Если то, что я собираюсь изложить, достойно именоваться хроникой, то необходимое отличие его от любой иной хроники в том, что начинается оно не в определённом времени либо месте, а везде одновременно; слово всекогда, быть может, предпочтительней. Начаться ему допустимо в любой точке бесконечного и бесконечно изрезанного побережья времён.

Или, быть может, даже в лесу посреди моря: представьте себе величественные деревья, подобные американским красным секвойям; вообразите корни их, уходящие в чёрный бентос, и листья, медленно колышущиеся в голубых течениях наверху.

Там же, быть может, суждено ему и закончиться.

Своё начало эта хроника может брать в 1893-м — или в 1983-м. Да, пожалуй, начнётся она с Лэста (произносите на американский манер, коль скоро все мы ныне американцы, разве нет?). И последний, Last, станет первым: бледный полноватый Каспар Лэст, весной 1983-го предпринявший экскурсию на самые дальние окраины Империи.

Когда Каспар Лэст сошёл с самолёта, тропическая жара тотчас окутала его. Ощущение по клаустрофобичности своей немногим уступало тем, какие испытывал он, часами торча в среднем кресле салона с компоновкой три в ряд — на престоле эконом-класса, между двух попутчиков в полёте по горящей путёвке на недельную экскурсию (самолёт-трансфер-гостиничный номер входят в стоимость), пребывавших в омерзительно прекрасном настроении. Как и эти двое, Каспар выбрал экскурсию по той причине, что из всех способов добраться в эту экваториальную глухомань и вернуться этот был самым дешёвым. В отличие от них, Каспар не намеревался жариться на солнце и потягивать тёмный, оттенка жжёного сахара, ром. Он вообще не намерен был проводить всё время на пляже. Или даже в двадцатом столетии, если уж на то пошло.

В конечном счёте всё сводилось к деньгам. Каспар Лэст не сумел нажить денег, хотя возможностями для этого располагал; по первому же резюме его бы наверняка приняли на высокооплачиваемую должность консультанта в десятке научно-исследовательских фирм, но это бы потребовало определённого подчинения своих времени и ума воле других, а Каспар был к такому не способен. Часто утверждается, что гении умеют жить в счастливом равнодушии к материальному достатку, одеваться в лохмотья, не замечать мук голода и служить лишь собственным абстрактным императивам. Для случая Каспара это было справедливо, но только отчасти; бедность его беспокоила, огорчала и приводила в бешенство. К славе он не стремился, успех его тоже интересовал лишь как индикатор решения абстрактных задач. Что делать с большим состоянием, он себе не представлял; оно бы его тяготило. Вместе с тем он, несомненно, заждался перемен к лучшему.

И решил использовать для этого свою «машину времени», но только один раз, прежде чем она и движущие ею принципы будут уничтожены, и, как он надеялся, ради благой цели. (Каспар всегда думал о своей «машине времени» вот так, с расставленными по обе стороны ироничными кавычками, потому что  машиной в строгом смысле она не являлась, а Каспар не верил во время.) Он решил, что воспользуется ею, чтобы нажить денег, каким-нибудь способом.

Единственная краткая аннигиляция «времени», какую собирался себе позволить Каспар, не могла считаться испытанием устройства. Он знал, что «машина» будет функционировать в точном согласии с расчетами. Не нуждайся он в деньгах, он бы ее вообще не использовал. Он полагал, что как только становятся ясны принципиальные моменты, задачу можно считать решённой, и терял к ней интерес, словно к полностью собранной головоломке - ну что с нею дальше делать-то? Недолго потешиться и вперемешку смахнуть фрагменты обратно в коробку.

О странном устройстве гениального ума Каспара можно судить уж по тому, что разработка плана, который бы позволил извлечь деньги из прошлого (а только в этом «направлении» доставила бы его «машина»), отняли у него почти столько же сил, как и, с учетом трудностей процесса, изобретение самого этого процесса.

Он обдумал все стандартные варианты исполнения желаний и отказался от них. Он не мог, вооружившись результатами сегодняшней гонки, вернуться в день вчерашний и сорвать банк. Во-первых, для того, чтобы извлечь серьёзную выгоду из таких занятий, требовалось поставить как минимум пару тысяч, а у Каспара не было пары тысяч. Во-вторых (и это важнее), Каспар рассчитывал, каковы будут результаты его пересечения с самим собой в одном из моментов биологического существования, и результаты эти заставили содрогнуться.

Сходными трудностями сопровождался любой план, нацеленный на приумножение денег. Если бы он вернулся и 1940-й и приобрел по дешевке, например, две сотни акций IBM, было бы весьма затруднительно оставить их себе самому — нерождённому; растущее состояние исказило бы линейную жизнь, которую он уже прожил; и наконец, откуда взять пятьсот долларов или сколько бишь там требуется в валюте 1940-го? Аналогичная проблема возникла бы, пожелай он вернуться в 1623-й и завладеть экземпляром первого собрания пьес Шекспира, или в 1460-й ради экземпляра библии Гутенберга. Ко мере углубления в старину пришлось бы потратить всё больше средств, чтобы обзавестись деньгами той эпохи и приобрести на них нужный предмет. К тому же, случись ему заявиться к букинисту и выложить на стол Первое фолио, объяснениям, что оно-де завалялось на чердаке, вряд ли поверят охотно. В любом случае, сомнительно, чтобы такой крупный предмет, как книга, удалось свободно переместить «сквозь время». Каспар считал, что ему повезёт, если он вернётся в той же одежде.

Покинув аэропорт, Каспар вместе с другими туристами влез в автобус: те уже вовсю работали камерами и тыкали указательными пальцами в пекущуюся под солнцем низменность, из коей силились пробиться бетонные блоки зданий лёгкой промышленности. Столичный отель, как он и ожидал, оказался обшарпанным, американским на вид, а кондиционер работал с перебоями. Он вскоре перестал замечать это, уклонился от предусмотренной в программе турпоездки дегустации рома и, попросив, чтобы его кейс поместили в гостиничный сейф (за это, отметил он с неудовольствием, взималась дополнительная плата), направился в архив правительственного квартала. Старых топографических карт города и его окрестностей там оказалось больше, чем он смел надеяться. Значительную часть дня он провёл, выискивая на карте 1856 года место голое, по возможности удалённое от любых построек, растительности и водоёмов, и сохранившее такой вид по сей день. Он обнаружил один перспективный вариант, посетил эту локацию на такси без крыши и счёл приемлемой. Так он надеялся избежать ужасных неудобств вроде прибытия в «прошлое» лишь затем, чтобы обнаружить себя торчащим из стены какой-нибудь местной глинобитной хибары. Следующим утром он намеревался совершить «перемещение». Верил бы он во время, то сказал бы, что весь процесс отнимет меньше суток.

Прежде чем остановиться на этом плане действий, Каспар обдумывал возможность принести из прошлого нечто нематериальное. Знание или секрет, располагая которыми, удалось бы обогатиться в настоящем. Корабли, ушедшие на дно со слитками на миллионы: знать бы точно, где. Сокровища капитана Кидда. Золото инков. Археологические редкости Китая. Отвлекаясь даже от очевидных физических сложностей осуществления подобных схем, он признавал, что нельзя быть уверенным в неизменности местонахождения сокровищ за промежуток в несколько веков между тем моментом и «реальной» жизнью; но если б он и был в том уверен, не факт, что сумел бы убедить кого-то ещё, а средствами, чтобы организовать экспедицию самостоятельно, не располагал. Тоже не подойдёт.

Перед ним встала более общая теоретическая проблема. Разумеется, само по себе присутствие его эйдолона в прошлом изменит дальнейшую историю мира, пускай и весьма незначительно. Комичные парадоксы вроде убийства собственного дедушки и так далее не интересовали и не удивляли Каспара, ну а с вероятностью, что его действия до неузнаваемости изменят привычный ему мир, он считался постоянно и полагал, что статистически шанс повлиять на что-либо, кроме собственного финансового состояния, крайне невелик. Он был, однако, человеком высоких моральных устоев и по этой причине отверг варианты, подобные находке «Кохинора» задолго до его подлинных первооткрывателей. Нет, ему требовалось извлечь из прошлого нечто совершенно тривиальное, обыденное, то, о чём в прошлом никто не пожалеет, но в настоящем оценят высоко; то, что можно добыть, приложив незначительные усилия и исказив ход событий прошлого в минимальной степени; то, что он сможет без опасений объявить результатом своей случайной находки; нечто столь компактное, что путешествие «сквозь время» вместе с ним этому объекту не повредит.

Решение явилось внезапно, как все посещавшие его идеи, словно по мановению руки дарующей; он узнал, что его прапрадед разъезжал по тропикам с торговыми миссиями, а на чердаке дома его матери (откуда Каспар не испытывал потребности съезжать) всё ещё плесневеют какие-то старые журналы и документы. Он обследовал их и не нашёл ничего интересного. Но даты совпадали.

Каспар оставил на рецепции записку с просьбой разбудить его до рассвета. Не без труда добившись, чтобы сейф открыли и отдали кейс, и с ещё большим трудом выцыганив себе обильный завтрак в столь ранний час (Каспар не планировал принимать пищу в ходе своей экскурсии), он прибыл в намеченное место ещё до наступления ужасающего тропического рассвета, заплатил таксисту и остался во тьме достаточно плотной, чтобы проделать необходимые приготовления и переодеться. Костюм — льняной, с рубашкой, шляпой и туфлями — он взял напрокат у театрального костюмера за двадцать долларов; оставалось лишь надеяться, что в 1856-м эта одежда не вызовет лишних вопросов. В заключение он извлёк из кейса медную монету. Она ему дорого обошлась, ведь требовался экземпляр без потёртостей и отчеканенный в определённый период. Повертев её между пальцами, он подумал, что если расчёты неким немыслимым образом оказались неверны, и путешествия он не переживёт, монета, по крайней мере, станет интересным оболом для Харона.

Из невообразимого хаоса непрерывной стохастической выдумки Времени в обличье Каспара Дзета, или кого-то очень похожего, под банановым деревом в 1856-м проявилась одна непредвиденная деталь: борода почти по пояс. Стояла невыносимая жара.

Пригороды, разумеется, дематериализовались. Дорога, на которой он стоял, превратилась в грязную тропу, и по ней ехал на повозке коротышка-индеец подозрительного вида в ситцевой рубахе. Каспар двинулся за ним, и к моменту прибытия в центр города его театральные туфли покрылись плотным слоем глины. Он старался выглядеть непринуждённо и спокойно, припоминая заученные карты города. Общаться ему ни с кем не хотелось, и почтамт он разыскал без особого труда, никак не нарушив течение разношёрстной толпы негров, индейцев и европейцев по грязным улицам. Он был абсолютно лишён юмора, а воображением, помимо ригидно-абстрактного, обладал лишь зачаточным; это позволило ему полностью сосредоточиться на своём плане и не упасть, как мог на его месте кто-то другой, в обморок от изумления и благоговения перед первым, последним и единственным для человека переходом такого рода.

— Пожалуйста, конверт, — обратился он к мулату в клетушке из бронзы и красного дерева.

— Да, сэр.

— Сколько времени будет идти местное письмо?

— В городе? О, прибудет с вечерней почтой.

— Превосходно.

Каспар отошёл к длинному, в чернильных пятнах, столу, выбрал стальное перо из предлагавшихся там и надписал конверт, адресовав его Георгу фон Гумбольдту Лэсту, эсквайру, в городской «Гранд-отель». Он постарался воспроизвести старомодный закруглённый почерк, в котором набивал руку неделями. Несколько мгновений он не мог разобраться, как сложить и запечатать старомодный конверт, но справился с этим и отдал равнодушному мулату пустое письмо. Потом положил на мраморный прилавок драгоценную монетку. И впервые с начала путешествия у Каспара учащённо забилось сердце, когда он стал наблюдать, как неторопливые длинные коричневые пальцы приклеивают марку, ставят штемпель, помечают росчерком пера и опускают в подобную голодному рту прорезь бронзового ящика позади.

Оставалось лишь появиться в «Гранд-отеле», объяснить, что его багаж ещё не доставили из порта, и посидеть на террасе, изнывая от жары, голода и нетерпения, до вечерней почты.

Единственным аспектом процесса, относительно которого у Каспара не было уверенности, оставалась продолжительность: потребует ли присутствие его эйдолона в фиктивном прошлом такого же «времени», как и в фиктивном настоящем? Ответ оказался утвердительным. Когда вечером, крепко прижав конверт к груди, Каспар снова возник под банановым деревом, но уже без бороды и в пригороде, с его вечными пробками и вонью выхлопов, к западному горизонту уже клонился пылающий газовый шар красного солнца: на том же месте пребывало оно и в 1856-м.

Он решил всё-таки выпить рому.

— Мам, — сказал он, — как думаешь, в тех бумагах твоего прадеда может отыскаться что-нибудь ценное?

— В каких бумагах, дорогой? А, я вспомнила. Не знаю. Я думала одно время их историческому музею передать. А что там может быть ценного?

— Ну, скажем, старые марки.

— О, смотри там что хочешь, дорогой Каспар.

Каспара не удивило (хотя остальному миру вскоре, по его планам, суждено было удивиться), что среди выцветших, покрытых водяными пятнами дневников и документов обнаружился бледно-коричневый конверт (за неуловимое мгновение, проведённое им в странствии «вперёд» вместе с Каспаром, он превосходно состарился), а в правом верхнем углу его — розовая марка ценой в пенни, визуально непримечательная, выпускавшаяся очень недолго в 1856-м королевской почтовой службой колонии Британская Гвиана.

Единственный известный экземпляр этой марки, «уникум», находился в собственности консорциума богачей, предпочитавших не разглашать своих имён, и оценивался в миллион долларов. Каспар Лэст ещё не решил, что выгоднее — самому выставить марку на продажу или предложить её владельцам уникума, которые, несомненно, выложат кругленькую сумму, чтобы завладеть его экземпляром и уничтожить, сохранив таким образом уникальность своему уникуму. Другой на его месте сожалел бы о том, что единственный успешно извлечённый из несуществующего прошлого артефакт исчезнет в огне, но Каспару не было до этого дела. Ему предстояло развести другой костёр, чуть более болезненный, в котором исчезнут его записи и распечатки, выводы относительно природы времени и возможности перемещаться в нём, а также об ортогональной логике, посредством коей всё это достигалось.

Экскурсия закончилась. Единственное напоминание, которое она оставила по себе, было как ни мало, но для его бренной жизни — исключительно важно. Дальше он собирался путешествовать первым классом.

Могло всё начаться и совсем иначе; возможно, так оно началась нынче снова, в другом месте и времени, подобно сюжетам Стивенсона, где различные истории лишь постепенно обнаруживают внутреннее единство...

Парадокс этот болезнен, так болезнен, что единственный выход для хрониста — полностью абстрагироваться от него и продолжать работу. Игнорирование, стержневое для деятельности Дружества, требует стиля мышления, который столько отличен от повседневного, причинно-следственного, что его и представить, в буквальном смысле, невозможно, И лишь в неизменности участка за пределами всех систем отсчёта, Клуба, осмеливались они размышлять об этом, устроившись в глубоких кожаных креслах или восседая за длинным столом с вырезанными на нём именами.

Взять, к примеру (но не случайному), Дэниса Уинтерсета, двадцатитрёхлетнего выпускника Винчестерской школы и Ориэль-колледжа, младшего сына благополучного врача: для него в 1956-м близился к завершению первый год в должности помощника окружного полицейского комиссара Бечуаналенда.

На этом посту он проявил себя не сказать чтобы блестяще. Впрочем, на первый взгляд он подходил к этой должности идеально: именно таких, как он, выбирали в те годы — или они вызывались сами — служить Империи. Респектабельный выпускник Оксфорда, второй на своём курсе, игрок в крикет (скорее старательный, чем одарённый), собранный, благоразумный, презентабельный молодой человек со звучными жизненными принципами и немногочисленными слабостями: всё же было в нём нечто диковинное. Вероятно, чрезмерная склонность фантазировать, в том числе на абстрактные темы, порою доводившая до того, чему окружной комиссар дал определение «слёз лени». Тем не менее был Дэнис изобретателен и трудолюбив; имени своего он не посрамил и направлялся сейчас на север по железной дороге, соединявшей Кейптаун с Каиром, чтобы провести месяц в отпуске — в Каире и Англии. Предвкушение его несколько омрачалось опасениями, что, проведя год в вельде, он перестанет чувствовать себя в доме детства уютно, словно в разношенных старых туфлях; напротив, испытает такое же одиночество и отчуждение, как в Африке. В Бечуаналенде он мечтал о доме; если дома начнёт мечтать о Бечуаналенде, значит, не осталось места, какое он мог бы назвать истинным домом, и для своего же блага он превратится в изгнанника.

Пока он сидел, погружённый в эти мысли, мимо проносились высокие травы вельда, богатые фермерские угодья Южной Родезии. Молодая пара, его попутчики по купе и несомненные новобрачные в медовом месяце, с нетерпением ожидали появления первого проблеска вечной радуги над водопадами Виктория, заметной за многие мили. Дэнис наблюдал за ними и их возбуждением, чувствуя себя старым и опытным. Американцы, к гадалке не ходи; все американцы за границей так держатся, застенчиво и пугливо, чтобы никого не обидеть, словно дети, которых наконец выпустили побегать на солнце из тёмной школы с жестокими порядками.

— Вон там! — воскликнула девушка, когда поезд выкатился на кривую. — Посмотри! Красота какая!

Даже шум поезда не заглушал теперь рёва водопадов, подобного далёким пушечным залпам. Молодой человек сверился с часами и улыбнулся Дэнису.

— Точно по графику, — заметил он, и Дэнис тоже улыбнулся; его позабавил комплимент железной дороге за эффективность. Мост Булавайо, самый длинный и высокий на линии Кейп-Каир, стремительной аркой взмывал над ущельем.

— Господи, вот это вид, — произнёс молодой человек. — Сесил Родс его построил, да?

— Нет, — сказал Дэнис. — Он его задумал, но не дожил до постройки. Гораздо проще было бы возвести мост несколькими милями выше по ущелью, но Родсу хотелось, чтобы проходящий поезд омывали брызги водопадов. Поэтому мост построили здесь.

Рёв водопадов сделался оглушителен и на диво разнообразен: в нём смешивались щелчки, удары и взрывы, но постоянство сохраняла басовая нота, сходная не так с шумом, как с вечно задерживаемым глубоким вздохом. И пока поезд с дымным фырчанием тащился по мосту, направляясь в Каир за тысячи миль от этого места, объекта долгих поисков столетней давности, истока Нила брызги действительно орошали состав, точно так, как и представлял себе Сесил Родс: сдуваемые ветром водяные занавеси с шипением разбивались о локомотив, капли стекали по оконным стёклам, радуга расцвечивала белый воздух. Молодые американцы вросли в кресла от изумления перед таким чудом, и даже у Дэниса настроение улучшилось.

В Хартуме он попрощался с молодожёнами, пожелав им всего наилучшего: они садились на рейс «Импайр-Эйрвейс» до Гибралтара, где должны были сделать пересадку на трансатлантический дирижабль домой. Дэнис, исполненный собственнической важности при обсуждении транспортного хозяйства Империи, заверил их, что оба рейса состоятся строго по графику и пройдут в условиях не менее комфортных, нежели путешествие в купейном вагоне, который они сейчас покидали, а в пути им будут подавать столь же изысканные блюда на белых скатертях с вышитой королевской эмблемой. Сам Дэнис направился в «Гранд-отель». Его поезд Суданских железных дорог до Каира отправлялся на следующее утро.

Приняв ванну в наклонной ёмкости, такой просторной, что в ней почти плавать получалось, Дэнис переоделся в вечерний костюм (заблаговременно разложенный для него на огромной кровати — для кого, в самом деле, строились эти исполинские пещерообразные номера? Для расы Китченеров?) и заказал столик на одного в грилевом зале, после чего направился в бар. Расправляя манжеты, он напомнил себе, что в Лондоне непременно нужно будет наведаться к портному. Бечуаналенд подсушил его юношеский жирок после колледжа, а тропики, казалось, придали сатиновым лацканам слабо-зелёный оттенок.

В баре было по-уютному людно: стоял час предобеденный, присутствовали мужчины различных занятий и несколько дам, слышался низкий разноголосый шепоток бесед. Некоторые мужчины носили белые вечерние костюмы — явно бизнесмены или туристы. Ещё меньше было тех, кто предпочёл шорты с чёрными туфлями и чулками. Этот стиль Дэнис находил исключительно забавным: такое ощущение, что портной допустил ужасную ошибку и сшил вечерний костюм по выкройкам одежды для походов в буш. Он заказал виски.

В африканских краалях ли, в своем ли бунгало с белёными стенами Дэнис редко задумывался об Империи, а если и выпадало задуматься о ней, то скорее на локальный, даже раздражительный лад: его донимали имперские тривиальности или препоны этикета, проржавевшие от дождей моторы и стопки плесневеющих в тропическом климате бумаг, которые Дэнис с молодыми коллегами обобщённо именовали Бременем Белого Человека. Казалось, прежде чем прочувствовать Империю, следует в некоторой мере отдалиться от её непосредственной реальности. И только здесь (под шелест вентиляторов, в окружении голосов, называвших места — Кандагар, Дурбан, Сингапур, Пенанг) уму его раскрыла себя Империя более великая, которой Дэнис никогда не обозревал, но в которой пребывал мыслями и чувствами с самого детства. Как странно, насколько удивительней (а не восхитительней или банальней), что маленькая страна его детства — изученный вдоль и поперёк уютный Вестминстер, холодная Трафальгарская площадь с её чёрными зонтиками, Лондон с его пропитанными угольным дымом обоями и бесконечными дымоходами — неустанно развёртывается в бескрайние жаркие просторы, целые субконтиненты, где никогда не дождит или никогда не перестаёт идти дождь, края, утопающие в роскошной растительности или скованные морями песчаными и каменными. Сынов своих лучших отправьте служить, или, во всяком случае, отправьте побольше сынов своих. Подумать только, как это странно, что естественные кандидаты в империи, наделённые колоссальными территориями, которые хоть сейчас бери и осваивай — Америка и Россия, — замкнулись в себе, забились в тесные (по мнению Дэниса, который никогда там не бывал) укрывища; складывается впечатление, что так пожелала сама Судьба. Непохоже, чтобы этою Судьбой надлежало гордиться, но и стыдиться её не пристало; лишь дивиться прихотливым поворотам убедительной внутренней логики.

Внезапно перед мысленным оком Дэниса развернулась ностальгичная в живописности своей картина: он увидел, или, точнее, снова почувствовал себя в детской, озарённой слабым свечением углей камина, за кокерами в форме фигурок животных и с какао вместо чая: вот он слушает рассказы няни о брате-сержанте на афганской границе, о мёртвом ныне короле, которому тот служит; слушает, а Империя расширяющимися кругами развёртывайся во все стороны, начиная с Харли-стрит за окном, продолжая Букингемским дворцом, где живёт король, и сельской местностью, куда уходят поезда, холодным морем, ирландскими владениями и странами Содружества, всё дальше и дальше, до пределов мира, но всегда в её сердце пребудет маленький уютный очаг, дарующий тепло и обаяние чуда.

