еще штуку?

– Я про твою улыбку. Ну, ты знаешь, о чем я. Когда ты говоришь что-то остроумное или язвительное или когда просто действуешь мне на нервы, у тебя получается своего рода «улыбка без улыбки».

Я смотрю на нее, совершенно сбитый с толку.

– Что?

– Уф… забудь.

Подходит официант, и мы оба заказываем наше обычное блюдо – «Такос Ми Тьерра»[51].

Когда он уходит, Грейс наклоняет голову, внимательно изучая меня. Зеленый цвет в ее глазах сегодня кажется особенно ярким. Обычно она не подпускает меня достаточно близко, чтобы разглядеть все оттенки ее радужек, но сейчас, в угасающем свете из окна, я вижу отблески нефрита и изумруда.

– Так, значит, ты считаешь себя очаровательным? – Она морщит носик. – Я бы хотела увидеть Очаровательного Джулиана в действии.

Шестое чувство бьет тревогу, и я прищуриваюсь.

К чему она клонит?

– Мой «шарм» предназначен только для детей и женщин, с которыми у меня есть хоть какой-то шанс.

Она усмехается.

– По крайней мере, ты честен. Значит, у тебя нет девушки?

– Почему ты спрашиваешь? – Я вскидываю бровь. – Интересуешься?

Грейс громко фыркает, но тут же пытается скрыть свое смущение кашлем.

– Как бы не так! Тебе бы это польстило, да? Повод для насмешек на всю оставшуюся жизнь.

– А как насчет тебя? – спрашиваю я. – Где твой принц на белом коне?

– Ха! – Она тянется к одной чипсине и разламывает ее на мелкие кусочки над тарелкой, вместо того чтобы съесть. – Принц? Уверена, ты думаешь, что любой, кто со мной свяжется, будет проклят.

Эта мысль ударяет меня как молния.

Связаться с Грейс… Попробовать эти соблазнительные губы. Провести пальцами по ее горлу до груди. Раздеть. Уложить на кровать и раздвинуть ее колени, пока она шепчет «пожалуйста».

Это не проклятие. Это дар. Благословение.

Этот мужчина стал бы счастливым сукиным сыном, и кислая горечь отравляет кровь, когда в моем воображении он принимает облик Ашера.

Черт.

Что это вообще такое? Фантазии? Ревность? К Грейс Роуз? Этой невыносимой девчонке, которая, несмотря на все ее слова, меня ненавидит? Должно быть, доктор Шарма сегодня перенастроила мой мозг. Другого объяснения у меня нет.

Брови Грейс сходятся на переносице, пока она нервно теребит пальцами соломинку.

Она что, что-то сказала и я пропустил?

– Это была шутка, – бормочет Грейс.

Официант ставит перед ней еще один «Мамбо Тэкси», и она нетерпеливо ерзает на стуле. А взгляд «серфера» при этом не отрывается от ее груди.

– Ваш заказ скоро будет готов.

Ее лицо озаряет улыбка, когда она смотрит на него, и где-то в глубине моего сознания просыпается пещерный человек, заворчав от ревности.

Это нехорошо. Мне даже хочется назвать это жестокой шуткой – гипотетическая влюбленность в Грейс. Вселенная, должно быть, наказывает меня за то, что я не знаю, когда моему пациенту нужно прекратить принимать антикоагулянты. Я в этом уверен.

– Это всего лишь напиток, – бормочу я.

– Это лучший напиток в мире.

– Я знаю один получше. Как-нибудь приготовлю его тебе.

Она вскидывает бровь, зажав соломинку зубами.

– О, Джулиан. Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать.

В ее голосе, когда она произносит мое имя, всегда звучит эта чопорная, надменная нотка, будто она собирается прочитать мне нотацию. И вот я уже вижу ее в школьной форме, размахивающей куском мела.

– Вот оно! – Она указывает на мой рот. – Эта «улыбка без улыбки».

Эм. Нет. Это мой похотливый взгляд.

Теперь я знаю, что у меня есть очевидная для других характерная черта. И это… ужасно. Подходящее слово для такого случая? Это точно станет проблемой.

Я заставляю свое лицо принять другое выражение, любое, лишь бы скрыть мысли, бушующие в моей голове.

– Это просто обычная улыбка.

– Твой рот не двигается, Джулиан. Все дело в глазах.

Перестань смотреть на меня так пристально!

– Глаза не могут улыбаться, Грейс.

Она напрягается, широко раскрывает глаза, и ее взгляд становится еще более пронзительным.

Я осознаю свою ошибку слишком поздно.

– Я хотел сказать, Сапфир.

– Нет. – На ее лице расцветает ослепительная улыбка. – Ты это сказал. Уже дважды, Джулиан. Что с тобой происходит?

Ты.

– Я… ничего.

Ее рот. Я не могу отвести взгляд от ее рта. Я бессилен перед этой улыбкой – чистым счастьем и невинной радостью. И все потому, что я произнес ее имя. Неужели этого оказалось достаточно? А я-то думал, что дразнить ее – мое любимое развлечение. Но это… намного лучше.

Она до неприличия мила, и я совершенно обезоружен. Все мое оружие лежит на столе между нами. Грейс может взять любое из них и уничтожить меня. Но она этого не делает. А вместо этого складывает руки на груди и вскидывает подбородок, все еще сияя улыбкой.

– Сегодня я победила, Джулиан.

Мурашки бегут по коже, пока я отчаянно пытаюсь отогнать чувство надвигающейся неизбежности. Эта игра в перетягивание каната между нами уже переросла в нечто другое, не так ли? И дело не в одной сегодняшней победе. Она будет выигрывать снова и снова, каждый раз отнимая у меня частичку меня.

Сколько же я в итоге потеряю из-за нее?

Вскоре приносят еду, и это становится долгожданным отвлечением.

А час спустя я стою на парковке с горячей штучкой, которая выпила три «Мамбо Тэкси» и отказывается признавать, что слишком пьяна, чтобы садиться за руль.

Грейс упирается руками в бока.

– Твой пикап чересчур высокий для меня, Джулиан.

– Я тебя подсажу.

Она фыркает, а я протягиваю руку.

– Дай мне свои ключи, Сапфир.

– Они у меня в лифчике.

Мой взгляд невольно опускается на ее грудь, которая, к моему большому сожалению, скрыта под свободной синей хлопковой тканью.

Грейс щелкает пальцами у меня перед лицом.

– Мои глаза выше, Сантини.

– Нельзя упоминать свой лифчик и ожидать, что я не буду смотреть. Я же мужчина.

Она задумчиво прикладывает палец с красным лаком к своим губам.

– Хм. А я все это время думала, что ты один из назгулов[52].

Я саркастически смеюсь, хватаю ее за плечи и направляю к моему пикапу.

– Пошли, чудачка.

Она вздыхает.

– Как я завтра на работу доберусь?

Я открываю перед ней пассажирскую дверь.

– Я высажу тебя здесь перед тем, как поеду в больницу.

Она разворачивается ко мне.

– Слухи, Джулиан. Помнишь? Люди и так думают, что я со всеми сплю. Не хватало еще, чтобы меня увидели совершающей прогулку позора![53]

Уф. Ненавижу, что ей приходится думать об этом и она вынуждена менять свое поведение из-за чужих домыслов.

Мне хочется вернуть ее улыбку – ту, настоящую, от которой у меня внутри все переворачивается. Поэтому я уже подумываю над тем, чтобы разрядить обстановку какой-нибудь шуткой, но, когда наклоняюсь к Грейс, меня обволакивает аромат ее волос, и я поддаюсь искушению.

Мой голос становится глубже, а не легкомысленнее, как планировалось.

– Прогулка позора применима только в том случае, если ты со мной переспишь.

Зачем!

Зачем. Зачем. Зачем.

Ее губы слегка приоткрываются. Но за этим не следует ни резкого ответа, ни намека на обиду. Лишь ее глаза темнеют на мгновение, и мы замираем в тишине на пару секунд, прежде чем Грейс откашливается и прерывает этот момент.

Ты идиот, Джулиан!

Воспользовавшись ее замешательством, я подхватываю ее за талию и легко поднимаю в кабину своего пикапа. Устроившись за рулем, я замечаю, что Грейс сидит, скрестив руки на груди, и смотрит прямо перед собой, снова замкнувшись в своей чопорной скорлупе.

Мой тихий смех тонет в реве двигателя.

Машина подключается к телефону, продолжая воспроизводить последний плейлист.

Она хмурит брови:

– Это что, Канье?[54]

Я бросаю на нее взгляд.

– Дай угадаю. А ты, конечно же, фанатка Тейлор Свифт?

Ее губы сжимаются в тонкую линию.

– У нее ангельский голос, Джулиан.

– Ангельский голос и дьявольски-красная помада. И почему я не удивлен?

Грейс что-то бормочет себе под нос и тянется к регулятору громкости, чтобы мы не могли больше разговаривать. Дьяволенок внутри меня берет верх, и мой большой палец непроизвольно тянется к кнопке на руле.

Не делай этого, Джулиан. Дай ей победить.

И все же…

Ее взгляд мгновенно становится недовольным, когда музыка снова стихает до нормального уровня. Возмущение, словно электрический разряд, заполняет весь салон, и я не могу сдержать тихий смех. Ощущение победы борется с моими рациональными аргументами о том, что Грейс мне на самом деле не нравится.

Ее весело дразнить. Вот и все.

– Весело, потому что она так легко смущается и заливается румянцем.

Она же меня ненавидит, верно?

– Если бы она тебя ненавидела, то смогла бы отвести от тебя взгляд.

Я стараюсь не смотреть в ее сторону, но ее взгляд, словно нежные пальцы, соблазнительно скользит по моему лицу и шее.

Наполовину возбужденный, я гадаю, что у нее на уме.

Это может стать огромной проблемой.

Едва переступив порог квартиры и все еще чувствуя на себе аромат «Эссенция розы», я звоню Алеше.

– Что еще за кошачья чрезвычайная ситуация? – выпаливаю я, как только она берет трубку.

– Симба вел себя странно. А потом его начало тошнить повсюду.

Я валюсь на диван.

– Ты оставила меня с ней наедине, Алеша.

– О, ради всего святого! Я больше не могу с вами двумя. Грейс – не чума, Джуджу. Не притворяйся, что она тебе не нравится.

В ответ на ее тираду раздается громкое мяуканье.

– Я терплю ее ради мира во всем мире, – говорю я и сжимаю переносицу.

– Ох, черт. Теперь она мне звонит. – На заднем плане что-то звякает. – Если ты задел ее чувства этим своим дурацким флиртом-ненавистью, я тебе яйца откручу. Ты мне как брат, но Грейс мне как сестра. Возьми себя в руки, блин.

Флирт-ненависть?

Я этим не занимаюсь.

Или все-таки занимаюсь?

Алеша бросает трубку.

Я тяжело вздыхаю, глядя в потолок, а затем читаю два сообщения, ожидающие меня в телефоне.

Первое от Тори. Судя по всему, мама без устали жалуется ей, что я не звонил уже целых семь дней. Я игнорирую его.

Второе от Максвелла.

Когда мы собрались у Ашера, я устроился у костра и размышлял о том, до чего меня довела ординатура, и тут рядом со мной плюхнулся Максвелл.

– Думаю, я подпишу контракт.

Ему предложили должность штатного врача при университете сразу после выпуска, который состоится уже в июне. Он единственный из пяти ординаторов, кому сделали такое предложение, несмотря на острую нехватку преподавателей. И хотя Максвелл Дебейки – хороший врач, он далеко не лучший в своем выпуске. Может, его выбрали, потому что он единственный мужчина на курсе. Сарабет превосходит его по всем параметрам, но, по словам доктора Левина, женщин даже не рассматривали.

Мне этого не понять.

– Тебе не хватило мучений в ординатуре? – спрашиваю я. – Хочешь продолжения пыток?

Послышался его низкий смех. Когда он поднес к губам стакан, на янтарной жидкости заиграли отблески огня.

– Ординаторы выполняют всю грязную работу, а я получаю хорошие деньги. Не похоже на пытку.

– Но тебе же приходится исправлять все их ошибки.

Он косится на меня.

– Ну я же исправляю все твои косяки последние восемь месяцев. Что здесь нового?

Склоняю голову в знак согласия. Максвелл был моим верным спасителем, когда у меня возникали срочные вопросы, внезапные «упс» и моменты «черт-мой-старший-убьет-меня-если-я-сейчас-же-это-не-исправлю». И он ни разу не возмутился по этим поводам. Его терпение кажется безграничным. Он будет отличным штатным врачом, если сможет сохранить этот настрой.

– Тогда готовься исправлять их в течение следующих трех лет.

Отставляю пустой стакан, и мир резко кренится влево.

Черт.

Я пьян сильнее, чем думал, а это значит, что мне нужно притормозить. Пьяному Джулиану плевать на все, и он говорит то, что ему вздумается. Я стараюсь держать его под контролем.

Максвелл помогает мне сохранить равновесие.

– Если ты продержишься следующие три года.

Бросаю на него косой взгляд, а он подносит руку к горлу, притворяясь, что задыхается.

– Ха. Ха.

Я закатываю глаза:

– Чтобы быть акушером-гинекологом, важно не только иметь хорошие хирургические навыки. Нужно еще и медицину изучать, брат.

– Нелегко запомнить все это дерьмо. Я никогда не был хорош в учебе.

– Значит, пришло время найти репетитора.

Скривившись, я качаю головой:

– Еще четыре месяца, и ты будешь предоставлен сам себе, Джулиан. Не стоит надеяться, что кто-то будет контролировать твои записи и распоряжения, чтобы ты не допустил ошибок. Когда ты станешь второкурсником, старшие врачи перестанут так внимательно следить за тобой.

– Знаю, – бурчу я. – Понял! Черт. Ты еще не лечащий врач, хватит меня поучать, Максвелл.

Но он лишь пожимает массивным плечом.

– Кто-то же должен это делать.

– Эй, Сантини!

Я поворачиваюсь, рядом стоит Ашер.

– Спасибо.

– Слушай, мне нужно знать. Что у тебя с Роуз?

– Что?

Ашер вскидывает бровь:

– Да ладно, чувак. Ты повсюду ее возишь, защищаешь перед Холливеллом. Вы вместе?

– Нет. Она меня терпеть не может.

Сидящий рядом со мной Максвелл фыркает. Я вопросительно смотрю на него, но он никак это не комментирует.

– Ты в этом уверен? – Ашер откидывается на спинку кресла. – Потому что я никак не могу завоевать ее внимание.

От меня не ускользнуло, что Фоули ухаживает за Грейс, даже если она этого не замечает. Либо он действует слишком медленно, либо вообще не действует. Или, может, он ей просто неинтересен.

Если честно, последний вариант нравится мне больше всего.

Она слишком хороша для него. Слишком хороша для любого из нас. Эта застенчивая улыбка, выдающийся интеллект, доброта… Грейс заслуживает кого-то особенного.

О боже. Что это? Сапфир меня что, приворожила?

Игнорируя внутреннее смятение, я бросаю на Ашера внимательный взгляд.

– А ты не думаешь, что дело скорее в тебе, чем во мне? Если я правильно помню, ее первое впечатление сложилось, когда она услышала, как ты сказал, что хочешь, чтобы она отсосала тебе.

Ашер отмахивается.

– Все знают, что я просто болтаю. – Он качает головой. – Неважно. Если ты говоришь, что ничего нет, я тебе верю. – Затем он подмигивает мне. – В конце концов я найду ключ к ее сердцу.

Когда я впервые встретил Ашера, то решил, что он полный придурок. Но за этой маской скрывалось нечто большее. Он прекрасно осознает, какое впечатление производит своими колкими замечаниями, но его поступки говорят об обратном: сострадание к пациентам, обостренное чувство справедливости, готовность заступиться за младших ординаторов. Он выставляет себя этаким сердцеедом, но однажды, будучи навеселе, признался мне, что ни с кем не был с тех пор, как его невеста разбила ему сердце год назад.

Ашер – порядочный парень, но сейчас я его ненавижу.

В голове, как в замедленной съемке, разворачивается кошмарная картина: Грейс, улыбаясь, расстегивает джинсы Ашера и опускается перед ним на колени. В моей груди разливается обжигающий яд, и я зажмуриваюсь, отчаянно пытаясь избавиться от этого видения.

Во мне просыпается рычащий первобытный зверь, погружая меня в бурлящий поток ревности, подобного которому я никогда ранее не испытывал, даже когда моя последняя девушка переспала с моим однокурсником по медицинскому факультету.

Сжимая кулаки, я смотрю на огонь и мечтаю бросить в него Ашера.

Максвелл толкает меня в плечо и шепчет:

– Успокойся, брат.

Да уж, все это действительно огромная проблема, и я понятия не имею, с чего все началось.

Резко вскочив, я ухожу в дом, якобы в туалет. Оказавшись на кухне, я замечаю на холодильнике банку с презервативами, и меня осеняет. Грейс поймет, что это шутка, и все же я маниакально ухмыляюсь, представляя, как она, надув губки, притворно возмутится, получив мое сообщение.

Я фотографирую банку и отправляю ей снимок с типичной подписью.

Слова «без резинки» обжигают сознание, пробуждая поток нескромных фантазий, которые настойчиво вторгаются в самые сокровенные уголки моего разума.

Черт, черт, черт.

Это действительно проблема.

Едва ли часовая презентация в «Пауэрпоинт» способна охватить все тонкости женской сексуальной дисфункции[55], но, несмотря на это, я яростно печатаю в «Гугл-доке», пока Мила Тишлер, ординатор третьего курса, читает лекцию, сидя во главе конференц-стола.

Слайды об оргазмической дисфункции[56] и гипоактивном сексуальном влечении[57] напоминают мне о моей собственной сексуальной подавленности. Воспоминания о том, что я делала для Мэтта, до сих пор вызывают у меня отвращение. Не могу поверить, что я делала все это, лишь движимая страхом его потерять. Даже когда это причиняло физическую боль и доводило меня до слез. Высокая цена за горький, но бесценный урок: любовь – это иллюзия, и вера в нее неизбежно приводит к страданиям.

Почему я до сих пор позволяю ему иметь такую власть над собой? Даже спустя несколько лет шепот о «Снежной Королеве» все еще преследует меня, затаившись в подсознании. Это нелогично. Я хочу излечиться и пережить это, но… не могу.

Вместо этого я тону в чрезмерно подробных, пестрых заметках, пытаясь заглушить въедливый внутренний голос.

– Некоторые раны слишком глубоки, чтобы зажить, и кровоточат вечно.

Джулиан, как всегда, сидит напротив меня, внимательно слушая, но ничего не записывая. Перед ним лишь кружка «Слизерин». Ни блокнота, ни ноутбука, ни даже ручки.

Зато он в очках.

Они не добавляют ему привлекательности.

– Ха! У него вайб Кларка Кента[58], признай это.

Уф. Почему очки делают его таким милым? Это несправедливо. Где там мой запасной криптонит?[59]

Сидящий рядом со мной Кай наклоняется и снова шепчет мне на ухо двусмысленные шутки, отвлекая меня от мрачных мыслей. Я с трудом сдерживаю смех, и это привлекает внимание к нам обоим. Однако не только мы ведем себя не как взрослые. Несколько человек тоже хихикают, прикрыв рты руками, когда речь заходит о синдроме постоянного генитального возбуждения – явлении, при котором женщины испытывают физическое возбуждение, не находя облегчения в оргазмах. Это не смешно. Совсем нет. Но стоит Миле описать случаи, когда женщины страдают от десятков непроизвольных оргазмов в день, уровень зрелости в аудитории стремительно падает до подросткового.

На последнем слайде презентации красуется Майкл Скотт из сериала «Офис», держащий свою знаменитую кружку «Лучший в мире босс» рядом с цитатой: «Секс похож на хорошую чашку кофе. Все дело в том, как ты его приготовишь и примешь в себя».

– Сказала она! – доносится остроумное замечание Ашера с задних рядов.

Я закрываю лицо руками – смех наконец одерживает надо мной верх, и несколько других присутствующих следуют моему примеру.

– Есть вопросы? – уточняет Мила.

Я поднимаю руку.

– Ну разумеется, – бормочет Джулиан через стол, потягивая свой черный, как его душа, кофе.

Проигнорировав его, я прошу Милу разъяснить несколько моментов из лекции, старательно набирая ее ответы в документ. Все остальные уже привыкли к моим вопросам, но Джулиан каждый раз не упускает возможности меня поддеть.

После четвертого вопроса он демонстративно вздыхает, выразительно посмотрев на меня поверх своих очков в черной оправе.

Я бросаю на него сердитый взгляд:

– Что?

– Ты же понимаешь, что чем дольше ты задаешь вопросы, тем дольше нам всем приходится здесь сидеть?

– Прости, что у меня есть желание учиться на этом образовательном мероприятии.

Взгляды в комнате перескакивают с меня на него и обратно. Даже лечащие врачи устраиваются поудобнее, чтобы наблюдать за нашей перепалкой, словно это обыкновенное и ожидаемое для всех развлечение.

Джулиан закатывает глаза:

– Ну конечно. Ведь твои вопросы вовсе не направлены на то, чтобы продемонстрировать всем, как много ты уже знаешь.

Это неправда!

Я чувствую, что начинаю закипать.

– Мои вопросы нужны для того, чтобы прояснить моменты лекции, которые показались мне сложными, Джулиан.

Он наклоняет голову:

– И что же сбило тебя с толку, Сапфир? Желание, возбуждение или оргазм?

Я злобно смотрю на него:

– Что именно Палпатин[60] тебе пообещал, раз ты почувствовал себя обязанным перейти на темную сторону?

Улыбка сползает с его лица, и в темных глазах вспыхивает огонь, когда он смотрит на меня.

– Твое молчание. – Затем он указывает на слайд с Майклом Скоттом. – Вместе с бесконечными чашками хорошего кофе.

Он произносит это ровным тоном, приподняв бровь, и делает глоток из своей кружки «Слизерин». Алеша, а вслед за ней и несколько ординаторов, и даже доктор Левин заливаются смехом.

Кай наклоняется ко мне и шепчет:

– Он тебя подловил.

Мне требуется все мое самообладание, чтобы не засмеяться, не улыбнуться и не вскочить с места, чтобы взъерошить безупречную прическу Джулиана, создав впечатление, будто последние три дня он провел в моей постели.

Голос Кая понижается до едва слышного шепота:

– Отвернись, милая. Ты смотришь слишком пристально.

Мила закрывает «Пауэрпоинт», и в комнате слышится шум, когда все начинают подниматься, чтобы сделать перерыв. Но Джулиан и я все еще связаны нашим соревнованием в гляделки, и я мысленно возвращаюсь в прошлое, на несколько недель назад, когда он наклонился так близко, что жар его тела опалил меня с головы до ног.

Прогулка позора применима только в том случае, если ты со мной переспишь.

Почему, черт возьми, он тогда это сказал? Зачем вложил этот образ в мое сознание? И почему он никак не выходит у меня из головы?

По коже у меня бегут мурашки, но его взгляд, подобный черной дыре, внезапно отрывается от меня, когда Максвелл хлопает его по плечу.

После лекций я направляюсь в Винсент. Мой старший ординатор по акушерству и гинекологии в этом месяце оказалась худшей из всех, что мне попадались. А́риста Эррера – человек с самым тяжелым случаем сениорита[61], который я когда-либо встречала. Она совершенно отстранилась от всего, прохлаждаясь в нашей комнате отдыха и просматривая «ТикТок»[62], пока я одна управляю отделением.

Стационарные врачи-гинекологи в Винсенте, которые должны курировать нашу работу, не отличаются дружелюбием. Они варьируются от холодных и надменных (доктор Нараян) до холодных и хиппующих (доктор Скарлетт) и холодных и дерзких (доктор Эколс). Доктор Нуэн – единственный приятный человек из них, но он через несколько месяцев уходит на пенсию и поэтому сократил свои смены.

Все четверо презирают наших преподавателей за отсутствие контроля, обвиняя их в том, что они нас бросили и стационарные врачи вынуждены выполнять больше работы. Ординаторы оказались зажаты меж двух огней: нас игнорируют наши основные преподаватели, которым нет до нас дела, и мы подвергаемся нападкам со стороны стационарных врачей, которым, судя по всему, ненавистен сам факт нашего существования.

Без наставничества старшей коллеги игра, в которую я играю, балансируя между всем этим, становится опасной. Я хожу по канату, и мое падение – это лишь вопрос времени.

Внутренний больничный телефон АСКОМ, прикрепленный к поясу моих брюк, почти не умолкает: медсестры запрашивают назначения лекарств, сообщают о прибытии пациентов в приемное отделение и передают информацию об их осмотрах. Я часто звоню Ашеру, так как график у него в гинекологической хирургии более свободный и он всегда готов помочь мне распутать сложные ситуации.

Я стою у сестринского поста, где на экранах мониторов выводятся данные о состоянии плода во всех двадцати пяти родильных палатах на этаже. Больше всего меня беспокоит пациентка в двенадцатой палате, у которой тяжелый случай метамфетаминовой эклампсии[63]. Она добрая и благодарная, несмотря на сильную ломку, но немного… не в себе из-за всех лекарств.

Судя по данным кардиомонитора, малышу не очень комфортно.

– Боже, доктор Роуз, – говорит одна из медсестер приторно-сладким тоном, – вы так похудели!

Конечно, ведь я так нервничаю, что не могу есть и в последнее время получаю бо́льшую часть калорий из «Старбакса» и «Маунтин Дью»[64]. Но спасибо за комплимент.

– Угу, – отвечаю я, оглядывая свой медицинский костюм, который сидит на мне мешковато.

Даже бюстгальтеры стали мне немного великоваты.

– В чем ваш секрет? – интересуется она.

Эм. Не хватает времени на еду? Бегаю по больнице по тринадцать часов в день? Общее тревожное расстройство? Выбирай сама.

Я бросаю на нее быстрый взгляд. Она примерно моего возраста, и на бейдже, прикрепленном к груди, написано, что ее зовут Ариэль. Она худая как спица и вряд ли озабочена похудением. Чувствуется, что здесь разыгрывается какая-то игра, правил которой я не понимаю.

С натянутой улыбкой я отвечаю:

– Нет никакого секрета. Я просто… много работаю.

– О. Ну, может, недостаточно, раз вы забыли внести предписания по индукции[65] для пациентки из двадцать второй.

– Ой, блин. Прошу прощения.

Ее милая улыбка не скрывает холода в глазах.

– Так, может, вы сделаете это прямо сейчас, вместо того чтобы снова говорить что-то свысока?

Я скрежещу зубами.

Эти ведьмы меня ненавидят. Я просто работаю и пытаюсь быть дружелюбной, но при этом я тихая и неловкая в общении. Моя социофобия облегает меня, как плотно сидящая броня. Полагаю, именно поэтому я порой могу показаться со стороны высокомерной. Но все равно их стервозность зашкаливает. Ночной ординатор сказала мне, что они жалуются на меня за моей спиной.

Может, они тоже поверили в слухи.

Ничего ей не ответив, я сажусь за компьютер и вношу стандартные назначения на стимуляцию[66] – то есть делаю то, что могла бы сделать и она сама за то же время, что потратила на нравоучения.

Пробежав глазами по записям, я замечаю, что у пациентки из двенадцатой частота сердечных сокращений резко упала до восьмидесяти – что не предвещает ничего хорошего.

Я направляюсь в палату и встречаю там медсестру.

Как же ее зовут?

Кристал.

Пациентка кричит:

– Вытащите его из меня! Вытащите!

После девяти месяцев практики у меня выработался иммунитет ко всему подобному. К крикам, замедлению сердечного ритма и кровотечению, которое иногда выглядит так, будто кто-то открыл кран. Раньше у меня подскакивал пульс и под мышками выступал пот, а теперь я просто надеюсь, что она хорошо тужится, чтобы у меня осталось время съесть немного арахисового масла перед следующим ЧП.

– Вызовите доктора К. и доктора Нараян, – прошу я медсестру.

Она кивает.

Уже показалась голова ребенка, и папаша в панике кричит:

– О, черт! Что это?

– Головка вашего малыша.

Я натягиваю халат и подкатываю табурет, усаживаясь между ногами пациентки.

В палату вбегают медсестры, но доктор Нараян обедает в комнате отдыха, поэтому я сомневаюсь, что она успеет.

Всего две потуги, и раздается первый крик новорожденного.

Отвлеченная ребенком на своей груди, пациентка не реагирует, когда я извлекаю плаценту и оцениваю разрывы. Это моя самая нелюбимая часть родов – собирать воедино то, что больше похоже на фарш.

После обезболивания я приступаю к процедуре восстановления.

– Эй, док, не забудьте наложить для меня лишний шов!

Отец ребенка подмигивает мне и смеется.

Я безучастно смотрю на него, моргаю пару раз и возвращаюсь к рваной ране.

– Я серьезно, – настаивает он.

Недосып и недоедание наконец дают о себе знать, когда я встречаюсь с его взглядом и натянуто улыбаюсь.

– И насколько же маленьким и узким должен остаться проход в итоге?

Медсестра, осматривающая ребенка, тихо хихикает, а мужик краснеет. Я же возвращаюсь к работе.

Доктор Нараян подходит к кровати, когда я уже успела наложить несколько швов, и руководит каждым моим стежком.

Позже, сидя за компьютером, я быстро просматриваю свои записи и распоряжения, когда она появляется рядом со мной.

– Доктор Роуз, не могли бы вы пройти за мной?

Вздрогнув, я сохраняю данные и иду за ней, подавляя неприятное чувство, будто меня вызвали в кабинет директора. Ее короткий черный хвостик покачивается из стороны в сторону, когда она открывает дверь в свой кабинет и приглашает меня войти. Она не предлагает мне сесть, поэтому мы просто встаем рядом с дверью.

Доктор Нараян скрещивает руки на груди.

– Вы должны прекратить вмешиваться в роды.

Опешив, я открываю рот, и изнутри меня пронизывает знакомое едкое чувство тревоги.

– Я пыталась помочь.

– Моя работа – заботиться о пациентах. Ваша работа – помогать мне. Недопустимо, чтобы вы принимали роды без присутствия лечащего врача.

– Но она уже рожала…

– Вы, ординаторы, все как под копирку. Вам нужно научиться помнить свое место. – Ее пронзительный взгляд впивается в меня. – Где ваш старший ординатор?

– Э-э…

– Неважно. А лечащий врач? Разве он не должен быть здесь, когда у вас пациентка в активной фазе родов?

– Раскрытие увеличилось с четырех сантиметров до схваток за считаные мгновения. Медсестра позвонила ему…

– Я устала отвечать за вашу безответственность и отсутствие контроля. Вас нужно учить! А обучение ординаторов – это их прямая обязанность, не так ли?

Я поджимаю губы, стараясь сдержать раздражение. Она мой куратор в этой больнице, и я не знаю всех подковерных игр, которые сделали ее такой желчной.

Ощущение такое, будто я ребенок, которого делят между собой разводящиеся родители, каждый из которых тянет меня на свою сторону, хотя оба не правы. Мне хочется забиться в угол и мечтать о том, чтобы кто-то купил мне сладкую вату.

После этой тирады, которая, не сомневаюсь, стала для нее некой отдушиной, но при этом испортила мне остаток дня, доктор отпускает меня, а я достаю телефон и открываю наш чат «Борись или смирись».

Он тут же присылает фотографию, на которой оперирует вместе с доктором Райаном, а затем эмодзи драгоценного камня.

Все остальные поздравляют его, а я рычу.

Ну разумеется, старшие врачи позволили ему ассистировать на гистерэктомии. В то время как он должен дежурить в родильном отделении! Но ведь Джулиан у нас Золотой Мальчик, ему все можно.

Я открываю другой чат.

Я усмехаюсь, откладываю телефон и принимаюсь заполнять кипу карт. Рядом со мной медсестра жалуется на то, что на этой неделе ей пришлось отработать три двенадцатичасовые смены. Я сдерживаю рвущееся наружу возмущение, ведь у меня это девятнадцатая такая смена подряд. Но стоит мне пожаловаться, как я тут же услышу в ответ: «Ты же сама это выбрала».

Вот только порой я уже не могу вспомнить почему.

Образ уверенной и всеми уважаемой меня, к чему я всегда так стремилась, сейчас кажется мне невыносимо далеким. И даже моя слабая уверенность в своих навыках тает, когда доктор Нараян назначает кесарево сечение другой пациентке и всю операцию отчитывает меня за плохую хирургическую технику. Чем больше она придирается, тем сильнее дрожат мои руки, и я не могу завязать ни одного шва с первой попытки.

Закончив, она бросает на меня красноречивый взгляд.

– Вам нужно усердно работать, доктор Роуз.

– Да, доктор Нараян.

– В ординаторской есть просроченный шовный материал для практики. Советую вам начать с него.

Вечером во время передачи смены Ариста едва слушает мой доклад ординатору второго года обучения Эллин Питерсон, заступающей в ночную смену. Я не очень хорошо знаю Эллин, но она ободряюще улыбается мне и, когда Ариста уходит, не попрощавшись, складывает распечатанный мной список пациентов и убирает в карман.

– Винсент жесток. Просто воспринимай это как тренировку силы воли. Все относятся к ординаторам как к отбросам, особенно к женщинам.

Я выдавливаю из себя натянутую улыбку.

– Хотела бы я хоть раз ответить им той же монетой.

Она усмехается.

– Не советую. Ты довольно быстро поймешь, что когда ты начинаешь относиться к людям так же, как они относятся к тебе… – Она внимательно смотрит на меня. – …Они чертовски обижаются.

Июль в Техасе – это ад.

Я вырос на побережье Мексиканского залива и, казалось бы, должен был привыкнуть к зною. Но Техас, похоже, соревнуется с солнцем в том, кто быстрее превратит людей в лужи, и при этом выигрывают оба.

Кондиционер в моей квартире не справляется со своей работой, поэтому моим единственным спасением остается бассейн в жилом комплексе. Натянув плавки, я иду вниз и обнаруживаю, что та же идея пришла в голову еще примерно миллиону человек. Бассейн переполнен, но при этом он достаточно большой, чтобы вместить всех желающих.

Я направляюсь к шезлонгам, чтобы бросить полотенце и рубашку, и тут кто-то окликает меня по имени. А когда я оборачиваюсь, меня обдает волной жара, которая превосходит все, на что способно техасское лето. От неожиданности я спотыкаюсь о шезлонг.

– Что за…

Грейс вскакивает на ноги. На ней ярко-бирюзовый купальник, усыпанный мелкими белыми ромашками. Лямок в нем больше, чем ткани, и он совершенно не оставляет места, чтобы скрыть какие-либо неприятные сюрпризы в виде высыпаний или непонятных бугорков, их просто нет.

Ее тело создано для секса. Я гинеколог, и логика подсказывает мне, что все тела созданы для секса, но тело Грейс подобно песне Арианы Гранде[68], отлитой в форме песочных часов. Она легко затмевает фантазию о Галь Гадот[69] в моей голове.

Теперь я представляю Грейс в полном облачении Чудо-женщины, и это просто…

– Что?

Она смотрит на себя, как будто сделала что-то не так.

– Ты… ромашки.

– Чего-чего?

Я неопределенно машу в сторону ее купальника, стараясь не смотреть на него снова.

– Идешь плавать?

Грейс ухмыляется.

– Это мой единственный выходной на следующие три недели, и я планирую провести его в компании с «Уайт Кло»[70], жарясь на солнце, пока моя кожа не покроется волдырями.

Я сглатываю жжение в горле и смотрю на линию ее волос.

– Это… отличный план.

– Ты ушибся?

– Что?

Она указывает на мою ногу.

Ах. Да. Я же ушиб палец, точно.

Грейс подозрительно прищуривается, и меня вдруг разбирает смех. Не знаю, что на меня нашло, но он неконтролируемо вырывается из меня.

Я еще никогда не чувствовал себя настолько неуклюжим, а теперь ощущаю себя полным придурком, который пал жертвой белых ромашек.

Ладно, еще фантастической груди.

И своих фантазий.

Бросив полотенце на ее шезлонг, я бормочу что-то невнятное про жару и срываю с себя рубашку. После чего ныряю в бассейн и остаюсь под прохладной водой, пока желание к ней не утихает, а легкие не начинают отчаянно требовать воздуха.

Вынырнув, я наконец-то возвращаю себе контроль над собой и руками крепко сжимаю бортик бассейна, украдкой поглядывая на Грейс.

Она сидит на шезлонге, склонив голову, и смотрит на меня с любопытством.

– Я что, только что стала свидетелем теплового удара?

Это замечание вызывает у меня улыбку.

– Что-то вроде того.

На ее лбу и в ложбинке между грудями блестят капельки пота, но, в отличие от меня, Грейс, кажется, этим наслаждается. Вздохнув, она подбирается к краю шезлонга, опустив ноги в воду рядом со мной.

– Неужели великий Джулиан Сантини, Золотой Мальчик, действительно потерял дар речи при виде девушки в бикини?

Опускаю лоб на руки, сжимающие бортик.

– Я отказываюсь давать показания против себя, – произношу я, сделав паузу. – Но серьезно… Ты видела это бикини?

Грейс хихикает.

– Начинаю верить, что Очаровательный Джулиан действительно существует.

Я легонько щипаю ее за палец под водой, и Грейс вскрикивает, отдергивая ногу, но я успеваю схватить ее за обе лодыжки.

Она бросает на меня предостерегающий взгляд:

– Джулиан, не вздумай.

Ухмылка на моем лице становится еще шире, и я тяну:

– А что? Боишься, что растаешь?

Грейс визжит, когда я подтягиваю ее к краю, пока она не оказывается у самой кромки, опираясь своим весом на мои плечи.

Ее глаза расширяются.

– Нет…

Я погружаюсь под воду с довольной улыбкой, и она за мной. Всплеск от ее падения эхом разносится под водой, а пузырьки щекочут кожу.

Ее ноги слегка касаются меня, когда она выныривает на поверхность. Я выныриваю следом, жадно хватая воздух и смеясь в голос. А Грейс толкает меня в плечо, вытирая воду с лица.

– Это жестокое наказание за преступление, которого я не совершала.

– Уверен, если ты хорошенько подумаешь, то поймешь, что заслужила это, – поддразниваю я.

Она брызгает на меня водой.

– Этого ты добивался, Джулиан? Теперь ты доволен? – Она закатывает глаза, а затем понижает голос до нарочито соблазнительного шепота: – Я вся мокрая.

Сарказм сарказмом, но мой член реагирует мгновенно. Ситуация усугубляется, когда Грейс выбирается из бассейна и капли воды стекают по ее гладкой коже и изгибам попки.

Она возвращается на свое место у края бассейна, только теперь насквозь промокшая.

Я идиот.

Грейс снова брызгает в меня водой.

– Что ж, Очаровательного Джулиана хватило всего на тридцать секунд. Теперь, когда ты выпустил пар, можно вернуть нормального?

– Да. Я снова в строю.

Она удовлетворенно кивает.

– Слышала, ты хорошо справляешься с гинекологией.

Я выбираюсь из бассейна и сажусь рядом с ней, свесив ноги в воду.

– Неужели?

– Чен сказал, что он впечатлен.

Скорее всего, впечатлен успехами какого-то ДО.

Недавно я подслушал, как какой-то идиот в больнице шутил, что ДМ – это кока-кола, а ДО – это арси-кола[71]. Своего рода врачи мелких брендов.

Поэтому я отмахиваюсь от комплимента, хотя он мог бы успокоить тихий голосок внутри, твердящий, что я неполноценен.

У меня всегда хорошо получалось работать руками. Еще будучи студентом, я быстро осваивал хирургические техники и анатомию. Это никогда не вызывало у меня сложностей, поэтому я не считаю свои успехи впечатляющими.

Если бы только я умел концентрироваться на учебе, а не распыляться на сотню разных дел…

Грейс легонько толкает меня плечом.

– Эй, не игнорируй меня.

– Что ты хочешь услышать? Да, я круто режу людей и зашиваю их обратно.

Она морщит свой усыпанный веснушками носик.

– Это бо́льшая часть нашей работы.

– Да, но во всем остальном я полный профан.

Грейс задумчиво смотрит на плещущихся в воде детей. Брызги от них долетают и до нас.

– А я как раз хороша во всем остальном.

И это правда. Она всегда знает ответы на занятиях. Ее записи в полном порядке. У нее потрясающая интуиция. И она наверняка не терзается сомнениями насчет того, когда нужно прекращать прием антикоагулянтов. Грейс Роуз буквально излучает интеллект. Она умеет систематизировать информацию так, как мой вечно отвлекающийся мозг даже представить себе не может.

Поэтому я просто киваю:

– Знаю.

– Но никому нет до этого дела, потому что они все еще думают, что я не заслуживаю быть здесь.

– Это не…

– Да, это так.

Я поджимаю губы, удерживаясь от банальностей, которые ничем не помогут, и вместо этого говорю:

– Иногда мне кажется, что и я, по их мнению, не на своем месте.

Она ободряюще похлопывает меня по руке.

– Потому что ты ДО?

Я киваю и пожимаю плечами, не желая произносить это вслух. Неуверенность в себе – отвратительная штука.

– Ну по крайней мере, у тебя есть хирургия. А я в ней полный ноль. Это слишком филигранное искусство для меня. Поэтому я подумала…

Опираясь локтями на колени, я изучаю ее профиль, пока она смотрит на воду.

– Что подумала?

– Может, мы могли бы поработать вместе? – Грейс ловит мой взгляд. – Я могла бы помочь тебе с теорией, а ты мне – с практикой.

Из головы у меня будто вылетели все мысли.

Она хочет, чтобы я учил ее хирургии?

– Почему бы тебе не попросить кого-нибудь из лечащих врачей? Или старших ординаторов? Я ведь на том же уровне, что и ты.

Грейс отводит взгляд, скрывая свои эмоции.

– Доктор К. велел мне подождать до начала практики по гинекологии. А старшие ординаторы не очень-то сговорчивы. Я могла бы попросить Ашера, но его хирургическая репутация оставляет желать лучшего. – Она качает головой. – Неважно, забудь. Я лучше попрошу его.

Мысль о том, что Ашер будет рядом с ней в интимной обстановке, вызывает у меня тошноту.

– Я не эксперт, – говорю я. – Просто у меня к этому… талант. Вот и все.

Она вздыхает:

– Если ты не хочешь, то так и скажи.

Из меня вырывается нервный смешок.

– Я хочу. Ты гений. Мне повезет, если ты согласишься помочь с учебой. Так что… да, давай исправим наши недостатки. Просто… я не уверен, смогу ли я помочь тебе так же, как ты мне.

Грейс отворачивается, пряча горделивую улыбку. Но я не понимаю почему. Она по праву может гордиться своим усердием и интеллектом.

– Поверь мне. – Она берет мою руку в свою. – Ты очень поможешь мне с этим. – И, не отпуская меня, добавляет: – А еще ты не будешь щадить мои чувства, как это сделал бы Ашер. Это пойдет на пользу нам обоим.

Никто из нас не убирает свою ладонь, и наши соединенные руки опускаются на бетон между нами.

Почему она не отдергивает руку? И почему я не делаю этого?

Мы полуголые и держимся друг за друга. Мой мозг снова отказывается работать.

Безответная тяга к Грейс губительна для моей самооценки. А теперь я еще и буду проводить больше времени рядом с ней, постоянно напоминая себе, что, несмотря на мои хирургические навыки, она умнее и компетентнее меня и настолько чертовски красива, что я теряю голову.

Когда во мне проснулась эта тяга к саморазрушению? Грейс как лесной пожар, но я, словно мотылек, лечу прямо в пламя, зная, что оно поглотит меня целиком.

Мы оба смотрим на наши соединенные руки, и, как самый настоящий мазохист, я медленно переплетаю наши пальцы, один за другим, а она не останавливает меня.

Почему?

Ее хрупкая ладонь идеально помещается в моей, словно создана для этого.

Грейс кашляет, разрывая чары, а затем бормочет что-то о том, что ей жарко, и снова ныряет в воду, ускользая из моих рук.

Я пропал.

Единственная разница между 30 июня, когда я еще был интерном, и 1 июля, когда я стал ординатором второго года, заключается в моей медицинской лицензии и в том, что теперь я дежурю без присмотра старшего коллеги. Я остался один на один с ответственностью, и моя первая самостоятельная двадцатичетырехчасовая смена в середине июля превратилась в бессонный марафон, постоянно напоминая мне о моей неготовности.

– У ребенка сатурация в районе шестидесяти[72], доктор Сантини…

– У пациентки кровотечение, доктор Сантини…

– «Метергин»[73] или «Гемабат»[74], доктор Сантини?

– Вы забыли внести назначения, доктор Сантини…

Максвелл – единственный, кто помогает мне продержаться на плаву в первой половине смены, но потом он напоминает, что находится в отпуске, и просит оставить его в покое.

Поэтому я переключаюсь на «Борись или смирись».

– Мне нужна помощь прямо сейчас! – кричу я в трубку, пугая медсестру рядом со мной.

Она одаривает меня неуверенной улыбкой.

– Прости, – бормочу я, потирая лицо ладонями. – Сумасшедший день.

– Да, для субботы сегодня настоящий аншлаг, – отвечает она, легонько касаясь моего плеча. – Удалось поспать прошлой ночью?

Я быстро бросаю взгляд на ее бейдж. На этом этаже работает очень много медсестер, и, клянусь, половину из них зовут Эшли. Но эту для разнообразия зовут Ариэль.

Пытаюсь зацепиться взглядом за какую-нибудь запоминающуюся деталь.

Голубые глаза, как океан. Ариэль, Русалочка…

– Не особо, – признаюсь я, моргая.

Сонливость сковывает каждое мое движение.

Не сомневаюсь, что выгляжу сейчас как бледная тень самого себя, но она все равно томно улыбается мне, не убирая руки с моего плеча.

– Ну если я могу чем-нибудь помочь, только скажи.

Брови у меня взлетают вверх.

Серьезно? Она что… клеит меня?

– Дай-ка сюда. – Она выхватывает разблокированный телефон из моей ослабевшей руки и нагло отправляет сама себе сообщение, воруя мой номер.

– Спасибо, – говорю я, неловко принимая свой телефон обратно.

Это было довольно… грубо. Я бы и так дал ей номер, если бы она попросила.

– Не за что. Желаю выспаться сегодня ночью, – подмигивает она.

О да. Потому что я буду спать в собственной кровати. И без треклятого АСКОМ.

В последние три часа смены рабочий ритм наконец-то замедляется, и я сбегаю в комнату отдыха, чтобы хоть ненадолго прилечь. Но едва я успеваю положить голову на подушку, как АСКОМ издает оглушительный писк, сообщая о разряженной батарее.

Если бы я был плаксой, то непременно разрыдался бы. Честное слово.

Но вместо этого я поднимаюсь с кровати и плетусь обратно к сестринскому посту, чтобы заменить батарею.

Позже тем же вечером я принимаю душ и, наскоро перекусив, направляюсь в квартиру Грейс, как она и просила. Потому что я послушный щенок, который выполняет команды.

Я жалок.

Грейс открывает дверь, потрясая мое воображение своим красным платьем и дьявольски-красной помадой на губах. Ее волосы завиты в крупные локоны и слегка подобраны.

– О… – выдыхаю я, ошеломленно глядя на это дивное видение. – Ты куда-то собираешься?

– Да, помнишь? Мы с ребятами идем в тот бар. А ты отказался из-за работы.

Я тру глаза, пытаясь прогнать остатки сна.

– Точно. Вылетело из головы.

Тихий смешок, и она хватает меня за запястье, затаскивая внутрь.

– Ты вообще спал?

– Может, минут тридцать. Не уверен.

Она протягивает руку.

– Дай мне свой телефон.

В руках Грейс мой телефон в полной безопасности. Это совсем не то же самое, что видеть его в руках Ариэль. Вся моя жизнь находится в этом устройстве. Но я знаю, что Грейс не станет рыться в личных сообщениях и отправлять непристойности моим контактам.

С этой уверенностью я опускаюсь на диван и закрываю глаза. Вся квартира пропитана ее запахом, но мебель – это отдельная история. Я утыкаюсь лицом в обивку и глубоко вдыхаю.

Грейс плюхается рядом с моей головой:

– Я скачаю тебе несколько приложений, ладно?

– М-м-м.

– Это помогает с дозировкой лекарств и их взаимодействием. Вот это рассчитывает риск тромбоза[78]. Это подсказывает, как лечить аномальные результаты мазка Папаниколау. Это…

Она продолжает перечислять, но я уже начинаю засыпать, позволяя ее мелодичному голосу стать колыбельной. Застряв в этом зыбком мире между сном и явью, я едва слышно стону от удовольствия, когда ее пальцы перебирают мои волосы, нежно почесывая кожу головы, убаюкивая меня еще больше. Грейс снимает с меня очки, и я окончательно проваливаюсь в небытие.

Я просыпаюсь от запаха кофе и моргаю, разглядывая чужой потолок.

– Тебе повезло, что я добрая и, пока ты спал, не нарисовала тебе член на лбу.

Грейс стоит передо мной, свежая и отдохнувшая, с обрамляющими лицо растрепанными волнистыми волосами. В свободной футболке и пижамных шортах эта чертовка выглядит невероятно сексуально.

Она улыбается мне и протягивает чашку черного кофе.

– Я тут подумала, что, раз уж ты неосмотрительно забрел в логово врага, можно начать наши занятия уже сегодня.

– Технически логово – это твоя спальня, а я спал в гостиной, – поправляю я.

Она смеется и устраивается рядом со мной, держа чашку кофе со взбитыми сливками.

– Как оказался бар? – интересуюсь я.

Грейс дует на свой напиток и ухмыляется.

– Я не задержалась надолго, так как в моей квартире спал дракон.

– Я испортил тебе вечер? – спрашиваю я, скривившись.

– Нет. Я выгуляла платье, а это все, что имеет значение.

Склоняю голову в знак согласия.

– Это платье – подарок человечеству.

Грейс смотрит на меня, широко раскрыв глаза.

– Неужели это был комплимент?

– Это был факт.

На ее лице появляется яркая, жизнерадостная улыбка, и, вопреки всем моим усилиям, в моей груди что-то екает. Но быстро проходит.

– Мне нужно идти, – говорю я.

Ее улыбка сменяется растерянностью.

Я качаю головой, пытаясь избавиться от навязчивого ощущения, что вся моя жизнь начинает синхронизироваться с ее сердцебиением.

– Сейчас вернусь. – Я ставлю кофе на стол и беру со стола очки. – Только почищу зубы и надену линзы.

– Хорошо. – Она устраивается поудобнее на диване. – Не задерживайся. У меня на тебя планы.

Я замираю.

– Почему твои слова звучат так, будто я могу не пережить это?

Она лукаво и многозначительно улыбается, глядя в свою кружку, и я сматываюсь, пока не успел сделать что-нибудь глупое.

Например, не начал с ней флиртовать.

Когда это я успел стать таким фанатом Грейс Роуз?

Через сорок пять минут я сердито смотрю на нее, сидящую по-турецки на диване рядом со мной.

– Домашка? – спрашиваю я. – Ты серьезно?

– А ты думал, я смогу вдолбить информацию в твою голову силой мысли, Джулиан? Тебе придется потрудиться.

На моем лице расплывается широкая улыбка.

– Слышать, как мисс Добродетель говорит «вдолбить» в моем присутствии – лучшее событие дня.

Грейс закатывает глаза:

– Я и так упростила тебе задачу и дала свои карточки! Ты вообще понимаешь, как тебе повезло? Я никому не даю свои карточки.

– Какая жадная девочка.

Она легонько хлопает меня по плечу:

– Будь серьезнее.

– Ладно! – Я плюхаюсь на подушки ее дивана. – Я буду заниматься с твоими дурацкими карточками.

Такая ерунда вызвала у нее довольную улыбку. Я могу придумать столько других вещей, которые заставили бы ее так улыбаться.

