— Ой, да уберите вы от меня эту гадость! — хрипло пробормотала я, пытаясь оттолкнуть от себя руку, которая настойчиво совала мне под нос нашатырь.

Никогда не понимала этой дурацкой привычки чуть что — сразу под нос эту вонь совать. И где только нашли? До медпункта, что ли, сбегать успели?

Эти все промелькнуло в голове за доли секунды, а потом мир взорвался многоголосым гомоном толпы, какой-то сюрреалистичной смесью запаха лошадиного пота и блинов и обжигающим морозным воздухом, врывающимся в легкие.

Твою ж дивизию… Что за?..

— Барышня! Варвара Федоровна! Голубушка, очнитесь!

Причитания и руки, которые трясли меня, как тряпичную куклу, заставили резко распахнуть глаза. Нет. Я не в типографии.

Я увидела небо. Совсем по-весеннему голубое, бесконечное небо с белыми пушистыми облаками на нем. И на его фоне — испуганное лицо женщины в сбившемся платке.

— Жива, милая моя, жива! — пробормотала она и снова попыталась сунуть мне под нос вонючую гадость.

Я перехватила ее руку. Пальцы не слушались, были чужими, тонкими, в какой-то дурацкой перчатке с обрезанными пальцам, но хватка вышла железной. Рефлекс.

— Убери, — прохрипела я. — Хватит.

Голос тоже был чужим — слабым, чересчур нежным даже сквозь сухой хрип. Я попыталась приподняться, только тело не слушалось. Все болело так, словно меня пропустили через фальцевальную машину. В глазах поплыли разноцветные круги, а уши заложило.

Фырканье коней и звон бубенцов доносились словно через слой ваты. Руки увязли в противном месиве из снега и грязи. К горлу подступила тошнота.

Что за чертовщина творится в моей голове и вокруг?

— А ну разойдись! — приказ прокатился по толпе так, что она тут же отхлынула.

Только женщина, что трясла меня, осталась рядом.

А голос-то низкий, бархатный, но с такими металлическими нотками, от которых по спине побежали мурашки не то страха, не то гнева. Ему бы аудиокниги озвучивать — век бы слушала.

Я подняла голову, чтобы увидеть его обладателя и, как это обычно бывает, разочароваться, что внешность не соответствует голосу, но… В этот раз все соответствовало.

Высокий, широкоплечий, затянутый в шинель с золотыми эполетами. Жесткая линия челюсти, раздраженно сжатые губы и глаза цвета горького шоколада с пронзительным холодным взглядом.

Я даже успела подумать, что он так и будет смотреть на меня. Но он с жестом плохо скрываемого раздражения поправил перчатку на правой руке, наклонился и, подхватив под локоть, рванул меня вверх с такой легкостью, будто я ничего не весила. Тут же отпустил, брезгливо отстраняясь от моих испачканных в снегу юбок.

В этом жесте не было ни грамма сочувствия — лишь холодная офицерская повинность.

— Ох, Варвара Федоровна, как же вы меня напугали! — снова запричитала женщина, отряхивая мою промокшую насквозь юбку. — Ох, батюшки, а бумаги-то! Все бумаги промокли!

Я оторвала взгляд от мрачных карих глаз и увидела россыпь из чуть желтоватых, уже пропитавшихся талой водой листов. В груди сжался тугой узел тревоги. Важно. Это было мне очень важно и очень срочно. А теперь будто бы все погибло.

Эти мысли подтолкнули меня кинуться собирать, но незнакомец своими словами заставил остановиться.

— Вам следовало бы смотреть под ноги, сударыня, а не бросаться под копыта моих лошадей, — произнес он. — Хотя что взять с очередной провинциальной дурочки, разомлевшей от ярмарочного веселья?

И столько в его голосе было снисходительного пренебрежения… Словно он разговаривал не с разумной женщиной, а с ребенком малым.

Всю жизнь этого не переносила. Всю жизнь я заставляла считаться со мной. И как с коллегой, и как со специалистом, и как с начальством.

— Знаете что… — я распрямилась и подняла подбородок, но все равно приходилось смотреть на него снизу вверх. — Если вы несетесь здесь галопом, то риск наехать на кого-то — это исключительно ваша недоработка планирования маршрута.

Генерал замер. Его брови — темные, разлетом — поползли вверх. В глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, словно заговорил его конь.

— Варвара Федоровна, да что же вы… — чуть слышно охнула рядом женщина, а потом загородила меня собой и поклонилась военному: — Простите барышню, ваша милость, она не в себе совсем, уж третий день мается…

Ноги дрожали, корсет — матерь божья, на мне корсет! — впивался в ребра, мешая дышать, но я отодвинула несчастную.

— Дуня, — имя всплыло в голове само собой, но я точно знала, что оно правильное. — Собери бумаги.

— Так ведь же…

— Все, собери. Посмотрю, что уцелело, — твердо приказала я.

В голове все еще крутилось: «Срочно. Важно. Иначе — беда».

Разберусь.

Военный смотрел на меня, я смотрела на него. Он не был красив слащавой красотой домашних мальчиков. Тут чувствовалась сталь и порода, от него исходила мужская сила хищника. Уверенность, которая не требовала подтверждения.

Он наклонился и поднял листок, что ближе всего лежал к его кожаному сапогу. Кажется, уголок его рта дернулся, когда он увидел то, что там было написано.

— Вы дерзки, — наконец произнес он. Голос стал тише, в нем прорезалась язвительная усмешка. — И, очевидно, не в себе. Идите домой, сударыня. Выпейте успокоительных капель да займитесь вышивкой… Расчеты — это не женское дело. Оставьте их тем, кто понимает в цифрах.

Он протянул мне листок, а сам развернулся на каблуках, резво запрыгнул в сани.

— Трогай! — рявкнул он кучеру, и толпа расступилась, давая им дорогу.

Сани рванули с места, взметнув фонтан снежной крошки, которая больно хлестнула меня по щеке. Сердце колотилось где-то в горле, пока я в бешенстве смотрела вслед наглецу.

Только когда сани скрылись за поворотом, я посмотрела на разбухший лист бумаги с расплывающимися буквами. И в голове щелкнуло.

Чужие воспоминания накатили лавиной, заставив меня схватиться за голову от мелькающих картинок.

— Идемте, Варвара Федоровна, — Дуня приобняла меня за плечи, словно пытаясь защитить от глаз толпы. — Идемте домой. Не стоило вам никуда выходить. С такими переживаниями-то… Идемте.

Ярмарочные гуляки, лотки с блинами и леденцами — все проплывало мимо, потому что я пыталась понять: кто я?

Долги. Отец, лежащий с перекошенным лицом. Типография, которую дядя Карл хочет переделать в кабак. Я — Варвара Лерхен. Нет, я — Марина, технический директор…

Черт! Две реальности столкнулись. Работа без выходных. Ответственный заказ, а потом… этот невыносимый нашатырный запах.

Дуня вела меня, поддерживая под локоть, и, слава Богу, молчала. Что я понимала: это примерно век девятнадцатый, родная Россия. Уж занесло, так занесло!

Мы свернули с шумной галдящей улицы на широкую, но более тихую, мощеную булыжником и покрытую коркой льда. Немецкая.

У дубовых ворот одного из двухэтажных домов Дуня остановилась и открыла передо мной калитку.

Было слишком тихо. Типография не работала. И мне, то есть Вареньке, это было непривычно до дрожи. Потому что означало, что все плохо.

— Осторожнее, барышня, ступенька скользкая.

Она впустила меня в переднюю, как маленькой помогла раздеться и переобуться.

— Папенька наверху, — тихо сказала Дуня, снимая с меня промокший платок. — Ваш дядюшка велел не беспокоить, сказал, доктор нужен, да платить нечем… Сказал, к вечеру за батюшкой послать. Исповедовать. Говорит, недолго ему…

— Замолчи! — резко оборвала ее я.

Дуня аж отшатнулась.

— Нечего его хоронить раньше времени, — твердо произнесла я. — Где это видано, чтобы на враче деньги экономить? Будет здоровье, будут новые заработки. Жив еще.

Руки дрожали, но не от холода — от внезапно нахлынувших эмоций. Взгляд упал на приоткрытую дверь кабинета. «Ваш дядюшка велел…» Мой дядюшка слишком рано почувствовал власть.

В бумагах, зажатых в пальцах, были расчеты отца, какие-то инструкции к новому типографскому станку, который так и не успели запустить. А еще — прошение.

Варенька очень спешила попасть на прием к губернатору, пока дядя не сделал свой ход. А он уже собирался, она это точно знала.

Не вышло.

Я прошла через переднюю и толкнула дверь в отцовский кабинет. Здесь пахло старой бумагой и табаком. Знакомо.

Только теперь в нос ударил запах дорогого мужского одеколона, которым отчаянно пытались перебить кислый духан мужского пота.

На папином кресле, развалившись, сидел «дядюшка» Карл и лениво рассматривал бумаги. Его вытянутое лицо украшала самодовольная улыбка, а на длинном орлином носу в солнечных лучах, падающих через незашторенное окно, поблескивало пенсне.

Пальцы сжались, сминая и без того пострадавшие листы в моих руках. Уже тут, гад.

Он окинул меня взглядом, зацепившись за мокрое платье и листы в руках.

— Ах, Варварушка, голубушка! — слащаво произнес он. — Что же с вами произошло? Ай-яй-яй! А все почему? Потому что не по статусу юной девушке заниматься вот этими всеми скучными делами. И не по уму.

Еще один, который мерит соображалку по половому признаку. Впрочем, какие времена, такие и нравы.

— Давайте же не будем никого мучить — ни вас, ни меня, ни… батюшку вашего. Вот бумаги на опеку, — он придвинул ко мне несколько листов, лежащих на столе. — Просто дайте согласие — и будет вам счастье.

Дорогие читатели!

Спасибо, что вы со мной. Надеюсь, это путешествие будет вам так же интересно, как и мне (кто бы мог подумать, что это так увлекательно — смотреть, как набирают шрифты и печатают вручную или на цилиндровых машинах⁈)

Какие-то интересные моменты, раскопанные в ходе подготовки истории (а приходится ковыряться достаточно много — и в обычаях, и в планировках городов, и в каких-то других моментах), а также референсные здания или людей я буду выкладывать в своем телеграм-канале Адриана Дари|Будни на писательской даче

А пока хочу познакомить вас с героями.

Марина, а ныне Варвара Федоровна (фон) Лерхен

1) В прошлой жизни ее за глаза называли «Типографским инквизитором»

2) Обожает запах типографской краски и (унаследовано от восприятия Вари) лавандового масла

3) Удивительно, но ей нравится корсет

Николай Алексеевич Вранов

1) Для него существует либо «выполнено», либо «провалено». Среднего не дано

2) Даже в лютый мороз Вранов умывается исключительно ледяной водой.

3) Носит в кармане пуговицу с шинели денщика, который спас ему жизнь. Ценой собственной

Как у него все просто. «Подпиши — и будет счастье». Лжец.

Я не сомневалась, что устроить папенькину смерть ему после этого было бы легче легкого. А что ждало бы саму Вареньку? Улица? Какой-нибудь дом призрения? Или, может, Карл и из этого постарался бы получить выгоду: продать замуж кому-нибудь по сговору — и все. А ведь выставил бы как это как «заботу о будущем племянницы».

Тьфу.

Я точно не знала ответы на эти вопросы — не настолько хорошо я учила историю (а, оказывается, зря!). Но сдаваться? Подписывать все, что мне подсовывают — ну и не настолько я дурочка.

К тому же в памяти очень вовремя всплыл один случайно подслушанный разговор отца и Карла.

— Карл, типография — это не просто станки! Это обязательства! Это творчество! Это… будущее, в конце концов, — возмущенно убеждал Фридрих, отец Вареньки, своего брата. — А ты — кабак! Да как у тебя только язык поворачивается такое говорить про дело нашего отца?

— Брось! Ты посмотри, до чего тебя довело это дело, — возражал Карл. — И выгоды? Пшик! Кому нужно твое будущее в нищете? Ты можешь даже ничего не делать. Просто подпиши доверенность. Я всё устрою. Моя идея принесет нам состояние, а этот металлический лом…

Я даже от одного воспоминания чуть не захлебнулась возмущением. Станки Кенига — чуть ли не самое уникальное изобретение со времен самого Гутенберга. А Карл говорил про металлолом! Хотя тоже наверняка лукавил — станки можно было бы продать по хорошей цене.

А ведь тогда папенька поступил мудрее — он оформил генеральную доверенность на ведение дел типографии на Варвару. До которой руки свои загребущие дядя дотянуть не может — она в сейфе английского изготовления, а ключик — у меня на шее. Умно, Варвара Федоровна.

— Варвара, — нетерпеливо окликнул меня гад, когда понял, что я не собираюсь, восхваляя его, ставить свою подпись. — Чего ждешь?

— Я не подпишу, — твердо ответила я.

На продолговатое, противно оплывшее лицо Карла наползла тень.

— Подпишешь, — прошипел он, поднимаясь и опираясь руками на столешницу. — Посмотри на кого ты похожа! Простая девка, а не баронесса. И ты хочешь управлять делом?

— Да, — даже не моргнув глазом сказала я. — И я буду это делать. По генеральной доверенности от моего отца, хозяина типографии.