Итак, вот он: молодой человек, задумчивый и сдержанный не по годам, в вечернем костюме, преждевременно заношенном в местах, куда вечерние костюмы вообще-то надевать не полагается, погружённый в размышления, если достойны они так называться, о камине в детской, а сосед за барной стойкой готов заговорить с ним. Если вообще имело смысл вести речь о чёткой сумме его тогдашних ощущений, то, будучи сформулированы, сводились они к тому, как приятна непоколебимая реальность мира, воспринимаемого через посредство пяти чувств и воспоминаний, как надёжна его сложенная из клинкера пространства и времени, укреплённая известковыми составами мест и событий структура, какое неподдельное чувство глубокого удовлетворения со всем этим сопряжено.

— Прошу прощения, — произнёс сосед за барной стойкой, обращаясь к нему.

— Добрый вечер, — проговорил Дэнис.

— Меня зовут Давенант, — сказал сосед. Он протянул Дэнису руку — скорее квадратных очертаний, с притупленными кончиками пальцев, — и Дэнис, отвлёкшись от своих мыслей, пожал её. — А вы, как я полагаю, не кто иной, как Дэнис Уинтерсет?

— Да, это я, — отвечал Дэнис, испытующе оглядывая улыбчивого собеседника и удивляясь, откуда бы тот мог его знать. Голова соседа была крупная, квадратная, высоколобая; этими чертами, как и голубовато-льдистыми ироничными глазами, он немного напоминал Бернарда Шоу. Седые волосы аккуратно зачёсаны на высокий пробор, а над широкой челюстью топорщатся такие же седые усы.

— Вы простите мне такое вмешательство, — продолжил тот, — но мне стало любопытно, знаете ли вы, что кухня здесь не так хороша, как бывало. Уже некоторое время я избегаю трапезничать в Хартуме.

— Последний раз я ел здесь в прошлом году на этой же неделе, — сказал Дэнис, — и замечаний у меня не возникло.

— Превосходно, — откликнулся Давенант, глядя на Дэниса так, словно молодой человек его чем-то сильно восхитил. — В таком случае, и если вы ничем более не заняты, можем ли мы поговорить?

— Я ничем больше не занят, — сказал Дэнис. Вообще-то он предпочёл бы поужинать в одиночестве, но привычка подчиняться приказам начальства (а Давенант, несомненно, в некотором смысле мог таковым считаться) пересилила. — Расскажите для начала, откуда вам известно моё имя.

— О, так уж получилось, — сказал Давенант. — Были дела в министерстве колоний. Видишь лицо и имя, отсылаешь документ, но не забываешь. Это часть работы.

Значит, он государственный служащий, какой-нибудь инспектор. У Дэниса неприятно засосало под ложечкой, словно при встрече с преподавателем в баре. Вечер начался неудачно.

— Наверное, к ужину здесь толпа соберётся, — сказал он.

— Я зарезервировал столик в тихом уголке, — отвечал улыбающийся собеседник, поднимая бокал перед Дэнисом.

Кухня оказалась превосходной, а сэр Джеффри Давенант — превосходным рассказчиком, и ему было чем поделиться. По всей вероятности, скучные обязанности инспектора колониальной службы не входили в круг его дел, хотя чем именно он занят, Дэнис определить не смог. Казалось, он «имеет отношение к», «сотрудничает с» или «соприкасался в прошлом с» половиной имперского истеблишмента. В глазах Дэниса он сделался живым символом той удивительной картины, о которой размышлял молодой человек непосредственно перед тем, как сэр Джеффри впервые обратился к нему.

— Итак, — сказал сэр Джеффри, наполняя бокалы из бутылки южноафриканского кларета (ради одной бутылки, заявил он, можно и поступиться патриотическими чувствами), — итак, проведя несколько месяцев в скитаниях по Центральной Азии и найдя своим силам те или иные полезные применения, я собирался вернуться в Садию. Тибетскую границу я пересекал под видом монаха...

— Монаха?

— О да. Я потерял всё, что при мне было, в Маньчжурии, и мне не составило никакого труда прикинуться бедняком. В молитвенном колесе у меня была припрятана пачка рупий, а ещё плёнки и компас. Моё колесо крутилось не так проворно, как у коллег, но велика ли печаль? После приключений слишком обыденных, чтобы их здесь описывать, лавин и тому подобного, я достиг монастыря в Рангбоке, что на старом маршруте к Эвересту. Я был, можно сказать, на грани истощения. Немного отдохнув и восстановив силы, я задумался о дальнейшем продвижении. как вдруг появился гонец с телеграммой от моего начальства в Чэнду. ПРЕДУПРЕДИТЕ ДАВЕНАНТА ТЧК РЕЗНЯ В САДИИ ТЧК гласила она. Старик тогда славился своей лаконичностью. В данном случае толку от неё было особенно мало, ведь в телеграмме не говорилось даже, кто кого вырезал и по какой причине. — Он приподнял серебряную крышку с блюда и обнаружил, что под нею пусто.

— Наверное, это было очень давно, — проговорил Дэнис.

— О да, — льдисто-голубые глаза Давенанта посмотрели на Дэниса. — Достаточно давно. Отличное карри. Немногим хуже, чем в лондонском «Вирасвами», а там, как ни странно, оно лучшее на свете. Кофе?

После кофе, а также бренди и сигар, истории сэра Джеффри стали перемежаться раздумьями о жизни. Как ни приятно было общество этого человека, а Дэнису не удавалось отделаться от ощущения, что все рассказы сэра Джеффри в каком-то смысле заучены, преследуют цель его развлечь или, возможно, просветить, подвести к чему-то, но молодой человек по-прежнему понятия не имел, почему выбрали именно его.

— Меня забавляет, — говорил сэр Джеффри, — неискоренимая в человеческой природе склонность полагать, что дела могли пойти так, а не иначе. Прежде всего в личной жизни: можно было выбрать тот маршрут, а не этот, избежать того или иного происшествия, там нажать, тут попустить — о, если бы только знать! Об истории мы тоже склонны рассуждать без устали: что было бы, если бы... Мир вечно кажется нашему сознанию ковким и гибким, или, во всяком случае, таким предстаёт в нашем воображении.

— Странно, что вы об этом заговорили, — произнёс Дэнис. — Как раз перед тем, когда вы впервые обратились ко мне, я задумался о том, сколь надёжным, прочным, реальным мне кажется мироздание. И, если вы не возражаете против вмешательства в ход ваших мыслей... вы так и не сказали мне, откуда знаете моё имя, почему сочли меня достойным собеседником для столь восхитительного ужина.

— О, дорогой мой мальчик, —Давенант поднял сигару, словно прикрываясь от обвинений в умысле.

— Не верится мне, что это была случайность.

— Дорогой мой мальчик, — проговорил Давенант изменившимся тоном, — конечно же, нет, никакая это была не случайность. Я всё объясню. Не прыгайте с поезда мыслей. Имейте терпение, пока он тащится.

35

Дэнис замолчал и пригубил кофе, почувствовав, как на лбу выступает пот.

— История, — сказал сэр Джеффри. — О да. Разумеется, мы не сравниваем миры вероятности, изобретённые нашим сознанием, с реальным миром, где обитаем сами: они не столь детализированы и не так богато украшены. Вместе с тем... они почему-то кажутся нам лучше. Предпочтительнее. Быть может, романист — лишь выразитель универсального желания изменить форму вещей, выражаясь словами Хайяма, «всё стереть с неё и написать сначала», «изгнать из мира печаль навсегда», «чтоб радость головой до неба доставала». Эгоист постоянно проделывает подобное с собственной жизнью. Мечта проделать подобное с историей, как мне представляется, есть не более чем игра ума, но в таком качестве доставляет известный спортивный азарт. Существуют правила. В подходящем мире можно быть более объективным. — Казалось, он погрузился в глубокие раздумья. Посмотрел на кончик сигары; та погасла, но сэр Джеффри не спешил снова разжечь её.

— Взять, к примеру, эту Империю, — продолжил он, слегка приосанясь. — Не хочу выглядеть буффоном, но я ей послужил. Я способствовал некоторому её расширению, поработал ради её безопасности; кое что для неё сделал. Мы с вами. Но коль скоро мы потрудились ради её расширения в будущем, почему бы не представить её расширение в прошлом. Наставим перст указующий в определённое место, выделим упущенный шанс, не того человека не на той позиции, и так далее, и так далее: и задумаемся: о, если бы нам только оказаться там, располагая знанием, как всё повернётся, доставить пушки к сроку, переломить ход событий в определённый момент... ну что ж, коль скоро мы погружены в мечты, зачем сдерживаться? Мой любимый эпизод — американская гражданская война. Вы знаете, что мы были очень близки к вмешательству в неё как союзники конфедератов.

— Разве?

— Я полагаю это очевидным. Представьте себе, что мы так поступили. Представьте, что мы сперва запачкали руки — послали оружие, игнорируя протесты на Севере, потом втянулись глубже; представьте, что северяне объявили нам войну. Мне кажется практически гарантированной победа Юга при условии нашего вмешательства. И я уверен, что британское присутствие помогло бы уменьшить число жертв резни. Вы знаете, на позднем этапе войны был момент, когда новый призыв в армию Севера встретил ожесточённое сопротивление. В Нью-Йорке повесили нескольких негров только затем, чтобы покачать, как мало осталось сочувствия к ним,

Дэнис несколько потерял нить рассказа, представить себя его участником у него не получалось. Он вспомнил об американцах, повстречавшихся ему в поезде.

— Действительно? — проговорил он.

— Признав разделение Штатов на два государства и посодействовав делу Юга, мы бы поступили именно так, как должны были. Судьба Запада в то время ещё не решилась. Учитывая серьёзное ослабление Севера... гм. Вообразите, как мы, Империя, вернули бы себе большую часть потерянного в 1780-е.

Дэнис обдумал услышанное.

— Это представляется мне радикальным поступком, — произнёс он мягко. — И скорее жестоким. Разве не означал бы он хладнокровное попустительство рабству? А что уж говорить о людских потерях. Я имею в виду британцев.

— Да, с рабством пришлось бы смириться. На время. Не сомневаюсь, что южан удалось бы отучить от этого. И, вероятно, без тех ужасных последствий, какие проистекают из его отмены северянами. Вечная вражда. Ненависть. Постоянная угроза срыва в геноцид на протяжении ста лет. К тому же, если хотите знать моё мнение, краснокожих бы от этого прибавилось. — Он усмехнулся. — Что ни говори, но Британская империя не истребляет народы под корень, как это сделали американцы на своём Западе. Я иногда размышляю, не в том ли причина неискоренимых американских мрачности и интровертности.

Дэнис кивнул. Он тоже полагал самоочевидным, что его Империя народы не истребляет.

— Разумеется, — откликнулся он, — нет способа определить, каким был бы исход вмешательства в согласии с вашим предложением.

— Нет, — произнёс сэр Джеффри, — нет сомнений, что результат, каким бы ни оказался он, также потребовал бы корректировки. И результаты корректировки его — повторной корректировки, и так далее; аккуратно направлять весь порядок вещей к желательному исходу. В конце концов, когда задумаешься, как хотелось бы исправить прошлое, станет очевидным, что любое прошлое в себе содержит причины для подобного стремления; глупости, промашки, недальновидности окажутся неотъемлемыми чертами любого инициированного нами прошлого. О да, всё это потребовалось бы переделывать, корректируя снова и снова...

— Вероятности безграничны, — улыбнулся Дэнис. — Боюсь, эта игра не по моим силам. Я бы оставил северян победителями, поскольку мы в любом случае ничего не можем с этим поделать.

— Нет, — произнёс Давенант, снова погружаясь в уныние или, возможно, раздумья; казалось, слова Дэниса проняли его до глубины души. — Нет, не можем. Это просто... просто слишком давно было. — Он снова зажёг сигару, и движения его несли печать великой тяжести. Дэнису ответ показался странным, и, посмотрев в затуманенные глаза сэра Джеффри, молодой человек подумал: А вдруг он просто безумен? Решив присоединиться к игре, он проговорил: — Что ж, представим. Представим, что Сесил Родс не умер молодым, как случилось в действительности...

В глазах Давенанта снова вспыхнул холодный огонёк, и сигара замерла на полпути в воздухе.

— Да? — с новым интересом откликнулся он.

— Я только хотел сказать, — продолжил Дэнис, — что ваше замечание относительно британцев, которые не истребляют народы под корень, проверить было не на чём. Если бы Родс прожил достаточно, чтобы учредить собственную империю — разве не предназначалось ей уже имя Родезия? — он бы наверняка обошёлся с туземцами круто.

— Весьма круто, — согласился сэр Джеффри.

— Ну что ж, — сказал Дэнис, — я это к тому, что не все происшествия прошлого обязательно к худшему.

— Вовсе нет, — сказал сэр Джеффри. Дэнис отвёл глаза; взгляд собеседника, не утратив холодноватого юмора, внезапно сделался напряжённым. — К слову, известна ли вам фраза Джорджа Сантаяны, американского философа, о Британской империи и молодых людях вроде вас? Никогда со времен афинян, сказал он, не правили миром столь весёлые, справедливые и ребячливые владыки.

Дэниса охватило абсурдное смущение, и он покраснел.

— Я не ворчу, — сказал сэр Джеффри. — В поезде моих мыслей встречаются странные пассажиры, но все они едут к одной и той же цели. Я хотел бы рассказать вам кое-что об определённом историческом моменте, о том, какого вы только что коснулись сами и чьи последствия сказываются на нас по сей день. К добру то было или к худу, решать вам.

Как вы сами отметили, Сесил Родс умер рано. Но он успел нажить огромное состояние и заложил прочные основы его дальнейшего приумножения. Кроме того, он оставил распоряжение относительно того, как поступить с этими богатствами.

— Слышал я рассказы, — произнёс Дэнис.

— Рассказы, которые вам доводилось слышать, соответствуют действительности. По завещанию Сесила Родса, актуальному на момент его смерти, всё состояние и дальнейшие доходы от него передавались на цели основания и функционирования тайного общества, призванного сберегать и расширять Британскую империю. Любыми способами. Всё его состояние.

— Я никогда в это не верил, — проговорил Дэнис, почувствовав себя на миг воздушным шариком, отпущенным в небеса.

— И для такого были основания, — сказал Давенант. — Представьте себе, что подобное общество действительно было учреждено; разве не позаботилось бы оно прежде всего о том, чтобы скрыть, исказить, затемнить само его происхождение? В любом случае, получилось всё так, как я говорю: общество было учреждено; оно тайное; оно продолжает существовать; оно несёт определённую, а в некоторых случаях — значительную, ответственность за Империю, какой знаем мы её ныне, в благословенном году 1956, четвёртом от восшествия на престол Елизаветы II. Империю, над которой никогда не заходит солнце.

Веранда, где сидели двое, почти опустела; ночь полнилась тропическими шумами, которые Дэнис привык приравнивать к тишине, но людской шум города практически стих.

— Вы этого знать не можете, — сказал Дэнис. — Знай вы это, будь вы верны их делу, вы бы никому о нём не рассказывали. И мне в том числе. — Он едва не прибавил: Следовательно, вы не хранитель тайны, но лишь безумец, исполненный уверенности в себе.

— Я верен их делу, — ответил Давенант. — Я сам член общества. Причина, по которой я доверяюсь вам — видите? как я и обещал, мы переходим к вам и моему странному знанию о вас, — причина, по которой я доверяю вам тайну, такова: я хочу, чтобы вы тоже в него вступили. Я предлагаю вам присоединиться к обществу.

Дэнис ничего не ответил. Темнокожий официант в белом костюме подкрался к ним, но сэр Джеффри жестом отогнал его.

— Вы молчите, и это вполне разумно, — продолжил сэр Джеффри. — Вы полагаете, что либо я безумец, в каковом случае дальнейшая беседа бессмысленна, либо я говорю правду, в каковом случае беседовать дальше тоже не о чем. Вполне разумная реакция. На вашем месте я бы тоже промолчал. Я был на вашем месте. В любом случае, я не имею намерений давить на вас, понукать к ответу. Так получилось, что мне уже известно — волею перевёрнутого с ног на голову порядка причин и следствий, который, если бы я вам взялся его объяснять, наверняка убедил бы вас в моём безумии, — о том, как вы серьёзно отнесётесь к сказанному мною. Позже. На долгом пути в Каир у вас будет время поразмыслить. И в Лондоне. Я пока ничего от вас не прошу. Если только...

Он потянулся в карман жилета. Дэнис зачарованно наблюдал: появится ли оттуда некий знак власти, королевская грамота, диковинная печать? Но нет: это оказалась небольшая металлическая пластинка с прикрепленной коричневой ленточкой вроде магнитофонной плёнки. Давенант задумчиво покрутил её в руках.

— Видите ли, трудность в том, что, желая изменить историю так, чтобы радость головой до неба доставала, нужно выйти за её пределы. Сходным образом Архимед утверждал, что, имея достаточно длинный рычаг и точку опоры, он перевернёт Землю. — Он вручил металлическую пластинку Дэнису, и тот неохотно принял её.

— Точку опоры, — повторил сэр Джеффри. — Точка опоры, вот что нам нужно. Я хотел бы только, чтобы вы сохранили эту пластинку, не потеряли её. Это своего рода ключ, хоть она и не похожа на ключ; ключ, который откроет вам доступ в превосходный лондонский клуб, хоть это место так и не выглядит, и там мы продолжим разговор, если вы, пускай и из чистого любопытства, пожелаете больше узнать о нас. — Он потушил сигару. — Я собираюсь описать довольно сложный способ использования этого ключа — возможно, он вас смутит, за что я наперёд извиняюсь, но вы поймёте. После этого я пожелаю вам спокойной ночи... ваш поезд отбывает рано? О, я так и думал. Мой — в полночь. У меня здесь, в голове, надёжное расписание всех железных дорог мира, как в справочнике Брэдшоу. Итак. На этом всё. Но позвольте, я выпишу чек... о нет, не благодарите меня. Не благодарите меня, дорогой мальчик.

Когда сэр Джеффри удалился, Дэнис ещё долго сидел на веранде в ночи, с погасшей сигарой в руке. Немалые количества вина и бренди, выпитые за ужином, словно улетучились во влажный ночной воздух, так что голова у него была холодная и ясная, но это не мешало ощущению ирреальности. Поднявшись наконец уходить, он опустил хрупкую пластинку в жилетный карман, а перед тем, как лечь в постель и долго не смыкать глаз, переместил её в жилетный карман костюма бледного оттенка, который намеревался надеть следующим утром.

Как и напророчил сэр Джеффри, всю дорогу на север Дэнис провёл в раздумьях об услышанном, пытаясь подыскать более обыденное и рациональное истолкование случившемуся; весь день, пока поезд полз мимо вечных и неизменных нильских верблюдов, кочевников, женщин, стирающих бельё в каналах с барж, тонких линий пальм на краю белой пустыни, пока всё это ускользало в прошлое. Вечером, когда он наконец опустил шторку на окне купе, а насыщенно-синее небо усеяли звёзды, Дэнису явилась внезапная мысль: откуда мог тот, другой, знать, что Дэнис окажется именно там, в баре «Гранд-отеля», в тот вечер этого года, в тот самый час вечера, словно мы давно условились о встрече?

Никакая это не случайность, как говорил Давенант.

В аэропорту Исмаилии он неожиданно обнаружил, что рейс К101, забронированный отцом много месяцев назад в качестве особого подарка Дэнису, последний для величественного старого аэролёта. Старейшего аэролёта британской пассажирской флотилии, построенного в год рождения Дэниса. Как с ним поступят? Разберут на запчасти? Поставят в сухой док? Стравят подъёмный газ? Дэнис понятия не имел, какая судьба ждёт после окончания срока службы воздушное судно размером с Вестминстерский кафедральный собор.

Перед рассветом дирижабль вывели из огромного ангара; толпа феллахов в белых одеждах тянула за верёвки, и Дэнис подумал, что они, верно, потомки тех, кто тянул за верёвки на строительстве пирамид три тысячи лет назад, а ныне перемещают объект, размерами мало уступающий пирамидам, но легче воздуха. Огромные корабли всегда отправлялись или прибывали в рассветный или закатный час, но не по романтическим соображениям, а потому, что воздух в такую пору прохладен и с большей вероятностью спокоен; в любом случае, зрелище носило явственный романтический оттенок. Дэнис остановился у широкого окна, расположенного под наклоном, и посмотрел на удалявшуюся землю — удалявшуюся словно по волшебству, ведь не слышно было шума двигателей, не чувствовалось толчка при подъёме, лишь уменьшались в размерах весёлые феллахи, продолжая махать вслед кораблю. Оркестр на ВПП исполнял «Землю надежды и славы». Колоссальный овоид, почти незаметный с земли из-за серебристого теплоотражающего купола, плавно поворачивался на ветру по мере подъёма.

— Ну что, конец эры? — проговорил краснолицый мужчина в клетчатом костюме, стоявший рядом с Дэнисом. — Через десяток лет этих огромных кораблей совсем не останется. Их полностью вытеснят винтовые самолёты, а там, надо думать, и до турбореактивных наконец доживём.

— Наверное, мне бы стоило огорчиться, — ответил Дэнис. — Я с детства люблю дирижабли.

— Ну, они ведь немного медленней, — грустно откликнулся краснолицый. — А нынче все спешат. Быстрее, быстрее, всё быстрее. И ради чего это всё? Я вас спрашиваю: ради чего?

Плавные толчки «роллс-ройсовских» двигателей помогли К101 ещё немного изменить курс; пассажиры прильнули к панорамным окнам, показывая друг другу Суэцкий канал и проходящие по нему корабли, озеро Марьют и Александрию, похожую на мираж; насколько хватало глаз, тянулась влево Британская Северная Африка, а дальше — белопенное море. Несмотря на ранний час, подали традиционное шампанское, и краснолицый попутчик заставил Дэниса взять его.

— Конец эры, — проговорил он снова, печально поднимая свой фужер.

А потом облака за окнами стали смещаться, Африка ускользнула к югу — или, как уже начинало казаться Дэнису, в область воображаемого. Он отвернулся от окон и решил (это было не так уж сложно на высоте, среди пальм в горшках и плетёной мебели, с бокалом бледно-прозрачного шампанского в руке), что тема разговора, состоявшегося далеко внизу, на плоской земле, наверняка тоже из области воображаемого.

Вселенная перемещается из былого в грядущее неумолимо, неостановимо, на скорости секунда за секунду, год за год, вечно. Перпендикулярны её вечному продвижению прошлое и будущее. Будущее, надо заметить, лежит не «впереди» настоящего в потоке времени, а под прямым углом к нему; будущее любого настоящего момента можно спроецировать так далеко, как только пожелаешь, фактически в бесконечность, но когда Вселенная продвигается дальше, и новый момент настоящего приходит на смену предыдущим, предваряющее будущее также отступает в область былого, вечно устаревая. С прошлым всё примерно так же, но ещё сложней.