Уф. Может, учиться с Грейс – плохая идея? Я думаю только о сексе.

Мне срочно нужно потрахаться.

Может, ей понравится идея снять стресс во время перерыва в учебе?

– …Тогда ты не забудешь, – заканчивает она свою речь кивком головы.

– Что?

Грейс рявкает:

– Ты вообще слушал меня?

Я делаю виноватое выражение лица, и она поднимает взгляд к потолку, тяжело вздыхая.

Не-а. Ей точно неинтересен случайный секс.

И сомневаюсь, что я смог бы заняться с ней случайным сексом.

Впрочем, если бы это было все, что она мне предлагает, то я бы согласился, конечно…

Однако теперь образ Грейс с растрепанными волосами и предлагающей мне утренний кофе намертво запечатлелся в моем сознании. Я готов просыпаться так каждое утро, до конца своих дней.

– Джулиан!

Я вздрагиваю, и она моргает, удивленно глядя на меня.

– Вау. Как ты вообще закончил медицинский факультет?

– «Аддералл» в лошадиных дозах и смирение с посредственными оценками, – пожимаю я плечами.

Ее плечи опускаются.

– Ах да, а еще я переспал с деканом.

На пару секунд она застывает, глядя на меня своими большими, как у совы, глазами. Но мое игривое подмигивание заставляет ее расхохотаться, и внутри меня разливается тепло. Это пробуждает во мне новое желание – снова заставить ее смеяться.

Телефон у меня вибрирует.

Грейс, с очаровательной морщинкой между бровями, вызванной непоколебимой решимостью, раскладывает бумаги по аккуратным стопкам.

– Ладно. Мы справимся с твоими проблемами с концентрацией. Я вобью все это тебе в голову, чего бы мне это ни стоило. Обещаю.

Она такая милая, этот маленький книжный червячок. Такая нежная.

Что-то внутри меня теплеет и тает, умоляя остаться рядом с ней.

И я игнорирую сообщение от Ариэль.

Наша амбулаторная клиника, расположенная напротив ТУМЦа, функционирует под управлением ординаторов и внимательным надзором опытных преподавателей. Каждый ординатор должен проводить в клинике полдня в неделю. И вот впервые с начала нашего обучения мы с Джулианом дежурим в одно и то же время – в пятницу утром.

Оказалось, что работать с ним приятно и даже весело. Его сарказм может быть довольно забавным, если он не нацелен исключительно на то, чтобы меня раздражать.

Я устраиваюсь за компьютером в залитой утренним солнцем комнате для диктовки. Как и в большинстве помещений для ординаторов, здесь царит творческий беспорядок, но в этом хаосе я чувствую себя как дома.

Моя первая пациентка – совсем юная, четырнадцатилетняя девушка, пришедшая встать на учет по беременности. Она милая, немного застенчивая, но при этом очень прилежная и внимательно записывает каждое мое слово. Ирония в том, что все записи ведутся в потрепанном блокноте «Лиза Франк»[79].

Заполняя карту после приема, я делаю глоток кофе из «Старбакс» и бросаю взгляд на Джулиана.

– Сегодня все в силе?

Он отвечает, не отрывая взгляда от монитора:

– Да, в час, в симуляционной лаборатории.

В июле мы с Джулианом посвящали все свободное время взаимному обучению, но август выпал из-за несовпадения наших смен.

Я проверяю его знания в области медицинских диагнозов и их лечения, а он помогает мне совершенствовать хирургические навыки: от этапов операций и наложения швов до практики на муляжах. Он даже установил дома лапароскопический симулятор для наших совместных тренировок.

Джулиан делает успехи в работе с карточками, но концентрация по-прежнему дается ему с большим трудом. Во время занятий мне часто приходится возвращать его внимание, и я все мучаюсь вопросом: что именно так сильно его отвлекает? Что происходит у него в голове, мешая сосредоточиться?

Мои успехи, напротив, медленные, но стабильные. Может, Джулиан и не самый прилежный ученик, зато такие качества, как терпение и дотошность, делают его феноменальным учителем.

После весеннего ремонта вновь открылась симуляционная лаборатория, где есть лапароскопический симулятор, несколько учебных моделей и консоль робота-хирурга «Да Винчи»[80]. Джулиан забронировал для нас время практики сегодня днем.

– А как насчет групповой терапии у Кая? Ты идешь? – спрашиваю я.

Он бросает на меня быстрый взгляд.

– Когда это я пропускал групповую терапию?

– Тогда напиток, который ты обещал, должен быть просто волшебным, раз уж я лишу себя «Мамбо Тэкси» ради него, – поддразниваю я.

Он смотрит в монитор, не отвечая мне и не улыбаясь.

– Лапушка! – раздается за моей спиной. Я оборачиваюсь и вижу сияющего Ашера в дверях. – А я уж думал, что мой день будет совсем тоскливым.

– Привет, Ашер, – здороваюсь я. – Что ты здесь делаешь?

Он ставит стул между мной и Джулианом.

– Нужно было передать Чену оценочные листы. А чем занимаетесь вы, мои прекрасные коллеги, этим утром?

Джулиан кивает на свой компьютер.

– Работаем, как видишь.

Ашер вздыхает.

– Ах, молодость… – Он подмигивает мне. – Признаться, я совсем не скучаю по второму курсу. Это было непростое время. Однажды меня наказали дежурством в выходные за десятиминутное опоздание на операцию. Но знаете, что самое смешное? Старший ординатор, которая должна была проводить эту операцию, вообще не явилась!

– Серьезно?

– Увы. Ирония в том, что это дежурство изначально предназначалось ей. В итоге она не только проспала операцию, но и получила выходные в качестве компенсации за свои «труды».

Джулиан и я смотрим на него в ужасе.

– Да-да. Второй курс – полный отстой. Но эй, уже сентябрь, так что осталось всего… девять месяцев.

– Спасибо, что напомнил, – бормочет Джулиан, вставая из-за стола, чтобы принять следующего пациента.

Мы с Ашером еще немного болтаем, и тут за дверью раздается хор восхищенных возгласов. Мы обмениваемся вопросительными взглядами, и я выскальзываю из комнаты для диктовки, чтобы посмотреть, что там происходит.

Ашер налетает на меня, когда я резко останавливаюсь на пороге, пораженная открывшейся мне картиной.

Джулиан, окруженный медсестрами, держит на руках новорожденную девочку своей пациентки. Счастливая мама сияет рядом, разделяя радость с медицинским персоналом. Взгляд Джулиана прикован к мирно спящему младенцу, а на его губах играет едва уловимая нежная улыбка.

Моя душа ликует.

– Выходи за него и нарожай ему детей!

Ух ты! Какое внезапное и сильное желание. У меня что, овуляция? Гормоны иногда ведут себя совершенно непредсказуемо.

«Это же Джулиан», – напоминаю я себе.

Откуда вообще берутся такие мысли?

– Разве она не прелестна, доктор Сантини? – спрашивает пациентка.

Джулиан кивает.

– Разве он не прекрасен? Посмотри на него. Он такой красивый.

Эм. Нет. Неправда.

С другой стороны… насколько неприлично будет вырвать ребенка из рук Джулиана и самой броситься к нему? Его объятия сейчас кажутся мне самым желанным местом на свете.

Все еще улыбаясь, он поднимает глаза и удивляется, встретив мой взгляд.

– Будь отцом моих детей, пожалуйста.

Боже, что со мной происходит?

Привлекательность – такая обманчивая и непостоянная вещь. Нужно помнить, что красота – это еще не все. Важнее то, что у человека внутри.

Но… разве его личность так уж плоха?

Мы с Джулианом неотрывно смотрим друг на друга, прервавшись, только когда одна из медсестер просит подержать ребенка. Я отгоняю нелепое желание вместе со всеми бабочками в животе и возвращаюсь к компьютеру. Но тело у меня все еще «гудит», что делает остаток времени в клинике чертовски неловким. Я даже не замечаю, когда уходит Ашер, но, кажется, все же успеваю с ним попрощаться.

Направляясь в симуляционную лабораторию пару часов спустя, я стараюсь не думать об этом. И у меня почти получается. Я выработала систему, в которой представляю себе ледяную тундру каждый раз, когда у меня возникают неуместные фантазии о Джулиане.

Он проводит своей картой, чтобы войти в лабораторию, и затаскивает меня внутрь.

– Ты ведешь себя так, будто я тащу тебя в ад, – говорит он.

– Я никогда не любила видеоигры, Джулиан, – отвечаю я.

Он фыркает.

– Ты чуть ли не кипятком писаешь при виде карточек, но при этом боишься лапароскопического симулятора. Мне тебя не понять.

Я закатываю глаза.

– Да. Мои тайны обширны и глубоки.

– Тогда тебе понравится в аду.

Он подмигивает, и по моей коже пробегают мурашки.

От ледяной тундры, конечно же.

Симуляционная лаборатория, расположенная в соседнем медицинском колледже, поражает стерильной белизной: белой плиткой, стенами и потолком. По всему периметру стоят столы, загроможденные хирургическими моделями. В одном углу разместилась сложная роботизированная консоль, а в другом – тренажер «ЛапСим»[81]. У стены стоит каталка с реалистичным симулятором пациента. А в воздухе отчетливо чувствуется запах свежей краски, намекающий на недавний ремонт.

Джулиан, не теряя времени, авторизуется в «ЛапСим» и пролистывает вводную информацию с автоматизмом человека, делавшего это сотни раз. На экране появляется список курсов, а сбоку – его предыдущие результаты.

От изумления я невольно открываю рот и указываю пальцем на модуль по лапароскопической гистерэктомии[82].

Идеальный результат!

Невероятно…

– Мне потребовалась целая вечность, чтобы этого добиться, – говорит Джулиан.

Я смотрю на него в ошеломлении.

– Это было пари. Максвелл утверждал, что я не смогу.

На лице у меня расцветает улыбка.

– И что ты выиграл?

Его переносица розовеет, и он бросает взгляд на дверь.

– Помнишь ту первую гистерэктомию, которую я сделал сам, еще будучи интерном?

Киваю.

– Это должна была быть операция Максвелла, но он в последнюю минуту заболел, а я оказался единственным, кто мог ассистировать.

Я хлопаю его по плечу тыльной стороной ладони.

– Джулиан! Ты воруешь операции?

– Мне ее подарили, – бурчит он, потирая плечо, словно мой удар мог нанести хоть какой-то вред этой глыбе.

– Ладно. Научи меня своему ремеслу, Золотой Мальчик.

Он запускает базовые учебные модули – те самые, которые я начала еще прошлой зимой и бросила в полном отчаянии. Они не были строго обязательными, и я решила, что лучше потрачу время на что-то более полезное.

Разумеется, это никак не было связано с ударом по моему перфекционизму. Да и лаборатория все равно была на ремонте. Так что от меня ничего не зависело.

– Все дело в восприятии глубины, – объясняет Джулиан, открывая модуль по установке зажимов.

Он берет инструменты, и его длинные пальцы ловко скользят по рукояткам. Я не могу отвести глаз от того, как напрягаются сухожилия и вздуваются вены под его кожей, когда он работает.

Полностью сосредоточенный на экране, Джулиан не замечает моей похотливости по отношению к его рукам.

Да что в них такого особенного?

– Может, то, что они такие умелые и профессиональные?

Компетентность явно мой фетиш.

– Они бы с той же ловкостью обращались с твоим телом, Грейс.

Ледяная пустошь. Ледяная пустошь. Ледяная пустошь.

– Не обманывай себя. Ты думаешь об этом уже несколько месяцев. Посмотри на его улыбку. А его челюсть? Она просто идеальна. Джулиан невероятно милый.

Уф. Но ведь я ему не нравлюсь… в романтическом плане. Он не делает никаких намеков и не флиртует…

А я вообще хочу ему нравиться?

– Видишь? – говорит он, отвлекая меня от мыслей. – Как только освоишь восприятие глубины, остальное – дело координации глаз и рук.

Он отступает в сторону, чтобы я могла взять инструменты, а затем становится позади меня. Мне требуется втрое больше времени, чтобы повторить его действия, и в процессе я умудряюсь заставить виртуальную пациентку истечь кровью.

– Ладно. – Он наклоняет голову, рассматривая брызги фальшивой крови на экране. – Значит, ты в этом так же плоха, как я в карточках.

– Я же предупреждала.

Улыбка трогает уголки его губ, и Джулиан слегка приподнимается на носках.

– Ничего страшного. Научимся. Практика – путь к совершенству. Попробуй еще раз.

Я повторяю попытку еще трижды, и, хотя с его подсказками у меня получается немного лучше, результат все равно далек от идеала. С рычанием я бросаю инструменты, но, к счастью, они надежно зафиксированы на месте.

Джулиан смеется и цокает языком.

– Терпение, Сапфир.

– Не выношу, когда у меня что-то не получается.

– Неужели? – говорит он с явным сарказмом в голосе.

Я бросаю на него сердитый взгляд, и он усмехается, указывая на экран:

– Попробуй еще раз. – Джулиан касается моего плеча, и по коже пробегает электрический разряд. – Обещаю, что в конце концов у тебя все получится.

Я с трудом прохожу модули, но он постоянно меня подбадривает, а иногда кладет руки поверх моих, чтобы показать правильную технику. Однако я почти не замечаю этого. Потому что прикосновение его кожи и тепло его тела поглощают все мое внимание.

Ледяной снег. Пронизывающий ветер. Холод, холод, холод.

Вот только внутри меня пылает огонь.

Когда я наконец справляюсь с модулем, мы даем друг другу пять, словно я спасла автобус, полный сирот.

Я еще не чувствую уверенности, но Джулиан ради забавы открывает модуль по внематочной беременности, и я умудряюсь сделать ужасный разрез прямо через воронко-тазовую связку[83]. Пациентка истекает кровью, а тихий смех Джулиана перерастает в безудержный хохот, и он прижимается лбом к моему плечу.

Отложив инструменты, я опускаю руки по швам и закрываю глаза, чтобы насладиться его близостью.

– Это намного сложнее, чем в реальной жизни, – выдыхаю я.

– Да. Но я видел, как ты оперируешь. Ты не так уж и плоха.

Меня обволакивает аромат корицы в его дыхании. Его тепло распространяется у меня по спине и шее, проникая сквозь хирургический костюм.

Джулиан делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, и, немного отстранившись от моего плеча, шепчет прямо мне в ухо:

– Теперь моя очередь подвергаться пыткам?

Я киваю и сглатываю, ощущая внезапную сухость во рту.

– Мы можем воспользоваться одной из аудиторий наверху.

В колледже полно учебных помещений, предназначенных для небольших групп, идеально подходящих для индивидуальных занятий.

– Хорошо, – говорит он и направляется к двери.

Мы берем сумки и идем к лифту. А пока ждем, прислоняемся к стене, стоя слишком близко друг к другу.

Аудитории располагаются на четвертом этаже, но лифт едет чересчур медленно.

Наши руки всего в нескольких сантиметрах друг от друга, однако ни один из нас не решается сократить это расстояние. Я чувствую себя девочкой-подростком в кинотеатре, жаждущей, чтобы особенный мальчик взял меня за руку.

Боже, мир перевернулся. Я хочу прикосновений Джулиана Сантини.

– Помнишь, как было у бассейна? Его красивые руки прикасались к тебе…

Хм. Я почти забыла об этом. Может, он все-таки немного флиртует со мной?

Внезапная волна похоти пронзает меня, заставляя мой указательный палец невольно потянуться к нему. Легкое касание костяшкой – и я резко отдергиваю руку. Мои глаза встречаются с удивленным взглядом Джулиана.

Он вопросительно приподнимает бровь.

– Это была случайность.

Слова вырываются из меня сбивчиво, словно спотыкаясь друг о друга.

– Ты хочешь взять меня за руку, Роуз? – спрашивает он.

Отсутствие улыбки лишь подчеркивает дурацкую красоту его лица.

– Что? – Жар разливается по моим щекам. – Нет! Конечно, нет. С чего бы мне… нет.

Дверь лифта распахивается, и я чуть ли не выпрыгиваю наружу, спасаясь бегством.

За спиной звучит насмешливое замечание Джулиана:

– Ну же, Роуз. Просто возьми меня за руку.

Я оглядываюсь на ходу. Его рука протянута ко мне в приглашающем жесте, а в темных глазах пляшет дерзкий огонек.

Он флиртует! Флиртует со мной!

Мир плывет у меня перед глазами, и я чувствую себя миссис Беннет: «Конечно, вам нет никакого дела до моих истерзанных нервов!»[84]

Фыркнув, я спешу в свою любимую аудиторию. Джулиан заходит следом за мной, и мы рассаживаемся по разные стороны стола. Наши взгляды встречаются, и по какой-то необъяснимой причине мое дыхание учащается, а мысли разлетаются по столу, как конфеты из опрокинутой банки.

Если он пытается вывести меня из равновесия, то ему это удается.

– Итак, – натянуто улыбаюсь я. – Ты должен был изучить виды опухолей яичников.

Джулиан достает свой ноутбук, и на его лбу пролегает едва заметная морщинка.

– Да, – он прочищает горло. – Я… пытался. Пытался это сделать.

Я прищуриваюсь и тоже достаю ноутбук.

– Почему бы тебе не перечислить их названия?

Он нервно постукивает пальцем по столу.

– Ну, есть дисгерминомы…[85]

Я киваю, подбадривая его.

– И… просто… герминомы.

Я несколько раз моргаю.

– Это… неверно.

Его плечи опускаются.

– Ты не учил карточки, да?

– Учил… – Он переводит взгляд на окна у меня за спиной. – Некоторые из них.

Вздохнув, я включаю компьютер, наконец-то чувствуя себя в своей стихии.

– Тогда давай начнем с самого начала.

Позже тем вечером я поднимаю бокал с серебристо-зеленой жидкостью до уровня глаз.

– Как, ты говоришь, называется этот коктейль?

Привычная для Джулиана «улыбка без улыбки» сегодня вечером кажется особенно выразительной.

Он чокается со мной и плюхается на диван Кая.

– «Кровь единорога».

На крошечной кухонной столешнице царит творческий беспорядок, намекающий на состав напитка: текила, «Сен-Жермен»[86] и лаймовый сок. Но завиток апельсиновой цедры, кокетливо плавающий в бокале, разжигает мое любопытство: какие еще секретные ингредиенты скрываются в этом коктейле?

Алеша, стоящая рядом со мной, с восторгом смотрит на свой бокал.

– Это просто бомба! – восклицает она.

Джулиан делает глоток и замечает:

– Я же говорил.

Кай живет в небольшой квартире над отдельно стоящим гаражом, принадлежащим богатой семье. Его гнездышко обставлено со вкусом и комфортом: уютные пледы небрежно наброшены на диваны, а современные лампы с многоцветными светодиодами излучают теплый, мягкий свет.

Алеша спорит с ним по поводу цвета, настаивая на бирюзовом оттенке для создания нужной атмосферы, но в ответ получает лишь недовольный взгляд.

Рейвен садится рядом с Джулианом, держа в руках банку лаймовой «Ла Круа», а Кай располагается на барном стуле у открытого панорамного окна, соединяющего кухню с остальным пространством – гибридом гостиной и столовой.

Алеша перегибается через стойку, бросая на него очередной умоляющий взгляд.

– Ну же. Бирюзовый? – спрашивает она уже в третий раз.

Кай игнорирует ее, увлеченно изучая что-то в своем телефоне.

Не отрывая взгляда от напитка, я выхожу из кухни и замираю посреди комнаты.

– Я не отравил его, если ты так думаешь, – с усмешкой говорит Джулиан.

Я перевожу взгляд на него.

– Ни за что на свете это не может быть лучше, чем «Мамбо Тэкси».

В глазах у него вспыхивают искры, а губы медленно растягиваются в улыбке.

– Откуда ты знаешь, что он тебе не понравится, если ты никогда его не пробовала?

Давай же. Попробуй.

В сознании у меня все заледенело, словно в замерзшей тундре. Я смотрю на его губы. Сердце одновременно подступает к горлу и грохочет в груди, а все остальное исчезло из сознания.

Целый день я была поглощена фантазиями о Джулиане и теперь чувствую себя одновременно раздраженной и заинтригованной. Тем не менее я стараюсь взять себя в руки и рассуждать логически.

Это всего лишь мимолетное увлечение, легкое любопытство. Притом безопасное, потому что бесперспективное. Во мне нет обычной тревоги, ведь этому никогда не суждено случиться.

Джулиан же не может быть заинтересован во мне, верно?

Что бы он сделал, если бы я подошла ближе? Села на него верхом? Прижалась к нему, чтобы ощутить, как мягкость моего тела встречается с его твердым рельефом? Каковы на вкус его губы?

«Снежная Королева».

– О. Мой. Бог, – резко выдыхает Кай.

Я вздрагиваю, расплескав содержимое своего бокала.

Кай вскакивает на ноги, в ярости уставившись на телефон.

– Послушайте только! «В прошлую пятницу вы получили электронное письмо о подарке для сотрудников. С сожалением сообщаю о том, что ординаторы не включены в эту акцию. Приношу свои извинения, если это заденет чьи-либо чувства. Это не входило в наши намерения. С наилучшими пожеланиями, Стивен Лэнгстон».

Рейвен ахает и делает жалобные щенячьи глазки.

– Мы не получим подарок? А я так хотела этот «Йети»[87]!

Кай бросает свой телефон на стойку.

– Я работаю по четыреста часов в неделю, и мне приходится парковаться черт знает где, а после добираться на автобусе, потому что для сотрудников не хватает парковочных мест! Вдобавок ко всему меня постоянно упрекают за то, что я ем наггетсы, а не их бесплатную отраву. И после этого я еще и лишаюсь обещанного стакана?! ЕСЛИ Я НЕ СОТРУДНИК, ТО БУДУ ОСТАВЛЯТЬ МАШИНУ НА ПАРКОВКЕ ДЛЯ ПАЦИЕНТОВ!

У меня отвисает челюсть.

Эм… что это сейчас было?

Воцаряется тишина, а он делает большой глоток «Крови единорога» и с грохотом ставит бокал на стойку.

Алеша подходит к Каю и кладет руку ему на плечо.

– Ты в порядке, дружище?

– Нет, я ни хрена не в порядке. Официально заявляю, что я вступил в Эру Злости. Сегодня доктор Райан отчитал меня за неправильное ведение пациентки с кровотечением, хотя я уже согласовал план с Ченом и тот одобрил его. Затем я три часа мучился с роженицей, а в итоге роды принял какой-то четверокурсник. После чего мне пришлось сидеть на заседании комитета по переливанию крови, где меня доставали вопросами о том, сколько препаратов крови[88] мы используем в родильном отделении. ДА ПУСТЬ ВСЕ ИСТЕКУТ КРОВЬЮ! МНЕ НАПЛЕВАТЬ!

– Ух ты.

Алеша подводит Кая к табурету, но он не останавливается:

– А в завершение дня я велел студентке-медику оторваться от телефона и хотя бы попытаться выглядеть заинтересованной. Она заверила меня, что ей очень интересно, а после достала свой ноутбук и начала яростно печатать. Я ЖЕ ВИЖУ, ЧТО ТЫ ПРОСТО СТРОЧИШЬ СООБЩЕНИЯ, СУЧКА! НЕ НАДО ДУМАТЬ, ЧТО Я СЛЕПОЙ!

Алеша протягивает ему очередной бокал «Крови единорога», и Кай жадно от него отпивает.

– Э-э. – Джулиан выпрямляется, на его лбу пролегают морщины. – Это довольно крепкий напиток.

Алеша пожимает плечами.

– Ему это явно нужно, и он не за рулем.

Кай издает стон и оседает на табурете.

– Извините. Просто выдался ужасный день. Стивен Лэнгстон может идти к черту и засунуть себе в задницу проволочный ершик для унитаза.

– Это же не его вина.

Алеша запрыгивает на табурет рядом с ним, и Кай бросает на нее испепеляющий взгляд.

– Я задушу тебя стетоскопом.

– Ой, да ладно тебе драматизировать, – отмахивается она. – Я думала, ты у нас кремень.

Кай делает еще один большой глоток, осушая бокал, а после протягивает руку через барную стойку, берет миксер с прилавка и наливает себе новую порцию.

– Не волнуйтесь. Завтра я буду в норме.

Рейвен подходит к нему и обнимает за плечи.

– Второй год действительно сложный. Мне жаль, что у тебя был такой плохой день.

Я ставлю свой напиток на сервант и присоединяюсь к ним, обнимая Рейвен и Кая. Следом подходит Алеша, а за ней Джулиан.

Мы впятером молча обнимаемся в течение нескольких минут, но затем Рейвен откашливается и говорит:

– У меня хорошие новости. Мы с Айзеком следующей весной ждем нашего второго ребенка.

Алеша радостно вскрикивает, а я подпрыгиваю, разрывая объятия. Мы обступаем Рейвен и все вместе набрасываемся на нее с поздравлениями. Она хихикает от объятий и радостных возгласов.

Когда мы отходим от нее, все меняются местами. Кай предлагает свое место Рейвен, и она занимает его, а Алеша и Кай садятся на диван, оставляя Джулиану и мне два оставшихся барных стула.

Алеша, в отличие от нашего взвинченного друга, с восторгом принимается рассказывать о своем дне:

– С пациенткой все было хорошо, а вот папаша… ребята, это просто цирк! Он пришел в разных ботинках, а позже, когда у нее было уже пять сантиметров раскрытия, ему пришлось срочно уехать. И знаете, почему? Потому что его брат, цитирую, «случайно отстрелил себе член». А когда он вернулся, то забыл имя моей пациентки! Оказывается, у него две беременные женщины, и он перепутал, кто из них рожает!

– Ты шутишь!

Джулиан протягивает руку вдоль барной стойки и кладет ее мне за спину.

Алеша смеется так сильно, что на глазах у нее блестят выступившие слезы.

– Хотела бы я, чтобы это была шутка! Когда она наконец начала тужиться, то заорала: «Где этот ублюдок?!» Оказалось, что он курил на парковке. – Алеша вытирает глаза. – В итоге этот чудак пропустил роды.

Рейвен снова смотрит своим щенячьим взглядом.

– Ох! Бедная женщина!

Кай фыркает.

– Кажется, беременность делает тебя слишком эмоциональной.

– Да ну? – Рейвен скрещивает руки на груди. – А кто устроил сцену из-за мягко сформулированного электронного письма?

Кай, смеясь, салютует ей бокалом.

– Туше́!

Джулиан берет мою порцию напитка с серванта и протягивает мне.

– Просто попробуй.

После чего возвращается в свое положение и пальцами перебирает кончики моих волос у меня за спиной.

Не отрывая от него взгляда, я подношу бокал к губам и делаю маленький глоток.

Лайм, текила и что-то сладко-цветочное закружились у меня на языке, а затем возникает терпкое послевкусие апельсина.

Я широко раскрываю глаза.

– Черт возьми!

Джулиан, продолжающий играть с моими волосами, тихо ахает:

– Она снова выругалась.

Остро ощущая его руку за спиной, я делаю глоток побольше.

– Это так вкусно, Джулиан! Почему ты скрывал его от нас?

– Если мне не изменяет память, я рассказывал тебе об этом напитке еще в феврале, но ты не захотела отступать от проверенного и надежного «Мамбо Тэкси».

Джулиан никогда раньше не прикасался ко мне так, играя с моими волосами, почти машинально, словно не осознавая, что делает это.

Неужели он действительно этого не осознает? А может, он каким-то образом чувствует мой растущий интерес?

Рейвен бросает на нас взгляд, задержав его на пальцах Джулиана, запутавшихся в моих волосах. Он тут же выпрямляется и убирает руку. Делая вид, что ничего не произошло, Рейвен возвращается к разговору, но через несколько мгновений снова с любопытством смотрит на нас.

Я притворяюсь, будто ничего не заметила, и поворачиваюсь к Джулиану.

– Если бы я знала, что теряю, то просила бы об этом каждую ночь!

В голове эхом отдаются мои слова, и я вдруг осознаю их двусмысленность.

Жар заливает щеки.

Джулиан ухмыляется, наслаждаясь моим замешательством.

– Неужели? Каждую ночь, говоришь?

– Ха-ха, – выдавливаю я, прижимая холодный бокал к пылающей щеке.

Но он не унимается, а в глубине его карих глаз горит лукавый огонек.

– И ты бы говорила: «пожалуйста, Джулиан»?

– Заткнись, Джулиан.

– Действительно. – Кай поднимает тост в мою поддержку. – Пожалуйста, заткнись.

Алеша хихикает и слегка пихает его босой ногой.

– А ты еще жаловался, что они постоянно препираются.

Кай морщится.

– Знаю. Но это гораздо хуже.

Доктор Ла-Шей – рассеянная дура. Трудно поверить, что она вообще окончила среднюю школу, не говоря уже о медицинском вузе. Доктор Эколс утверждает, что Ла-Шей была лучшей на своем курсе, но, если учитывать ее возраст – шестьдесят восемь лет, сомнительно, что он располагает достоверными данными о ее успеваемости.

Пока не увижу доказательств, не поверю.

Несмотря на это, она – успешный частный акушер и принимает все роды в больнице Сент-Винсент. При этом обожает перекладывать рутинную работу на ординаторов.

– Где ординатор?! – раздается ее крик.

Я поднимаюсь из-за стола для диктовки.

– Здесь.

Она смотрит на меня так, словно видит впервые, хотя мы уже неоднократно работали вместе. Ее короткое светлое каре, зафиксированное лаком для волос, остается неподвижным, даже когда она наклоняет голову.

– На каком вы курсе?

– Э-э… на втором.

– Как вас зовут?

– Грейс Роуз, мэм.

Ла-Шей окидывает меня взглядом с головы до ног.

– Хорошо. Мне нужна помощь со следующим кесаревым сечением, а доктор Эколс занят.

– Да, конечно. Я буду там.

– Будьте готовы через десять минут.

Я возвращаюсь на свое место и продолжаю работу, но тихий смешок слева заставляет меня обернуться. Рядом со мной за компьютером сидит молодой мужчина. Его привлекательность подчеркивают голубые глаза, которые искрятся весельем сквозь стекла очков в тонкой серебряной оправе.

Какой милый.

Кажется, у меня слабость к очкарикам…

На его бейдже указано, что он тоже ординатор, но его специализация остается для меня загадкой.

– Что тут смешного? – спрашиваю я, приподнимая бровь.

Незнакомец кивает в сторону Ла-Шей, которая уже вовсю отчитывает одну из медсестер.

– Она похожа на сумасшедшую.

Я бросаю взгляд на Ла-Шей.

– Это еще мягко сказано.

Но, по крайней мере, она дает мне оперировать. В отличие от Левина…

– Я Тревор, – говорит он, протягивая руку.

Рука у него теплая, но обычная, не привлекательная.

Не такая, как у…

– Грейс, – отвечаю я.

– Слышал. – Он открывает отчет МРТ. – Ты ведешь пациентку из двадцать третьей палаты?

Я киваю.

– У нее нестабильное повреждение Лисфранка[89]. Скорее всего, потребуется операция.

Лисфранк? Это же что-то со стопой, верно?

– А, так ты ортопед, – догадываюсь я и вздыхаю. – Черт. Эта женщина на тридцать восьмой неделе беременности.

Он усмехается.

– Именно. Я поговорю со своим куратором, а ты – со своим. И мы вместе составим план действий.

– Хорошо.

Тревор выходит из учетной записи и поворачивается ко мне.

– Может, дашь мне свой номер? Так будет проще координировать процесс.

Я моргаю.

– Проще? Чем что?

Он сжимает губы, безуспешно пытаясь скрыть улыбку, и наклоняется ко мне:

– Я просто хочу узнать твой номер.

– О… о!

Я чувствую, как щеки у меня предательски алеют, и, запинаясь, диктую цифры.

Стоп. А я вообще хотела этого? Почему я так неловко себя чувствую? Стоит незнакомцу заговорить со мной, и я превращаюсь в комок нервов.

Но уже слишком поздно – номер у Тревора.

Я внимательно изучаю его лицо в поисках признаков предвзятости.

Слышал ли он слухи обо мне? И верит ли в них?

Внезапный крик заставляет меня вздрогнуть.

– Куда подевалась эта Грейс?!

Я вскакиваю.

– Я здесь, доктор Ла-Шей.

Она снова смотрит на меня так, словно видит впервые. Холодный взгляд, без намека на узнавание.

– Вы доктор Роуз?

Я изо всех сил сдерживаю улыбку.

– Да. Сапфир Грейс Роуз.

– Хорошо. Идемте. Доктор Эколс по-прежнему занят.

Помахав Тревору на прощание, я следую за Ла-Шей в операционную.

Может, эта женщина и чокнутая, но она позволяет мне провести почти всю операцию, практически не вмешиваясь.

Маленькая, но все же победа, верно?

А после операции я невольно улыбаюсь, глядя на пришедшее сообщение.

Хочу ли я этого?

Заигрывание с Джулианом вызывает у меня приятный трепет и волнение и при этом кажется удивительно естественным. Но мысль о флирте с кем-то другим по-прежнему представляется довольно неловкой.

Вернувшись домой, я беседую с родителями по видеозвонку, а затем, прихватив ноутбук и карточки, иду к Джулиану, как мы и договаривались.

Он почти мгновенно откликается на стук, но открывает дверь ровно настолько, чтобы продемонстрировать свое лицо.

– О, привет. Как дела?

Я усмехаюсь при виде узкой щели, в которую он выглядывает, и демонстрирую ему свои карточки.

– Разве у нас не было планов позаниматься сегодня вечером?

– Ой… эм…

Он колеблется, бросая взгляд вглубь квартиры.

Мои плечи невольно опускаются.

– Я что-то перепутала?

– Да. – Он понижает голос и торопливо добавляет: – Слушай, может, мы сделаем это завтра? Ты не против?

– Нет, хорошо. Извини, что побеспокоила. – Я смотрю на его руку, вцепившуюся в дверь, и у меня возникают подозрения. – Там что, кто-то есть?

– Эм… – говорит он, и я тут же краснею, чувствуя себя ужасно неловко.

– Прости. Как бестактно с моей стороны. Это не мое дело.

– Нет, это не…

Его прерывает женский голос изнутри квартиры:

– Джулиан, кто там? Кто-то пришел?

Он прикрывает глаза и медленно выдыхает. Его пальцы ослабляют хватку на двери, но не успевают ее отпустить, как та резко распахивается.

В дверном проеме стоит девушка. С шелковистыми темными волосами, потрясающей фигурой и длинными ногами.

Смущение захлестывает меня, и я невольно опускаю взгляд. Но вместе с ним приходит и другое чувство… ревность.

Стоп! Ревность? Это же абсурд.

Сегодня субботний вечер. Совершенно логично, что Джулиан ходит на свидания и приводит девушек в свою квартиру. Очевидно, что он не хочет тратить законный выходной на зубрежку в компании с занудной соседкой снизу.

Какая же я дура.

Но прежде чем я успеваю себя остановить, в голове всплывает образ Джулиана, нежно обнимающего ребенка, и моя душа увядает.

– Твои яйцеклетки умирают, – язвительно шепчет внутренний голос, забрасывая сознание плачущими смайликами.

Смешно. Мне всего лишь двадцать семь!

Я ведь даже не хочу его. Он просто… симпатичный. Или что-то в этом роде.

– Кто это, Пу?

В голосе девушки нет ни намека на подозрение, скорее он… наполнен триумфом?

Джулиан вздыхает и обращается к ней:

– Прошу тебя, не делай того, что задумала.

– О чем это ты?

Незнакомка хватает меня за запястье и рывком затаскивает в квартиру. Я спотыкаюсь о порог, инстинктивно прижимая к груди ноутбук и карточки.

Мой взгляд мечется между Джулианом и его гостьей, и в голове вдруг что-то щелкает. Бездонные глаза этой прекрасной молодой женщины кажутся до боли знакомыми.

Она протягивает мне руку.

– Я Тори Сантини.

Сантини.

Волна радости захлестывает меня, и я моментально проникаюсь к ней симпатией.

– О… – Я пожимаю ей руку, пытаясь скрыть облегчение за широкой улыбкой. – Я Грейс. Грейс Роуз.

Глаза Тори загораются тем же теплым светом, что и у ее брата, и она переводит взгляд на Джулиана.

– Это Красное Платье?

Я отпускаю ее руку.

– Ты знаешь о моем платье?

– М-м-м. – Она прищуривается, глядя на Джулиана. – Похоже, ты хранил секреты.

Джулиан хмурится.

– Мы работаем и учимся вместе. Вот и все.

О. Ну, вообще-то, мы вроде как друзья, Джулиан.

Почему он рассказал ей о моем платье? Уф. Хотела бы я не знать этой сбивающей с толку крупицы информации.

– Тогда почему ты пытался ее спрятать? – язвительно интересуется его сестра и плюхается на диван.

– Именно поэтому, Тори. – Джулиан поворачивается ко мне с виноватым видом. – Прости. Все мои сестры чересчур любопытны, но она – худшая из всех. Я совсем забыл, что ты придешь, потому что кое-кто нагрянул без предупреждения.

Он бросает многозначительный взгляд в сторону Тори, но та лишь пожимает плечами.

– Ты же знаешь, что я ничего не планирую заранее, Пу. К тому же если бы я тебя предупредила, то не получила бы удовольствия наблюдать за этой сценой. – Она хлопает по дивану рядом с собой. – Занимайтесь и не обращайте на меня внимания.

Мой неуверенный взгляд встречается со взглядом Джулиана, и он проводит рукой по лицу.

– Перенесем это на другой раз, ладно? Так будет лучше. Поверь мне.

Я киваю, борясь с навязчивым чувством разочарования.

Джулиан, словно уловив это, наклоняет голову и внимательно изучает мое лицо.

– В чем дело?

Жар снова заливает мои щеки.

Ну почему это всегда происходит в его присутствии?

– Просто я… сделала для тебя новые карточки.

Уголки его губ дрожат, и он прикрывает рот рукой, стараясь сдержать улыбку. В его глазах вспыхивают веселые искорки.

– Что?

Я прижимаю ноутбук к груди, крепко обнимая его.

– Ты… ты такая…

– Милая? – Тори пристально смотрит на Джулиана. – Очаровательная? Нежная?

Джулиан не отводит от меня своего хищного, изучающего взгляда, словно оценивает добычу. А в его глазах мерцает тьма.

– Чудна́я.

Меня вновь охватывает смущение, и я краснею до кончиков пальцев, хотя не понимаю, чего еще я ожидала услышать от него в присутствии сестры.

Почему я вся вспотела? И почему Джулиан все еще смотрит на меня, а сердце у меня при этом опустилось к матке? Как этот мужчина умудряется пробудить во мне все те желания, которые я похоронила под надгробной плитой с надписью «Снежная Королева»?

Мое либидо пробуждается с яростью голодного зверя, и мне срочно нужно взять его под контроль.

– А ведь Джулиан наверняка знает, как его усмирить…

Нет! Только не это!

Чувствуя, что охрипла, я произношу:

– Кажется, мы уже установили, что мы оба немного странные, но это неважно. Я пойду. Тебе нужно побыть с сестрой. Карточки подождут.

– Тебе и правда не обязательно уходить, – заявляет Тори, когда я направляюсь к двери. – На самом деле я даже настаиваю, чтобы ты осталась.

– Если честно, я очень устала. Смена была выматывающей.

– Ну пожалуйста, останься! – Тори вскакивает и хватает меня за руку. – Мы посмотрим «Нетфликс», и я приготовлю «Кровь единорога». Все за?

– О! «Кровь единорога»?

Улыбка так и рвется наружу, но я прикусываю губу, стараясь сдержать ее.

Тори победно вскидывает руки.

– Ура! Она остается!

После чего берет мой ноутбук и карточки, кладет их на стол у двери, хватает меня за руки и ведет к дивану. Джулиана постигает та же участь, и его усаживают рядом со мной.

– Тори. – В его голосе слышится предупреждение.

– Не благодари, – нараспев отвечает она и исчезает на кухне.

Я провожаю ее взглядом.

– Думаю, Тори считает, что я на тебя запала.

– Нет, – вздыхает он. – Она думает, что это я запал на тебя.

– О.

Мне следовало надеть шорты. Легинсы оказались не самым удачным выбором с учетом постоянного жара, вспыхивающего под кожей в присутствии Джулиана.

– Может, стоит сказать ей, что мы заклятые враги?

Джулиан фыркает.

– Нет уж. Тори лишь станет стараться еще больше. Тебе не обязательно оставаться, если не хочешь. Она весь вечер будет из кожи вон лезть, стараясь нас свести.

Непослушная прядь падает ему на лоб, и меня непреодолимо тянет ее убрать. Легким касанием пальцев я откидываю его волосы назад и тут же возвращаю руку на колени.

– Я не против, если ты тоже не против. Ты хочешь, чтобы я осталась?

Этот мужчина использует зрительный контакт как оружие. Джулиан одним взглядом способен лишить меня кислорода.

– Да, – бормочет он. – Я хочу, чтобы ты осталась.

У меня сама собой возникает улыбка, и меня захлестывает радость.

– Почему она называет тебя Пу?

Переносица у него краснеет.

– О. Эм. Это просто шутка.

Будто околдованная его взглядом, я едва замечаю этот уклончивый ответ. С такого близкого расстояния янтарный цвет, скрывающийся в глубине его глаз, заигрывает с моим здравомыслием.

Джулиан наклоняется ко мне, делает вдох и…

– Где у тебя апельсины, Пу?! – кричит Тори из кухни.

Он закрывает глаза и отстраняется.

– Ненавижу тебя, Виктория.

Я тихо хихикаю.

Тори выглядывает из-за угла, ухмыляясь:

– Я все расскажу маме.

– Ты влюблен в нее?

Я сверлю Тори взглядом через стол, заставленный бокалами с «Мимозой»[90]. С тех пор как мне исполнился двадцать один год и мы получили возможность легально наслаждаться утренним шампанским, походы на бранч стали для нее любимым ритуалом.

Она уезжает завтра и поэтому настояла на том, чтобы мы сходили в ресторан. Было требование пригласить еще и Грейс, но иногда я все же добиваюсь своего.

Наш столик у окна в шумном гастропабе завален едой и напитками.

С потолка свисают хеллоуинские украшения. Пауки, ведьмы и призраки, словно живые, кружатся в потоках воздуха, нависая над нами.

Я бросаю в нее обертку от соломинки.

– Можешь, пожалуйста, перестать спрашивать меня об этом?

– Перестану, когда ты ответишь.

– Уже ответил. – Я делаю глоток шампанского с добавлением сока. – И не раз.

Она закатывает глаза.

– Неискренне.

– Если ты и так все знаешь, то зачем продолжаешь спрашивать?

– Потому что я хочу, чтобы ты это признал. – Она опирается локтями на стол. – Я видела, как ты на нее смотришь. Эта щенячья преданность во взгляде… Ты даже на Карли так не смотрел, а ведь приводил ее домой знакомить с мамой.

– Карли отказывала в сексе, пока я этого не сделал.

Тори открывает рот от удивления, а затем разражается смехом.

– И ты купился на это?

– Секс – мощный мотиватор, Тори.

– Отсюда и щенячья тоска по Грейс с ее карточками, – говорит сестра с широкой улыбкой.

– Это не тоска, а раздражение.

Тори фыркает.

– Ну да. Раздражение оттого, что она не пустила тебя к себе в трусики.

Я протяжно выдыхаю.

– Ты заметила, что я никогда не лезу к тебе с вопросами о личной жизни?

Виктория отмахивается от меня, словно от назойливой мухи.

– Это потому, что у меня ее нет. Она замечательная, Пу. Маме бы она понравилась.

Я знаю.

– Мы можем поговорить о чем-нибудь другом?

– Но, Джулиан…

– Она не заинтересована, Виктория.

Мой голос становится резче и громче, из-за чего несколько посетителей за соседним столиком бросают на нас любопытные взгляды.

Виктория пристально смотрит на меня.

– Ты слепой?

– Нет…

Она закатывает глаза.

– Ты мужчина, поэтому ответ на этот вопрос – однозначное «да». Просто поверь мне. Ты ей нравишься.

Я ищу в ее карих глазах и плотно сжатых губах намек на шутку.

– Врешь.

Тон у нее смягчается.

– Зачем мне врать о таком?

Это… не может быть правдой, верно?

В голове проносятся последние пара месяцев: переплетенные пальцы у бассейна, случайное касание ее руки в лифте и тот мимолетный проблеск разочарования, когда она поняла, что в моей квартире другая девушка. Первый эпизод был моей инициативой, второй – случайностью, которую я мог невольно приукрасить в своем сознании, а последний можно списать на ее недовольство тем, что я выбрал свидание вместо учебы – то, чего Грейс сама никогда бы не сделала.

Вот только в последнее время, когда она смотрит мне в глаза, я замечаю нечто большее. Раньше я игнорировал это, списывая на привычку и зарождающуюся дружбу. Но, возможно…

Внутри меня вспыхивает электрический разряд, тонкой нитью сплетенный с надеждой. Эта искра меняет химию моего тела, наполняя его бессмысленным приливом эндорфинов. Я морщусь, пытаясь остановить этот процесс, но тщетно. Надежда уже поселилась во мне, а вместе с ней – и страх разочарования.

– Джулиан?

Встречаюсь взглядом с Тори, стиснув челюсть.

– Я больше не хочу об этом говорить.

Она кивает, опустив глаза.

– Еще «Мимозы»?

В ночь ежегодной вечеринки Ашера по случаю Хеллоуина Грейс распахивает передо мной дверь своей квартиры, сияя широкой улыбкой.

На ней облегающее платье-корсет в багрово-фиолетовых тонах, ниспадающее до пола, а плечи окутывает фиолетовая накидка. Дьявольски-красная помада, темные тени и кокетливая мушка на подбородке завершают ее образ.

– Ты… куртизанка? – спрашиваю я.

Ее плечи поникают.

– Я Сара Сандерсон[91].

Я ломаю голову.

– И я должен знать, кто это?

Грейс вздыхает.

– У тебя что, было тяжелое детство? Как можно не знать «Фокус-покус»?

– Ах да. Ведьмы. Припоминаю.

Удовлетворенно улыбнувшись, Грейс берет свой телефон и засовывает его в вырез платья.

Это же неудобно…

Она осматривает мой наряд.

– А ты кто?

Я терпеть не могу наряжаться, но Ашер настаивал, что без костюма вход на вечеринку запрещен.

«И костюм должен быть маскарадным, Сантини. Никаких появлений в повседневной одежде с заявлением, что ты „просто парень“».

Грейс, уперев руку в бок, оценивающе смотрит на меня. Под ее пристальным взглядом я с неохотой надеваю маску и поднимаю капюшон.

Она тут же довольно улыбается.

– Кайло Рен?[92]

Я утвердительно киваю.

– Сам отпрыск тьмы?

– Мы можем идти?

Она цепляется за мою руку.

– Сфотографируйся со мной.

– Что? Нет.

Я отступаю, но она все еще держится за меня.

– Пожалуйста, Джулиан. Я должна запечатлеть свою встречу с Беном Соло.

Пытаюсь освободить руку из ее захвата, но Грейс тянет за нее. А когда я разворачиваюсь, она запрыгивает мне на спину и делает селфи, пока я тщетно пытаюсь сорвать маску.

Она хихикает у меня над ухом, обнимая меня за плечи, и все ее восхитительное тело прижимается к моей спине.

Может, Тори была права? Это сигнал?

Я перестаю сопротивляться.

– Ну что, фотография получилась? Тебя подкинуть до машины?

Грейс, все еще смеясь, убирает телефон обратно в корсет, соскальзывает с меня и запирает дверь своей квартиры, после чего прячет ключ в тот же «сейф».

Интересно, что еще она там скрывает? Неужели в этих платьях есть какие-то тайники, о которых я не знаю?

– Спасибо, что подвозишь, – говорит она, когда мы выезжаем с парковки.

Это предложение вырвалось спонтанно. Я просто представил себе поездку к Ашеру и обратно только вдвоем. Но если я действительно хочу завоевать Грейс, мне нужно собраться с духом и действовать решительно. Иначе все это какой-то детский сад.

Страх быть отвергнутым очень силен – ведь мне предстоит работать с ней еще два года, продолжая испытывать к ней чувства, в то время как Грейс будет чувствовать неловкость.

Нет уж, спасибо.

– Не за что, – отвечаю я, глядя на ее профиль. – Взволнована?

Ее дьявольски-красные губы расплываются в яркой улыбке.

– О да. Ашер пообещал, что будет весело.

В этот момент мой желудок болезненно сжимается.

Что еще Ашер ей пообещал? Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как он проявил к ней интерес, а воз и ныне там. Или мне только так кажется? Вдруг у них тайная связь и они безумно влюблены? И Фоули, пока она занимается со мной каждую ночь, ждет ее в постели, чтобы заставить стонать? А может, он попытался и Грейс ему отказала? Такой вариант согревает мне душу.

Всю дорогу мы спорим из-за музыки, а как только приезжаем на место, Грейс убегает на поиски подруг.

Я теряю ее из виду, когда мы с Максвеллом погружаемся в увлекательную партию покера с несколькими другими гостями.

Вечеринка отличается большим размахом. Среди гостей – ординаторы всех направлений, большинство наших лечащих врачей и даже некоторые медсестры.

Когда партия в покер завершается, я окунаюсь в пьяную суматоху.

Рейвен и Алеша одеты как две другие сестры Сандерсон, и ближе к полуночи все три выходят к караоке-машине, установленной в гостиной. Они покачиваются под You Don't Own Me Лесли Гор[93], касаясь юбками пола.

Затем к ним на сцене присоединяется Ашер и они поют Come Little Children[94], которая оказывается гораздо более мрачной и с бо́льшим количеством куплетов, чем я думал.

Пока звучит песня, я наливаю содовую и, заслушавшись мелодичным, почти завораживающим голосом Грейс, не сразу замечаю, как стакан переполняется. Липкая жидкость заливает руку. Выругавшись, я хватаю бумажное полотенце, чтобы вытереть пролитое, а подняв взгляд, вижу, как Грейс наклоняется к Ашеру, чтобы петь в один микрофон. И когда они поют дуэтом, на лицах у них сияют улыбки.

Уф.

Скручивающая боль под ребрами заставляет меня невольно взглянуть на стройные ряды бутылок. Глоток чего-нибудь крепкого сейчас был бы как нельзя кстати, помог бы расслабиться. Но вместо этого я выхожу на улицу.

В полумраке мерцает костер, вокруг которого оживленно беседует небольшая компания.

Мне стоит немалых усилий сдержать стон, когда я замечаю приближающуюся ко мне Ребекку. Став старшим ординатором, она, кажется, располагает большим количеством свободного времени и по-прежнему не упускает возможности намекнуть на свой интерес.

Слышал, у нее появился парень, но, судя по блеску в ее глазах, сегодня вечером она явно свободна.

Ребекка улыбается мне:

– Привет, Джулиан.

– Привет, Бекка. Веселишься?

– Э-э… – Она морщится. – Я сегодня за рулем, так что…

Я усмехаюсь, потряхивая стаканом с колой.

– И ты? – Она протягивает руки к костру. – Отстой.

Пожав плечами, я тоже тянусь к огню. Приятное тепло сразу же обволакивает кожу.

– Всегда можно заказать «Убер», наверное.

Бекка задумчиво склоняет голову то в одну, то в другую сторону.

– Не-а.

Пьяный смех и выкрики вокруг нас привлекают мое внимание.

– Можно задать тебе вопрос? – спрашивает Ребекка. Огонь озаряет ее лицо, и отблески пламени мерцают на ресницах и светлых волосах. Она поджимает губы. – Проблема… во мне?

О. Ладно. Значит, мы все-таки это делаем.

Я не притворяюсь, что не понимаю, о чем она говорит, хотя мне бы очень этого хотелось. Несмотря на жар пламени, мою шею и торс пробирает колючий холод.