— Твой отец недееспособен, а ты — баба, да еще и несовершеннолетняя! А доверенность его теперь — филькина грамота, — начал выходить из себя Карл, отчего у него сильнее стал проскальзывать немецкий акцент. — Любой суд признает, что он был не в себе, когда давал власть девчонке. Я здесь хозяин! Я уже говорил с полицмейстером.

— Угрожаете, дядюшка? — мысленно досчитав до десяти, спросила я. — Доверенность заверена у нотариуса, который будет свидетельствовать вменяемость отца на тот момент. Это было до болезни. Дату не перепишешь. Суды могут длиться месяцами. А если начнете оспаривать — я потребую аудита всех ваших счетов за последние три года. Для подтверждения вашей благонадежности.

Конечно, я блефовала. Ткнула пальцем в небо.

Но иногда самое главное говорить уверенно, а такие, как этот Карл, которому наверняка было что скрывать, додумывают за тебя. И это прекрасно.

— Ну смотри, племянница. Когда придут кредиторы, я посмотрю, как ты будешь платить им своими красивыми глазками, — прошипел дядюшка, обошел стол и опустил свой длинный узловатый палец на документы, что подпихивал мне. — И это будет твоим единственным шансом.

— Будет день — будет пища, — не сводя взгляда с дяди, произнесла я. — Вы что-то хотели еще?

Пенсне чуть не свалилось с его носа, когда Карл мотнул головой. Дверь захлопнулась. А мне оставалось только с облегчением вздохнуть.

Первый раунд за мной. Хотя нет, вероятнее всего, это была только разминка.

Я нащупала рукой ключ. Варенька не доставала доверенность, даже не смотрела на нее. У девушки была копия, простая, без печатей, которая вместе с остальными побывала в снежной каше. Саму доверенность Варя не решилась нести к губернатору, решив доставать ее только в самом крайнем случае.

И правильно сделала, тут я ей была благодарна, иначе мне пришлось бы с ней попрощаться.

Подошла к окну — оно выходило как раз на улицу. Карл даже толком не застегнулся, просто накинул свое пальто и выскочил на крыльцо. Он раздраженно огляделся, перепрыгнул через две ступеньки и поймал пролетку.

Я заябко поежилась. В доме топили плохо — экономили дрова, а платье, на котором снег окончательно растаял, впитался и просочился к нижним юбкам, облепляло ноги. И это точно не согревало.

Надо было идти наверх, переодеваться. Да только проходить пришлось бы мимо лежачего отца. И я все еще искала в себе силы на это. В груди болезненно сжимался ком, мешая дышать. Это было хуже, чем разговаривать с Карлом. Мне нужно было встретиться с моими собственными кошмарами.

Поэтому задержалась у окна, глядя на веселье гуляющих. Попыталась отвлечься.

Стекло было неравномерным, с пузырьками и утолщениями. В воспоминаниях Варвары яркими пятнами были моменты, когда лучи солнца, распадаясь на этих дефектах, рисовали разноцветные круги на ковре в кабинете отца. Улыбка сама появилась на моих губах, а потом тут же пропала.

Варенька очень любила отца, поэтому непрестанно молилась за его здоровье. Только вот одними молитвами после инсульта не поможешь.

Я подошла к столу, чтобы смять и вышвырнуть в мусорную корзину и хоть так выместить свою злость на Карла. Но взгляд, скользнув по идеальному, немецкому порядку отца, зацепился за наскоро сверстанный лист и приколотую к нему записку.

Пробежавшись глазами по тексту, я не поняла, радоваться мне или плакать. У типографии был заказ.

Как у него все просто. «Подпиши — и будет счастье». Лжец.

Я не сомневалась, что устроить папенькину смерть ему после этого было бы легче легкого. А что ждало бы саму Вареньку? Улица? Какой-нибудь дом призрения? Или, может, Карл и из этого постарался бы получить выгоду: продать замуж кому-нибудь по сговору — и все. А ведь выставил бы это как «заботу о будущем племянницы».

Тьфу!

Я точно не знала ответы на эти вопросы — не настолько хорошо я учила историю, а, оказывается, зря! Но сдаваться? Подписывать все, что мне подсовывают — ну и не настолько я дурочка.

К тому же в памяти очень вовремя всплыл один случайно подслушанный разговор отца и дяди.

— Карл, типография — это не просто станки! Это обязательства! Это творчество! Это… будущее, в конце концов! — возмущенно убеждал Фридрих, отец Вареньки, своего брата. — А ты — «кабак»! Да как у тебя только язык поворачивается такое говорить про дело нашего отца?

— Брось! Ты посмотри, до чего тебя довело это дело, — возражал Карл. — И выгоды? Пшик! Кому нужно твое будущее в нищете? Ты можешь даже ничего не делать. Просто подпиши доверенность. Я все устрою. Моя идея принесет нам состояние, а этот металлический лом…

Я даже от одного воспоминания чуть не захлебнулась возмущением. Станки Кенига — чуть ли не самое уникальное изобретение со времен самого Гутенберга. А Карл говорил про металлолом! Хотя тоже наверняка лукавил — станки можно было бы продать по хорошей цене.

А ведь тогда папенька поступил мудрее — он оформил генеральную доверенность на ведение дел типографии на Варвару. До которой руки свои загребущие дядя дотянуть не может — она в сейфе английского изготовления, а ключик — у меня на шее. Умно, Варвара Федоровна.

— Варвара, — нетерпеливо окликнул меня гад, когда понял, что я не собираюсь, восхваляя его, ставить свою подпись. — Чего ждешь?

— Я не подпишу, — твердо ответила я.

На продолговатое, противно оплывшее лицо Карла наползла тень.

— Подпишешь, — прошипел он, поднимаясь и опираясь руками на столешницу. — Посмотри, на кого ты похожа! Простая девка, а не баронесса. И ты хочешь управлять делом?

— Да, — даже не моргнув глазом сказала я. — И я буду это делать. По генеральной доверенности от моего отца, хозяина типографии.

— Твой отец недееспособен, а ты — баба, да еще и несовершеннолетняя! А доверенность его теперь — филькина грамота, — начал выходить из себя Карл, от чего у него сильнее стал проскальзывать немецкий акцент. — Любой суд признает, что он был не в себе, когда давал власть девчонке. Я здесь хозяин! Я уже говорил с полицмейстером.

— Угрожаете, дядюшка? — мысленно досчитав до десяти, спросила я. — Доверенность заверена у нотариуса, который будет свидетельствовать вменяемость отца на тот момент. Это было до болезни. Дату не перепишешь. Суды могут длиться месяцами. А если начнете оспаривать — я потребую аудита всех ваших счетов за последние три года. Для подтверждения вашей благонадежности.

Конечно, я блефовала. Ткнула пальцем в небо.

Но иногда самое главное говорить уверенно, а такие, как этот Карл, которому наверняка было что скрывать, додумывают за тебя. И это прекрасно.

— Ну смотри, племянница! Когда придут кредиторы, я погляжу, как ты будешь платить им своими красивыми глазками, — прошипел дядюшка, обошел стол и опустил свой длинный узловатый палец на документы, что подпихивал мне. — И это будет твоим единственным шансом.

— Будет день — будет пища, — не сводя взгляда с дяди, произнесла я. — Вы что-то хотели еще?

Пенсне чуть не свалилось с его носа, когда Карл мотнул головой. Дверь захлопнулась. А мне оставалось только с облегчением вздохнуть.

Первый раунд за мной. Хотя нет, вероятнее всего, это была только разминка.

Я нащупала рукой ключ. Варенька не доставала доверенность, даже не смотрела на нее. У девушки была копия, простая, без печатей, которая вместе с остальными побывала в снежной каше. Саму доверенность Варя не решилась нести к губернатору, решив доставать ее только в самом крайнем случае.

И правильно сделала, тут я ей была благодарна, иначе мне пришлось бы попрощаться с важным документом.

Подошла к окну — оно выходило как раз на улицу. Карл даже толком не застегнулся, просто накинул свое пальто и выскочил на крыльцо. Он раздраженно огляделся, перепрыгнул через две ступеньки и поймал пролетку.

Я зябко поежилась. В доме топили плохо — экономили дрова, а платье, на котором снег окончательно растаял, впитался и просочился к нижним юбкам, облепляло ноги. И это точно не согревало.

Надо было идти наверх, переодеваться. Да только проходить пришлось бы мимо лежачего отца. И я все еще искала в себе силы на это. В груди болезненно сжимался ком, мешая дышать. Это было хуже, чем разговаривать с Карлом. Мне нужно было встретиться с моими собственными кошмарами.

Поэтому задержалась у окна, глядя на веселье гуляющих. Попыталась отвлечься.

Стекло было неравномерным, с пузырьками и утолщениями. В воспоминаниях Варвары яркими пятнами были моменты, когда лучи солнца, распадаясь на этих дефектах, рисовали разноцветные круги на ковре в кабинете отца. Улыбка сама появилась на моих губах, а потом тут же пропала.

Варенька очень любила отца, поэтому непрестанно молилась о его здоровье. Только вот одними молитвами после инсульта не поможешь.

Я подошла к столу, чтобы смять и вышвырнуть в мусорную корзину и хоть так выместить свою злость на Карла. Но взгляд, скользнув по идеальному, немецкому порядку отца, зацепился за наскоро сверстанный лист и приколотую к нему записку.

Пробежавшись глазами по тексту, я не поняла, радоваться мне или плакать. У типографии был заказ.

В моих руках было то, что могло как спасти семью, так и уничтожить. Довольно крупный заказ от купца первой гильдии Еремеева на листовки с программой гуляний в его сети трактиров на широкую Масленицу. И даже несрочный. Был три дня назад, как раз когда папеньку ударило.

Теперь же полторы тысячи экземпляров «Масленичного листа от Еремеева» нужно было доставить в его контору до завтрашнего полудня. Теперь на одной чаше весов были семьдесят пять рублей серебром на руки. А на другой — вероятность неустойки и испорченной репутации.

А ведь Карл не просто так оставил этот заказ сверху, на видном месте — мог бы и спрятать. Если бы я не заметила, просрочила заказ, было бы легче легкого ткнуть меня как нашкодившего котенка в это носом. Тем самым доказать девичью глупость и неспособность вести дела.

По воспоминаниям Вареньки, купец Еремеев — человек крутой, он долго сомневаться не будет. А дядюшке только это и надо — быстренько бы опеку оформил.

Но главный просчет Карла был в том, что на месте Вари теперь я. А я еще ни одного заказа за свою жизнь не просрочила.

Эти деньги — зарплата рабочим, самые необходимые материалы и возможность дать дядюшке понять, что я настроена серьезно.

Адреналин после внезапной смены декораций моей жизни и спора с Карлом схлынул, оставив в теле слабость и опустошение. В глазах на мгновение потемнело, и мне пришлось схватиться за угол стола, чтобы удержаться на ногах.

Наверное, стоит помнить, что Варя покинула этот мир тоже не просто так. Что у нее было? Какой-то врожденный порок? Просто слабое здоровье? Но сейчас не время об этом рассуждать.

Появившаяся конкретная цель придала мне сил, немного привела в чувство и помогла собрать разбегающиеся в разные стороны мысли. В голове потихоньку выстраивался план.

Я вышла из кабинета, заперев его на ключ, который забрала с собой. Теперь без меня туда только с помощью лома, а до такого, я надеюсь, дядюшка не докатится. От промокших юбок по ногам полз ледяной сквозняк, а челюсть свело от холода. Будут деньги — закупим дрова. Я не готова превращаться в ледышку.

— Дуня! — позвала я. — Ты мне нужна.

Из полумрака небольшого коридора появилась Евдокия Санина — кормилица Вареньки. Она, считай, растила ее после того, как маменьки не стало всего год спустя после родов.

Ей было около сорока — возраст для крестьянки, пришедшей когда-то в город на заработки, солидный, но Дуня оставалась женщиной крепкой, сноровистой. Ее широкое, простоватое лицо с россыпью ранних морщинок у глаз всегда лучилось заботой. Светлые волосы были туго убраны под чистый повойник, а поверх добротного коричневого платья повязан безупречно белый передник.

Дуня оставалась прислугой, но любила Варю безусловной любовью. Поэтому мне уже не казалось удивительным то беспокойство, с которым она тормошила меня на улице.

Много ли времени понадобится, чтобы она догадалась, что я не Варенька? У меня не было ответа. Но если я и могла сейчас кому-то доверять, так это ей. И помощь ждать я могла только от нее.

Увидев меня, Дуня всплеснула руками.

— Простите меня, барышня! — снова начала причитать она. — Как же я забыла-то? Совсем меня Фенька заболтала на кухне. А вы вся мокрая! Идемте скорее наверх, переодеться надо. Да растереться бы хорошо, а то сляжете, как мы без вас?

Она хотела снова подхватить меня под локоть, но я ее остановила:

— Принеси наверх горячую воду и чистое жесткое полотенце. И мыло, — я взглянула на свои руки, подумав, в чем они могли быть испачканы после падения. Нет. Лучше не думать. — Мыло обязательно.

Дуня нахмурилась, но кивнула. Я же пошла по парадной лестнице, покрытой тусклым, местами вытертым почти до дыр ковром. Но, даже несмотря на это, ступеньки выглядели аккуратными и чистыми — отец Варвары очень ценил порядок. За грязь на полу мог и накричать.

Теперь же я в своем мокром грязном платье казалась самой себе чудовищем — разрушителем чистоты. Тяжелые юбки мало того облепляли ноги, так еще и безбожно тянули вниз. Поэтому поднималась я медленно.