В великом процессе, или процессии, Вселенной нет смысла вести речь о движении вперёд или вспять. Сама эта идея противоречива. Любое мыслимое перемещение по ортогональным будущим или прошлым означает расставание с актуальной Вселенной, а из этих ортогональных прошлых и будущих ветвятся другие, снова и снова, вечно перпендикулярные времяпотоку, никогда не возвращаясь. Итак, путешественнику во времени в случае невозврата в будущие или прошлые, которые он покидал, будет казаться, что он удаляется всё дальше от сгенерировавшего их потока времени, потока, который с тех пор продвинулся и оставил его будущие позади. И действительно, чем дольше он задерживается в будущем, тем сильнее удаляется от момента актуальности, с которого начинал своё странствие, и всё меньшее сходство с этим моментом актуальности сохраняет вселенная, куда он, как ему кажется, попал.

Такие мысли, пока ещё не выраженные отчётливо, но уже склонявшие к определённым выводам, наводняли ум временного президента Дружества, пока он шёл по просторному, из кованого железа и стекла, вокзалу столицы состарившейся империи. Он остановился вытащить портсигар из кармана чёрного норфолкского пальто, а оттуда — сигару. Он закурил, и последовательно вылетевшие синие облачка дыма ненадолго прильнули к его шляпе и голове. Затем двинулся дальше. Гоминиды трудились над прозрачными двигателями имперских поездов, прибывавших на этот пересадочный узел и отправлявшихся с него; гоминиды толкали длинными сильными руками тележки, навьюченные товарами и багажом с поездов; гоминиды других разновидностей, собравшиеся в группы или одиноко стоявшие на баррикадах, держали в руках билеты, ожидали своего рейса — некоторые в сопровождении иных существ, но было их слишком немного, чтобы развеять впечатление исключительной пустынности исполинских задымлённых просторов под коваными дебаркадерами.

У временного президента оставалась уверенность, или, во всяком случае, чёткая память, что когда он прибыл сюда несколькими днями раньше, на улицах и в общественных местах вроде этого вокзала имелись публичные телефонные будки (ему казалось, что он помнит одну такую, деревянную, покрытую отслоившимся в сыром климате ярким лаком, а внутри — сложное оборудование из эмалированной стали и тяжёлого целлулоидного пластика), но если и так, теперь они исчезли.

Вместо них он обнаружил дверь с подсвеченным жёлтым глобусом и барельефом ноги с крылышками. Он взял бланк телеграммы из стопки на длинной исцарапанной стойке и набросал царапавшей бумагу ручкой послание Магу, в чьей квартире остановился. Он извещал хозяина, что вернулся из поездки позже ожидаемого и будет только к вечеру.

Эту весточку он опустил в щель у кассы, расплатился крупными монетами, покинул зал, поднялся по лестнице с бронзовыми перилами и вышел в тихий знакомый город.

Именно то, что город был ему так знаком, поражало больше всего. Временный президент за долгий период своей деятельности на благо Дружества привык выходить из лондонского Клуба в мир, не вполне идентичный покинутому перед визитом в Клуб. Он привык оказываться в Лондоне — а хоть бы и Лахоре или Лаосе — без привычных монументов, с незнакомой топографией и общественными учреждениями, газетами (купленными за непривычную монету из кармана), полными имён, которых там не должно было быть, и сообщавшими о незнакомых происшествиях. Но здесь — здесь, где не было ничего ему известного и ни следа не осталось от истории, которую он покинул, здесь, куда, по идее, невозможно было бы добраться, ведь даже Каспар Лэст полагал это невозможным, — временный президент Дружества нет-нет, а чувствовал себя как дома, причём это ощущение преследовало его изначально. Он шёл по мощёным булыжниками улицам, перебросив через плечо сложенный зонтик, и сердце ничто не тревожило, кроме удивительной привычности зрелища неведомого тёмного города.

Дождь, слегка подпортивший его поездку, прекратился, но над городом по-прежнему висела бледная мгла; в этой влажной атмосфере улицы приобретали какую-то постановочную внешность, словно декорации, каждый следующий ряд которых прорисован всё небрежнее. Деревья тоже: вблизи высокие и покрытые каплями, на расстоянии — неподвижные и бесформенные, точно прорисованные на последовательных полотнищах газовой ткани. У высоких, с декоративными урнами наверху, ворот публичного парка временный президент остановился взглянуть туда, где под тускло очерченными башнями чёрных тополей нахлёстывали друг на друга и журчали струи фонтана. Он постоял так, опираясь на зонтик, а когда собрался поднести к губам сигару для последней затяжки, мимо него кто-то прошёл и проследовал в парк.

На миг временный президент застыл в неподвижности, поражённый красотой этого существа (мальчика? девочки?) и странной, будто бы знающей его лично, улыбкой, улыбкой, сквозь которую проступало наслаждение или, по крайней мере, удовлетворение; потом, уронив сигару, он прошёл сквозь врата туда, куда направлялась фигура.

Но ему улыбался не гоминид, это точно. Не маг и точно не кто-то из драконидов. Он не мог бы объяснить своей уверенности: она проистекала из того же непостижимого чувства, какое внушали ему исподволь знакомые город, мир, парк, мраморные урны и парковые тропинки, засыпанные опавшей листвой. Он был уверен, что встреченное им создание не из людей, и более того, что оно отлично от всех иных созданий этого мира.

У фонтана, где перекрещивались дорожки, он помедлил, начал озираться; сердце заколотилось от нахлынувшего, сколь ни абсурдного, чувства утраты. Дитя (а дитя ли это было?) исчезло, его нигде не видать: ни там ни тут... но вот оно появилось снова, на дальнем конце тисовой аллеи, стоит раздумчиво, не глядя в его сторону. Временный президент подумал вначале подкрасться к нему, или к ней, под прикрытием тисовых деревьев, и даже дёрнулся туда, но затем, устыдясь такой мысли, двинулся по дорожке размеренной походкой, как мог бы приближаться к жеребчику или ручному оленю. Существо, по впечатлению, ушло в свои думы, опустило глаза и не замечало его приближения.

Временный президент подумал, что оно неописуемо прекрасно, а вместе с тем — какое-то мирное, невзыскательное, неухоженное. Босоногое, а может, в лёгких сандалиях, и в такой же лёгкой одежде, составляющей словно бы часть его, или её, тела, подобно птичьим перьям. И наручные часы, деталь вроде бы выпадавшая из облика, а однако ж, вполне естественная, как если бы для этих созданий инконгруэнтность как таковая была немыслима. Временного президента прохватила дрожь благоговения, почти страха, точно в священной роще. Потом существо, к которому он приближался, подняло глаза и взлянуло на него. Временный президент остановился, точно под дулом ружья.

Он понял, что это создание его знает, Он(а) стоял(а), невозмутимо разглядывая временного президента, и в его(её) взоре была напряжённая и вместе с тем безличная нежность, а может, смесь сопереживания, удивления и спокойного интереса. Существо едва уловимо покачало головой — нет, и снова улыбнулось. Временный президент опустил голову, не в силах долее вынести его(её) взора. Когда он отважился снова поднять глаза, перед ним никого не было.

Временный президент нерешительно прошёл до конца тисовой аллеи и стал озираться во все стороны. Никого. Его продрал страх, затрепетал в груди, словно готовые отпасть и отлететь крылья. Ему впервые стало понятно, как, должно быть, чувствовали себя люди при встрече с богами в ту пору, когда ещё существовали боги; встречах из греческой школьной зубрёжки.

В любом случае, сейчас, кроме него, в парке никого больше не было. В этом он не сомневался. Наконец он покинул парк и снова очутился на сумрачных улицах.

К вечеру он пересёк город и поднялся на крыльцо высокого загородного дома, полез в карман за ключом, который получил от хозяина. На лакированной двери имелась табличка, гласившая «Благотворительное восточное общество», но это было не оно. Внутри — фойе с высокими потолками, дверь из стеклянных панелей, коридор со стенами, отделанными тёмным деревом. В углу куча резиновых сапог и ботинок, на вешалке из чёрного дерева макинтоши и зонтики. Пахнет настоявшимся чаем и готовкой к ужину: густым супом, яблочным пирогом, жареной птицей. Коридор освещали газовые рожки в форме тюльпанов.

Он позволил проводить себя в библиотеку, что в конце коридора; рядом с угольным камином стояли кресла с бархатной обивкой и подлокотниками, а на круглом столике чайную посуду потеснили книги и документы. Временный президент Дружества подошёл к низким книжным полкам вдоль окон и вытащил наудачу том старинной энциклопедии в коленкоровом переплёте, с мраморными обрезами и сепийными иллюстрациями-фотогравюрами.

Расы. По неизвестной ему причине заголовки и некоторые слова были набраны в привычной орфографии, но убористый текст отличался. Он пробежался пальцами по колонкам, дошёл до нумерованного списка с названиями видов и подвидов. Гоминиды, три подвида. Дракониды, четыре: гравюры черепов. И, наконец, Сильфиды, с неопределённым числом подвидов. Sylphidæ. Сильфиды. Фэйри.

— Ангелы, — молвил голос за спиной. Временный президент обернулся посмотреть на Мага, хозяина дома. Тот, судя по всему, встал недавно и ещё не переоделся из просторного, богато расшитого спального халата. Борода и волосы Мага были такие длинные и тонкие, что временному президенту чудилось, будто они колышутся на воздушных течениях комнаты, как волокна одуванчика.

— Ангелы? Это так вы их величаете?

— Так они бы величали сами себя, — уточнил Маг. — А каким именем они зовут себя на самом деле, неведомо никому, кроме них самих.

— Мне кажется, я повстречал этим вечером одного из них.

— Да.

В энциклопедии не было гравюры, изображавшей сильфид.

— Уверен, что встретил одного из них.

— Значит, они собираются.

— А это... это не из-за меня?

— Из-за вас.

— Но откуда... — у временного президента снова возникло ощущение утраты и бьющихся на отлёте крыльев, — откуда им было знать, что я... как...

Маг отвернулся к камину, креслам и чайному столику. Временный президент увидел рядом с одним из кресел стакан виски и пепельницу.

— Проходите, садитесь, — произнёс Маг. — Продолжайте свою историю. Вероятно, вам станет ясно. А может, и нет.

Он сам сел и, не глядя на временного президента, спросил:

— Нам продолжать?

Временный президент понимал, что спорить с хозяином бесполезно. В течение нескольких ударов сердца он стоял неподвижно, потом занял своё кресло, извлёк из кармана портсигар и постарался припомнить, на чём прервал рассказ в утреннем сумраке.

— Разумеется, — сказал он затем, — Лэст знал; знал, но, как и подобает хорошему ортогологику, не признавался в том себе самому, что мир, куда он вернулся, не идентичен миру, из которого он отбыл. Прошлое, которое он миновал на обратном пути, не «позади» его собственного настоящего, но перпендикулярно ему; будущее этого прошлого, которое ему пришлось пересечь при возвращении, не на том же маршруте, и «назад» он вернулся не туда, откуда отправлялся. Бревенчатый дом на Мэпл-стрит, куда, немного загорев, он вошёл по возвращении, отделён был двумя реальностями от того? который он покинул неделею раньше; и мать, которую он поцеловал, тоже.

Он это знал, ибо так диктовала ортогональная логика, а ортогональная логика и составляет суть открытия Лэста: путешествие во времени является лишь ее побочным эффектом. Он это знал и сохранял трезвость ума, вопреки одолевавшему его торжеству. Рано или поздно, понимал он, всплывёт какая-нибудь деталь, которая выдаст отличие этого мира от покинутого им.

Он не догадывался, что этой деталью буду я.

Маг не смотрел на временного президента, пока тот рассказывай свою историю; вместо этого бледно-серые глаза Мага блуждали по тёмным просторам библиотеки, но, казалось, не замечали в ней ничего. А что в действительности они видят? задумался временный президент. Он сперва предположит, что раса Магов незряча, поскольку такое блуждание взгляда было для них характерно, но теперь постиг, что это совсем не так. Никакие они не слепцы.

— Продолжайте, — молвил Маг.

— Итак, — продолжил временный президент, — Лэст возвращается из своей экскурсии, неделя проходит без особых происшествий. Затем однажды утром его беспокоит мать: к нему гость. Лэст, изображая недовольство, что его отрывают от работы (на самом деле он рассчитывал сравнительную доходность разных инвестиций на сумму в полмиллиона долларов), подходит к двери. На пороге фигура в твидовом костюме и котелке, опирается на сложенный зонтик. Это я.

«Мистер Лэст?» сказал я. «Думаю, нам с вами нужно поговорить».

По его лицу стало понятно, что он знает: меня тут не должно быть, у нас с ним вообще никаких дел не должно быть. Он не хотел со мной общаться. Скольких проблем удалось бы избежать, если б он отказался меня принять. Я ведь не мог его заставить, сами понимаете. Но он не отказался. Поглазел на меня мгновение, и мы двинулись вверх по лестнице (мама тревожно ждала у подножия), к нему в кабинет.

Гении, как часто считается, живут в захламленных берлогах, где только они одни разбирают дорогу, но не так с Лэстом. Его кабинет, служивший заодно и спальней, содержался в предельной чистоте, словно монашеская келья. Признаков, что он тут работал, никаких, только компьютер, да и тот прикрыт вязаным чехлом, который мама для него связала, а Каспар не осмеливался стянуть.

Бедняга едва заметно дрожал и о вежливости не помышлял. Он лишь повернулся ко мне — очки у него были странные, преломляющие взор так, что встретиться глазами с носителем становится невозможно, — и вымолвил:

«Что вам надо?».

Временный президент коснулся пепельницы кончиком сигары. Чаю ему не предлагали, и он тосковал об этом.

— Мы ввязались в предварительный раунд, — продолжал он. — Я сообщил ему, зачем явился. Он сказал, что понятия не имеет о сути моей просьбы. Я заверил его, что это не так. Он рассмеялся и сказал, что, наверное, произошла какая-то ошибка. Я ответил: нет, мистер Лэст, никакой ошибки. Наконец он замолчал, и даже сквозь стёкла тех диковинных очков стало заметно, что он начинает осмысливать следствия моего визита.

Понимаете ли, разгадывать загадки ортогональной логики — почти как шахматные задачи решать: теоретически в шахматы можно играть, кропотливо продумывая вероятные последствия каждого хода, последствия последствий и так далее, но на практике так никто не играет, гроссмейстеры уж точно. У них восприятие вероятностей более непосредственное, они их почти нутром схватывают, несмотря на то, что логика движений фигур по доске математическая, требовательная, и действуют, исходя из предчувствий, которые бессильны объяснить другим. Каким бы ни был Каспар Лэст слюнтяем и рохлей, но в паре областей — гением. И ортогональная логика к ним относилась.

«Из какого вы времени?» спросил он.

«Из недалёкого», ответил я. Он сел с обречённым видом; ему поставили шах, он не мог придумать, как вырваться, но до мата дело ещё не дошло.

«В таком случае», сказал он, «проваливайте, откуда прибыли».

«Не могу», отвечал я, «пока вы не объясните, как это делается».

«Вы же знаете, как», сказал он. «Иначе вы бы сюда не явились».

«Пока вы не объясните, как, не знаю. Сейчас или позже».

«Никогда», сказал он.

«Да нет же», проговорил я. «Вы уже это сделали, прежде, чем я отправился в путь. В противном случае я бы не прибыл попросить вас об этом. Давайте опустим», и я опустился в кресло, «дальнейшие формальности, поскольку вступление, разумеется, завершено, и начнём торговаться. Моя компания готова сделать вам весьма щедрое предложение».

И это его наконец убедило поделиться с нами секретом открытых им процессов, секретом, который он искренне намеревался уничтожить. Его убедило то, что я к нему явился за этим секретом. А это значило, что он уже каким-то образом, в какой-то момент выдал его нам.

Временный президент снова выдержал паузу и взялся за нетронутый дотоле стакан виски.

— Аналогичными рассуждениями, — добавил он, — аналогичной неопровержимой аргументацией меня однажды убедили совершить ужасное, ужасное деяние.

Он задумчиво потягивал виски, или, во всяком случае, надеялся, что вид у него задумчивый; с возрастом он всё чаще ловил себя на том, что в середине анекдота или рассказа, даже если тема была исключительно важна, начинает забывать, о чём говорил, а ужасающе невероятные события кажутся не просто невероятными, но вымышленными, случившимися с кем-то другим, как в кино; его собственной роли в них это касалось тоже. Было впечатление, что происходили они с кем-то другим, вымышленным, уж точно не с рассказчиком. Он всё чаще забывал сюжет.

— Видите ли, — проговорил он, — Лэст покинул вселенную, для которой путешествие «во времени» было, по всей видимости, если не запрещено, то возможно лишь в условиях, исключавших обнаружение его последствий. Это явствовало из того, что никто, сколь было известно Лэсту, вплоть до момента его единственной экскурсии не сталкивался со следами такого путешествия. Никто ни разу не переместился из Лэстова будущего «назад» и не возмутил его настоящее, или прошлое того настоящего; ни разу. Таким образом, если его экскурсия действительно состоялась, и он сумел «вернуться», то вернулся он в другую вселенную: вселенную, где путешествия во времени допустимы, вселенную, где однажды человек из 1983 года втиснулся в реальность маленькой колонии британской короны ста двадцатью семью годами раньше. А чего он не мог знать наперёд, так это того, является вселенная, куда он «вернулся», местом, где путешествия во времени дело обыденное, и, следовательно, его экскурсия утрачивает свою ценность, либо местом, где такое путешествие во времени состоялось лишь единожды, в формате его экскурсии. Моё явление убедило его, что, по всей видимости, справедливо первое, или станет справедливо: путешествия во времени достаточно обычны, чтобы нарушить его личный покой и изменить непостижимыми способами его комфортное настоящее.

Существовало единственное решение, хитроумное средство обойти проблему. Я сам становился сингулярностью нового настоящего Лэста. Таким образом, если бы он от меня избавился, я бы унёс технологию его «процесса» в будущее, из которого явился, и никогда бы больше не нашёл пути в его настоящее, чтобы побеспокоить его. Какие бы миры ни взбаламутил я, к нему они отношения иметь не будут, по крайней мере, к той версии Лэста, которая заключила со мной сделку; если в каждом этом мире обитает Лэст, чьи страдания или услады непостижимы для моего собеседника-Лэста, пускай эти эйдолоны сами за себя постоят. И это всё. Квантовый угол, отогнутый моим визитом, и другой, моим возвращением, разведут всех этих Лэстов с ним навечно; вот почему, при всей неизмеримой малости угла^{1}, его всегда следует трактовать как прямой.

Когда сделка была заключена, а Лэст передавал мне свои схемы и данные, он показал это на своём компьютере. Я говорил ему, что, скорее всего, не смогу разобраться в теоретических основах процесса, пускай даже практическую сторону, с её парадоксами, и освоил в совершенстве; но ему захотелось продемонстрировать. Он начал с того, что начертил самую обычную двумерную сетку XY-координат и показал, каких удивительных результатов можно достичь, раскладывая по этим координатам комплексное число — корень квадратный из минус единицы. Единственный способ это описать, сказал он, таков: представленная в таких координатах фигура, высотой одну единицу и шириной одну, генерирует теневой квадрат таких же пропорций «позади» себя, в пространстве, на которое координаты не распространяются. С таких фокусов он и начинал; ортогоны, полученные при этом, впервые навели Лэста на мысль о генерации пригодных для жизни, пускай и в некоторой мере мнимых, вариантов прошлого.

Потом он показал, что происходит с ортогонами, если верхнюю ось привести в движение.

Представим (сказал он), что вертикальная координата в действительности вращается вокруг оси другой, горизонтальной координаты. Этого вращения, подобного пропеллерному, мы бы не могли почувствовать, поскольку она расположена «краем к нам»; но как проявит себя вращение на графиках? Разумеется, если дать инструкции компьютеру, визуализация труда не составит. И его ортогоны, сохраняя перпендикулярность исходным координатам, начали раскручиваться, знаменуя ежесекундное продвижение всей системы из области бывшего в область ещё не случившегося, генерировать — это очевидно, как только посмотришь — парадоксы ортогональной логики, циклоническую бурю, в которой покоятся все странствующие по этой среде, бурю, охватившую в том числе и нас с Лэстом, пока я стоял, склонившись над его плечом и держа в руке шляпу, и он стоял тоже, даже пока мы разговаривали, увлечённо стуча толстыми белыми пальцами по клавишам, а его очки съезжали по переносице; но была эта буря так же недоступна восприятию, как Лэстова крутящаяся ось — зрению^{2}.

Временный президент швырнул окурок в угасающее пламя камина и скрестил руки на груди, утомлённый. Утомлённый рассказом.

— Я всё-таки не понимаю, — молвил другой, — если он так упирался, то почему в итоге выдал секреты?

— Ну, — сказал временный президент, — ему ведь нужны были деньги. В итоге всё к ним свелось. Мы, как и обещали, сделали ему очень выгодное предложение.

— Но он не нуждался в деньгах, у него была марка.

— Да-да. Мы эту марку у него тоже выкупили по условиям сделки. Наверное, за сотню фунтов. Или немного дороже.

— Вы же говорили, она была бесценна.

— Да, и, разумеется, он так тоже думал. Но всё же не так удивился, как стоило бы ожидать, когда выяснил, что это неверно, и марка, которую он столь тяжкими трудами раздобыл, в действительности весьма обычна. Я предложил ему самому проверить в каталоге «Скотт», и в тот миг на его лице уже начинало проступать предчувствие. И вправду, в «Скотте» нашлась розовая марка 1856 года стоимостью один пенни, довольно красивая, встречающаяся во многих альбомах и желанная для многих коллекционеров. Он прерывисто, шумно задышал, глядя на страницу. Боюсь, ему стало плохо. Мне не хотелось внимательно наблюдать за ним.

«Да полно вам», сказал я ему. «Вы же понимали, что такое может случиться».

И действительно, он понимал.

«Наверное, вы сами это и спровоцировали», сказал я. «Наверное, выкупили последнюю марку в партии, и почтмейстер заказал новые, чего раньше делать не намеревался. Наверное...»

Я видел, что он в подобных объяснениях не нуждается. Не было нужды допускать оплошность, воздействовать на прошлое каким-либо образом. Сами по себе его путешествие и возвращение послужили достаточным источником непредсказуемого стохатического изменения; мир этот не его родной, и незначительных отклонений ожидать вполне логично. Но чтобы такая перемена, из всех мыслимых...

Его руки затряслись под тяжестью тома «Скотта». Я пожалел его, но торопить, чтобы поскорее закончилось это дело, не стал. Нельзя. Я знал, потому что уже проходил через это. В конце концов мы ведь выманили у него марку. И, конечно, уничтожили её.

Временному президенту вспомнился яркий мимолётный огонёк.

— Часто утверждается, — продолжал он, — что величайших учёных легче всего одурачить шарлатанам. Широко известен, по крайней мере в некоторых мирах, пример учёного, который искренне поверил в призраков и эктоплазменные феномены, поскольку спиритуалистка и её видения успешно проходили все тесты, какие ему вздумалось провести. Единственная возможность, о которой он не подумал, это сознательная попытка его одурачить. Надо полагать, это потому, что природные явления или математические проблемы, как ни загадочны и трудноуловимы они, не преследуют цели ввести наблюдателя в заблуждение, так что мотив, кристально ясный самому тупоголовому полицейскому, гению и в голову-то не придёт.

— Марка, — произнёс Маг.