Ложь отдает горьким привкусом, но причинять ей боль тоже не вариант, поэтому я выбираю компромисс:

– Невозможно контролировать влечение, Бекка.

– То есть я тебя не привлекаю?

Мое секундное колебание заставляет ее поморщиться.

– Неважно. – Она качает головой. – Я не хочу знать. Не понимаю, зачем я вообще об этом спросила.

– Бекка, ты замечательная…

– Серьезно, Джулиан. – Ее голос становится резким. – Я не хочу знать.

Я поднимаю руки в знак капитуляции. Она отмахивается от меня и уходит не оглядываясь. Наверное, я должен чувствовать себя виноватым, но вместо этого меня охватывает волна облегчения. Эта глава наконец-то закрыта.

Спасибо, Вселенная.

Меня привлекает скамейка в дальнем углу террасы. Во дворе какие-то пьяные идиоты запускают старые фейерверки и визжат от восторга. Абсолютно трезвым наблюдая за ними из своего тихого убежища, я нахожу их шумное веселье немного навязчивым, но в то же время заразительным.

Рядом со мной плюхается пьяный и довольный Ашер.

– Сантини!

– Привет, Ашер.

– Хорошая вечеринка, да?

Его слова звучат невнятно.

– Лучшая.

Он смеется и хлопает меня по плечу.

– Ты… – Я пристально смотрю на него, разглядывая накладные усы и очки. – Переоделся доктором Ченом?

Его глаза искрятся весельем.

– Круто, правда?

Я киваю на вышитое имя на его белом халате.

– Ты даже украл его халат.

Ашер отмахивается.

– Ерунда. Он и не заметит.

Его голова склоняется набок, а на лице расползается глупая улыбка.

– Может, принести тебе воды, приятель?

– Не-а. Все в порядке. – Он прислоняется головой к стене дома. – Мне просто нужна минутка.

Запах горящего дерева смешивается с прохладным октябрьским воздухом, и я расслабляюсь, вдыхая его полной грудью.

– Хорошая ночь, правда? – бормочет он.

Я изучаю его лицо, барабаня пальцами по колену.

– Ты выглядишь… счастливым.

Его глаза распахиваются.

– Да, я…

Напряженный женский голос из-за угла прерывает его:

– Подожди. Нет.

Я прислушиваюсь к нему и произнесенным им словам.

Это голос Грейс. И ее протест.

Мое тело напрягается.

Ашер смотрит в сторону угла, а после на меня.

– Это была…

– Не ломайся, Грейс.

Чей это голос?

Ее мольбы становятся тише.

– Извини. Перестань, пожалуйста…

– Да ладно тебе. Я видел, как ты на меня смотришь, и слышал, что тебе нравится.

Мы с Ашером вскакиваем и бросаемся к лестнице, ведущей к боковой части дома.

Голос Грейс срывается:

– Что? Извини. Я не хочу… нет. Тревор, прекрати. Я…

Ее слова тонут в шуме крови в ушах, и все мои мысли сводятся к двум первобытным инстинктам: убить его и спасти ее.

Я почти не ощущаю холода, когда вылетаю из-за угла и вижу происходящее. Тревор держит Грейс за талию и прижимает к деревянному забору, а она отворачивается, уклоняясь от его настойчивых поцелуев.

Не успев осознать, что делаю, я хватаю его за руки, оттаскивая от нее. Грейс спотыкается, наступив на подол своего фиолетового плаща, но Ашер успевает ее подхватить.

– Отвали от меня! – кричит Тревор и замахивается, но он пьян в стельку, поэтому увернуться от его удара оказывается проще простого.

Я ожидаю, что он прекратит попытки, но придурок продолжает нарываться, вынуждая меня действовать. Удар кулака в челюсть отзывается взрывом боли в костяшках. Он валится на землю, изрыгая проклятия.

– Какого хрена, Сантини?! – хрипит Тревор, прижимая руку к лицу.

Я указываю на Грейс, не глядя на нее.

– Ты не слышал, что она сказала «нет»?

В глазах у него отражается замешательство.

– Я… что?

– Ты набросился на нее. – Я поворачиваюсь к Грейс, которая дрожит в объятиях Ашера. – Все в порядке?

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами и прикрывает рот рукой, но все же кивает.

Ашер медленно отпускает ее. В мгновение ока от веселого пьяницы не остается и следа. Его лицо становится жестким, и он не спеша двигается к Тревору. В его глазах я вижу отблеск той же темной злости, которая клокочет в моей груди.

Он наступает Тревору на руку.

– Убирайся из моего дома и никогда сюда не возвращайся.

Мой ноющий кулак невольно сжимается, когда этот урод, прижимая руку к себе, поднимается на ноги и пятится.

– Я… я не хотел… Сожалею…

Убей его. Медленно.

– Держись от нее подальше, – цежу я сквозь зубы. – Я убью тебя, если ты еще хоть раз к ней приблизишься.

Тревор бросается к воротам, на ходу вытаскивая телефон. Когда он скрывается из виду, я поворачиваюсь к Ашеру, и тот кивает мне. После чего я перевожу свой взгляд на Грейс.

Ее глаза широко распахнуты, а бледное лицо ярко выделяется в темноте.

Ашер шагает к ней.

– Ты в порядке?

Но вместо того чтобы ответить ему, она бросается ко мне, обвивая мою шею руками так крепко, что я чуть не задыхаюсь.

– Спасибо.

Ее губы касаются моей кожи, когда она говорит, и все волоски на моем теле встают дыбом.

Я поднимаю голову и смотрю на Ашера. Он застыл словно громом пораженный, с приоткрытым от изумления ртом, глядя на Грейс в моих объятиях.

– Когда я говорю «нет», это не пустой звук. Я отталкивала его, а он… он не останавливался… и…

Я осторожно касаюсь ее ребер, словно боясь спугнуть. Грейс не вздрагивает, позволяя мне обнять ее, и я прижимаю ее крепче, отвечая на объятие. Ее аромат окутывает меня, проникая глубоко внутрь меня, смешиваясь с теплом и какой-то щемящей тоской. Меня влечет к этому запаху, словно к розе с шипами, острыми и цепкими. Уверен, расставание с ним оставит незаживающие шрамы.

Ашер проносится мимо нас с искаженным гримасой лицом.

Я вздрагиваю.

– Ашер… – окликаю я его, но он меня игнорирует.

Грейс не пытается вырваться из моих рук.

– Почему ты извинялась перед ним? – шепчу я ей на ухо.

Она прижимается еще ближе.

– Мне было неловко. Ну… что я не хотела его…

– Грейс. Тебе никогда не нужно извиняться за то, что ты не хочешь, чтобы тебя целовали.

Ее хватка ослабевает, и она поднимает голову, чтобы посмотреть мне в глаза.

– Я не говорила, что не хочу, чтобы меня целовали. Я лишь имела в виду, что не хочу его поцелуев.

Стоп. Неужели… это значит…

Сверкающие огни заставляют мою кровь закипеть и затрепетать от жара. Каждый удар сердца отзывается ослепительным сиянием, словно Грейс проникает в мои вены и поджигает их изнутри. Тьма скрывает выражение ее лица, но в глазах танцуют отблески света, когда она изучает меня.

– Джулиан, – мягко говорит она.

– Да?

Грейс улыбается, убирает руки от моей талии и кладет их мне на плечи.

– Вообще-то, я надеялась сегодня оказаться в твоих объятиях.

Что?! Она действительно призналась в этом вслух? И насколько сильно она желает оказаться в моих объятиях? Потому что я умираю от желания узнать, какая она на вкус.

Ее губы совсем рядом и манят своим алым цветом. Но…

– Ты пьяна, – констатирую я.

– Я не пьяна, – возражает Грейс, покачнувшись. – Я… падаю.

– Ого, – выдыхаю я, хватая ее за руки, чтобы поддержать.

Ее ботинки скользят по мокрой, усыпанной листьями земле.

Грейс прижимает ладонь ко лбу, театрально морщась.

– Думаю, мне пора домой, Джулиан.

– Да. – Я несколько раз поглаживаю ее руки. – Только давай попрощаемся с другими, ладно? Ты сможешь дойти?

– Нет, – отвечает она, но, к моему удивлению, идет довольно ровно.

Я направляюсь к дому следом за ней.

– Сколько ты выпила?

– Все, Джулиан. Я попробовала все имеющиеся здесь напитки.

Она исполняет неуклюжий танец, поднимаясь по ступенькам заднего крыльца, и каждый ее шаг громко отзывается в тишине.

Большинство гостей столпились у костра.

– Куда это вы двое улизнули? – спрашивает Рейвен.

– Конечно же, заниматься сексом за углом, – невнятно бормочет Грейс, неопределенно махнув рукой в сторону темного участка сада. – Разве не так все думают?

– Нет! – выпаливаю я, привлекая к себе слишком много внимания. Ей совершенно не нужны эти новые сплетни. – Нет. Нет, нет и нет. Ничего такого не было. Нет.

Из тени позади Рейвен возникает Ашер, его лицо искажает хмурая гримаса, и, не говоря ни слова, он скрывается в доме.

Пьяная Грейс смотрит на меня с укоризной.

– Это была шутка. Боже! Неужели ты не мог проявить свое отвращение чуть тише?

Отвращение? Отвращение?!

Ее слова вызывают тихий смех, но вскоре все возвращаются к своим разговорам.

Как, черт возьми, она могла так подумать?

Но, возможно, сейчас это к лучшему. Я смогу без лишнего шума отвезти домой раздраженную и разгневанную Грейс. У меня в этом деле предостаточно опыта. Гораздо сложнее будет справиться с тоскующей, пьяной Грейс, которая жаждет моего поцелуя.

Мне нельзя ее целовать.

Не тогда, когда она пьяна, а я болезненно трезв.

Поэтому я улыбаюсь ей своей безразличной улыбкой и говорю:

– Могу выкрикнуть свое отвращение погромче, если ты так хочешь.

Алеша, Максвелл и Рейвен подходят ближе и прислушиваются. Огонь, сверкающий в глазах Грейс, завораживает. Кажется, она замышляет, как отправить меня в самый глубокий круг ада и успеть вернуться на вечеринку до ее завершения.

– Я уничтожу тебя, – мурлычет она тихо, и я ничего не могу с собой поделать, когда в моей голове вспыхивает фантазия[95]: Грейс забирается на меня, заставляя меня лежать неподвижно, а сама скачет на мне, как на своем личном вибраторе.

Кажется, она меня уже уничтожила.

– Удачи, – говорю я. – Готова ехать домой?

Алеша смеется, обнимает Грейс и шепчет ей что-то на ухо.

Максвелл толкает меня в плечо, когда я пожимаю ему руку. В его глазах мелькает понимающий блеск.

– Наконец-то сегодня повезет, братан?

– Она пьяна, друг.

Максвелл бросает многозначительный взгляд на Грейс, которая ведьмовски хохочет над чем-то, что сказала Алеша.

– Ладно, может, ты и прав. Облом для тебя.

– И так всегда у меня.

Я усаживаю Грейс в свой пикап и убеждаюсь, что она пристегнута ремнем безопасности.

На полпути домой она склоняет голову в мою сторону.

– Ты ведь на самом деле не испытываешь ко мне отвращения, правда?

– Нет, – отвечаю я без раздумий и бросаю на нее взгляд. – Ты прекрасна.

Ее довольная улыбка поражает меня прямо в сердце. Грейс делает одну из лучших вещей, которые может сделать женщина: просто принимает комплимент. Без ложной скромности и попыток его оспорить. Никаких вопросов, призванных вытянуть из меня еще больше похвалы.

Она смотрит мне в глаза и заплетающимся языком произносит:

– Спасибо. Приятно слышать.

Я поглаживаю ее руку.

– Почему ты предложил быть трезвым водителем? – спрашивает она.

– Чтобы ты могла повеселиться.

– Но мы могли бы заказать «Убер».

Мой большой палец отбивает нервный ритм по рулю.

– Просто… лучше, если я не буду пьян рядом с тобой.

Грейс расправляет плечи, но говорит все еще немного заплетающимся языком:

– Интригующее заявление. И я хотела бы услышать пояснения.

Я украдкой смотрю на ее красивое лицо.

– Когда я пьян, то говорю слишком много правды.

– Хм-м, – тянет Грейс. Ее пьяная улыбка одновременно тревожна и очаровательна. – Сегодня произошло что-то важное, что я хотела запомнить, но все вылетело у меня из головы.

Я невольно смеюсь.

– Это когда ты прыгнула ко мне в объятия?

Между ее бровями залегает очаровательная морщинка.

– Когда, черт возьми, я прыгала к тебе в объятия?

Мы стоим на светофоре, и я поворачиваюсь к ней.

– Серьезно?

Она моргает примерно миллион раз за четыре секунды.

– О чем мы вообще говорим?

– Мне стоит беспокоиться о твоем гиппокампе[96], Грейс?

Удовольствие зажигает ее улыбку, глаза сияют, а голос становится хриплым.

– Ты назвал меня Грейс.

Черт возьми.

Она никогда еще не смотрела на меня так. Со смесью нежности и… желания. Как будто ей хочется одновременно обнять меня и сорвать с меня одежду.

От неожиданности я теряю дар речи, и вся кровь отливает от мозга вниз.

Да я готов вывести твое имя языком на клиторе, если ты продолжишь так на меня смотреть.

За нами сигналит клаксон, и я вздрагиваю. Зеленый свет освещает ее восторженное лицо. Я напоминаю себе, где нахожусь и что делаю, а потому не смею смотреть на Грейс снова, пока мы не добираемся до дома.

На парковке комплекса она покачивается при ходьбе, и ее фиолетовый плащ подметает влажную землю. Нас обволакивает холодный воздух, пахнущий дымом от костра и дождем. Вокруг царит оживленная атмосфера: люди в хеллоуинских костюмах спешат на вечеринки или возвращаются с них.

Дойдя до своей площадки, Грейс поворачивается, оставляя меня на ступеньку ниже.

– Спасибо, Кайло Рен. Первый Орден проживет еще один день.[97]

Искорка юмора в ее карих глазах заставляет меня усмехнуться.

– Для тебя я Бен.

Она хихикает.

– Знаешь, у меня наконец-то заканчиваются для тебя отрицательные персонажи.

Я делаю последний шаг, вторгаясь в ее личное пространство.

– Может, ты просто поняла, что я не так уж и плох? – произношу я, поддаваясь нахлынувшему желанию.

Мои пальцы скользят сквозь мягкие волны ее волос, а наклонившись ближе, я вдыхаю пьянящий аромат ее кожи.

– Я хочу тебя поцеловать.

Ее улыбка расцветает, словно солнце.

– Давно пора.

Что?

– Ты ждала этого? – удивляюсь я.

Грейс медленно кивает, не переставая улыбаться.

– Слишком много об этом думаю.

Я смотрю на ее соблазнительные губы, и желание сократить расстояние между нами почти разрушает мое самообладание.

– А ты хоть вспомнишь об этом после?

Она пожимает плечами, и из моей груди вырывается разочарованный стон.

– Я очень хочу, чтобы ты это запомнила.

Тихое бормотание резонирует в ее груди, как мурлыканье.

– Тогда тебе, наверное, стоит подождать.

Из соседней квартиры выходит пара, и мы отступаем в тень, пропуская их вниз по лестнице.

– Если я буду ждать, ты передумаешь. – Мои пальцы глубже погружаются в ее волосы. – Когда ты трезвая, то презираешь меня.

Это неправда, но я жажду услышать ее опровержение. Признание.

Скажи мне, что ты чувствуешь.

– Ты так думаешь? – Она касается моей груди. – Тогда, полагаю, тебе придется постараться.

Склонив голову набок, я встречаю ее вызывающий взгляд.

– Тебе хочется, чтобы я добивался тебя, Грейс? Я буду, если ты сейчас же признаешь, что не ненавидишь меня.

На ее лице появляется лукавое выражение, и она наклоняется ко мне, вызывая новый прилив желания.

– Если бы Трезвая Грейс ненавидела тебя, Джулиан, то Пьяная Грейс… – Она берет мою ладонь, поднимая ее на уровень глаз и переплетая наши пальцы. – Ни за что не захотела бы, чтобы эти умелые руки оказались у нее под платьем.

Я крепко сжимаю ее ладонь.

Она же не имеет этого в виду, правда? Разве я не просто занудный парень с верхнего этажа, который иногда учится с ней вместе?

И при этом Грейс хочет, чтобы мои руки были у нее под платьем? Она хочет, чтобы я касался ее?

Она пьяна.

Что за черт? Насколько она пьяна на самом деле?

Очевидно, что достаточно.

Трезвая Грейс никогда бы не осмелилась сказать мне такое, и внезапно я жажду этого, тоскую – по ее прямым словам и признанию, что она хочет меня.

Боже, я хочу прижать ее к стене и трахнуть. Просто задрать это платье, обвить ее ноги вокруг себя и заняться с ней грязным, грубым и жарким сексом.

Но вместо этого я отпускаю ее руку.

– Утром ты пожалеешь, что это сказала.

С загадочной улыбкой она тянется на цыпочках и своими дьявольски-красными губами оставляет поцелуй в уголке моего рта.

– Спокойной ночи, Джулиан.

Когда она уходит, ее аромат продолжает окутывать все центры удовольствия у меня в мозге. Сердце словно останавливается, и мир сужается до этой удаляющейся от меня женщины.

Я хочу пойти за ней.

Я хочу убежать от себя.

Я хочу ее.

Эта одержимость преследует меня. Уже несколько месяцев это влечение укорачивает поводок, все туже затягиваясь на моей шее. Я пытался убедить себя, что Грейс меня раздражает. Что она слишком скована, чтобы испытать настоящее удовольствие. Но все это чушь. Ложь, которой я себя кормил, чтобы оправдать свою неспособность приблизиться к ней. Я возвел ее на пьедестал, на который мне самому никогда не взобраться. И он, недосягаемый, навис у меня над головой.

Грейс слишком хороша для меня, но при этом хочет, чтобы я ее касался. И однажды я заставлю ее признать это, даже если это будет означать признание и моих собственных слабостей.

Она хочет, чтобы я ее добивался? Я буду добиваться.

Холодный душ – настоящее испытание, но я отказываюсь поддаваться искушению и мастурбировать, вспоминая Пьяную Грейс, а именно она занимает сейчас все мои мысли.

Я щедро выдавливаю пасту и чищу зубы с излишним рвением, пока случайный взгляд в зеркало не заставляет меня замереть.

Ярко-красная помада пережила душ, отпечатавшись на моей щеке, словно клеймо, выставленное на всеобщее обозрение.

Я достаю телефон и делаю селфи. А затем прячу эту фотографию в заблокированном альбоме, потому что однажды мне понадобится доказательство того, что Грейс Роуз достаточно ослабила бдительность, чтобы прикоснуться ко мне губами.

Голова раскалывается, и я желаю смерти курьеру, стучащему в мою дверь.

Я же попросила их оставить еду на коврике.

Сбрасывая с себя груду одеял, я, пошатываясь, встаю на ноги и распахиваю дверь.

На пороге стоит Джулиан – как всегда, с этой своей фирменной «улыбкой без улыбки» и безупречно одетый. Его волосы идеально уложены, а на носу сидят дурацкие очки, которые ему совершенно не идут.

Я представляю, как дергаю за шнурки его черной толстовки с капюшоном. Не для того, чтобы притянуть ближе. Нет. А чтобы придушить.

Дверь удерживает мой вес, когда я опускаюсь на нее.

– Я думала, это доставка еды.

– Извини, что разочаровал.

Вскинув брови, я жду объяснений этому вторжению в мое похмельное утро.

– Тебе что-то нужно?

Кривая улыбка, словно вспышка, озаряет его дурацкое лицо, делая его еще более очаровательным.

Жар приливает к щекам.

– Что?

Он изучает меня мгновение, наклонив голову.

– Ты… ты ничего не помнишь, да?

На меня накатывает волна нервного напряжения, и позвоночник невольно выпрямляется.

– Что? Почему ты так говоришь? Что я сделала?

О боже.

Что, если я сказала или натворила что-то постыдное?

Вот что бывает, когда поддаешься на уговоры выпить с кем-то стаканчик, Грейс!

Его улыбка вызывает во мне противоречивые чувства. С одной стороны, подступает тошнота, с другой – ощущение легкости, словно в животе затрепетали бабочки.

– Я же говорил, что сегодня зайду тебя проведать. Ты, видимо, забыла.

– О. – Я распахиваю дверь шире, чтобы его впустить, и по венам, словно прохладная вода, разливается облегчение. – Спасибо, что подвез меня домой вчера вечером. Ну… я почти уверена, что это был ты. Ведь так?

Он входит, принося с собой аромат осенних листьев, морозного воздуха и… Джулиана.

– Не за что.

Мой взгляд невольно задерживается на его разбитых костяшках, когда он чешет лоб.

– Что случилось с твоей рукой?

Я хватаю ее и провожу большим пальцем по опухшим суставам.

Из горла у него вырывается слабый смех.

– Ты даже этого не помнишь?

Смутные воспоминания о холодном воздухе и ощущении, что я в ловушке, всплывают на поверхность моего сознания.

– Что, черт возьми, произошло вчера вечером?

– Ух ты! С такой амнезией тебе вообще противопоказано пить.

Я тяну его за руку в сторону кухни.

– Обычно я так не напиваюсь. Поддалась давлению окружающих. Расскажи мне, что произошло.

– Тревор Творек не умеет слышать. Он пытался поцеловать тебя, несмотря на твой отказ.

Я открываю рот от удивления.

Что? И я этого не помню?

Вот видишь! Тебе могли причинить боль.

С холодным покалыванием в груди от стыда я открываю морозильник и хватаю единственный имеющийся у меня гелевый пакет[98] – красные губы из медицинского СПА-салона, где я колю ботокс.

– Так ты его ударил?

– Он попытался ударить меня первым, поэтому я просто ответил. И знаешь, ни капли не жалею. Парни, которые не слышат «нет», заслуживают хорошей трепки. Кстати, не могу поверить, что у тебя компресс в форме дьявольски-красных губ.

Я пытаюсь выудить хоть что-то из черной дыры воспоминаний о вчерашнем вечере, но в голове совершенно пусто. А ведь флиртующие сообщения от Тревора вызывали у меня улыбку на протяжении нескольких недель. Я даже думала, что если он сделает первый шаг, то я, может быть, буду и не против. Ну… может быть.

Он забавный, но не заставлял меня хотеть чего-то большего. Не так, как Джулиан.

К сожалению.

Неужели Тревор действительно полез ко мне? Какого черта?

А Джулиан ударил его. Защитил меня, когда я была наиболее уязвима.

В голове запорхали эмодзи с сердечками, и я тут же себя одергиваю.

Сейчас не время. Не когда меня тошнит и мозг не помещается в голове.

Прижимаю гелевый пакет к руке Джулиана, и он резко втягивает в себя воздух.

– Черт! Как же холодно!

Я крепко держу его, не давая вырваться, и слегка шлепаю по предплечью.

– Постой. Мне нужно больше информации. Что именно произошло?

Джулиан с хрустом поворачивает шею и отводит взгляд.

– Я услышал, как ты говорила «нет», и пошел посмотреть, в чем дело. Тревор прижал тебя к забору во дворе и пытался поцеловать.

– Он… причинил мне боль?

На лице Джулиана появляется странное выражение, и он резко поворачивается ко мне.

– Эм… нет. Не успел.

Мои следующие слова вылетают на одном дыхании:

– Просто… мы с ним много общались в последнее время, и… я думала, что ты, возможно, все не так понял…

Джулиан прожигает меня взглядом.

– Он ведь тебе не нравится, верно? Потому что после вчерашнего вечера…

– Нет! – Я энергично качаю головой. – Нет. Тревор мне не нравится. Особенно если он так поступил. – Тяжелый вздох. – Я просто надеялась… Наверное, я ошиблась насчет него.

Да уж, Тревор оказался настоящим козлом. Похоже, он поверил последней сплетне обо мне насчет того, что я затащила студента-медика на заброшенный восьмой этаж больницы, чтобы научить его… кое-чему.

Какая чушь! Я даже не бываю на восьмом этаже. Там темно, жутко и, очевидно, водятся привидения.

Неужели все мужчины одинаковы?

Я встречаюсь с темным взглядом того, кто стоит передо мной.

Нет. Этот другой, ведь так?

Глаза Джулиана сверкают хищным блеском, а щеки заливаются румянцем. Его голос, острый, как скальпель, проникает в самую душу, когда он произносит:

– Этот парень – полный придурок. Запомни это, если он снова попытается с тобой заговорить.

– Знаю. – В груди у меня возникает неуверенность вместе с тихим предупреждающим звоночком. – Джулиан?

Его губы сжимаются в тонкую линию.

Я делаю шаг ближе.

– Ты злишься?

– Я… – Он запинается и опускает взгляд на наши руки, лежащие на гелевом пакете, покрытом капельками конденсата. – Да. Но не на тебя. А на него. Подумай, что могло бы случиться. Он мог… а ты бы даже не вспомнила об этом.

– Знаю. Я никогда столько не пью. – Стыд приглушает мой голос. – Просто этот вечер вышел из-под контроля.

Его лицо смягчается.

– Ты чувствовала себя в безопасности рядом со своими друзьями. Это вполне объяснимо.

Сквозь неловкость пробивается слабая улыбка.

– Точно. Эм… спасибо.

Уголок его рта приподнимается, ослабляя напряжение в моей груди.

– Ты уже благодарила меня.

Я тут же представляю, как называю его Люцифером, и бросаю «спасибо» как запоздалую любезность.

– Я была груба?

Его завуалированный взгляд заставляет меня застыть на месте, проникая в самую глубину моей души.

Что он там ищет? И что находит?

Джулиан наклоняет голову.

– Нет. Кажется, я нравлюсь Пьяной Сапфир.

Меня разбирает смех.

– Это она тебе сказала? Да у этой дамочки ни стыда, ни совести.

Он пожимает плечами.

– Трезвой Сапфир рано или поздно придется столкнуться с реальностью. Наши пьяные личности редко лгут.

У меня сжимается желудок.

О боже. Я сказала ему, что он мне нравится? Я этого не переживу.

– Что еще я говорила?

По его лицу медленно расплывается улыбка.

– О нет. – Мое сердцебиение учащается. – Что я тебе наговорила, Джулиан?

Он прикусывает нижнюю губу, но это не помогает скрыть улыбку.

Я прикрываю глаза ладонью.

– Я ляпнула что-нибудь постыдное?

– Ты сказала, что у меня умелые руки.

У меня все внутри холодеет.

Если я сказала это, то какие еще секреты выдала моя пьяная болтовня?

Звук, вырвавшийся из моего носа, – самое непривлекательное, что я когда-либо издавала, и Джулиан смеется.

– А еще ты заявила, что уничтожишь меня.

– О. – Я киваю и тяну его за руку к дивану. – Ну, то есть все было как обычно, да?

Плюхаюсь на самое удобное место, а Джулиан опускается рядом, все еще прижимая гелевый пакет к ссадинам.

– Я бы не назвал это обычным.

– А как бы ты это назвал?

Он усмехается.

– Поучительным.

Я прищуриваюсь.

– Ты что-то недоговариваешь, верно?

– Да. – Его темные глаза встречаются с моими, и отсутствие улыбки на его лице сбивает меня с толку. – Но не волнуйся. Скоро ты все поймешь.

Не думай об этом, Грейс.

– Ладно, позволь мне отплатить тебе. Я заказала еды навынос на целую компанию. Поможешь мне заесть алкоголь жирной пищей и устроить марафон «Нетфликс»?

Джулиан откидывается на спинку дивана рядом со мной. Слишком близко для такого огромного дивана, на котором нет никого, кроме нас. Но я не против. Если бы обнимашки между друзьями были социально приемлемы, я бы с удовольствием свернулась калачиком у Джулиана под боком, наслаждаясь его запахом.

– Мы будем смотреть «Сумерки». Все пять фильмов. Надеюсь, ты не против?

Он хмурится.

– То есть у меня даже нет права выбора?

Я притворяюсь оскорбленной до глубины души.

– У меня похмелье, Джулиан.

– Сам виновата.

Выпятив нижнюю губу, я смотрю на него щенячьими глазками.

– Ну, пожа-а-алуйста.

Он вздыхает.

– Только если мне будет позволено подшучивать над этим бредом, а ты не будешь сравнивать меня с Вольтури.

Ошеломленно моргаю, пытаясь понять, откуда он знает про Вольтури.

– Ты что, смотрел «Сумерки»?

– Нет. Я никогда раньше не видел эти фильмы.

– Значит… читал?

– Ой да заткнись. У меня четыре старшие сестры. К тому же я все надеялся, что Белла одумается и пошлет их обоих к черту.

Я не могу сдержать смех.

В течение следующих нескольких часов я с аппетитом уплетаю лапшу и горячо доказываю, что «Сумерки» – это история любви, а не ужастик, прославляющий домашнее насилие и убийства.

Джулиан словно не замечает гелевый пакет, который я все еще держу лишь для того, чтобы он быстрее согрелся. Когда пакет соскальзывает, я ненароком касаюсь его руки, скользнув пальцами по коже и задержавшись большим пальцем на самой заметной царапине на первом суставе.

Он не отстраняется, и я позволяю себе прижаться к нему. Моя голова уютно устраивается у него на плече, и глаза сами собой закрываются.

От Джулиана исходит ощущение безопасности, которое притягивает меня как магнит.

Он меня спас.

Кожа у него словно покрыта волшебной пылью феромонов, которая проникает в меня, разливаясь по телу обжигающим теплом. Сонливость тянет в свои объятия, и я отчаянно сопротивляюсь желанию уткнуться носом ему в шею.

Может, обнимашки между друзьями – это все же вполне приемлемо?

Или, возможно… мы просто уже не друзья?

На следующей неделе на занятиях по дидактике Алеша с красными глазами сидит рядом со мной с новой дорожной кружкой, на которой изображен сверкающий единорог с витиеватыми буквами, которые складываются в дерзкое послание: «Отвалите на хрен, сучки. Лучше не злите меня, а то я насажу вас на свой рог».

– Ночные смены тебя доконали? – спрашиваю я, чувствуя, как моя собственная сонливость тянет меня в объятия Морфея.

Она кивает.

– Всю ночь не сомкнула глаз. А ты?

– М-м-м-хм-м, – мычу я в ответ.

Единственный плюс ночных дежурств в Винсенте – это то, что в дневную смену работает Джулиан, а не кто-то ужасный вроде нашего куратора Линг Феррис-Смит. Однако это еще и означает, что мы с ним почти не видимся и наши учебные занятия снова сошли на нет.

– Слава богу, нам нужно поторчать тут всего час, – говорю я, и зевок искажает последнее слово.

Ашер выдвигает стул рядом со мной, и я немного меняю положение, чтобы освободить ему побольше места.

– Доброе утро!

– Доброе утро, Грейс, – произносит он нейтральным, даже немного холодным тоном.

Его натянутая улыбка вызывает у меня недоумение.

С ним все в порядке?

Я пристально смотрю на него.

– Что-то не так?

Он медлит, доставая ноутбук из сумки, прежде чем снова взглянуть на меня.

– Почему ты просто не сказала мне, что запала на Сантини? – говорит Ашер, понизив голос.

По моей спине пробегает холодок.

– Что?!

– На Хеллоуин…

– Я ничего не помню про Хеллоуин, – шиплю я. – Джулиан сказал, что Тревор полез ко мне с поцелуями.

Лицо Ашера проясняется.

– Да, Сантини чуть не вырубил этого типа, а я выставил его из своего дома.

Касаюсь его руки в знак благодарности.

– Спасибо.

– А потом ты бросилась в объятия Джулиана и растрепала всем, что переспала с ним.

– Что?!

Оглядевшись, я с облегчением замечаю, что все, включая Джулиана в конце стола, увлечены своими разговорами.

Алеша закатывает глаза.

– Все было совсем не так.

Она быстро пересказывает мне реальную историю и разъясняет мою пьяную шутку, после чего я с облегчением расслабляюсь.

– Неважно. – Ашер открывает свой ноутбук. – Ты просто должна была мне сказать.

– Сказать что?

– Что сохнешь по Сантини.

– Я не…

Алеша сжимает мою руку и едва заметно качает головой. После чего достает смартфон, набирает сообщение, и мой телефон тут же вибрирует.

Почему Ашера это вообще беспокоит?

Я смотрю на него, а после бросаю взгляд на его волосатые ноги.

– Погоди… на тебе что, обрезанные хирургические штаны?

Ашер хмурится.

– Моим ногам иногда бывает жарко.

– Но… – Я указываю вниз. – Ты надел их с ковбойскими сапогами.

Его взгляд встречается с моим, а в голосе наконец звучат знакомые добродушные нотки.

– Я не позволю никому стыдить меня за ковбойские сапоги.

Мой смех затихает, когда доктор Чен садится во главе стола, чтобы приступить к объявлениям. Он упоминает, что через несколько недель начнутся ежегодные собеседования для отбора новых ординаторов. И, в отличие от прошлых лет, когда в них участвовали только врачи, теперь ожидается участие всех действующих ординаторов, даже тех, кто работает в ночную смену.

Я испускаю неслышный стон, обменявшись с Алешей страдальческими взглядами.

– Они что, думают, что мы превращаемся в бесчувственных роботов, которым не нужен сон, когда мы становимся ординаторами? – бормочет Алеша.

Я прикидываю время в уме.

– Это же сорок два часа подряд. Как мы это выдержим?

Она пожимает плечами.

После первого часа лекций ночным ординаторам разрешается уйти, поэтому мы с Алешей мчимся к своим машинам. Чмокнув ее в щеку на прощание, я выезжаю с парковки, и всю дорогу домой мои колонки надрываются песнями Тейлор Свифт.

В тот вечер Джулиан выглядит особенно измотанным при пересменке.

Когда мы усаживаемся в нашей тесной дежурной комнатке, я слегка толкаю его колено своим.

– Что случилось?

Он устало пожимает плечами.

– Нараян. Ей вечно что-то не нравится. – Джулиан потирает лицо руками. – Кроме того, моя подопечная студентка-медик – полная идиотка. Она полезла не в то отверстие, когда попросила меня попрактиковаться в осмотре шейки матки, что привело к довольно забавным последствиям.

Я заливаюсь смехом.

– Не в то отверстие?

– Да, – подчеркивает он с нажимом. – А еще у меня есть пациентка с диссоциативным расстройством, которая постоянно приходит в приемный покой с одними и теми же жалобами, потому что ее личности не ладят между собой. Сегодня мне пришлось шесть раз давать этой женщине рекомендации по родам.

– Бедняжка!

Легкая улыбка трогает его губы.

– Если честно, я бы не отказался поработать с этой дамочкой еще раз. С ней хоть несложно.

Я снова смеюсь.

Этот парень – просто чудо.

– Смешно тебе? Тогда послушай вот что. Одна пациентка сегодня настаивала на том, что у нее мутация под названием «Демаглобин», из-за которой ее ребенок родится другой расы.

– Да ладно!

Его улыбка становится шире.

– И она преспокойно обсуждала это в присутствии своего бойфренда, который, разумеется, той же расы, что и она.

Я шутливо щелкаю его по колену:

– Похоже, у тебя был насыщенный день.

– М-м-м. Зато я сегодня принял роды у одной очень милой пациентки. Палата номер девятнадцать. Она тебе понравится. Правда, я взял пример с Грейс и весь испачкался в крови.

– Ха-ха, – улыбаюсь я. – Спокойной ночи, – желаю я, когда он встает со стула.

Джулиан касается моего подбородка костяшкой пальца. Этот мимолетный нежный жест заставляет мою кровь закипеть.

– Спокойной ночи, Грейс. Звони, если что.

Так происходит каждый день: это невесомое, нежное прикосновение к коже, которое застревает у меня в мыслях, не давая уснуть.

Джулиан ухмыляется, словно точно знает, какой эффект производит, и оставляет меня одну.

Жар от его прикосновения угасает лишь спустя несколько минут после его ухода, и я моргаю, глядя на голую стену перед собой.

Итак.

Ладно. Я признаю. Это не просто фантазия и не мимолетное увлечение.

Я запала на Джулиана Сантини.

И кажется, он об этом знает.

Три недели бессонных ночей окончательно меня вымотали. Мои биологические часы сбились настолько, что даже в редкие минуты покоя сон не приходит.

Каждая ночь превращается в пиршество с «Орео»[99] и кесадильей[100].

В тихие моменты я сворачиваюсь калачиком на кровати в дежурной комнате и запоем смотрю «Рассказ служанки».

Не самый подходящий сериал для работы в родильном отделении.

Утренние и вечерние передачи смен Джулиану – редкие проблески света в моей рутине. Я жадно ловлю каждое мгновение и каждый раз мечтаю, чтобы это длилось вечно. Наши несовпадающие графики лишь подчеркивают мою потребность в нем.

Я скучаю по нему.

Скучает ли он по мне?

Сегодня день собеседований для ординаторов, и наша пересменка проходит прямо в клинике. Я передаю Джулиану список пациентов, и мы быстро обсуждаем их, прежде чем его приглашают в комнату для собеседований с доктором Дебейки.

А меня отправляют в кабинет доктора Чена вместе с Лекси, ординатором третьего года.

Судя по расписанию, сегодня у нас запланировано целых двенадцать собеседований!

После ночной смены, отработанной под гнетом вспыльчивого доктора Эколса, даже мой большой квад[101] от «Старбакс» не помогает скрыть опухшие темные круги под глазами и подавить бесконечную зевоту.

Лекси легонько трясет меня за плечо:

– Ты справишься?

– Я где-то в астрале. Моя душа спит.

Она усмехается.

– Скоро все закончится.

Я смотрю на телефон.

Осталось шестнадцать часов…

Доктор Чен сидит за своим столом, и мы с Лекси придвигаем стулья поближе к нему. В перерывах между собеседованиями мы «тайком» уплетаем конфеты из его ящика, а он с умилением смотрит на нас.

Первые три кандидата сливаются в одно размытое пятно. Все трое – женщины в строгих черных костюмах. И все как одна отвечают «левитация», когда их спрашивают, какую суперсилу они хотели бы иметь.

Кто, черт возьми, вообще хочет летать? Ну, поднапрягите мозги, леди. В небе холодно и насекомые. А еще все могут увидеть, что у тебя под юбкой. Нет уж, спасибо.

Я бы выбрала телепортацию. Никаких тебе пробок и АТБ[102]. И в любой момент можно оказаться на Бора-Бора. А главное, можно спать до последней секунды.

Четвертый кандидат – мужчина, и его ответ «невидимость» заставляет меня съежиться на стуле.

Мужчина-гинеколог, мечтающий о невидимости… Что за извращенец!

Пятый кандидат – высокий мужчина с самоуверенной улыбкой, который, очевидно, считает, что место уже у него в кармане.

Но Лекси быстро сбивает с него спесь одним лишь вопросом, произнесенным с ехидной улыбкой:

– Если бы вы были ЗППП, то каким?

Улыбка на его лице на мгновение меркнет, но тут же возвращается с прежней силой.

– ВИЧ.

Мы все трое в замешательстве смотрим на него.

– ВИЧ? – Я поднимаю руку в знак недоумения. – Почему?

Он пожимает плечами:

– Потому что сейчас он в основном излечим.

Лекси бросает на него холодный взгляд:

– В отличие от хламидиоза, который на самом деле излечим.

Шестой кандидат – маленькая энергичная женщина. Чен едва справляется с ее напором, засыпая ее вопросами по медицине, на которые она отвечает без малейшего колебания.

Наконец он спрашивает ее:

– Какое самое распространенное ЗППП?

Шустрая леди ухмыляется и скрещивает руки на груди.

– Беременность.

Лекси фыркает.

– Она потрясающая. Может, возьмем ее прямо сейчас?

Когда в комнату входит седьмая кандидатка, дрожащая как осиновый лист, я украдкой обмениваюсь взглядами с Лекси.

– Здравствуйте. – Доктор Чен улыбается ей и указывает на стул перед своим столом. – Присаживайтесь.

Она садится на самый краешек и смотрит на нас широко раскрытыми глазами.

Мы начинаем с формальностей – представляемся ей и просим рассказать о себе: как ее зовут, откуда она, какой медицинский институт окончила и какие предметы были самыми любимыми. Но она отвечает односложно, и доктор Чен теряется.

Он бросает на меня выразительный взгляд.

Я стараюсь разрядить обстановку, прибегнув к своей самой обаятельной улыбке.

– Если бы вы могли выбрать суперспособность, то какую?

Ее руки нервно теребят подол юбки.

– Суперспособность?

– Ну да. – Я смотрю на Лекси, ища поддержки. – Например, телепортация, чтение мыслей… что-нибудь в этом роде.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду.

– Вы не…

Мои плечи поникают.

Как объяснить это еще проще?

Доктор Чен решает снова взять инициативу на себя:

– Можете описать мне вагинальные роды?

Девушка замирает, и на ее глаза мгновенно наворачиваются слезы.

– Э-э…

Ох, бедная девочка… Даже я не была такой развалиной на собеседовании.

– Хорошо, тогда, может, просто покажете, как бы вы приняли роды? – Он берет со стола плюшевую Рогатую лягушку ТХУ[103] и подносит ее к лицу бедолаги. – Начнем. Куда вы положите руки?

Девушка поднимает руки ладонями вперед, словно Рогатая лягушка может на нее напасть. Она шмыгает носом, и по щеке катится слеза.

Мы с Лекси снова переглядываемся.

Доктор Чен подбадривает ее:

– Хорошо… И что же делают ваши руки?

Ее взгляд скользит от собственных поднятых рук к Чену.

Он кивает ей и подталкивает к ответу:

– Что они защищают?

Промежность.

– Клитор!

Чен кашляет.

– Хорошо. Но что вы пытаетесь защитить во время родов?

Промежность.

Слезы текут ручьем.

– Клитор?

У Чена вырывается тихий неловкий смешок.

– Эм. Хорошо. Но что же на самом деле защищают ваши руки?

Он показывает ей, как мы защищаем промежность во время вагинальных родов.

Скажи что угодно, только не «клитор».

С мокрыми щеками и отчаянным взглядом девушка хнычет:

– Клитор!

Я краем глаза замечаю, как Лекси украдкой фотографирует ее вместе с Рогатой лягушкой, и меня прорывает.

Нельзя поощрять такое поведение. Это ужасно и жестоко. Но… это медицина. Не выносишь жара – нечего делать на кухне[104].

Сегодня я слишком вымотана, чтобы бороться с враждебностью системы. Вместо этого из самой глубины поднимается смех, и, как бы я ни пыталась его сдержать, он вырывается наружу. Сначала тихое фырканье, за которым следуют неприглядные хрипы, когда я прижимаю руку ко рту.

Чен поворачивается ко мне, и в его глазах читается понимание.

– Вы можете идти, доктор Роуз. Поспите немного.

Ах. У него есть сердце! Кто бы мог подумать?

– Спасибо, сэр, – отвечаю я, задыхаясь от смеха.

Я чувствую себя непрофессиональной, злой и уставшей. Я посмеялась над ней, но моя усталость слишком велика, чтобы заботиться об этом.

Неужели медицина сделала меня черствой?

Залезая в машину, я чувствую вибрацию телефона в кармане и достаю его. Лекси отправила в чат ординаторов сообщение с фотографией той самой девушки с замазанным лицом. Подпись гласит: «ЗАЩИЩАЙТЕ КЛИТОРЫ ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ!»

Мне плевать, что я веду себя как стерва, но я продолжаю безудержно смеяться, когда падаю в кровать.

Сент-Винсент – самое загруженное родильное отделение в регионе. Но по какой-то необъяснимой причине на каждой смене дежурит всего один ординатор под надзором единственного стационарного врача. Да, к ним на полгода прикрепляют еще и интерна, но объем работы непосилен даже для троих опытных специалистов. Обслуживать все отделение в одиночку, будучи ординатором второго года, все равно что тонуть под огромной волной цунами, в то время как люди на досках для серфинга критикуют твое неумение плавать.

Ошибки неизбежны, и я не исключение. Но до этого месяца я недооценивал талант стационарных врачей перекладывать вину за собственные промахи на других.

Грейс, напротив, была идеальным ночным ординатором в течение всего месяца.

Каждое утро она встречала меня сияющей улыбкой и списком пациентов, раскрашенным ее радужными ручками. А иногда баловала меня черным кофе. В благодарность я каждое утро приношу ей шоколадный пончик – просто чтобы увидеть ее улыбку.

Передача смены Грейс безупречна – намного лучше моей вечерней. Я почти уверен, что она тратит первый час каждого своего дежурства, просматривая истории болезней и исправляя мои ошибки. Я перечитываю записи дважды, прежде чем подписать, но косяки все равно остаются.

Прелесть электронных медицинских карт в том, что в них есть шаблоны и сохраненные фразы, облегчающие заполнение. Но доктор Нараян, самый недружелюбный врач, когда-либо переступавший порог этих стен, и, возможно, худший человек на планете, лишила меня этой привилегии в попытке улучшить качество моих записей. Теперь я вынужден заполнять все с нуля, что занимает в три раза больше времени, чем обычно.

Записи Грейс всегда в идеальном порядке. А еще она каждое утро успевает обойти почти всех пациентов. Даже тех, кто готовится к выписке. Это невероятно облегчает мою работу. Если бы я уже не был очарован ею, такая забота окончательно бы меня покорила.

Она моя спасительница.

Прошел почти месяц после Хеллоуина, и она до сих пор не догадывается, что Пьяная Грейс призналась мне в том, что хочет меня.

Трезвая Грейс по-прежнему держит дистанцию, но в ее улыбках появилась мечтательность, и она заливается краской от моих прикосновений.

Кажется, это самая долгая прелюдия в моей жизни.

Я отчаянно хочу, чтобы она сбросила свою броню, чтобы услышать ясное и осознанное признание ее желания.

И я его услышу. Как только она полностью мне доверится.

Я терпелив. Уверен, скоро ожидание окупится.

Ведь так?

Я очень надеюсь, что не обманываю сам себя.

Направляясь в больницу перед рассветом в последний день ноября, я не могу сдержать улыбку. Огни светофоров отражаются в каплях дождя, рассыпаясь калейдоскопом красных и зеленых искр вокруг моего пикапа, словно предвещая приближение рождественских праздников.

Прогулка по холодному воздуху к служебному лифту, который поднимает меня в послеродовое отделение, лишь усиливает мое волнение перед встречей с Грейс.

В следующем месяце мы будем работать в разных местах: она – в родильном отделении ТУМЦ, а я – в гинекологической хирургии. Совместное ведение пациентов останется лишь приятным воспоминанием.

Я заглядываю в нашу тесную дежурную комнату, ожидая увидеть Грейс, приготовившую кофе и свежий список пациентов. Однако вместо этого меня встречает тишина и полумрак. Лишь слабо мерцают разноцветные рождественские гирлянды, которые мы по какой-то причине не снимаем круглый год, окрашивая белые стены причудливыми радужными бликами. Список действительно уже распечатан и лежит под АСКОМ на маленьком холодильнике, который мы используем в качестве тумбочки. А Грейс свернулась калачиком на нашей узкой кровати и крепко спит под одеялом.

Я едва не спотыкаюсь об одну из ее туфель, когда невидимый магнит притягивает меня ближе. Радужные огни играют на ее лице, окрашивая щеку в нежный синий, губы – в розовый, а волосы – в зеленые и желтые оттенки.

Ее ровное, медленное дыхание шевелит пряди, упавшие на щеку. Я непроизвольно тянусь к ней и осторожно убираю волосы с лица мизинцем, скользя по виску и челюсти.

Грейс шевелится, и из ее горла вырывается тихий, волнующий стон.

– Джулиан?

Она сонно произносит мое имя, не открывая глаз, словно узнает меня лишь по прикосновению.

– М-м-м-хм-м, – шепчу я, опускаясь на колени, чтобы быть ближе.

Ее глаза медленно открываются. В темноте в них отчетливо отражаются радужные огоньки.

– Бедная девочка. Тяжелая ночь?

Эта томная улыбка заставляет мое сердце сначала замереть, а после бешено заколотиться. Кровь приливает к щекам, когда я представляю, как забираюсь к ней в постель.

Грейс моргает, все еще улыбаясь, но тут же напрягается, как будто вспоминает что-то важное.

– О боже… Я не сделала обход. Черт! Не могу поверить, что проспала.

Я убираю руку, когда она садится и свешивает ноги с края кровати, протирая глаза ото сна.

– Все в порядке, – успокаиваю я. – Формально обход пациентов – это моя работа.

Грейс хмурится, глядя в свой телефон.

– Я поставила будильник на 16:30 вместо 4:30.

Она хватает список и зевает.

– Ты… просыпаешься в полпятого утра, чтобы помочь мне с обходом?

В ее взгляде читается удивление. Цветные блики отражаются на ее коже и волосах, когда она наклоняется ко мне, торопливо убирая прядь, упавшую мне на лоб.

– Я просто… Они придираются к тебе по пустякам, а я обычно все равно не сплю, и… – Грейс вздыхает и опускает взгляд на свои колени. Ее голос становится тише, когда она добавляет: – …Я просто хочу, чтобы твои дни были хорошими, Джулиан.

У меня перехватывает дыхание.

Такая простая фраза. Я просто хочу, чтобы твои дни были хорошими. Но для меня она значит гораздо больше.

Я хочу, чтобы ты был счастлив, и пожертвую своим комфортом ради тебя.

Ее сияющие глаза поднимаются, чтобы встретиться с моими.

Кажется, я уже никогда не буду прежним. Время словно замедляется, а пистолет прижимается к моему сердцу, готовый изменить все. Ее палец на спусковом крючке, и, глядя в ее глаза, я не уверен, нажмет ли она на него или проявит ко мне милосердие.

Но я позволю ей сделать и то и другое, разве не так?

Ледяные щупальца обвиваются вокруг моих вен, когда истина пронзает меня как кинжалом.

Я позволю ей уничтожить меня и сделаю это с улыбкой на лице. Потому что теперь принадлежу ей.

Но что, если она никогда не согласится принадлежать мне?

– Грейс…

Резкий сигнал АСКОМ заставляет нас обоих вздрогнуть. Я отвечаю, рассеянно слушая быстрый доклад медсестры о пациентке в приемном покое. Мой взгляд прикован к Грейс, которая старательно изучает лежащий перед ней список, избегая зрительного контакта.

– Сейчас буду.

– Спасибо, доктор Сантини. Сегодня ваш последний день, верно? Нам нужно это отпраздновать.

– Обязательно, – отвечаю я, отключая пейджер.

Грейс протягивает мне список, но я все еще не могу отвести взгляд от ее лица, созвездия веснушек на переносице и одинокой веснушки над губой.

Сегодняшняя пересменка – пустая трата времени. Я пропускаю мимо ушей почти весь ее доклад, пока она не говорит:

– Эта последняя девушка… о ней тебе стоит поволноваться.

Теперь мое внимание полностью переключается на информацию о женщине в реанимации, что само по себе очень необычно для родильного отделения.

– Она поступила несколько часов назад в отделение неотложной помощи в состоянии септического шока после выкидыша. Тест на беременность положительный, наблюдается кровотечение, а УЗИ брюшной полости показывает остатки тканей в матке. Пациентка была слишком нестабильна для немедленного оперативного вмешательства, а осмотр был затруднен из-за ее высокой температуры и полубессознательного состояния. Температура тела достигла сорока одного градуса. Представляешь? Как только ее состояние стабилизируется, нужно будет провести выскабливание.

– Черт, – вырывается у меня.

– Увы. Но самое сложное в том, что она говорит на каком-то диалекте бирманского или тибетского языка, что-то в этом роде. У нас нет подходящего переводчика. Кажется, она сказала, что последняя менструация была шесть недель назад.