Зато у меня была возможность заметить то, чего почти не замечала Варенька. Папенька потратил на станок явно больше, чем мог себе позволить: на обоях были заметны светлые прямоугольники от картин, что висели там. Наверняка и кухонное серебро все было заложено.

Фридрих, а по-простому Федор Иванович, делал очень большую ставку на станок Кенига и какой-то крупный заказ. Вот тут подробностей Варя не знала — папенька держал в секрете, чтобы потом сделать всем сюрприз.

Я почти была уверена, что сюрприз сделали ему. Очень неприятный. И именно он оказался причиной болезни отца. А ведь Карл мог быть в курсе…

В передней гостиной в центре, как главный герой, стоял рояль, на котором иногда вечерами, когда Фридрих очень просил, играла ноктюрны. Я задержалась на секунду у музыкального инструмента и провела пальцами по черной полированной поверхности крышки. Даже интересно, а вместе с памятью Вари ее умения мне достались?

Я прошла через дверь в небольшой будуар, а потом — в свою комнату. Она была похожа на замерзшую шкатулку. Светло-голубые обои с серебристыми лилиями, изящная кровать под кисейным балдахином, туалетный столик красного дерева, уставленный фарфоровыми безделушками.

Здесь было чуть теплее, но полагаю, что это только из-за угловой изразцовой печи, которая одновременно топила и комнату отца.

Я замерла, глядя на двустворчатые двери, ведущие в его комнату.

Платье. Мне надо переодеть платье — остальное после.

И кого я пыталась убедить? Вопреки всей логике, возможно, под влиянием чувств, оставшихся от Вареньки, я распахнула дверь в комнату, окутанную полумраком.

Наглухо закрытые окна, полуопущенные шторы, духота и запах лекарств. И мужчина, лежащий на большой белой кровати с тяжелым балдахином. Все это так было не похоже на мои воспоминания.

Но я провалилась в них.

Я спустилась по узкой деревянной лестнице для прислуги в передний двор. Здесь тоже все было вымощено булыжником, поэтому было не так грязно. Пустая конюшня и гараж для экипажей стали молчаливыми свидетелями того, как пришлось вложиться хозяину, чтобы расширить типографию.

Но если он решился на такие траты и риск, значит, у него были какие-то расчеты? В какой момент все пошло наперекосяк? Я непременно узнаю.

Типография располагалась в длинной одноэтажной пристройке справа от ворот. Она тянулась вдоль Немецкой улицы и выходила на нее большими окнами с дешевым стеклом. Тишина, которая напрягла меня, когда я зашла во двор, была лишь симптомом. Но очень нехорошим.

К моему глубочайшему сожалению, опасения подтверждались — типография стояла. И, как выяснилось, вовсе не из-за отсутствия заказа. Из-за сюрприза от Карла.

— Где все? — спросила я, зайдя внутрь.

Оба мужика, одетые в ватные куртки, шерстяные штаны и валенки, вскочили с лавки в углу, быстро отложив, даже почти отбросив, луковицы, которые жевали. Я кинула взгляд на стол. Самовар, похоже, горячий, глиняные чашки и… миски с луком. Водки нет. Значит, не пили, уже хорошо.

— Так это, барышня… — тот, что постарше, седой и с окладистой бородой, стянул шапку и смял ее. — Дядька ж ваш, он это… Пришел и сказал, что батюшка при смерти, а типография закрывается. Все и разошлись…

А вот это плохо. У Фридриха в типографии в лучшие времена работали человек десять — пятнадцать.

— А вы, значит, остались, — переспросила я, осматриваясь.

— Так мы… — он мялся, не зная, что ответить.

— Мы здесь еще при старом хозяине работали, — мрачно сказал второй. Моложе, суровее, крепче. Хороший работник. — Пока в гробу барина не увидим, никуда не уйдем.

Я выдохнула с облегчением: когда есть такие люди, можно хоть в огонь, хоть в воду. Пальцы сжались на платье — как же я была рада и за Фридриха, и за себя. Выберемся.

— Папенька жив, и хоронить его рано. Как и наше дело, — твердо чеканя каждое слово, произнесла я. Мой голос эхом отразился от кирпичных стен пристройки. — Работать будем. Как вас зовут?

Мужички немного растерялись — барышня знакомиться изволит! — но представились. Старше — наборщик Матвей, крепкий — печатник Степан. А еще где-то бегал малец, Петька. Ноги, дополнительные руки и быстрая помощь.

Как говорится, нас мало, но мы в тельняшках — распределим работу, и будет нам счастье. Я же тоже не белоручка.

В типографии было чисто, если не считать незначительного мусора кое-где в виде стружек или обрезков бумаги. В воздухе висел запах типографской краски, бумаги и олифы. Стеллажи не пустуют, наклонных досок с наборами литер штук десять, даже ручных станков два. Правда, один немного перекошен.

Значит, дела шли хорошо, заказы были. И перспективы были.

В самом центре цеха возвышалась накрытая плотной серой парусиной махина. А вот и жемчужина типографии и гордость отца. Чуть не отправившая его в могилу. Печатный станок Кенига.

Я подошла и решительно сдернула тяжелую ткань. В нос ударил запах машинного масла. Ручной механизм. Тоже хорошо — разбираться с паровой машиной не придется.

— Не запускали? — спросила я работников.

— Нет, барышня, — пробурчал Степан. — К этой дьявольской махине мы и подходить боялись. Хозяин говорил, что она сама и быстро печатает. Да это ж колдовство!

Я вздохнула и покачала головой:

— Это не колдовство, а сила инженерной мысли. К тому же не сама печатает, — я показала на колесо ручного привода. — Вам это крутить придется. Но… Наверное, не сейчас.

Станок не запускали, его надо было еще настраивать, калибровать, хотя… Я наклонилась, чтобы присмотреться — у нас были проблемы. При транспортировке, видимо, из-за сырости или резкого рывка, лопнул главный приводной кожаный ремень, а из-за неравномерной нагрузки расшатался крепеж основного медного вала.

Даже пробный запуск было сделать невозможно — требовались новые детали. Я вздохнула и накинула парусину обратно. Значит, сами.

— Итак, — я повернулась к мастерам, которые с мрачным ожиданием смотрели на меня, — у нас висит заказ купца Еремеева. Полторы тысячи экземпляров «Масленичного листа». Срок — завтра к полудню.

Степан крякнул, переминаясь с ноги на ногу:

— Дык как же, барышня?

Я видела на их лицах полнейшее недоумение: как же барышня, да в чудо-машине копается. Да еще и печатью распоряжается. Будь они все как генерал или Карл, послали бы уже меня лесом и слушать не стали. Но мужики преданные, готовые работать. И только за это я уже хотела выписать им премию.

— Руками, — я кивнула в угол, где притаился массивный чугунный пресс. — Матвей, готовь наборную доску. Возьми лучший шрифт, что у нас есть. Французский, с засечками, чтобы ни одной стертой литеры.

Я отдала пример заказа старшему, и тот пошаркал к высоким стеллажам с литерами. Второй ушел готовить талер и рамы для верстки.

Оставалась краска. И обычную брать было нельзя — не успеет просохнуть, и вся работа коту под хвост. К утру листы будут еще мазаться, а Еремеев за такое голову оторвет. Мне нужен был ускоритель сушки — сиккатив.

— Где Петька? — в голове тут же мелькнула идея.

Легкий на помине, в типографию ворвался малец. Взъерошенный весь, как воробушек, с горящими глазами и краснющими щеками.

— Ох, что деется-то! — выпалил он. — Народ гудит! Говорят, на подъезде к Светлоярску чуть солдаты с офицерами не потонули! Лед раньше времени истончал!

Тут он увидел меня и так резко остановился, что его валенки, чуть заснеженные, проскользили, а мальчуган чуть не свалился на пятую точку.

— Тише ты! — прикрикнул на него Степан. — Барышне поклонись!

Мальчишка резко стянул шапку и нырнул носом в пол. Я чуть не кинулась ловить его, чтобы не свалился.

— Что там с солдатами-то? — переспросила я, начиная кое-что подозревать.

Мысль, даже, скорее, чуйка, подсказывала мне, что это «ж-ж-ж» неспроста.

— Так… Генерал, говорят, какой-то… — Петька явно подрастерял энтузиазм. — Ехал. Сани у него опрокинулись, сбруя порвалась, сундук какой-то утопили! Злой, говорят, он. Офицерье все лучшие номера заняли! Лошади у них — звери!

Генерал, значит. С золотыми эполетами. С глазами цвета горького шоколада…

Не о том ты, Марина, думаешь! О генералах всяких наглых.

Я помотала головой, стараясь вытряхнуть все ненужное из головы.

— Беги к аптекарю на Базарной, Петька, — скомандовала я. — Возьмешь скипидар, канифоль полвершка и щепотку купороса марганцевого. Скажи на счет барона Лерхена записать. Завтра принесешь.

Мальчишка кивнул, шапку натянул и пулей вылетел за дверь. Я подошла к грубо сколоченному столу и выдвинула верхний ящик в поисках шпателя. Пока он бегает, замешу основу.

Дверь типографии снова открылась, и внутрь заглянула Дунька.

— Барышня, — я уже приготовилась к тому, что она опять будет охать, но она сдержалась. — Там купец Сиволапов пожаловал. Вас просит… Говорит, вопрос срочный. Денежный.

Денежный? Да кто бы сомневался… Ко мне сейчас у всех только денежные вопросы.

— Накрой в гостиной чай. Я сейчас буду, — распорядилась я и достала шпатель.

Иван Прокофьевич Сиволапов был купцом второй гильдии. Не таким богатым и влиятельным, как Еремеев, но и ссориться с ним было нельзя. А значит, мне нужно было решить вопрос полюбовно, да и показать, что я не лыком шита, что со мной надо считаться.

Я раздала задания Матвею и Степану, улыбнулась сама себе и, не выпуская из руки шпатель, отправилась на встречу с купцом.

Он оказался именно таким, каким я его и представляла по памяти Варвары. Широкий, как платяной шкаф, с короткой бычьей шеей и окладистой рыжеватой бородой, в которой уже пробивалась седина.

Добротный суконный армяк, сапоги с отворотами, картуз в руках. Все солидное, все справное — человек, который знает себе цену и привык, что другие тоже ее знают.

Купец стоял в гостиной, разглядывая портрет деда Варвары, Иоганна, переделанного тут на русский манер в Ивана. С холста на посетителей гостиной смотрел статный немолодой немец с седыми бакенбардами и пронзительным взглядом точно таких же синих, как у Вари, глаз. Основатель типографии.

Я посмотрела на него и мысленно пообещала, что типография выживет, чего бы мне это ни стоило.

— Иван Прокофьевич, милости просим за стол, — произнесла я, привлекая к себе внимание. — Блины на столе, самовар готов, пусть отец нездоров, но Масленица всех греет.

Дуня сделала все, как я просила. На круглом столике, на белоснежной скатерти уже стояли блины, варенье, сливки в глиняном горшочке и пузатый блестящий самовар.

Сиволапов окинул меня взглядом один раз. Задержался на шпателе, вернулся снова к скромному платью, забранным волосам. Явно ожидал чего-то другого. Может, заплаканную девицу с дрожащими руками.

Получил меня, спокойно смотрящую на него. Я демонстративно отложила шпатель на комод и показала рукой на стол, давая понять, что я жду.

— Варвара Федоровна? — произнес Сиволапов с таким выражением, будто уточнял, не ошибся ли дверью.

— Иван Прокофьевич, соблаговолите присесть. Чай только что вскипел, не обидьте отказом, — сказала я.

Он помедлил — ровно столько, чтобы показать, что садится по собственному желанию, а не потому что предложили — и опустился в кресло. Взял блин. Я налила ему чай. Проявила уважение.

Некоторое время он молчал, и я не торопила. Пусть поест. Голодный человек разговаривает хуже.

— Варвара Федоровна, голубушка, не до церемоний нам, — сказал он, промокнув губы салфеткой, однако ко второму блину потянулся. — Долг — дело серьезное. Батюшка ваш занял, батюшка болен. Значит, с вас спрошу.

Ну не удивил, что уж там.

— Конечно, — кивнула я. — Имеете право.

Брови купца медленно поползли вверх, он, кажется, даже про блин забыл. Что, ожидал увидеть, как я буду оправдываться или юлить? Нет уж. Вести разговор из позиции слабого — заведомо проигрышный вариант.

— Хотя куда вам, барышне, с этим управиться. Может, дядюшку вашего позвать? — в голосе Сиволапова слышались снисходительные покровительственные нотки.

Хотя на шпатель он все же поглядывал. Я дождалась, когда Дуня нальет мне чай в фарфоровую чашку, и кивнула ей, что можно уходить — деловые переговоры обычно при прислуге не велись.

— Дядюшка мой бежит впереди паровоза, — ровным голосом, без капли дрожи ответила я. И только потом подумала, что паровозы тут еще не так распространены. — Папенька, дай Бог ему здоровья, жив, типография работает.

— Ну, работает так работает. Только деньги от этого не появляются, Варвара Федоровна. Батюшка ваш должен мне за три поставки дров. Сто двадцать рублей серебром. Вот вексель.

Сиволапов достал из внутреннего кармана бумагу и развернул передо мной, демонстрируя свои самые серьезные намерения.

— Вы человек деловой, — пробегая глазами по строчкам векселя, произнесла я. — Скажите прямо — вам деньги нужны сейчас, или вам нужно, чтобы деньги у вас были?