— Да, марка. Я не горжусь этой частью истории. Но мы порешили, что два очень небольших преступления в итоге повлекут за собой великое благо. А Лэст, который понял, что я и представляемая мной «компания» способны, по крайней мере на практике, управиться с жуткими парадоксами ортогональности, даже не подумал, что мы окажемся не менее искушены — на самом деле более всех остальных — в мошенничестве, разводке, подстрекательстве к преступлению, актам насилия. На таких противоречиях построена Империя. Нам не составило труда выбрать момент той недели, когда Лэст путешествовал в тропики, и подменить один из томов его филателистического справочника «Скотт» другим, который мы сами напечатали, идентичным первоначальному во всём, кроме одной детали. Тяжелее было дождаться, не поищет ли он для верности другой источник, заглянув в наш поддельный том. Он не стал.

Маг поднялся из кресла так, как это было свойственно его племени: медленным, подчёркнуто величественным, словно неутомимый лев, движением. Он позвонил в колокольчик. Потом взял кочергу и постоял, опираясь рукой на каминную полку и глядя на рубиново тлеющие угли.

— А жаль, что не стал, — молвил он.

Тёмные двустворчатые двери библиотеки раскрылись, бесшумно вошёл слуга.

— Налей этому господину ещё, — приказал Маг, не оборачиваясь, — и задёрни шторы.

Временный президент подумал, что, сколько ни суждено ему пробыть в этом мире, а к присутствию драконидов он не привыкнет. Тёмная рука слуги подцепила декантер, налила в стакан точно отмеренное небольшое количество виски и снова закрыла бутылку пробкой; потом его жёлтые глаза со зрачками-щёлочками, как у кота или змеи, переместились от этой задачи к следующей, задёргиванию штор. В отличие от глаз Мага, глаза драконида выглядели зрячими и непрестанно оценивающими окружение, но лишь в одном масштабе, и словно бы из-за вуали равнодушия.

Временный президент узнал, что их раса с незапамятных времён в услужении, хотя, как говорил Маг, некогда они были, наоборот, господами, а люди и другие гоминиды — у них в рабстве. И, как заметил временный президент, у драконидов сохранялось выверенное ощущение собственного достоинства, свойственное старшим лакеям мира, откуда временный президент явился; выдержка эта точно говорила: ну что ж, я выполню твою прихоть, и сделаю это лучше, чем мог бы ты сам; и никто не поддержит иллюзию твоего надо мной превосходства лучше, чем я сам.

Дворецкий поднёс к углям тонкую свечу; зажег от неё газовые рожки, прикрыл их стеклянными шарами. Потом задёрнул шторы.

— Я позвоню, когда нужно будет принести блюда, — сказал Маг, и слуга остановился при звуках его голоса. — Пришлёшь закуску.

Слуга опять пришёл в движение, пересёк комнату, ступая узкими босыми ногами. На пороге он обернулся, но лишь затем, чтобы плотнее притворить за собой двустворчатые двери.

Некоторое время Маг стоял, разглядывая двери, которые закрыла большая ящерица. Затем произнёс:

— Вне Города, в горах, начали они сбиваться вместе. С каждой неделей ширятся новости об этом. В старых лесах, откуда произошло их племя, они собираются по определённым дням, пытаясь вспомнить (они не такие умные, какими кажутся), чего лишились и как возвратить это себе. Вскорости мы услышим о массовых убийствах. В каком-то далёком месте; в деревенском доме; особо неосторожные люди; невероятно омерзительная расправа. И знак, первый знак: послание, начертанное кровью, или что-нибудь менее очевидное. Это будет распространяться, подобно пятну роковой болезни.

Временный президент отпил виски и негромко проговорил:

— Вы же понимаете, мы не знали. Мы не знали, что результат окажется... таким.

Зашторенные окна и свет газовых рожков усиливали ощущение временного президента, что эта старая библиотека ему знакома: тёмные лакированные деревянные панели, въевшийся запах табачного дыма, час между чаепитием и вечерней закуской, шёпот холодного ветерка от края оконной рамы, горький запах углей из камина, уют виски и кресел с потрёпанной бархатной обивкой. Временною президента всё это так зацепило, что он почти ни о чём другом и думать не мог.

— Откуда нам было знать?

— Лэст знал, — произнёс Маг. — Всё это ложно, всё мнимо, всё порождено желаниями и страхами других; всё во мне, моя голова, моё сердце, мой дом. Не мира это дело, не времени, но ваших рук. — Его матовые глаза, обращённые к временному президенту, внушали ужас. —Ты меня сотворил, ты же должен и отменить меня.

— Я сделаю, что смогу, — ответил временный президент. — Всё, что смогу.

— Веками мы изучали, — сказал Маг. — Много жизней — жизней куда дольше ваших — отдано было поиску причины несовершенства мира, о которой мы догадывались, но не могли доказать. Я говорю «веками», но разве не были те века иллюзорны? Мы наконец пришли к выводу, что это вы там внизу, в коридорах времени, чините перемены, от которых нам одно страдание. Мы лишь догадывались о вашем существовании, ибо мы, Маги, не в большей степени, чем люди или звери, помним, какой была вселенная до очередного изменения. Но мне кажется, что сильфиды чувствуют саму перемену и знают, когда она случится. Представьте себе их боль.

Это был приказ, и временный президент действительно мог себе представить их боль. И представил. Он опустил взгляд в стакан.

— Вот почему они собираются. Они уже знают о вашем прибытии, они ждали вас. Требование, озвученное мною, не наше, а их: загасите этот мир, как свечу.

Он пошевелил в камине кочергой, и на миг снова взметнулось голубое пламя. Отразилось в глазах Мага и погасло.

— Я заждался смерти, — произнёс он.

Миновав дверь (или то, что можно считаться дверью) того, что, по словам сэра Джеффри Давенанта, было клубом, Дэнис Уинтерсет столкнулся с Пьяттом, отвечавшим здесь за экономическую историю: вежливым человеком, похожим на профессора, который его тепло приветствовал.

— Прямо сейчас народу немного, — сказал Пьятт. — Большинство своими делами заняты в других местах А я всегда здесь. — Он улыбнулся рассеянной улыбкой, в которой сквозило деланное самоумаление. — Мне снаружи не очень хорошо. Но они ведь тоже служат, да?

— А сэр Джеффри Давенант будет? — спросил Дэнис. Он последовал за Пьяттом через то, что казалось фойе клуба для джентльменов из высшего общества. Тёмные стенные панели, густой запах табака и кожаной обивки.

— Давенант? — переспросил Пьятт. — А, да Давенант появится. Весь исполнительный комитет соберётся, если получится. И в том числе временный президент. — Он обернулся и взглянул на Дэниса через очки для чтения. — Все наши президенты временные. — И повёл молодого человека дальше. — В обеденном зале исполнительный комитет устроит для вас трапезу. Потом поговорим. У вас наверняка возникнут вопросы.

Дэнис едва сдержал смех. Вопросы его просто-таки переполняли, но немногие из них поддавались словесной формулировке.

Пьятт остановился посередине библиотеки. В углу, под лампой с зелёным абажуром, сидел одинокий член Клуба и читал «Таймс», скрывавшую его лицо. В камине с дубовой рамкой мирно горело пламя, а над камином висела большая, потемневшая от дыма картина. Портрет полноватого крепкого человека в костюме с высоким воротником: редеющие светлые волосы, взгляд слегка отсутствующий. Пьятт заметил, что Дэнис туда смотрит, и пояснил:

— Сесил Родс.

Ниже портрета на каминной доске были высечены слова; Дэнис сделал шаг и прочёл их.

— Марвелл, — произнёс Пьятт. — Вы слышали, верно, эту поэму о Кромвеле^{3}. Не спрашивайте, кто её выбрал. Но это было правильным решением. Я часто смотрю на эти строки, когда работаю здесь. Итак... Там, дальше по коридору, если хотите, можете помыть руки. Выпить не желаете? Нам нужно убить некоторое время. А, вот и Давенант.

— Приветствую, Дэнис, — сэр Джеффри опустил лист «Таймс». — Рад вас здесь видеть.

— Думаю, мы все рады, — Пьятт взял Дэниса за локоть вежливой, почти нежной хваткой. — Рады, что вы пришли.

Он едва не отказался. Был бы это обычный адрес, телефонный номер или ещё что, он бы наверняка не пришёл; однако металлическая пластинка с коричневой ленточкой не давала забыть о приглашении, словно натянутый поводок. Не потеряйте её, сказал Давенант. Он оставил её в жилетном кармане; касался её, когда лез туда за спичками; пытался перекладывать в другие карманы, но где бы она ни находилась, а избавится от ощущения ее присутствия не выходило. В конечном счете он решил ею воспользоваться, скорее потому, что устал бороться с этим постоянным ощущением, чем по другой причине; или он так говорил себе. В дождливый предвечерний час он явился в указанное Давенантом место, «Благотворительное восточное общество», и обнаружил его полностью подходящим под описание: закопченное здание в стиле французской готики, некогда частное, но впоследствии ставшее общественным достоянием, с бронзовой табличкой на входе, извещавшей, что внутри совершается некая деловая активность (он не мог представить, какая именно); двойные двери, вестибюль, три телефонных будки, идентичные по виду, но первая была дополнительно оборудована почти незримой щелью. Сердце его почему-то забилось медленнее обычного, но тяжелее, и он опустил карточку в слот — её мгновенно проглотило, точно билет в подземный мир, — вошёл и закрыл дверь будки за собой.

Ничто не двигалось, но всё же впечатление было такое, словно он ступил на движущуюся дорожку, как в аттракционе, где пол уходит из-под ног. Его куда-то перемещало. Ощущение было удивительное и ужасное. Начав паниковать, он попытался вырваться наружу — опасно ли это? — но дверь не открылась, а стекло утратило прозрачность. Точнее, оно было прозрачным снаружи, а изнутри почему-то матовым. Он яростно затряс дверную ручку. В этот момент недвижимое движение с тошнотворной внезапностью прекратилось, и дверь распахнулась. Дэнис вывалился не в вестибюль «Благотворительного восточного общества», а в фойе какого-то клуба. Старомодное, тускло освещённое фойе, с выцветшей турецкой ковровой дорожкой и старым портье, который приветствовал его. За столиком имелись почтовые ящики с дырочками, где ожидала членов Клуба входящая корреспонденция, а ещё подставка для зонтиков. Обстановка эта действовала успокаивающе — до абсурда, как в глупой истории о призраках: «а потом я проснулся». Но Дэнис не поддался её успокаивающему воздействию и не проснулся.

— Вечер добрый, сэр.

— Добрый вечер.

— Всё ещё дождит, сэр? Позвольте ваши вещи.

— Благодарю.

По длинному коридору к нему направлялся один из членов Клуба. Пьятт.

— Сэр?

Дэнис отвернулся к портье.

— Ваш ключ, сэр, — произнёс тот, возвращая ему металлическую пластинку с коричневой ленточкой.

— Это похоже на лифт, — говорил Давенант, пока они потягивали виски в баре. — Должен согласиться, ощущение тревожное; но представьте себе, каково впервые воспользоваться лифтом, ничего не зная о его функциях. Вас запирает в коробке; вы чувствуете движение; двери распахиваются, и вы оказываетесь где-то в другом месте. Странно, да? Ну что ж, и здесь всё так же. Вот только вы не в другом месте. Не совсем в другом.

— Гм, — только и ответил Дэнис.

— Сэр Джеффри, не стоит отмахиваться от этой странности, — сказал Пьятт. — Она поистине поразительна. — Он обратился к Дэнису: — Парадокс этот болезнен, спору нет. Диктуемый им стиль мышления настолько отличен от повседневного, причинно-следственного, которым пользуемся мы все и не властны отринуть, какие бы тяжкие усилия ни прилагали, что его и представить, в буквальном смысле, невозможно, немыслимо. Тем не менее это так.

— Да, — проговорил Давенант. — Игнорировать суть дела, но не забывать о ней: вот в чём фокус. Я встречал монахов, японских и тибетских, знакомых с такими техниками. Их можно изучить.

— Мы обсудим парадокс более фундаментальный, — сказал Дэнису Пьятт, — малым проявлением которого выступает дверь, через которую вы вошли. А более существенно, разумеется, само Дружество. То, что мы здесь сидим и обсуждаем его.

Но Дэнис ничего не обсуждал. Ему нечего было сказать. Чем, в самом деле, мог он ответить на заявление, что, войдя в телефонную будку «Благотворительного восточного общества», он фактически покинул время и оказался за его пределами, завис между актуальным и гипотетическим, в среде не вполне существующей, невзирая на уверенную прочность паркета и надёжное покалывание виски на языке; что в этих вневременных и неизменных палатах заседает общество — «не совсем содружество», говорил Давенант, «ибо такое название носило бы сентиментальный и безвкусный, а то и попросту неверный, характер; поэтому мы зовёмся Дружеством» — мужчин и женщин, которые каким-то образом умудряются внедряться в поток прошлого и, пользуясь своим предзнанием о нём, изменять события, а следовательно, и будущее этого прошлого, будущее, продуктом которого были сами изначально: что мир, породивший Дэниса, мир, знакомый ему в 1956-м, весь порядок вещей, все его воспоминания фактически зависят от воли членов общества и в любой момент рискуют измениться, хотя сам он об этом не узнает никогда; и что его просят присоединиться к ним в этом деле — он услышал слова приглашения, произнесённые пугающе обыденным тоном, и ум его затопили понятия, которые он, однако, не имел возможности как-либо осмыслить; и он не нашёл что ответить.

— Теперь вы видите, — говорил сэр Джеффри, глядя не на Дэниса, а на свой виски, — почему я не стал объяснять вам всего этого в Хартуме. Слова подыскать непросто. Здесь, в Клубе, вне любой системы отсчёта, объяснения возможны. По крайней мере, описательные. Надо думать, не будь у нас такого места, мы бы все с ума посходили.

— А я вот и думаю, — произнёс Пьятт, — не могло ли всё же случиться этого, вопреки всему. — Он ни на кого не смотрел. — В смысле, не могли ли мы сойти с ума.

Мгновение все безмолвствовали. Бармен покосился на них, вероятно, определяя, не требуется ли разбить это молчание своими действиями. Затем Пьятт заговорил опять.

— Конечно, имеются определённые ограничения, — сказал он. — Парень, открывший возможность перемещения во времени, был американцем; он полагал, что доказал принципиальную возможность перемещения только в одну сторону, в прошлое. В некотором смысле это так и есть...

— В некотором смысле, — перебил его сэр Джеффри, — но неверно в общем. Вероятности куда обширнее, чем он предполагал. Или, точнее, предположит, поскольку с вашей точки зрения всему этому лишь надлежит ещё произойти, а это расширяет возможности прямо здесь и сейчас, поскольку, видите ли, что одному будущее, то другому прошлое. (Вы привыкнете к этому, дорогой мальчик. Повторить заказ?). Прошлое — единственная область времени, где у нас имеются непосредственные интересы; единственная сфера, где наши труды будут во благо.Так уж вышло. Поэтому существуют естественные ограничения; верхней границей в будущем выступает время, когда было совершено открытие вышеозначенного процесса, а нижней границей, в прошлом, — основание самого Дружества. Волею Сесила Родса это произошло в 1893-м.

— Как вы сами понимаете, бессмысленно было бы возвращаться в моменты прошлого, предшествующие возникновению общества, — сказал Пьятт. — Это самоочевидно.

— Наложено ещё одно ограничение, — продолжал сэр Джеффри. — Правило хорошего тона, так сказать. Мы воспрещаем человеку возвращаться в уже посещённое им время, по крайней мере, в ту же часть света. Имеется опасность — поразмыслите и увидите, что я прав — столкнуться с самим собой в предыдущей или последующей миссии. Вывести из равновесия, скажу я вам. Полностью сбить с толку. Фокус и сам по себе-то весьма сложен.

Дэнис снова обрёл дар речи.

— Зачем? — выговорил он. — И почему я?

— Зачем? — повторил сэр Джеффри. — Ответ записан в учредительном документе общества: сберегать и расширять могущество Британской империи во всех частях света, защищать её от всевозможных опасностей. И далее, следить за миром во всём мире, поелику это не противоречит первой задаче; наш опыт показывает, что они, как правило, равнозначны. Последнее: сохранять дружеские отношения между собой, и также не в ущерб первой задаче, хотя такие конфликты, смею я надеяться, немыслимы, не считая обычных споров.

— Общество было задумано как тайное, — вступил Пьятт. — Родсу понравилась эта идея: своего рода имперские иезуиты. В действительности реальной нужды делать его тайным не было, пока не... пока общество не переродилось в Дружество. Возню с чужим прошлым восприняли бы превратно. Поэтому секретность важна. И хорошо, что Родс настоял на ней. Безусловно, он не возразил бы против таких масштабов деятельности общества. Он желал, чтобы мир принадлежал Англии. И не только мир. «Луна тоже», говаривал он частенько. «Я часто заглядываюсь на Луну».

— О нас и сейчас известно немногим, — сказал сэр Джеффри. — Иногда — министерству иностранных дел. Иногда — премьеру. Мы объясняем больше или меньше, смотря по тому, какое правительство Е.К.В. у власти в конкретный момент. Но части, связанной со временем, не касаемся никогда. Она известна только нам. Впрочем, за много лет кое-какие догадки обрели распространение. Нельзя сказать, чтобы мы так уж стремились к секретности — в конце концов, это был всего-навсего Родсов каприз, но, чёрт побери, это ведь очень сложно объяснить, не находите?

— И да, королева знает о нас, — сказал Пьятт. — Разумеется.

— Я летел с ней из Африки в тот день, — проговорил Давенант. — После смерти её отца. Так получилось, что я присутствовал на приёме. Я тогда кое-что ей объяснил. Не хотел вмешиваться в её горе, но.. момент показался мне подходящим. В воздухе, когда мы летели над Африкой. Потом объяснил больше. Отважная девочка, — добавил он. — Отважная.

Он вытащил часы.

— Что касается второй части вашего вопроса, о том, почему выбор пал именно на вас, то я попрошу вас набраться терпения, поскольку сейчас у нас запланирован ужин наверху... О небеса, вы поглядите, который час.

Пьятт поспешно проглотил остаток напитка.

— Мне помнятся слова лорда Кромера, обращённые к нам, школьникам в Лейс-колледже, — проговорил он. — «Любите свою страну», сказал он, «будьте правдивы и не тратьте времени попусту».

— Достойное жизненное руководство, — сказал сэр Джеффри, придирчиво изучил счёт и потянулся за ручкой.

В обеденном зале исполнительного комитета шторы были задёрнуты, и высокопоставленные члены общества ещё только занимали места за длинным столом из красного дерева; по краю столешницы имелись насечки вроде инициалов и дат. Люди эти были всех возрастов: загорелые и бледные, некоторые — в вечерних костюмах незнакомого Дэнису покроя, и среди них — два индуса и китаец. Когда они расселись за столом, и Дэнис устроился рядом с Пьяттом, выяснилось, что несколько мест свободны. Во главе стола восседала высокая женщина, чьи седые волосы были уложены в жёсткую причёску, но глаза излучали странное добродушие.

— Временный президент, судя по всему, ещё не возвратился из своего путешествия, — сказала она, садясь. — Если никто не возражает, я открою заседание.

— Хантингтон, к чему эта показуха? — бросил широколицый человек, загорелый, похожий на киноактёра. — Разве нам нужны официальные председательствующие?

— Можно было и клятву принести, — мягко проговорила Хантингтон, нажимая кнопку вызова официанта и не глядя на Дэниса. — В любом случае, уместно придерживаться формальностей. Начнём с супа.

Подали муллигатони с шафраном и разными пряностями, затем мерланга и толстый филей говядины кларетового оттенка. Под негромкое позвякивание кухонных приборов и бокалов Дэнис прислушивался к застольным разговорам, и хотя понимал немногое, то и дело проникался ужасающим (словно бы провоцировавшим раздвоение) осознанием важности бесед членов общества: историю можно изменить, время — фикция, ничто не обязательно к существованию. Как справляются они с этим знанием? Как вообще им удаётся влачить этот груз?

— Господин Дэн Фашэнь, вон тот, — тихо обратился к нему Пьятт, — наш физик; ортогональная физика, в противоположность ортогональной логике, его изобретение. То, благодаря чему существует Клуб. Механика процесса. Не просите меня объяснить.

Дэн Фашэнь был человек тонкий в кости, с кожей цвета пергамента и вежливыми лисьими глазками. Дэнис перевёл взгляд с него на двоих индусов в шёлковых одеждах. Пьятт, словно прочитав его мысли, сказал:

— Разумеется, самая неприятная черта старины Родса и современной ему Империи — расовые предрассудки. Абсолютно нестерпимые. Нет ничего менее устойчивого, чем миропорядок, основанный на подразумеваемом изначальном превосходстве одной расы. — Он улыбнулся, — И это не единственная часть первоначального плана Родса, которую оказалось невозможно реализовать.

Застольные разговоры понемногу втягивались в более формальное русло, повинуясь направляющим репликам женщины во главе стола (председательскую роль она исполняла без помпы, немногословно), пока не сошлись на одной дате: 1914. Дэнис кое-что помнил о ней, хотя несколько обсуждавшихся за столом названий (Сомма, Ютландия, Галлиполи, что бишь это было) ему ничего не говорили. Каким-то образом в какой-то гипотетической вселенной 1914-й изменил всё. И члены общества твёрдо намеревались изменить 1914-й, укротить его, обломать клыки, которыми этот год, как выяснилось, обладал некогда... хотя, возможно, сохранял их доселе; Дэниса снова охватило чувство раздвоения, он пригубил вина.

— Ютландия, — говорили за столом. — Всё, что нам было нужно, это немного дополнительной информации, слегка забежать вперёд — и только. Вместо бесполезного противостояния, сковавшего силы сторон, уверенная победа. Потом блокада — и, хоп, война закончена за шесть месяцев...

— И кто сейчас наш человек в адмиралтействе? Картерет, если не ошибаюсь? Вот и попросим его...

— Картерета, — молвил загорелый мужчина, — в последнем варианте убили в Ютландской битве. — Повисла тишина; видимо, некоторые члены общества знали об этом заранее, а для других известие оказалось неожиданностью.

— Это демонстрирует ущербность подобного способа мышления, — добавил говоривший. — К тому моменту всё зашло уже слишком далеко. Если спросите моего мнения.

Выдвигались иные мнения. Момент того, что члены общества именовали Исходной Ситуацией, прочёсывали вдоль и поперёк в поисках возможности для точечного вмешательства, хирургически точного разреза, наименьшего возможного воздействия, приводящего к желательному результату; после этого прочёсывали следующую Ситуацию, и следующую за ней. Члены общества проявляли колоссальные терпение и внимание к делам и вероятностям прошлого; с таким тщанием мог бы плести пряжу слепец. В конце концов после длительных обсуждений они выбрали место под названием Галлиполи; хотя никакого голосования или дебатов устроено не было, общество всё же приняло решение: повлиять на турецкого солдата Мустафу Кемаля, арестовать и задержать его в ходе быстрой операции, которая имела место или только планировалась, а надзирать за ней, если еще не сделал этого, будет загорелый мужчина. Мгновение всеобщей задумчивости, после чего разговор снова переместился в область застольных анекдотов и размышлений вслух.