– Иисусе. Вот это да!

Грейс потирает глаза, морща лоб.

– Я планировала, что она будет спать к твоему приходу, но, к сожалению, ей стало плохо прямо в приемном покое. Она едва держалась в сознании. Ей поставили капельницы и антибиотики, поэтому скоро должно полегчать.

– Все в порядке, Грейс, – улыбаюсь я, когда она поднимает на меня взгляд. – Тебе не обязательно всегда все делать самой.

На ее лице появляется неуверенная улыбка.

– Может, мне это нравится. Сегодня наша последняя совместная смена. Я буду… скучать по тебе.

Вот оно. Она так близка.

– Я все еще здесь, – говорю я. – В любое время, когда понадоблюсь.

– Правда?

Я не могу сдержаться и нежно касаюсь большим пальцем уголка ее губ.

– Правда. Просто скажи, и я буду рядом. Что бы тебе ни понадобилось. Ты ведь и так это знаешь.

Ее взгляд теплеет, когда она смотрит на мои глаза, нос, а затем задерживается на моих губах.

Скажи это. Пожалуйста, просто скажи.

– Спасибо, Джулиан, – произносит она вместо желаемого.

– Не за что, Сапфир.

Она сдерживает улыбку и перекидывает рюкзак через плечо. Замешкавшись, приоткрывает рот, но так и не решается заговорить.

Мои надежды взмывают ввысь, как по отвесной скале.

– Ты что-то хотела сказать?

– Ничего. Спасибо за этот месяц.

Грейс ускользает из комнаты, и моя надежда падает с обрыва.

Эта девушка чертовски скрытная.

Что же с ней произошло, что сделало ее такой пугливой? Может, то, что я принимаю за интерес, на самом деле лишь проявление доброты? И она пытается деликатно меня отшить?

Похоже, мне придется собраться с духом и спросить напрямую.

Я перечитываю список пациентов, чтобы сориентироваться, а затем направляюсь в приемный покой. Блондинка-медсестра за столом выпрямляется, когда я подхожу. Выуживая ее имя из закоулков памяти, я улыбаюсь и здороваюсь с ней.

– Привет, Тейлор.

– Тебя ждет пациентка в палате номер два.

– Что у нее там?

– Тридцать вторая неделя, утверждает, что девственница, но подозревает у себя хламидиоз.

Я ошеломленно моргаю.

Столько противоречий…

Тейлор лишь смеется в ответ.

Пациенткой оказывается невысокая рыжеволосая девушка с пронзительно-голубыми глазами.

Она смотрит на меня не мигая, пока я представляюсь ей.

– Чем я могу вам помочь? – спрашиваю я.

– У меня были боли, и из влагалища выделялась желтая жидкость. Я сделала домашний тест на ЗППП, и он показал хламидиоз.

Я делаю вдох, приготовившись задать дополнительные вопросы, но она поднимает палец, останавливая меня.

– Это какая-то бессмыслица, ведь у меня никогда не было секса.

Прищурившись, я указываю ручкой на ее округлившийся живот.

Она следует взглядом за движением ручки и несколько секунд смотрит на свой живот, прежде чем вздрогнуть от неожиданности, словно забыла о растущем внутри человеке.

Ее широко распахнутые голубые глаза напоминают совиные.

– У меня не было секса, но, кажется, я знаю, как забеременела.

– Вам делали искусственное оплодотворение?

– Нет.

Чешу в затылке.

– Тогда откуда взялась сперма?

– Из стаканчика.

В ее голосе нет ни тени эмоций. Никаких колебаний тона. Она кажется роботом с совиными глазами, и тихий голосок в моей голове шепчет: «Тебя разыгрывают».

– Как она попала в стаканчик?

Совиные глаза опускаются к моим штанам.

– Разве у вас нет этого органа? Вы что, не знаете, как он работает?

Я наклоняю голову, изо всех сил стараясь не рассмеяться.

– Справедливо. А как она попала к вам во влагалище?

– Я ее туда вылила.

В моем воображении возникает образ красного пластикового стаканчика, наполненного холодной спермой, и меня тошнит от этой мысли.

Я открываю рот, но не могу произнести ни слова.

Ее голубые глаза становятся еще больше.

– Постойте. Так вот как я заразилась хламидиозом?

Так проходит мое утро, пока доктор Скарлетт не звонит, чтобы сообщить, что состояние пациентки в реанимации стабилизировалось и ее переводят в предоперационную палату.

Через пятнадцать минут я ставлю латте перед Скарлетт, ожидающей в комнате отдыха для персонала операционной.

– Нашли переводчика? – спрашиваю я.

Она приоткрывает крышку и заглядывает внутрь. Я знаю наизусть кофейные предпочтения всех врачей больницы, и ее напиток приготовлен идеально, но она все равно не благодарит меня, когда делает глоток.

– Нет. Теперь они думают, что это может быть кхмерский. Приходил священник из ее церкви, но его перевод оказался бессвязным.

Я подавляю раздражение из-за того, что она не позвала меня на встречу со священником.

– Что он сказал?

– Что последние месячные были четыре дня назад, а плохо ей стало только сегодня утром. Ты смотрел снимки УЗИ?

Я киваю.

– И что думаешь?

– Честно? Там внутри какая-то огромная серая каша.

Она усмехается.

– Я тоже так подумала.

Проходит еще сорок пять минут, прежде чем мы, облаченные в халаты и перчатки, вместе с нашей верной ассистенткой Ливией оказываемся в операционной. Я сажусь на табурет, регулирую свет и вставляю зеркало. Но то, что я вижу, не поддается объяснению. Из расширенной шейки матки женщины торчит блестящий белый шнур. Он похож на…

Ливия ахает.

– Это?..

Я хватаю его зажимом и тяну, извлекая плаценту размером с доношенного ребенка. Она со шлепком падает в синий таз, и в воздух поднимается ее прогорклый запах, проникающий сквозь наши маски. Я поднимаю аккуратно перерезанную пополам пуповину.

Мы втроем молча смотрим на открывшуюся перед нами картину.

– Она… – Доктор Скарлетт указывает на плаценту в ведре. – Так ребенок был? Она же сказала, что у нее случился выкидыш!

Сказала ли? Языковой барьер…

Ливия отворачивается.

– Боже мой…

В моем сознании рождаются ужасные картины. Ребенок, отнятый у матери, похищенный и проданный в рабство, увезенный в никуда. Или еще хуже – убитый, потому что ненужный. Брошенный, одинокий и замерзающий.

Образы не прекращаются, один страшнее другого. Потому что мы видим только половину картины беременности.

Из груди у меня вырывается прерывистый вздох.

– Где ребенок?

Ночи этого месяца выжали из меня все соки. Мысли у меня, словно вязкая патока, застревают в трясине подсознания, пока внезапный толчок не выдергивает их на поверхность. Каждая смена рядом с Джулианом превращается в пытку. Тревога и волнение сковывают меня, изматывая до предела.

Теперь, когда я призналась себе в своих чувствах, я совершенно не знаю, как себя вести рядом с ним.

Последний раз я чувствовала подобное…

Именно.

И это закончилось катастрофой.

Если бы я могла, то погасила бы внезапно вспыхнувший жар и влечение к Джулиану, заставила бы их потухнуть, но вместо этого пламя разгорается все сильнее. Каждый задержавшийся взгляд и каждое небольшое прикосновение согревают мою кожу, подобно солнечному свету.

Меня терзает непреодолимое желание прикоснуться к нему и постоянное мучительное осознание его присутствия.

Моя бессонница определенно связана не только с работой.

Просто скажи, и я буду рядом. Что бы тебе ни понадобилось.

Он действительно сказал это сегодня утром? И говорил искренне?

Настойчивый стук в дверь окончательно вырывает меня из полудремы.

– Грейс!

Я резко сажусь, моргая и пытаясь привыкнуть к темноте за окном. Телефон показывает 18:45.

– Грейс, ты дома?

– Джулиан? – вскрикиваю я.

– Да. – В воздухе повисает тишина, а затем раздается еще один, более сильный удар в дверь. – Можно с тобой поговорить?

Я вскакиваю с кровати и мчусь в ванную.

– Подожди! Я спала!

Он молчит, пока я в спешке пытаюсь привести себя в порядок: одновременно мочусь и чищу зубы, а после сокрушаюсь насчет своей растрепанной прически и нелепой пижамы. Но в итоге решаю, что комплект, включающий в себя черные шорты и майку с маленькими золотыми звездочками, довольно милый.

Я поворачиваю засов, и дверь распахивается внутрь, впуская ледяной порыв ветра, который обвевает мои голые ноги, вызывая мурашки. Джулиан стоит на пороге, упираясь руками в дверной косяк и опустив голову. Он все еще в своей рабочей форме из Винсента, притом даже без куртки, чтобы защититься от холода.

Когда он поднимает глаза, меня поражает боль, которая плещется в их глубине.

– Что случилось?

Он сглатывает.

– Можно войти?

Я отступаю, пропуская его в квартиру. Он проходит в гостиную, и его взгляд скользит по парящим полкам[105] над диваном, уставленным незажженными свечами.

– Джулиан?

Я касаюсь его локтя.

– Помнишь ту пациентку из реанимации, о которой мы говорили сегодня утром?

– Да. Что случилось?

– Языковой барьер… Мы неправильно поняли ситуацию с выкидышем. – Холодный, бесчувственный тон его голоса заставляет меня содрогнуться. – Она рожала дома. Ребенок появился на свет, но тот, кто принимал роды, не извлек плаценту.

О, так вот почему снимок УЗИ выглядел так странно… Теперь все становится на свои места.

– Она родила ребенка четыре дня назад, Грейс. Совершенно здоровую девочку.

У меня отвисает челюсть.

– Плацента все это время была внутри?

Джулиан понуро опускает голову, словно признавая поражение.

– Мы извлекли ее. Запах был просто невыносимый. Перевели пациентку в реанимацию, но у нее открылось кровотечение, и нам пришлось вернуть ее в операционную. Она потеряла пять литров крови, прежде чем мы решились на удаление матки. Но к тому моменту кровь шла уже отовсюду…

Нет.

Я понимаю, куда он клонит, и в груди зарождается боль.

Джулиан пришел сюда за утешением? Произошло нечто плохое и он пришел ко мне?

Пока он продолжает говорить, я обвиваю его шею руками и прижимаюсь к нему. Мне хочется обнять его так крепко, чтобы вытеснить всю боль и заставить исчезнуть пустоту в глазах. Его напряженные руки ложатся мне на талию, и он смотрит на меня с совершенно потерянным видом.

– Она умерла на операционном столе, – шепчет Джулиан. – Мы пытались реанимировать ее в течение часа. Скарлетт констатировала время смерти в 17:02.

– Умерла?

Я не могу в это поверить. Когда я уходила, эта женщина была в реанимации, но ее состояние стабилизировалось, а теперь… она мертва.

Люди такие хрупкие. Это ужасно. Кто оставил в ней плаценту на четыре дня? Этот человек – убийца!

– Да, умерла, – повторяет Джулиан ровным голосом. – Отец ребенка принес малышку еще до того, как началось кровотечение. Это прекрасная девочка.

Его глаза закрываются, когда он заканчивает говорить.

– Ох, милый. – Я прижимаюсь к нему. – Мне так жаль.

Джулиан издает глухой стон, зарываясь лицом мне в плечо.

– С ребенком все в порядке?

Он кивает, прислоняясь лбом к моему.

– Да.

– Хотя бы это. Здоровый ребенок, – шепчу я, легонько касаясь его носа своим.

– Без мамы. – Его голос дрожит, выдавая боль. Он прижимается ко мне крепче, обхватывая за талию, и я чувствую, как его дыхание становится прерывистым. – Я ведь еще не рассказывал тебе, почему выбрал акушерство и гинекологию, да?

Я отрицательно качаю головой.

– Мой отец умер, когда мне было всего два года. Мама и сестры – это вся моя семья, и мы очень близки. Когда мне было пятнадцать, мама чуть не умерла. Ее гинеколог не прислушался к ее жалобам. Она чуть не истекла кровью, пока ей не удалили матку. Мне было бы отведено всего пятнадцать лет с моей мамой. А у этого ребенка было всего четыре дня. Что, если бы я расспросил пациентку подробнее? Попробовал выслушать ее? Мог бы я заметить что-то, что спасло бы ей жизнь?

– Она не говорила по-английски, Джулиан. Я попробовала обратиться в службу перевода, но у них не оказалось никого, кто говорил бы на ее диалекте.

– Я знаю. – Он вздыхает. – Просто… сегодня был ужасный день.

– Мне так жаль. – Я прижимаюсь к нему, пытаясь хоть немного его успокоить.

Тепло его тела обволакивает меня от груди до колен.

– Это был кошмарный день. Я мечтал только об одном: поскорее вернуться домой, к тебе, чтобы стало хоть немного легче.

Мне кажется, будто моя кожа начинает пульсировать в унисон с его сердцебиением. Я обвиваю его шею руками, притягивая ближе.

– Легче? – игриво спрашиваю я. – Разве я не проклятье твоей жизни?

– Нет. – Он проводит своим носом по моему, и я прикрываю глаза. – Я должен был сказать тебе это давным-давно. Ты – тюрьма, из которой я не хочу сбегать. Райская пучина, в которой я тону.

Ого. Правда?

Джулиан так близко, что прикосновение его губ, когда он говорит, посылает мурашки по всему моему телу, разливая под кожей жидкое тепло.

Ощущения такие, словно я стою на краю пропасти, не зная, что ждет меня впереди.

– Звучит… будто тебе больно, – прерывисто шепчу я.

Его голос становится глуше, словно слова вырываются из самой глубины души.

– Ничего не болит, когда я с тобой.

Он действительно так думает? После всех этих месяцев неопределенного флирта Джулиан наконец-то раскрывает то, что творится у него в голове?

Это не просто похоть, а слова мужчины, которому я дорога. Джулиан хочет меня всю, а не только мое тело.

Он скользит руками под мою майку, сжимая ткань на спине.

– Грейс…

От легкого прикосновения его губ по моим венам разливается жар. Все мое самообладание летит к чертям, и я отвечаю на поцелуй, впиваясь в мягкие теплые губы. Его тело напрягается. Джулиан прижимается еще ближе, нежно обхватывает мое лицо своей горячей ладонью, а большим пальцем ласкает подбородок. Он целует меня, и я забываю обо всем.

Волна удовольствия смывает все сомнения, и я крепче обхватываю его шею, приподнимаясь на цыпочки, чтобы быть ближе.

Вспыхнувшая между нами искра зажигает внутри меня целую вселенную мерцающих звезд. Его язык, игривый и манящий, увлекает меня в бездну наслаждения. Цепляясь за него, я едва касаюсь пола кончиками пальцев. Джулиан нежно перебирает мои волосы, массируя шею, и от этого прикосновения в груди рождается странная сладостная дрожь.

Тихий смешок растворяется в поцелуе, который становится глубже, притягивая нас друг к другу так близко, что ткань одежды кажется невыносимым барьером.

– Боже, Грейс, – шепчет он, и его дыхание опаляет мою щеку. Легкие укусы зубами на мочке уха заставляют меня вздрогнуть. – Я так долго этого хотел.

– Да?

– М-м-м-хм-м.

Он оставляет влажный поцелуй на моей шее, и волна острого возбуждения прокатывается от живота до кончиков пальцев ног. Я невольно сжимаю бедра и подаюсь ими навстречу.

Его губы снова находят мои, настойчивые и жадные. Джулиан обхватывает меня за талию, притягивая к себе, и я чувствую его эрекцию, горячую и твердую, прижатую к моему животу. Это невозможно игнорировать.

О боже. Он хочет меня.

Этот очаровательный, умный, добрый мужчина хочет меня.

Я могла бы попросить его отнести меня в спальню, и он бы с радостью сделал это. Уложил бы меня на постель и, судя по этому поцелую, подарил бы мне лучший секс в моей жизни.

А я, вероятно, худший в его.

«Это как трахать Снежную Королеву».

Воспоминания обрушиваются на меня лавиной, заставляя пальцы судорожно сжаться. Я отстраняюсь от его губ, оставляя короткие успокаивающие поцелуи на челюсти, прежде чем коснуться губами его горла, вызывая низкий, утробный звук.

Джулиан понимает мой безмолвный сигнал и ослабляет хватку. Я скольжу вниз, пока ноги не обретают опору на полу, и встречаюсь с его взглядом – темным и глубоким, как омут. На его щеках играет румянец, а в глазах горит неприкрытое желание.

Я кладу ладони ему на грудь, создавая хрупкий барьер между нами.

– Это, наверное, не очень хорошая идея.

Он хмурится, всем своим видом выражая несогласие. Его брови нахмурены, а уголки губ опущены.

– Я… – Я опускаю взгляд на его грудь. – Мы не…

– Что? Мы не что? – говорит он с хрипотцой в голосе.

Я потираю нос, отгоняя настойчивое желание и мысли о том, что Джулиану все равно, если я окажусь неопытной и неловкой. Его умелые руки обещают удовольствие, о котором я только читала.

Но что, если ему не все равно?

Знакомая тревога когтями вцепляется в мою грудь, скручивая каждый нерв в тугой узел.

– …Готовы… – бормочу я и тут же поправляюсь: – Я не готова.

Он наклоняет голову, словно пытаясь разглядеть мои истинные чувства за этой напускной бравадой.

– Мне… стоит извиниться?

Я сдвигаю брови.

– Ты не сделал ничего плохого.

– Тогда почему ты выглядишь так, будто вот-вот запаникуешь?

– Я… не… – Я тянусь к нему, но тут же опускаю руку. – Просто это было неожиданно.

Джулиан снова наклоняет голову, и его темный взгляд скользит по моему телу в пижаме, прежде чем он берет меня за запястье и нежно тянет к себе.

– Неужели?

В моей памяти всплывают последние месяцы, сотканные из наших воображаемых поцелуев, которые я так часто рисовала в мечтах.

Завороженно глядя в его темные глаза, я шепчу:

– Нет.

Его рука медленно скользит по моей, пока костяшки пальцев не касаются подбородка. Легкое прикосновение обжигает кожу, словно разряд тока.

Джулиан приподнимает мой подбородок.

– Нет, не было. И я хочу повторить это.

Задыхаясь от желания, я киваю, и его мягкие губы снова накрывают мои, медленно и мучительно. Он пахнет той же коричной жевательной резинкой, которую так любит, с легким оттенком черного кофе. Эта пьянящая смесь разжигает во мне неутолимую жажду.

Я снова приподнимаюсь на цыпочках, стремясь быть ближе к нему. Огонь страсти превращает мою кровь в расплавленное золото, горячее, великолепное и сверкающее. Наши тела сливаются в естественном ритме: мои руки в его мягких волосах, его ладони на моей спине.

Я отрываюсь от его губ, чтобы нежно прикусить линию челюсти, а затем спускаюсь к шее. В ответ Джулиан сжимает мышцы моей спины, а затем его пальцы скользят ниже, дразняще касаясь резинки пижамных шорт. Мои губы находят пульсирующую вену на его шее, и я присасываюсь к ней, ощущая, как он шепчет мне на ухо ободряющие слова.

Кожа Джулиана солоноватая и пьянящая на вкус.

Из его груди вырывается приглушенное рычание, и он снова завладевает моими губами, на этот раз более грубо и требовательно. Его руки блуждают по моему телу, очерчивая изгибы, дразня, но избегая интимных прикосновений.

В каждом его движении – уверенность, без нажима, но и без малейшего колебания. Он заявляет о своих правах на меня, пробуждая во мне бурю желаний. Джулиан покоряет мое тело, словно чертов пират, бороздящий открытый океан в погоне за горизонтом.

Мы извиваемся в объятиях друг друга, связанные невидимыми нитями страсти. Напряжение растет, словно перед грозой. Воздух наэлектризован.

Моя кожа горит от желания.

Я жажду его.

Он необходим мне.

Мне нужно освобождение.

Его губы снова на моих. Я обвиваю ногой его бедро, а Джулиан запутывается рукой в моих волосах.

Скольжу ладонью к поясу его медицинских штанов, сжимая пальцами резинку, и он, задыхаясь, прижимается лбом к моему плечу.

– Я должен остановиться.

Нет, не останавливайся.

Мое сердце бешено колотится, отбивая безумный ритм, и я жадно ловлю воздух, пытаясь унять дрожь.

В этой комнате что, совсем не осталось кислорода?

Его нос касается моей шеи, обжигая кожу.

– Если только ты не готова предложить большее…

«Снежная Королева».

Эта мысль замораживает кипящую лаву внутри меня.

Ей не место в моей жизни, но она неотступно преследует меня, подтачивая уверенность в себе.

– Я…

– Ты не готова.

– Еще… нет.

Легкое касание его губ за моим ухом обжигает, словно искра, посылая по коже волну мурашек предвкушения.

– Я терпелив, – шепчет Джулиан, и его дыхание щекочет шею. – Но не думай, что я не буду тебя преследовать.

Отступая, я ловлю в его взгляде неутолимое желание.

– Да?

На губах Джулиана играет тень улыбки, когда он смотрит на меня.

– Я буду преследовать тебя, пока ты не скажешь мне остановиться. Брось вызов, и я приму его.

После чего он скользит рукой по моим волосам, откидывая их назад, чтобы обнажить шею, и проводит большим пальцем по нежной коже.

– Упс.

Повернувшись к зеркалу, я вижу темнеющее пятно там, где только что были его губы. Инстинктивно прикрываю его рукой и возвращаю взгляд к Джулиану, на лице которого застывает довольное, почти триумфальное выражение.

Он меня пометил! Как зверь, заявляющий свои права на самку.

Hoist the Colours[106]. Поднять паруса…

– Спасибо за поддержку. – Он легко целует меня в губы и отступает. – А сейчас мне нужен холодный душ.

История о четырехдневной плаценте мгновенно становится легендой среди ординаторов.

В конце той же недели Джулиан рассказывает об этом случае на лекции по дидактике. Он уже научился скрывать свою внешнюю печаль, хотя в глубине души все еще переживает шок.

Примерно через неделю после этого инцидента мы встречаемся у меня в квартире, чтобы позаниматься. По мере того как сгущаются сумерки, мы все ближе придвигаемся друг к другу на диване.

Спустя час Джулиан сдается, притягивает меня к себе на колени и целует в висок.

– Тебе уже лучше после прошлой недели?

Я прижимаю ладонь к его груди, закусив губу и изучая его лицо в поисках боли, которая, я знаю, все еще внутри.

Он пожимает плечами.

– Не думаю, что смогу забыть это, но я переживу. Когда-нибудь…

Прикосновение губ Джулиана к моей шее выбивает воздух из легких. Волна удовольствия прокатывается по телу. Он вдруг отстраняется, ловя мой взгляд. В его глазах горит неприкрытое желание. Не в силах выдержать этот жар, я быстро целую его в губы и соскальзываю с колен.

Дистанция. Мне нужна дистанция.

Полуулыбка Джулиана крадет мое сердце. На мгновение оно замирает, словно пропуская удар, а затем начинает биться неровно, в лихорадочном ритме. Эта аритмия рождает во мне тревогу, и я начинаю думать, что Джулиан вживил электрод прямо в мою грудь, заставляя меня чувствовать все происходящее острее.

Он – мой личный дефибриллятор[107].

Джулиан вскидывает бровь.

– Не готова?

Меня пробирает дрожь, щеки вспыхивают жаром, и я невольно прикусываю губу.

Он тянется к журнальному столику, где лежат наши учебные материалы. Его темный взгляд скользит по моему лицу.

– Могу я соблазнить тебя карточками? – спрашивает Джулиан, сжимая стопку в своих длинных пальцах.

Волна жара прокатывается по телу, сосредоточиваясь внизу живота, но я прикрываю свое смущение смехом.

– Как, черт возьми, тебе удалось сделать это сексуальным?

Джулиан понижает голос, и его полуулыбка становится шире:

– Потому что учеба тебя возбуждает.

Я шутливо толкаю его в плечо.

Джулиан смеется, но быстро становится серьезным.

– Ладно. Расскажи мне о стадиях рака шейки матки.

Доктор Чен стоит за моей спиной в дежурной комнате, пока я заполняю медицинские карты на компьютере.

Сегодня у нас было два кесарева сечения, и я сияю от счастья. Я не сделала ни одной ошибки и закончила операции в разумные сроки. У меня с лица не сходит улыбка.

– Вы сегодня отлично поработали, доктор Роуз, – говорит доктор Чен.

Он, должно быть, ужасно храпит по ночам.

На его полных щеках до сих пор виднеются следы от СИПАП-маски[108]. Очки, еще запотевшие после недавней операции, затуманивают его взгляд, но сквозь эту пелену проглядывают добрые карие глаза. Седые усы едва заметно подрагивают, выдавая сдержанную улыбку.

У меня сжимается горло.

– Правда?

– Я вижу, что вы практикуетесь. Отличная работа.

По моим венам разливается теплое чувство восторга.

Это все благодаря Джулиану. Его помощь привела меня к этому моменту.

Доктор Чен присаживается рядом и достает телефон.

– Хотите взглянуть на наши фотографии из Греции? Мы провели там две недели, знаете ли, и миссис Чен прикончит меня, если я не покажу их вам.

Я улыбаюсь и устраиваюсь поудобнее, чтобы посмотреть фотографии. В последнее время он умудряется втиснуть рассказ о своей поездке на Санторини в каждый разговор, но я готова посмотреть хоть миллион фотографий греческих блюд, лишь бы он и дальше продолжал хвалить меня.

Через некоторое время он поднимается и дружески сжимает мое плечо.

– Доктор Роуз.

– Эм. Да?

– Поступайте по совести.

Я смеюсь, когда он уходит.

«Поступайте по совести» – это девиз Чена. Его напутственные слова всем ординаторам, когда наступает подходящий, по его мнению, момент.

Выхватываю телефон из кармана.

После этого я открываю наш чат «Борись или смирись».

Сияя от счастья, я смотрю в телефон, и сердце подскакивает к горлу, когда чья-то рука ложится мне на плечо. Я резко оборачиваюсь, но пульс не спешит замедляться, поскольку я вижу знакомые длинные пальцы.

– Поздравляю, – шепчет Джулиан у моего уха, касаясь губами шеи.

– Джулиан! – восклицаю я, отталкивая его. – Кто-нибудь может нас увидеть!

Он усмехается и садится на стул рядом со мной. Наши отношения пока не имеют четкого определения, но между нами явно происходит нечто особенное. Опасаясь слухов, которые вспыхнут, как только мы перестанем скрываться, я попросила его пока не афишировать нашу связь. Джулиан согласился, но, судя по его все более настойчивым ласкам наедине, я уверена, что он мечтает о том, чтобы я позволила ему овладеть мной прямо здесь, в комнате для диктовки.

Пряди его темных волос, словно утиные хвостики, выбиваются из-под синей хирургической шапочки, а взгляд из-за очков в очередной раз пронзает меня насквозь.

Он входит в систему и скользит взглядом по экрану.

Я оглядываюсь и, убедившись, что вокруг никого нет, провожу костяшкой пальца по его щетинистой челюсти.

– Ты не побрился, – замечаю я.

Намек на улыбку трогает его губы.

– Потому что кто-то не давал мне спать допоздна, но не в хорошем смысле, – отвечает Джулиан, переводя взгляд на меня. – Она хотела только учиться.

Мой тихий смех взмывает в воздух между нами.

– Похоже, она разумная девушка, – говорю я.

Джулиан пожимает плечами.

– Да, стоит ожидания.

Снова убедившись, что мы одни, я обхватываю его лицо ладонями и целую долго и жадно. Когда мы отстраняемся друг от друга, я позволяю своему взгляду задержаться на его глазах, прежде чем вернуться к компьютеру. И Джулиан делает то же самое.

В комнату входит Максвелл и садится рядом с нами.

– Отличная работа, Сантини, – говорит он.

Джулиан кивает.

– Спасибо.

Максвелл поворачивается ко мне:

– Как дела в родильном отделении?

– Все в порядке, доктор Дебейки.

Джулиан фыркает и кривит губы, беззвучно повторяя: «Доктор Дебейки». Я легонько толкаю его в плечо.

Максвелл, вытянув ноги и сцепив пальцы на животе, переводит взгляд с меня на Джулиана.

– Вы все еще притворяетесь, что ненавидите друг друга?

Я выпрямляюсь и отворачиваюсь к компьютеру, делая вид, что мне это неинтересно.

– Он – само воплощение зла, – заявляю я.

Джулиан кивает.

– А у нее каждый вздох – сплошное несчастье.

Мы украдкой обмениваемся взглядами, сдерживая улыбки.

Максвелл вздыхает и встает.

– Вот чудаки, – говорит он.

Я никак не могу сосредоточиться. Но в этом нет ничего необычного, не так ли?

Да уж, отвлекаюсь я просто чудовищно.

И все из-за Грейс. Каждая моя мысль и каждая идея теперь словно проходят через ее фильтр.

Она сидит передо мной, полностью погруженная в работу на ноутбуке. Ее пальцы порхают над клавишами, пока Линг Феррис-Смит читает нам лекцию. Экран компьютера отражается в глазах Грейс, она слегка прикусывает губу, а после тянется к стаканчику «Старбакс».

– Доктор Сантини?

Я резко поворачиваю голову, встречаясь взглядом с Линг.

Она вопросительно поднимает брови.

– Можете назвать причины аномального маточного кровотечения[109]?

В моей голове тут же всплывает карточка Грейс, и я по памяти перечисляю все причины.

Эй, глядите-ка. Неужели все эти зубрежки без секса приносят плоды?

Рот Линг сжимается в тонкую линию. Она кивает и продолжает лекцию.

Я снова смотрю на Грейс, которая теперь триумфально улыбается мне. Я словно примагничен к ней. Даже если бы свет погас и погрузил нас в полную темноту, я бы все равно ее нашел. Она сияет, как яркая звезда, пронзающая мрак.

В следующем месяце состоятся КЭАГО[110] – ежегодные экзамены для ординаторов – акушеров-гинекологов по всей стране. Мне нужно учиться. Нужно сосредоточиться.

Но вместо этого меня преследует ее образ, отпечатавшийся в моей голове.

Часы у меня вибрируют.

Я склоняю голову набок и смотрю на нее. Ее кожа тронута нежным румянцем.

Вибрация на запястье снова привлекает мое внимание.

Хватаю телефон, чтобы ответить.

Лицо у нее заливается краской, и она торопливо закрывает ноутбук. Прижав ладонь ко рту, она делает вид, что внимательно слушает лекцию. Где-то глубоко внутри меня голодный зверь рычит от восторга.

Она не хочет выносить это на публику. Не хочет, чтобы другие знали о нас. Я отгоняю мысли о том, что она стыдится меня, но они настойчиво возвращаются.

Неужели я для нее – та неловкая интрижка, о которой вспоминают с содроганием? Тот парень «на безрыбье», который даже не смог добиться достойных уважения букв после имени?

Флирт с ней прямо здесь, на глазах у коллег, тешит мое мужское эго, которое жаждет заявить на нее свои права.

Довольно примитивное желание, но я ничего не могу с собой поделать.

Я нуждаюсь в ней, как в воздухе, и изо всех сил стараюсь уважать ее границы, пока она не будет готова – если вообще когда-нибудь будет. Вероятно, взросление в окружении любящих сестер, которые постоянно твердили, как сильно они меня любят, превратило меня в отчаянно нуждающегося в любви мужчину.

Но мне просто нравятся слова поддержки! Ну и что вы мне сделаете?

Итак, мои правила:

Никакого давления.

Следовать ее сигналам.

Не просить большего.

Лекция заканчивается, и Линг переходит к обычным объявлениям по программе. Я слушаю их вполуха, пока она не говорит:

– У нас возникла проблема с расписанием, которую нужно обсудить.

Все взгляды устремляются на Линг, и в аудитории повисает тишина.

Расписание – это бич. Проклятие нашего существования.

Линг, как начальник отдела расписания, выполняет незавидную задачу – распределяет ординаторов по различным отделениям: от родильного до хирургии. Именно она решает, чем мы будем заниматься каждый месяц и в какой больнице дежурить по выходным. Это кропотливая и неблагодарная работа.

Мы все ненавидим ее за это.

Ведь она заставляет нас делать то, что нам совсем не хочется.

Все отделения должны быть укомплектованы, и все ординаторы должны получать равное количество дежурств. Правда, «должны» – это понятие относительное. Иерархия играет ключевую роль в расписании. Мы, пять ординаторов второго года, как самые молодые специалисты, находимся в наименее выгодном положении.

Недружелюбный взгляд Линг скользит по комнате.

– Одна из ординаторов второго года решила взять длительный отпуск в этом году.

Рядом со мной Рейвен сжимается на своем месте. По закону ей полагается двенадцать недель отпуска по беременности и родам. Хотя отпуск и является неоплачиваемым, это ее законное право. Однако когда она обсудила этот вопрос с доктором Левином, он заявил, что ординаторы обычно берут всего четыре недели. И любая попытка возразить была безжалостно пресечена.

Рейвен обратилась в ПМО, где подтвердили ее право на двенадцать недель. На что Левин лишь усмехнулся и бросил ей:

– Ты еще пожалеешь об этом.

Теперь все взгляды присутствующих прикованы к Рейвен, пока Линг продолжает:

– Нужно закрыть один месяц дежурств в родильном отделении, шесть дежурств по выходным и месяц в онкологии. У кого-нибудь есть идеи, как мы можем это организовать?

У меня сводит челюсть.

– Ты могла бы переделать расписание.

Холодный взгляд Линг останавливается на мне.

– Я переделывала это расписание уже четыре раза. Больше не буду.

– Так, может, стоит использовать подменного сотрудника, как и предполагается в таких случаях? – Кай бросает на Линг испепеляющий взгляд. – Для подстраховки.

Линг, которая сама является подменным сотрудником в один из месяцев, невольно вздрагивает. У нее дергается глаз.

– У меня есть идея, – ровным тоном произносит она. – Раз уж отпуск берет ординатор второго года, может, другие ординаторы второго года и закроют образовавшуюся брешь?

Мы впятером переглядываемся.

Алеша возмущенно смотрит на Линг.

– И это твое решение? У нас четырнадцать ординаторов, а ты собираешься разделить всю эту работу между четырьмя из нас?

Линг дважды моргает, глядя на Алешу, а затем поворачивается к Рейвен:

– Поскольку твои коллеги-второкурсники будут тебя подстраховывать, тебе стоит приложить все усилия, чтобы задобрить их. – Она встает. – Я разошлю пересмотренное расписание в ближайшие несколько дней.

Групповая терапия на этой неделе ожидаемо бурлит.

Мы тесно прижались друг к другу на угловом диване в квартире Грейс. Из ее саунд-бара гремит Linkin Park[111]– музыка, которую Грейс слушает, когда злится.

Кай, сжимая в руке бокал с коктейлем «Кровь единорога», рычит:

– У меня были жуткие фантазии о том, как я топлю эту суку. Серьезно.

Алеша бросает на него взгляд:

– Тебе нужен психотерапевт.

– Пф-ф. Не притворяйся, что ты мысленно не точила на нее свой скальпель, – огрызается Кай.

Алеша делает глоток и пожимает плечом.

– Мне так жаль, ребята, – всхлипывает Рейвен, комкая в руке салфетку.

Из всех несправедливостей в этой ситуации слезы Рейвен вызывают у меня самое сильное негодование, ведь она – сама доброта.

– О, Рейвен. – Грейс крепко обнимает ее. – Пожалуйста, не плачь. Все в порядке! Это всего лишь несколько недель работы.

Рейвен вытирает лицо:

– Но это нечестно.

Телефон у меня вибрирует.

Тяжелый вздох.

Я просил его поговорить с Левином и Ченом – посмотреть, сможет ли он что-нибудь сделать.

Кай вскакивает на ноги, расхаживая взад и вперед и разглагольствуя, при этом методично осушая свой бокал.

Алеша наблюдает за его перемещениями и наклоняется ко мне с вопросом:

– Нам стоит беспокоиться о нем?

Я качаю головой:

– Пусть выпустит пар. Ему станет легче.

Пейджер на столе взрывается гудками, и мы все впятером вздрагиваем. У Рейвен сегодня «Мамочкин вызов» – это значит, что она принимает звонки от пациентов ночью.

Это особая форма пытки. Однажды я провел сорок минут на телефоне с восемнадцатилетней девушкой, которая решила, что три часа ночи – лучшее время, чтобы узнать о вариантах контрацепции.

Рейвен тянется к пейджеру, но Кай перехватывает его.

– Ни за что. В таком состоянии ты ни с кем разговаривать не будешь.

Он достает свой телефон и, набирая номер, что-то бормочет себе под нос. Как только на том конце отвечают, его голос мгновенно смягчается, становясь профессиональным.

– Здравствуйте. Это доктор Камписи. Я получил ваш вызов.

Алеша тихо хихикает рядом со мной.

– Он один из моих любимых людей.

Грейс укачивает в своих объятиях Рейвен, которая плачет у нее на плече.

Мы молча пьем нашу «Кровь единорога», пока Кай бубнит в трубку.

– М-м-м-хм-м. Да. Хорошо. Отлично. Спасибо. До свидания.

Кай сбрасывает вызов и рычит на телефон:

– Если мне еще раз позвонят по поводу чертовой слизистой пробки[112], я сойду с ума. Клянусь, я размажу свое дерьмо по стенам больницы!

Алеша фыркает.

– Его гнев – это особая форма комедии.

Кай снова начинает расхаживать по комнате.

– Я напишу книгу! «Миф о слизистой пробке: История Кая Камписи». Глава первая: «Пожалуйста, прекратите звонить!»

Рейвен слабо смеется сквозь слезы:

– Они впервые стали мамами. Сделай им скидку.

Кай садится на журнальный столик перед Рейвен.

– Я бы сделал им скидку, если бы кто-то поступил так же по отношению к тебе.

Она снова плачет и обнимает Кая.

Весь вечер проходит примерно в том же духе. Я ухожу последним, задержавшись в дверях квартиры Грейс.

Позволь мне остаться.

Ее палец скользит вниз по планке моей черной хенли.

– Тяжелый день.

– Тебе нужно поспать, – говорю я. – Дети сами себя не родят.

Она улыбается, не отрывая взгляда от своего пальца, скользящего вниз по моей груди.

– Ты занят завтра?

– Утром есть несколько дел. К полудню освобожусь.

– Не хочешь навестить меня? – В ее взгляде мелькает робкая надежда. – Мы могли бы пообедать вместе.

– Может, я принесу тебе еду, чтобы тебе не пришлось есть отраву из ТУМЦ?

Она сияет.

Встречаться с Джулианом – это словно глоток свежего воздуха после наших бесконечных словесных баталий, хотя споры между нами все равно вспыхивают с завидной регулярностью. Кажется, его язык любви – это победа в поддразнивающих перепалках. Довольная улыбка, расцветающая у него на лице, когда я признаю свое поражение, – особый вид наслаждения.

Я одновременно падаю и парю. Взлетаю в небеса и погружаюсь в океан обжигающей страсти. Где-то между нами невидимый хирург накладывает швы, соединяя наши сердца: ряд вертикальных стежков из вечного шелка, которые затягиваются все туже и туже.

Я зарекалась когда-либо снова испытывать это чувство, и все же я влюблена.

Но верю ли я в любовь?

И есть ли вообще разница между этими понятиями? «Влюбленность» и «любовь»?

Джулиан выкраивает время для наших свиданий из мельчайших зазоров в перегруженном расписании: будь то ужин в ресторане, прогулка в парке или любование рождественскими декорациями города. Я пытаюсь подтолкнуть его к регулярным занятиям, но чаще всего оказываюсь под ним на диване, где мы обсуждаем, готова ли я позволить ему раздеть меня и отдаться его желаниям.

Но я не готова.

И возможно, никогда не буду готова.

Быть может, я безвозвратно сломлена.

На Рождество нас разделяют тысячи километров: я лечу домой, к своей семье, а он к своей. Но мой телефон почти не умолкает от его сообщений и сообщений от Тори, рассказывающего о своих приключениях. На последней фотографии Джулиан стоит в баре на пляже, показывая большим пальцем на табличку за спиной: «Мы подаем только „Маргариту“. Соль 24/7».

– Чему ты там улыбаешься, ангелочек? – спрашивает мама.

– Снимку Джулиана. Он такой милый.

Мама прижимается ко мне на диване, заглядывая в телефон, жуя стебель сельдерея. Мои родители на детоксе и питаются исключительно зелеными продуктами, хотя я подозреваю, что папа тайком балуется зелеными «Скиттлз».

Она охает:

– О. Он действительно очень милый.

Я ухмыляюсь, глядя на Джулиана, и боковым зрением чувствую, как меня прожигает взгляд мамы.

На ее губах играет мягкая улыбка.

– Он хорошо к тебе относится?

Я киваю:

– Джулиан замечательный.

– Будь осторожна, детка. После прошлого раза…

Ледяная вода воспоминаний грозит прорвать дамбу моего неустойчивого душевного равновесия, и я останавливаю ее.

– Знаю, мам. Я не хочу сейчас говорить о Мэтте.

Мысли о нем как пощечина – напоминание о том, что мне не хватает той части мозга, которая отвечает за правильный выбор мужчин.

Джулиан идеален, но что произойдет, когда…

Мама вздыхает:

– Пойдем печь сахарное печенье.

Смеясь, я иду за ней на кухню:

– Я думала, ты на детоксе.

Она отмахивается:

– Просто добавлю туда зеленый пищевой краситель.

Оставшись одна в комнате, я выкручиваю тюбик помады цвета «вызывающий красный» и встречаюсь взглядом со своим отражением. Легкая улыбка трогает мои губы, когда я наношу помаду, а затем сбрасываю с себя кофточку и красный бюстгальтер. Устроившись лицом вниз на краю кровати, я убеждаюсь, что все интимные места надежно скрыты, и делаю селфи. На фотографии бюстгальтер висит на тонкой бретельке, зажатой между моими пальцами. Не дав себе передумать, я нажимаю «отправить».

Три точки появляются и исчезают на экране трижды, прежде чем наконец приходит ответ.

Волна жара прокатывается по моему телу, сосредоточившись внизу живота.

– Бог мой, – шепчу я. По коже пробегает электрический разряд. – Что мне на это ответить?

– Скажи ему, чтобы он это описал.

Что? Нет!

Похотливая ведьма в моей голове – настоящая стерва.

Он отправляет фотографию моих карточек, и я падаю на кровать от смеха.

Холодный январский вечер должен был бы удержать меня от короткого платья, но я непрактична, а еще мне хочется, чтобы Джулиан увидел мои ноги. В конце концов, у платья длинные рукава, и мы всю ночь проведем в помещении.

Плевать.

Поднимаясь по лестнице, я испытываю сильнейшее волнение. Нервы трепещут в груди, словно бабочки с острыми крыльями, стремящиеся вырваться на свободу. С начала года мы с Джулианом почти не виделись из-за его ночных смен в Винсенте и моих дневных в ТУМЦ.

Я предвкушала вечер наедине, но Алеша настояла на групповой терапии. Поэтому я сказала Джулиану, что приду пораньше.

Дверь распахивается почти сразу после моего стука. Фирменный взгляд с этой его «улыбкой без улыбки» обжигает меня. Темные глаза мерцают, как звезды в безлунной ночи. И, не в силах сопротивляться притяжению, я в нем тону.

Дверь закрывается за моей спиной, и Джулиан обхватывает рукой мой подбородок, приподнимая его.

– Привет, – шепчет он, прежде чем коснуться моих губ легким поцелуем, от которого пульс взлетает до небес.

– Привет, – выдыхаю я, и мой голос дрожит.

Он берет меня за руку и тянет на кухню. Столешницы завалены ингредиентами для «Крови единорога».

– Здесь целая гора лаймов, – замечаю я.

Он улыбается.

– Мы собираемся много выпить.

Я усмехаюсь, наблюдая за тем, как он берет лайм и разрезает его пополам.

Перебирая пальцами бутылку «Патрон Силвер», я стучу блестящими золотыми ногтями по стеклу.

– А ты не думал попробовать цитрусовую водку?

Он удивленно вскидывает бровь.

– Что?

– Ну, я имею в виду…

– Экспериментируй в свое свободное время, Роуз, – ухмыляется Джулиан.

Мое притворное возмущение вызывает у него смех.

Я запрыгиваю на столешницу рядом с его рабочим местом, и он бросает быстрый взгляд на мои ноги. Меня охватывает удовлетворение.

– Нет ничего лучше совершенства, – говорит он.

Я сдерживаю улыбку, наблюдая, как он возвращается к разделочной доске. Его сильная рука с длинными тонкими пальцами уверенно сжимает нож. Джулиан быстро и точно разрезает лайм пополам, бросает одну половинку в соковыжималку, наполняя мерный стакан свежим соком, и повторяет то же самое с другой. Его движения отточенны, быстры и эффективны.

У этого мужчины золотые руки.

Внутри меня просыпается незрелый подросток, призывающий меня хлопнуть его по плечу и захихикать.

Боже, я ужасна во флирте. Как, черт возьми, мне вообще удалось заполучить такого мужчину?

Прочищаю горло.

– Где ты этому научился? – спрашиваю я, стараясь звучать непринужденно.

Джулиан нарезает еще один лайм.

– У моей бывшей. Она была… сложной, но делала отменные коктейли.

Я нервно тереблю подол платья, отчаянно убеждая себя в том, что меня совершенно не волнует, с кем он был до меня.

– Когда вы расстались?

Джулиан откладывает нож и поднимает на меня свои темные глаза.

– До того, как переехал сюда. Она не хотела отношений на расстоянии.

Мое сердце на мгновение замирает.

– А ты? Ты хотел отношений на расстоянии? С ней?

– Не-а.

Ревнивое чудовище внутри меня довольно урчит.

Я снова и снова впиваюсь ногтями в кожу коленей, оставляя красные полумесяцы.

– Во сколько должны приехать остальные?

Краем глаза я замечаю, как Джулиан пожимает плечами.

– Кай сказал, около восьми.

Часы на духовке показывают 19:23.

Тридцать семь минут наедине.

Почему мы до сих пор не целуемся?

Джулиан ополаскивает руки и, вытирая их полотенцем, прислоняется к плите, рассматривая меня с легким наклоном головы.

– Можно задать тебе вопрос?

– Конечно.

Он проводит зубами по нижней губе, словно обдумывая свои слова.

– Я знаю, что ты пользуешься популярностью среди наших коллег. Так почему же ты ни с кем здесь не встречалась до меня?

Неприятный холодок пробегает по моим венам.

Я не готова к этому разговору. И, наверное, никогда не буду.

Ему действительно нужно это знать?

– Ну… из-за слухов мне сложно кому-либо доверять, – уклончиво отвечаю я. – Как получилось с тем же Тревором. Я думала…

Джулиан вздрагивает:

– Я понял. Это… объясняет.

– На самом деле, – добавляю я, – у меня не было свиданий со второго курса медицинского колледжа.

Он скрещивает руки на груди.

– Почему?

Мой взгляд устремляется к шкафчикам над его головой, избегая его пристального взгляда.

– Именно тогда мой последний парень меня бросил.

– Что? – Джулиан тихо смеется. – С какой стати он это сделал?

Недоумение на его лице обезоруживает, и душа у меня ликует от мысли, что Джулиан Сантини не может представить себе возможности расставания со мной.

Правда вырывается наружу, прежде чем я успеваю себя остановить:

– Он сказал, что я холодная.

Джулиан прищуривается.

– Холодная?

Волнение подстегивает меня, заставляя объяснять больше, чем нужно. Слова вырываются из меня потоком. Постыдные слова, которые уже не вернуть:

– Я имею в виду… он сказал, что я кажусь… отстраненной. Эм. Нет. Вернее, он подразумевал, что я неотзывчивая. – О боже, хватит болтать. – Из-за того, как я нервничала. И иногда… боялась облажаться во время…

Выражение лица Джулиана каменеет. Он смотрит на меня, застыв на месте, с напряженной челюстью.

А я не могу остановить поток слов, заполняющий неловкое молчание.

– Я не хотела казаться неотзывчивой и сказала ему, что хочу… руководства или чего-то в этом роде. Что я готова учиться. Но я ужасно нервничала, что сделаю что-то не так, и иногда мне было трудно… ну, ты понимаешь, расслабиться. А потом он стал… странным. Злым. О боже, почему я все еще говорю?

«Это как трахать Снежную Королеву».

Я вздрагиваю, словно от удара.

Боже, теперь Джулиан никогда больше не прикоснется ко мне.

Я закрываю лицо руками.

Не могу поверить, что только что призналась ему, что я плоха в постели.

– Ты можешь забыть о том, что я сказала? – шепчу я из-за ладоней.

– Нет.

Конечно же, нет. Он всегда такой… непростой, мой Джулиан.

Наступает мучительное молчание, которое нарушается его тяжелым вздохом.

– Так вот почему ты?..

– Это не имеет значения. Это было давно. Он… он не… важен. Мне все равно.

Я выглядываю из-за рук и замечаю напряжение в уголках его губ.

– Очевидно, что тебе не все равно.

– Это не… Джулиан…

– Ты не холодная.

Его голос становится глубже, а в темных глазах вспыхивает страсть.

Мои руки опускаются.

– Что?

Он отталкивается от столешницы.

– Ты… – Он указывает на мою грудь. – Не холодная.

– Ты не знаешь…

Его смех обрывает мои слова.

– Я держал тебя в своих объятиях, Грейс.

– Это ничего не значит, – выдыхаю я.

– Не значит? – В его взгляде вспыхивает лукавство. – Тебе нужно доказательство?

Да.

Отчаянное, жадное «да» пульсирует где-то глубоко внутри меня.

Джулиан приближается. Его длинные пальцы ложатся на гранит по обе стороны от моих бедер, заключая меня в ловушку. Внизу живота зарождается трепетная пульсация.

– К-как ты это докажешь? – спрашиваю я.

Его умелые руки опускаются к моим обнаженным коленям. Легкое касание пронзает меня, словно электрический разряд, оставляя послевкусие сладкого, пьянящего меда.

– Я могу придумать десятки способов, которыми я бы хотел это сделать, но сначала мне нужно, чтобы ты сказала «да».

Дыхание замирает в груди. Нет, оно просто… исчезает. Сердце бешено колотится в груди, отдаваясь болезненной пульсацией в самых чувствительных точках: на запястьях, висках, в горле и между ног.

Темные глаза Джулиана горят, не мигая, а пальцы, кажется, напрямую подключены к центрам удовольствия у меня в мозгу. Каждое касание вызывает дрожь, пробегающую по ногам. Его кожа едва касается моей, когда его ладонь скользит по краю платья, туда-сюда, дразня меня.

Я чувствую себя пустой. Жаждущей. Мое тело сжимается, стремясь заполнить эту пустоту.

Будь смелее, Грейс. Позволь ему все.

Джулиан обводит контуры моих сомкнутых коленей пальцами и спускается по икрам, отчего каждый волосок на моем теле встает дыбом, а из горла вырывается тихий всхлип.

Он вскидывает бровь:

– Это «да»?

Я даю себе три секунды на раздумья, но в итоге сдаюсь, побежденная его неотразимой улыбкой, и киваю.

Его умелые руки скользят между моими коленями, раздвигая их, и я позволяю ему это. Я открыта перед ним, и вместо неловкости и страха все, что я чувствую, – это нарастающее желание раскрыться еще больше и заставить его жаждать меня так же, как я жажду его.

– Давай начнем отсюда.

Он проводит костяшками пальцев по внутренней стороне моих бедер, приподнимая платье.

– Теплая кожа, – шепчет он хриплым голосом. – Здесь нет ничего холодного.

Джулиан отводит одну свою руку от моей ноги и большим пальцем нежно касается моей нижней губы.

– Ты смотришь на меня так, будто жаждешь этого. И это тоже далеко от холодности.