Этот вопрос окончательно обезоружил купца. Его манера не сработала, а другой он не придумал. Еще и вопросами странными с толку сбили.

— Ежели вы настаивать на долге будете, — ответила я, — завтра отдам вам проценты. Двенадцать рублей, как по договору сказано.

— Да как же отдадите-то, голубушка?

— Серебром, — в том же тоне сказала я.

— Откуда оно у вас? Долги не батюшке вашем, не один я такой, — Сиволапов, глядя на меня как на дурочку, улыбался. — А типографией заниматься некому. Людей нет. Кто печатать-то будет?

— А вот купец Еремеев другого мнения, — возразила я. — А какие у него к завтрашнему дню листы будут! С модульной версткой, с акцентированием. Весь город только о его листках говорить будет. И вот у него деньги будут.

Иван Прокофьевич явно представления не имел, что это, и слова показались ему весомыми. Заинтересовали — уж если купец первой гильдии у нас заказ сделал, да еще и новомодный… Точно не показатель упадка.

Сиволапов откинулся на спинку кресла и смерил меня взглядом. В этом взгляде читалось все сразу — и недоверие, и что-то похожее на насмешку, и любопытство, которое он старательно прятал.

— Листы, значит, — произнес он. — Ну-ну. И вы сами, что ли, печатать будете?

— Я каждый лист лично проверяю, Иван Прокофьевич. У меня глаз верный, ни одной буквы криво не допущу. А люди… люди найдутся, когда увидят, что дело крепкое.

И тут была чистая правда, опыт всей моей жизни.

— Говорите складно, какими-то мудреными словами сыплете. Да есть ли за ними какой-то смысл?

— Есть, — уверенно ответила я. — Еремеев первым такое в Светлоярске получит. Таких в самом Петербурге не постыдятся.

Пауза. Обмен взглядами.

— У вас ведь тоже осенью завоз, — я произнесла это как бы между прочим, намазывая варенье. — И объявление вы каждый раз клеите. Такое же, как у всех. Буквы в ряд.

Сиволапов прищурился — уже по-другому, не снисходительно, а цепко, по-купечески.

Несколько секунд он молчал. Потом хлопнул ладонями по коленям и поднялся.

— Нет, — сказал он коротко. — Не пойдет. Сказки мне рассказывать — много ума не надо. Завтра пришлю человека с бумагами. Будем по закону.

Он взял картуз.

Я не встала. Не окликнула. Дала ему дойти до двери.

И только когда его рука легла на ручку, произнесла — тихо, ровно, почти себе под нос:

— Как хотите, Иван Прокофьевич. Только по векселю вам сейчас причитается не больше, чем проценты. Всю сумму раньше Пасхи все равно не получите.

Купец остановился.

В гостиной стало очень тихо. Только потрескивали дрова в печи — его же дрова, кстати, подумала я.

— Что? — произнес он, не оборачиваясь.

— Вексель выписан с погашением после Пасхи, — повторила я все тем же спокойным голосом. — Можете прислать человека с бумагами. Можете идти в суд. Только суды, Иван Прокофьевич, небыстрые. Так что торопиться, в общем, некуда. Ни вам, ни мне.

Долгая пауза.

Сиволапов обернулся. Посмотрел на меня — тяжело, оценивающе, с каким-то новым выражением, в котором злость мешалась с невольным уважением.

Потом — медленно, как будто нехотя — вернулся к столу.

— Кремень-девка… Видно, Федор Иванович тебе не только норов, но и голову свою передал.

— Видно, — согласилась я. — Дунька! Собери дорогому гостю блинов с собой.

Он не отказался. Взял блины, не попрощался особо — просто буркнул что-то под нос и вышел. Но дверью не хлопнул.

Я смотрела на опустевший стол и чувствовала, как медленно отпускает что-то туго сжатое где-то между лопатками.

Второй раунд — ничья. Но ничья меня пока устраивала.

Я поднялась и тяжело вздохнула — все же корсет придает уверенности, но дышать в нем определенно невозможно.

— Дуня, — позвала я кормилицу, которая хлопотала около стола. — Оставшиеся блины отнеси в типографию. Отдай работникам.

— Да как же…

— От их верности и их работы слишком многое зависит. Сейчас не время жадничать, — перебила ее я. — А Феньке скажи бульону куриного сварить, потом батюшку покорми. Я тоже с удовольствием поем.

Я кивнула ей, снова вооружилась шпателем, как будто мне нужно было идти в бой, накинула шаль и вернулась в типографию. Петька тоже вернулся, да только вид у него был больно расстроенный.

— Звиняйте, барыня, — пробормотал он. — Да только аптекарь сказал, что на Лерхен в долг не запишет и копейки. Мол хозяина нет — дохода нет.

Твою ж дивизию, Карл! Чтоб тебя…

Отчаиваться и долго думать было некогда. Можно было бы, конечно, поискать свинцовые белила и поэкспериментировать с ними, но рисковать срывом сроков мне совсем не хотелось. Как и своим здоровьем.

В голове всплыло спасительное, хотя и грустное воспоминание. Шкатулка. Деревянная, с выжженным цветочным узором. На дне комода.

Варенька была девушкой бережливой. Отец иногда выделял ей мелкие суммы на булавки и на ленты. А она никогда все не тратила — копила на подарок для папеньки. Мечтала купить ему на именины серебряный портсигар. Прости, Варя, но если мы спасем типографию, это будет лучший подарок.

— Сейчас — крепкий перекус, — скомандовала я работникам, когда Дуня внесла в типографию блины. — Потом прерываться будет некогда.

Я сходила в спальню, взяла из шкатулки серебряными монетами рубль и спустилась в переднюю.

— Дуня, — окликнула я кормилицу, — надо в аптеку. Раз Петьке не дали, пойду сама.

Дуня всплеснула руками:

— Да что ж вы, барышня, помилуйте! Прилично ли баронессе по лавкам самой бегать? Совсем нас захудалыми ославят…

— Неприлично будет, если мы по миру пойдем, — отрезала я. — Пойдем, проводишь.

Она охнула, но за платок схватилась.

Теперь, когда я не была больше оглушена необходимостью состыковывать в голове две жизни, я могла осмотреться. Город гудел, пахло блинами и дымом. Где-то ухали балаганные трещотки, несло горелым маслом, звучал смех, летела снежная крошка из-под полозьев.

Дуня семенила рядом, поджав губы и ворча, что «барышня больно спешит». Юбки мешали, но осознание объема работы подгоняло.

Аптека на Базарной улице встретила меня перезвоном дверного колокольчика и густым ароматом сушеных трав, камфоры и воска. Вдоль стен тянулись стеклянные стеллажи и шкафы из темного дерева от пола до самого потолка. На полках стояли склянки разной формы и цвета.

Парадное место занимала массивная стойка с мраморной столешницей. Весы под стеклянными колпаками, ступки, прибор для запечатывания пакетиков сургучом — все было выставлено педантично ровно и подчеркивало серьезность места.

В зале было пусто. Почти.

У дальнего стеклянного прилавка, заложив руки за спину, стоял мужчина в знакомой шинели: золотые эполеты, жесткая линия челюсти, темная прядь, выбившаяся из аккуратной прически и упавшая на лоб.

Тот самый генерал.

Я почувствовала, как Дуня за моей спиной едва слышно охнула и вцепилась в мой рукав.

Мужчина обернулся на звук колокольчика, и его глаза цвета горького шоколада недобро блеснули. Узнал. Пальцы, теребившие правую перчатку, замерли. Уголок губ дернулся в уже знакомой язвительной усмешке.

Я выдержала его взгляд и присела в книксене — мышечная память Вари сработала быстрее, чем мозг. Хоть в этот раз стоило бы придерживаться приличий. Во избежание, так сказать.

— Mademoiselle, — его низкий, бархатный голос с металлическими нотками заполнил тесное помещение. — Признаюсь, не ожидал встретить вас вновь столь скоро. Вы уже оправились от сегодняшнего приключения? Или все же последовали моему совету и пришли за успокоительными каплями?

— Благодарю вас, ваше превосходительство, — ответила я столь же ровно. — Вполне. Вы тоже, я вижу, оправились от вашего.

Я вздернула подбородок, глядя на него снизу вверх, но не уступая. Глаза генерала сузились.

— Простите?..

— Слухи по городу расходятся быстро, ваше превосходительство, — пояснила я с невинной любезностью. — Говорят, сбруя подвела на переправе. Прискорбно. Но не обвинишь же в неудаче то, что под копыта лошадей лед кинулся. Надеюсь, все разрешилось благополучно.

На его лице несколько секунд боролись между собой раздражение, изумление и то, что у подобных людей изредка все же прорывается — нечто похожее на смех, немедленно подавленный.

— Провинция, — произнес генерал наконец, будто этим словом все для себя объяснил.

— Губернский город, — мягко поправила я.

В зал к стойке вышел старый аптекарь. Краузе был суховат, подслеповат, но с такими объемными бакенбардами, что, кажется, из них можно было плести косички.

Он поклонился сначала генералу, потом мне. Ага, приоритеты расставлены, уважение оказано. Генерал чуть посторонился, освобождая мне дорогу к стойке. Не обязан был. Но сделал.

— Gnädiges Fräulein Baronin, — аптекарь обратился ко мне, протирая свое пенсне. — Рад видеть вас в добром здравии. Батюшка ваш как?

Ну да, сразу о батюшке.

— Благодарю, — скромно улыбнулась я. — Он уже лучше. Лерхены хворают редко, а сдаются и того реже.

— Очень рад это слышать, — ответил Краузе. — Но уж простите, в долг не дам.

Я чуть не фыркнула. Было бы из-за чего так переживать. Цена вопроса меньше рубля. Но отказать баронессе в кредите на глазах у генерала — это почти пощечина.

— Я и не прошу в долг, — спокойно произнесла я, доставая из кармана мешочек с монетами. — Но дело в том, что промедление грозит срывом срочного заказа для купца Еремеева. Жаль, что мне пришлось идти лично.

Улыбка Краузе, которая должна была быть уважительной, получилась натянутой. Будет неприятно, если я стану рассказывать, что именно он мешал выполнению заказа.

— Чем могу служить?

— Скипидар, канифоль полвершка и щепотку купороса марганцевого, — произнесла я все то же, что перечисляла Петьке.

Аптекарь не удивился — знал, что мне для типографии. А вот генерал… Я спиной чувствовала его тяжелый, изучающий взгляд.

Краузе аккуратно завернул все в чистую бумагу, перевязал шнурком. Назвал цену, я отсчитала монеты, не торгуясь. Забрав пузатые бутыльки и бумажные свертки, я развернулась, поклонилась генералу, с удовлетворением отмечая интерес в его глазах. Он чуть склонил голову: этот жест предназначался именно мне.

На улице Дуня догнала меня в три шага и схватила за локоть:

— Батюшки, барышня, да как вы с ним так… Это же генерал!

— Дуня, — перебила я, крепче прижав сверток к груди. — В типографию. Быстро.

В типографии меня ждали. Работники уже и поели, и убрали за собой — что хорошо, значит, были готовы к работе, — но с сомнением посмотрели на мои покупки.

Я отдала верхнюю одежду и шаль Дуне, а сама сняла с гвоздя жесткий холщовый фартук. Тут они совсем посмотрели на меня как на юродивую: чтобы барышня и в работу лезла?

— Степан, слушай внимательно, — скомандовала я, затягивая тесемки фартука на талии. — Нужно, чтобы краска сохла быстро. Поэтому мешаем ее чуть иначе. Осторожно растопи канифоль. Аккуратно введи скипидар. Только, ради бога, делай это подальше от печи! А потом добавь вот этот порошок. Все хорошо вымешай. И потом — в нашу краску.

Надо отдать должное, мужик хоть и хмыкал недоверчиво, но все ж внимательно слушал. Не только верный, но и разумный. Такого научишь — он и подмастерьям знания передаст.

— Так, теперь с тобой, Матвей, — передав все Степану, я подошла к наборной доске. — Покажи, что набрал.

Естественно, как научили, так и сделал. И, может, еще утром я бы так все и оставила. Но нет, теперь это никуда не годилось. Нужно было что-то новое. Маркетинг — наше все! Эх… Сколько же я времени и сил потратила на свою последнюю верстку в прошлой жизни. И так на нее и не посмотрела.

— Разбирай, — сказала я, взяла бумагу и уголек, чтобы накидать эскиз. — Заголовок — самый крупный кегль, красивый, делаем по центру. Название трактиров — поменьше. Дни и часы — отдельным столбцом, с отступом. И вот сюда, — я постучала пальцем по нижнему краю, — виньетку, есть же у тебя?

Матвей крякнул, но понимающе кивнул, а в конце покачал головой:

— Мудрено, барышня. Но красиво. По-девичьи.

— Это не красота, Матвей, это мар… Кхм… — я поняла, что чуть не ляпнула не то. — Это купеческая хватка.

Мужик еще раз кивнул и пошел к лоткам со шрифтами и фигурными оттисками. Было бы время — можно было бы вырезать что-то специальное, под Масленицу. Но точно не сейчас.

— Петька! — крикнула я вбежавшему мальцу. — Тащи веревки, натягивай их вдоль стен, как для белья, поближе к печи. И найди широкие картонки или чистые тряпки — будешь махать ими, создавать сквозняк, чтобы листы сохли быстрее!

Я лично проверила массивный чугунный пресс, чтобы он давил без перекосов. Внутри закипал настоящий рабочий азарт. Впереди нас ждали полторы тысячи экземпляров.