Дэнис прислушивался к рассказам о странствиях по пустыням и опасных переговорах, о миссиях в глуши катастрофического прошлого с драгоценным грузом пенициллина или знания, чтобы спасти одну жизнь или оборвать другую; перехватить тривиальную телеграмму, позволить прорваться фрагменту новостей, отвлечь колонну войск — изъять единственную карту из вечно строящегося карточного домика будущего в некий миг прошлого и наблюдать, как весь домик безмолвно, неосознаваемо рушится, но ещё прежде, чем это происходит, начинает возводиться другой, такой же уязвимый, однако более счастливый; он всматривался в лица членов общества, понимая, что движет ими не какая-то беспощадная стратагема, но понятие о чести, великом мире во всём мире и благополучии, которые призваны были они охранять, хотя миру неведомы были их деяния; он испытывал странную глубинную дрожь от осознания привилегии присутствовать здесь и сейчас в их обществе, то самое ощущение привилегии, какое мальчишкой ожидал испытать (а во взрослой жизни подсмеивался над собой маленьким за это), будучи призван в ряды тех, кто бескорыстно, но не бесплатно избрал или был избран служить Империи.

— Разница, которую привносите вы — и есть самая существенная разница, — с гордостью объяснял старший комиссар полиции Дэнису и его коллегам, и среди них бытовала шутка, что, заполняя нескончаемые формуляры, выполняя утомительные, а зачастую абсурдные директивы, они идут по стопам Гордона и Милнера, Уоррена Хастингса и Раффлза Сингапурского. Тем не менее (Дэнис теперь чувствовал некое внутреннее оцепенение при этой мысли, точно сердце его перестало стучать, а лишь слабо колыхало телесные жидкости) разницу, как выяснилось, действительно можно привнести. И её привносили. Во множестве мест и времён, без фанфар и не взыскуя славы, не получая благодарности от тех, кто не понимал её значения, да что там, не мог её даже представить. Он положил скрещенные нож и вилку на тарелку и медленно откинулся в своём кресле.

— Эта затея с 1914-м изрядно замысловата, — сообщил ему Пьятт. — Если выражаться в более широких категориях, то немногое может быть сделано без выхода за дозволенные нам временные рамки. Ситуация, приведшая к войне,крепко укорена в событиях гораздо более ранних, основной причиной её послужило объединение Германской империи под руководством пруссака Бисмарка.Вот до него и следовало бы добраться, и до его финансичтов тоже — многие из них были евреями, ирония судьбы, не находите?

Даже Седан случился слишком поздно, и всех наших усилий недостаточно в деле Дрейфуса, или усилий по его отмене недостаточно... хотя, да, это уже наша область ответственности. О нет, — протянул он, — слишком давно все это началось. Если бы только... К чему, однако, эти размышления? Надлежит совершить все, что в наших силах, сокращая продолжительность войны; мы, во всяком случае, способны сделать ее менее катастрофической, урезать, притупить — а для этой цели нет ничего важнее быстрой победы. Мы обязаны совершить все, что в наших силах.

Вид у него был неспокойный.

— Я не понимаю. — сказал Дэнис. — То есть, хотел я сказать, я не претендую на такое глубокое постижение проблемы, как вы, но... гм, ведь вы всё это уже сотворили. Я в школе изучал события 1914-го: августовские пушки, всё такое, а потом мир 1915 года на Монакской конференции. Я хочу сказать... — Он почувствовал на себе пристальные взгляды присутствующих. В заде воцарилось молчание. — Я хочу сказать, что вы, насколько мне известно, уже решили эту задачу, и решили её в общем виде; я не понимаю, почему она всё ещё не снята с повестки дня. Я не понимаю, отчего вы продолжаете из-за неё тревожиться.

Он пристыженно рассмеялся, оглядывая повёрнутые к нему лица.

— Вы правы, произнёс сэр Джеффри, —  в том, что признаете непонимание. — Он улыблся, и другие, если не улыбались, то, во всяком случае, излучали доброжелательное терпение вместо цензорского раздражения. — Логика происходящего ортогональная. Я покажу вам её на еще более парадоксальном примере. И не простом примере, а том, ради которого вы были приглашены в наше собрание.

— Важно помнить, — проговорила женщина, которую звали Хантингтон (обращалась она словно бы ко всем собравшимся, но реплику явно подала с тем, чтобы просветить Дэниса), — что здесь, в Клубе, ничего ещё не случилось, кроме Исходной Ситуации. И всё ещё надлежит совершить: всё, что мы уже сделали, ещё надлежит сделать.

— Именно так. — сказал сэр Джеффри, — всё ещё надлежит сделать.

Он вытащил монокль из жилетного кармана, отполировал салфеткой и вставил между бровью и щекой.

— В баре вы задали вопрос. Вы спросили: «почему я»? Я полагаю, вы интересовались причиной приглашения в наше общество, причиной, по которой выбрали вас и никого другого.

— Да, — ответил Дэнис. Он хотел было продолжить, перечисляя свои недостатки, но счёл за лучшее отмолчаться.

— Позвольте мне сперва ответить встречным вопросом, — произнёс сэр Джеффри. — Представьте себе, что вы были избраны ввиду соответствия тщательно определённым благоразумным стандартам, после кропотливой проработки списка кандидатов, после дотошного изучения вашей персоны. В этом случае ответили бы вы на приглашение согласием?

— Я... — начал Дэнис. Глаза всех собравшихся были устремлены на него, но непохоже, чтобы они ждали ответа. Ответ уже был им известен. И Дэнису, кажется, тоже. Он сглотнул слюну. — Я надеюсь, что так.

— Отлично, — мягко проговорил сэр Джеффри. — Отлично. — Он вздохнул. — Тогда я должен сообщить вам, что вы действительно были избраны ввиду соответствия тщательно определённым благоразумным стандартам. Более того, избраны для специфической миссии, миссии невероятно важной, от исхода которой зависит само существование нашего Дружества. О, не краснейте: я знаю, что вы смелый человек, всё такое, но смелость в данном случае не считалась определяющим критерием, как бы полезна ни могла она оказаться вам впоследствии. Чтобы объяснить, что я имею в виду, следует сперва ознакомить вас со старейшим, или, точнее говоря, самым ранним вариантом обстановки, именуемой у нас Исходной Ситуацией.

Вы припоминаете, я думаю, нашу хартумскую беседу. Я тогда вам не солгал; действительно, наш очень приятный мир, в котором состоялась беседа, мир благословенного 1956 года, четвёртого в счастливом царствовании Е.К.В., мир беседы на той широкой веранде с видом на мирную округу — существует. В этом мире и большинстве вероятных миров, ему подобных, Сесил Родс умирает молодым, оставляя всё своё колоссальное состояние, нажитое так стремительно, на нужды тайного общества, общества, чьей целью становится верная служба расширяющейся Империи, Империи, которой одной был он лоялен. Затем правительство, придя в крайнее смятение от этой просьбы, после длительных размышлений и сомнений всё же учреждает тайное общество, первопредка нынешнего Дружества; Дружество продолжает служить той же цели, хотя Британская империя уже не та, какой представлял её Родс, и мир, над коим она владычествует, изменился... но есть в нашем обществе человек, специально занятый составлением её истории, в той мере, в какой может она быть рассказана, или тот, кто займётся ею, и, как я уже заметил, история эта правдива.

Но существует обстановка, в которой всё сказанное ложно. В этой ситуации, которую мы именуем Исходной — от неё, словно от станового хребта Времени, развёртываются в стороны все остальные, — Сесил Родс изменил своё решение.

Сэр Джеффри сделал паузу, чтобы разжечь сигару. Портвейном к тому моменту уже обносили других присутствующих. Из его губ явилось облачко дыма.

— Да, так вышло, что он изменил своё решение, — сказал он, жестом рассеивая дымную тучку. — Он не умер молодым, но продолжил жить. Характер его, вероятно, несколько смягчился с течением лет, а богатства — об этом можно говорить уверенно — уменьшились. Быть может, он в конце концов разочаровался в африканских перспективах, ибо план покорения Танганьики, соединения Каира с Кейптауном единой трансафриканской железной дорогой — потерпел неудачу...

Дэнис открыл рот, чтобы сказать, что он не далее как неделю назад ехал по этой дороге. И закрыл его.

— Каковы бы ни были причины, сподвигнувшие его на это, — продолжил сэр Джеффри, — а своё первоначальное решение он отменил. Последнее его завещание оставляет богатства — то, что от них сохранилось — его прежнему университету, на учреждение стипендии, которая бы стимулировала американцев и других благоразумных молодых людей учиться в Англии. Никакого тайного содружества. Никакого Дружества.

За столом господствовало полнейшее молчание. Никто не изменил внешней непринуждённости, но в ней проступало напряжённое внимание. Кто-то подлил Дэнису портвейна, с громким плеском пролившегося в бокал.

— В этом-то, — подчеркнул сэр Джеффри, — и состоит парадокс. Ибо единственно настойчивостью Дружества изменяется Исходная Ситуация. Дружество обязано дотянуться в прошлое (как только узнает способ это совершить), послать своих агентов вниз по коридорам времени и пересечься там с нашим коллективным дедушкой, в тот самый миг, когда он соберётся отступить от линии поведения, приведшей к нашему возникновению. И убедить его не делать этого, сделать так... сделать так, чтобы работа поколений не пропала втуне. Да. Заставить его не отступать от решения. И тем обеспечить наше собственное результирующее существование.

Сэр Джеффри отодвинулся от стола вместе с креслом и встал. Повернулся к буфету, затем снова к Дэнису.

— Правильно ли я услышал, что вы произнесли: «Это безумие»? — осведомился он.

— Нет, — сказал Дэнис.

— А-а, — сказал сэр Джеффри. — Значит, послышалось. Или я припомнил, что вы это говорили.

Он опять повернулся к буфету, отошёл, а когда возвратился к столу, то сигара была уже крепко зажата в его зубах, в руках же вместо неё — маленький ящичек.

Он поставил ящичек на стол.

— Следуйте за мной, — сказал он, положив руки на ящичек и глядя на Дэниса из-под густых изогнутых бровей.

— Следовать за вами?

— Этот человек обязан умереть, — сказал сэр Джеффри и откинул крышку ящичка. — Это был его звёздный час. Момент, который вы найдёте в любой из его биографий. Он был молод или, во всяком случае, не стар; он находился на вершине успеха. Потом дорога только под уклон.

— Как... — начал Дэнис, и что-то в горле воспрепятствовало вопросу; он не сразу подобрал нужные слова: — Как он умер?

— По-разному, — отвечал сэр Джеффри, — но в наиболее полезном варианте его застрелил юноша, приглашённый им в кейптаунскую резиденцию. Два выстрела в сердце из револьвера «Уэбли» 38-го калибра.

Он вытащил названное оружие из ящичка и протянул его Дэнису рукоятью вперёд.

— Это безумие, — выговорил Дэнис и прижал руки к подлокотникам кресла, отстраняясь от револьвера. — Вы же не хотите сказать, что вы вернулись в прошлое и застрелили его, что вы...

— Не мы, дорогой мой мальчик, — перебил сэр Джеффри. — В общем смысле мы, верно, но не в конкретном. Это сделали вы.

— Нет!

— О, вы будете не один — по крайней мере, поначалу. Я могу объяснить, почему выбрали вас, а не другого человека; я могу углубиться в объяснения, детализируя поистине устрашающую природу парадокса, если вам покажется, что так будет легче, но, как по мне, лучше вам просто поверить услышанному.

Дэнис почувствовал, как у него обвисают уголки рта: движение непроизвольное и тягостное, нижняя губа затряслась. Он помнил эту примету с раннего детства, предвестницу истошных рыданий. Но здесь и сейчас нельзя было себе этого позволить; тем не менее заговорить он не осмеливался, боясь, что потерял дар речи. И некоторое время за столом не говорил вообще никто.

Наконец восседавшая во главе стола Хантингтон отставила пустой бокал в сторону.

— Мистер Уинтерсет, — мягко промолвила она. — Мне кажется, уместно будет моё участие в беседе. Давенант, если вы не против, присядьте на минутку и перестаньте над нами нависать. С вашего разрешения, мистер Уинтерсет... Дэнис... я бы хотела описать вам состояние мира, известное нам как Исходная Ситуация, несколько подробней.

Она грустно оглядела Дэниса и сплела пальцы перед собой на столе. И заговорила низким голосом, так что Дэнис неоднократно был вынужден уклоняться вперёд, чтобы слышать её отчетливей. Она поведала о последних днях Родса, печальных и омрачённых неудачами, о том, как мерзавец доктор Джеймсон, его подхалим, учинил злополучный рейд, приведший к войне с бурами; о позорном исходе той войны, поражениях и жестокостях британских войск, брутальной неуступчивости обеих сторон. Она рассказала, как примерно в те же годы европейские государства, конкурировавшие в Африке, вовсю копили оружие и оснащали механизированные армии, численностью не имевшие себе аналогов за всю историю мира, о том, как в августе 1914-го эти звери наконец сорвались с цепей, но оказались не готовы к тому, что их ожидало: армейское командование жило ещё в прошлом веке, однако сражались войска оружием невиданно смертоносным. Например, станковые пулемёты: казалось, никто не осознавал поначалу, что это оружие навеки изменило историю войн, и хотя младшие чины и офицеры без комиссии вскоре убедились в этом на собственном опыте, командиры, по всей видимости, так никогда и не поняли этого. Первая битва при Сомме: волна за волной британцы накатывают на позиции немецких войск, и пулемёты косят их, точно спелую пшеницу. Потери составили четверть миллиона человек^{4}. И однако ж, генералына протяжении четырёх долгих лет войны посылали свои войска в атаки на пулемёты.

— Но они ведь знали, — не удержался от возражения Дэнис. — Они должны были знать. Пулемёты применялись против туземных армий по всей Империи на протяжении ряда лет. В Афганистане. В Судане и других африканских краях. Они должны были знать.

— Да, — согласилась Хантингтон, — они знали. Однако в Исходной Ситуации это знание было проигнорировано. Они слепо бросали войска в атаку и допускали ужасные ошибки. Почему? Как могли они повести себя настолько глупо, генералы и государственные мужи, которые в известном вам мире действовали мудро и успешно? По одной-единственной причине: им недоставало помощи и советов группы мужчин и женщин, которая видела все эти ошибки, могла себе позволить действовать в тайне и располагала достаточными связями в одном из правительств — к слову, не самом глупом среди правительств сражающимися стран. Тем не менее, несмотря на все наши усилия, задача эта решается нелегко.

— Чертовски нелегко, — добавил Пьятт. — Фактически вопрос всё ещё подвешен.

— Позвольте, я продолжу, — сказала Хантингтон.

Она повела рассказ дальше: длинные руки сложены на столе, взор теперь опушен. Поведала, как в конце концов миллион человек, целое поколение, сложил свои головы на полях европейских битв, и в их числе люди, без которых Дэнис себе не представлял формирование современного мира. Гротескный тиранический режим, именовавший себя социализмом, подчинил ослабленную войной Российскую империю, и лишь вмешательство полностью мобилизованных США наконец привело к размыканию жуткой блокировки, навеки изменив — до неузнаваемости — всемирную историю. Она рассказала, как на разрушенную Германию были наложены унизительные репарации (сравнить только с мудрыми решениями Монакской конференции, которая попросту восстановила существовавший до Бисмарка пэтчворк немецких государств и княжеств!), уязвлявшие немецкий дух; как пришёл к власти безумец, оседлавший трудновообразимую войну возмущения и юдофобской истерии.

— Да, это полностью устранить не получилось, — сказал Дэнис, — не так ли? Я это помню или почти помню; оно случилось как раз незадолго до начала моих связных воспоминаний. Еврейские погромы по всей Германии.

— Да, — мягко ответила Хантингтон.

— Да. Ужасно! Милые чудаковатые немцы и штанах-ледерхозе, домики с часами-кукушками — и тут вдруг жуткая тёмная сторона проявилась. Тысячи евреев, не исключая весьма высокопоставленных персон, были вынуждены эмигрировать из Германии. Они лишились всего. Нападения на синагоги, увольнения профессуры. Кажется, даже Эйнштейн на некоторое время покинул Германию?

Хантингтон позволила ему выговориться. Когда Дэнис умолк, исчерпав свой багаж знаний о предмете, и ощутил на себе взоры членов общества, Хантингтон продолжила разъяснения. Но Дэнис оказался не в состоянии осмыслить услышанное. Этого попросту не могло случиться. Это какой-то сон, гротескный кошмар. Зверства такого масштаба, что лишь психопаты могли замыслить и осуществить их, да и то, только при содействии сильной и извращённой науки. Когда в рассказе снова возник Эйнштейн, а Хантингтон описала неумолимое сползание невежественного мира к леденящему кровь противостоянию равных сил, разрешить которое можно было лишь ценой гибели цивилизации или даже самой жизни на Земле, Дэнис почувствовал, как в горле у него поднимается унизительный жалобный вопль; он закрыл лицо руками, отказываясь слушать дальше.

— Итак, — подытожила Хантингтон, — вы видите, почему мы находим одну жизнь, уже и без того близкую к завершению, одну жизнь эгоиста, расиста и искателя приключений, приемлемой ценой за перемену описанной ситуации. — Она подняла взгляд на Дэниса. — Я не сказала, что вы должны согласиться. Вопрос этот и вправду чрезвычайно неприятен с этических позиций, и я не хочу отметать такие соображения. Я лишь говорю, что вы теперь видите, почему мы так думаем.

Дэнис медленно кивнул. Отняв руку от лица, он положил её на револьвер, который поместили на столе перед ним. Подняв глаза, он встретился взором с сэром Джеффри Давенантом, который продолжал улыбаться, хотя губы и усы его выражали могильную серьёзность.

Они утверждали, что шанс создать мир лучше оригинала, описанного Хантингтон, всё ещё остается; но восприятие услышанного Дэнисом отличалось от желательной им картины. А чувствовал Дэнис, что реальность — реальность, из коей он сюда проник, залитая солнцем во всю ширь — внезапно подверглась угрозе отвратительного смертоносного кошмара, исполненного пыток и невежества, способного заместить и уничтожить её, если никаких действии предпринято не будет им, Дэнисом. Он не считал, что способен вмешаться в ход истории, чтобы мир стал лучше. Он мог, однако, встать на защиту известного ему мира, мира, который при всех своих недостатках отличался жизненной силой, здравым смыслом и явным благоразумием. Да, это он мог, и он так поступит, прилагая все усилия.

Именно поэтому, разумеется, его и выбрали. Он видел ответ в глазах Давенанта.

И, конечно же, если бы он отказался, его бы сюда не пригласили. Коль скоро Дружество сейчас обратилось к нему с такой просьбой, он, должно быть, уже ответил на неё согласием и исполнил. Молчанием Давенанта подразумевалось и это. Дэнис опустил глаза. Рука его лежала на «Уэбли», а рядом с нею на столешнице имелась насечка перочинным ножом, почти скрытая дальнейшими воскованиями, но чёткая: инициалы Д. У.

— Мне всегда помнятся слова лорда Милнера, — шепнул ему на ухо Пьятт. — Помочь может каждый.

— Я помню свет, — сказал временный президент Дружества, — свет: очень яркий, очень чистый, очень холодных оттенков, который казался одновременно сдержанным и могучим, как если бы мог ослепить и обрушить невыносимую жару, пожелай он того... гм, не уверен, понимаю ли сам, что имею в виду.

В библиотеке, где временный президент пересказывал свою историю, стояла полночная сырость. Маг, которому он её рассказывал, не глядел на него; бледные серые глаза перемещались с предмета на предмет обстановки в бесцельном, как у идиота, блуждании, из-за чего временный президент поначалу принял его за слепца.

— Гора называлась Тэйбл-Маунтин — разновидность столовой горы, высокая. О, что это было за место в ту пору! Наверное, равных ему по красоте не существовало в Империи: молодое, но не сказать чтобы нетронутое, полуостров, самою судьбой словно предназначенный для города, и город там строился, там, у подножия горы; этот всепроникающий свет, о-о...

Наша компания поселилась в отеле «Маунт-Нельсон»; такой выбор мог показаться чрезмерно роскошным для коммивояжёров с аппаратурой для нанесения электролитических покрытий, которыми мы представлялись, но инкогнито не имело принципиального значения. Выбор был продиктован лишь необходимостью объяснить наличие аппаратуры Лэста в багаже.

Несколько дней мы разведывали обстановку. Но, видите ли... эту особенность решительно невозможно объяснить... в некотором смысле те, кто участвовал в операции, лишь детали вид, что разведывают маршруты жертвы, подбирают подходящий момент и так далее: они ведь знали, как все должно свершиться, если вообще свершится, если уже свершилось. Если бы, однако, у них не получилось, то взамен произошло бы... невесть что, но покуда наш отряд находится там и подготавливал почву, это событие, очевидно, должно было оставаться свершившимся или, вернее, таким, которому не оставалось ничего, кроме как свершиться.

Временный президент вдруг пожалел, что рядом с ним нет старого друга Давенанта, мыслителя и мудреца, который никогда не путался во временах, не позволял себе запнуться на подобных правах. Давенант ныне потерялся, как и все остальные, провалился в щели мнимого прошлого, или, точнее, должен был потеряться в ближайшем будущем, исполни временный президент то, о чём его попросили.

— Это было скорее забавно, — произнёс он, — вроде игры, в которой требовалось достичь уже достигнутого результата; старого ритуала, если угодно, обряда, значение которого порядком умалилось, и покуда необходимые формальности соблюдаются...

— Я полагаю, — перебил его Маг, — что объяснять испытываемые вами тогда чувства нет нужды.

— Извините, — сказал временный президент Дружества. — Итак, резиденция называлась Грооте-Шуур, это было старое голландское название, которому Родс вернул былую роль, первоначально так именовалось старое зернохранилище на том участке. Англичане прозвали это место Гранжем. Его возвели на нижних склонах Пика Дьявола, с видом на горы и море. Родс лишь недавно ощутил потребность в африканском доме; всю свою жизнь в Африке он обретался по съёмным квартирам, а то и вовсе ночевал в клубе, отеле или палатке на природе. Он долгое время делил кров с доктором Джеймсоном. Спал в небольшой кровати на колесиках, куда едва помещалось его длинное тело. Но теперь, когда его назначили премьер-министром, он задумался о более фешенебельном жилище.

Мне казалось, что покушение было бы проще осуществить в буше — в бунде, как говорят мата-беле. Нанять местных, выждать, пока все заснут, и учинить атаку. Он часто ходил гулять по глухомани практически без охраны. Вопрос чести не поднимался, то есть, хочу я сказать, этот человек должен был умереть так или иначе, и чем случайнее или легкообъяснимей выглядела бы его кончина, тем лучше. Но я ошибался. Я же был тогда ещё совсем молодым человеком. Меня поставили на место, указав, что в том единственном варианте, когда испробовали такое решение, за убийством последовала карательная экспедиция, а за нею — продлившаяся около двадцати лет война с туземцами, итогом которой стало практически полное изничтожение народов матабеле и машона. Ужас-то какой.