Мои губы приоткрываются, и я невольно прикусываю его палец. Его взгляд темнеет и скользит вниз, к моему рту, когда кончиком языка я касаюсь его кожи, которая оставляет привкус лайма.

Он скользит рукой по моей ноге, и я с трудом сдерживаю желание податься навстречу.

– Хочешь услышать все мои фантазии с твоим ртом? Боже, Грейс. Посмотри на себя.

Его взгляд скользит вниз по моему телу, задерживаясь там, где платье задралось до бедер, открывая черное кружево стрингов.

– Кто, черт возьми, мог подумать, что ты холодная?

Когда его пальцы поднимаются выше, дыхание у меня сбивается.

Где же смущение? И страх, который неизменно сопровождает меня в такие моменты? Беспокойство о том, что ему не понравятся звуки, которые я издаю, то, как я выгляжу, и количество времени, которое потребуется, чтобы меня разогреть?

Ничего этого нет. Только жар от прикосновений Джулиана, обжигающий каждую клетку моего тела и переписывающий мою ДНК.

– Так и должно быть. Потому что он тот, кого ты по-настоящему хочешь.

– А здесь?

Я не могу сдержать стон, рвущийся из горла, когда его рука касается меня через кружево. Джулиан убирает большой палец от моей губы, и я бездумно откидываюсь назад, упираясь руками в столешницу, чтобы дать ему больше свободы.

– Здесь совсем не холодно, – выдыхает Джулиан. Лихорадочный блеск его глаз сменяется адским пламенем. Он наклоняется ближе, одной рукой поддерживая свой вес, а другой рисуя дразнящие круги по кружеву. – И любой мужчина, который не знает, как заставить тебя так стонать, не достоин тебя. Твое тело знает, что нужно делать. Ему просто требуется правильное прикосновение.

Я тону в его взгляде, совершенно завороженная. Джулиан – моя одержимость. В его присутствии мой разум отключается, а дыхание замирает. Легкий трепет пробегает по спине от осознания его власти надо мной и обещания, которое читается в его лице, – обещания перевернуть мой мир с ног на голову самым восхитительным образом.

Я уже не буду прежней после этого, не так ли?

– Тебе нужно, чтобы я доказал это, Грейс? – спрашивает Джулиан.

Меня пронзает волна наслаждения.

– Пожалуйста.

Он отводит в сторону кружевную преграду, и его палец скользит по моей коже, вызывая дрожь и вспышки искр, пронзающих меня насквозь.

Сердце у меня колотится в бешеном ритме, а самообладание утекает, как песок сквозь пальцы. Все сомнения тают, и внезапный порыв толкает меня вперед. Я хватаюсь за воротник его рубашки, притягивая к себе, пока его губы не накрывают мои. Поцелуй начинается нежно, но быстро становится требовательным.

Джулиан пробует меня на вкус, а его пальцы, словно кистью, рисуют огненные узоры на моей коже.

Каждый мой вздох эхом отдается в тишине кухни, и тело, словно повинуясь невидимому дирижеру, находит свой ритм под его прикосновениями, стремясь к высшей точке наслаждения. Джулиан скользит рукой вверх по моей талии, останавливаясь на груди. Даже сквозь ткань бюстгальтера я чувствую, как волна удовольствия спиралью опускается к самому центру моего существа.

Он дразнит меня кончиком языка, и я, не в силах устоять, преследую его, жаждая более глубокого поцелуя. Движения пальцев становятся быстрее и сильнее. Я прижимаюсь к его руке, желая большего.

– Черт, Джулиан… – Шепот срывается с моих губ, и поцелуй прерывается.

Он тихо мурлычет, осыпая поцелуями мою щеку.

– Я когда-нибудь говорил тебе, что мне безумно нравится, как ты произносишь мое имя?

Вместо ответа я тяжело дышу, прижавшись к нему всем телом.

Джулиан усмехается, меняя темп движений, и из моего горла вырываются смущающие звуки.

– Мне это очень нравится, Грейс. Ты произносишь его так, словно собираешься прочитать мне нотацию.

Вершина близка, но, как всегда, ускользает от меня. Я отчаянно жажду ее, тихо скуля.

– Похоже, теперь кто-то другой получает урок. – Он слегка кусает мою шею. – Такая прилежная ученица.

– Джулиан… – Я умоляю его, не стесняясь шептать мольбы: – Да… Пожалуйста… Быстрее…

Освобождение близко, но я замираю на миг, на самом краю, не в силах сорваться вниз.

Джулиан касается губами моего уха.

– Оно прямо здесь, красавица. Просто возьми его.

Его пальцы надавливают чуть сильнее, и я, не в силах сдержать стон, впиваюсь зубами в его плечо сквозь ткань рубашки. Волна наслаждения взрывается во мне, от кончиков пальцев ног до самой макушки, расцветая горячими, ослепительными искрами по всему телу. Я судорожно сжимаю его шею, полностью отдаваясь власти его прикосновений. Первая волна отступает, но Джулиан вызывает новые, одну за другой. Я вздрагиваю под его пальцами, пока он наконец не отнимает руку.

Открыв глаза, я вижу его покрасневшее лицо.

Джулиан нежно касается своими губами моих:

– Не холодная.

Он отстраняется, но я успеваю перехватить ткань его рубашки на животе и скольжу руками вниз, к пуговице джинсов, расстегивая ее, прежде чем он успевает что-либо сказать.

– Грейс, ты…

Один влажный поцелуй языком о мою ладонь, и я обхватываю ладонью его горячий и твердый член. Джулиан стонет. Я всегда чувствовала себя немного глупо, делая это, но, когда его глаза закрываются и он прикусывает губу, меня пронзает волна гордости.

Джулиан опускает лоб на мое плечо, и я толкаю его ухо кончиком носа.

– Покажи мне, как тебе нравится.

Его рука накрывает мою, направляя. Этого достаточно, чтобы я осмелела и сжала член сильнее, вызывая у него приглушенный стон. Он поднимается руками по моим бедрам, раздвигая их, а его дыхание обжигает мою шею.

Джулиан дышит все глубже, быстрее и шепчет слова, которые я ощущаю всем своим пульсом.

Через некоторое время он сжимает пальцами мои бедра:

– Я хочу быть внутри тебя.

У меня перехватывает дыхание.

Я задыхаюсь, судорожно глотая воздух.

– Хорошо.

Он замирает, а затем резко поднимает голову, чтобы посмотреть мне в глаза.

– Что?

Я киваю, не сбавляя темпа своих движений:

– Я хочу тебя.

Джулиан моргает дважды, прежде чем судорожно выдохнуть:

– Слава богу.

После чего он снова обрушивается на меня с поцелуями, а язык проникает в мой рот, сплетаясь с моим. Он придвигает меня к краю столешницы, и я, не в силах устоять, обвиваю его ногами.

Но в этот момент раздается резкий стук в дверь. Мы отскакиваем друг от друга, с широко раскрытыми глазами от неожиданности.

– Черт! – шепчу я.

Он отступает, позволяя мне соскользнуть со столешницы.

Черт! Черт! Черт!

Я вытираю руку о столешницу.

Где его средство для чистки кухни?

Оборачиваюсь, чтобы спросить, но замираю, увидев, как Джулиан облизывает два пальца. Те самые, что только что подарили мне оргазм. Он делает это украдкой, словно лакомится сырым тестом прямо из миски.

Волна жара прокатывается по телу.

– Определенно не холодная, – бормочет он, направляясь к раковине, чтобы вымыть руки.

Дверь распахивается.

– Йоу, Джулиан. Ты здесь? – спрашивает Кай.

– Здесь, – отвечает Джулиан.

Его голос звучит совершенно обычно.

Он быстро поправляет джинсы, и на его лице мелькает болезненная гримаса.

Тем временем мои ноги словно превратились в желе, а кожу покалывает от возбуждения.

Я чуть не переспала с Джулианом прямо на его кухне. Я позволила ему довести меня пальцами до оргазма, превосходящего все, что я когда-либо испытывала.

Внутри меня ликует порочная, похотливая ведьма.

– Если он способен на такое всего лишь двумя пальцами, то что же он сможет сделать языком? А членом?

Прошло почти четыре года с тех пор, как у меня был секс, и сейчас я отчаянно хочу поскорее отправить Кая домой и позволить Джулиану исследовать мое тело.

Кай ставит передо мной бутылку «Сен-Жермен» и хмурится.

– Ты как-то странно выглядишь.

– А? – Я пытаюсь прийти в себя. – Просто устала.

Джулиан, не глядя ни на кого из нас, нарезает еще один лайм. Он дышит чуть глубже, чем обычно, но в остальном кажется совершенно спокойным.

Кай бросает на меня оценивающий взгляд, приподняв бровь.

Соберись, Грейс.

Дверь снова открывается.

– Я принесла апельсины! – возвещает Рейвен.

Джулиан тянется к ней, когда она выходит из-за угла на кухню, и забирает у нее пакет. Его взгляд наконец встречается с моим, и в его понимающих глазах вспыхивают искорки, а уголок рта приподнимается в едва заметной усмешке. В моем животе тут же начинают порхать бабочки.

– Хочешь почистить их? – спрашивает он.

Я застываю, глядя на его лицо.

Опухшие от поцелуев губы… Глаза, горящие лихорадочным желанием.

Джулиан трясет передо мной пакетом.

– Возьмешь его?

Смущение волной разливается по моей шее.

– Вот оно, настоящее искушение. Просто возьми его.

Я откашливаюсь, пока Рейвен устраивается на табурете. Но, протянув руку к пакету с продуктами, вдруг вспоминаю, где она была всего пару минут назад. Джулиан тоже смотрит на нее, замирая на несколько мгновений, а после ставит пакет на столешницу, пока я мою руки.

Рядом со мной его отработанные движения становятся неуклюжими, но он ничего не говорит.

Заметно округлившийся живот Рейвен касается гранитной столешницы, когда она тянется к дольке лайма, чтобы угоститься ей.

– Алеша опаздывает.

Я достаю из пакета апельсин и беру острый нож.

– Как ты себя чувствуешь, Рейвен?

– Хорошо. – Она тычет пальцем в живот. – Но у меня там заканчивается место.

– Я купил тебе имбирный эль, – говорит Джулиан. – Он в холодильнике.

Лицо Рейвен озаряется, и она слезает со стула.

– Спасибо!

Кай смешивает алкоголь.

– Два к одному, верно, Сантини?

– Ага.

Наливая шоты в шейкер, Кай усмехается:

– Неудивительно, что они всегда нас вырубают.

Приготовив напитки, мы вчетвером переходим в гостиную Джулиана. Рейвен устраивается в кресле, Кай садится на пол, а Джулиан и я занимаем места на диване.

Когда появляется Алеша, Кай указывает на кухню.

– Мы оставили твою порцию там.

Она слегка пританцовывает, хватая свой напиток, а затем отодвигает меня, чтобы тоже сесть на диван, вынуждая меня придвинуться ближе к Джулиану. Когда он отодвигается, его рука случайно касается моей голой ноги. Наши глаза встречаются на долю секунды, и я отвожу взгляд, чувствуя, как по телу пробегают мурашки.

– Почему ты опоздала? – спрашивает Кай.

Алеша пожимает плечами, избегая его взгляда.

– Эм. Пробки. Ну, ты знаешь. Все как обычно.

Вечер проходит в привычной дружеской обстановке, но я, пригубив лишь одну порцию, остаюсь трезвой и напряженной.

Не могу поверить, что чуть не переспала с Джулианом на его кухне. О чем я только думала?

«Это как трахать Снежную Королеву».

Одновременно в сознании шепчет голос Джулиана… «Не холодная».

О боже.

У меня до сих пор нет уверенности, что я как следует смогу доставить ему удовольствие. То, что произошло, было продиктовано инстинктом, кульминацией нашей медленно тлеющей страсти и всплеском гормонов. Судя по лицу Джулиана, ему все понравилось, но что, если я не смогу это повторить?

Вибрация телефона вырывает меня из задумчивости. На экране высвечивается сообщение.

Я украдкой бросаю на него взгляд, но он увлеченно слушает разговор вокруг нас и даже участвует в нем.

Неужели то, что произошло, не перевернуло его мир так же, как мой?

– Конечно, нет. Он ведь не кончил.

Уф. Мне срочно нужно это исправить.

– А что, если я растеряюсь? Или ему что-то не понравится?

Как я могу расслабиться, когда в голове роятся десятки мыслей и все они о том, как я могу облажаться?

Рейвен громко зевает и похлопывает себя по округлившемуся животику.

– Поеду-ка я спать. Увидимся на следующей неделе.

Кай помогает ей подняться со стула, и она машет нам на прощание.

Алеша улыбается, глядя на закрывающуюся дверь.

– Беременность ей к лицу.

– Двое детей до пяти лет во время ординатуры? – Кай вздрагивает. – Нет уж, спасибо.

Все, кроме меня, смеются.

– Грейси?

Я вздрагиваю и встречаюсь взглядом с Каем. Он переводит взгляд на Джулиана, затем снова на меня и приподнимает бровь.

– С тобой все в порядке? Ты какая-то тихая сегодня.

– Что? – Я выдавливаю улыбку. – Конечно. Просто устала.

Кай кажется не слишком убежденным, но больше не допытывается у меня, в чем дело, и встает, чтобы наполнить наши бокалы.

Телефон у меня снова вибрирует.

Жар пронзает меня насквозь. Он по-прежнему не смотрит в мою сторону и увлеченно спорит с Алешей о том, как лучше уговорить доктора Скарлетт пробраться в комнату отдыха для лечащих врачей за бесплатным мороженым.

Моя кожа покрывается мурашками от осознания того, что Джулиан всего в нескольких сантиметрах от меня.

Кай ставит напиток передо мной, и я тянусь за бокалом. А откинувшись назад, я понимаю, что Джулиан придвинулся ближе, чем раньше. Он настолько близко, что я касаюсь его при каждом движении. Словно его кожа превратилась в сверхчувствительный магнит, притягивающий меня к нему.

Его сообщения остаются не замеченными окружающими. Джулиан постоянно переписывается с кем-то: с сестрами, с Максвеллом или с нами. Поэтому никто уже не обращает на это внимания.

И вот мой экран вдруг снова оживает.

Кажется, мое тело считает, что мы занимаемся спортом. Только этим можно объяснить повышенное потоотделение и бешеное сердцебиение.

– Алеша, хочешь разделить поездку на «Убере»? – спрашивает Кай. – Машина уже подъехала.

– А? Да, конечно, – отвечает Алеша, поднимаясь с дивана.

Я следую за ней, стараясь не обращать внимания на мимолетное касание пальцев к моей пояснице. Джулиан настигает меня со спины, словно хищник.

– Спокойной ночи, Джулиан. – Кай бросает на него странный изучающий взгляд, а затем поворачивается ко мне: – Хорошей ночи, Грейси.

Он целует меня в щеку.

Алеша хватает свою сумочку и открывает дверь, глядя на меня.

– Ты тоже уходишь?

Легкое потягивание ткани на пояснице не дает мне сбежать.

– О, мне нужно забрать свои вещи из кухни. Идите, – отвечаю я.

Алеша кивает и желает нам спокойной ночи.

Дверь закрывается, и потягивание платья становится более настойчивым. Я послушно делаю шаг назад, и меня окутывает аромат его кожи.

За исключением двух пальцев, сжимающих мое платье, Джулиан не касается меня, но его дыхание ласкает мое лицо, когда он шепчет мне на ухо:

– Ответ все еще «да»?

«Снежная Королева» и «Не холодная» борются в моем сознании, но, когда его нос скользит по моему уху, я сдаюсь.

Я люблю этого мужчину. Даже если я ужасна в сексе, он не станет унижать меня за это.

Надеюсь.

– Да, – отвечаю я.

Я тону в ней.

Опустившись на колени, я медленно провожу ладонями вверх по ее бедрам. Кожа под моими пальцами – шелк, зависимость, от которой нет спасения. Я буду жаждать ее всегда. Ее запах – дурманящий нектар, но это… это нечто большее.

– Холодная, говоришь? – шепчу я, поднимая взгляд.

Как можно чувствовать холод, держа ее в объятиях? Ее кажущаяся неуверенность, стремление угодить – не лед, а взволнованный клубок нервов, страх сделать что-то не так. Но за последние месяцы я научился успокаивать ее бури. Синяк у меня на плече, память о том, как Грейс вонзила в него зубы, чтобы заглушить свой крик, – доказательство того, что я прорвался сквозь ее броню.

Я все еще стою на коленях перед ней. Грейс сидит на краю моей кровати, одетая лишь в кружевной бюстгальтер и стринги. Я целую ее колено, двигаясь медленно, давая ей возможность остановить меня.

Пожалуйста, не делай этого.

Ее пальцы запутываются у меня в волосах, а красивые ногти царапают шею, пока она не добирается до воротника моей рубашки, стягивая ее с меня. Грейс бросает ее на пол, и я возвращаюсь к ее бедрам, скользя ладонями вверх по талии, очерчивая изгиб ребер.

Притягиваю ее к краю кровати, и она обвивает меня ногами. В ее глазах – жажда. Нижняя губа прикушена, а карие глаза горят желанием, и в них плещется буря эмоций.

Я тянусь пальцами к застежке бюстгальтера, расстегивая ее. Кружевное изделие падает рядом с моей рубашкой. Грейс не пытается прикрыться, а вместо этого обхватывает мое лицо и целует меня. От этого всепоглощающего поцелуя мой разум летит в пропасть, теряя связь с реальностью.

Я блуждаю руками по ее телу, сжимая и притягивая ближе, а она отвечает мне тем же. Ее нежные пальцы скользят по моей шее и груди, а затем опускаются ниже, чтобы расстегнуть мои штаны, освобождая от почти болезненного напряжения.

Мне нужно довести ее до оргазма. Если я позволю ей прикоснуться ко мне сейчас, то не смогу сдержаться.

Цепляюсь пальцами за тонкое кружево трусиков, и Грейс подается вперед, позволяя мне стянуть их вниз по ее ногам. Я отбрасываю их в сторону.

Наши взгляды встречаются.

– Все еще думаешь, что ты холодная? – спрашиваю я, сдерживая улыбку.

Грейс покусывает губу.

– Я беспокоюсь, что ты воспримешь мои действия как холодные.

Но как это возможно? В ее объятиях мне тепло так, как не было еще ни с кем. Мир может рухнуть, море – поглотить нас, ядерная зима – погрузить во тьму, но даже тогда я все равно буду чувствовать ее жар.

– Грейс, ты горяча, как сама Сахара, – шепчу я, слегка надавливая на ее живот, заставляя откинуться назад. – Не думаю, что мне когда-либо будет с тобой холодно.

Я нежно прикусываю ее бедро, вызывая тихий стон.

– Боже, как же я тебя люблю…

Но ответа за этим не следует. Мой язык крадет ее слова вместе с глотком воздуха, застрявшим в легких.

Остаток вечера и вся ночь сливаются в туманное марево из переплетения наших разгоряченных тел, беспорядочных поцелуев и исследования новых способов доставить ей наслаждение.

Первый раз стал лишь мимолетным выплеском нашей общей страсти, но в следующие два я добился того, чтобы Грейс кусалась, мурлыкала и прижималась ко мне так, словно мой вес – не бремя, а благословение, которое она боится потерять.

Реальность вторгается в мой сказочный рай лишь около трех часов ночи.

Я сказал ей, что люблю ее.

Я даже себе еще не признавался в этом. И в целом никогда и никому не говорил этих слов прежде.

Грейс дремлет в моих объятиях, наши пальцы переплетены, а я моргаю, глядя в темный потолок.

А она… не ответила мне взаимностью.

Следующие несколько недель сливаются в вихре смеха, страсти, бессонных ночей и напряженных смен в больнице. Каждую свободную минуту я провожу с Грейс.

Я болен любовью, а она… все еще молчит.

Твержу себе, что не буду давить на нее и буду чутко реагировать на ее сигналы. Не стану требовать больше, чем она готова дать. Но это оказывается чертовски сложной задачей. Осторожная и сдержанная Грейс с самого начала держалась на шаг позади меня в этой игре чувств.

А ведь мое подсознание настойчиво предостерегало меня. Оно знало, что у нее есть сила сломать меня. Месяцами оно пыталось удержать меня в безопасности на мелководье.

– Будь осторожен с ней, Джулиан. Все это по-настоящему.

Но я проигнорировал его и нырнул в омут с головой.

Как мне теперь узнать, плывет ли она рядом, не показавшись при этом отчаявшимся? Не оказывая на нее давления?

И когда я успел стать такой развалиной?

В начале февраля распечатка с результатами КЭАГО хрустит в моих влажных ладонях.

– Доктор Сантини, ваш балл значительно снизился по сравнению с прошлым годом, – произносит доктор Чен.

Я молча сижу напротив него. В открытые жалюзи его углового кабинета видна больница. Рядом с золотой табличкой с его именем восседает плюшевая Рогатая лягушка ТХУ. За ними, на столе, царит хаос из бумаг и внушительного пакета конфет.

Чен предлагает мне «Сникерс мини».

– Что-то случилось?

– Нет. Ну да. В смысле нет. Ничего не случилось.

Она все еще не ответила мне.

Глаза Чена сужаются за стеклами его очков.

Я тру глаза под своими.

– Просто отвлекся.

– Вам необходимо сосредоточиться, доктор Сантини. С таким результатом вы рискуете не сдать выпускной экзамен.

– Сейчас этот балл не имеет значения. У меня еще два года до экзаменов.

Тяжелый взгляд доктора Чена пронзает меня насквозь.

– Время летит быстрее, чем вам кажется.

Вздохнув, я киваю.

– Да, сэр.

Он протягивает мне батончик «Ризиз»[115].

– Поступайте по совести, доктор Сантини. Можете идти.

Выйдя из кабинета, я фотографирую результат теста, отправляю снимок Максвеллу и разрываю «улики».

Я уже еду домой, когда приходит новое сообщение от Максвелла.

Последние четыре недели с Грейс были настоящим блаженством, несмотря на наш изнурительный график второго курса. Некоторые друзья начали догадываться о наших чувствах, но мы по-прежнему стараемся держать все в секрете. Мы прячемся в квартирах и выбираем для свиданий такие места, где нас вряд ли узнают.

А порой мы вообще не выбираемся из постели.

Это похоже на рай, но я задыхаюсь под его тяжестью. Я стал настолько рассеянным, что провалил общенациональные оценочные экзамены. Мои мысли мечутся, но неизменно возвращаются к ней.

Я опасно влюблен в Грейс. Никогда прежде я не испытывал ничего подобного – этой удушающей нежности, одержимости и всепоглощающей потребности быть рядом. Когда ее нет, моя кожа помнит ее прикосновения. Ночью, оставаясь один в своей постели, я ощущаю ее вкус.

Мне хочется вдохнуть ее в себя целиком. Внутри меня пробудилось первобытное желание. Оно шепчет мне завладеть Грейс, обладать ею, отобрать у всех остальных.

Меня одолевают эти варварские фантазии.

Я врач и понимаю человеческую физиологию. Мне хорошо известно о химических изменениях, происходящих при влюбленности: ранний выброс дофамина, эйфория, равнодушие к последствиям. Этот кайф рано или поздно пройдет. Нездоровая привязанность ослабнет, но Грейс навсегда останется внутри меня, потому что ее рука крепко сжата вокруг моего сердца.

Ее смех – как колокольчик, а доброта – как теплое солнце. А ее неутолимая жажда знаний граничит с одержимостью. И как же легко вывести ее из равновесия! Застенчивая улыбка каждый раз, когда она замечает мой взгляд, задержавшийся на ней. Стоны, вырывающиеся из ее груди в момент наивысшего наслаждения. И тот робкий, вопрошающий взгляд, когда ее красные губы впервые касаются моих, безмолвно ища одобрения.

Грейс – моя слабость. Моя одержимость.

И до сих пор не ответила мне взаимностью…

Когда я возвращаюсь, она уже дома. В квартире царит ее обычный рабочий беспорядок: раскрытые книги и распечатки презентаций «Пауэрпоинт» небрежно разбросаны на журнальном столике. С маркером в руке, она сосредоточенно хмурит брови, изучая страницу.

Из колонки льется бархатный женский вокал.

Это Дуа Липа?

Нет.

Лана Дель Рей?

Они звучат совсем по-другому…

– Кто это? – спрашиваю я.

Она не отрывает взгляда от текста.

– Холзи.

Ах. Полный провал.

Я целую ее в макушку.

– Почему ты снова за учебниками?

Грейс встречает меня быстрым поцелуем, когда я сажусь рядом. Он смазывается, попадая мне не в щеку, а в уголок глаза.

– Мой балл КЭАГО не настолько хорош, как хотелось бы.

– О нет! Срочно нужны новые карточки!

Она кивает.

– Знаю. Уже начала… – Грейс поворачивается ко мне и прищуривается. – Постой. Ты дразнишь меня, да?

Я легонько толкаю ее щеку носом.

– Что меня выдало?

Этот аромат за ее ухом – чистое наслаждение. Стратегически выверенная формула, созданная специально для меня. Он пробивает мою защиту, обжигая электричеством. Я поворачиваю ее лицо, чтобы мои губы нашли ее губы. Ее дыхание сбивается, и я пользуюсь моментом, углубляя поцелуй. Поднимаю ее и усаживаю к себе на колени. Она прижимается ко мне всем телом, и это в разы лучше, чем зубрить учебники.

Она отстраняется.

– Ой! Я же совсем забыла спросить… А как твой результат?

Только не сейчас. Не хочу об этом думать.

Я беру ее на руки и встаю.

Она смеется, обхватив меня ногами.

– Джулиан! Куда ты меня несешь?

Трахать тебя, пока не забуду свое имя, не говоря уже о моем балле КЭАГО.

– В постель.

Позже она обмякает на мне, прижимаясь своей горячей и влажной кожей.

– У тебя это так хорошо получается, – шепчет она.

Мои пальцы скользят по ее волосам.

– С тобой это легко.

Потому что я люблю тебя.

Слова остаются невысказанными, застрявшими в горле.

Она зевает, прижимаясь ближе.

– Я рада, что мы это делаем, Джулиан.

– Что именно? Трахаемся или встречаемся?

Мне нужно это услышать.

Тихий смех щекочет кожу на моей груди.

– И то и другое.

Небольшая пауза повисает в воздухе, прежде чем я решаюсь нанести удар самому себе.

– Почему?

Она приподнимается, смотрит мне в глаза. Между бровями пролегает легкая морщинка.

– Почему что?

– Почему ты рада, что мы это делаем?

На ее губах играет едва заметная улыбка, и мое внимание приковывает маленькая веснушка.

– Потому что я счастлива. А ты?

Я изучаю ее лицо, ища намек на лукавство или скрытые мотивы. Но не нахожу. Киваю и притягиваю ее ближе. Грейс удобно устраивается у меня на груди.

Через несколько минут ее дыхание становится ровным и глубоким. Я держу ее в объятиях, пока она спит, игнорируя нарастающее чувство обреченности. Кажется, каждый удар моего сердца отсчитывает время до неминуемой катастрофы.

Что, черт возьми, я натворил?

Нельзя повернуть время вспять и перестать любить ее. Невозможно избежать надвигающейся бури.

Почему она не ответила мне взаимностью?

Что ты скрываешь, Грейс?

Неделю спустя я толкаю дверь офиса ПМО, и Алеша, стоящая по ту сторону, резко замирает. В ее глазах читается испуг, словно она олень, попавший в свет фар.

Что-то не так.

Она прижимает руку к груди.

– Джулиан? Что ты здесь делаешь?

Я придерживаю дверь и рассматриваю ее новые бирюзовые волосы и нарочито небрежный наряд.

– Пришел за чеком на возмещение расходов. А ты?

– Ах, да. – Ее плечи немного расслабляются. – То же самое.

Мой взгляд скользит к ее пустым рукам. Ни сумки, ни карманов. Ни намека на чек.

– Неужели?

– Ну… он… еще не готов, – бормочет она.

Я скептически усмехаюсь.

Определенно, дело не в чеке на возмещение расходов. У нее проблемы? Жалоба на переработку? Или на персонал? Что бы это ни было, она явно не хочет говорить, и я решаю не давить.

– Ладно, – говорю я, стараясь скрыть свое недоверие. – Будем считать, что я тебе поверил. – Я сторонюсь, пропуская ее вперед. – Проходи.

Она бросает взгляд на телефон, затем пожимает плечами.

– Уже почти пять. Я свободна. Пойду с тобой.

Мы входим в офис, и я направляюсь к стойке администратора.

– Мы совсем перестали общаться в последнее время, – замечает Алеша, бросив на меня понимающую улыбку. Ее прежнее беспокойство, казалось, улетучилось.

– Был занят, – коротко отвечаю я.

– И что же так занимает тебя, Джуджу?

Я игнорирую ее вопрос и называю свое имя женщине за стойкой. Она перебирает стопку конвертов и протягивает мне мой чек: ежегодную стипендию ординаторов на книги, конференции и учебное оборудование. Все ординаторы покупают книги на «Амазоне»[116], распечатывают квитанции, а затем отменяют заказы, чтобы обналичить чеки.

Считается ли это мошенничеством? Если да, то мне все равно. В прошлом году я зарабатывал меньше минимальной заработной платы, и на меня кричали, когда я пытался вынести из больницы отвратительную бесплатную еду на ужин, чтобы хоть немного сэкономить.

Мы с Алешей проходим мимо Стивена Лэнгстона, направляясь к выходу. Я с трудом подавляю приступ раздражения, а Алеша сдержанно кивает ему в знак приветствия.

– Ненавижу этого типа, – шепчу я, когда мы выходим на лестничный пролет, ведущий в главный холл.

Она отмахивается.

– У него неблагодарная работа.

– Он операционный директор больницы. Его благодарность – высокая зарплата.

Алеша усмехается.

– Слышала о твоем балле КЭАГО.

Я окидываю ее быстрым взглядом, прежде чем мы спускаемся по лестнице.

– Откуда ты все знаешь?

– Слухи распространяются быстро. Просто ты не обращаешь на них внимания, – говорит Алеша, указывая на меня пальцем. – Тебе еще повезло, что обсуждают именно это, а не ваши отношения с Грейс. Я знаю, что вы по-прежнему пытаетесь это скрыть.

Я опускаю голову.

Это правда: Грейс держит наши отношения в тайне.

Автоматические двери больницы с характерным свистом разъезжаются, выпуская нас в объятия холодного февральского воздуха.

– Тебе не интересно, почему? – спрашивает Алеша.

– Интересно, – отвечаю я. – И у меня есть пара теорий на этот счет.

На парковке мы направляемся в дальний угол, предназначенный для ординаторов. Алеша берет меня под руку.

– Поделишься?

– Думаю, дело в слухах, – говорю я, украдкой наблюдая за ее реакцией. – Она боится, что, если все узнают, сплетни вспыхнут с новой силой.

Лицо Алеши выражает сомнение.

– Ты правда так думаешь? Мне кажется, это не сильно ее беспокоит.

Я пожимаю плечами.

Последние полтора года Грейс отмахивалась от сплетен и закатывала глаза, но я помню ее слезы и гнев в день нашей встречи – в тот момент, когда она узнала, что о ней говорят. Но еще я знаю, что Грейс скорее сожжет все свои учебные записи, чем позволит кому-либо увидеть, как сильно это ее задевает. Поэтому я не спорю с Алешей. Спорить – значит раскрывать то, что Грейс, возможно, предпочла бы скрыть.

– А тебя бы это беспокоило? – прерывает мое молчание Алеша. – Если бы ваши отношения стали достоянием общественности, в то время как люди судачат о том, что она спит с другими?

Мы подходим к моему пикапу. «Приус»[117] Алеши припаркован на четыре места дальше, но она садится на мой бампер.

Я бросаю сумку на землю.

– У меня есть наивная надежда, что со временем сплетни утихнут. Но да, меня это беспокоит. Всегда раздражало, что ей приходится с этим сталкиваться. А тебя это не злит?

Алеша поджимает губы и смотрит на землю у моих ног.

– Грейс всегда говорила, что ей все равно.

– Поверь мне, это не так.

Она внимательно изучает меня.

– Для тебя это не просто интрижка, верно?

Я фыркаю и наклоняюсь, чтобы поднять сумку, делая вид, что не услышал ее вопроса.

– Джулиан.

Ее серьезный тон останавливает меня, но я не поднимаю на нее взгляд.

– Ты любишь ее? – спрашивает Алеша.

Что-то сжимает горло, лишая меня дара речи. Я бессмысленно затягиваю ремешок сумки и устремляю взгляд в небо.

– Неважно, – вздыхает она. – Глупый вопрос.

Глупый вопрос? Конечно, я люблю ее.

Настоящий вопрос в другом…

– А она любит тебя?

Алеша смотрит мне в глаза, и в ее взгляде – торжественная непоколебимость.

– Не знаю.

Она хмурит брови.

– Я думаю, она знает.

Нервное напряжение заставляет меня потянуться за жевательной резинкой. Но корица не может заглушить поднимающуюся во рту кислую тревогу.

– Почему ты так думаешь?

Алеша встает и сжимает мое плечо.

– Я вижу, как она на тебя смотрит. Как смотрела весь последний год. Эта девушка влюблена в тебя, Джуджу. Просто боится сказать.

– Да ну. – Я целую ее в щеку, стараясь придать голосу насмешливый тон. – Скорее мягко меня отшивает.

Она закатывает глаза и уходит.

– Как скажешь.

На полпути домой музыку в машине прерывает пришедшее сообщение.

Я тут же набираю ее номер.

– Привет, милый, – мурлычет она в трубку.

Улыбка невольно трогает мои губы.

– Не похоже, что тебе плохо. Пытаешься откосить?

Грейс смеется.

– Алеша заменила мне спираль, и моя матка объявила забастовку. Направляюсь прямиком к грелке и марафону «Бриджертонов».

Ах. Причина номер четыре миллиона, почему я рад, что я мужчина.

– Бедная Сапфир. Сочувствую.

– Да ладно, переживу. Это стоит того, чтобы не беспокоиться о месячных и детях Сантини.

Детях Сантини?

Эта мысль, словно вспышка, озаряет мой разум картиной возможного будущего с ней, но я усилием воли отгоняю это наваждение.

Я забегаю слишком далеко вперед.

Натянутый смех эхом разносится из динамика.

– Оставь дверь незапертой. Я зайду попрощаться перед отъездом и уложу тебя.

– Хорошо. Пока, милый.

– Сантини! – Хор приветствий обрушивается на меня, как только я переступаю порог двора Ашера.

Вечер в самом разгаре.

Костер весело потрескивает, освещая лица парней, большинство из которых уже держат в руках напитки. Поднимаю свою бутылку пива в ответном тосте, присоединяюсь к ним и опускаюсь рядом с Максвеллом.

Он толкает меня плечом.

– Я думал, ты занят, братан.

– Передумал.

– Хорошо. – Максвелл ухмыляется. – Иногда полезно развеяться.

«Развеяться»? Звучит так, будто Грейс – тюрьма, из которой я сбежал на побывку. Да ведь она практически выпихнула меня, чтобы я немного отдохнул. Хотя я предпочел бы побыть с ней. Но, погружаясь в эту знакомую атмосферу, я ощутил, как меня накрывает волна забытого чувства товарищества.

И почему я перестал ходить на эти посиделки?

Справа от меня доносится разговор, привлекающий мое внимание. Третьекурсники Лиам Хини и Грег Келли увлеченно спорят о том, кого из девчонок в программе они бы трахнули и в какой последовательности. Ну а ранжируют, разумеется, по размеру груди.

Весь вопрос только в этом парни, бесспорно.

Тяжело, когда тебя воспитывают сестры, а после ты попадаешь в реальный мир и понимаешь, что мужчины вот так о них говорят. Помню, в колледже Тори случайно услышала, как парни обсуждают ее на вечеринке подобным образом. Будучи изрядно выпившей, она – в шутку, конечно же, – потребовала, чтобы они сняли штаны, чтобы она могла решить, с кем из них хочет переспать, исходя из размера и вида их… достоинств. Всеобщее возмущение было уморительным, но последствия – нет. Тори заклеймили потаскухой. А тем парням все сошло с рук без единого упоминания.

– Боже, я ненавижу Лекси, но ее сиськи… – говорит Грег, делая жест «поцелуй шеф-повара»[118]. – Я бы трахнул ее первой, если бы мог заклеить ей рот.

Лиам смеется, а Ашер бросает на Грега взгляд, полный отвращения.

– Бро. Что за хрень? Это называется изнасилование.

Грег закатывает глаза.

– Я же не имел это в виду на самом деле.

– Окей, да. Я уверен, Лекси бы непременно согласилась.

Ашер встает и уходит, оставляя Грега злобно смотреть ему вслед.

Хм… По крайней мере, не все они такие уж козлы.

Только бы мне не начал нравиться Ашер. Интересно, он все еще добивается Грейс? Не могу понять, что у него в голове.

Не желая продолжать эти размышления, я отвлекаюсь на Макса, который трясет меня за руку.

– Рад, что ты это выпускаешь наружу, – говорит он.

– Выпускаю… что? – Я смотрю на него, не понимая. – Что именно?

– Ну, эту штуку. – Он кивает в мою сторону. – Ты знаешь… с… – Он понижает голос до шепота: – Грейс.

Я вглядываюсь в его темные глаза, пытаясь расшифровать его слова.

– Эту… штуку?

– Ага. – Он опирается локтями на колени и делает глоток виски. – Я имею в виду, что она давно засела у тебя в голове.

– О чем ты?

– Ты еще помнишь, почему вообще затеял все это, верно? Все эти сильные статьи о женском здоровье и уровне материнской смертности. Твое желание изменить ситуацию в сфере акушерства и гинекологии.

К чему он клонит?

Конечно, я помню те статьи. И никогда не забуду, что случилось с важными женщинами в моей жизни.

Максвелл пожимает плечами и смотрит на огонь, избегая моего взгляда.

– А потом появилась милая девушка и затуманила тебе разум.

Мой желудок сжимается.

Я ставлю бутылку на землю между нами.

– Никто ничего не туманил.

– Это так, чувак. Твой балл КЭАГО… Ты не думаешь, что это как-то связано с ней?

Конечно, связано.

– Я всегда плохо сдавал тесты, а Грейс только и хочет, что учиться.

Не ее вина, что я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме нее.

Он фыркает.

– Да уж. Конечно.

– Максвелл, отвали. Ты не понимаешь, о чем говоришь.

Он вздыхает.

– Ладно. Может, я и не прав. Прости. Идет?

Я молчу.

А вдруг он прав?

Она засела в моей голове, но это пройдет.

Ведь так?

Максвелл смотрит мне прямо в глаза.

– Это не мое дело. Я просто… Будь осторожен, чувак. То, что о ней говорят…

Гнев пробивается сквозь мои сомнения.

– Прекрати. Это все чушь, и ты это знаешь.

Максвелл качает головой почти с жалостью, и все внутри меня каменеет.

– Скажи, что ты этому не веришь, – требую я.

Максвелл глубоко вздыхает и снова прикладывается к своему напитку.

– Нет. Точнее, я не знаю. Она слишком чопорная для того, чтобы заниматься тем дерьмом, о котором все говорят. Просто… она засела у тебя в голове, и я не уверен, что ты есть в ее голове.

Его слова обрушиваются на меня, словно каменная глыба.

– Почему ты так говоришь?

Он что-то слышал? Она что-то сказала?

Не стал ли я для Грейс той самой Ребеккой, выискивающей знаки там, где их нет, лишь потому, что отчаянно хочу ее заинтересовать?

Может, мне начать заваливать ее мемами с котиками?

Я ненавижу этого нуждающегося, неуверенного в себе человека, в которого превратился.

– Не знаю, чувак, – говорит Максвелл. – Когда люди влюблены, это видно. А по ней этого не скажешь. Она… какая-то бесчувственная, что ли.

Бесчувственная? Это последнее слово, которое бы я применил к ней.

Грейс чувствует. Да, она прячется за более безопасными выражениями эмоций, но чувства там, под поверхностью. Я вижу их в ее глазах. Просто она никогда, черт возьми, не говорит мне, что это за чувства.

Темный взгляд Максвелла скользит в мою сторону.

– Помнишь твой первый день? Она ворвалась в родильное отделение, вся в ярости из-за своего старшего ординатора, не имея никакого представления об иерархии. Как будто ей все должны. Она просто… чувствовала себя вправе. Потом, на Рождество, ты подвез ее на вечеринку из вежливости, а когда я спросил ее об этом, она возмутилась так, словно сам факт связи с тобой смутил ее. Черт, да ведь даже в день нашей первой встречи она обвинила нас в том, чего мы не делали. Такое ощущение, что Грейс заботится только о том, что происходит с ней и как ее воспринимают другие. Больше ничего не имеет для нее значения. – Максвелл отпивает свой напиток. – Просто будь осторожен, вот что я говорю.

Я думаю о том, что он говорит, но потом вспоминаю о других вещах. Грейс, делающая для меня карточки. Грейс, присылающая фотографию кофейной кружки с восхвалением ДО, после того как почувствовала мою неуверенность в себе. Грейс, предлагающая утешение, когда умерла моя пациентка. Грейс, просыпающаяся ни свет ни заря, чтобы помочь мне с обходом.

«Я просто хочу, чтобы твои дни были хорошими».

Грейс совсем не бесчувственная. Она милая, заботливая и добрая. Но при этом она не решается позволить людям увидеть себя настоящую, особенно после того, как начала новую жизнь в окружении мерзких слухов. Грейс параноидально относится к своей репутации и очень избирательна в том, кому дарит свою привязанность, как будто… боится.

Всему этому есть причина.

С ней что-то случилось, не так ли? Я уже несколько месяцев чувствую, что она что-то скрывает. И даже попытался выяснить это в тот вечер у себя дома. В памяти всплывает ее сбивчивая история о прошлых отношениях, в которой, я уверен, скрывается гораздо больше деталей, чем она мне рассказала.

Теперь передо мной два пути. Первый – убедить себя в том, что она не любит меня. Это ужасная мысль, и я сразу же отгоняю ее. Второй – попытаться понять, что из ее прошлого мешает ей открыться.

Стоит ли мне вернуться к выжидательной тактике, полагаясь на ее сигналы, или слегка подтолкнуть ее к откровенности?

Я в замешательстве.

– Мне нужно домой, – произношу я.

Максвелл хмурится.

– Да брось, чувак. Не уходи. Я же не пытаюсь тебя задеть…

– Я не злюсь, – отвечаю я. – Просто… мне нужно домой.

Его слова тонут в шуме крови, когда я направляюсь к своему пикапу. Я несколько мгновений смотрю на руль, прежде чем завести двигатель.

В жилом комплексе ноги сами ведут меня к квартире Грейс, словно она – моя полярная звезда, мой дом.

– Заходи! – раздается ее голос в ответ на стук.

Я открываю дверь.

– Ты просто впускаешь всех подряд в свою квартиру?

– Я же знаю твой стук, Джулиан, – доносится из спальни.

На моем лице невольно расплывается улыбка.

Вот он, ее фирменный чопорный тон.

Она свернулась калачиком в постели, окруженная подушками. Влажные после душа волосы рассыпаны по груди. На маленьком телевизоре над комодом идут «Бриджертоны».

Грейс ставит воспроизведение на паузу.

– Я думала, ты тусуешься с парнями.

Пожимаю плечами.

– Предпочитаю провести время с тобой. Можно я здесь посплю?

Ее широкая улыбка развязывает узел в моем животе.

– Пришел утешить меня в час нужды?

Смеясь, я раздеваюсь до трусов и залезаю в постель рядом с ней.

Позднее, в темноте ночи, она крепко прижимается ко мне.

– Спасибо, что ты здесь, Джулиан, – шепчет Грейс сонным мечтательным голосом.

Я обнимаю ее в ответ, уткнувшись лицом в ее шею.

– Я люблю тебя.

Тишина, наступившая после моих слов, оставляет кровоточащие раны на моей душе.

Почему ты не отвечаешь мне тем же?

Любовь. Со стороны это может показаться захватывающей мечтой. А изнутри… это словно оказаться внутри бриллианта, пронизанного солнечным светом. Каждый луч преломляется, множится, создавая ослепительные радуги, танцующие на гранях. Тепло. Светло. Бесконечно.

Именно это меня и пугает.

Бриллианты прекрасны, но хрупки. Они ломаются под давлением. Их можно подделать.

«Но Джулиан бы так не поступил», – шепчу я сама себе.

Этот голос звучит в моей голове как заезженная пластинка.

Два месяца прошло с тех пор, как он признался мне в любви, но я никак не могу заглушить эхо прошлого. Воспоминания о последнем «влюбленном» в меня мужчине преследуют меня.

Мэтт лгал.

Любовь не должна оставлять шрамов. Не должна унижать. И ставить условий.

Его «любовь» сломала меня.

Я хочу исцелиться. Хочу забыть о нем и доверять своей интуиции, которая кричит, что Джулиан – другой.

Но я не могу. Все кажется мне слишком идеальным, чтобы быть правдой.

Я поворачиваюсь к Джулиану и целую его в плечо. Он спит крепко, одна его рука лежит на груди, а другая обвилась вокруг моего запястья. Даже во сне он ищет моего прикосновения. Серебристый свет мартовской луны очерчивает его лицо. Резкие линии челюсти и носа проступают сквозь темноту, а лунная пыль, осевшая на щеках и веках, подчеркивает густоту его ресниц. Он словно соткан из серебра.

Я люблю тебя.

В мыслях эти слова рождаются легко, как дыхание. Но они замирают, не успев сорваться с губ.

Молчание эгоистично. Он открылся мне, и я должна ответить ему тем же. Это обожание, пронизывающее меня до костей, невозможно спутать ни с чем другим. Я люблю его, но произнесение этих слов подразумевает столкновение с реальностью. Это означает передачу власти надо мной.

Я должна доверять ему. Но как?

Слезы подступают к глазам.

Доверить кому-то свою самую уязвимую часть… однажды это меня чуть не уничтожило. Где найти силы рискнуть снова? Как люди умудряются снова влюбляться? Как исцеляют разбитые сердца и стирают въевшиеся в сознание страхи?

Мой палец скользит по его груди, через руку к животу. Джулиан вздрагивает, издавая глубокий хриплый звук. До рассвета еще далеко, но я только что проснулась от кошмара, а этот мужчина – мое спасение.

Я не могу сказать ему о своих чувствах, но могу показать.

Прильнув к нему обнаженным телом, я осыпаю поцелуями его грудь, поднимаясь к шее. Он глухо стонет, когда мои губы касаются пульсирующей вены на горле и изгиба челюсти. Дрожь, пробегающая по его груди, отзывается во мне.

Мои зубы нежно касаются мочки его уха.

– Я хочу тебя.

Я люблю тебя.

– Да? – хрипло выдыхает он.

– М-м-м-хм-м. Потому что я люблю тебя. Ты поможешь мне?

Его рука находит мою, переплетая наши пальцы, и он притягивает меня ближе.

– Вот так?

– Как угодно. Просто будь со мной.

Возьми меня. Владей мной.

Пожалуйста.

Последняя преграда рушится под натиском жадного поцелуя. Под моими руками напрягается каждый мускул, его объятия – стальные кольца, удерживающие меня в плену.

Внутри меня все плавится, превращаясь в обжигающую лаву. Его руки скользят по моим бокам, обхватывая бедра, и я послушно раздвигаю ноги, позволяя ему проникнуть глубже.

Между нами вспыхивает магия, древняя и неукротимая. Мы отчаянно стремимся друг к другу, жаждая большего. Он касается меня там, где я наиболее чувствительна, теми едва уловимыми прикосновениями, что лишают рассудка. В его руках я – оголенный нерв, а он – мое заземление.

Наше соединение захватывает дух, как всегда. Я шепчу его имя, задыхаясь от желания. Джулиан мурлычет в ответ, сжимая мои бедра, большими пальцами надавливая на ямочки у поясницы. Я выпрямляюсь, отдаваясь его ритму.

Он знает мое тело лучше, чем я сама. Его руки талантливы во многих проявлениях, но это… мое любимое.

Джулиан одной рукой ласкает мне грудь, а другой проскальзывает между нашими телами, даря мне нестерпимое наслаждение. Жар разливается по моим венам. Я откидываюсь ему на грудь, и в лунном свете его глаза сияют, не отрываясь от меня, пока я двигаюсь на нем.

Это не занимает много времени.

Это никогда не занимает много времени. Каждый раз он разбивает меня на части – задача, которую я когда-то считала невыполнимой.

Наступает экстаз. Золотой свет ослепляет, рассыпаясь внутри меня солнечными зайчиками. В животе вспыхивают звезды, и я едва успеваю перевести дух, как Джулиан переворачивает меня на спину, начиная все сначала.

Я шепчу ему в шею его имя, надеясь, что он услышит в нем всю мою любовь, преданность, благоговение, нежность и привязанность.

Позже, когда он засыпает и я снова устраиваюсь в его объятиях, смелая, безумно влюбленная женщина внутри меня рвется наружу.

– Я люблю тебя, – шепчу я в тишину.

Но Джулиан не шевелится.

Перинатальная медицина – узкая область акушерства, занимающаяся сложными случаями беременности. Диабет, врожденные аномалии и прочее. И, казалось бы, в клинике перинатальной медицины жизнь должна бить ключом. Вот только я застряла в темном кабинете УЗИ, наблюдая, как техник водит датчиком по животу беременной. Затем – кабинет для консультаций, где врач монотонно зачитывает результаты.

Стажировка во всей красе. Какая ирония судьбы.

В этой клинике заправляют два специалиста по перинатальной медицине: доктор Джон и доктор Хоффман. Два самовлюбленных нарцисса, постоянно соперничающие за мое внимание. Стоит мне уделить чуть больше времени одному, как второй уже начинает ворчать.

Джон – крупный мужчина с характером переменчивым, как апрельская погода. Его отношение ко мне колеблется от напускной доброжелательности до откровенной грубости. И у него какая-то маниакальная одержимость демонстрацией носовой кости ребенка на УЗИ.

– Видишь носовую кость этого ребенка? Какая она красивая!

Каждый. Черт. Возьми. Раз.

Квартет техников УЗИ, эта стая гарпий, разумеется, ненавидит меня. Видимо, я отпугиваю всех женщин, работающих в сфере здравоохранения. Их приторные улыбки никогда не отражаются у них в глазах, когда они на меня смотрят. Милые при личном общении с пациентками, они тут же выпускают когти, стоит им скрыться в своей компьютерной комнате.

И Мэнди – самая ядовитая из них.

– У меня рука болит после этого сканирования. Этой корове нужно сбросить пару килограммов. Я не могла получить хороший снимок ребенка, потому что мне мешали ее жировые складки!

Я прислоняюсь к двери – стул мне, разумеется, никто не предложил.

– Боже упаси, если ты не получишь снимок носовой кости, – говорю я в шутку, пытаясь проявить сочувствие и найти общий язык.

Она поворачивает свое мышиное лицо в мою сторону и искажает его в подобие усмешки.

– Разве тебя не просили не разговаривать с нами? Ты меня отвлекаешь.

Я вздыхаю и отворачиваюсь.

Первого марта, в мой первый же день работы там, Джон попросил меня не разговаривать ни с кем из них в течение дня, чтобы не отвлекать их от работы.

Сиди и молчи. Вот что такое перинатальная медицина.

Я плетусь следом за Мэнди на очередное УЗИ. Она переходит на свой фирменный фальцет, чтобы скрыть раздражение от пациентки. Я же словно заведенная повторяю про себя заученные фразы, чтобы унять назойливое покалывание в голове, каждый раз, когда она с маниакальным упорством выговаривает «большеберцовая и малоберцовая» при фотографировании ножек ребенка.