Барышне-аристократке самой руки марать неприлично. Это Дуня повторила мне раз пятьдесят, пока не поняла, что бесполезно. Бросила: «Да бог с вами, лишь бы никто не прознал».

Мужики меня к станку тоже особо не подпускали — где это видано, чтобы нежные ручки в краске марать. Но я выбила себе место на подаче бумаги. Матвей катал краску — по моему наказу тонким слоем, — а Степан тягал рычаг, делая оттиск.

Но самое важное задание было у Петьки — он раскладывал и развешивал готовые оттиски, поддерживая тепло и вентиляцию. Малец отчаянно махал картонками, аж покраснел.

Как я и предупреждала работников, времени на перерыв у нас не было. Мы работали до двух часов, когда были отпечатаны и развешены последние листы. Матвей остался спать в типографии, чтобы проследить за печью.

Так что на сон у меня оставалось от силы часа три. И те вышли беспокойными, сумбурными, наполненными какими-то клочками из моей прошлой жизни и жизни Вареньки. Я как будто сквозь вату продиралась сквозь них.

Не удивительно, что утром я встала с больной головой, ломотой в спине и ощущением, что мне в глаза насыпали песок. Прохлада в доме и ледяная вода оказались спасением. Туман в голове немного рассеялся.

Я уперлась ладонями на тумбу и посмотрела на себя в зеркало. Все те же синие глаза, все те же веснушки, все те же рыжие волосы. Я все еще здесь, а значит, меня ждет новый раунд борьбы за типографию и независимость от Карла.

На шее поблескивал ключ, я взяла его пальцами, покрутила. Ключик к главному аргументу против Карла.

Ребра корсета безжалостно впились в мое тело, но я еще сильней затянула ленты на спине. Броня и внешняя опора — то, что нужно, когда пытаешься держаться на морально-волевых. Как я.

В этот раз я выбрала себе платье подороже — темно-синее, шерстяное, но с длинным рядом маленьких жемчужных пуговичек по лифу и кружевами на манжетах. Волосы гладко зачесала, заплела тугую косу и сделала крепкую шишку на затылке — уж на это у меня рука была набита. Скромно, но с достоинством.

Заказ Еремееву отвезу сама — наверняка Карл и ему уже напеть успел, что типографией Лерхен управлять некому, и она по миру пойдет. Понятно, что слово мужчины против слова девицы — пшик. Но я-то привезу с собой подтверждение. Листки.

Проведать отца я зашла лишь на минуту. В комнате пахло свежестью — Дуня послушно открывала форточку. Батюшка дремал, я только поправила ему одеяло да проверила пульс. Все хорошо. Кажется, даже цвет кожи стал лучше.

Оплату от Еремеева получу — сразу попрошу Дуню найти толковую сиделку. В этом состоянии нужно наблюдение, помощь, массаж, чтобы не атрофировалось ничего.

На завтрак от кухарки меня ждали ноздреватые блины из гречневой муки с растопленным маслом и невероятно ароматный чай из самовара. Небогато — понятно, что с деньгами и на продукты сейчас сложно, — но вкусно. Еда была живой и от этого казалась вкуснее. А может, я просто проголодалась.

Долго чаевничать я не стала — и к восьми часам я была уже в типографии. Матвей, карауливший всю оставшуюся ночь, спал на лавке в углу. Степан ковырялся в прессе, что-то смазывал: он еще ночью ворчал, что туго идет, но у нас была на счету каждая минута.

Петька сидел и что-то строгал из толстой палки. Я зашла. Они отложили дела и поклонились. Степан было собрался растолкать Матвея, но я его остановила жестом: пусть спит.

Лучи солнца пробивались сквозь запотевшие окна, выхватывая парящие в воздухе пылинки. Все листки были собраны в стопки и крепко перевязаны. Я провела пальцем по самому верхнему, самому последнему — не мажется. Это была уже маленькая, но очень важная победа.

— Степан, поедешь на санях с листками, — распорядилась. — Я поеду следом с Дуней. Заказ крупный, с Еремеевым сама поговорю. Петька, беги, найми мне сани.

Я кинула ему несколько монет, и он вернулся с хорошим «уловом». Мы наняли крепкие розвальни для заказа и извозчичьи санки для нас с Дуней и покатили по улицам.

Светлоярск гудел. Масленичный четверг выплеснул на мостовые, кажется, весь город. Звенели бубенцы троек, где-то надрывалась балалайка, пахло конским потом, медовухой и горелым салом от уличных лотков.

Дунька сначала недовольно смотрела на меня, а потом и ее поглотило веселье.

«Небось, кулаками махать», — заметила она, кивая на толпу парней в полушубках, которая, гогоча, двигалась в сторону реки.

Контора купца первой гильдии Еремеева располагалась в добротном каменном здании рядом с его главным трактиром. Нас проводили вглубь дома. Степан принес одну из перевязанных стопок в кабинет самого купца, а потом вернулся к остальному заказу.

Внутри было тепло, солидно и тихо. Пахло хорошим трубочным табаком, кожей от переплетов книг и пчелиным воском. В красном углу теплилась лампада перед богатым окладом иконы.

Сам Еремеев — грузный, с густой бородой, в суконном сюртуке, сшитом явно по нему, — восседал за дубовым столом, щелкая костяшками огромных счетов.

Завидев меня, счеты отложил и даже встал. Было видно, что недоволен он этим, делает только потому, что принято. Но встал — а значит, уважение хотя бы к титулу есть.

— Ваше Благородие, Варвара Федоровна, — прогудел он басом. — Не ожидал. Слыхал, что батюшка ваш занемог, подумал, что не будет мне к сроку моего заказа. Однако ж управились.

По его глазам я никак не могла понять — рад он этому, или наоборот.

— Никак дядюшка ваш помогал? — купец поднял на меня взгляд.

Я расправила плечи и твердо ответила:

— К чему мне утруждать уважаемого родственника, ежели у меня работники верные да наука от папеньки передана была?

Еремеев хмыкнул, недоверчиво глядя на меня. У меня мелькнула мысль, что стоило сказать купцу, что отец успел с заказом справиться, но все уже. Сказанного — не вернешь.

Мужчина вытащил нож с костяной ручкой, разрезал бечевку на верхней пачке и взял первый лист. Я ожидала, что его лицо озарится пониманием того, как удобно и красиво теперь выглядит его реклама.

Но вместо этого густые брови купца медленно поползли на переносицу, а лицо начало наливаться краснотой.

— Это… это что за?.. — процедил он, поднимая на меня тяжелый взгляд и явно сдерживая в моем присутствии острое словцо, которое готово было сорваться с языка.

А вот к этому я была не готова. Революционный дизайн оказался слишком революционным для этого времени. Такого типа оформление — это, скорее, начало двадцатого века. Мой мозг начал работать на пределе, чтобы объяснить, почему мой вариант листовки лучше.

— Это ваш заказ, Трофим Кузьмич, — ровным голосом ответила я.

Ну очевидно же — там информация вся, которую он мне подал. Ну почти.

— Да что вы мне тут понаделали⁈ — Еремеев хлопнул ладонью по столу так, что звякнула чернильница. — Я за что деньги плачу⁈ За печать! А ты мне почто пустое место продаешь⁈

Он потряс листом в воздухе. До сих пор помню, как на курсах по дизайну мне миллион раз рассказывали, как важен «воздух» на макете, как проще мозгу считывать информацию, что привлекает покупателей.

Но все это купцу Еремееву из девятнадцатого века не продашь.

— Погляди! Слева дыра, справа дыра! Слова в кучу сбиты! А это что за срам внизу? — он ткнул коротким пальцем в аккуратную виньетку. — Завитушки⁈ Мы купеческое сословие, мы дело предлагаем! У нормальных печатников буквы ровненько идут, от края до края, чтоб ни клочка бумаги даром не пропало!

Гулкий бас купца гремел. Еремеев не повышал голос, но, казалось, кричал.

— Вы только, Варвара Федоровна, бумагу попортили! — отчеканил купец, брезгливо отшвыривая лист. — Сразу видно — девка делала! Я это на столбы и в трактирах вешать не стану. Меня люди на смех поднимут — скажут, Еремеев умом тронулся! Забирайте эту мазню. И денег вы не получите!

Еремеев багровел от негодования. Но заказчики у меня были разные. Начальники разные. И упрямства многим из них было не занимать.

Так что купец меня сейчас не пугал, скорее, разжигал профессиональный азарт: как уговорить, как найти ту точку, которая заставит его сначала засомневаться, а потом поменять свое мнение.

— Трофим Кузьмич, — я потупила взгляд и в ответ на его возмущение спокойно произнесла. — Вы же человек передовой, хваткий. И ваши трактиры выгодно выделяются среди других, не так ли?

Еремеев не успокоился совсем, но хмыкнул — ему мои слова пришлись по душе.

— Так вот представьте. На столбе висит куча листков. И на всех — мелкий текст, куча букв… Кроме вашего, — я подняла откинутый им лист. — А на нем красиво выделяется название, за которое цепляется взгляд. И становится интересно, а что же там такое…

Я взяла с его стола другую листовку, под завязку набитую текстом, и приложила рядом, демонстрируя разницу. Еремеев хмуро разглядывал листы в моих руках.

— К тому же, Трофим Кузьмич, вы забываете одну важную деталь. В городе сейчас расквартированы офицеры, — я многозначительно посмотрела на купца. — Публика столичная, любящая изыски, привыкшая к совершенно другому уровню. Они на ваши пестрые, забитые буквами листки даже не взглянут. А вот такая верстка, как в Петербурге — это для них знак, понимаете? Сразу видно — заведение приличное, для благородных, а не просто кабак.

Я выдержала паузу, чтобы дать ему возможность самому додумать то, что я еще не сказала.

— Если вам не нравится — откажитесь, — заметила я, поправив шляпку и натягивая перчатки. — Но я могу пойти к купцу Демидову, он был у меня вчера. Он-то точно оценит возможности…

Я блефовала. Но это как раз тот момент, когда рыбку надо подсекать. Резко.

Еремеев нахмурился. Его густые брови медленно вернулись на место. Он еще раз посмотрел на оттиск с аккуратной виньеткой.

— Офицерье, говорите? — Еремеев медленно провел рукой по бороде. В его глазах зажегся азарт. — И в Европах так печатают?

— Именно так. А вы будете первым в губернии.

Купец потер указательный и большой пальцы, как будто уже щупал прибыль, и потянулся к ключу от сейфа.

— Все не отдам. Только половину. Ежели народ пойдет — получите все остальное, — он посмотрел на меня долгим взглядом. — А ежели нет — по миру типографию пущу.

Через десять минут я выходила из конторы, прижимая к груди потяжелевший ридикюль.

Деньги, пускай даже не все, были у меня, а значит, пришла пора решать остальные проблемы.

— Степан, — позвала я работника. — Бери сани и поезжай к шорнику и кузнецу. У шорника закажешь ремень из мягкой кожи. Слоя… скажем, в четыре. Да хорошенько прошитый нитью, чтобы не разъезжалось. Вот такой ширины, — я показала пальцами. — А длиной… Пусть две сажени, дальше подтянем.

Мужик серьезно кивнул — даже если ему казалось мое распоряжение барской прихотью, спорить он не стал.

— У кузнеца возьмешь скобы толщиной в палец. Железные, чтоб с ушками для болтов, — я отсчитала Степану пять монет и отдельно на извозчика. — А это на сани, чтоб быстрее было. Потом вернешься — работать будем. Спасать дело папеньки надо.

И тут он спорить не стал, хотя на лице явно читалось выражение: «Чем бы барыня ни тешилась, лишь бы платила».

И я заплатила — и Матвею, и Петьке, и Степану, когда он вернулся. По рублю каждому за смену и за верность. Мужики замерли, глядя на серебро. Степан медленно снял картуз, а Матвей шмыгнул носом. У Петьки глаза загорелись.

Лишь бы не пропили. Так что сейчас следовало нагрузить еще работой — пока Масленица и ярмарки, надо было ловить момент.

— Но работа у нас не заканчивается, — сказала я, отвлекая внимание работников от серебра в их руках. — Сейчас готовим все — будем печатать лубки.

Матвей хмыкнул, Степан перенес вес с одной ноги на другую, а Петька оказался тем, кто не побоялся вслух высказать сомнения:

— Помилуйте, барыня, их вона на каждом углу, — выпалил и тут же испугался.

— Верно, — согласилась я. — Поэтому мы печатаем как все, а продаем — иначе. Для этого допечатываем еще на дорогой бумаге — я видела, у нас там обрезки оставались — золотые оттиски. Подкову — к удаче, кошель — к богатству, младенца — к приплоду, чарку — к веселью. Четыре лубка купил — получил золотое пожелание. И отдельно на средней бумаге панораму города в рамках и с подписью: «На память о Светлоярске».

Панорама у папеньки была — он сам как-то печатал листки, чтобы посылать знакомым. А сейчас, когда в городе много приезжих — открытки будут хорошими сувенирами.

Мужики покосились на меня как на ненормальную: чего это мы золотые-то и бесплатно отдавать будем? Но затраты будут минимальны, а результат покроет «подарочный» лубок.

Я оставила Матвея собирать формы для оттисков, а сама вернулась в дом.

— Дуня, — кормилица как раз спускалась от Фридриха. — Найди мне какую-нибудь вдовицу толковую, чтобы за папенькой пригляд постоянный был.