Нет, убийство должно было свершиться в доме, и более того, в очень короткий промежуток времени, когда мы могли быть уверены, что он там, что его завещание там, что оно содержит определённые формулировки — за свою жизнь он менял его раз восемь или девять, — и что его состояние попадёт нам в руки. В те дни права собственности на имущество и бизнес не отличались стабильностью, партнёры его были люди ловкие и хитрые, и внезапная смерть его в неподходящий момент могла лишить нас багажа, который мы рассчитывали вместе с нею получить.

Итак, это должно было произойти в доме, на определённой неделе того года, в ту ночь. Фактически это диктовалось ортогональной логикой; Давенант излучал спокойную немногословную уверенность. В конце концов, то была ночь, когда всё и произошло; и мы не сомневались, что своего не упустим.

Последнее рассуждение явилось результатом попытки подделаться под манеру Давенанта, и временный президент, осознавая это, усмехнулся Магу. Тот сохранял безразличное выражение.

Временный президент считал немыслимым, чтобы у созданий столь мудрых, при всей мрачности их, полностью отсутствовало чувство юмора. Про себя он часто думал, что не рехнулся ещё лишь благодаря тому, какими забавными ему кажутся железные закономерности ортогонии, но было похоже, что эти шутки веселят его одного.

— Трудность заключалась не в том, чтобы проникнуть к его резиденции и внутрь; дом фактически стоял нараспашку круглый год, и на прилегающие территории мог зайти любой. Привратников просили только предупреждать о животных — Родс держал там зверьё десятков видов, и все, кроме только самых опасных, гуляли свободно. Бородавочники. Зебры. Импалы. И «человеческие существа», как он всегда называл их, тоже: в доме неизменно кто-нибудь крутился. К ужину собирались посетители со всей Африки, а также из Европы и Англии; гостевые спальни часто бывали полностью заняты. Наверное, он ненавидел одиночество. Обстановка, как видите, идеальная для сенсационного и не поддающегося раскрытию убийства; только бы просочиться внутрь, застигнуть его в одиночестве и выскользнуть, не напоровшись ни на кого из толпы шныряющих по дому прилипал.

Наш план зиждился на его известной слабости, или, точнее, двух слабостях. Первая: он предпочитал компанию молодёжи определённого типа. Он любил, чтобы такие люди зависали вокруг него, и со временем сильно к ним привязывался. Никаких скандальных историй, только разговоры, одни разговоры. Их прозвали «ангелочками»: симпатичные, изобретательные, пускай и не слишком умные, хорошие сотрапезники с грубоватым чувством юмора, ну, скажем так, практических шуток для вечеринки, но при этом вполне преданные ему и готовые выполнить любое поручение. В Грооте-Шууре таких была целая свита. Гарри Карри, его личный секретарь. Джонни Гриммер, бывший военный, который совсем не боялся ему приказывать: над ним подтрунивали, называя сиделкой при умалишённом, когда он то сердито осаживал Родса, то пыль с него стряхивал, а Родс хоть бы пикнул. И Боб Кориндон, ещё один военный. Недавно у них появился лакей, один на всех, сержант Иннискиллингского полка, двадцатитрёхлетний пригожий молодой человек. Как ни странно, все они попадали к нему в дом примерно в одинаковом возрасте, двадцатитрёхлетними. Было то случайностью или результатом сознательного отбора, мы не ведали.

Еще одна слабость состояла в том, что он был склонен к поспешным решениям, зачастую — относительно юношей. Первую экспедицию в Матабелеленд от имени Родса возглавил молодой человек, которого он встретил в клубе за завтраком в утро отбытия. Юноша Родсу сразу же понравился: внешность, манеры и всё такое. Родс без раздумий нанял того на работу.

Но это отлично сработало, как часто бывало с его решениями. Колонна первопроходцев проникла в самое сердце бунда, и теперь флаг реял над поселением, которое они нарекли Форт-Солсбери, а территория Матабелеленда интегрировалась в состав Империи. В Грооте-Шууре обсуждали, как назвать новую страну: Родией? Родсландией? А может, Сесилией? В тот вечер сошлись на Родезии.

Временного президента охватил мимолётный стыд. В своём рассказе он приближался к моменту, события которого, безусловно, развивались так, как было правильно и нужно, а если и нет, то ведь в любом случае это дела давно минувших дней, больше столетия прошло. Не сам поступок или факт его совершения навлекали на него стыд, но лишь момент поступка, от памяти от котором отделаться было невозможно: мысленный образ пожилого человека (всего сорок восемь, но выглядит куда старше), читающего при свете ночника «Бойз оун пэйпер», полностью поглощённого чтением и в то мгновение невинного, как подросток; вот поблёскивает в сумраке его уязвимая проплешина на макушке, а ночь нежна и равнодушна. У временного президента в глотке застрял ком, вынудивший прерваться и загасить сигару кончиком в пепельницу, и он прокашлялся, прежде чем продолжить.

— Ну и вот, — сказал он, — мы закинули наживку. «Бритиш Саут Африка Компани» Родса продолжала расширять влияние на волне успеха экспедиции, заложившей Форт-Солсбери. Он присматривался к юношам определённого толка. Мы ему такого подсунули: симпатичного выпускника престижного колледжа, игрока в крикет, всего-то двадцати трёх лет от роду. Наживка. Крот. Иуда.

И Родс, конечно, заглотил крючок. Встречу так умело подстроили, так старательно изучили психологию этого человека с высоты следующих десятилетий, что операция попросту обречена была на успех. Трюк, однако, производил впечатление уязвимого, даже дурацкого, прямиком по рецепту из того самого «Бойз оун пэйпер» или рассказов Хенли, но вероятность зацепить нужную струнку в душе была практически стопроцентной. Фанатик из цветных, Родс, покидающий отель после ленча для возвращения в парламент, убийца, вынырнувший из глубоких полуденных теней с ножом и подгадавший момент, когда Родс будет садиться в экипаж... вот только очень кстати случился рядом юноша, который подставил под удар ножа трость (отцовский подарок перед отъездом в Африку) и отклонил лезвие, а несостоявшийся убийца улетучился. Великий человек не замедлил выразить благодарность. Вы, наверное, хотите вознаграждения? О нет, сэр, на моём месте кто угодно бы так поступил; мне просто повезло проходить мимо. Тогда, по крайней мере, приходите в мой дом на ужин. Я там живу, на холме, вам любой покажет дорогу. Позвольте отрекомендоваться. Моё имя...

Нет нужды, сэр, Сесила Родса знает каждый.

А вас как зовут?

Незапятнанная рука, протянутая для пожатия, загорелое, открытое, мальчишеское лицо, улыбка. Меня зовут Дэнис Уинтерсет.

— После этого дорога была открыта, — прокомментировал временный президент. — В Грооте-Шуур. Дорога, которая ветвилась и ветвилась, пока не привела сюда, к нам, ныне обсуждающим её.

— И сколько ж раз с тех пор мир разветвлялся? — произнёс Маг. — Сколько раз его сгибали и переламывали? Тысячу? Десяток тысяч? С каждым разом он умалялся, с каждым разом приходилось его втискивать во всё более тесное пространство, и он скручивался, наслаивался на себя, подобно раковине моллюска; ослабевал по мере накопления изменений, а ткань его теряла прочность на разрыв. Сколько раз?

Временный президент ничего не ответил.

— В таком случае вам должно быть понятно, — сказал Маг, — о чём вас попросят. Отыскать перекрёсток, ведущий сюда, и не дать миру повернуть на него.

— Да.

— И каков будет ваш ответ?

Временный президент не подготовил ответа на этот вопрос, поэтому смолчал. Он чувствовал себя одновременно отяжелевшим и бестелым. Не без усилий он поднялся из кресла и пересёк застеленную полинявшим турецким ковром комнату, направляясь к высокому окну.

— Пожалуйста, покиньте мой дом, — сказал Маг, тоже поднявшись. — У меня этой ночью будет много дел... если миру суждено прекратить своё существование.

— Куда же мне направиться?

— Вас найдут. Думаю, ждать недолго.

Он не оглянулся, покидая комнату.

Временный президент отстранил тяжёлую штору, которую задёрнул раньше драконид. Куда же мне направиться? Он посмотрел на площадь, в такой поздний и дождливый час совершенно пустынную. Неправильных очертаний перекрёсток трёх улиц, мокрая мостовая, булыжники блестят, словно снесённые яйца. Место это явно старое, окна выходили на него не меньше двух веков — и ничто не давало оснований предполагать, что три улицы не пересекались здесь гораздо раньше.

Однако всего лишь за несколько десятков лет до этого момента, когда временный президент в последний раз шёл по городу за пределами «Благотворительного восточного общества», перекрёстка тут не было. Тогда город этот был Лондоном; не так сейчас. Три этих улицы и булыжники в 1983-м тут отсутствовали; в 1893-м тоже. Однако в какой-то момент двадцать первого (?) века появились. Казалось, однако, что они тут расположены со времён незапамятных, знакомы каждому обитателю этой части города, как и, между прочим, временному президенту, на них смотрящему. В каждом из двух освещённых газовыми рожками ресторанчиков на двух углах площади присутствовал мужчина в мягком кепи, держал в руке стакан и без всякого удивления, точно из окон собственного дома, взирал на площадь.

Итак, кто-то нарушил правила? Другого объяснения попросту нет.

Разумеется, никто, ни Дэн Фашэнь, ни Давенант, ни сам временный президент, не догадывался, что обнаружится в этой экспедиции, первой вылазке Дружества в будущее: будущего, в конце концов, не существует (Дэн Фашэнь на сей счёт высказывался совершенно определённо), но не только в этом дело. Как напоминал Давенант, само Дружество, в предположении непрерывности его существования, будет, несомненно, менять реальность в прошлом и выдёргивать землю из-под ног в том будущем, куда нанесёт визит временный президент. Дэн Фашэнь удовлетворённо констатировал, что лишь это будущее, окончательное будущее, сумма всех промежуточных ревизий, может быть запломбировано, если подобное вообще реализуется. И лишь в это будущее Дружеству имело смысл заглядывать: узнать, чего они добьются и как надлежит этого добиваться, выяснить, по предсмертным словам Георга V, «как там Империя».

(«На самом деле, кстати, он этих слов не произносил», любил повторять Давенант. «О них, разумеется, сообщили официально, а королева с сиделками убедили себя, что именно эти слова они расслышали. Но бедолага под конец малость не в себе был. Он прошептал не как там Империя, а на кой мне Империя, название популярного фильма. Так получилось», добавлял он мрачно, «что я при этом присутствовал».)

Первый вопрос — насколько далеко в будущее заглядывать Дружеству? Те, кто, в отличие от Пьятта, не считал безумием всю затею, проголосовали за следующую среду и исход очередного дерби. Дэн Фашэнь усомнился, что мощность броска поддаётся точному расчёту: мнимые будущие мнимых прошлых, рассуждал он, едва ли управляемы даже самыми тонкими инструментами ортогональной технологии. В итоге сошлись на первых десятилетиях следующего века, как раз за пределами собственного жизненного срока посетителя (правило хорошего тона по каким-то причинам действовало в обоих направлениях), и покороче, пожалуйста, покороче: разведал обстановку, и назад.

Второй вопрос — кого отправить в экспедицию? Временный президент решил его, прибегнув к привилегии, которую выдумал в этот самый миг, и тем завершил дебаты. (Интересно, почему он настоял на этом? Я не уверен в ответе, но вряд ли дело было в авантюризме, любопытстве или иной прихоти: любые черты характера, достойные таких определений, затёрлись на многотрудном пути к посту временного президента Дружества. Быть может, наиболее правдоподобным объяснением послужит чувство долга. Быть может, он хотел остеречь других или терзался странными предчувствиями. Чувство долга, предчувствия... перед чем? Чего же?)

— Несомненно, там всё совсем не так, как мы себе воображаем, — проговорил Давенант, который почему-то не стал протестовать так рьяно, как можно было ожидать от него. — Будущее как сумма всевозможных прошлых. Я завидую тебе, честное слово, завидую. Я бы сам с удовольствием сходил посмотрел.

Всё совсем не так, как мы себе воображаем. Да уж. Временный президент приготовился к странностям, но не ожидал, что будущее окажется таким знакомым. Привычным, словно старые тапки.

С какой стати, спрашивается, он чувствует себя здесь настолько по-домашнему? Он ведь вышел из лондонского Клуба и оказался, нет, не в хорошо знакомых пустынных коридорах "Благотворительного восточного общества*, а в чьём-то частном доме, совершенно незнакомом. Дом пронзительно напоминал ему место, которого он не знал, но какое с лёгкостью мог представить: роскошную, но запущенную квартиру какого-нибудь университетского профессора, берлогу состоятельного учёного холостяка. Как такое возможно?

И откуда тут газовые рожки?

Одним из приятных побочных эффектов (приятным его находило большинство членов Клуба) неутомимой деятельности Дружества по преобразованию мира стало торможение прогресса в сфере вещественных технологии. Ведь прогресс двигали, с одной стороны, те самые разрушительные войны, которые Дружество поставило себе первоочерёдной целью предотвращать, а с другой, американцы. Британская империя двигалась медленней: исполинская зверюга, лишённая естественных врагов-хищников и естественным образом склонная к консерватизму, приверженная испытанным технологиям и способная продавить их в остальном мире своим авторитетом. Телефоны, автомобили с двигателями внутреннего сгорания, аэролодки, беспроводная связь... всё это в Империи, выкованной Дружеством, развивалось и укоренялось позже и медленнее. Тем не менее, размышлял временный президент, электричеством в Лондоне активно пользовались уже в 1893-м, в тот год, дальше которого в прошлое соваться они не рисковали. А здесь — газовые рожки!

Раздумывая об этом, временный президент вошёл в мрачную, по-видимому, редко используемую столовую и увидел лакея-драконида, стоявшего в позе и маленьком костюме официанта: молчаливый, словно статуя (временный президент потом догадался, что существо спит, и его лишённые век глаза в действительности ничего не видят), с тряпочкой для протирки пыли в когтях; перед ним серебряная посуда, тяжёлые челюсти полураскрыты, тело балансирует на коротком толстом хвосте. Драконид носил зелёный суконный передник с чёрными рукавами и подвязками, прикрывавшими одежду.

Зрелище это разительно отличалось от ожиданий, но совершенно немыслимо было вообразить целенаправленные изменения двадцатого века (теоретически завершившегося совсем недавно), которые бы вызвали к жизни этого официанта в рубашке с высоким воротничком со скошенными концами и зелёном переднике, и мягкий свет газового рожка на его лысой коричневой башке.

Значит, кто-то нарушил правила. Кто-то осмелился забраться в прошлое дальше 1893 года и что-то там подкорректировать. Само по себе это не невозможно; Каспар Лэст проделал подобное на своей первой и единственной экскурсии. Считалось, однако, что именно для Дружества это недоступно, поскольку их бы «зашвырнуло» в эпоху, предшествующую общепризнанному моменту возникновения организации и освоению технологии подобных путешествий, которую они вырвали из ревностной хватки Лэста, убедив его, что он уже согласился им её отдать — впрочем, временный президент в это искренне верил.

Выходит, они ошибались. В какой-то момент временного промежутка, разграничивавшего его вход в телефонную будку Клуба и выход навстречу этому привычному и невозможному миру, кто-то — один человек или многие, а может, один человек многократно — возвращался в прошлое далеко «за миг» смерти Родса, так далеко, что возникли эти дом, город и расы нелюдей.

Миллион лет? Этот интервал представлялся минимально достаточным.

И кто ж это был? Дэн Фашэнь, деликатный и одарённый китаец, утаивавший свои мысли и цели, единственный из Дружества, кто мог штурмовать теоретические преграды и преуспеть в этом? Или Пьятт, вечно недовольный ограничениями «проклятых параметров»?

Или Давенант. Давенант, вечно цитировавший Хайяма:

— Есть, — сказал Маг за его спиной, — и другой, о котором ты не подумал.

Временный президент выпустил штору и отвернулся от окна. Маг стоял в дверном проёме, с гроссбухом в руках. Он не смотрел на временного президента и всё же, как тому показалось, наблюдал за ним; глаза его были слепые, как у статуи.

Есть и другой... Да, понял временный президент, этот другой тоже мог навлечь такие последствия. Другой, не столь искусный, как, скажем, Давенант, но наделённый достаточными полномочиями для подобных действий или, возможно, долженствующий получить их в будущем. Временный президент не признавал за собой таких умений, крепости нервов и пробивной мощи.

Но кого ж ещё за это винить, за неестественную приспособленность никогда не виденного раньше мира к его вкусам?

— Между временем, когда твои товарищи приняли решение запломбировать наш мир, — произнёс Маг, — и моментом, когда ты здесь стоишь, ты наверняка сам его и вызвал к жизни. Не нахожу более правдоподобного объяснения.

Временный президент стоял, огорошенный масштабом изменений, которые ему, очевидно, следовало приписать. Миллион лет, не меньше, миллион. Откуда он знал, с чего начать? Как нашёл время, где нашёл?

— Мне позвонить, чтобы тебя вывели, — проговорил Маг, — или ты сам найдёшь дорогу?

Дэн Фашэнь это всегда говорил, и всем, кто путешествовал там, было ясно, что так оно и есть: мнимые будущие и прошлые ортогональной реальности мнимы лишь в том смысле, в каком и комплексные числа (весьма схожие с ними). Человеку, ступающему средь них, они кажутся реальными, пускай и весьма странными; и лишь для остальных, существующих под углом к избранному будущему или прошлому, выглядят они продуктами воображения. Всю ночь временный президент бродил по городу, мерял его шагами размеренными и неторопливыми, но в груди у него не прекращалась дрожь; он ждал, что с ним станется, и обозревал сотворённый им мир.

Конечно, миру этому дальше так существовать было нельзя. Ему вообще нельзя было возникать; его личный грех (если это его личный) вызвал этот мир к жизни, и покаянием за грех станет уничтожение мира. Маг, выслушав его признание (которое временный президент оказался бессилен от него скрыть), намекнул, что мир необходимо уничтожить, загасить, словно свечу. И однако, временному президенту отчаянно желалось сохранить его, сберечь; он всеми фибрами души стремился продолжить его существование вечно.

Вот полубожественные нелюди, ангелы, о которых ничего надёжного нельзя было утверждать, существа низших рас, занятые непонятно чем, и всё же (уверен был временный президент) без их усилий этот мир не мог бы функционировать. Они проживали (бессчётные?) жизни, недоступные людскому уму, как и, вероятно, умам Магов, постоянно искавших сведений о них; Маги, высшие гоминиды, вежливые и мудрые, но непоколебимые в своей цели, вели простой и одинокий образ жизни (а где их женщины? Чем занимаются? Существуют ли вообще?), однако исследования, которым они уделяли время в своих обшарпанных палатах, каким-то образом воздействовали на жизнь обычных людей и, вероятно, направляли её. Людей таких, как он сам, умных и занятых, со всеми их изобретениями, политическими склоками и прочими затеями. Меньших гоминидов, сильных, простодушных и забавных, вроде миролюбивых троллей. И драконидов.

Мир этот не просто населяли различные расы разумных созданий; нет, было во всём этом нечто куда более сложное. Жизни рас протекали в обособленных вселенных смысла, различных отсеках реальности, как если бы одновременно разворачивались, постепенно переплетаясь и сталкиваясь до противоречивости, четыре-пять разных сюжетов, словно романы авторов неодинакового таланта и стиля: вот исполинская матрёшка, вместившая безжалостное полицейское государство, а в неё  свой черёд вложена диккенсианская структура, полная юмора и эксцентричности. Переплетение взаимосключающих мирозданий, комичное, словно скетч из «Панча», и вместе с тем, вероятно, трагичное. А может, ни то ни другое. Может, оно просто существует, соизмеряясь с тем, чем определяется вес всех фантазий: реальностью.

Перед рассветом временный президент оказался у резного каменного парапета с видом на разворотное кольцо трамваев. Вагон трамвая только что закончил рейс, из него высадились кондуктор и вагоновожатый, приземистые гоминиды в шинелях и кепи. Орудуя длинными сильными руками, они начали разворачивать вагон и готовить к обратному рейсу. Временный президент наблюдал эти обыденные манипуляции с таким чувством, словно его обонянию знаком запах салона, а осязанию — ощущение отполированных скамей под седалищем. Он знал, однако, что вчера трамваев в этом городе не было. А сегодня они возникли, как и история их курсирования, насчитывавшая десятилетия.

Нет, проку с этого мало, думал временный президент; ткань созданного им (если то был он) мира ослабела и стала фатально уязвима перед реальностью. Он запорол свою работу. Он уподобился гностическому демиургу, творцу несовершенного материального мира, слепившему пространство и время сикось-накось. Плохая работа. Но, впрочем, какой ещё могла она получиться? Что на него нашло? Как он осмелился?

— Нет, — сказала ангелица, стоявшая рядом, — Не следует тебе думать, что это твоя работа.

— Если не моя, — сказал временный президент, — то чья же?

— Идём, — сказала ангелица (я стану обозначать её в женском роде), взяв его за руку своей, маленькой и холодной. — Через рельсы и к деревьям за теми воротами.

В горле временного президента отложился тяжкий болезненный камень. Ангелица, ведущая его, казалась ему дочерью, спутницей старого слепого Эдипа. В парке (вход или входы туда, очевидно, располагались там, где это было желательно ангелам) его повели по аллее среди тисов и тёмных башен тополей, туда, где нахлёстывали друг на друга и журчали струи фонтана. Они сели на мраморном краешке фонтанной чаши.

— Маг поведал мне, — начал временный президент, — что вы ощущаете изменения, производимые нами тогда, в прошлом. Это действительно так?

— Они подобны удару бесконечно длинного хлыста, — отвечала ангелица. — По всей протяжённости времени взвивается и щёлкает он, чтобы упасть уже в новой конфигурации; не только отрезок времени вспять до момента изменения, но и всё будущее затрагивает он. Мы почувствовали, как нас самих вызывает к жизни, мы, старейшие из Древних Рас, но вместе с тем лишь последние плоды ваших изменений; мы узрели этот миг среди эонов нашего прошлого и догадались о нашем будущем.

Временный президент вытащил носовой платок и прижал к лицу. Ему захотелось плакать, но слёзы не навернулись на глаза.

— Мы любим этот мир, этот единственный мир, так же сильно, как вы, — молвила ангелица. — Мы его любим, нам невыносимо чувствовать его деградацию и болезненность. Лучше пусть его не станет совсем, чем так, как сейчас, когда он умирает.

— Я сделаю всё, что в моих силах, — сказал временный президент. — Я отыщу того, кто совершил это изменение. Мне кажется, если это не я, то я знаю, кто. Я его попробую отговорить. Научить его, показать то, что открылось мне; заставлю увидеть...

— Ты не понимаешь, — вежливо перебила ангелица, бросая взор на часы. — Не с кем говорить. Никто не преступал правил.

— Но нарушение правил должно было случиться, — возразил временный президент. — Вы, ваша эпоха, не так уж далеки от нас, от моего собственного времени! Но этот мир, этот город, эти расы... они...

Не столь далеки во времени, — сказала ангелица, — но отстоим на много времён. Вы сами понимаете, каково это. Когда вы, члены Дружества, появляетесь на времялиниях, поступь ваша генерирует случайные отклонения в мирах, которые вы посетили. Вероятно, вы не вполне представляете себе, как накапливаются эти отклонения, как суммируются они здесь, в конце пути.