Затем я иду в кабинет Хоффмана, чтобы просмотреть снимки перед его консультацией с пациенткой. В отличие от Джона, он чересчур индивидуалист. К тому же говорит в нос. Сплетни – его любимое блюдо, и он буквально пускает слюни на самые сочные кусочки. Сегодня он жалуется в основном на то, что больше не может позволить себе купить аквариум с морской водой, на который заглядывался, потому что недавние повреждения от шторма вынудили его заново оштукатурить дом.

Хоффман – король проблем первого мира[119].

Когда я вхожу, он поворачивается ко мне на стуле, и его гнусавый голос тут же заполняет кабинет.

– Знаешь, у меня к тебе есть пара вопросов, – заявляет он.

«Только этого мне сейчас не хватало», – проносится у меня в голове.

Я присаживаюсь на диван рядом с его столом, стараясь держать спину прямо.

– Да? – спрашиваю я.

– Меня немного задевает, что ты не рассказала мне о своей личной жизни, Сапфир, – говорит он, скрестив руки на груди. – Я же делился с тобой подробностями моей интрижки с лечащим врачом, когда сам был ординатором.

Вообще-то, он вывалил эту информацию против моей воли, но внутри меня все сжимается от тревоги.

– Что? – выдыхаю я.

– Мне пришлось услышать это от другого ординатора.

– От кого?

Он отмахивается.

– Вылетело из головы.

Угу. Конечно.

– Она сказала, что ты встречаешься сразу с двумя ординаторами-радиологами. А еще то, что вас всех вместе застукали в одной из комнат для дежурств.

Мой разум на мгновение замирает, а затем и все тело.

Радиология? Двое ординаторов?

Он ухмыляется и поправляет на переносице очки, которые кажутся мне ужасно некрасивыми.

– Теперь, когда я знаю, что тебе нравятся тройнички, у меня есть гораздо больше историй, чтобы тебе рассказать.

– Это неправда, – возражаю я, прочищая пересохшее горло. – Мне не нравятся групповые развлечения.

Он фыркает.

– Это не то, что я слышал, и позволь мне сказать, она была очень откровенна…

– Прекратите, – обрываю я его, и мой тон становится ледяным.

Он вскидывает голову.

– Что?

– Ни один из этих слухов не является правдой. И никогда не имели ко мне отношения.

Его манера поведения резко меняется. Он прикрывает глаза и небрежно машет рукой в сторону двери.

– Ладно. Сходи принеси мне «Старбакс», хорошо?

Я протягиваю руку за деньгами, чтобы заплатить за его нелепый напиток – большой американо с обезжиренной пенкой.

Он насмешливо смотрит на мою руку.

– У тебя что, денег на карте для питания не осталось?

Поскольку мы бедные студенты, каждый ординатор получает сто пятьдесят долларов на карту для питания, чтобы оплачивать бесчисленные приемы пищи в Винсенте. Напиток Хоффмана стоит пять долларов, и он желает получать хотя бы один в день. Прошло три недели моего месяца в перинатологии[120], а он до сих пор не заплатил ни за один напиток.

Половина моих денег, отложенных на еду, ушла на его пристрастие к «Старбаксу», но к глазам подступают слезы, и у меня не остается сил с ним спорить.

Я выбегаю из его кабинета и направляюсь к надземному переходу, ведущему в кафетерий.

Почему это происходит снова и снова?

Я постоянно слышу слухи. И не только обо мне. Разговоры о романах между ординаторами, которых не было и в помине. Об изменах, которых никто не совершал. Об интернах, допустивших ошибки, которых они не делали.

Откуда берутся эти слухи? И как они так быстро распространяются?

Моя репутация настолько запятнана, что мое имя всплывает в любой больничной сплетне о сексе. Все незамедлительно предполагают мою причастность.

Странный шум в комнате дежурного хирурга? Вероятно, Сапфир Роуз отсасывает у пластического хирурга.

Задорный смех на лестничной клетке? Определенно, это Сапфир Роуз соблазняет ординатора-педиатра.

Предположу, что тех ординаторов-радиологов действительно застали за чем-то пикантным и кто-то пошутил: «Удивлен, что с ними не было Сапфир Роуз». И вот новый слух уже летит по больничным коридорам.

Я устало вытираю лицо.

О боже. Что, если Джулиан это услышит?

Выхватываю телефон из кармана белого халата.

Я смотрю на его ответ. В груди становится пусто.

Три точки появляются, а затем исчезают.

Пальцы у меня будто сковало льдом, когда я смотрю на этот вопрос. Я иду все медленнее, пока не останавливаюсь. В сообщениях нет тона. Он мог сказать, что это не имеет значения, потому что это неправда, или он мог искренне спрашивать, правда ли это.

Мой взгляд поднимается к окнам надземного перехода, от пола до потолка, выходящим на парковку.

Неужели Джулиан действительно думает, что я способна на такое?

На экране появляется его фотография, когда он звонит мне.

Я всхлипываю и подношу телефон к уху.

– Алло?

Его тон нежен.

– Грейси, послушай. Это неправда, так почему это должно тебя волновать? Это никогда не имело значения.

О, слава богу. Он не поверил этому.

Ну разумеется, он не поверил! О чем я только думала?

– Что ты слышал? – спрашиваю я.

Он молчит несколько секунд.

– Грейс…

Мой голос становится резче.

– Что ты слышал, Джулиан?

В динамике слышится его вздох.

– Максвелл слышал, что ты недавно спускалась в читальный зал отделения радиологии и кто-то застукал тебя там с двумя старшими ординаторами.

Я прислоняюсь лбом к холодному стеклу окна.

– И мы делали что?

– Ты действительно хочешь знать, Грейс? Все подробности?

– Да.

Нет.

– Я не собираюсь рассказывать их тебе. И сказал Максвеллу, что это неправда.

Слезы подступают к горлу.

– Хоффман тоже спрашивал меня об этом.

В его голосе появляется сталь.

– Что?

– Слухи дойдут до наших курирующих врачей, а после и до моих будущих работодателей. Медицина – это маленький мир, Джулиан. Это может сломать мне карьеру.

– Мы справимся. – Он замолкает, словно обдумывает что-то. – А что, если… что, если мы перестанем скрываться? Покажем всем, что мы вместе?

Я фыркаю, вытирая слезы тыльной стороной ладони.

– Только подбросим дров в костер. Не тяни себя в мою грязь.

Наступает долгое молчание. Внизу, на парковке, медленно кружит синий седан, выискивая свободное место.

Парковка заполнена, приятель. Я вижу это отсюда.

– Может, я хочу быть в этой грязи с тобой, – тихо произносит Джулиан.

От этих слов маленький осколок льда внутри меня тает.

Он такой… хороший. Такой любящий.

Но этого недостаточно. Люди будут обсуждать каждый наш шаг. Где мы были, что делали. Наверняка начнут спрашивать его, что мне нравится в сексе. А после пойдут слухи о моих изменах и его будут жалеть за то, что он связался со мной. Смеяться за спиной.

Сейчас Джулиан думает, что хочет вываляться в этой грязи, но со временем придет горечь и обида.

Именно это и разрушит нас. С Мэттом все развалилось из-за отсутствия химии между нами и его нарциссизма, а Джулиан… он просто решит, что я не стою того, чтобы постоянно отмывать мою дерьмовую репутацию и защищать наши отношения.

Я сглатываю, пытаясь унять дрожь в голосе.

– Давай поговорим об этом сегодня вечером.

– Хорошо, Грейс. Только не плачь, ладно? Не накручивай себя. Это не стоит того.

Я киваю, хоть и понимаю, что он меня не видит.

Мой голос срывается на хрип:

– Пока, Джулиан.

– Пока, Сапфир.

Это прозвище заставляет меня невольно улыбнуться сквозь слезы, и я кладу трубку.

Когда я возвращаюсь с его «Старбаксом», Хоффман встречает меня ледяным взглядом и ворчит, что пены слишком много. В голове вспыхивает картина: я выталкиваю его из окна углового кабинета на шестом этаже.

Мэнди опускается ниже уровня «Гадость» и достигает «Сатаны». Она включает свой приторный фальцет и протягивает мне записку от Джона:

– Как мило, что вы можете позволить себе кофейные перерывы в середине дня. Доктор Джон просил передать вам это. Ему нужны записи из электронной медицинской карты вашей клиники для этого пациента.

Я смотрю на записку, на имя и дату рождения.

– Он сказал чт…

– Кажется, я просила вас не разговаривать со мной.

Будет ли ее кровь красной, если я воткну ей в горло свою розовую ручку?

Я ухожу, не говоря ни слова.

В углу копировальной комнаты стоит старый, разваливающийся компьютер, доживающий свои последние дни. Это единственный компьютер, которым мне разрешено пользоваться. Я включаю его и напрягаю память, пытаясь вспомнить, как удаленно подключиться к электронной медицинской карте. Процесс настолько сложный, что я делала это всего лишь один раз.

На первом экране входа в систему я ввожу имя и пароль. Меня перенаправляют на другой экран. Если отбросить вопросы безопасности, я ненавижу многофакторную аутентификацию. Без моего ноутбука и его связки сохраненных паролей я не могу вспомнить, какой логин нужен для этого экрана. Пробую несколько вариантов. Безрезультатно.

В моей груди просыпается медведь, рычащий и жаждущий крови.

Придется звонить в IT-отдел.

Я барабаню пальцами по столу. Даже мысленное повторение моих карточек не может скрыть ненависть к этой ситуации. Моя кровь закипает.

К тому времени, когда отвечает сотрудник службы поддержки, я готова к массовому убийству.

Ну а проблема в итоге заключается в том, что после моего имени пользователя стоит невидимый пробел.

– Имя пользователя СГРОУЗ пробел?

– Да. Пробел после З.

Мои пальцы на телефоне сжимаются наподобие когтей.

– И как я должна была это понять?

– Не знаю.

Я отключаюсь, прежде чем окончательно потерять самообладание. Записи о пациенте распечатываются без проблем, и я кладу их на стол Джона.

Он притворяется удивленным.

– Я и не знал, что ты все еще работаешь здесь. Не видел тебя весь день.

– Вот она я. А вот это моя лучшая часть. – Я указываю на свою переносицу. – Разве у меня не красивая носовая кость?

Его недоумение принимает форму отвисшей челюсти и затуманенных глаз.

– Что?

– У меня начались месячные, и кровь идет отовсюду. Мне нужно идти.

Его лицо бледнеет.

– Да, конечно.

Я не удостаиваю его еще одним взглядом, прежде чем вылететь за дверь.

Я уже на полпути домой, когда звонит мой телефон, и имя доктора Чена отражается на дисплее моей машины. Я нажимаю зеленую кнопку, и внизу живота у меня оседает свинцовый комок.

У меня что, проблемы?

– Алло?

– Здравствуйте. Доктор Роуз?

– Да, это я.

Он откашливается, отвернувшись от телефона.

– Эм… нам нужно поговорить.

Следует пауза, пока я пытаюсь переварить услышанное.

– Хорошо.

– Вы можете приехать ко мне в кабинет прямо сейчас? Я договорюсь с вашим лечащим врачом, чтобы вас отпустили.

Кислота поднимается к горлу, но я ее сглатываю.

– Да. Я уже еду. А в чем дело?

– Это… лучше обсудить лично.

О боже. Это не к добру.

Неужели я совершила какую-то ужасную ошибку? На меня подают в суд?

Поездка проходит словно в тумане, но Рогатая лягушка ТХУ улыбается мне, когда я сажусь в кресло напротив его стола. Доктор Чен протягивает мне батончик «Милки Уэй», который я сжимаю в своем потном кулаке.

– Доктор Роуз, как вы?

– Я… э-э… о чем это, доктор Чен?

– Хм-м. – Он смотрит на экран своего компьютера и несколько раз щелкает мышью. – Сегодня ко мне обратился руководитель другой программы, выразив обеспокоенность по поводу вашей… э-э… профессиональной этики.

– Моей профессиональной этики?

Тяжесть в животе усиливается, охватывая мою диафрагму и ребра. Я не могу сделать вдох.

На меня не подают в суд.

Меня обвиняют в распущенности.

Доктор Чен протягивает мне батончик «Бэби Рут»[121].

– Было высказано предположение, что, возможно, вы ищете непрофессиональные способы завершить свое обучение.

– Это неправда. – Мой голос дрожит. – Я не такая. И не делаю ничего из того, что обо мне говорят.

– Я знаю. Поверьте, знаю. Вы отличный врач и много работаете. Но я думаю, важно, чтобы вы услышали это от меня. Мы принимаем меры, чтобы пресечь эти слухи, но, как я уверен, вы знаете, их…

– Невозможно остановить.

Он вздыхает и трет глаза под очками.

– Грейс, вы идеальный ординатор. Не припомню, когда в последний раз у меня был настолько увлеченный дидактикой подопечный. И ваши хирургические навыки заметно улучшаются. Уверен, однажды вы станете отличным заведующим отделением. Вам есть чем гордиться.

– И все же меня не знают в качестве хорошего ординатора. Когда слышат мое имя, никто не думает: «Грейс – хороший ординатор». Они думают: «Грейс Роуз – потаскуха».

– Я… – Его взгляд встречается с моим, и в его глазах я вижу искреннее сожаление. – Мне очень жаль, доктор Роуз.

Мечта, которую я лелеяла, мечта о том, что я наконец достигну вершины самореализации, избавлюсь от тревоги и заслужу уважение, падает на пол и разбивается вдребезги.

Я никогда не стану той женщиной, верно?

Я всегда буду только такой.

Сапфир Роуз. Тревожная. Недоверчивая. Холодная.

Не в силах говорить, я лишь коротко киваю.

В конце концов я проглатываю слезы, которые хотят вырваться на свободу.

– Мы могли бы обсудить это и по телефону. Зачем вам понадобилось, чтобы я пришла?

– Вмешался Стив Лэнгстон. Он планирует встретиться с каждым руководителем программы по отдельности.

Мое сердце отказывается биться с нормальной скоростью.

Кажется, у меня развилась патологическая тахикардия.

– Зачем? Разве это не усугубит ситуацию?

– Он считает, что это продолжается слишком долго, и хочет обсудить с коллегами саму роль сплетен, тот вред, который они наносят, и методы решения проблемы, которые мы можем применить, чтобы положить этому конец. Я просто хотел, чтобы вы знали, что мы делаем все возможное, чтобы это остановить.

Это не поможет. И лишь привлечет ко мне еще больше внимания, но говорить ему об этом бессмысленно. Ничто не остановит человека с плохой идеей и благими намерениями.

– С-спасибо.

Слеза предательски прорывается сквозь барьер.

Голос доктора Чена смягчается.

– Можете идти, Грейс. Возьмите выходной, если вам это нужно.

Бутылка «ИПА», которую я достаю из холодильника, оказывается наполовину пустой еще прежде, чем я снимаю обувь. Белый халат небрежно отброшен на вешалку. Я сбрасываю униформу на незаправленную кровать и переодеваюсь в леггинсы и футболку из медицинского колледжа Джулиана, которую он оставил на моем комоде. Пушистые носки «Когтевран»[122] завершают мой домашний наряд.

И бесцельно брожу по квартире.

Единственный слух перерос в какое-то безумие. Как я стала образцом сексуальной распущенности?

– Почему тебя это так волнует?

Потому что это неправда!

– Люди, которые важны для тебя, знают это.

Джулиан хочет, чтобы мы открыто встречались. В какой-то момент я думала, что это возможно, но теперь… Это запятнает нас обоих. Мы этого не переживем. Эти слухи не утихнут из-за того, что я с ним. Они только разгорятся и окончательно выйдут из-под контроля.

– Вам все равно когда-то придется выйти в свет. Ты собираешься выйти за него замуж тайно?

С чего ему вообще хотеть жениться на мне?

– Джулиан сказал, что любит тебя.

Но говорил ли он это искренне? Я больше не могу доверять собственному суждению. Я столько раз ошибалась. Меня тошнит от любви.

– Он никогда тебе не лгал.

Слезы оставляют мокрые дорожки на лице.

Я допиваю пиво и открываю новую бутылку.

Ненавижу весь этот день, и дальше будет только хуже, ведь так?

Джулиан скоро придет, и мне придется сказать ему правду.

Я не могу тянуть его в эту грязь. И не могу рисковать: позволить себе воспарить от счастья, а после рухнуть на землю, когда он решит, что не хочет быть с больничной потаскухой.

Джулиан на самом деле не любит меня.

Он не может.

Кто бы мог?

Его знакомый стук в дверь раздается прежде, чем она приоткрывается.

– Грейс?

Я замираю посреди гостиной, которую только что мерила шагами.

– Я здесь.

Он входит, одаривая меня мягкой улыбкой, и целует в щеку.

– Привет.

– Привет, – отвечаю я, утопая взглядом в его темных любящих и любимых глазах. – Как день?

– Должен был проводить операцию, но в итоге прикрывал роды. Так что… не фонтан.

В ответ из меня вырывается лишь натянутый смешок.

Джулиан подводит меня к дивану и забирает из руки недопитую бутылку пива.

– Я рад, что у Рейвен родился здоровый малыш, но подменять ее еще три месяца представляется мне адом.

Нахмурившись, я откидываюсь на подушки, пока он отпивает мое пиво и ставит его на стол. Я уже и забыла о нашей возросшей нагрузке на следующие двенадцать недель. Это просто… худший день в моей жизни.

Джулиан запускает руку в мои волосы и нежно массирует кожу головы.

– Твой день стал хоть немного лучше?

Я издаю горький смешок, а затем тянусь к бутылке. Когда я сажусь, чтобы сделать глоток, он отстраняется, и его рука падает. Янтарь в его глазах, когда он смотрит на меня, пронзает мою душу.

Он такой открытый. Такой заботливый. Такой добрый.

И заслуживает кого-то лучше, чем я.

Боль бьет меня, как кувалда. Она замораживает мои вены, а затем врезается в мою грудь. Осколки льда разлетаются во все стороны.

Я холодна. Разбита. Эмоционально закрыта.

У меня за плечами целый мешок слухов, тревоги и недоверия.

Я – тьма, а Джулиан – свет.

У меня даже не получается сказать ему, что люблю его. Потому что слишком сломлена, чтобы произнести эти чертовы слова.

Все внутри меня немеет.

– Мы не можем афишировать наши отношения.

Он кивает, словно ожидал этого, а затем наклоняется вперед, опираясь локтями на колени.

– Почему нет?

Я ставлю бутылку на стол, но молчу. В горле у меня болезненный ком.

Он внимательно изучает мое лицо. В темноте его глаз мелькают искры.

– Тебе стыдно за меня, Грейс?

– Что? Нет.

Я тянусь к нему, но он отстраняется.

Он наклоняет голову.

– Тогда почему?

– Мы не можем афишировать наши отношения…

– Потому что коллеги осудят тебя за то, что ты якшаешься с тупым ДО?

Он вскидывает бровь, ожидая мой ответ.

– Что? Нет! Никто так о тебе не думает. Никто из тех, кто имеет значение.

Выражение его лица становится напряженным.

– Ты слышишь себя? Никто из тех, кто имеет значение, тоже не думает, что все эти слухи о тебе – правда.

У меня к глазам подступают слезы.

– Дело не во мне. Дело в том, как это повлияет на тебя. Люди будут смеяться над тобой из-за того, что ты со мной, Джулиан.

– Мне все равно…

– Тебе будет не все равно. Девушки будут тебя жалеть, а парни поддразнивать. Они будут говорить обо мне. О нас.

Он резко вздыхает, уставившись в пол.

– Может быть, поначалу, но это утихнет. Так всегда бывает. И мне… мне просто все равно.

– Мне не все равно.

Я касаюсь предплечья Джулиана. Его мышцы напрягаются под моими пальцами, и я отдергиваю руку.

– Ты думаешь, станет хуже, – говорит он, – а я думаю, наоборот. Ну, то есть… о парнях не говорят так, как говорят о девушках. Не люблю это признавать, но это правда. Это не повлияет на меня так, как ты думаешь.

Может, он и прав. Но это не уменьшает мой страх.

Как я выживу, если впущу его в свою душу полностью, а он бросит меня? Пусть даже не из-за слухов, а из-за любого из сотен моих недостатков?

Я не планировала так влюбляться, и Джулиан… он заслуживает большего, чем моя черствая любовь и запятнанная репутация.

– Мне не все равно, что о тебе думают, – говорю я, – и я не хочу, чтобы то, что у нас было, было запятнано этим.

Он резко поворачивает голову. Темнота в его глазах становится непроницаемой.

– То, что у нас было?

Мой голос падает до шепота.

– Ты заслуживаешь лучшего, Джулиан.

– Нет. – Его тело застывает, каждая мышца напрягается. – Не делай этого.

– Я не думаю, что наши отношения пойдут тебе на пользу. – Голос у меня сжимается, становится холодным и бесстрастным, и я не могу это остановить. – Из-за слухов и моих проблем с доверием… и я слышала, что ты получил худший балл КЭАГО среди всех в программе, Джулиан! Ты даже не сказал мне! Я отвлекаю тебя от учебы.

– Черт бы побрал этого Максвелла, – бормочет он себе под нос, потирая лицо.

– Джулиан…

– К черту мой балл КЭАГО, Грейс. – Он встает и начинает ходить по гостиной. – Теперь ты утверждаешь, что не доверяешь мне?

– Я пытаюсь поступить правильно. По отношению к тебе.

Он останавливается и смотрит на меня в упор.

– Разбивать меня на куски – это правильно?

Я выдыхаю. Слезы пробиваются на поверхность. Я не это делаю. Я защищаю его. Он пока просто этого не видит.

Взгляд его темных глаз прожигает меня насквозь.

– Идея не быть со мной… она тебя совсем не трогает?

Расставание с ним причинит мне адскую боль. Разорвет на куски, которые, я уверена, никогда больше не срастутся. Но наступит день, когда его увлечение мной померкнет. Он поймет, что я – тревожная развалина, боящаяся близости, и не смогу дать ему то, что ему действительно нужно.

Он уйдет.

И это будет намного больнее.

Мне страшно. Страшно от силы моей любви к нему. Страшно оттого, что она может со мной сделать. Страшно, что Джулиан слишком хорош для меня. Страшно, что слухи будут преследовать меня всю жизнь. Страшно, что я никогда не стану тем компетентным, уважаемым врачом, которым всегда мечтала быть.

– Так скажи ему это.

Я открываю рот, но вырывается только:

– Джулиан…

– Ты помнишь, что я к тебе чувствую?

Он скрещивает руки на груди и пальцами нервно барабанит по бицепсам.

– Как тебе кажется, что ты чувствуешь.

Слеза катится по моей щеке. Я опускаю взгляд на колени, чтобы не видеть его сломленный взгляд. Он ранит меня слишком глубоко.

– Теперь ты будешь убеждать меня в том, что я чувствую или не чувствую? – В его голосе проскальзывают резкие нотки. – Я люблю тебя. И хочу тебя. Почему этого недостаточно? Почему ты мне не веришь?

Тихий всхлип застревает в моем горле.

– Я просто… я не могу быть той, кто тебе нужен. Быть со мной причинит тебе боль.

– Больше, чем ты причиняешь мне сейчас?

Я вздрагиваю.

– О, тебе не нравится это слышать? Ты думала, я обрадуюсь, что ты разбиваешь мне сердце? Ты ведешь себя так, будто освобождаешь меня.

– Джулиан…

Он снова меряет шагами комнату.

– Ты хочешь, чтобы я притворился, будто рад этому? Будто потеря тебя не вырывает куски из моей души? Я зашел слишком далеко и недостаточно хороший актер для того, чтобы изобразить это.

Я обхватываю себя руками, пытаясь сдержать слезы.

– Ты говорил, что не хочешь быть впутанным в скандалы. Помнишь? Это были практически твои первые слова мне. Ты будешь счастливее, не будучи связанным со мной.

Его шаги замедляются. Изумленный ужас, отразившийся на его лице, пронзает меня.

– Счастливее? Ты вообще хоть немного меня знаешь?

– Джулиан…

– Ты любишь меня? Мне нужно знать ответ на этот вопрос. Только правда.

Его лицо расплывается в пелене моих слез. Я люблю его так сильно, что мое сердце трескается и рассыпается на осколки, причиняя ноющую боль, от которой я, кажется, никогда не избавлюсь.

Голос у меня дрожит, но мне удается выдохнуть:

– Да.

Вспышка облегчения на его лице мгновенно гаснет, сменяясь напускным спокойствием.

Его глаза становятся ярче от подступивших слез.

– Тогда почему?

– Ради тебя. – У меня перехватывает дыхание. Я поднимаюсь на ноги. – Ради меня. Ради нас обоих. Боже, Джулиан. Ты думаешь, что любишь меня, но ты даже не представляешь, какая я на самом деле. Вещи из моего прошлого… просто… Ты такой хороший человек, а я… сломлена. Была сломлена и не могу никому доверять. Я не верю в любовь. – Я подхожу ближе, почти касаясь его, хотя ни один из нас не решается на это. – Даже если ты думаешь, что эти слухи тебя не коснутся, как только ты поймешь, кто я на самом деле, ты уйдешь.

Темнота снова вспыхивает в его глазах.

– Я знаю тебя, Грейс. И я тоже не идеален. Почему ты так уверена, что мои чувства неполноценны? Что я такого сделал, что заставляет тебя сомневаться в силе моей любви, если станет трудно?

– Это не…

– Что мне сделать? Вернее, что ты хочешь, чтобы я сделал? Я здесь и готов доказать тебе это. Только как?

Не дай этому произойти.

Но эти слова застревают у меня в горле, не находя выхода.

Джулиан горько вздыхает.

– Вау. Серьезно? И это все, что ты готова мне дать? Молчание?

Я скрещиваю руки на груди, изо всех сил прикусывая щеку изнутри, чтобы не дать слезам вырваться наружу.

– Так вот как все закончится? – Он проводит рукой по волосам, словно пытаясь унять боль. – Когда ты молчала о своей любви, я думал, что я для тебя просто мимолетное увлечение. Небольшая интрижка, способ развеять скуку. Но я и представить себе не мог, что ты вначале признаешься в любви, а потом, не успею я насладиться этим моментом, заявишь, что не доверяешь мне.

Ком в горле душит, не давая даже сглотнуть.

– Просто чтобы ты знала, Грейс, я вижу тебя насквозь, потому что люблю тебя. И то, что ты сейчас делаешь, – это не ты. В тебе говорит твой страх. Я не знаю, что произошло и что так тебя напугало, но я бы никогда, слышишь, никогда не причинил тебе такую боль. Ты позволяешь призракам прошлого управлять твоей жизнью. Они отнимают у тебя то, что им не принадлежит. Я бы помог тебе исцелиться, Грейс. Все, что тебе нужно было сделать, – это попросить. Но ты решила разрушить нас. Только не обманывай себя насчет того, что ты делаешь это ради меня. Мне это не нужно. И ты права… Я этого не заслуживаю.

– Пожалуйста, – шепчу я сквозь рыдания, – я не хочу причинить тебе боль. Я пытаюсь… защитить тебя.

Его темные глаза вспыхивают, когда он смотрит прямо на меня.

– Отличная логика. Защищаешь меня, разбивая мое сердце вдребезги? Почему бы тебе заодно не порезать меня всеми осколками, которые остались после этого?

Я не могу найти слов.

Его челюсть сжимается.

– Я больше не могу это выносить.

Дверь с грохотом захлопывается, и Джулиан уходит. Я падаю на диван, свернувшись калачиком, и даю волю слезам.

Так будет правильно.

Я – развалина с таким количеством комплексов, что не вижу им конца. Джулиан заслуживает кого-то цельного. Кого-то уверенного в себе. Кого-то, чья репутация не запятнана грязными слухами.

Кого-то, кто верит в любовь.

А я – трусиха.

Идиотка.

И теперь я одна.

Мое сердце не просто разбито.

Оно исчезло.

Растворилось в никуда.

Грейс, черт возьми, украла его.

Я вообще еще человек?

Остаток недели в Винсенте пролетает как в тумане. Двадцать четыре часа, слившиеся в один размытый день. Все пациенты выжили, и это единственное, что имеет значение. В конце смены я передаю дела Алеше в нашей тесной дежурной комнате и начинаю собирать вещи.

– Что ты с ней сделал?

Я замираю, запихивая вещи в сумку.

– Что?

– Что ты с ней сделал, Джулиан? – Алеша прожигает меня взглядом. – Она плачет каждый день.

Я качаю головой.

– Не сейчас, Алеша.

– Нет, сейчас, Джулиан. Она моя лучшая подруга, и…

– Просто прекрати. Ты не знаешь, о чем говоришь.

Я снова принимаюсь за сумку.

Алеша встает и повышает голос:

– Не прекращу! Ты разбил ей сердце, Джулиан.

Я резко поворачиваюсь к ней.

– Я? Разбил ей сердце?

– Да! Почему ты…

Я бросаю сумку на кровать и встаю во весь рост, нависая над ней.

– Тебе хоть на секунду пришло в голову, что, может быть, это не ее сердце было разбито?

Алеша отшатывается, широко раскрыв глаза.

– Это не мой выбор. И никогда бы не был моим. Я бы выбирал ее всегда, каждый день, до скончания времен. – Я сажусь на край кровати, пряча лицо в ладонях. – А она… она отвергла меня.

Холодный фасад Алеши трескается.

– Джулиан…

– Я пытался ее остановить. – Я смотрю в пол, не видя ничего. – Но она все равно разрушила нас.

Алеша молчит, но я чувствую, как кровать рядом со мной прогибается. Она обнимает меня за плечи, наклоняется ко мне, и пряди ее фиолетовых волос касаются моего медицинского костюма.

– Ты знаешь, почему? – тихо спрашивает Алеша.

Все тело у меня словно налилось свинцом.

– Последний слух стал последней каплей. Грейс узнала об этом и потеряла контроль над собой. Она сказала, что отношения с ней принесут мне только боль. Что она не может мне доверять. Что я не знаю, с кем связываюсь. И если бы действительно знал ее, то давно бы ушел.

– Черт. – Алеша крепче сжимает мне руку. – Мне жаль, Джуджу.

– Мне пора, Алеша. – Я похлопываю ее по руке. – Нужно хоть немного поспать.

Она отпускает меня.

– Хорошей смены.

Поначалу я убеждаю себя, что Грейс одумается и извинится. Но проходят две недели, и она даже не смотрит в мою сторону. Надежда тает, как снег на солнце.

Как я мог так сильно влюбиться в девушку, способную на такое? Когда я стал таким жалким?

– Соберись, Сантини! – рычит Максвелл, когда плохо перевязанная сосудистая ножка на моей стороне матки начинает кровоточить.

– Черт. – Я качаю головой и принимаюсь исправлять ошибку.

Когда кровотечение остановлено, Максвелл замирает, сверля меня взглядом.

– Выдохни. Выпусти пар. У нас работа.

– Я знаю. Я здесь. Я в деле.

После операции я сижу в мужской раздевалке, растирая лицо. Рядом со мной на скамейку тяжело опускается Максвелл.

Он хлопает меня по плечу.

– Она тебя подкосила, да?

– Ага.

Максвелл шумно выдыхает.

– Приходи сегодня поужинать со мной и Кэт. Развеешься.

– Ладно, – говорю я, хотя любое общение сейчас кажется для меня непосильной задачей.

Наступает долгая тишина. Я смотрю на зеленый кафельный пол, пытаясь вспомнить, как общаются нормальные люди.

– Я тебе когда-нибудь рассказывал, что Кэт однажды меня бросила? – спрашивает он.

Я поворачиваюсь к нему и качаю головой.

– Да. На втором курсе, если быть точным. – Он усмехается. – Это дерьмовый год, не так ли?

В ответ я выдавливаю из себя горький смешок. У меня не было ни одного выходного с тех пор, как у Рейвен родился ребенок. Но, по крайней мере, работа отвлекает от той катастрофы, которую Грейс обрушила на мою жизнь.

Максвелл пожимает плечами.

– Под всем этим стрессом я, вероятно, вел себя с ней как последний мудак. В итоге она больше не смогла этого выносить и уехала к маме. Я был разбит.

– Да?

Он кивает и говорит с теплотой в голосе:

– Мы поженились той же осенью. В конце концов все сложилось как нельзя лучше.

Я отвожу взгляд, рассматривая потертый ковер.

– Рад за тебя, мужик.

Максвелл ободряюще хлопает меня по плечу.

– Все наладится.

Вечером, после ужина с Максвеллом и его, вне всяких сомнений, очаровательной женой, я возвращаюсь домой под стеной дождя. В голове мелькает неуместная благодарность за то, что он с большой вероятностью удержит Грейс от поздних прогулок. У нас и так было не меньше пяти неловких встреч на лестнице. Поиски новой квартиры идут полным ходом, и это единственное, что сейчас греет мою душу.

Переодевшись в сухие шорты, я валюсь на диван. «Нетфликс» остается не у дел – рука сама тянется к телефону, что, как всегда, приводит к бесконечному скроллингу фотографий Грейс в социальной сети.

Но спустя несколько мучительных минут экран оживает от сообщений в семейном чате.

В четверг утром на дидактике я изо всех сил стараюсь игнорировать присутствие Грейс. Кай занял место рядом со мной, а Алеша сидит в одиночестве в углу конференц-стола, что-то яростно печатая в ноутбуке. Рейвен все еще в декрете и ежедневно присылает фотографии своего новорожденного сына. Малыш Деррик – просто ангел. Его фотографии – как глоток свежего воздуха.

Дидактика – единственное время, когда я вынужден видеться с Грейс. Это одновременно благословение и проклятие.

Она выглядит безупречно.

Никаких следов бессонных ночей. Ни тени напряжения в ее улыбке или взгляде.

С ней все в порядке. А я чувствую, будто мои внутренности перемололи в кухонном комбайне и сложили обратно в случайном порядке.

Единственный плюс – все те мучительные часы зубрежки под ее контролем наконец приносят свои плоды. Я знаю большинство ответов во время «прокачки».

Мои проблемы с концентрацией, которые преследовали меня в начале года, вернулись к своему обычному пограничному состоянию СДВГ.

Может быть, ее присутствие в моей жизни и правда было для меня… нежелательным?

Я обдумываю эту мысль целых три секунды, прежде чем внутренне усмехнуться.

Грейс – единственная причина, по которой я знаю хоть что-то. Она была моим солнцем, а теперь я замерзаю в кромешной тьме.

Я жалок.

Между лекциями в помещении царит суета. Ашер сидит напротив меня, расплывшись в широкой улыбке.

– Что? – спрашиваю я, поймав его взгляд.

Он лишь качает головой.

– Просто подожди.

– Ты в порядке? – шепчет Кай рядом.

Я смотрю на него, не находя слов.

Он отворачивается.

– Тебе не обязательно об этом говорить.

Я киваю, сглатываю и возвращаюсь к заметкам в ноутбуке – документу, который начал вести на лекциях по настоянию Грейс.

– Но ты можешь, – бормочет Кай. – Если захочешь.

Мой темп печати замедляется.

На новой строке я пишу:

Если я произнесу это вслух, это станет реальностью. А я еще не готов к этому.

– Справедливо, чувак. – Он барабанит пальцами по столу. – Может, выберемся куда-нибудь сегодня вечером?

Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть безразличным.

– Может быть, но я не думаю, что это сработает.

– Тогда пригласи кого-нибудь из медсестер. Половина из них сохнет по тебе.

В этом есть смысл, но внутренний голос, полный ненависти к себе, заставляет меня колебаться.

А что, если Грейс передумает?

Я. Просто. Невыносимо. Жалок.

Качаю головой.

– Тоже пока не готов.

Следующую лекцию читает доктор Чен, который вбегает и садится во главе стола. Следы от СИПАП-маски все еще видны у него на щеках, но он в прекрасном расположении духа. Он завершает свой доклад о дисплазии вульвы[123], демонстрируя промаркированную схему нормальной вульвы.

И еще прежде чем Чен успевает закончить фразу, рука Грейс взлетает вверх. Далее следуют ее обычные «сто тысяч вопросов».

Я закатываю глаза, утыкаюсь взглядом в монитор и включаю Silversun Pickups[124] в айрподах, чтобы хоть как-то заглушить ее голос.

– Еще есть вопросы? – спрашивает Чен, когда Грейс наконец замолкает.

Лекси с хлопком ударяет ладонями по столу и, приняв нарочито серьезный вид, провозглашает:

– Итого: самое главное – это ЗАЩИТИТЬ КЛИТОР!

Комната взрывается смехом, и посмеивающийся Чен встает, собираясь уйти. Я не верю своим глазам. Спина его белого халата усыпана развернутыми презервативами.

Ашер заходится в истерическом хохоте, и несколько других человек подхватывают его смех.

Чен оборачивается, прищурившись и глядя на Ашера.

– Что?

Слезы блестят в глазах Ашера, а его лицо стало пунцовым от смеха.

– О, боже мой. – Кай давится смехом. – Доктор Чен, что вы сделали со своим халатом?

Чен опускает взгляд, а затем похлопывает себя по спине. Сдержанная улыбка трогает уголки его губ, когда он смотрит на Ашера.

– Полагаю, это дело ваших рук, доктор Фоули?

Ашер беззвучно трясется от смеха. Все остальные тоже покатываются со смеху.

Все, кроме меня.

Чен снимает халат и демонстрирует его всем: десятки презервативов аккуратно пришиты к ткани.

– Не понимаю, как я не заметил, когда надевал его.

Ашер задыхается, но ему удается выдавить несколько слов:

– Я тоже…

– Ты все это пришил? – спрашиваю я, не веря происходящему.

Глаза Ашера сияют самодовольством, он кивает.

– А что, по-твоему, я должен был делать со всеми этими презервативами на холодильнике? Выбросить?

Я усмехаюсь, пораженный тем, как этому придурку удалось вытащить смех сквозь броню моего подавленного настроения.

Спасибо, Ашер. Хоть на что-то ты сгодился.

Вот только веселье не вечно. Как только оно угасает и Чен уходит, Ашер поворачивается к Грейс. Он шепчет что-то ей на ухо, слишком близко, и она улыбается в ответ.

В моей голове вспыхивает дикая фантазия: я вонзаю скальпель ему прямо в грудь.

Кай наклоняется ближе, понизив голос:

– Она выглядит нормально, но с ней не все в порядке.

Резкий укол адреналина заставляет мое сердце биться чаще.

Да? Если ей больно, зачем тогда она это сделала?

Вопреки воле разума, я поворачиваюсь к ней, не отрывая взгляда от ее карих глаз. Между нами возникает невидимая связь, натянутая как струна. Она полностью разворачивается в мою сторону.

Шум вокруг словно затихает. Слова Ашера, шепчущие ей на ухо, тонут в тишине, когда ее губы слегка приоткрываются и она беззвучно произносит мое имя.

К черту все это.

Мне плевать, если меня накажут за преждевременный уход. Я хватаю свои вещи и запихиваю их в сумку, покидая комнату, не говоря ни слова.

Когда я дохожу до средней площадки задней лестницы, дверь открывается, и Грейс зовет меня по имени. Я оборачиваюсь и наконец-то вижу признаки ее страдания: резкость скул и темные круги под глазами.

Она поднимает руку.

– Подожди.

– Зачем?

Она молчит. Тишина сгущается между нами, высасывая весь воздух, и впервые я вижу это…

Она холодна.

Бесчувственна.

Жестока.

Я делаю три шага вверх, а она три шага вниз – все еще находясь на вершине своего пьедестала.

Зачем я вознес ее туда?

Я ведь готов был отдать ей все…

– Ты… – Грейс сглатывает. – Ты в порядке?

Щепотка гнева примешивается к ледяному оцепенению внутри меня.

– Ты шутишь, да?

– Джулиан…

– У меня нож в горле. Я не могу дышать, черт возьми. Зачем ты здесь? Чтобы провернуть его еще раз?

Она сжимает губы в тонкую линию.

– Нечего сказать? – Я развожу руки в стороны, вкладывая в этот жест всю свою боль. – Тебе нравится стоять там, наверху, и смотреть, как я тону?

Она делает два шага ко мне.

– Я не хочу этого.

– Передумала, значит?

Она выглядит опустошенной, и слезы блестят в глазах, но она качает головой.

– Тогда уходи, – говорю я, ненавидя, как пусто звучит мой голос. – Если ты не готова хоть немного поверить в меня…

– Соотношение риска и выгоды здесь не…

– Я не риск, – огрызаюсь я, и в голосе сквозит отчаяние.

– Ты можешь поклясться, что останешься со мной, несмотря ни на что? – Ее голос дрожит, а глаза, влажные от слез, сияют, словно она уже знает мой ответ. – Ты можешь пообещать мне вечность?

Вечность.

В голове калейдоскопом вспыхивают картины: Грейс, представляющаяся моей матери. Грейс, идущая ко мне под венец в ослепительно белом платье. Бесконечные дни, наполненные смехом и жаркими спорами, ночи, сотканные из удовольствия и страсти.

Я жажду этого. Этого будущего, которое она не готова разделить со мной. Но я хочу его больше всего на свете.

Поднимаясь на ступеньку выше, я ловлю ее взгляд.

– А если бы я мог? Я люблю тебя, Грейс. И я хочу тебя навсегда.

Она качает головой.

– Ты не знаешь, о чем говоришь. Разве ты еще не понял? Вечности не существует.

О. Вот так просто? Я выложил ей душу наизнанку, а в ответ вот это?

Неужели Грейс действительно так думает? Неужели она и правда считает, что если я надену ей кольцо на палец, то не сдержу обещание? Как я мог раньше не заметить, что она мне не доверяет?

Вернее, слишком напугана, чтобы довериться.

– Ты трусиха, – говорю я.

Она сглатывает, и в ее глазах – признание.

– Знаю.

Я поправляю сумку на плече.

– Ты пожалеешь об этом.

– Знаю.

– Тогда почему ты это делаешь, черт возьми?

Грейс делает шаг вперед, сокращая расстояние между нами, и оказывается на ступеньку выше, в результате чего наши лица находятся почти на одном уровне.

– Потому что я просто… не могу. А ты заслуживаешь лучшего, – шепчет она, и в ее голосе сквозит боль.

Холодный шип вонзается под ребра, и кровь закипает от ярости.

Она собирается сыграть мученицу? После того как вырвала мое сердце и растоптала его?

– Какая самоотверженность, не правда ли? Думаешь, ты все знаешь. – Мой голос режет воздух, как пила. Надеюсь, он пронзит ее, как бумагу. – Разрываешь меня на части и убеждаешь себя, что это ради меня. Тебя радует моя кровь на твоих руках, Грейс?

Она всхлипывает, и слезы ручьями текут по ее щекам.

Я сверлю ее взглядом, не давая ей отвести глаза. Она стоит прямо под моим огнем, и я бросаю следующие слова, движимый лишь эгоистичным желанием причинить ей такую же боль, как она мне.

– Думаешь, я заслуживаю кого-то лучше? Отлично. Посмотрим, как быстро я смогу ее найти.

И только когда я ухожу, ненависть к себе пробивается сквозь мой гнев.

Я не такой человек. Этот озлобленный, злой, с разбитым сердцем мужчина – это не я. Сожаление захлестывает меня, вызывая острое желание вернуться и извиниться.

Моя боль не дает мне права причинять ей боль в ответ, верно?

Я больше не знаю, что правильно.

Я больше ничего не знаю.

– Твою мать…

Мое сердце чуть не выпрыгивает из груди, когда я переступаю порог квартиры и понимаю, что я не один.

– Привет, Пу.

– Тори, ты меня так до инфаркта доведешь!

Я хватаюсь за грудь.

Она поднимается с дивана с невозмутимым видом.

– Тебе стоило бы придумать более оригинальное место для запасного ключа.

– Какого черта ты здесь делаешь?

Я швыряю кошелек и ключи на столик у двери.

Виктория одаривает меня своей фирменной лукавой улыбкой.

– Сейчас апрель. «Перелетные птицы» улетели, сезон закончился, и у меня появилось время для отпуска. К тому же моему малышу больно.

– Я всего на полтора года младше тебя, Виктория. А ты ведешь себя как моя мать.

Она приоткрывает рот в притворном возмущении.

– Как ты смеешь! Я глубоко оскорблена. Я намного лучше нашей матери.

– Почему ты здесь, Вики?

Она ухмыляется и протягивает мне пакет с журнального столика.

– Я привезла подарки от всех.

Тепло разливается по моей груди.

– Пожалуйста, скажи, что там есть трюфели «Норман Лав»[125].

Ее ухмылка становится шире, соперничая с улыбкой Чеширского Кота.

– И «Таитянская карамель»[126].

– Боже, я тебя обожаю.

– Я знаю.

Она подставляет щеку для поцелуя.

Переодевшись, я устраиваюсь рядом с ней на диване, и она похлопывает меня по колену.

– Ну, рассказывай, что случилось, Пу.

Я пожимаю плечами, хватаю коробку конфет и достаю трюфель.

– Да что тут рассказывать? Я ей не нужен.

Карие глаза Тори внимательно следят за моими движениями, когда я бросаю коробку на журнальный столик.

– Ты все еще любишь ее, Джулиан?

– Это не имеет значения.

– Джулиан.

Тихий тон ее голоса заставляет меня замереть.

Я поворачиваюсь к ней, и она поднимает изогнутую бровь.

Виктория – это я в женском обличье. У нас одинаковые темные волосы и глаза, схожие изгибы лица, поэтому читать ее выражение лица – все равно что смотреть в зеркало. И сейчас ей очень больно.

– Что? – спрашиваю я.

– Что я могу сделать?

Я усмехаюсь.

– Можешь заставить ее передумать?

– Ты хочешь, чтобы я это сделала?

Я несколько мгновений наслаждаюсь мыслью о том, как Виктория ставит Грейс на место, прежде чем качаю головой.

– Мне просто нужно время. Я ее забуду.

– Ты уверен? – В голосе Тори сквозит сомнение.

Нет. Не уверен.

А что, если она права? Что, если я никогда больше не почувствую этого? Того, что было между нами?

Из меня непроизвольно вырывается горький смех.

– В противном случае мне остается только утопиться в ванной, так что… – Я обрываю фразу.

– Ха-ха. – Она поджимает губы. – Работаешь в эти выходные?

Я вскидываю брови.

– Чудо из чудес, но нет. Первые выходные за три недели.

На ее лице расцветает коварная улыбка.

– Тогда я вытаскиваю тебя куда-нибудь завтра вечером.

Это ошибка. Огромная, катастрофическая ошибка.

Я в стельку пьян.

Черт бы побрал Викторию. Она дурно на меня влияет. Или, может, наоборот, хорошо? В таком состоянии мне сложно в этом разобраться.

– Джулиан!

Мир продолжает вращаться, когда я, спотыкаясь, поворачиваюсь на зов. Два шага по липкому танцполу, и вот я уже почти падаю.

Девушка, с которой я танцую, хихикает и тянется ко мне. Наши руки сплетаются. Она прижимается ко мне всем телом, и мы покачиваемся под живую кантри-музыку. Ее губы касаются моей шеи.

– Джулиан, я только что выиграл восемьдесят два бакса!

Кай пробивается сквозь толпу, обнимая Тори за плечи.

Я моргаю, пытаясь сфокусироваться на них, и расплываюсь в улыбке.

Да это лучшая новость со времен изобретения секса!

– Да ладно! Круто!

– Я уже написал доктору Чену!

Он тычет мне в лицо своим телефоном, показывая сообщение.

Я слишком пьян, чтобы что-то разобрать, но меня охватывает безудержный смех.

– И что он ответил?

– Велел мне лучше работать с историями болезней. Кажется, я чуть не лишил его лицензии, потому что не закрыл выписные эпикризы[127]. – Он пожимает плечами. – Упс.

Тори заливается смехом.

– У твоего друга талант к игровым автоматам.

Девушка, о которой я почти забыл, крепче цепляется за меня, и ее губы находят чувствительное место под моим ухом. Я смотрю на нее.

Ну точно.

Кай же убедил меня пригласить Ариэль-Русалочку на нашу вылазку за пределы Оклахомы – в это чертово казино. До сих пор не понимаю, чем я руководствовался, когда согласился.

В этот момент к нам подходит Максвелл. Его жена, кажется, выпила вдвое больше меня, потому что висит у него на руке, заливаясь бессмысленным хихиканьем.

– Сколько ты выпил, братан? – спрашивает Максвелл, оглядывая меня с беспокойством.

Я пытаюсь восстановить хронологию, но ночь уже наполовину стерта алкогольным туманом.

– Двенадцать? Может, больше?

– Боже…

Максвелл подхватывает меня под руку и, прихватив свою пьяную жену, ведет к скамейкам у края танцпола. Группа на сцене как раз объявила небольшой перерыв.

Полураздетая официантка, материализовавшись словно из ниоткуда, спрашивает, что мы будем заказывать.

– Стакан! – ору я, но Виктория тут же хлопает меня по руке:

– Воды ему, пожалуйста.

Я сердито поворачиваюсь к ней.

– Мне показалось, что ты хочешь, чтобы я расслабился!

Она закатывает глаза.

– Я хочу, чтобы ты расслабился, а не умер от алкогольного отравления.

Внезапно Ариэль-Русалочка плюхается ко мне на колени.

– Приветик, малыш, – шепчет она и начинает жадно целовать мою шею.

Эм, это… неприятно.

– Джулиан! – Кай смотрит на меня с расширенными от удивления глазами.

– Что?

– Ой, да дай ему повеселиться. – Тори отмахивается от него.

– Ты готова позволить ему подхватить какую-нибудь заразу? – парирует Кай.

Ариэль переключается на мои губы, и вот мы уже целуемся взасос на глазах у моих друзей и сестры. Мне плевать.

Впервые я не чувствую никакой боли. Все онемело.

Но эта девушка целуется совсем не так, как Грейс. Моя Грейс вся такая неспешная, застенчивая и милая. А эта пытается задушить меня своим языком.

Слева от меня раздается сдавленный смешок, и Виктория говорит с усмешкой:

– Не волнуйтесь. Он слишком пьян, чтобы сделать что-нибудь серьезное.

Она понятия не имеет, о чем говорит. В последний раз, когда я спал с Грейс, то был в стельку благодаря ее любви к этому… «Кровь единорога», кажется. Я почти ничего не осознавал, а она все равно кончила дважды.

Смотрю на девушку у себя на коленях.

Голубые глаза. Круглое лицо.

А встанет ли у меня на нее?

Может быть.

А если честно?

Скорее всего, нет.

Громкий хохот справа привлекает мое внимание. Кай согнулся пополам, держась за живот, а Максвелл спрятал лицо в ладонях. Все еще сидящая у меня на коленях, Ариэль злобно смотрит на меня.

Тори поднимает бровь.

– Ты вообще понимаешь, что сказал все это вслух?

Я закатываю глаза, пожимая плечами. Все прекрасно знают, что в пьяном виде я не выбираю выражений. Именно поэтому я стараюсь не напиваться.

И вообще, что здесь делает Ариэль?

Я отодвигаю ее на сиденье рядом, устав от того, как ее костлявая задница впивается мне в ногу.

– Кто такая Грейс? – требует она.

Кай наклоняется к ней с улыбкой.

– Доктор Роуз.

– Что? – Ариэль смеется. – Ты тоже с ней спал? Я слышала, она трахает всех, у кого есть пульс.

Эта девица мне определенно не нравится.

Кай хмурится, обмениваясь взглядом с Максвеллом.

Тори откашливается.

– Не думаю, что…

Ариэль хихикает.

– Она ведет себя как настоящая стерва с медсестрами. Рад, что избавился от нее?

Я встречаюсь взглядом с ее глазами цвета морской волны.

– Нет. Но ты чертовски грубая, так что теперь я вроде как жалею, что не могу избавиться от тебя прямо сейчас.

Улыбка сползает с ее лица.

Кэт взрывается смехом:

– Пьяный Джулиан – мой любимый Джулиан!

– Взаимно, детка!

Я поднимаю руку, и она дает мне пять.