— Может, за доктором послать? Вот, барину вроде лучше стало, — предложила она по своей наивности.

Ага. Чтобы снова стало хуже.

— Сами справимся, — ответила я. — Всему научу, все покажу. А сейчас, если что, пойду в кабинет папеньки. Там с работой разобраться надо.

Дуня снова поохала, что не девичье это дело. Может, и так. Но кто, если не я?

Я села за стол и начала аккуратно перебирать бумаги. Счета за краску и дрова, закрытые заказы, пробные оттиски каких-то меню, которые мне казались жутко безвкусными и нечитабельными.

Но искала я что-то, что намекнуло бы о планах отца, к чему он готовился, на что надеялся? У него точно был план, который полетел в тартарары. Но какой?

Вдруг в передней раздался грохот, стук сапог и зычный мужской голос. И этот голос я узнала бы из тысячи, потому что именно он запустил неожиданные мурашки по телу.

Шаги приблизились, дверь распахнулась, генерал шагнул в кабинет и застыл на месте. Он собирался что-то сказать, но слова явно потерялись.

В его карих глазах сверкнуло недоумение. Короткое, как вспышка стали на солнце. Затем интерес. Не мимолетный мужской интерес к смазливому лицу, а внимательный, цепкий, как у офицера, заметившего непредвиденное обстоятельство на поле боя. И только спустя несколько нарушающих все правила секунд генерал вернул себе маску ледяной вежливости.

Я медленно поднялась из-за стола. Спина прямая. Подбородок — ровно настолько высоко, чтобы это нельзя было назвать дерзостью… и нельзя было принять за покорность. Сделала обязательный книксен, не отводя прямого взгляда.

Дерзко? Да. Я уже начала понимать, что мое поведение слишком вызывающе выглядит в этом мире норм и правил, где девица должна быть кроткой, смиренной и «не отсвечивать».

Я старалась. Но, когда мне наступают на хвост, я не могу его поджать.

А этот генерал — статный, строгий, притягательно-мужественный, с отточенной выправкой и холодной уверенностью человека, привыкшего к беспрекословному повиновению, — действовал на меня как красная тряпка на быка.

— Ваше превосходительство. Чем обязана?

— Mademoiselle Лерхен, — его низкий голос с металлическими нотками прозвучал еще суше, чем в аптеке. — Признаться, я искал управляющего. Мне сообщили, что типография Лерхена имеет и работников, и нужное оборудование для моего заказа.

Тонкий и в тоже время абсолютно прозрачный намек: он искал управляющего, а не девицу, которую сам не так давно отправил вышивать.

— Смотря что предполагает ваш заказ, — ровным тоном ответила я, жестом предлагая ему кресло. — Но мы можем многое, это факт. Можете изложить требования мне.

Генерал даже не посмотрел на кресло. Вместо этого он шагнул ближе.

Не настолько, чтобы нарушить приличия. Но настолько, чтобы воздух между нами стал плотнее.

Его губы раздраженно сжались, а взгляд — теперь уже без маски — скользнул по моему лицу, задержался чуть дольше, чем следовало, и вернулся к глазам.

— При всем моем уважении к вашему, несомненно, похвальному дочернему рвению, сударыня… — в его тоне снова сквозило то самое снисходительное пренебрежение, словно он говорил с ребенком. — Военные дела не терпят легкомыслия, женских прихотей и неопытности. Это дело требует твердой руки. Честь имею.

Он коротко, по-уставному кивнул, развернулся на каблуках и вышел, оставив после себя лишь запах морозного воздуха и дорогого одеколона. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

Опять это его предубеждение. Я в сердцах хлопнула ладонью по столу. Ох уж это патриархальное общество! Даже если у женщины хватает и навыков, и мозгов и, главное, прав заниматься семейным делом, мы с ней работать не будем… просто по половому признаку.

А заказ мне сейчас был бы очень нужен — долги выплачивать все равно придется. Если бы я для генерала, точнее, для военных, сделала бы что-то важное, поток клиентов определенно вырос бы — репутация стоит дорого.

Сделав глубокий вдох, я вернулась к бумагам отца. И чем дольше я в них вглядывалась, тем сильнее крепло сосущее чувство тревоги. Чего-то критически не хватало. Счета за материалы были, векселя были, но… никаких наметок будущих заказов под Кенинг нет.

Такого быть просто не может. Если только… Возможно, Карл все же успел навести свои порядки в документах отца.

И тут, на мой взгляд, было два самых вероятных варианта: либо там могло было быть что-то с выгодным действующим заказом, либо что-то компрометирующее самого Карла. И тогда дядюшка имел непосредственное отношение к приступу отца. Гад.

Я провела в кабинете отца несколько часов, раскладывая бумаги в понятном мне порядке. Кое-что убирала подальше, расписки и прочие долговые документы сложила в отдельную папку, сделав список и подсчитав общий долг.

Наверное, меня не повергла сумма в депрессию только потому, что я сама еще не очень хорошо разбиралась в местных расценках, а Вареньку все же до финансов не допускали — так, по мелочи.

Но даже так ситуация выглядела весьма неприятно и серьезно. Заказ Еремеева и мои надежды на лубки — это только на более-менее сносное проживание да покрытие процентов по кредитам.

А вот основная часть долга… Мне нужен был план, который вытащил бы меня из той ямы, в которой оказалась типография. И вся семья.

Оставив кабинет, я направилась в типографию, но по дороге меня перехватила Фенька, наша приходящая кухарка. Если Дунька и Петька жили в людской в доме, то Фенька приходила. Она же обычно покупала продукты и отчитывалась о запасах.

— Варвара Федоровна, — Фенька поклонилась и смяла в руках льняное полотенце. — Не серчайте на меня. Да только сегодня еще бульон есть из чего готовить, а вот завтра уже все. И мука только гречневая осталась, а к воскресенью бы пшеничной раздобыть. И дровами топим сосновыми, а они чадят, запах на еде оставляют.

Я вздохнула: как раз к вопросу о деньгах на жизнь. Конечно, шиковать я не собиралась, но и в нищете жить — а про это наверняка сразу бы стало известно многим, слухи быстро расходятся — тоже нельзя было.

— Держи, — в ладонь кухарки легли несколько монет. — Купи все срочное и необходимое. Да папеньке самую лучшую курицу, поняла меня? По поводу дров я распоряжусь, чтобы из типографии принесли березовых. Разберемся.

Кухарка снова поклонилась и исчезла в кухне. Фенька работала в семье Лерхен уже давно, поэтому я не боялась, что она впустую деньги потратит. А вот что уйти может — перспектива хуже.

В типографии кипела работа. Матвей показал мне набранные картинки для лубков, Степан замешал черную краску для открыток-пожеланий. С клейким слоем для бронзирования уже отпечатали — их было немного, и Петька сидел в углу, работая кисточкой.

Малец старательно втирал бронзовую пудру в свежие оттиски, превращая обычные картинки в те самые «золотые пожелания». Вокруг него уже висело легкое золотистое облачко блестящей пыли.

— Петька, стой! — я бросилась к нему, на ходу вытаскивая из кармана чистый носовой платок. Смочила его водой из кувшина, стоявшего на подоконнике, и решительно подошла к мальчишке. — А ну, иди сюда.

Он аж подскочил на месте и поклонился в пояс. Надо было аккуратнее — небось подумал, что ругать сейчас буду.

— Дышать этой дрянью нельзя, в легких осядет — кашлять кровью будешь, — строго отрезала я, туго завязывая влажную ткань у него на затылке так, чтобы она закрывала нос и рот. — Без повязки к порошку не подходить. И как закончишь, чтобы вымыл руки и лицо с мылом! Порошок в рот не тянуть! Понял?

Петька быстро закивал с круглыми глазам. Еще бы! Барыня опять с ума сходит. Платки на лицо наматывает, да еще свои, дорогие. Но снять не потянулся, сел и снова взялся за пуховку, теперь уже напоминая малолетнего разбойника. Или ковбоя на Диком Западе.

Я отдала новые распоряжения, хотя у работников дело сегодня шло еще веселее, чем вчера. А потом вернулась в дом.

Без срочных дел казалось, что я теряю концентрацию или направление движения. Все время с того, как я открыла глаза в снегу, я двигалась по инерции. А теперь появлялась возможность осознать мое положение, мое… попадание. И от этого где-то в груди начинала зарождаться паника.

К счастью, долго мучиться не пришлось. Я едва успела тщательно вымыть руки после типографской пыли, как в передней звякнул дверной колокольчик. Дуня, коротко охнув, бросилась открывать и тут же замерла в благоговейном полупоклоне.

На пороге стоял священник. Очевидно, Карл все-таки сдержал свое слово — еще вчера он велел послать к вечеру за батюшкой, чтобы исповедовать отца, уверенный, что тому недолго осталось.

Отец Павел, протоиерей кафедрального собора, совершенно не походил на стереотипного батюшку. Высокий, широкоплечий. Войдя, он занял почти всю переднюю. Он не пытался казаться значимым, он был таковым. И я теперь понимала, откуда в груди возник благоговейный трепет. Варя страшилась этого человека.

Семья хоть и была немецкого происхождения, но еще при отце Фридриха они приняли православие. По первости местные из общины их попрекали этим фактом, потом смирились.

Так что Варя воспитывалась в православных традициях и в кирхе, что в конце улицы, не была ни разу.

Вот это все я знала только из памяти Вареньки. Просто потому, что в моей жизни с верой как-то… не срослось. Некому было направить, научить. Да и сама я не особо тянулась.

И вот теперь я стояла перед этим суровым, умудренным опытом батюшкой и не знала, куда себя деть. Как ребенок, честное словно! Только если с ребенка-то спросу никакого, то мне нужно было вести себя подобающе.

Вместе с батюшкой в дом ворвался церковный запах — ладан, воск и что-то еще такое неуловимое, что тут же заставило сердце биться чуть быстрее, словно с уверенностью, что все-все у меня будет хорошо.

Отец Павел разделся, отдал верхнюю рясу Дуне. Та суетливо повесила одежду на крючок и помогла батюшке снять калоши. Он перекрестился и перевел взгляд на меня.

Все, что мне оставалось — это надеяться на то, что тело помнит. И тут я чуть не выдала свою радость писком: руки сложились одна в другую, и я согнулась в поклоне. Ну как смогла.

— Благословите, батюшка, — пробормотала чуть слышно, робея по-настоящему, а не наигранно.

Конечно, странное поведение молодой баронессы можно было бы списать на потрясение от удара, случившегося с Фридрихом. Но рисковать и быть обвиненной в одержимости что-то не очень хотелось. Я не помнила, что делали с бесноватыми в те времена.

— Бог благословит, — произнес отец Павел, осеняя меня крестным знамением.

Батюшка не спешил проходить. Он остановился напротив и принялся изучать меня. Я знала, что Карл наверняка расписал ему картину умирающего брата и безутешной племянницы. Взгляд отца Павла скользнул по моему рабочему платью, задержался на манжете с пятном типографской краски.

— Карл Иоганнович сказывал, плох Федор Иванович, — наконец нарушил он тишину. — Соборовать звал.

— Дядюшка торопит события, — ровно ответила я, глядя прямо в его проницательные глаза. — Папеньке лучше.

Отец Павел чуть прищурился. Он, казалось, внимательно наблюдал за мной.

— Радостно слышать, коли так, Варвара Федоровна, — задумчиво произнес батюшка. — Горе людей ломает. Но порой и надежды лишние сломать могут.

— Они не напрасные, — чуть резче, чем стоило, ответила я. — Сами увидите.

— Всякое дыхание да хвалит Господа, — медленно проговорил он. — Прово́дишь к Федору Ивановичу? Молитва о здравии болящего никогда лишней не бывает.

Я кивнула и повела его наверх. Мы вошли в спальню. В комнате пахло свежестью от приоткрытой форточки, а не уксусом и потом. Отец Павел подошел к кровати, долго смотрел на ровное, спокойное дыхание отца, затем тихо прочитал молитву, осенив его крестным знамением.

Когда мы вышли от отца, Павел остановился.

— Твой дед, Иван Алексеевич… Иоганн, как звали его до крещения, — вдруг негромко начал священник, глядя не на меня, а куда-то в окно, на залитую солнцем улицу, — был человеком великого упрямства. Редкий немец в наших краях веру отцов менял. А он принял православие всем сердцем. Жил по совести, работал истово. Говорил, что Господь не в словах латинских или греческих, а в том, как человек свой крест несет.

А вот тут воспоминаний Вареньки не хватало, чтобы понять, как мне себя вести. Никогда отец Павел так с ней не говорил. Поэтому что? Поэтому, как обычно, импровизируем.

— Пути Господни неисповедимы, батюшка, — я постаралась вложить в голос максимум почтительности, но выдержала его взгляд. — Когда на кону жизнь отца и дело всей семьи, приходится взрослеть быстрее. Разве не Он дает нам силы в час нужды?

— Неисповедимы, — эхом отозвался отец Павел. — И коли эти силы направлены на то, чтобы родителя сберечь да честное дело от разорения спасти — значит, благословенны они. Храни тебя Бог, дитя. И помни: если крест покажется слишком тяжелым, двери храма всегда открыты.

Это был очень неоднозначный разговор. Священник не стал читать проповеди, хотя почувствовал, что в Вареньке, что перед ним, смирение с микроскопом искать надо. Он просто принял эти изменения как факт и дал возможность подумать.

От угощений отец Павел отказался, но с собой взял. Еще раз перекрестил и ушел.