— Но ведь эти изменения так мимолётны! — воскликнул временный президент. — Дэн Фашэнь объяснял. Молекула там, молекула тут, не более того; координаты далёкой звезды; что-то тривиальное, скажем, имя цветка или деревушки. Слишком их мало, слишком они незначительны и труднозаметны.

— Они нарастают экспоненциально с каждым изменением, и с тех пор, как ты последний раз председательствовал в совете Дружества, оно не сидело сложа руки. За эти дни успели накопиться случайные перемены, небольшие погрешности. Так заметает песок улицы покинутого города, пока не скроет его из виду совсем.

— Но откуда именно такие перемены? — в отчаянии вопросил временный президент. — Не может этот мир быть суммой тех историй, просто не может. Он такой... такой...

— Наверное, такова была воля случая. А может, с течением времени мир становится покорней желаниям. Нет резона в это верить, но мы верим. Вы, все вы, не могли знать, что вызываете этот мир к жизни, но таков уж он получился, желательный для вас мир.

Она потянулась к фонтану, брызги оросили пеной её ладонь. Временному президенту вспомнился мост через Замбези и брызги далёких водопадов. Да, к этому они и стремились, всё верно; мир идеальной иерархии, лишённый всяких перемен, навеки. О Боже, как они о нём мечтали! Одиночество постоянных изменений — куда до него одиночеству в глуши или бунде. Он знал, что после землетрясений выжившие днями и неделями боятся, не уйдёт ли снова земля из-под ног; а каково членам общества, у которых выдёргивали из-под ног само пространство и время, чтобы больше не вернуть назад, и так не единожды, но стократно? Каково ему самому?

— Я расскажу тебе, каким мне видится конечная точка всех ваших устремлений, — негромко проговорила ангелица. — В дальнем конце истории последнего изменившегося мира, после того, как нечему будет меняться. Там только лес, растущий в море. Я говорю «лес» и «море», но таковы ли эти среды, как следует из выбора слов, или отличаются, мне неведомо. Море спокойное, лес густой: он тянется вверх с чёрного дна, а верхушки его крон достигают солнечного сияния, проникающего в тёплые верхние слои вод. На этом всё. Ничего больше не останется. Навеки. Ваши желания сбудутся, в Империи настанет покой. Никаких перемен, никаких больше перемен, никогда. Никакой больше путаницы среди вещей, невозможность принять высшее за низшее, худшее за лучшее, перепутать слугу с хозяином. Вечный мир во всей Империи.

Временный президент плакал. Болезненные слёзы изливались из глубин его естества, так давно закрытых и запертых на замок. Слёзы струились по его щекам, затекали в уголки рта и под жёсткий воротничок. Он знал, как надлежит поступить, но не знал, что можно для этого предпринять.

— Дружество нельзя отвадить от всего этого, — сказала ангелица, взяв временного президента за руку. — От всего этого, включая наше с тобой пребывание здесь, а также лес, растущий в море. Их причина в самом возникновении Дружества.

— Но тогда...

— Дружество необходимо вычеркнуть из истории.

— Я не могу.

— Ты должен.

— Нет, нет, я не могу. — Он в ужасе заслонялся от её лучезарного взора. — Я... то есть... я понимаю, так надо, если уж... Но не я.

— Почему?

— Это против правил. Не знаю, к чему это приведёт. Не могу представить. Не хочу представлять.

— Правил?

— Дружество возникло, — проговорил временный президент, — когда британский искатель приключений Сесил Родс погиб от пули молодого человека по имени Дэнис Уинтерсет.

— Значит, тебе необходимо вернуться и предотвратить это убийство.

— Ты не понимаешь! — в неописуемом отчаянии воскликнул временный президент. — Правила, которыми руководствуется Дружество, воспрещают члену общества вернуться в место и время, прежде уже изменившиеся от его присутствия, и...

— И...

— Дэнис Уинтерсет — это я и есть.

Ангелица смерила взглядом временного президента — достопочтенного Дэниса Уинтерсета, четырнадцатого временного президента Дружества, — и на её прозрачном лице отобразилось приятное удивление, словно она угнала нечто, доставившее ей удовольствие. Она рассмеялась и смех её был как журчание фонтана, у которого они сидели. Она смеялась и смеялась, а пожилой мужчина в чёрном пальто и шляпе сидел рядом с нею молча, испуганный и озадаченный.

Выпадают дни, когда мне кажется, что я действительно помню, и дни, когда я не помню ничего, и дни, когда я помню лишь, что иногда вспоминаю. И дни, когда мне кажется, что я узнаю кого-то вроде себя: человека, идущего размеренным шагом по Стрэнду или Бонд-стрит, с «Таймс» под мышкой и сложенным зонтиком, человека не без военной выправки, седоусого (старше, чем он был, когда я, кажется, с ним познакомился, но ведь и я сам, конечно, стал старше), с несмываемым загаром от далёкого солнца на щеках. Я не пытаюсь поймать его взгляда, или он моего, но с трудом подавляю желание перехватить его, остановить, спросить... Потом я задумываюсь (если успеваю вспомнить), не пишет ли он тоже по вечерам хронику, не составляет ли свою историю, которую допустимо рассказывать в любом направлении, начиная с любого момента, на пути в лес, растущий из моря.

Больше я не стану заглядывать в эту составленную мной хронику. Я должен лишь завершить её.

Меня зовут Дэнис Уинтерсет. Я родился в Лондоне в 1933-м, единственным сыном врача с Харли-стрит, и самое раннее моё воспоминание относится к слезам на щеках моего отца во время операции; он только что услышал новость о крушении дирижабля К101 при первом перелёте и гибели всех пассажиров^{5}.

Мы тогда жили над отцовской клиникой, в маленьком доме, детскую комнату которого я отчётливо помню, хотя меня увезли из Лондона в деревню с другими детьми, когда мне было только шесть, а здание разрушила бомба в 1940-м. При падении стены убило мою мать; отец в тот день был на дежурстве скорой помощи в Ист-Энде и не пострадал.

Он толком не понимал, как со мной себя вести, и я сам не понимал, как мне быть; всю жизнь я разрывался между желанием постичь, чего от меня ожидают близкие и любимые, и пониманием, что в действительности я этим заниматься не желаю. Окончив университет, я решил (отец такой перверсии сочувствовать не мог) податься на службу в министерство колоний. Для отца было непостижимо, на кой мне эта совершенно бесперспективная (по общему мнению, если не считать допотопных полковников и любителей переписываться с редакцией «Таймс») стезя. Я тоже не мог объяснить. Как предположил впоследствии психоаналитик, я выбрал её именно потому, что этот выбор никому не понравился бы. Это объяснение со временем перестало меня устраивать.

В послевоенном десятилетии Империя переживала диковинный поздний расцвет, министерство по делам колоний бурлило лихорадочной жизнью, тысячи моих коллег отправлялись на места службы. Колониальный департамент разбух до невиданных за десятки лет размеров, многие офицеры, слишком привыкшие к армейскому быту, завербовались туда, а ещё — молодые и несмышлёные, вроде меня. В итоге я оказался младшим сотрудником переходной команды в центральноафриканской стране, которую здесь называть не стоит; мы пытались навязать новому туземному правительству как можно больше черт цивилизации в виде парламента, дисциплинированной армии, дипкорпуса и судебной системы.

Мы не слишком-то преуспевали. Институты, без которых британцы себе не мыслят цивилизованной жизни, для многих африканцев (и они не стеснялись мне этого объяснять) были чем-то вроде изысканных коробочек из-под печенья от «Фортнам-энд-Мэйсон», расписанных в японском стиле; они часто встречаются в африканских краалях, поскольку местные вожди и шаманы обожают туда свои талисманы складывать. Почти сразу посте прибытия стало ясно, что главнокомандующий армией недоволен темпами преобразований и никакой нужды в специальном обряде перехода к африканскому, то бишь его собственному, стилю управления не ощущает. Единственное, чего наша комиссия могла надеяться достичь, это эвакуировать из страны как можно больше британцев без кровавой бани.

Но даже это оказалось непростой задачей. Мы, люди молодые, насилу втолковывали пожилым плантаторам, что защищать их земли от конфискаций будет некому, что по законам нового государства им палку воткнуть некуда, что, как бы ни любили их слуги и работники, а лучше бы собирать пожитки, да так, чтобы в несколько маленьких фургонов всё поместилось. С другой стороны, приходилось успокаивать торговцев и алмазодобытчиков, заверяя, что при желании они вполне могут нажиться на закрытии границ, вот только результаты этого не поддаются надёжному прогнозированию.

Однажды вечером, сильнее обычного уверенный, что никому из британцев, за которых я отвечал, не удастся покинуть страну живым (и что они этого вряд ли заслуживают), я стоял в баре «Плантатор», недавно переименованном в клуб «Республика», потягивал джин с вермутом (тоник уже неделями не подвозили) и слушал мерный шелест вентиляторов. Завсегдатай из местных, с которым я был шапочно знаком, приветствовал меня взмахом руки; я кивнул и снова погрузился в свои мысли. Спустя миг он оказался рядом со мной.

— Извините, — сказал он, — можно вас отвлечь на минутку?

Выражение его лица было чрезвычайно комичным, а может, это мне так через пелену усталости показалось. Он терпеливо выждал, пока я перестану хохотать, и заговорил снова. Его звали Росси, и он много лет провёл в Африке, где брался за любую работу. Он был из тех англичан, которые не загорают до коричневого оттенка, а лишь до грязно-серого, глаза у него вечно слезились, веки воспалялись, больно смотреть было.

— Я к вам обращаюсь по просьбе одного человека, которому нужна ваша помощь, — сказал он наконец.

— Я помогу, чем смогу, — ответил я.

— Он тут давно живёт, в этой стране, — сказал он, — подзадержался, хочет покинуть.

— В такой ситуации оказались многие, — ответил я.

— Не совсем.

— Как его зовут? — сказал я, вытаскивая записную книжку. — Я передам в комиссию его обращение.

— В том-то и дело, — Росси придвинулся ко мне. На другом конце бара громко захохотала компания, состоявшая из огромного негра с очень чёрной, блестящей до синевы кожей — он был недавно произведён в ранг фельдмаршала, — и двух полковников, британцев, невысоких и тощих. Они смеялись в унисон с фельдмаршалом, хотя не так громко, как он, и зубы у них были не такие крупные и белые.

— Он сам хочет вам назвать своё имя, — произнёс Росси. — Я только передаю его сообщение. Он хочет увидеться с вами, поговорить с вами. Я сказал, что передам. И всё.

— Чтобы сказать нам?..

— Не вам. Не всем вам. Только вам одному. Вам одному.

Я отпил тёплой ароматной жидкости, но она застряла у меня в горле.

— Мне?

— Он меня попросил, — с нарастающим нетерпением сказал Росси, — чтобы вы к нему приехали и увиделись с ним. Это недалеко. Он хотел только с вами поговорить, ни с кем больше. Он сказал, чтобы я настоял на этом. Он сказал, чтобы вы приехали один. Он пошлёт своего слугу. Он сказал никому больше не говорить.

Я мог себе представить много причин, по которым человеку бы хотелось пообщаться с комиссией тет-а-тет, но ни одной — для разговора только со мной. Пожав плечами, я согласился. Росси, по впечатлению, тут же выбросил задание из головы, потёр красное лицо и заказал нам выпивку. Когда её принесли, мы уже обсуждали гениальный план имперских чинуш сделать молодую республику самодостаточной: ясно было, что ни хрена из этой затеи не получится.

Я тоже выбросил из головы эту просьбу — и так преуспел в том, что когда палящим безветренным днём туземный мальчуган разбудил меня, я потерялся в догадках, зачем.

— Ты вообще кто такой? Ты что в моём бунгало делаешь?

Он только смотрел на меня сверху вниз, словно тоже не представлял себе, с какой стати я перед ним нахожусь. Я перешёл на его родной язык, но тоже не добился ничего обнадёживающего. Наконец он отступил к двери, явно приглашая следовать за ним. Я так и поступил, с неприятным ощущением припоминая забытую обязанность. Он остановился снаружи, у моего «лендровера», всем видом показывая, что готов залезать в салон.

— Хорошо, — сказал я, — ну хорошо. — Я забрался на водительское сиденье. — Показывай дорогу.

От города ехать было около часа: низенькое бунгало, обшарпанное и старое, охряная дымка жаркого дня, небольшая табачная плантация, несколько пыльных голов скота. Я вылез из «лендровера», и он не поздоровался со мной, но остался стоять в тени на крыльце, совершенно неподвижно, как если б уже давно ждал там. Я приблизился к дому, и он отступил. Я вошёл, и он оказался спиной к москитной сетке, так что солнце подсвечивало фигуру сзади. Это, видимо, было осознанным выбором. Я видел, что он улыбается, странной и нетерпеливой улыбкой.

— Я долго ждал вас, — сказал он. — Я не стыжусь в этом признаться.

— Я приехал, как только смог, — ответил я.

— Понимаете ли, я ведь не мог наперёд знать, прибудете ли вы, — сказал он.

— Ваш мальчишка был весьма настойчив, — сказал я, — а до него этот Росси.

— Я имею в виду Африку. — Голос его был мягким, суховатым и беззаботным. — Здесь для этого причин с каждым годом всё меньше. Я часто размышлял. Фактически, мне кажется, и дня не прошло в этом году без таких раздумий. — Продолжая держаться спиной к подсвеченным снаружи окнам, он переместился к скрипнувшему плетёному диванчику и сел на край. — Вы хотите выпить, — произнёс он.

— Нет.

Комната была завалена бытовым мусором африканского фермера-холостяка: пустые жестянки из-под парафина, бутылки, инструменты, катушки, запчасти для двигателей. Он не глядя сунул руку за спину и заученным движением извлек бутылку.

— Я пытался рассуждать рационально, — сказал он, наливая из неё. - По мере того, как шло время и дела здесь ухудшались. Я преисполнялся уверенности, что башковитому молодому человеку тут делать нечего. И всё же я не мог знать наверняка. Не мог знать, посетит ли вас определённый импульс... откуда угодно. Я даже подумывал вам написать. Однако я понятия не имел, простимулирует вас это приехать или отвратит.

Я тоже сел. Я чувствовал холодный пот, проступающий на затылке и тыльных сторонах ладоней.

— Потом, — произнёс он, — когда я услышал о вашем приезде, я... честно говоря, испугался. Я не знал, что и думать. — Он сдул муху с ободка стакана; к напитку он не притрагивался. — Вы понимаете, тут какое дело, — продолжил он, — это противоречит правилам. Нам... мне и... нам с вами нельзя встречаться.

Наверное, он спятил, подумал я, и в то же мгновение меня захлестнуло чувство дежавю; я его всегда ненавидел, оно у меня вызывало кошмарные ощущения. Я с трудом собрался, чтобы ответить писано и непреклонно. Вытащил записную книжку и карандаш.

— Боюсь, я потерял нить беседы, — сказал я, надеясь, что это прозвучит резко. — Наверное, лучше было бы вам представиться.

— О, — протянул он, снова улыбнувшись безразличной улыбкой. — пожалуйста, оставьте этот самый трудный вопрос на потом.

Я испытал неожиданное абсурдное (насколько мне в тот момент представлялось) сочувствие этой чудаковатой развалине в облике человека, чьи глаза выдавали быстрый спокойный ум.

— Ну что ж, — отозвался я, — тогда начнём с другого, о национальности. Вы, как я понимаю, британский подданный.

— Гм, да.

— А доказательства у вас есть?

Он не ответил.

— Паспорт?

Нет.

— Военный билет? Свидетельство о рождении? Какие-нибудь другие бумаги?

Нет.

— Связи и знакомые в Британии? Родственники? Кто-нибудь, способный поручиться за вас, вытащить вас отсюда?

— Нет, — произнёс он, — никого нет. За исключением вас. Придётся вам это сделать.

— Ну, держитесь, — сказал я.

— Не понимаю, почему для меня это так важно, — сказал он, резко поднявшись и отойдя к окну. — Но я обязан. Я обязан вернуться. Я себе как представлю... умирать здесь, потом быть похороненным здесь, у меня душа в пятки уходит от ужаса. Я обязан вернуться. Хотя я и этого тоже боюсь.

Он отвернулся от окна, и в резком боковом свете позднего послеобеденного часа профиль его обрёл отчётливо знакомые черты.

— Скажите, мать и отец, ваши мать и отец, — проговорил он, — они живы?

— Нет, — ответил я. — Они умерли.

— Очень хорошо, — сказал он, — очень хорошо, — но казалось, что ему стало очень нехорошо.

— Тогда я расскажу вам мою историю.

— Да, лучше бы вам наконец обременить меня ею.

— Это долгая история.

— Неважно. — У меня возникло ощущение, что меня, подобно Синдбаду, поместили в обстоятельства, когда лучше слушать и держать при себе мнение насчёт собеседника, однако первые же слова ходячего призрака не оставили мне такого шанса.

— Меня зовут, — произнёс он, —Дэнис Уинтерсет.

За годы, имевшиеся в моём распоряжении для раздумий об этом, я пришёл к выводу, что он, скорее всего, говорил правду, и что импульс откуда-то (из предыдущей версии настоящего, из более раннего варианта этих обстоятельств) должен был оказывать давление на мою жизнь. Я выбрал министерство по делам колоний и оказался в Африке, да не просто в Африке, а в этой определённой стране: нет, никакая это была не случайность, как, стоило полагать, сказал однажды сэр Джеффри Давенант.

Долгие послеобеденные часы, там, куда я, вероятно, так или иначе прибыл бы в любом случае, я сидел и покрывался потом, слушая его повесть. Хотя, конечно, мне не сразу удалось прислушаться, слишком невероятно всё это было: встреча в Хартуме через несколько месяцев и несколькими десятками лет ранее в прошлом; Клуб за пределами систем отсчёта; аппаратура Лэста. Было похоже, что передо мною безумец, подчиняющий свои фантазии некоей непостижимой логике, бессмысленной, словно ревущий стрёкот насекомых снаружи. Я начал внимательно прислушиваться лишь после того, как стареющий плантатор, человек, возрастом превосходящий уже моего дедушку, поведал об одном своём... моём... нашем поступке детства, тайном, тривиальном и вместе с тем настолько постыдном, что даже сейчас не нахожу я в себе сил рассекретить его; и знать о том мог только Дэнис Уинтерсет.

— Итак, — произнёс он, потупясь, — итак, теперь вы мне наверняка верите. Вы меня выслушаете. Мир не таков, каким вы его мнили, но и не таков, каким мнил его я в вашем возрасте. Я расскажу вам, почему это так, и понадеюсь, что мой рассказ в череде себе подобных станет последним.

И тогда я узнал, как он очутился на дороге, ведущей к Грооте-Шууру, тем вечером в 1893-м (был он тогда, конечно, молодым человеком, двадцати трёх лет), с револьвером «Уэбли» в нагрудном кармане, тяжёлым, словно сердце; изумление и страх отягчали его так, что он буквально шатался. Тропический костюм, который он вынужденно надел, был чудовищно жарким: жилет и рубашка с жёстким воротничком, пробковый шлем, тяжеленный, словно корона. Подойдя к резиденции, он услышал устрашающий рёв львов из вольера: надо полагать, больших кошек в тот момент как раз кормили.

Дом был большой и неустроенный, видимо, совсем новый, деревья ещё не разрослись, лишённые аромата цветы — гортензия, бугенвиллея, канна — только начинали затягивать огромные пространства; несколькими десятками лет позднее, когда он в последний раз видел это здание, растительность буквально душила его в своих объятиях.

— Родс лично встретил меня у порога — так получилось, что он в тот миг как раз выходил на вечернюю прогулку, — и приветствовал, — сказал мой собеседник. — Мне кажется, больше всего в Сесиле Родсе впечатляла самая труднозаметная его черта: полное отсутствие самомнения. Был он наименее самовлюблён среди всех известных мне людей; не чужд показухи, но внутренне целостен, как только что снесённое яйцо, если прибегнуть к старой французской присказке.

«Дом в вашем распоряжении», сказал он мне. «Делайте всё, чего душа пожелает. Мы тут специально переодеваться к ужину не приучены; слишком многие гости привыкли в шортах разгуливать, сами понимаете. Кое-кто сейчас в большом зале в крикет играет. Не обращайте на них внимания».

Я мало что помню из событий того вечера. Я бродил по резиденции: огромные шкуры животных, тяжёлые тиковые балки, бронзовые канделябры. Я заглянул в библиотеку, полную специально отпечатанных и переплетённых классических трудов: Родс заказал их в книжном магазине «Хэтчардс». Все источники, на которые опирался Гиббон, когда составлял Историю упадка и разрушения Римской империи. Все до единого, по приказу Родса, были собраны здесь.

Ужин продолжался долго и в непринуждённой обстановке, присутствовали только мужчины: Родс не держал служанок. Бурное веселье и залихватские тосты по случаю успешного рейда в Матабелеленд и основания форта, новости о котором поступили лишь на той неделе; Родс во главе стола, однако, производил впечатление спокойное до меланхоличности, ибо многие его близкие товарищи участвовали в экспедиционной вылазке, и он по ним, вероятно, скучал. Я помню, как в одном эпизоде обсуждение перекинулось на Америку. Родс заметил, что если бы мы (он, конечно, говорил об Империи) не потеряли Америку, мир на земле был бы обеспечен навеки. С ним никто не спорил.

«Навеки», проговорил он. «Вечный мир».

И его бледные оматовевшие глаза увлажнились.

Я не помню, как справился с застольными разговорами, как поддерживал беседу на совершенно незнакомые мне темы. Возможно, помогало то, что я, по легенде, лишь недавно прибыл в Африку, хотя один из удальцов Родса, услышав от меня это заявление, с подозрением воззрился на мои загорелые руки.

Как только смог, я ускользнул с устрашающей вечеринки, которую затеяли было те, кто до сих пор не опьянел. Взмолившись об отдыхе, я добился того, чтобы мне показали мою спальню. Я стянул проклятую рубашку с воротничком и галстуком, что стоило мне известных усилий, и в одежде лёг на постель. Мне было тревожно и ужасно одиноко. Наверное, вы можете себе вообразить, о чём я думал.

— Нет, не думаю, что могу, — проронил я.

— Ах так? Ну что ж. Неважно. Я, вероятно, наконец задремал, поскольку, когда в какой-то момент после полуночи я открыл глаза, в дверном проёме маячила фигура, которой там прежде не было, Родс. Он держал в руке свечу.

«Вы спите?» мягко спросил он.

«Нет», ответил я. «Я не спал».

«Мне тоже не спится», сказал он. «Но я и без того сплю мало». Он сделал ещё шаг в комнату. «Вам бы стоило выйти наружу, посмотреть на небо», добавил он. «Зрелище впечатляющее. Когда подниметесь, скажете».

Я тут же встал и пошёл за ним. Он был без костюма и рубашки с воротничком, в тапках. Одна кнопка на широкой манжете расстегнулась, и я едва удержался, чтобы не застегнуть её. На чёрные и белые половицы холла ложились косые бледные блоки звёздного света, и в мерцании свечи казалось, что огромные головы чучел на стенах шевелятся. Я заикнулся насчёт размеров резиденции.