– Может, отведешь меня наверх? – шепчет Ариэль мне на ухо. – И я напомню тебе, зачем ты меня сюда привел.

– Я делю комнату со своей сестрой. Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя прямо у нее на глазах?

Ее щеки заливаются каким-то неестественным румянцем.

– Боже, Джулиан. – Тори хлопает меня по плечу. – Ты хуже, чем я помню.

– Можно нам, пожалуйста, воды? – спрашивает Максвелл у привлекательной официантки.

– Конечно, красавчик.

Кавер-группа возвращается на сцену, наигрывая песню Кэрри Андервуд. Кэт и Ариэль, взвизгнув, направляются на танцпол, а Максвелл протягивает мне стакан воды.

– Выпей все.

Я залпом выпиваю его и вытираю рот.

– И что теперь?

Тори подсаживается ко мне.

– Тебе уже лучше?

Из меня вырывается пустой смешок.

– Как можно вернуться из мертвых, Вики?

Она закатывает глаза.

– Не драматизируй, Джулиан.

– Прекрати. – Мой голос режет воздух, как бритва. Я встречаюсь с ней взглядом. – Я знаю, ты хотела как лучше, притащив меня сюда, отобрав телефон и пытаясь отвлечь. Но ты никогда не была на моем месте, Тори. И никакое количество алкоголя это не исправит.

Она вздыхает.

– Тогда я не знаю, что еще могу для тебя сделать.

Мой голос стихает.

– Я тону, Тори, мне не хватает воздуха. Но я взрослый мужчина. Просто оставь меня в покое.

После долгой паузы она кивает. Ее глаза блестят от слез, когда она целует меня в висок.

– Тогда делай что считаешь нужным, Пу.

Она протягивает мне мой телефон, который конфисковала в начале вечера.

– Я не собираюсь ей писать, – говорю я, хотя знаю, что это ложь.

– Что ж, теперь выбор за тобой.

На следующее утро я просыпаюсь от невыносимого света. Боль взрывается во всей моей нервной системе, но впервые за несколько последних недель меня охватывает странное чувство легкости.

Может быть, я все-таки переживу это.

Но это ощущение держится до тех пор, пока я не беру в руки телефон и не вижу непрочитанное сообщение от Грейс. Оказывается, я все-таки написал ей прошлой ночью.

К середине апреля я более или менее свыкся с жизнью без Грейс. Не то чтобы я чувствовал себя счастливым, но как-то выживаю. Тори оставалась со мной, пока не убедилась, что я уже прихожу в себя, и я вздохнул с облегчением, когда она наконец уехала.

Я люблю свою сестру, но последние семнадцать дней каждый мой шаг был под пристальным наблюдением и, вероятно, докладывался всей семье. Поэтому меня не сильно огорчил ее отъезд.

Плюхаюсь на диван, не находя в себе сил даже потянуться за пультом. Вместо этого я пялюсь в потолок. Через некоторое время в рельефной штукатурке начали проступать причудливые узоры: горный хребет, извивающаяся река, лобстер с восемью ногами и… идеально сформированная матка?

Как я раньше этого не замечал?

Мой телефон вибрирует у меня на груди.

Я смотрю на экран.

Это какая-то ошибка. Алеша ведь ни с кем не встречалась.

Нажимаю кнопку вызова.

– Чувак! – Голос Кая звенит от восторга. – Это просто безумие!

– О чем, черт возьми, ты говоришь?

– Доктор Чен был на их свадьбе! Он даже показал мне фотографию. Оказывается, они встречались втайне целых три года!

Я потираю лоб.

– На чьей свадьбе? Что ты несешь?

– Алеша вышла замуж за Стивена Лэнгстона.

Следующие пять секунд я могу только моргать, испытывая ошеломление.

Стивен Лэнгстон – глава ПМО? Этот законченный придурок?

– Она… что?

– Джулиан, это Алеша – девушка, которая спала с кем-то из ПМО.

Холод пронзил меня насквозь.

– Все это время! – добавил Кай, словно отвечая на мои безмолвные мысли.

Все эти слухи. Проблемы Грейс. Ее неуверенность. Ее боль. Неужели источником всего этого была Алеша?

– Джулиан? – В голосе Кая слышится напряжение.

– Алеша переспала с кем-то, чтобы попасть в программу, а потом вышла за него замуж?

Я не могу в это поверить.

Кай невесело усмехается:

– Нет. Кажется, они встречались и до этого. А Лэнгстон отошел от отбора ординаторов в наш год, чтобы избежать обвинений в предвзятости.

Наступает давящая тишина. Кай откашливается.

– И все же слухи были, – произношу я, чувствуя, как внутри все сжимается. – Но не об Алеше.

Жизнерадостность мгновенно покидает голос Кая.

– Да, верно.

Снова тишина, теперь еще более тяжелая.

Я закрываю глаза рукой, пытаясь унять внезапную головную боль.

– Алеша все это время знала, что была источником всей этой истории, и ничего не сказала.

– Я… – Кай снова откашливается, словно ему трудно говорить. – Да, наверное, все так и есть.

– Почему она позволила этому случиться с Грейс?

Голос у меня становится резким, несмотря на все мои попытки сохранить нейтралитет.

Она могла все прояснить с самого начала. Она могла это остановить.

– Эм… Я не знаю, – неуверенно отвечает Кай. – Может, она защищала его. Лэнгстона. Возможно, у него были бы проблемы, если бы всплыла правда.

Я опускаю руку, и мой взгляд снова невольно устремляется на лепнину на потолке.

Она защитила своего парня и бросила свою лучшую подругу всем на растерзание?

– Это черт знает что.

Кай хмыкает, соглашаясь со мной.

– И то верно.

У меня пересохло в горле.

– Мне нужно идти.

– Да. – Кай вздыхает. – Слушай, чувак. Мне жаль.

– Не тебе должно быть жаль.

Когда я кладу трубку, то в голове у меня словно калейдоскоп складываются воспоминания последних двух лет, только уже под новым углом обзора. Алеша с самого начала «защищала» Грейс, делая вид, что не верит слухам. Я думал, это что-то вроде девичьей солидарности, но нет. Она знала, что все это ложь, и все равно позволила сплетням распространяться. Снова и снова она наблюдала, как Грейс спотыкается и падает, увязая в грязи, которая ей не принадлежит.

Репутация Грейс была разрушена из-за Алеши. А я из-за нее потерял любовь всей своей жизни.

Алеша позволила нам провалиться в эту пропасть из-за слуха, который могла бы опровергнуть объявлением правды.

Я открываю окно личных сообщений с ней.

Но она не отвечает.

Поступать правильно часто бывает нелегко.

Мы были так близки к чему-то прекрасному, но все рухнуло в одночасье.

Защитить Джулиана – правильный поступок, но он выжал из меня все соки. Я глубоко ранена и кровоточу. Мой мир разбит на осколки, и я бреду по ним босиком.

Опьянение им было восхитительным, и неудивительно, что падение обернулось неукротимым адовым пеплом скорби и мучений.

Мне нет спасения.

Жизнь без Джулиана Сантини – мое личное проклятие.

Я ведь действительно любила его, правда? И, возможно, люблю до сих пор. Я отчаянно пыталась не влюбиться, но всепроникающая магия его крови манила меня с самой первой встречи.

Даже сейчас, стоит ему оказаться рядом, как мое внимание невольно притягивается к нему, словно мотылек на пламя.

Он игнорирует меня, и я не могу его за это винить. Он ушел в глухую оборону.

Я – девушка, которая разбила ему сердце. С чего бы ему удостаивать меня хоть одним взглядом?

Мне нужно уехать.

В выходные после той нашей ссоры на лестничной клетке я покупаю билет домой на субботний рейс. Четыре часа в полете превращаются в пытку, где я снова и снова переживаю каждый момент, проведенный с ним.

«Ты можешь пообещать мне вечность?»

А что, если бы я могла?

Он бы это сделал? Если бы я сказала ему, что хочу вечность с ним, он бы дал ее мне? Могла бы я ему доверять?

Мэтт тоже обещал вечность…

Но Джулиан совсем не похож на Мэтта!

Сдерживаемые слезы прорываются наружу, превращаясь в безобразные рыдания, когда я оказываюсь в объятиях мамы. Она качает меня в своих объятиях на тротуаре в аэропорту, пока полицейский не кричит, чтобы мы отошли.

В течение сорока пяти минут поездки домой я выкладываю ей все, до последней детали. Она слушает, не перебивая, лишь протягивает мне салфетки и шепчет: «Ох, милая…»

– Вот и все. Я рассталась с ним.

Она кивает и, взглянув в зеркало заднего вида, перестраивается в соседнюю полосу.

– Полагаю, никто из вас не в восторге от этого решения?

Я качаю головой.

– Но так будет правильно.

– Ладно, – говорит она нейтрально. – Если ты уверена…

Я прищуриваюсь полными слез глазами.

– Что ты имеешь в виду?

– Просто… ты уверена, что не используешь это как предлог, чтобы сбежать, прежде чем он успеет причинить тебе боль?

Я отворачиваюсь, уставившись на проезжающую мимо машину.

– Возможно. Я люблю его, но не хочу снова переживать это. Не хочу снова чувствовать такую же боль.

– Но в этом и заключается любовь, милая. – Мама поворачивается ко мне. – Дать кому-то оружие, которое может причинить тебе боль, но быть уверенной в том, что он им не воспользуется.

Я вцепляюсь пальцами в ткань спортивных штанов. Блестящие под серебристым лаком ногти натягивают материю.

– У меня проблемы с доверием.

Мама кивает.

– Ты доверяешь ему?

Я прерывисто выдыхаю:

– Да. Нет? Не знаю. Кажется, да, но мне очень страшно. Я уже ошибалась раньше. Очень сильно.

Наступает тишина, прежде чем мама нарушает ее:

– Ты рассказывала ему о том, что у тебя случилось с Мэттом?

– Конечно, нет. – Голос у меня делается ледяным. – Я больше никогда не хочу это обсуждать.

Ее брови сходятся на переносице.

– Ох, милая. Если ты когда-нибудь захочешь серьезных отношений, тебе придется поделиться тем, что с тобой произошло.

– Да. – Мои пальцы снова судорожно впиваются в ткань. – Возможно.

Дома папа уже добавил в список просмотра все мои любимые фильмы, а на столе стоит тарелка печенья с шоколадной крошкой. Слезы наворачиваются на глаза, когда я падаю в его крепкие объятия.

Он вздыхает.

– Сегодня я сосредоточусь на том, чтобы моей малышке стало лучше. А завтра придумаю, как надрать задницу этому парню.

Я смеюсь и всхлипываю, уткнувшись ему в грудь.

– Он не сделал ничего плохого. Это все моя вина.

– Ну и что. Мне все равно хочется надрать ему задницу.

Позже той ночью, лежа в своей детской кровати, с животом, полным печенья, я борюсь с мучительной бессонницей. Пролистывая телефон, я заставляю себя не смотреть на фотографии Джулиана и вместо этого открываю чат с тем единственным человеком, который, возможно, еще не спит.

Я жду его ответа, но ничего не приходит.

В ответ Кай присылает мне фотографию, где держит билет игрового автомата из казино на сумму в восемьдесят два доллара.

Я увеличиваю изображение, улыбаясь пьяной ухмылке Кая. Но сердце у меня сжимается, когда взгляд падает на фон: размытая фигура Джулиана в обнимку с девушкой. Ее губы касаются его шеи.

У него… уже другая? Так быстро?

С какой-то болезненной обреченностью я нажимаю и удерживаю «живое фото»[129]. Трехсекундная зацикленная запись демонстрирует момент, когда девушка отстраняется, и я узнаю в ней злобную медсестру из Винсента. Джулиан улыбается ей, и фото замирает.

Острая, как колючая проволока, боль пронзает меня насквозь, сдавливая сердце. Я заслуживаю эту боль, но все равно вздрагиваю и беззвучно плачу в подушку.

Примерно через час, когда я уже почти проваливаюсь в сон, телефон у меня в руке вибрирует.

Внутри меня словно все обрывается, и я превращаюсь в пустую оболочку.

Почему он целует других, если скучает по мне?

– Потому что пытается забыть.

Слезы наворачиваются снова и текут, прежде чем я успеваю это осознать.

Вернувшись в свою квартиру в воскресенье днем, я бросаю сумку на пол и падаю лицом на кровать. Время, проведенное с мамой и папой, немного притупило боль, но мне все еще кажется, что я теперь лишь тень себя прежней.

Испускаю стон в покрывало, когда вспоминаю свой треклятый график и двадцать шесть смен подряд.

С трудом поднявшись на локтях, я проверяю электронную почту – то, чего избегала все выходные.

Мой взгляд цепляется за сообщение от доктора Чена.

Я смотрю на это письмо, пока мои глаза не начинают слезиться. Перечитываю его снова и снова, не понимая, что чувствую.

С одной стороны, меня захлестывает чувство справедливости. Вот оно, абсолютное доказательство того, что нанесенный мне ущерб реален. Эти слухи обо мне – не просто праздная болтовня и ранили не только мои чувства.

С другой стороны, это не залечит шрамы, которые уже нанесены моей душе.

Но, по крайней мере, это хоть что-то. Но точно не то, частью чего я когда-либо захочу быть. Почему я должна тратить усилия на то, чтобы исправить что-то сломанное кем-то другим?

Остается надеяться, что этих мер будет достаточно, чтобы остановить поток сплетен обо мне. И может, мне не придется продолжать грести против течения.

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть.

– Кто там? – спрашиваю я.

Но вместо ответа снова раздается стук.

Боже.

Это либо сосед, либо Кай. Никто другой не бывает таким настойчивым. Я поднимаюсь с кровати, иду в гостиную и открываю дверь.

Вид девушки, стоящей на пороге, заставляет кровь застыть в жилах.

– Привет, Грейс. – Тори Сантини одаривает меня фальшивой невозмутимой улыбкой, точь-в-точь как у Джулиана. – Мы можем поговорить?

Но она не ждет приглашения и вместо этого просто врывается внутрь. Я застываю, пока она захлопывает дверь и плюхается на мой диван. Ее шелковистые волосы собраны в пучок на макушке, что кажется мне предупреждением.

От ее изучающего взгляда у меня волосы встают дыбом.

Она так похожа на своего брата.

– Что ты здесь делаешь, Тори?

– Ой. – Она снова натянуто улыбается. – Я заехала навестить брата. Он сейчас спит, вот я и подумала, что мы можем поболтать. Девичьи разговоры.

Я скрещиваю руки на груди.

– Отсыпается после бурной ночи с другой девушкой?

В темных глазах Тори вспыхивает гнев, куда более явный, чем я когда-либо видела в глазах Джулиана.

– Тебе не стоит злиться на то, как он пытается залечить раны, которые ты нанесла.

– Это не твое дело, – шепчу я.

Колючая проволока снова сдавливает мою грудь, и к глазам подступают слезы.

Тори выпрямляется.

– Ты права. Не мое. Но он – мое дело.

Я падаю на противоположную сторону дивана.

– Ты пришла предупредить меня о чем-то?

– Нет.

– Тогда зачем?

Я тянусь к коробке с салфетками.

Какая теперь разница, если она увидит, как я плачу? Скорее всего, мы больше никогда не встретимся.

– Ты, конечно, можешь со мной не согласиться, но Джулиан – замечательный. Ему больно из-за тебя, и меня это бесит. Я бы с удовольствием свернула тебе шею, но не буду. Просто захотела высказаться.

– Прекрасно. – Я жестом приглашаю ее продолжать. – Высказывайся.

– Мой брат – человек, который бросается в омут с головой. Уверена, он говорил тебе о своих чувствах, так позволь мне подчеркнуть, насколько они серьезны. Раз этот парень говорит, что любит тебя, это непреложная истина. Я никогда не слышала, чтобы он говорил о расставании с кем-либо так, как говорит о вашем.

Сердце у меня начинает биться быстрее, но я стараюсь сохранить невозмутимое выражение лица.

Тори резко встает, и черты ее лица заостряются от неприкрытой ярости.

– Именно поэтому я знаю, что для него все было по-настоящему. Если ты когда-нибудь решишь, что Джулиан тебе нужен, он вернется. Но я говорю тебе раз и навсегда: если ты это сделаешь, то должна быть чертовски уверена, что он – это то, чего ты хочешь. Потому что, если ты снова разобьешь ему сердце, я разрежу тебя на такие мелкие кусочки, что никто не сможет разобраться, что это был человек, пока не сделают анализ ДНК.

Я ошеломленно моргаю.

Тори снова натягивает фальшивую улыбку, но ее глаза при этом остаются холодными.

– Мы друг друга услышали?

– Да.

– Пока, Грейси. – Она разворачивается и хлопает дверью.

Вместо месяца, посвященного гинекологической хирургии, который планировался в апреле, я подменяю Рейвен почти во всех ее сменах в родильном отделении. Зайдя в ординаторскую ТУМЦ на обед, я невольно улыбаюсь, увидев знакомую фигуру у автомата с напитками.

– Привет, Ашер, – здороваюсь я.

Он поднимает голову и одаривает меня своей обычной очаровательной улыбкой.

– Привет, Грейси-лапушка.

– Что ты здесь делаешь?

Он берет бумажный стаканчик и подставляет его под струю кофе из автомата.

– Только что закончил гистерэктомию с Левином.

Я с сомнением смотрю на льющийся напиток.

– Ты доверяешь этой штуке?

Он пожимает плечами:

– Лучше, чем ничего.

– Не согласна, – возражаю я и демонстративно хватаю пластиковый стаканчик, чтобы налить себе «Маунтин Дью».

Он усмехается.

Нагрузив тарелку небольшим бананом и ложкой картофельного пюре – единственной частью бесплатного обеда, которая выглядит хоть сколько-нибудь съедобной, – я сажусь рядом с ним. Мы пришли рано, поэтому в комнате почти никого нет.

– Как ты, Ашер? Мне кажется, я почти не видела тебя в последнее время.

Он отпивает кофе.

– Ты была немного занята, как мне кажется. – Он улыбается, заметив мой вопросительный взгляд. – У меня все хорошо.

– Замечательно, – говорю я, пробую картошку и морщусь.

Фу. Это ужасно.

Он смеется и наклоняется вперед, опираясь на стол.

– Да-да. Я сам избегаю местной еды, когда это возможно.

– Слышала, ты подписал контракт с больницей недалеко от Хьюстона. Частная практика?

Он кивает:

– Ага.

– Оу. – Я улыбаюсь. – Я так рада за тебя. Но буду скучать.

Ашер склоняет голову.

– Будешь?

Я замираю, очищая банан, и удивленно смотрю на него.

– Конечно. Почему нет?

Он внимательно изучает мое лицо. Вокруг радужки его карих глаз я замечаю зеленое кольцо по внешнему краю.

Как же я раньше упускала это из виду?

Он медленно качает головой:

– Ты ведь понятия не имеешь, да?

Эм. Что?

– Понятия не имею о чем?

Горький смех, который следует за моим вопросом, отзывается мурашками на моей коже.

– Ничего. – Он вздыхает и делает глоток кофе. – Просто я думал, что между нами может быть что-то большее. Очевидно, я ошибался.

Я не в силах понять, о чем он говорит.

– Подожди. Что?

Он отмахивается.

– Просто выдавал желаемое за действительное.

В этот момент дверь открывается и в помещение врывается толпа ординаторов семейной медицины.

Я наклоняюсь к нему ближе:

– Ашер, я думала, что это твой обычный, ничего не значащий флирт. Я понятия не имела, что ты серьезен.

– Это уже не имеет значения, не так ли? – Он бросает на меня проницательный взгляд. – Ты была увлечена кем-то другим.

Потеряв аппетит, я смотрю на свою недоеденную еду.

– Наверное.

– Эй, без обид. Я все равно уезжаю в Хьюстон через пару месяцев.

Я пытаюсь улыбнуться, и он отвечает мне тем же.

– Мы все еще друзья? – спрашиваю я.

– Всегда, Грейси-лапушка.

В этот момент дверь снова открывается и входит доктор Левин. Он кивает Ашеру, берет себе немного еды и направляется к нам.

– Полагаю, вы слышали новость?

Он начинает есть, пока мы с Ашером обмениваемся недоуменными взглядами.

Ашер ставит свою чашку на стол.

– Что за новость? – интересуется он.

– Алеша вышла замуж за Стива Лэнгстона в прошлое воскресенье, – говорит Левин, смеясь. – Безумие, правда?

Все тело у меня замирает.

Ашер смеется:

– Что? Вы нас разыгрываете?

Левин качает головой.

– Сам видел фотографии.

– Это… – Я издаю неловкий смешок. – Этого не может быть.

Левин откусывает от своего блюда.

– Полагаю, они вместе уже довольно давно. Еще до того, как она стала интерном. Это Алеша – та девушка, у которой были отношения с кем-то из ПМО.

Вспышка жара предшествует целому океану ледяной воды, который обрушивается на меня. Взгляд Ашера пронзает меня, но я застываю. Даже грудь у меня отказывается двигаться, чтобы впустить воздух.

Левин смеется и встречается со мной взглядом.

– Подумать только, я все это время думал, что это ты.

Он просто пожимает плечами, как будто это не имеет никакого значения.

– Грейс, ты в порядке? – Ашер касается моего плеча.

Я киваю и заставляю свое дыхание вернуться к нормальному ритму. Мои дрожащие руки опускаются под стол, и я сажусь на ладони.

Алеша? Это была Алеша?

Ашер поворачивается к Левину.

– То есть Алеше дали место в ординатуре только потому, что у нее был роман с Лэнгстоном?

Левин отрывается от еды, нахмурившись.

– О, нет. Лэнгстон в тот год не участвовал в отборе. Он самоустранился. Тогда я не придал этому значения, а теперь все стало понятно… – Он берет ложку пюре. – Алеша прошла честно.

Я тоже.

Но я не слышу ни извинений, ни раскаяния. Ему все равно. Или, возможно, он просто не понимает масштаба произошедшего, чтобы ему было не все равно. Мой опыт и то, как он изменил меня, для него пустой звук. Оскорбительные обвинения и косые взгляды – это вроде как просто издержки профессии. Обычное дело. Этот человек, как и все ему подобные, – часть гнилого фундамента медицины. Клуб «старых добрых парней»[130].

Именно в этот момент что-то щелкает у меня внутри и я решаю присоединиться к целевой группе Чена. Все это неправильно. То, что случилось со мной, – это… ужасно. Если я смогу предотвратить подобное хотя бы для одного человека, то все будет не зря.

Люди говорят, что я слишком восприимчива к слухам. Возможно, я и правда слишком беспокоюсь о том, что обо мне думают, и мне не стоит принимать все так близко к сердцу.

Но как это делать, когда ты знаешь, что невиновен?

Так же как и Мэтту, я позволила слухам отнять у меня больше, чем они заслуживали. Но Алеша… она могла все остановить, но предпочла промолчать. Просто переложила свою проблему на меня и отошла в сторону.

После разрыва с Джулианом сердце у меня стало хрупким, как тонкое стекло. Я кропотливо склеиваю его осколки, но эта ситуация снова столкнула его вниз. Оно разбито о пол и стало неузнаваемо. Непоправимо.

Я думала, что была сломлена раньше, но вот он – настоящий переломный момент. Доказательство того, что я снова доверилась не тому человеку.

Алеша – моя лучшая подруга, и она меня подставила.

– Почему бы тебе не пойти домой? – Ашер касается моего локтя. – Я прикрою остаток твоей смены.

Я медленно поворачиваюсь к нему, и он ободряюще улыбается.

– Давай, Грейс. Возьми выходной. Он тебе нужен.

Я не могу выдавить из себя ни слова, поэтому просто сжимаю его плечо в знак благодарности и выхожу из комнаты.

Уже четыре дня Алеша игнорирует мои сообщения и звонки, оставив меня наедине с разъедающим осознанием предательства. Когда в четверг она пропустила занятия по дидактике, я проверила ее расписание, в котором у нее вдруг обнаружилась неделя отпуска. Неделя, которой, клянусь, не было, когда я смотрела в последний раз.

Я никогда раньше не чувствовала такой ярости.

Двадцать два месяца у нее был ключ к тому, чтобы остановить этот поток грязных слухов, и она молчала. Почему? Чтобы защитить себя? Ценой моей репутации?

Мне нужна правда. Я хочу услышать ее объяснение, каким бы нелепым оно ни было. И, может быть, где-то в глубине души я надеюсь услышать объективное оправдание, которое поможет мне ее простить. Шансы ничтожны, но этот гнев, что гноится внутри, меня отравляет. Мне просто необходимо с ней поговорить.

Но ее чертов телефон молчит.

Мои двадцать четыре часа в ТУМЦ в эти выходные проходят на удивление спокойно. Я в основном сплю, пересматриваю «Офис» и отвечаю на вызовы.

Обычно в вызове указан номер телефона, имя пациента и краткая причина. Но этот… заставляет меня почесать в затылке.

Я вижу номер, имя и комментарий: «ВНИМАНИЕ. ОНА НЕМНОГО ЗЛАЯ».

Хм. Это обещает быть интересным.

Следующие двадцать пять минут я играю роль бесплатного психолога, пока какая-то женщина изливает поток ненависти на акушера-гинеколога из другого города. В конце своей тирады она спрашивает, принимает ли клиника новых пациентов.

– Да, мэм, – отвечаю я, стараясь сохранить профессиональный тон.

– Отлично. Как вас зовут? У вас такой голос, будто вы действительно могли бы мне помочь.

Судья внутри меня, жаждущий справедливости, выносит свой приговор.

– Алеша Липтон, мэм. Я буду рада о вас позаботиться. Обязательно спросите меня, когда позвоните в понедельник.

– Так и сделаю. Только не напортачьте, как тот доктор.

– Не напортачу, мэм.

Она отключается, и я зловеще ухмыляюсь в пустоту.

Кажется, справедливость все-таки существует.

Спустя какое-то время я передаю Грегу Келли нескольких пациентов на этаже, отдаю ему пейджер и покидаю больницу. Парковка полупустая, поэтому знакомый силуэт Алеши, сидящей на бампере моей старенькой «Камри», бросается в глаза издалека.

Сердце у меня замирает, желудок неприятно скручивается, и на миг у меня возникает желание развернуться и сбежать. Но Алеша уже спрыгивает с машины и машет мне рукой.

– Грейс, пожалуйста! – кричит она, и голос у нее звучит почти отчаянно.

Я натягиваю лямки рюкзака на плечах и неохотно плетусь к ней. Остановившись в шаге от нее, я демонстративно скрещиваю руки на груди.

– Поздравляю, доктор Лэнгстон. – В моем голосе нет ни капли тепла.

Она вздрагивает, словно от пощечины.

– Я не брала его фамилию.

– Как феминистично, – цежу я сквозь зубы.

– Грейс, я могу все объяснить.

Внезапно вся энергия покидает меня. Я чувствую себя совершенно выжатой, и под грузом всего произошедшего у меня опускаются плечи. Мне хочется забиться на заднее сиденье и проспать там целую вечность.

– Ты вышла замуж, – говорю я, направляясь к машине. – Что тут объяснять?

– Грейс…

Я проскальзываю на место водителя и захлопываю дверь так резко, что она вздрагивает. Но Алеша успевает нырнуть на заднее сиденье, прежде чем я успеваю сдать назад.

Моя голова бессильно падает на подголовник.

– Ладно. Объясняй.

Она смотрит на меня через зеркало заднего вида. В ее глазах – смесь вины и надежды.

– Прямо перед третьим курсом медицинского колледжа Стив пришел к нам на курс рассказать о программах ординатуры в ТУМЦ. После лекции я подошла задать ему несколько вопросов, и… мы как-то сразу нашли общий язык. Сначала я старалась держать его на расстоянии, ведь он старше меня на пятнадцать лет, и это казалось… странным. Но чем больше я его узнавала, тем меньше эта разница имела для меня значение.

Я закрываю глаза, не желая слушать все это.

– Я рада, что ты нашла кого-то, Алеша. Правда. Просто…

– Позволь мне извиниться. Я хочу, чтобы ты поняла, чем я руководствовалась, даже если ты не согласна с моим решением.

Я закатываю глаза.

– К тому времени, когда я поняла, что хочу с ним встречаться, я уже училась на третьем курсе. Я знала, что хочу специализироваться в акушерстве и гинекологии, и, чтобы быть рядом с ним, мне нужно было поступить в ординатуру здесь.

– В этом городе есть и другие ординатуры по акушерству и гинекологии, Алеша, – говорю я, стараясь сохранять спокойствие.

Она цокает языком, раздраженная моим упрямством.

– Эта лучшая, и ты это знаешь.

Я молчу, не желая признавать ее правоту.

Голос Алеши смягчается:

– Итак, мы договорились, что он откажется от участия в распределении в наш год. Я прошла собеседование, и Стив узнал, что я поступила сюда, одновременно со мной. Мы очень бурно отпраздновали это в тот вечер.

Я фыркаю:

– Знаю. Мне очень жаль. Я даже не подозревала, что ходят такие слухи, пока ты не упомянула, что все думают, будто это ты купила себе место сексом. Это же абсурд! Окончательное решение по рейтинговому списку принимают руководители программы. Тебе пришлось бы переспать с доктором Ченом.

– Фу!

Я поворачиваюсь, чтобы показать ей свое отвращение.

– Вот именно! Однако я не могла просто взять и сказать всем, что речь обо мне, Грейс. Наши отношения были не совсем допустимы, но… я полюбила его. Я так сильно его люблю, что не представляю своей жизни без него. Нет прямых правил, запрещающих нам быть вместе, но в его контракте есть расплывчатые формулировки на этот счет. Его могли вызвать на заседание совета директоров. Речь шла о его карьере…

– Нет, речь шла о моей карьере. – Мой голос звучит резко, и Алеша вздрагивает. – Ты позволила всем думать, что я была причиной всего этого! Один слух перерос в десятки клеветнических сплетен.

– Грейс, клянусь, я понятия не имела! Я и представить себе не могла, насколько тебя это ранит. Поначалу я всегда вставала на твою защиту, и, наверное, поэтому в моем присутствии люди перестали говорить о тебе гадости. Кроме того, ты всегда отмахивалась и делала вид, что тебе все равно, поэтому я.… наверное, просто захотела поверить в то, что тебя это не беспокоит. Но при этом я твоя лучшая подруга и должна была…

– Ты не моя лучшая подруга. Подруги так не поступают.

Я бросаю на нее злобный взгляд через зеркало заднего вида.

Плечи Алеши поникают.

– Ладно. Это справедливо. И все же я не подозревала, насколько тебе больно, пока ты из-за этого не бросила Джулиана. Ты же любишь его! Любишь уже почти два года. Зачем ты так поступила, Грейс? Вы созданы друг для друга!

– Дело не только в слухах, – говорю я, невидящим взглядом уставившись в лобовое стекло.

– Он бы выдержал любые слухи вместе с тобой, Грейс. Джулиан бы все для тебя сделал. И я тоже, если бы ты просто поговорила со мной…

– Что я должна была сказать? «Эй, Алеша, слышала последний слух, как я трахнула интерна прямо на операционном столе? Смешно, правда? Вот только из-за этого моя душа хочет свернуться в комок и умереть». Может, тебе стоило просто проявить хоть немного сочувствия и поставить себя на мое место? Представить, что было бы с тобой, если бы подобное сказали о тебе.

– Знаю. Я… все неправильно поняла, – запинается она, и в ее голосе отчетливо слышатся слезы. – Мне очень жаль.

Во мне просыпается сочувствие. Мне невыносимо видеть чьи-то слезы и не пытаться утешить, но я держусь.

– И я не понимаю, почему ты читаешь мне нотации о том, что нужно говорить правду, когда сама скрывала все это два года. Тут нет места извинениям, Алеша. Ты разбила мне сердце и подорвала мое доверие. Я… не знаю, как это пережить, – говорю я дрожащим голосом.

Она откидывается на спинку сиденья, и ее отражение в зеркале исчезает.

Тишину нарушает дрожащий вздох, прежде чем она продолжает:

– Как только Джулиан сказал мне, что вы расстались, я поняла, что больше не могу молча смотреть на происходящее. Стив в это время как раз разбирался с нелепыми сплетнями о том, что ты якобы переспала с одним из старших врачей, чтобы получить проходной балл по ротации. Он знал, что это неправда, и, когда я сказала ему, что с меня хватит, и попросила все исправить, он сразу согласился. Стив организовал встречи с заведующими, и мы договорились пожениться, чтобы рассказать о наших отношениях публично. Все это… – она устало вздыхает, – так глупо, честно говоря. Любой, кто тебя знает, понимает, что ты бы никогда не пошла на такое.

Из моего носа вырывается презрительное фырканье.

– Спасибо.

– Я хотела защитить и тебя, и Стива. Поэтому поговорила с ним, и мы решили пожениться. Мы и так планировали это. В его контракте очень четко прописано, что женатые пары не подпадают под правило «никаких отношений». Мы с ним приняли решение две недели назад и поженились в прошлые выходные.

В моей груди снова поднимается ядовитая ярость.

– Поздравляю.

Ее голос оживляется, словно она ждала этого момента.

– Нет, ты не понимаешь! Так все узнают, что это была я. И слухи о тебе утихнут.

– Откуда такая уверенность, Алеша? Предрассудки не исчезают по щелчку пальцев.

Она перелезает на переднее сиденье и поворачивается ко мне. На ее лице видны следы от слез.

– Да, возможно, какое-то время еще будут ходить разговоры, но я обсудила это со Стивом. Он поговорит со всеми руководителями программ, чтобы расставить все по своим местам.

Я усмехаюсь.

– Ты оторвана от реальности. Слухи нарастают как снежный ком. Их не остановить. Я стала всеобщим посмешищем, и все по твоей вине.

– Я пытаюсь все исправить, – тихо говорит она, опуская взгляд на колени. – И сделаю все, что в моих силах. Выслушаю, если ты захочешь накричать на меня или рассказать о том, что на самом деле чувствуешь. Все что угодно.

Если бы она попросила меня довериться ей еще неделю назад, то я, возможно, так бы и сделала. Но Алеша никогда не предлагала мне этого. Потому что не хотела.

Я не могу отделаться от мысли, что ее нежелание спрашивать было продиктовано чистым эгоизмом. Она не хотела испытывать чувство вины, зная, какую боль причинили мне ее действия.

Но, возможно, я слишком строга к ней.

Я устало тру глаза. Проходит несколько молчаливых мгновений, пока усталость снова не берет верх.

– Мне нужно время, Алеша. Все это слишком для меня.

– Хорошо. – Она нервно постукивает пальцами по коленям, а затем поворачивается ко мне с глазами, полными слез. – Мы… мы вернулись из свадебного путешествия только сегодня утром. Мне хотелось поговорить с тобой, как только ты закончишь работу. Я действительно люблю тебя, Грейс. Если бы только я знала, через что ты проходишь…

– Все в порядке.

– Ты должна больше разговаривать со мной. Не бойся открыться мне.

Нет уж, спасибо, лицемерка.

Она берет меня за руку, и я замечаю огромный бриллиант огранки «маркиз»[131] на ее пальце.

Я наклоняюсь, чтобы рассмотреть его.

– Оно прекрасно.

– У тебя тоже могло бы быть такое.

Я резко поворачиваю голову к ней и приподнимаю бровь.

– Поверь мне. – Она игриво фыркает и вытирает слезы с лица. – Ты думаешь, этот чудак не положил бы к твоим ногам весь мир, если бы ты попросила?

Слезы наворачиваются на мои глаза, и я качаю головой:

– Не положил бы. Я сама все разрушила.

Она сжимает мою руку:

– Разрушенные вещи можно починить, Грейс. Посмотри на нас с тобой. А я твердо намерена это исправить. Обещаю.

Меня одолевают сильные сомнения. Я не уверена, что она сможет что-то сделать, чтобы все исправить.

Я сглатываю слезы:

– Мне нужно время.

Алеша резко выдыхает и отстраняется.

– Это справедливо. Дай мне знать, когда будешь готова. – Она открывает дверь, но останавливается, когда я окликаю ее. – Да?

– Спасибо, что пытаешься все исправить. Но… я не уверена, что этих усилий будет достаточно.

Ее рот искривляется в легкой улыбке.

– Ты моя малышка. Что бы ни случилось, помни об этом.

После ее ухода я слепо смотрю в окно и переживаю наш разговор заново.

Наивная надежда Алеши на то, что слухи утихнут, кажется очень глупой, не так ли? Все не прекратится волшебным образом лишь потому, что она вышла замуж за высокопоставленного человека.

Но имеет ли это значение, в конце концов?

Вы двое созданы друг для друга.

Неужели она действительно верит в это?

Алеша, возможно, и совершила ошибку, но при этом, встретив любовь всей своей жизни, бросилась в омут с головой и пошла на жертвы.

Думает ли она, что я должна сделать то же самое?

Вот Джулиан… он бы точно сделал это для меня.

Эта мысль пронзает меня, словно удар молнии.

Он бы сделал это.

Джулиан, без сомнения, пошел бы на все ради меня. Я уверена в этом. Значит ли это… что я доверяю ему? Как у меня получилось снова научиться доверять, не осознавая этого? Неужели где-то на этой узкой тропинке между его неизменной преданностью и моей неспособностью ему сопротивляться я опустила щит и отдала ему свое сердце на хранение?

Что во мне такого, что заставляет меня думать, будто он перестанет любить меня, когда станет тяжело?

Ничего. И он никогда не давал повода сомневаться в себе. Все, что он делал, – просто любил меня.

Уставившись застывшим взглядом на руль, я думаю о Джулиане. О его хриплом голосе, шепчущем признания в темноте ночи. О его умелых руках, терпеливо обучающих меня на лапароскопическом симуляторе. О его терпении к моей изматывающей тревоге. О его поцелуях, сдержанной улыбке и неизменной доброте.

Он – полная противоположность Мэтту. Его антипод.

Так если я действительно верю в это, почему все еще пытаюсь убедить себя, что не могу ему доверять? Во мне хаос, это правда. Но может быть, я все-таки смогу научиться верить ему, в то время как он с уверенностью говорит, что любит меня такой, какая я есть, со всеми моими изъянами.

Я должна рассказать ему правду.

Потому что я принадлежу ему, разве нет? Он – часть меня. А я – часть его. Когда он все узнает, то сможет принять осознанное решение. Принять меня целиком или все же воспользоваться той лазейкой, которую я ему невольно предоставила. По крайней мере, перед ним будет полная картина.

Мэтту нет места между нами. И слухам тоже. «Снежная Королева»? Да она скорее сдохнет, чем я позволю ей снова влезть в наши с Джулианом отношения.

Я люблю тебя и хочу тебя навсегда.

Бог мой. Он сказал это, а я позволила ему уйти.

Что, черт возьми, я натворила?

Алеша ответила мне только через неделю. Оказалось, что она была в свадебном путешествии в Канкуне.

Повезло ей.

Последние выходные апреля – мои единственные свободные дни в этом месяце, и Алеша умоляет меня пойти с ней на бранч.

Ее объяснения были предсказуемы, но не смогли заглушить раздражение, поселившееся у меня где-то глубоко внутри.

Она ковыряет крошки на тарелке, рассекая их ножом для масла на все более мелкие кусочки.

– Если бы она хоть раз намекнула, как ее задевает то, о чем все болтают…

Я хмурюсь:

– Грейс все держит в себе. Неужели ты до сих пор этого не поняла?

Алеша пожимает плечами:

– Может, тебе стоило спросить ее об этом? Проявить немного логики? Никому не нравится, когда о них сплетничают, и все будут делать вид, что все в порядке, чтобы с этим справиться. Почему ты решила, что Грейс чем-то отличается от других?

– Но она сказала…

Я поднимаю руку, останавливая ее:

– Нет. Не ври мне. Это твоя вина. Ты не знала, потому что не хотела знать. Потому что так тебе было проще.

Подходит официант, чтобы убрать наши тарелки.

Когда он уходит, Алеша глубоко вздыхает, и ее глаза блестят от слез.

– В последнее время мне приходится сталкиваться с неприятными истинами о себе.

Мой взгляд остается суровым.

– Прости, но мне на это совершенно наплевать.

Лицо у нее искажается, а голос срывается.

– Я ненавижу, что причинила ей боль.

Я допиваю странный коктейль из огурца и лимонада, который порекомендовал официант, не зная, что сказать. Мне тоже ненавистен поступок Алеши, но, вероятно, я и так достаточно ей высказал.

К концу бранча я почти прощаю ее, хотя вряд ли когда-то забуду произошедшее.

Порой я слишком мягок и не умею долго обижаться. Грейс улыбнулась бы и назвала бы меня размазней.

Боже, как же я по ней скучаю. И в этом виновата Алеша. Алеша и какой-то таинственный злодей из прошлого Грейс.

Мне следовало бы злиться. Меня должна переполнять ярость. Но я слишком оцепенел, чтобы справиться со всеми своими чувствами.

Прежде чем мы расстаемся на парковке, Алеша обнимает меня.

– Я собираюсь поговорить с ней сегодня.

– Удачи тебе с этим.

В ответ раздается меланхоличный смех, и она начинает рыться в своей огромной сумке, звеня ключами.

Я поворачиваюсь к своему пикапу, но вдруг останавливаюсь.

– Эй, Алеша, – говорю я.

Ее глаза все еще блестят от слез.

– Извинения – это хорошо и правильно, – продолжаю я, – но на самом деле у нас с тобой не все в порядке.

Ее брови поднимаются в удивлении.

– Я потерял девушку, которую люблю, из-за тебя, и мне нужно время, чтобы это пережить.

Ее полные губы сжимаются, и она сухо кивает.

– Я понимаю.

Я оставляю ее на парковке и еду домой.

Вечерняя встреча с «Братством» становится долгожданным отвлечением. Максвелл принес нелепо дорогую бутылку «Гленливет»[132], которая впечатлила даже доктора Левина.

Почти все вышли на террасу курить сигары, но я остаюсь внутри и наполняю свой бокал. Пустая банка из-под печенья на холодильнике вызывает у меня улыбку.

Когда Ашер входит с тремя пустыми бокалами, он замирает.

– Что случилось? – спрашивает он.

– Ничего, – отвечаю я, указывая на банку. – Просто вспоминаю розыгрыш с презервативами.

Он усмехается.

– У Чена было незабываемое выражение лица.

Мы меняемся местами: он наполняет бокалы, а я ухожу в смежную гостиную. Пока он занят, я рассматриваю радужный рисунок над его диваном.

«Я не гинеколог. Я вагинист».

– Где ты на самом деле взял это, Ашер? – спрашиваю я.

Он бросает взгляд на плакат, и едва заметная ухмылка приподнимает один уголок его рта.

– Мне его подарила пациентка.

Я смеюсь.

– Что? Правда?

– Да, – отвечает он, прислоняясь к кухонной стойке. Его взгляд встречается с моим. – Это довольно странная история. В конце первого года у меня была пациентка, которая пришла ко мне с жалобой на сильные боли во время секса.

Мои брови приподнимаются.

– Она была в отчаянии, понимаешь? Она так сильно хотела ребенка, но ее боль была невыносимой… Я даже не смог к ней прикоснуться. В итоге я перерыл горы информации, и мы испробовали все, что только можно. Местные кремы, физиотерапия, вагинальный «Валиум»[133]. Она обращалась к специалистам по болям и пробовала вагинальные лазеры[134]. В конце концов она даже пошла к репродуктологу[135], надеясь, что искусственное оплодотворение облегчит ситуацию.

– Бог мой, – выдыхаю я, снова глядя на плакат.

– Да. Ее муж поддерживал ее, но все это было так… трагично. – Он качает головой. – И вот мы решили немного… поэкспериментировать. Она купила флакон ботокса в каком-то местном СПА-салоне и принесла его мне, умоляя меня попробовать.

Я усмехаюсь.

– И ты это сделал?

Он кивает.

– Я колол его ей каждые три месяца почти год[136]. И, знаешь, это сработало. Когда она забеременела, то подарила мне это. – Ашер указывает на плакат. – Она родила ребенка, и всю боль как рукой сняло. Я уже давно ее не видел.

Снова смотрю на плакат, и мое восприятие полностью меняется. Это не хвастовство. А гордость. Я не уверен, где проходит граница между этими двумя понятиями, но здесь она отчетливо видна.

Я поворачиваюсь к Ашеру, и наши взгляды встречаются.

Он скрещивает руки на груди.

– Что ты думаешь обо всей этой суматохе с Алешей?

В челюсти у меня дернулся мускул.

– Честно? Я думаю, что держать это в секрете и позволять Грейс тонуть в грязных слухах было очень жестоко с ее стороны.

У Ашера вырывается смешок, в котором нет ни капли веселья.

– Да уж. Ты когда-нибудь задумывался, как ужасно, должно быть, быть женщиной? О мужчинах такие слухи никогда не распространяются.

Удивившись такому комментарию, я делаю шаг вперед.

– У меня четыре сестры. Я думаю об этом постоянно. Ты знал, что Алеша искренне считает, что раз она теперь официально с Лэнгстоном, то слухи просто… исчезнут?

Скептическое выражение лица Ашера говорит само за себя.

– Я всегда думал, что Грейс не была заинтересована в свиданиях из-за этих слухов.

– Так и было, – подтверждаю я.

Ашер склоняет голову.

– Но я все равно пытался – пока не стало очевидно, что дело не в ее нежелании встречаться с мужчинами. Грейс не хотела встречаться именно со мной. – Он пристально смотрит на меня. – Но, наверное, мне стоит радоваться этому. Похоже, отношения с ней причиняют боль.

Я отвожу взгляд и делаю глоток виски.

– Почему ты так решил?

Лед звенит о стекло, когда он возвращается к прерванному занятию.

– Потому что тебе было больно.

Мой горький смешок имеет привкус дорогого виски.

– Полагаю, мы не были такими уж скрытными, как думали, да?

– Да ладно тебе, чувак. Как только вы перестали ссориться на занятиях, мы все поняли, что вы переспали, чтобы выпустить пар.

– Что ж… – Я сглатываю комок в горле. – Мне больно не от отношений. А от их отсутствия.

– Что случилось?

Его голос стал хриплым, как будто он не хочет знать, но ничего не может с собой поделать.

Я бросаю на него быстрый взгляд.

– Когда неуверенная в себе женщина решает, что она недостаточно хороша для тебя, то ее невозможно переубедить. Нельзя заставить ее быть со мной. Что я могу поделать?

Ашер не смотрит на меня. Его взгляд прикован к бокалам, а на губах играет кривая усмешка.

– Полагаю, ты просто продолжишь пытаться, пока не найдешь свой ботокс.

На следующий день мои слипающиеся глаза побеждают в борьбе с документальным фильмом об отозванных медицинских приборах.

Не знаю, как долго я сплю, когда в мою дверь раздается тихий стук. Я моргаю, уставившись на матку на потолке, и не сразу понимаю, что происходит. Стук повторяется, на этот раз чуть громче.

Я протираю глаза и делаю глоток воды. Документалка все еще идет, поэтому я выключаю телевизор и направляюсь к двери. Она бесшумно распахнулась, и мое сердце подпрыгивает.

На пороге стоит Грейс, без тени улыбки на лице. Ее волнистые волосы безжизненно свисают по плечам, футболка и леггинсы помяты.

Карие глаза встречаются с моими, и она напряженно моргает.

– Можно с тобой поговорить?

Мое израненное сердце пропускает удар.

– Зачем?

Грейс опускает взгляд и прикусывает нижнюю губу.

– Просто… пожалуйста?

Я смотрю на ее макушку и поникшие плечи, и та часть меня, что все еще питает надежды и тянется к саморазрушению, умоляет выслушать Грейс. Я отступаю от двери, пропуская Грейс внутрь, и ее присутствие снова заполняет мое пространство. Ее аромат распространяется по квартире, цепляясь за те уголки, где он уже почти выветрился.

Черт. Мне придется снова избавляться от него.

Дверь с щелчком закрывается, и я прислоняюсь к ней, а Грейс устраивается на моем журнальном столике.

И тишина.

Она молчит, а я почти не дышу. Мне больно смотреть на нее, поэтому я перевожу взгляд на дверь в спальню и жду.

Я зажмуриваюсь, чтобы не слышать ее всхлипы. Слезы Грейс – словно вонзающиеся в меня ножи. Мне одновременно хочется накричать на нее и утешить. Она сама все это сделала с нами.

– Я хочу рассказать тебе одну историю, – шепчет она.

Мой взгляд мгновенно перемещается к ней.

Две слезы скатываются по ее щекам, и она вытирает их, прежде чем снова посмотреть на меня.

– Но я… не знаю, с чего начать.

– Обычно начинают с начала.

Из ее горла вырвался резкий, истеричный смешок.

– С начала. Ладно. Значит, так я и сделаю. – Она тянется за салфеткой из коробки. – Все началось в медицинском колледже. В то время я была вся такая… яркая, полная надежд и готовая покорить мир. – Еще один смешок, на этот раз с привкусом слез. – И встретила его в первый же день.

Пальцы у меня холодеют.

Его?

– Мэтт был… невероятным. Обаятельным. Красивым. У него была самая обворожительная улыбка. Не прошло и недели с начала занятий, как он пригласил меня на свидание. Мы вместе учились, вместе проводили время… и влюбились друг в друга.

Мускул на моей щеке не перестает дергаться.

Зачем она мне это рассказывает? Пытается сказать, что все еще любит его? Я не хочу этого слышать.

– Я была на седьмом небе от счастья. Даже оценки у меня взлетели.

Хватит меня мучить.

– Грейс…

– Просто дай мне закончить, Джулиан. Пожалуйста.

Мои руки сжимаются в кулаки, но все же я киваю и подсаживаюсь ближе к ней на диван.

Грейс поворачивается ко мне.

Кожа у нее бледная, словно восковая.

– Я не торопилась с физической близостью. Я всегда немного… нервничала из-за этого. В старшей школе у многих были определенные заблуждения на мой счет. Подростки – те еще придурки, а у меня пухлые губы, большая грудь, и зовут меня Сапфир Роуз. Можешь себе представить, что они думали. Считали меня легкой добычей. Развратной и готовой к развлечениям, понимаешь? Они ожидали, что у меня полно сексуального опыта. Что я знаю, как нравиться мужчинам, и готова давать им все это. Так вот, когда я потеряла девственность, мне было немного больно, а этот парень просто рассмеялся и сказал, чтобы я приняла его сперму в рот и заткнулась. Как будто это… какой-то фильм для взрослых, а я порнозвезда.

В моем животе скручивается тугой ледяной узел.

Нет. И это случилось с ней?

Я слишком оцепенел, чтобы дотянуться до нее и утешить. В мышцах у меня нарастает напряжение – сдерживаемая ярость, готовая вырваться наружу.

Грейс качает головой, глядя на свои колени.

– И когда я наконец отдалась Мэтту, все прошло… не очень. Я была слишком зажата, не смогла расслабиться, и он воспринял это как личное оскорбление. – Она вздыхает. – После этого все стало странно. Он продолжал пробовать разные вещи, но чем больше старался, тем сильнее я чувствовала давление с его стороны, и я просто не могла…

У меня пересохло в горле. Я потянулся к ней, и она позволила мне взять ее за руку, судорожно сжимая мне кисть своими маленькими пальцами.

Грейс сглатывает.

– Мэтт… эм… начал хотеть вещи, которые были мне неприятны. Развратные вещи. Но я… боялась его потерять. Я думала, что люблю его. Возникло это чувство угрозы, будто, если я не стану делать все это, он уйдет. К примеру… Давай я трахну тебя в задницу, Сапфир, или между нами все кончено… Если я не буду так глубоко у тебя во рту, что тебя тошнит, то зачем мы вообще этим занимаемся?

Я моргаю.

Что за хрень собачья?