Проводив священника, я вернулась в комнату папеньки. Он как раз проснулся и немного рассеянно смотрел на меня. Потом, медленно растягивая гласные, произнес: «Аика», — и его правый уголок рта немного дернулся.

Узнал.

Я улыбнулась в ответ и присела на край кровати, стараясь выглядеть максимально уверенной и спокойной.

— Папенька, — я осторожно взяла его здоровую руку. — Вы только не волнуйтесь. Я хочу, чтобы вы знали: типография работает. Мы с Матвеем, Степаном и Петькой сдали тот крупный заказ купцу Еремееву. Он пока не все выплатил, но я уверена, что потом сверху доплатит и еще закажет.

Отец издал слабый, удивленный звук.

— Да, сдали, — я немного размяла его кисть. — Только я немного похулиганила с текстом. Он, конечно, сначала ругался, что я ему пустое место на листе продаю. Но я убедила его, что столичным офицерам такая верстка придется по вкусу. А еще мы начали печатать лубки: и обычные, и с золотыми пожеланиями. Мы справимся, папенька. Вам нужно только одно — бороться и поправляться. Обещаете?

Его пальцы слабо сжали мою ладонь: он все понимал. А я едва сдерживала слезы.

Про Карла и его подлые действия я решила Фридриху не рассказывать — ему сейчас хорошие эмоции нужны. С дядюшкой я буду разбираться сама.

К вечеру Дуня привела толковую вдовицу, как я и просила. Женщину звали Марфой. Возраста она была неопределенного, но с крепкими руками и покладистым лицом. Я вывела ее в коридор для строгого инструктажа.

— Слушай меня внимательно, Марфа, — начала я чеканить слова. — От твоего ухода зависит, встанет барин или нет. Первое: переворачивать его с боку на бок каждые два часа, днем и ночью. Чтобы никаких пролежней не было.

— Помилуйте, барышня, так ведь тревожить больного… — начала было она.

— Нужно! — жестко оборвала я. — Кожа сгниет — ничем не поможешь. Второе: его левая сторона сейчас не слушается. Твоя задача — растирать ему левую руку и ногу. Разминай мышцы, сгибай и разгибай пальцы, локти, колени. Я покажу как. Кровь должна ходить, а суставы не должны закостенеть.

Марфа часто закивала, поняв, что спорить со мной себе дороже, однако наверняка всерьез думала, что барышня тоже умом двинулась.

— И третье, — я понизила голос. — Постоянно с ним разговаривай. О погоде, о делах. Но стой так, чтобы он всегда видел твое лицо и губы. Ему нужно заново учиться понимать слова и произносить их. Будешь делать все, как сказано — щедро заплачу. Станешь лениться — выгоню без расчета и без рекомендаций. Поняла?

— Все исполню, Варвара Федоровна, как перед Богом клянусь, — перекрестилась сиделка.

Мой второй день этой безумной истории подошел к концу. Я умылась, забралась под тяжелое пуховое одеяло и, свернувшись калачиком, впервые позволила себе заплакать. Потому что пора было принять: это все — по-настоящему.

Утро началось с умывания ледяной водой и едва ли удачных попыток скрыть красноту и легкую припухлость глаз. Я даже начинаю жалеть, что я не косметолог или фармацевт — авось бы знала какие прогрессивные методы. А так только льдом.

Нет, я, конечно, попробовала лимфодренажные прыжки. Но из комнаты Фридриха ко мне выглянула обеспокоенная Марфа, и я решила, что лишний повод считать барышню сбрендившей я давать им не буду.

Приличную часть дня мне предстояло пробыть на улице. Конечно, днем порой и было выше нуля, но все равно не май месяц. Поэтому я оделась основательно: поверх плотной сорочки и нижних юбок туго затянула корсет, выбрала теплое шерстяное платье и теплые чулки. Потом еще подумала и надела еще одни. Под юбкой все равно не видно, сколько их там,

Дуня помогла натянуть мне кожаные сапожки и накинула сверху ротонду.

— Принеси мне еще платок, — сказала я кормилице. — Тот, что папа матушке подарил.

— Да как же? Вы же к нему всегда так трепетно… Даже трогать его запрещали, — Дуня сложила руки у груди, как будто я собиралась попрать сами законы мироздания.

— Моль съест — все бережное отношение будет бессмысленным, — строго сказала я. — А там мне теплее будет. Уверена, что и маменька, и папенька бы одобрили.

Кормилица, качая головой, убежала на второй этаж, а я пошла в типографию. Привычный, густой запах бумаги, масла и краски немного подняли мне настроение и дух.

Печь жарко натопили, и воздух был сухим. Дышать было тяжело, зато на длинных столах ровными, аккуратными стопками лежали готовые, высохшие лубки.

Я подошла к краю стола и провела пальцем по одному из листов с «золотым пожеланием». Бронзовая пудра, которую вчера так старательно втирал Петька, легла идеально, закрепившись на клейком слое, и не пачкала руки. Выглядело это для провинциальной ярмарки просто роскошно — броско, ярко, богато.

Оттиски с видом города и красивой подписью тоже радовали глаз. Они смотрелись стильно, дорого без лишней пудры. То, что надо для гостей города.

Я бросила взгляд на два свертка, которые еще со вчерашнего вечера лежали в углу. Степан все же сделал, как я просила, и привез нужные мне ремень и скобы. Но руки до них так и не дошли. И сегодня, видимо, не дойдут — надо с лубками разобраться.

Но как же хотелось оживить этот бедный печатный станок. Даже думать было страшно, что ему пришлось пережить в дороге: по ухабам и кочкам. О железной дороге тут только в ужасе шептались, не то что были готовы проложить.

Руки так и чесались немедленно приступить к ремонту! Запустить эту махину означало бы вывести типографию на совершенно новый уровень. Но я сцепила зубы и отвернулась.

Не сегодня. Сейчас мне нужны были быстрые, живые деньги с ярмарки, чтобы продержаться на плаву.

— Петька! — окликнула я мальца, который крутился у печи. Там же рядом лежал мой платок, аккуратно свернутый, но со следами блестящей пыли. — Друзья у тебя есть? Только чтоб из надежных, не вороватых. Погромче и пошустрее. Будете сегодня лубками на площади торговать. Оплачу работу, не обижу.

Петька почувствовал всю ответственность, кивнул, натянул шапку и пулей вылетел за дверь.

— Степан, — я повернулась к печатнику. — Грузи товар на розвальни. Отвезешь к скоморошьим балаганам, там самое людное место.

Я дала ему наказ, что нужно делать, за чем особо следить и что сказать мальчишкам. Мне напрямую на людях с ними разговаривать не стоило. Опять репутация, чтоб ее…

— Матвей, ты сегодня остаешься в типографии, — повернулась я к старшему работнику. — Для тебя такая задача.

На листке я примерно расписала ему по буквам, какие чаще используются, какие реже. Правильное расположение наборов — экономия сил и времени.

Раздав указания, я кивнула Дуне, которая уже переминалась с ноги на ногу у порога, держа в руках теплый расписной платок. Она накинула его мне на плечи и на миг замерла.

— Какая ж вы, Варвара Федоровна, красивая! И так на матушку похожи. Вон улыбка, прямо ее.

Сказала это, всплеснула руками и потупилась. А, может, хотела слезы спрятать.

— Идем, Дуня. Пора посмотреть, как наше дело пойдет.

Другой мужик, жилистый, мелкий и поразительно верткий, с бегающими глазами и рыжей щетиной, держал второго мальчугана и потрясал в воздухе какой-то монетой.

— Люди добрые, посмотрите! — надрывался вот этот второй, привлекая внимание ярмарочной толпы. — Повелся на их россказни, купил у этих мальцов картинки, думал, праздник, подарки мальцам своим сделать. А они мне сдачу дали фальшивой монетой!

В груди все покрылось ледяной коркой, а волосы на затылке встали дыбом. Дуня охнула и что-то запричитала. Обвинение в сбыте фальшивых денег — это не шутки, это полнейший крах репутации, даже если потом не подтвердится. Как говорится, ложки нашлись, а осадочек остался.

— Гляньте! Гляньте, православные! — продолжал орать жилистый, похоже, заводила. — Это ж не медь, а свинец какой-то крашеный! Разве ж это дело? Они тут, поди, весь день монетами такими торгуют, народ дурят!

В голове щелкнуло. Угроза Карла. То, как демонстративно он снял перчатки. Продумал, гад. Жуликов каких-то нанял.

Дядюшка не стал дожидаться, пока я потону в долгах. Удар был нанесен в самое уязвимое место. Уничтоженная репутация, подтверждение того, что молодая баронесса без опеки может вляпаться в грязное дело. Ни один приличный человек со мной дел иметь не станет, а я потеряю всякую самостоятельность.

Мальчишки оглядывались, ища глазами меня. Я не могла их оставить.

— Варвара Федоровна, да куда ж вы… — Дуня схватила меня за рукав, удерживая на месте. — Что люди-то скажут?

— А что они скажут, если я брошу своих работников на произвол судьбы? — я покачала головой.

Выпрямив спину и напустив на себя ледяное спокойствие, я неторопливо подошла к месту событий.

— Что здесь происходит? — мой громкий голос заставил толпу на секунду притихнуть. — Немедленно отпустите ребенка. Вы, — я смерила обоих жуликов презрительным взглядом, — извольте объяснить, в чем дело, по какому праву вы обвиняете моих работников?

Я старалась не смотреть по сторонам: толпа потихоньку собиралась, а на меня смотрели с явным непониманием. «Барыня-то, вишь, сама с хамами лается!». Хорошо, если просто за чудачку примут. Но сейчас не время отступать.

Увидев меня, Петька перестал вырываться, но заголосил сквозь слезы:

— Барыня, врет он все! Мы только медью брали, чистой! Я такую монету и в руках не держал!

— Покажите монету, — холодно потребовала я.

Из памяти всплыли отрывочные знания о том, как отличать подделки: вес, звук… что там еще? На зуб?

Но жилистый не спешил отдавать «улику». Боялся?

И тут, словно по волшебству (а я даже не сомневалась, что это тоже было спланировано), появился запыхавшийся квартальный надзиратель. Ну прям бог из машины

— А, это опять ты, пострел? — рявкнул полицейский, хватая второго паренька за ухо. — Я твою рожу знаю! Опять воруешь? Пройдем-ка, разберемся!

— Позвольте, — я шагнула вперед. — Этот мальчик работает на меня, баронессу Лерхен. И обвинения беспочвенны.

— Не извольте беспокоиться, барышня, — квартальный отмахнулся от моих слов, как он нелепицы. — Это дело наше, полицейское. Забирайте ваши картинки и ступайте себе. Нечего девицам такими вопросами голову забивать.

Ситуация становилась патовой. Меня публично оскорбили, моего работника уводили.

И тут из толпы шагнул мужчина. Одет он был неброско, но подчеркнуто аккуратно Его темные волосы покрывала фуражка с кокардой, серая шинель сидела как влитая, а сапоги были идеально начищены, даже несмотря на безобразие на земле.

Его цепкий взгляд скользнул по всем нам, задержавшись чуть дольше на мальчишках и жуликах. Мужчина медленно кивнул мне. Варвара не была ему представлена лично, но человек это был не последний, и в лицо она его знала. Начальник сыскной полиции Дмитрий Александрович Строганов.

Он не стал кричать, размахивать руками или устраивать показушное наведение порядка, просто спокойно положил руку на плечо квартальному.

— Постой-ка, Семенов, — произнес мужчина негромко, но квартальный мгновенно побледнел, отпустил мальчонку и вытянулся во фрунт. — Что за шум?

Квартальный забормотал про пойманного с поличным фальшивомонетчика. Строганов изящным движением забрал ту самую монету и подбросил ее на ладони. Прислушался к звуку. Затем с силой поскреб край монеты ногтем большого пальца. Под серой краской блеснуло тусклое, но несомненно настоящее медное нутро.

— А скажи-ка мне, любезный, — вкрадчиво обратился Дмитрий Александрович к мошеннику, отчего у того явно затряслись поджилки. — Где это ты медяки добываешь, которые свинцом крашены? Или, может, ты их сам варишь? Потому как монета-то настоящая, казенная. А краска на ней… откуда?

Тот начал было юлить, но Строганов жестко его оборвал:

— В части разберемся. Семенов! — квартальный вздрогнул. — Проводи-ка этого доброго человека до съезжей. Да сам потом ко мне зайди. Потолкуем.

По лицу Семенова было ясно: он уже жалел о том, что согласился участвовать во всем этом спектакле. Толпа, поняв, что представление окончено и справедливость восторжествовала, одобрительно загудела и начала расходиться.

Строганов подошел ко мне. Дуня тут же шагнула ближе, чтобы было видно, что я не одна.

— Дмитрий Александрович Строганов, — представился он. — Начальник сыскной полиции Светлоярска. Примите мои извинения за служащих, сударыня. Не все чисты на руку, к сожалению. Ваш мальчик может быть свободен, претензий к нему нет.

— Благодарю вас, — я искренне склонила голову, назвав свое имя. — Наслышана о вас. Только хорошее.

— Приятно знать, — ответил он мне скупой улыбкой и перевел взгляд на Степана, который отряхивал хлюпающего носом Петьку. — Дело у вас спорится, я погляжу. Никогда таких листков на ярмарке не видывал. Новшество.

Строганов поднял с земли упавший «золотой» лубок и стряхнул с него капли растаявшего снега.