«Я так велел архитектору», ответил Родс. «Я попросил построить что-нибудь большое и простое, варварское, если угодно». Пламя свечи затанцевало перед ним. «Простое. Правда всегда проста».

Шахматный порядок половиц сохранялся до широких дверей веранды, ступа, как называли эту часть дома старые голландские поселенцы. В передней части ступа большие колонны разграфляли ночь на клетки звёздных скоплений, посаженных плотно и близко, точно виноградины. Издалека донёсся долгий, словно болезненный, вопль: пробудился лев.

Родс облокотился на парапет, выглянул на покрытые таинственным мраком склоны лужаек за ступом.

«Хорошие вести из Матабелеленда, от тех ребят», сказал он слегка завистливо.

«Да».

«Будем молить Бога, чтобы всякие беды обошли их стороной».

«Да».

«Замбезия», проговорил он спустя миг. «Как вам это?».

«Простите?»

«Я о названии страны, которую мы здесь построим. Страна за Замбези».

«Это неплохое название».

Он надолго замолчал. Небо налилось бледным пыльным зодиакальным свечением.

«В Лондоне должны будут сказать так», произнёс он. «Родс покорил для Империи страну крупней Европы, нам это не стоило и шести пенсов, но мы её сохраним, а Родсу останется участок шесть футов на четыре».

Голос его был лишён горечи. Он отвернулся от парапета и посмотрел на меня. На «Уэбли», нацеленный в него. Я умостил свою (дрожавшую) правую руку на левом предплечье и поднял перед собой.

«Зачем?» произнёс он. «Бога ради, зачем?».

«Взгляните», сказал я.

Он медленно отвёл от меня взгляд и снова повернулся. На лужайке, на расстоянии, которое в иллюзорном зодиакальном гнете, казалось, не превышало длинного прыжка, неподвижно стоял лев.

«Револьвер его не остановит», сказал я, «но отвлечёт. Если вы спокойно пройдёте в дверь за моей спиной, я смогу последовать за вами».

Родс попятился от парапета, не проявляя ни спешки, ни паники, и проследовал мимо меня в дом. Лев, казавшийся охряным в синем сумраке ночи, покосился на него с характерным львиным выражением тревожного одиночества и перевёл взгляд на меня. Мне померещилось, что я обоняю запах зверя. Я заметил движение в рощице за его спиной и подумал было, что лев этот мне тоже примерещился, или всё это происходит во сне, ибо он не обратил внимания на эти звуки: треск ветки, негромкий шум голосов. Однако спустя время он обернулся и взглянул туда. Я различил фигуру смотрителя зверинца в кавалерской шляпе и с ружьём, а ещё — негров с ловчими сетями и копьями: они проворно брали сбежавшего льва в кольцо. Я постоял ещё немного, держа его на прицеле, но в конце концов тоже отступит в дом.

В комнатах зажигается свет, слышались голоса: лев на лужайку не каждую ночь забредает. Родс стоял и смотрел, но не за окно, а на меня.

Испытывая глубокое смятение, я неловко засунул «Уэбли» в карман (я ведь знал, зачем мне его выдали изначально, а он — нет) и только после этого встретился взглядом с Родсом.

Я никогда не забуду выражения бледных глаз: экзальтация, изумление, граничившее с благоговением.

«Дважды за один день», проговорил он, «вы спасали меня. Вы, наверное, посланы ко мне. Я теперь уверен, что вы посланы».

Я стоял и смотрел на него, охваченный ужасом, которого, клянусь Богом, не хотел бы больше испытать никогда. Я понимал, что это означает: я упустил нужный момент, и возврата не было. Мир на мгновение раскололся, я и мои спутники провалились в трещину, в это место и время, а затем она сомкнулась надо мной бесшовно, бесследно. У меня никого и ничего не осталось; не осталось аппарата Лэста в отеле «Маунт-Нельсон»; не осталось Дружества, которое бы меня спасло, ведь я вычеркнул его из истории. Я был совсем один.

Родсу, конечно, ничего этого известно не было. Он прошёл через холл ко мне медленными шагами, точно паломник перед святыней, и вдруг обнял: крепкой медвежьей хваткой. А знаешь, что он сделал потом?

— Что он сделал?

— Он взял меня за плечи и отстранил на расстояние вытянутой руки. Он настоял, чтобы я задержался в доме. В общем, он предложил мне работу. Пожизненную, если таково будет мое желание.

— И как ты поступил?

— Я согласился. — Он осушил свой стакан и налил снова. — Я принял приглашение. Собственно, а куда мне было деваться?

На бунгало, в котором мы сидели, опускались густые сумерки, день торопился укрыть лицо своё от этой истории.

— Если не сложно, — проговорил я, — налей и мне тоже. Вот теперь я чувствую, что хочу выпить.

Он встал, отыскал второй стакан, вытащил оттуда ссохшийся трупик жука и наполнил из бутылки.

— Меня всегда поражало, — произнёс он, — как разум человеческий с молниеносной скоростью придумывает объяснения — вполне рациональные, но совершенно ошибочные — необъяснимым происшествиям; я неоднократно наблюдал этот процесс. Я тут же исполнился уверенности, что лев, сбежавший из Родсова зверинца, появился на лужайке у Грооте-Шуура в то самое мгновение, когда я попытался, но не смог себя принудить, убить Сесила Родса. Я всё ещё вижу того большого кота в бледном зодиакальном свете. И тем не менее я не уверен окончательно, так ли это было, или то всего лишь услужливо подсунутое моим мозгом объяснение тому, что объяснения иметь не может, немыслимому. Я удовлетворен объяснением (у меня была впереди вся жизнь, чтобы раздумывать на эти темы), что перехватить самого себя на пути в прошлое или будущее невозможно, что это враньё, выдумка Дружества ради сбережения себя от гибели, гибели, которая, однако ж, была неминуема.

— Но, — продолжил он, — мне иногда снится, как я лежу на постели в Грооте-Шууре, и ко мне входит человек, не Родс, но другой, человек в чёрном пальто и котелке, и я смотрю в его лицо, словно в прогнившее зеркало, и он рассказывает мне невероятные вещи.

А ещё я знаю, что львиного вольера в Грооте-Шууре не было. Родс хотел его обустроить, запланировал, но так и не осуществил этого намерения.

Летом того года Родс — жив-живёхонек — отправился в Пондоленд, чтобы добиться концессии от неуступчивого вождя по имени Сикгау. Дэнис Уинтерсет — тот, который мне рассказывал эту историю — сопровождал его.

— Родс вывел Сикгау на кукурузное поле, где мы предварительно, по его приказу, установили пулемёт Максима. Родс и вождь постояли мгновение на солнце, и Родс дал знак; мы несколько секунд обстреливали посевы из пулемёта и скосили большую часть кукурузы. Когда воцарилось молчание, вождь остался стоять недвижим. Родс мягко обратился к нему: «Видите? Вот это произойдёт с вами и вашими воинами, если вы продолжите создавать нам проблемы».

Мне такая стратагема показалась убедительной и, пожалуй, гуманной. Сработало. Впоследствии, однако, пришлось нам применять пулемёт Максима против людей, а не только посевов. Родс понимал, что матабеле так или иначе придётся усмирять, иначе все труды по созданию государства белых к северу от Замбези обессмыслятся. Мы нашли предлог вмешаться в свару матабеле с машона и вскоре развязали полномасштабный конфликт с матабеле. Туземцы сражались храбро, до ужаса храбро; они, в конце концов, были первоклассными воинами и не без оснований полагали, что натиску их копий никто в тех краях не сможет противостоять. Помню, как они накатывали на пулемёты волна за волной, а мы косили их, словно урожай кукурузы, они падали, и накатывала следующая атака. Сердце разрывается. Молишь, чтобы они это прекратили, не ходили больше в атаку, а они прут и прут. Снова и снова они накатывали, снова и снова мы косили их. О, эти озадаченные, смятенные лица. Никогда позабыть мне их.

И, Господи, какую чухню потом несли газетчики, славословили мужественную южноафриканскую полицию, выстоявшую под натиском многократно превосходящих разъярённых туземцев! Единственный, кто видел, как обстояли дела в действительности, — автор того идиотского стишка. Беллок, если правильно помню. Ну, ты должен знать. «В любых невзгодах выручает нас Максим, и ничего тем неграм не поделать с ним». Всё очень просто. Как любил говаривать Родс, правда всегда проста.

Он вытащил из кармана большой носовой платок и промакнул им лицо и глаза. Конечно, стояла жара, но мне показалось, что он плачет. Проливает слёзы лени.

— В той войне с матабеле я встретил доктора Джеймсона, — продолжал он. — Леандра Старра Джеймсона. Ни до, ни после не встречал я человека (а мне доводилось знавать многих хитроумных и извращённых людей), которого бы возненавидел так остро и с первого взгляда. Я, конечно, почти ничего о нём не знал; он был уже давно мертв и неизвестен в том году, каким его помнил я в своем бывшем прошлом, в единственной известной мне версии тех событий. Джеймсон проявил себя большим поклонником пулемёта Максима. Он захватил с собой несколько штук в трансваальский рейд 1896 года, рейд, повлёкший войну с бурами, уничтоживший репутацию Родса, положивший начало упадку Империи. И мне довелось это увидеть. Идиот.

К счастью, в самой той войне я участия не принимал. Я был на севере, помогал прокладывать железную дорогу Кейптаун-Каир. — Он усмехнулся, показалось даже, что сейчас расхохочется, но этого не произошло; он только снова утёр лицо. Такое впечатление, подумал я, словно он у меня на допросе и повествует обо всём этом под угрозой дыбы или избиения полицейской дубинкой. Если честно, я мечтал уже, чтоб он заткнулся. Но я не смел вымолвить и слова.

— Я возмещал недостаток инженерного опыта смутными воспоминаниями о том, когда и где однажды предстоит пролегать этой дороге. Телеграфная линия уже достигла Уганды; следующая остановка была намечена в Вади-Хайфе. С рельсами не так нее просто. Я стал кем-то вроде скаута, разведывал местность, вел переговоры с вождями. Пулемёт Максима мне в этом, безусловно, помогал. Я как следует освоился с этим оружием.

Повисло новое молчание, выдававшее очередной приступ внутренней борьбы. Мне представлялось, что он хочет, но не осмеливается, сказать: Я совершил то, чего не должен был совершать, а того, что должен был, не совершил.

— Родс заплатил пять тысяч фунтов либеральной партии, чтобы они не покидали Египта, ибо там его железную дорогу предстояло вывести к морю. Но потом, конечно, план всё равно развалился, и произошло это в Германской Танганьике. Никакой дороги из Кейптауна в Каир. Влияние Германии в мире усиливалось, немцам нужна была собственная империя. Родса это подкосило. К тому времени я сделался профессиональным железнодорожником. Несуществующая Угандийская железнодорожная компания с радостью наняла меня: я, знаешь ли, пользовался уважением среди негров... Наверное, каждая миля дороги, прокладываемая через джунгли к побережью, отмечена костями: чума крупного рогатого скота, лихорадка, набеги нанда. То и дело мы вешали захваченных воинов нанда на телеграфных столбах, в назидание остальным. Когда железная дорога пришла в Момбасу, я был уже пожилым человеком. А Сесил Родс умер.

Умер от старой сердечной хвори, которая, собственно, и заставила его податься в Африку. Он дышать не мог в ужасающе жаркое лето 1902 года; такой жары не помнили старожилы. Он бродил по комнатам Грооте-Шуура, пытаясь перевести дух. Лежал в сгущавшихся сумерках кабинета и не мог дышать. Его попытались переселить в приморский коттедж, поместили лёд между потолком и железной крышей, остужая воздух: весь день махали индийскими опахалами. Он вдруг решил, что возвращается в Англию. В Англии апрель, апрельские дожди. Холодная весна, казалось Родсу, исцелит его. Для него на борту лайнера компании «Р&О» оборудовали специальную каюту, с электровентиляторами, охладительными трубками и кислородными баллонами.

В день отплытия он скончался. Его погребли в Матобо, на месте, которое он выбрал сам. Лицом к северу.

Он выразил желание, чтобы героев матабельской войны погребли там вместе с ним. Я тоже мог бы там покоиться, но не думаю, что моё имя найдётся в списках участников конфликта. Я думаю, что моего имени в истории вообще не отмечено; ни в справочниках Угандийской железной дороги, ни в реестре постояльцев отеля «Маунт-Нельсон» за 1893 год. Я так и не отважился проверить.

Этого я не понял, хотя почувствовал холодную дрожь между лопаток.

Он пояснил, что Исходную Ситуацию нельзя вернуть, но можно примерно восстановить, ведь один за другим приходили моменты, когда Дружество должно было вмешаться — и не вмешивалось. Исходная Ситуация секунда за секундой восстанавливалась, и все его приключения в прошлом уходили в область неистории, пока новое будущее опережающими темпами затирало его старое прошлое.

— Попытайся представить, каково мне было, — сказал он, понизив голос до шёпота от усталости и тоски. — Всем прочим кажется, что время идёт себе, ну, и идёт своим чередом, история марширует вперёд. Но для меня всё иначе. Противоположность кошмара, от которого пробуждаешься в холодном поту, с облегчением осознав, что катастрофы не случилось, рокового шага удалось избежать; я видел, как реальный мир постепенно замещается другим, кошмарным, который все принимали за реальность, покуда не осталось ни чего ни в прошлом, ни настоящем, что было мне знакомо, и я не оказался в положении вестника к Иову: и спасся только я один, чтобы возвестить тебе^{6}.

8 марта 1983

Я снова вижу сон про лес, растущий в море: сон без людей и событий, вообще без чего бы то ни было, кроме исполинских дендритов, огромных масс опали, недвижимых бесприливных вод, простреленных солнечным светом, но затемнявшихся до полной непроглядности глубоко внизу. Кажется, что там снуют стайки рыб или птиц, поскольку листва от чего-то едва заметно колышется; в остальном же — тотальная неподвижность.

Ортогональная логика отвергает такую концепцию, но я не устаю верить, что моему настоящему во времени предшествуют иные настоящие и будущие. Становясь старше, я начинаю инкорпорировать переживания, свойственные мне в старшем возрасте среди прошлых и будущих, ныне устаревших; такое впечатление, что в абсолютном времени я постоянно гонюсь за собой самим, в мнимых временах, произрастающих из основного, собираю подобные грёзам воспоминания о жизнях, какие довелось мне там прожить. Где-то Бог (я постепенно уверовал в Бога, а как иначе?) выстраивает эти вселенные в ряд, следит за тем, чтобы события их совершались в нужной последовательности, так, что сотворённая последней ощущается последней и, значит, таковой пребывает, где бы я в ней ни находился.

Я помню (мне сейчас гораздо больше лет, чем ему тогда) угандийскую железную дорогу, стрелы нанда и многочисленные жертвы. Я помню обшарпанную библиотеку и угольный камин, энциклопедию, напечатанную в другой орфографии, и лакея у двойных дверей.

Я полагаю, что в конце концов, если мне будет суждено прожить достаточно долго, не останется у меня никаких воспоминаний, кроме как о лесе, растущем из моря. Это конечный пункт: нечто невероятно странное и в то же время абсолютно неизменное, недоступное для пресуществления всего, что когда-либо существовало.

В конечном счёте я его сам оттуда вытащил, бросив службу в комиссии: без меня он бы не справился, сам бы не пересёк границу, человек без документов, человек несуществующий. И в тот самый момент, когда мы мчались по Судану мимо Вади-Хайфы, англо-французский экспедиционный корпус захватил Порт-Саид. Суэцкий кризис, последний отчаянный спазм Империи, развивался неминуемым своим чередом. Неминуемым. Я раньше не прибегал к этому слову.

Когда мы достигли канала, израильтяне уже оккупировали восточный берег. Аэродром в Исмаилии напоминал голубятню: значительную часть египетских военных самолётов подбили, они кружились и разлетались по причудливым траекториям, точно погибшие в бурю птицы. Мы не могли найти ни одного, который бы согласился нас взять. Он замкнулся в себе, взирал на окружающее широко распахнутыми глазами, потерял дар речи, проку от него не было никакого. Мне казалось, что всё происходит во сне, по сюжету которого у меня вдруг образовался прежде незнакомый брат-идиот, и теперь я его на себе таскаю.

Однако лишь в таком переполохе и смятении, как мне кажется, и было возможно выполнение моей задачи. Столько британцев вокруг Порт-Саида шастало или слонялось по нему, без дела, с полуофициальными и неофициальными заданиями, что наше появление прошло незамеченным. Мы блуждали в дыму и пыли известного своей вонючестью порта, как два грязных призрака, призраки в призрачном городе на отступавшей границе призрачной Империи. Под ногами постоянно хрустело битое стекло.

Мы проникли на старый нефтяной танкер, приписанный к отплывавшему восвояси флоту вторжения; этот последний не добился ничего, кроме, по всей видимости, окончательного падения Британской империи в Африке. Он стоял на верхней палубе танкера и молча смотрел, как удаляется город. Однажды он рассмеялся сухим весёлым смехом, и я подумал, что такой шум, верно, издают мёртвые, если верить Гомеру. Я поинтересовался причиной.

— Мне вспомнилось, как я в прошлый раз покидал Африку, — ответил он. — День был похож на этот. Очень похож. Такая же хорошая погода, такое же море. Но больше ничего общего. Ничего общего. — Он с улыбкой обернулся ко мне и поднял воображаемый фужер.

— Конец эры, — произнёс он.

10 марта 1983

Моя хроника начинает вырождаться в дневник. Этим утром я замечаю в «Таймс» упоминание о продаже единственного известного экземпляра «Розовой Гвианы» 1856 года, за сумму гораздо меньшую оценочной стоимости. И консорциум продавцов, и покупатели предпочли не разглашать своих имён. Перед моим мысленным оком эта заметка вспыхивает, словно молния.

Я понимаю, что теперь нет смысла полагать, будто эта история последняя, что бы я себе ни воображал, на что бы он ни надеялся тогда, в Африке. И вправду, какой резон ей быть последней даже в этой хронике? Какой резон миру, печальному миру, в котором она разворачивается, быть последним в череде всех прочих? Вовсе никакого, или, точнее, не больший, чем предварять их. Вероятно, это если и полезно, то лишь для повествовательных целей. Вероятно, мы, как и Бог, без нарратива себя не мыслим.

За годы после возвращения из Африки мы время от времени виделись; он не умер так скоро, как, нам обоим казалось, должен был. Он обычно сам меня искал, чтобы занять немного денег; он жил на пособие и на африканские сбережения, то есть достаточно скромно. Я поил его чаем и слушал рассказы. Он появлялся в условленном месте, всегда одетый в потрёпанное армейское пальто; оно ему не подходило, как и очки или вставные зубы, которые ему имплантировали в социальной клинике службы здравоохранения. Мне думалось, что он ужасно одинок. Я знаю, что так оно и было.

Мне помнится наша последняя встреча, в кафе «Лайонс» напротив Мраморной арки. Меня, конечно, уволили из министерства колоний, поскольку я себя дискредитировал; я устроился преподавателем на подготовительные курсы в Холборне, надеясь, что со временем подвернётся работа получше (не подвернулась; недавно я дослужился там до директора, за эти годы не изменилось ничего, кроме преобладающего цвета кожи студентов).

— Меня продолжает преследовать странное видение, — сказал он тогда. — Мне мерещатся члены общества вокруг большого стола в обеденном зале исполнительного комитета, но не такие, какими были в тот раз, а больше похожие на мисс Хэвишем, ну, помнишь, у Диккенса; ростбиф давно заветрился, серебро потемнело, шторы прогнили, а члены общества всё сидят в креслах, мёртвые или с ума сошедшие, вечерние костюмы в пыли, портвейн в бокалах высох. Хантингтон. Давенант. Временный президент.

Он помешивал сахар в чайной чашке (он любил ужасно сладкий чай, как, собственно, и я).

— Ты знаешь, неправильно полагать, что Клуб находился на перекрёстке вероятностей, там, где сплетались множественные реальности. Будь это так, задача членов Клуба стала бы тривиальной или чудовищно сложной, а может, сочетала бы эти свойства: генерация бесконечных новых вселенных, пока не найдётся подходящая. Нет. Это мы и такие, как мы, обитаем во всех мыслимых неисчислимых мирах. Они же были подобны человеку, стоящему на Северном полюсе: куда ни глянь, везде юг. Они обозревали единственную, всеохватную реальность, которую хотели — нет, обязаны были, в согласии со своим представлением — улучшить, сделать счастливей, освободить от известных им жестокостей. Что ж, они были ограничены интеллектуально, если не в возможностях творить добро или зло. Они не совершали того, что следовало бы совершить, но то, что они надеялись нам принести, не заслуживает определения омерзительного. Зверства, наблюдавшиеся ими, были реальны. Любой бы на их месте попытался нас уберечь; так мать выхватывает из пламени пожара непослушного ребёнка. Их нужно простить. Их нужно простить.

Я наблюдал, как он удаляется за угол Гайд-парка. Он шел с раздражающей медленностью, как суждено в своё время и мне; осеннее воскресенье выдалось дождливым, а его боли — сильными. На углу Гайд-парка он остановился, и мне показалось, что дальше у него нет сил идти; но потом я увидел, как он изучает монумент, установленный там. Он подошёл ближе, чтобы прочесть табличку.

Я сам не единожды задерживался перед этой заброшенной скульптурой. Это статуя царя Давида в облике юноши, совсем мальчика, памятник пулемётным расчётам Первой мировой войны. Наверное, кто-то долго ломал себе голову над тем, как лучше увековечить оружие, навеки изменившее ход войн; казалось, что в данном случае уместна цитата с религиозным оттенком, и такая цитата в Библии была найдена. Под статуей обнаженного паренька — слова из книги Царств^{7}:

Саул победил тысячи, а Давид — десятки тысяч.

Он стоял под дождём в пальто не по размеру, глядя на эти слова, словно перечитывал их опять и опять, и мелкая морось стекала по его щекам, смешиваясь со слезами.

Саул победил тысячи. а Давид — десятки тысяч.

Я никогда больше не видел его и не искал встречи с ним. Я не думаю, что его бы удалось разыскать.

Основным побуждением и источником многих деталей для меня послужили второй и третий том захватывающей хроники взлёта и падения Британской империи от Ян Моррис, Pax Britannica (1968) и Прощайте, трубы! (Farewell the Trumpets, 1978). Надеюсь, она простит автору допущенные вольности и примет благодарность за увлекательные часы, которые он провёл в блужданиях по миру, превосходящему фантастичностью любые его изобретения.

История смерти Родса и многие детали его характера и манеры разговора почерпнуты из элегантной и незаслуженно забытой биографии Родса, написанной Сарой Гертрудой Миллин (Лондон, 1933).

История о Родсе в Пондоленде и другие, более вольные сведения, почерпнуты из книги Джона Эллиса Общественная история пулемёта (The Social History of the Machine Gun, 1975).

За убедительный анализ возможностей и ограничений того, что я назвал ортогональной логикой, и вообще за его заразительный энтузиазм в разработке понятий автор благодарит Боба Чэзелла (привет, Боб!).