– И я делала все это, – говорит Грейс дрожащим голосом. – Мэтт и не спрашивал. Согласие мое… я сомневалась. Но я боялась. Боялась, что, если скажу ему, что мне противны все эти извращения, что я не хочу быть связанной и избитой, он отнимет все то счастье, которое, как мне казалось, у нас было. – Ее дыхание прерывается. – Я была такой дурой.

В моей груди разливается холод.

– Ты… Грейс, ты хочешь сказать, что я причинил тебе такую же боль?

Она поднимает голову, и ее пронзительный взгляд встречается с моим.

– Нет. Нет, Джулиан. Ты замечательный. И всегда вел себя со мной безукоризненно.

Облегчение накатывает на меня волной.

– Грейс…

– Дай мне закончить, – перебивает она и судорожно сжимает пальцами мою руку. – Это продолжалось месяцами. Я ненавидела себя, но по-прежнему думала, что люблю его. Убеждала себя в том. Что соглашаюсь на все только из любви. Мы перешли на второй курс, и нагрузка немного спала. Мэтт стал чаще пропадать с друзьями. Отдалился от меня. А потом… однажды у нас был секс в его квартире… и все было нормально. Абсолютно. У меня даже мелькнула мысль, что Мэтт пересмотрел свои взгляды и отказался от всех странностей. Я была так счастлива. – Она отводит взгляд, и в ее голосе появляется горечь. – Но потом он сказал: «Я больше так не могу, Грейс. Это как трахать Снежную Королеву».

Так это он назвал ее холодной.

Я застыл и понятия не имею, что сказать. Сердце у меня бьется как бешеное, перекачивая по венам не кровь, а ярость. Это боль с медленным острым лезвием. Ненависть, пропитанная ледяной, расчетливой жаждой мести.

Мне хочется причинить ему боль. Если бы я только мог, то заставил бы его страдать.

– Он все еще был во мне, когда сказал это, – шепчет Грейс. – Мэтт был во мне, когда бросил меня.

Я сжимаю ее руку.

Она придвигается ближе, но остается сидеть на столе.

– Потом все стало только хуже. Я узнала, что Мэтт встречался с другими. Долгое время. Месяцами он заставлял меня делать отвратительные вещи, обзывал и причинял боль. И при этом, как в самом банальном клише, трахал других женщин за моей спиной.

Она медленно выдыхает.

– Но я думала, что люблю его, понимаешь? И хотела удержать. Он обещал мне вечность. Мы выбирали кольца. Я верила, что хочу прожить с ним всю жизнь. Поэтому умоляла его остаться. Умоляла, Джулиан. А когда он отказался, то во мне что-то сломалось.

Жестокий художник рисует картины того, что она говорит, в моем сознании, и я могу точно представить, что случилось с этой милой, нежной девушкой, когда какой-то монстр терзал ее разум и тело, а затем, черт возьми, обвинил ее в холодности.

Не спрашивай, Джулиан. Ты и так знаешь.

И все же…

– Что ты имеешь в виду?

Грейс шмыгает носом и снова вытирает слезы.

– Все эти унижения, все то, что я делала для него, – вещи, о которых я вспоминаю и до сих пор содрогаюсь от отвращения, – я не хотела, чтобы все это было зря. И когда он ушел, я просто… развалилась на части. Продолжала функционировать и ходила на занятия, но меня там не было. Я была пустой оболочкой.

Я хочу сделать больше, чем просто причинить ему боль. Никогда раньше я не испытывал такой холодной ярости. Он пытался уничтожить ее. Мою Грейс.

Но сейчас речь не обо мне, поэтому я отгоняю эти мысли, беру ее руку в свои ладони и целую пальцы.

– Это не твоя вина…

– В те месяцы я натворила много странных вещей и оттолкнула от себя многих людей. Те немногие, кто знал правду, осуждали меня, а не его. Говорили, что мне нужно бросить учебу, что мне должно быть стыдно за то, что я не разобралась в ситуации. Это сломило меня окончательно. Я потеряла способность доверять. Не только мужчинам, но и самой себе. Мне не хотелось, чтобы еще хоть когда-нибудь кто-то получил бы такую власть надо мной. Я больше не хотела быть такой уязвимой. Лучше быть одной, чем снова подвергнуться такому… обращению.

Меня словно ударяет током. Все становится на свои места.

– Грейс…

– А потом я приехала сюда и подумала, что смогу начать все с чистого листа. Оставить все позади, понимаешь? Но…

– Слухи.

Черт бы побрал эту Алешу.

Она вздыхает.

– Да, это открыло двери для множества домыслов обо мне. Люди начали смотреть на меня иначе и относиться ко мне с недоверием. Все это вернуло меня в прошлое. Мэтт разбил меня на куски, а ведь я даже не уверена, что действительно была в него влюблена. Мои чувства к нему ничто по сравнению с тем, что я чувствую к тебе, но я не могла позволить себе поверить, что снова смогу ошибиться в ком-то.

Я беру ее лицо в свои ладони.

– Я бы никогда так с тобой не поступил.

Ее карие глаза, полные слез, сверкают, когда она изучает мое лицо.

– Последний мужчина, который что-то обещал мне, бросил меня, даже когда я унизилась ради него. Я так боялась, что ты… – Она качает головой. – Мне следовало тебе доверять. Ты всегда был рядом, с самого начала. Ты выбежал на улицу и протянул мне коктейльную салфетку, чтобы я вытерла слезы, хотя совсем меня не знал. Ты поверил мне на слово, что слух обо мне – это ложь, а после защищал мою честь и оставался верен, даже когда я тебе не нравилась. Ты нашел время, чтобы помочь мне набить руку в операциях, когда мои собственные курирующие врачи не хотели со мной возиться. Ты никогда не давил на меня. С тобой всегда было легко. И я влюбилась. Боже, я люблю тебя целую вечность, Джулиан. Задолго до того, как ты узнал об этом. Задолго до того, как я сама это поняла.

Я обнимаю ее.

Она расслабляется в моих объятиях, как всегда, обнимая меня за плечи.

– Мне было страшно. Я совершила так много ошибок с Мэттом и боялась, что повторю их и снова пострадаю. Я была трусихой, что было несправедливо по отношению к тебе. Потому что ты не он. И никогда не будешь им. Он был адом, а ты – мой рай.

Покалывание пробуждается в той части моей груди, которую я считал мертвой, но при этом я все еще не знаю, что сказать. Грейс не говорит, что хочет вернуться ко мне, а просто объясняет, почему ушла.

Она отстраняется, чтобы взять еще одну салфетку. Заплаканные глаза поднимаются к моим.

– На днях умер ребенок.

Мое сердце замирает.

– Что?

– Да. Его мама попала в автомобильную аварию. У нее было сильное кровотечение. Мы сделали все, что могли, но ребенок умер. – Слезы льются по ее лицу, и она зажмуривает глаза. – Мама сейчас в реанимации, и я… это было так ужасно. Мне хотелось… я скучала по тебе и хотела упасть в твои объятия, но не могла, потому что сама оттолкнула тебя. Я причинила боль нам обоим, потому что я чертова трусиха.

Я наигранно ахаю.

– И она снова чертыхнулась.

Ее заплаканный смех – словно теплый ветерок, коснувшийся моей кожи.

Я осторожно стираю слезу, скатившуюся по ее щеке.

– Грейс, мне так жаль. Если бы я только знал…

– Ты все делал правильно. – Она хватает меня за плечи, и ее пальцы сжимают ткань моей рубашки. – Это я все испортила. Но решила, что ты должен знать… все. Всю правду.

Ком подкатывает к горлу, мешая мне дышать.

– Да. Спасибо… за то, что доверилась мне. Должно быть, это было невероятно тяжело – переживать все заново.

Грейс улыбается мне сквозь пелену слез, и эта улыбка разрывает меня изнутри.

– Я люблю тебя.

Голова у меня невольно склоняется.

– Я…

Она прижимает палец к моим губам, прерывая меня.

– Нет, ничего не говори. Просто знай, что я люблю тебя и мне ужасно жаль, что я не могла тебе доверять раньше. У меня все еще большие проблемы с доверием, Джулиан. Я по-прежнему борюсь с тревогой и постоянным страхом, что обо мне подумают другие. Я далека от идеала, но… думаю, что мы созданы друг для друга. Я хочу, чтобы ты подумал об этом. И если после того, как ты все взвесишь, ты все еще захочешь меня, даже несмотря на все мои недостатки, я бы очень хотела, чтобы у нас с тобой все получилось.

Мой голос срывается на шепот:

– Грейс…

– Я могу пообещать тебе вечность. – Она целует меня в щеку, и этот поцелуй обжигает. – Вечность – это и в самом деле то, чего я хочу. Если ты тоже этого хочешь, ты знаешь, где меня найти.

Грейс поднимается, освобождая свою руку из моей хватки. Я выдыхаю ее имя, когда она бросается к двери.

Она оглядывается через плечо, прежде чем дверь закрывается.

– Просто подумай об этом.

Проходит пять долгих секунд. Восемь беспорядочных ударов сердца, отсчитывающих время.

О чем, черт возьми, тут думать?

Женщина моей мечты только что стояла передо мной и предложила мне все, чего я когда-либо желал. До Грейс я не знал, что такое настоящее желание – не просто физическое влечение, а глубокая, всепоглощающая эмоциональная потребность. Мне казалось, что я знаю, но я был всего лишь ребенком, играющим в любовь, увидевшим одну звезду и решившим, что это целая галактика.

Желание Грейс – часть каждого моего вздоха, похороненная глубоко в самых примитивных областях моего мозга, без которой невозможно выжить. И ее отсутствие рядом со мной равносильно смерти.

Далека от идеала? Да единственный ее серьезный недостаток – это ее собственная убежденность в том, что она недостаточно хороша.

Я вскакиваю и бросаюсь к двери. Она уже почти спустилась по лестнице, и я едва не перелетаю через перила.

– Грейс!

Солнце играет в ее длинных волосах, когда она оборачивается на лестничной площадке. Каштановые пряди вспыхивают золотом, словно магнит, притягивая меня еще больше.

Она хмурится.

– Тебе нужно обдумать.

Я подхожу к ней.

– Не нужно мне ни о чем думать.

– Нужно.

Я останавливаюсь на верхней ступеньке.

– Ты хочешь, чтобы я притворился, будто у меня есть выбор?

– Джулиан…

– Выбора нет. – Я медленно спускаюсь. – Я мог бы сделать вид, что мне нужно время. Мог бы заставить тебя умолять меня вернуться. Но какой в этом смысл? Я уже по уши в этом. Захлебываюсь, не видя, как ты тоже барахтаешься. Если ты готова вынырнуть, то забирай меня с собой. Потому что я плыву вслепую. Освети мой путь.

Я дохожу до лестничной площадки.

Грейс стоит, скрестив руки на груди и прикусив губу.

– Ты уверен?

Я едва сдерживаю смех.

– А ты?

Она опускает руки и кивает.

Слава богу.

Ее близость кажется такой знакомой и в то же время нереальной, словно воплотившаяся фантазия, которую я уже похоронил. Мои пальцы тонут в ее мягких волосах, и я одной рукой притягиваю Грейс к себе за талию.

Вкус ее губ снимает напряжение, о котором я даже не подозревал. Воздух вокруг нас искрится. Или это только у меня в голове? Мой поцелуй, пожалуй, слишком напористый, но я не могу остановиться. Каждое прикосновение к ней обжигает, и она отвечает на мои ласки с неменьшей страстью.

– Боже, я так по тебе скучала, – шепчет она, когда я отрываюсь от ее губ и крепко обнимаю.

Если бы у меня осталась хоть капля стыда, я бы попытался скрыть довольную улыбку. Но меня распирает смех.

И я смеюсь.

Грейс поворачивает ко мне лицо в том крошечном пространстве, которое я ей оставил.

– Джулиан, ты… смеешься?

– Я чувствую себя так, будто выиграл в лотерею.

Она смеется.

– Ой, это мило.

– М-м-м-хм-м. А теперь я хочу тебя. – Я подхватываю ее на руки и направляюсь к своей квартире. – В постели. Надолго.

Она покоряется мне, внимательно разглядывая мое лицо. На ее щеках играет румянец.

– Насколько долго?

– Навсегда.

На лице Грейс появляется дерзкая ухмылка.

Черт, она просто восхитительна.

Кровь отливает от головы и устремляется вниз, отчего у меня кружится голова.

– Да, сегодня ты точно не покинешь мою спальню.

– Это справедливо. – Грейс слегка кусает меня за подбородок. – Позволь мне показать, как сильно я тебя люблю.

Меня переполняет предвкушение праздничной феерии у доктора Чена. Для ординаторов четвертого года эта вечеринка обещает стать настоящей отдушиной.

Больше никакой спешки и бесконечных сигналов пейджеров, разрывающих тишину. Младшие курсы взяли дежурство на себя, и завтрашний день свободен от работы для всех нас.

Нет нужды говорить, что сегодня вечером на мне снова мое любимое красное платье.

Когда я выхожу из спальни, Джулиан поднимается с дивана и ворчит:

– Красное платье? Роуз, ты меня убиваешь!

Я улыбаюсь, довольная произведенным эффектом.

– Ты не считаешь меня красивой, Джулиан?

Его темные глаза вспыхивают, и он хищно оглядывает меня с головы до ног.

– Ты прекрасно знаешь, где мне больше всего нравится видеть это платье, Грейс.

Я беру пальто из шкафа.

– На полу возле нашей кровати?

– М-м-м, – мурлычет он. И, прежде чем я успеваю надеть пальто, обхватывает меня за талию сзади и целует в шею. – Заинтересована?

– Нет. Мы опаздываем.

Он отпускает меня со вздохом:

– Именно поэтому ты меня убиваешь.

Я поворачиваюсь и легонько касаюсь кончиком пальца его носа:

– Думаю, ты переживешь.

Пока он выключает свет, я еще раз брызгаю блестками на волосы, и мы выходим на улицу. Наш небольшой съемный домик находится недалеко от дома Чена, и короткая поездка едва дает нам время поспорить о плейлисте, но Джулиан в конечном итоге уступает моим музыкальным предпочтениям.

Вечеринка уже началась, поэтому я выпрыгиваю из машины, как только он паркуется, и спешу к дому. Четыре года ординатуры не помогли мне избавиться от тревоги, которая сжимает мою грудь перед каждой светской вечеринкой.

Не то чтобы эти люди кусались.

Не сильно.

Но, по крайней мере, слухи обо мне наконец утихли. Созданная Ченом целевая группа по борьбе со сплетнями, или «Укротители слухов», как мы любим себя называть, каждый год проводит образовательные мероприятия для новых ординаторов. Это позволяет четко обозначить недопустимость сплетен и стимулировать открытое общение между ординаторами и лечащими врачами. Решение не идеальное, и сплетни все еще существуют, но мне нравится верить, что мы оказали положительное влияние на культуру этой больницы. Я уйду, сделав это место лучше.

Оказывается, мне не нужны были Алеша, Джулиан или даже Стивен Лэнгстон, чтобы себя спасти. Я поняла, что способна сделать это сама – став лидером хорошо организованной и досконально изучающей все вопросы целевой группы, сам факт существования которой согревает мою душу и очень подходит моему педантичному и яркому характеру.

Я сделала слухи «своей сучкой, которую надо победить».

Когда я тянусь к входной двери Чена, Джулиан перехватывает меня за запястье и разворачивает к себе. Его губы накрывают мои, и я задыхаюсь от страстного поцелуя.

– Что это было? – выдыхаю я, когда он наконец отстраняется.

С самым невинным видом Джулиан пожимает плечами и открывает дверь.

– Поцелуй.

Я фыркаю.

Этот парень явно что-то задумал.

– Они здесь! – кричит Алеша, как только мы входим в переполненный зал.

Она пробивается сквозь толпу и крепко обнимает меня.

Ее муж не отстает от нее. Он пожимает руку Джулиана, а затем целует меня в щеку.

– Вы, как всегда, очаровательны, доктор Роуз.

Хороший он мужчина, ничего не скажешь, но все же мы не настолько близки.

Алеша хватает меня за руку, не дав мне ответить ему.

– Пойдем выпьем!

Я оборачиваюсь и вижу, что Джулиан уже увлеченно беседует со Стивом у двери.

Алеша тащит меня на шумную кухню, где Кай протягивает мне бокал красного вина.

Я делаю глоток.

– Где Рейвен?

Кто-то трогает меня за плечо, я оборачиваюсь и широко улыбаюсь.

– Рейвен!

Она заключает меня в объятия.

– Наша последняя вечеринка вместе.

Сжав ее покрепче, я смеюсь:

– Это финишная прямая!

Мы отпускаем друг друга, и она обнимает Кая и Алешу.

– Я буду очень скучать по вам, ребята.

Алеша планирует остаться преподавателем в ТУМЦ, чтобы быть рядом со Стивом, а Рейвен и Кай выбрали работу подальше: Кай – в Колорадо, а Рейвен – в северной части штата Нью-Йорк.

А мы с Джулианом… Что ж, мы еще не совсем определились со своим будущим.

– Может, сфотографируем наших выпускников?

Доктор Чен подходит к нашей группе и поднимает свой айфон.

– Да! – Алеша встает на цыпочки. – Джуджу!

Она ведет нас в более тихую часть дома, Джулиан присоединяется к нам, и мы впятером встаем плечом к плечу, чтобы Стив и доктор Чен могли сделать несколько памятных снимков.

После этого Джулиан целует меня в щеку:

– Повеселись, Сапфир.

– Разве я когда-нибудь поступаю иначе?

Он подмигивает и ускользает, чтобы присоединиться к ежегодной праздничной игре в покер с Ченом и Максвеллом.

– Он уже определился? – спрашивает Алеша, когда Джулиан скрывается из виду.

Сегодня ее волосы представляют собой яркое сочетание красного и зеленого, а фигуру обтягивает черное платье. После той ссоры мы так и не смогли полностью восстановить доверие, но она раз за разом доказывает мне свою преданность.

Мы друзья. Не лучшие. Но все же друзья.

Я качаю головой.

– Контракты лежат на нашем кухонном столе. Но он не говорит мне, какой хочет подписать.

Она наклоняет свой бокал в мою сторону.

– Калифорния или Флорида. Непростой выбор.

Кай просовывает голову между нами:

– И не забывай о частной клинике в Остине, которая тоже мечтает их заполучить.

Посмеиваясь, я делаю глоток вина. Мы с Джулианом решили вместе искать работу. У нас есть предложения рядом с моей и рядом с его семьей, но еще мы прошли собеседования и в других местах, просто на всякий случай. Он говорит, что хочет поехать туда, где я буду счастлива. А я говорю, что поеду туда, куда поедет он.

Прошло уже два месяца, а мы так и не приняли решения. С кем-нибудь другим я бы уже беспокоилась о том, что он передумал насчет наших совместных планов, но этот мужчина все так же заботлив и романтичен, как и прежде. Он любит меня. Я чувствую это каждой клеточкой своего тела.

– Рано или поздно мы это выясним, – говорю я.

Рейвен похлопывает меня по плечу.

– Конечно. Не торопитесь. Это важное решение.

Мы неспешно возвращаемся на кухню, гудящую от голосов молодых ординаторов. Они сбились в группы, оживленно болтая и смеясь. Однако среди этой шумной компании выделяются и другие гости: у раковины, с румянцем на щеках от выпитого, стоит доктор Левин; неподалеку доктор К., заразительно смеясь, что-то рассказывает своей жене. Доктор Хоффман недовольно ворчит о еде, а доктор Нараян, словно тень, угрюмо застыла в углу.

Я чувствую необъяснимую нежность ко всем присутствующим, включая тех, к кому обычно не испытываю симпатии.

– Ты будешь скучать по всему этому, правда? – спрашивает Алеша.

Я киваю.

– Сладкая горечь воспоминаний.

Она крепко обнимает меня.

– Это были сумасшедшие четыре года, но без тебя все было бы не так.

К сожалению, и без тебя тоже.

Кай запрыгивает мне на спину, зажимая меня между ними.

– Мои девочки!

Отсмеявшись, мы неохотно разбредаемся, и я иду к группе второкурсников, чтобы поболтать.

Когда Джулиан час спустя присоединяется ко мне в столовой, на лице у него сияет довольная улыбка.

Я целую его в щеку.

– Ты выиграл?

– Нет.

Он притягивает меня ближе и поднимает мой подбородок.

– Тогда чему ты так улыбаешься?

Его ухмылка становится кривой.

– Ты знаешь, что снова сверкаешь?

Я хмурюсь. Вечно он поддевает меня из-за этого.

– Мне нравятся блестки, Джулиан.

Он быстро целует меня в губы.

– Я знаю.

Две второкурсницы рядом с нами восторженно пищат:

– Ой!

Все еще обнимаясь, мы поворачиваемся к ним.

– Ваши отношения просто пример для подражания, – говорит одна из них, та самая, которая на собеседовании назвала беременность самым распространенным ЗППП.

Я неловко смеюсь.

Другая кивает.

– Пожалуйста, скажите, что я могу прийти на вашу свадьбу.

Джулиан фыркает:

– Конечно. Без проблем. – Он смотрит на меня. – Мы уже назначили дату?

– Эм…

Я трясу своей левой рукой без кольца перед его лицом, широко раскрыв глаза.

– Ах да. Бедная Грейси.

Я смеюсь:

– За что ты так издеваешься надо мной?

Он наклоняется ближе и шепчет:

– Поехали домой, и я заглажу свою вину.

Легкий трепет пробегает по коже, когда его губы касаются моего уха. Он нежно скользит рукой по моей талии и отступает.

Мы прощаемся с гостями, но мой взгляд не отрывается от Джулиана, который беззаботно смеется над шуткой Кая и пожимает руку Максвеллу.

Когда мы садимся в пикап, он вновь идет навстречу моим музыкальным предпочтениям, и в моем сознании начинает пробуждаться интуиция, которая с каждым мгновением становится все сильнее.

– Что происходит? – осведомляюсь я.

Уличные фонари освещают его лицо.

– А что такое?

Я прищуриваюсь:

– Что-то не так.

Посмеиваясь, он качает головой:

– Все в порядке.

Я смотрю на его профиль и барабаню по центральной консоли своими рождественскими красными ногтями. Внутри меня шевелится подозрение.

Что ты задумал, Сантини?

Он берет меня за руку, и остаток пути мы едем в тишине.

Пикап останавливается на нашей пустынной улице, я выскальзываю из салона и направляюсь к дому, пока Джулиан запирает машину.

Направляясь к двери, я чувствую вибрацию телефона в бюстгальтере. Выудив его, я усмехаюсь, прочитав типичное сообщение от Джулиана.

Я готовлюсь увидеть дурацкую фотографию с вечеринки, которую он наверняка сделал в самый неподходящий момент, но когда идентификатор лица разблокирует мой телефон и я вижу прикрепленное изображение, мое сердце пропускает удар. В безумно сексуальной руке Джулиана лежит черная бархатная коробочка. Внутри, словно сокровище, сияет помолвочное кольцо из розового золота с огранкой «принцесса»[137].

Замедлив шаг, я завороженно смотрю на фотографию. Он сделал ее днем, на улице, и солнечный свет играет на бриллианте, рассыпая радужные блики по камню.

Я оборачиваюсь к нему и замираю.

Джулиан Сантини стоит на одном колене и смотрит на меня снизу вверх. Одной рукой он поддерживает противоположный локоть, так что его пальцы касаются щеки. На его мизинце надето кольцо с бриллиантом, а на лице фирменная «улыбка без улыбки».

– Итак. – Он постукивает пальцем по скуле. – На днях я был в ювелирном магазине без какой-то особой причины. Я проходил мимо стеклянной витрины, полной сверкающих украшений, и подумал про себя: «Эй, я знаю одну девушку, которая очень любит сверкающие вещи».

Мои нервы на пределе, поэтому я не могу сдержать тихого смеха.

– Джулиан…

Он многозначительно кашляет, и его «улыбка без улыбки» превращается в настоящую.

– Я рассказываю историю, Грейс. Невежливо перебивать.

– Хорошо, продолжай.

Я складываю руки перед собой, с трудом сдерживая желание сорвать кольцо с его пальца и надеть на свой. Моя кровь бурлит в венах, вызывая покалывание.

Он делает мне предложение. Этот удивительный мужчина хочет жениться на мне.

– Итак, как я уже говорил, этой девушке очень нравятся блестящие вещи, а мне очень нравится эта девушка, поэтому я понадеялся, что, если куплю ей что-то по-настоящему сверкающее, она, возможно, захочет надеть его ради меня.

Я ухмыляюсь:

– Звучит логично, доктор Сантини.

Глаза у него загораются.

– О, но это еще не все.

– Кто бы сомневался.

Я делаю шаг к нему.

– Видишь ли, если она решит носить это блестящее украшение, то должна пообещать, что больше с ним не расстанется.

Он снимает бриллиант со своего мизинца и зажимает его между большим и указательным пальцами, протягивая мне.

Я не могу сдержать улыбку.

– Никогда? А если она будет мыть посуду, делать операцию или наберет вес?

Он смеется и качает головой.

– Это метафора. И мое обещание вечности, Грейс. А ношение этого кольца – твое обещание быть моей.

Приблизившись к нему достаточно близко, я провожу пальцем по острой линии его челюсти.

– Кажется, это честная сделка.

– Я люблю тебя, Грейс.

– Я тоже тебя люблю, Джулиан.

Он смотрит на бриллиант в своей руке.

– До тебя все было… тихо. А потом появилась ты, и вдруг зазвучала музыка. Как… песня о любви, которую хочется слушать снова и снова. Она звучит в моей голове на повторе, синхронизировавшись с биением твоего сердца.

У меня перехватывает дыхание.

Боже, можно ли быть еще более милым?

Взгляд его темных глаз встречается с моим, и я вижу у него в глубине зрачков отблеск далеких звезд.

– Это стало ритмом моей жизни. Я был бы совершенно потерян без тебя, поэтому мне будет очень приятно, если ты согласишься надеть это, Грейс.

Мой голос срывается на шепот, когда я говорю самую глупую вещь на свете:

– Хорошо.

– Хорошо? Хорошо?! Он говорит, что ты – ритм его жизни, а ты отвечаешь «хорошо»? Да как ты смеешь?

Джулиан берет мою руку и надевает кольцо на палец.

– Ты выйдешь за меня?

Я киваю:

– Конечно. Да! Всегда да.

– Так-то лучше.

Кольцо легко скользит на палец, будто оно для него и создано. Джулиан поднимается и, притянув меня к себе, целует. Я утопаю пальцами в его мягких волосах, пока его поцелуи нежно скользят по щеке, приближаясь к уху.

– Теперь мне можно снять это платье?

– Да, пожалуйста.

Целуясь, мы натыкаемся на запертую дверь, и я врезаюсь спиной в ее деревянную поверхность. Но вместо того чтобы потянуться за ключом, Джулиан находит рукой мою обнаженную ногу и пробирается под платье, проводя пальцами по краю кружева под ним. Все мое тело трепещет от его прикосновений.

Он медленно спускается поцелуями к моей шее.

Осознание обрушивается на меня, заставляя широко распахнуть глаза.

Невеста! Я теперь невеста!

И, как любая девушка, обожающая все блестящее, я жажду рассмотреть свое кольцо. Поднимаю левую руку и замираю, не в силах отвести взгляд.

Боже, оно совершенно! Он знает меня, как никто другой!

Визг восторга вырывается сам собой.

– Открой дверь, Грейс, – бормочет Джулиан. – Если, конечно, ты не хочешь устроить представление для соседей.

– Постой. У меня есть одна просьба.

Из его горла вырывается ворчание, а палец цепляется за белье.

– Не мог бы ты решить, где мы будем жить в следующем году? Твоя сестра не перестает писать мне об этом.

Его пальцы замирают под моим платьем.

– Я действительно не хочу сейчас говорить о моей сестре.

Я скольжу руками по его торсу.

– Ты сводишь свою маму с ума, Джулиан.

– Уф… – Он отступает, чтобы посмотреть мне в лицо. – Ну зачем ты сейчас упоминаешь мою маму?

Я хихикаю.

– Просто выбери место.

– Мне все равно, куда мы поедем, Грейс. Я просто хочу быть с тобой.

Эти слова словно зажигают свечу в моем сердце, медленно растапливая его в лужицу из смайликов с глазами-сердечками.

– Правда? – спрашиваю я.

– Да. Сколько раз мне еще повторить? Ты – мой дом. Ты – все, что мне нужно. Где бы ты ни была, я хочу быть именно там.

Если бы кто-то спросил меня сейчас, что такое счастье, я бы ответила с абсолютной уверенностью: счастье – это когда мужчина, которого ты обожаешь, говорит, что ты – все, что ему нужно.

Как он не понимает, что мне достается лучшая часть этой сделки?

Я приникаю к его губам.

– Как же сильно я тебя люблю.

Достав ключ от дома из бюстгальтера, я отпираю дверь и, потянув его за собой, направляюсь в спальню. Не доходя до цели, я резко разворачиваюсь, хватаюсь за петли его ремня и, пятясь, увлекаю его дальше.

– Я бы сделала все для тебя. Ты знаешь об этом? Каково это – иметь такую власть надо мной?

Джулиан склоняет голову, и в его взгляде проскальзывает хищный блеск.

– Честно говоря, это чертовски приятно…

Электрический разряд пробегает по телу, пробуждая во мне чувственную тоску. Похотливая ведьма в моей голове шепчет о внутренней пустоте, которую способен заполнить лишь он один.

Я останавливаюсь в дверях нашей спальни.

– И что ты собираешься делать с этой властью?

Джулиан прикусывает нижнюю губу. В уголке рта у него играет дразнящая усмешка, обещающая нечто непристойное и восхитительное.

– Есть у меня пара идей… – Он нежно проводит костяшками пальцев по моей щеке. – Хочешь проверить?

Дейдра Данкан, сертифицированный акушер-гинеколог, посвящает любимой работе почти все свое время. Ее рабочие дни наполнены как рутинными осмотрами пациентов, так и моментами, требующими предельной концентрации. За пределами клиники Дейдра – жена и мать двоих непоседливых детей, живущая во Флориде с любящим мужем, разделяющим с ней все радости и трудности родительства. В ее жизни гармонично сочетаются медицинские костюмы и платья с блестками, но она мечтает о создании наряда, объединяющего эти два стиля. В редкие минуты отдыха Дейдра погружается в чтение и писательство. Ее дебютный роман о STEMинистке вышел в 2025 году в издательстве «Кэнари Стрит Пресс».

Друзья, я до сих пор не могу поверить, что у нас все получилось. «Вакцина любви» начиналась для меня как терапия. Да, терапия по управлению гневом, но все же именно терапия.

Окончив ординатуру и окунувшись в более спокойную атмосферу частной практики, я начала анализировать свой опыт обучения и спрашивать себя: «Что это вообще была за чертовщина? Неужели все это действительно происходило со мной?»

Безусловно.

И хотя конкретные переживания Грейс и ее коллег – плод моего воображения, они основаны на реальных событиях. Вот только, к сожалению, в жизни все было гораздо хуже.

Эта книга стала моим способом пережить прошлое, а после я добавила еще и любовную линию, потому что… ну а почему бы и нет?

Я благодарю вас, мои читатели, за то, что дали этой истории шанс. Надеюсь, вам понравится история Грейс и Джулиана так же, как мне понравилось ее создавать. Без вашей поддержки эта книга так и осталась бы лишь в моем воображении. Благодаря вам я могу на время отвлечься от медицины и погрузиться в мир, где всегда есть место для «долго и счастливо». Я искренне вам признательна.

Миллион благодарностей Тесс Каллеро, которая выудила эту историю из огромного потока входящих сообщений. Ничего из этого не произошло бы, если бы не ты, и я никогда не смогу выразить, насколько я рада тому, что ты мой агент. И давай мы просто молчаливо согласимся, что твой фильтр входящего трафика, пропускающий все мои письма, – теперь необходимая часть моей жизни.

Кэт Клайн, ты разглядела алмаз в этой рукописи еще до того, как его грани были отполированы, и превратила его в сверкающий, но при этом не кровавый алмаз[138]. Я искренне рада, что ты мой редактор, и благодарна судьбе за то, что нашла человека, который так верит в меня.

Моя искренняя благодарность Лайле Селл за создание замечательной обложки для американского издания. Ухмылка Грейс просто идеальна.

Огромное спасибо Дане Франсёр за тщательную вычитку (возможно, однажды я все-таки пойму, как правильно использовать длинные тире) и всей команде «Кэнари Стрит Пресс»: не могу выразить, как мне повезло, что вы все на моей стороне. Это огромная честь для меня!

Я глубоко признательна Андреа и Келли из «Фьюче оф Эдженси»[139] за то, что они помогли значительно расширить охват этой книги, который в итоге превзошел все мои ожидания.

Отдельное спасибо Ханне, которая помогла мне подружиться с социальными сетями и увидеть в них нечто большее, чем просто источник вселенского зла (хотя, честно говоря, я все еще считаю, что они по большей части именно такие и есть).

Благодарю Шива́ни Дорайсва́ми за помощь в освоении мира Голливуда. Я до сих пор не понимаю большей части терминов, используемых в контрактах. Ты – мой незаменимый источник знаний и просто находка.

Мое бесконечное уважение первым бета-ридерам из «Критик Сёркл»: Stacesween, DeПуyw, Bjensenjr, Mommabaird, Sammiller, Jaron, Endeavor, DaПуler. Вы сыграли ключевую роль в том, чтобы эта история стала романом. Без вашей помощи она не была бы и наполовину так хороша. Я очень благодарна вам за поддержку.

Эта книга во многом вдохновлена реальными событиями, поэтому я хочу выразить искреннюю благодарность людям, которые стали моими музами:

Саре Грейс Уайт – за организацию групповой терапии и, что важнее, за то, что ты – самая лучшая и поддерживающая подруга, о которой можно только мечтать. Если бы существовало приложение для поиска идеальных подруг, ты бы неизменно получала мой лайк.

Моему курсу ординатуры: Эшлин Паз, Глории Перес, Луанне Солис, Майке Райт (и почетному члену Кристе Литтрелл) – за то, что вы пережили со мной все трудности на этом пути.

Доктору Уильяму По – за терпение и профессионализм в работе с вышеупомянутым курсом ординатуры (простите, что сорвалась на вас в тот раз!).

Доктору Кори Баббу – за то, что вы стали тем самым «дьяволом на плече», который убедил меня стать акушером-гинекологом.

Медицинскому центру Университета штата Оклахома – за… вдохновение. Ваша еда была настолько отвратительной, что послужила основой для целой сюжетной линии в романе (и, кстати, я до сих пор не могу простить вам те «подарки для сотрудников»).

Больнице святого Франциска[140] – за посттравматическое расстройство. Пусть ваши АСКОМ вечно горят в аду.

Ресторану «Ми Косина»[141] – за создание коктейля «Мамбо Тэкси».

Тейлор Свифт – за красную помаду и песни, вдохновляющие на написание романов.

Медсестрам в больнице Кейп-Корал[142], которые являются настоящими сокровищами (осмелюсь сказать, сапфирами!) и абсолютной гордостью своей профессии. Вы выполняете свою работу на высшем уровне. Пожалуйста, не обращайте внимания на стереотипных «стервозных медсестер» в моем романе – это всего лишь сюжетный прием. И заранее простите, если я иногда буду ворчать во время ночных смен. Дело не в вас, а во мне.

Моим коллегам в «Премьер Вименз Кэа»[143], в особенности Самарис Короне, Шеннон ОʹХаре и Апарне Элиджети. Дежурить с вами – одно удовольствие. Давайте как-нибудь выпьем вместе, когда Блейз будет на смене!

Эшлин и Рейчел, вы обе – мои самые преданные читательницы. Вы читали все, что я когда-либо писала, даже самые сырые и ужасные черновики. И всегда находили слова, чтобы убедить меня, что я не безнадежна. Без вашей поддержки и веры в меня я бы, наверное, не осмелилась продолжать писать. Рейчел, прости за запутанный любовный треугольник в той книге. Обещаю, тебе не придется читать продолжение. И, Эшлин, извини, что Лукас и София не успели напечатать тот роман. Если книга когда-нибудь увидит свет, это будет исключительно благодаря тебе.

Али, моя невероятная сестра, моя благодарность тебе безгранична, как космос! Ты была рядом с самого начала этого пути, терпеливо вычитывая мои тексты снова и снова, даже когда бесконечный поток новостей, казалось, навсегда похитил твое внимание. Ты – моя надежная опора, к которой я бегу за поддержкой, когда меня одолевают сомнения. Не представляю своей жизни без тебя (поэтому, пожалуйста, живи вечно!). И да, меня по-прежнему ужасно расстраивает, что ты живешь так далеко.

Огромное спасибо моей семье, в особенности родителям моего мужа – Донни и Линде. Ваша любовь и поддержка во всех наших начинаниях сделали этот путь намного легче. Благодарю за вашу безграничную любовь к нашим детям. Им невероятно повезло с такими замечательными бабушкой и дедушкой.

И я приберегла самое важное напоследок. Ничего из этого не стало бы возможным без моего мужа, Оулена. Ты был моим верным соратником, гениальным стратегом, надежным плечом, на котором можно выплакаться, и самым честным советчиком. Твоя любовь и преданность создали для нас и двух наших сорванцов (и даже для нашего негодяя бигля!) настоящий дом, где я чувствую безопасность и гармонию. Нет другого места на свете, где я хотела бы быть больше, чем рядом с тобой. Я люблю тебя и с нетерпением жду того, что готовит нам будущее.

Медицинский центр Техасского университета.

Доктор медицины. Большинство врачей в США имеют степень доктора медицины.

Остеопатическая медицина – это целостный или широкий взгляд на здоровье, который рассматривает, как различные системы органов работают вместе. Степень ДО, в отличие от ДМ, принимается лишь в части стран мира. Кроме того, их зарплаты ниже, потому что такие врачи, как правило, работают в сельской местности.

Медицинские учебные заведения, специализирующиеся на аллопатической медицине, готовят врачей, использующих препараты и процедуры для лечения заболеваний, воздействуя на их причины. Именно из таких заведений выпускаются ДМ.

Сочетание двух слов: вагина + иллюзионист. Маг, волшебник и чародей – этакий заклинатель вагин.

Международный маркетплейс, специализирующийся на продаже товаров ручной работы, винтажа и авторских изделий.

Стимулятор центральной нервной системы – комбинированный препарат, содержащий четыре соли амфетаминов. Одна из областей применения: лечение синдрома дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ).

Группа препаратов, которые подавляют действие адреналина – гормона, заставляющего сердце работать быстрее.

Сленговое обращение «бро» часто используется в отношении людей, которые часто посещают спортзал и уделяют большое внимание своей внешности.

Колледж остеопатической медицины озера Эри – частный медицинский колледж и академический медицинский центр в штате Пенсильвания, США.

Традиционный американский десерт (от англ. some more – еще немного), состоящий из поджаренного маршмеллоу и кусочка шоколада, сложенных между двумя крекерами. Под воздействием тепла растопленный шоколад плавится и соединяет крекеры.

Изделия из натурального травертина – известняковой горной породы. Он является промежуточным звеном между известняком и мрамором.

Место, где врачи записывают на слух информацию о пациентах, включая результаты тестов, диагнозы, методы лечения и планы ухода. Часто для записи используют цифровые диктофоны или специальное программное обеспечение. Затем записанный звук преобразуют в письменный текст, который добавляют в медицинскую карту пациента.

Серия движений, которые плод совершает во время родов, чтобы перемещаться по родовым путям.

Своеобразный каламбур, который вошел в обиход благодаря комедийному сериалу «Офис». Этот комментарий, по сути, превращает любую обычную фразу в похабную шутку. Пример: Push it is as deep as you can («Заталкивай глубже»). Как вариант: «Комнатный цветок в горшок при пересадке». И кто-то добавляет: That's what she said («Сказала она»). И контекст моментально меняется на пошлый.

Лекарственный препарат, который оказывает обезболивающее и жаропонижающее действие.

Препарат, который выпускается в форме жевательных таблеток и предназначен для облегчения изжоги и расстройства пищеварения.

Этим трем шутливым «правилам» обучают всех начинающих хирургов. Третье связано с печальным опытом лечения заболеваний поджелудочной железы, который часто обусловлен ограниченными знаниями и, как следствие, частотой неблагоприятных исходов.

Состояние, которое может возникнуть во время беременности или родов, когда плоду не хватает кислорода.

Антисептик широкого спектра действия.

Показ спортивных игр, шоу, анализа и основных моментов различных видов спорта на одноименной платформе.

Эта фраза вошла в обиход среди врачей после релиза выпущенного в 2001 году одноименного альбома американского электронного музыкального дуэта Matmos.

Словесная веб-головоломка.

Логическая аркада для мобильных устройств.

Учебный комплекс с виртуально воссозданной анатомической картиной, который обеспечивает обучение без риска для здоровья и жизни реального пациента.

Игра, в которой нужно закидывать шарики для пинг-понга в стаканы с пивом противника. При попадании тот выпивает его содержимое.

Коклюшно-дифтерийно-столбнячная адсорбированная вакцина. Ее использование практически ликвидировало дифтерию и столбняк и заметно уменьшило число случаев коклюша.

«Справочник Харрисона по внутренним болезням». Справочник издается с 1950 года под редакцией Тинсли Харрисона.

Эксцентричный герой комедийного сериала «Офис».

Традиционный мексиканский соус-дип из расплавленного сыра, перца чили, томатов и различных специй.

Недостаток натрия в организме, который может привести к серьезным последствиям, включая обезвоживание и нарушение работы многих органов.

Алкогольный коктейль: смесь игристого вина (традиционно просекко) и персикового пюре.

Итальянский лагер (пиво).

Неформальное собрание друзей, которое проводят в честь Дня благодарения. Альтернатива традиционному семейному празднованию для людей, которые не могут или не хотят ехать домой на праздники.

Это сленговое выражение часто используется в уничижительном и оскорбительном контексте, подразумевая, что человек готов подчиняться повару и выполнять все прихоти ради вкуса его блюда.

Считается, что именно это темное пиво с насыщенным вкусом и ароматом идеально подходит для праздничного стола.

Анальгетик, который обеспечивает кратковременное, но мощное обезболивание.

Американский биографический политический триллер о бывшем агенте ЦРУ и АНБ Эдварде Сноудене.

Американский бренд газированной воды.

Сленговое выражение, подразумевающее продолжение: «…на моем члене».

Викка – неоязыческая религия, основанная на почитании природы.

Документ, который содержит рекомендации по лечению определенного заболевания или состояния, разработанный медицинской ассоциацией или учебным заведением.

Игра слов, сочетающая «бро» и «Рудольф» – имя одного из оленей Санты.

Рубашка без воротника, с вырезом на пуговицах, может быть с длинным или коротким рукавом и дополняться карманами.

Общество людей с высоким коэффициентом интеллекта (IQ). Это некоммерческая организация, открытая для участников, которые сдали стандартизированные тесты на IQ лучше, чем 98% населения.

Подробный клинический информационный ресурс, построенный на принципах доказательной медицины.

Малотравматичная операция, в ходе которой стент (специальный каркас в виде сетки из медицинской стали или специального пластика) устанавливают в коронарный сосуд и расширяют его.

Лекарственные средства, которые предотвращают излишнее свертывание крови и образование тромбов.

Американская инди-рок-группа.

Титул в серии книг «Песнь льда и огня» Дж. Мартина, который дотракийцы используют для обозначения жены кхала, то есть лидера кхаласара.

Блюдо мексиканской кухни, которое представляет собой тако с начинкой из мяса, перца, лука, гуакамоле и традиционного соуса «Пико-де-гальо».

Вымышленные персонажи Средиземья Дж. Р. Р. Толкина. Девять владык из расы людей, порабощенных Кольцом Всевластья и ставших слугами Саурона.

Ситуация, когда человек возвращается домой после бурной ночи в той же одежде, в которой был накануне.

Вероятно, речь об американском рэпере Канье Уэсте.

Трудности с сексуальным возбуждением, достижением оргазма или получением удовольствия во время интимной активности.

Состояние, при котором человек испытывает удовольствие от секса, но не может достичь оргазма, даже если половой акт длится достаточно долго и есть сексуальная стимуляция.

Отсутствие сексуального желания, когда у человека нет сексуальных фантазий и стремления к сексуальной активности.

Земное альтер эго Супермена.

Вымышленное кристаллическое радиоактивное вещество, фигурирующее во вселенной ДиСи. Оно либо может лишить героя сил, либо просто делает его слишком слабым для борьбы.

Вымышленный персонаж франшизы «Звездные войны». Один из главных отрицательных героев во вселенной.

Разговорный эпитет для снижения мотивации к образованию, которое ощущают учащиеся, приближающиеся к окончанию средней школы, колледжа, аспирантуры и пр.

Сервис для создания и просмотра коротких видео.

Последствие употребления метамфетамина, которое приводит к серьезным проблемам со здоровьем, включая судорожные припадки, которые в особо тяжелых случаях могут стать причиной кровоизлияния в мозг и летального исхода.

Безалкогольный сильногазированный прохладительный напиток.

Процедура, которая стимулирует сокращения матки во время беременности, чтобы запустить процесс родов.

Медицинская процедура, при которой используют различные методы для искусственного запуска или ускорения процесса родов, когда они не начинаются самостоятельно или протекают медленно.

Цитологический анализ, который помогает выявить на ранней стадии рак и предраковые изменения клеток.

Американская певица, актриса, автор песен и музыкальный продюсер.

Израильская актриса, известная по исполнению главной роли в фильме «Чудо-женщина».

Слабоалкогольный напиток, который позиционируется как «здоровая и низкокалорийная» замена пиву и более крепкому алкоголю.

Американская марка газированного напитка. Не все копировальные аппараты – это ксерокс, и не вся кола – это кока-кола. В данном случае герой имеет в виду, что это кола «для бедных».

Показатель насыщения крови кислородом. При показателе менее 60% у ребенка развивается гипоксемическая кома.

Лекарственное средство, которое используется в акушерстве для предотвращения или контроля кровотечения после родов.

Лекарственный препарат, который применяется для лечения сильного кровотечения после родов.

Сильное обезболивающее средство, которое помогает подавлять сильную боль любого происхождения.

Противорвотное средство.

Лечебный препарат, антибиотик, который останавливает развитие бактерий.

Образование сгустков крови (тромбов) внутри кровеносных сосудов, которые блокируют или замедляют нормальное кровообращение.

Компания, специализирующаяся на производстве школьных принадлежностей и канцелярских товаров, выделяющихся оригинальным дизайном.

Аппарат для проведения сложных хирургических операций с минимальными кровопотерей и травмированием окружающих тканей.

Хирургический виртуальный симулятор, который предназначен для отработки практических навыков в эндохирургических вмешательствах в абдоминальной хирургии, гинекологии и урологии.

Малотравматичный способ удаления матки, при котором операция проводится через небольшие проколы в брюшной стенке.

Складка брюшины, которая соединяет яичник со стенкой таза.

Известная цитата персонажа романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение» миссис Беннет – матери главной героини.

Опухоль злокачественного происхождения. Встречается преимущественно у молодых женщин, а также у маленьких девочек и подростков.

Французский десертный ликер, созданный на основе цветков бузины.

Известный бренд изолированных стаканов, которые сохраняют напитки горячими или холодными в течение длительного времени.

Лекарства, которые получают из крови человека и используют для лечения разных заболеваний.

Травма среднего отдела стопы, при которой кости и связки, удерживающие их вместе, растягиваются, ломаются или вывихиваются.

Алкогольный коктейль, представляющий собой смесь шампанского и свежего апельсинового сока.

Вымышленный персонаж из комедийного фильма «Фокус-покус». Одна из трех ведьм, которую сыграла актриса Сара Джессика Паркер.

Также известный под своим настоящим именем как Бен Соло – персонаж фантастической саги «Звездные войны», один из главных героев фильмов «Пробуждение силы», «Последние джедаи» и «Скайуокер. Восход».

Американская певица, автор песен, актриса и активистка. Пик ее популярности пришелся на 1960-е и 1970-е годы.

Также известна как «Тема Сары» или «Сад магии» – песня из фильма «Фокус-покус». Персонаж Сары Сандерсон использует песню, чтобы заманить детей в свой мир, который, хотя и кажется волшебным, на самом деле скрывает темные намерения.

Дело в том, что эту фразу можно воспринять и в сексуальном контексте: «Я уничтожу тебя (в постели)» используется кем-то, чтобы сказать другому человеку, как хорош он/она будет в сексе.

Часть головного мозга, которая отвечает за память, ориентацию в пространстве и эмоции.

Кайло Рен, стремясь стать таким же великим, как его дед Дарт Вейдер, переходит на темную сторону Силы и примыкает к Первому Ордену, начав обучение у его Верховного лидера. А после помогает в борьбе с Сопротивлением.

Своего рода «аккумулятор холода». В медицине используется как охлаждающий компресс при укусах насекомых, зуде, жжении, ушибах, гематомах, синяках, растяжениях.

Торговая марка, под которой выпускается печенье. Классический продукт – два круглых шоколадных коржика, разделенные кремовой начинкой.

Простая мексиканская закуска, состоящая из мучной или кукурузной лепешки с начинкой из хорошо плавящегося сыра.

Кофейный напиток, содержащий четыре порции эспрессо.

Администрация транспортной безопасности.

Название животного, которое служит талисманом Техасского христианского университета и его спортивных команд.

Отсылка к известной цитате Гарри Трумэна – американского государственного и политического деятеля, 33-го президента США: «Ему никогда не стать лидером, поскольку он не выносит накала страстей. Если вы не выносите жару, нечего торчать на кухне».

Конструкции, которые крепятся к стене без видимых фиксаторов или поддержек. Создается иллюзия, будто полка парит в воздухе.

Песня из саундтрека к фильму «Пираты Карибского моря 3»: «Король со слугой королеву взял в плен, / Веревками обвил: / Теперь моря в моих руках, / Где бы я ни плыл!»

Устройство, которое помогает сердцу «перезапуститься» и восстановить нормальный ритм в случае опасных для жизни нарушений, таких как фибрилляция желудочков или тахикардия.

Дыхательная маска, через которую воздух подается под постоянным положительным давлением в дыхательные пути пациента в рамках СИПАП-терапии (метод лечения внезапного и непроизвольного прекращения дыхания во сне).

Чрезмерно длительное, обильное и/или частое кровотечение из матки, которое влияет на качество жизни женщины.

Квалификационный экзамен по акушерству и гинекологии для ординаторов.

Американская рок-группа, чье творчество характеризуется стилями альтернативный рок и ню-метал.

Барьер, который защищает будущего ребенка от вредных микроорганизмов и других внешних воздействий во время беременности. Пробка образуется в шейке матки и представляет собой сгусток слизи, который может выходить частями или целиком перед родами.

Американская сеть ресторанов быстрого питания, специализирующаяся на тако и бурритос.

В сексуальном сленге I'm coming («Я иду») означает «Я сейчас кончу».

Американская марка шоколадных конфет и батончиков с арахисовой пастой.

Огромный интернет-магазин, в котором размещены предложения разных поставщиков.

Автомобиль компании «Тойота».

Жест и выражение лица, которые показывают, что что-то идеально. Происходит от итальянского жеста al bacio, который буквально означает «поцелуй», но в значении «превосходный».

Ироничное обозначение неприятностей, с которыми сталкиваются жители развитых стран, не имеющие в своей жизни более насущных проблем (медленный доступ в интернет, невозможность найти подходящие вещи в магазине, фрукты с плохим вкусом и др.).

Раздел медицины, прицельно направленный на изучение периода жизни человека, начиная с двадцать восьмой недели беременности и включая первые семь дней после рождения.

Американский шоколадный батончик, сделанный из арахиса, карамели и нуги со вкусом молочного шоколада.

Один из факультетов школы чародейства и волшебства Хогвартс из серии романов о Гарри Поттере.