— Благодарю. Стараемся не отставать от времени, — кивнула я. — Петька, подай сюда картинки с видами.

Мальчонка тут же принес мне и то, что я просила, и других картинок. Я протянула их Строганову.

— Могу ли предложить вам небольшие сувениры от нас. В благодарность, — я сдержанно улыбаюсь. — От меня и от батюшки моего, Федора Ивановича.

Начальник сыска сначала покачал головой, а потом на его лице мелькнула какая-то странная эмоция, слишком бытовая, словно развоплощающая его из серьезного служителя порядка в обычного человека.

— Буду рад, — ответил он, забрал лубки из моих рук и провел пальцем по верхнему листу, как раз с рисунком города. — У вас прекрасное качество печати, госпожа Лерхен.

— А скоро не только качество, но и скорость будет удивлять, — сказала я.

Я, конечно, не думала, что он большой сплетник — явно же ему не до этого — но знакомства есть. Вдруг где в разговоре проскользнет?

— Варвара Федоровна, вам бы захватить с собой пару таких картинок завтра на бал у губернатора, — задумчиво сказал он. — Приятные сувениры всегда в радость. Не смею больше задерживать.

Он раскланялся и исчез в толпе так же незаметно, как и появился. А я стояла посреди шумной площади. В голове снова и снова крутилась фраза «бал у губернатора».

— А ну-ка, малец, покажь, чего тут у тебя за картины занятные? — мужик в тулупе с окладистой бородой и сдвинутой на затылок шапкой заинтересованно подошел к Петьке.

— Лубки! — бойко отозвался Петька, протягивая картинку. — Самые лучшие! А возьмешь четыре — пятый в придачу отдам! Золотой! Для праздника!

— И мне ну-ка, покажи! — с другой стороны протиснулась краснощекая тетка в пуховом платке.

После скандала и одобрения Строганова народ потихоньку стягивался к нашим мальчишкам, тем даже кричать не приходилось.

— Идемте, Варвара Федоровна, Степан приглядит за мальчонками, — Дуня чуть потянула меня за рукав.

Я немного рассеянно кивнула и не стала сопротивляться. Такими темпами они продадут все быстро, и это хорошо. Но вот бал…

— Скажи мне, Дуня, — задумчиво произнесла я. — А присылал ли батюшке в этом году губернатор приглашение?

В прошлом году семья Лерхен точно была приглашена. Все было готово: и сани, и лучшее платье, и даже маленькие подарки для хозяев. Да только перед самым балом Варенька слегла с лихорадкой, да так почти до самой Пасхи и не могла выздороветь.

То ли вирус ей достался забористый, то ли потом осложнения начались, то ли лечили так хорошо. А, может, и все вместе. Но не попала Варенька на бал и очень по этому поводу грустила.

Но в этом году в суматохе она и не знала, было ли приглашение.

— Да кто ж его знает? — пробубнила Дуня, как будто не желая говорить правду.

— А кому, как не тебе знать? — ответила вопросом на вопрос я.

Кормилица покачала головой, тяжело вздохнула и призналась:

— Было что-то такое. Папенька ваш довольный тогда был. Все говорил, что тогда все дело и обговорит. Да только где бал, а где он теперь?

Еще одна маленькая деталь в копилочку моих предположений о намерениях Фридриха.

Бал в середине девятнадцатого века — это не просто музыка, танцы и светские сплетни. Это главная биржа контактов, важнейшее место силы. И отец явно на него рассчитывал. Значит, приглашение должно быть дома. В кабинете отца.

Офицерство, городская управа, крупнейшие промышленники — все сливки общества будут на балу. Мне жизненно необходимо попасть на этот вечер, чтобы своими глазами увидеть потенциальных заказчиков и, главное, заявить о себе как о полноправной хозяйке типографии Лерхен, разрушив все слухи о моей беспомощности, которые так старательно распускал Карл.

В сейфе лежала генеральная доверенность от отца — и это был мой главный козырь. Но для этого было нужно доказать, что опека не нужна. Склонить на свою сторону побольше важных лиц. Губернатор — это цель номер один. Кто там еще? Судья какой-нибудь? Или кто этим занимался? Хм…

Чем больше я напрягала мозг, тем меньше Варенькиных знаний он выдавал. Беда. Мне надо подумать о чем-то другом, иначе я так не справлюсь с задачей.

— Варвара Федоровна! — выдернула меня из размышлений Дуня. — Не нравится мне ваше лицо. Чтой-то вы задумали? Уж не одной ли идти на бал?

Шестеренки в моей голове снова закрутились в бешеном темпе. Точно.

Незамужней девятнадцатилетней девице заявиться на губернаторский бал в одиночестве — это социальное самоубийство, немедленный скандал и клеймо на всю жизнь.

Идти под руку с дядюшкой Карлом? Уж лучше сразу в прорубь. Этот стервятник немедленно выставит себя моим законным опекуном, «спасителем семьи», а меня — несмышленой дурочкой при нем, полностью лишив права голоса.

Мне нужна была компаньонка. Дуня здесь меня не выручит — статус и социальное положение не те. Мне нужна была дама почтенная, уважаемая в обществе, чья репутация стала бы моим щитом. А где мне такую взять? Да еще за один день?

Висок прострелило болью, а в глазах слегка поплыло. Еще мигрени мне не хватало.

— Ни в коем случае одна не пойду, — поспешила я успокоить кормилицу. — За мной батюшка и вся типография.

Мы с Дуней медленно двинулись сквозь бурлящую ярмарочную толпу в сторону дома.

Вдруг мое внимание зацепилось за совершенно нетипичную для провинциального гуляния картину. У края ярмарочной площади, недалеко от балаганов с ледяными горками и сбитенщиками с громоздким ящиком дагеротипа в руках, суетилась девушка.

Темно-зеленое суконное пальто оттенял светлый вязаный шарф из кашемировой шерсти, а из-под изящной шляпки выбивались темные пряди волос. Она поправила футляр на поясе и перехватила «фотоаппарат» и скомандовала офицеру с саблей и фуражкой под мышкой: «Смирно, сударь, не дышите!»

Рядом с ней переминалась с ноги на ногу пожилая женщина в теплом пуховом платке и с корзиной с кофром пластин в руках. На ее лице я заметила то же выражение лица, что все чаще замечала у Дуни: совсем барышня от рук отбилась.

Внутри меня шевельнулось теплое чувство солидарности. Значит, не одна я в этом времени пытаюсь вырваться за рамки привычного «женского предназначения» и беру дело в свои руки.

Прогресс не остановить, господа! Может, предложить ей напечатать визитки? Девушка девушку должна понять.

Дома я отправила Дуню накрывать обед, а сама первым делом пошла в типографию. Намек Строганова я уловила — лучше не рассказывать, а показывать. То, что дело не стоит, качество печати при мне не падает, а оригинальность… Ох. Вот тут как раз стоило быть аккуратнее.

Прогресс, бегущий вперед естественного хода вещей иногда принимается за глупость. Тонкая грань. И мне надо бы ее придерживаться.

Аристократии нужно было показать нечто изящное, эксклюзивное. Безделушку, но такую, которая может и пригодиться. И тут память Вареньки мне подыграла. Карне де баль — я даже хмыкнула, когда в голове вспыхнули эти слова, — бальные книжечки для записи партнеров по танцам. На дорогой бумаге.

Но не простые — их мы прошивать замучаемся. Разовые — уникальные только для этого бала. Печатать внутри там почти нечего — название танцев да пустые строчки. Возьмем самый модный французский шрифт.

А вот на внешнюю сторону сделаем красивый вензель и бронзируем как рисунки на лубках — я посмотрела, Петька прекрасно справился. Идеальные сувениры и прекрасная реклама для типографии в самых высоких кругах.

И самое лучшее доказательство того, что типография Лерхен не бесхозная, мы работаем. Более того — работаем хорошо.

Матвей меланхолично разбирал кассы с литерами, заканчивая выполнять мое задание.

— Матвей, срочная работа, — с порога скомандовала я, стягивая с плеч ротонду. — Формы под бальные книжечки, карне де баль.

Старик замер, почесывая в затылке перепачканным пальцем, и прикидывая, похоже, что еще задумала его неуемная хозяйка.

— Для записи танцев. Формат нужен небольшой, чтобы даме на запястье повесить или в ридикюль спрятать, — быстро продолжила я, задавая темп. — Номер, название танца по-французски и свободная линейка. М… А у папеньки не осталось ли случаем где-то образца. Наверняка печатали?

Матвей на пару секунд задумался, а потом нахмурился и полез в один из ящиков, похожих на картотеку. Архив! Точно. Если тут нет, я буду искать в кабинете — Фридрих сохранял все удачные образцы.

Но мне повезло. Работник достал из ящика небольшую прошитую книжицу.

— Да, то, что надо. Но мы будем делать проще. Печатаем на этой стороне танцы, а вот тут — красивый вензель, подпись «Бал у Дубровских» и завтрашнюю дату. А потом сложим вот так вдвое, — я показала, что имею в виду. — Набор делаем сейчас. Всю партию печатаем сегодня, чтобы за ночь краска схватилась намертво.

Матвей крякнул, но по его лицу я видела — понял: дело не просто срочное, а горит синим пламенем.

— А красоту-то как же? — пробасил он.

— Назавтра оставим, — улыбнулась я. — Завтра будет бронзирование вензеля на обложке, биговка и прошивка шелковыми ленточками с карандашиками. Сегодня — только черный текст. Готовь талер!

Пока Матвей занялся набором, я вернулась в дом. Внутри было тихо, уютно и очень спокойно. Как будто я начала приживаться, и у меня начало появляться место, чтобы немного выдохнуть и расслабиться.

Я поднялась на второй этаж и переоделась в платье попроще — гостей не принимать, а вот в типографию я еще пойду. Заодно нашла и достала из сундука прошлогоднее платье для бала.

Оно было похоже на воздушное облако. Легкие оборки, белый цвет… Даже ленты на нем и те были белыми. Наверное, будь Варенька блондинкой или русой, она рисковала показаться бледной молью. Но не с ее огненным цветом волос. С моим. Теперь — с моим.

Нежное платье, достойное юной девицы. Пусть. Главное, чтобы у меня получилось его завтра надеть на бал. Но у меня все еще висели две проблемы: приглашение и компаньонка. А вот решения этих проблем я не видела. Надо было сразу Софью просить. Только вот как бы я это сделала, не нарушив при это сто пятьсот местных правил?

Я тихонько приоткрыла дверь спальни отца. В комнате было свежо, даже почти не пахло болезнью. Отец спал. Марфа сидела у изразцовой печи с вязанием.

— Сегодня поспокойнее батюшка ваш, — шепотом доложила сиделка. — Хорошо кушал. Даже пытался улыбаться, когда я ему, как вы наказывали, местные сплетни пересказывала.

Я кивнула Марфе. Действительно, толковая тетушка — другая бы уже самовольничать начала, а эта ничего. Делает, как сказали.

Я подошла, послушала ровное дыхание отца, машинально поправила сползшее стеганое одеяло, проверила пульс и велела не забыть про вечернее растирание левой руки.

Внизу, как я спустилась, меня перехватила Дуня.

— Поесть бы вам, Варвара Федоровна, с лица спали, — проговорила быстро она и ловко подхватила под руку.

Я было хотела отмахнуться — дел много, они сами не сделаются, да прислушалась к себе: поесть надо. Силы нужны.

Дуня усадила меня за дубовый стол и поставила передо мной дымящуюся миску ухи — наваристой, янтарной, с крупными кусками рыбы, — и ломоть подового хлеба. Небогато, но сытно. И вкусно. Будут деньги, надо Феньке «премию» дать.

Я позволила себе получить удовольствие от насыщенного, натурального вкуса крепкого бульона и немного кисловатого пористого хлеба. Кормилица, видя, что я не сопротивляюсь, подливала в чашку крепкий чай из пузатого самовара и щедро сдабривала мой обед свежими городскими сплетнями.

Дуня прекрасно знала, что бал мне покоя не дает, поэтому новости принесла самые отборные.

— У губернатора-то, сказывают, нынче весь лед из погребов выгребли — шампанское студить, — доверительно вещала она, опершись щекой на ладонь. — Кухарка, говорят, ихняя жаловалась, что стерляди привезли пудов десять, не знают, куда класть. А в галантерее у француза на Базарной офицерье все белые лайковые перчатки подчистую скупило! Ни единой пары не осталось во всем Светлоярске. Говорят, сам генерал, тот, что с глазами темными, с утра адъютанта гонял за новым эполетом… Ох, и знатный вечер будет!

От этих слов кусок хлеба встал поперек горла. Шампанское, стерлядь, офицеры… А еще губернатор и все-все-все, от кого зависит мое будущее. Как мне туда попасть?

Когда я закончила с обедом и пришла в типографию проверить, закончил ли Матвей, Степан вернулся с ярмарки, притащив за собой нашего Петьку и еще двоих вихрастых, шмыгающих носами пацанов.

Я присмотрелась к ним и выстроила их в линию.

— Слушать сюда. Вот ваша оплата за работу, — я раздала им по пятнадцать копеек. — Но сегодня у нас есть работа тут. Платить буду за каждый отпечатанный лист. Никакой беготни. Один подает чистую бумагу, второй принимает оттиск, Петька — развешивает на веревки у печи. Хотите — оставайтесь. Нет — вы свободны.

Мальчишки переглянулись и оба закивали. Плохо ли, работа в тепле, да еще и деньги сразу.

Отлично — значит, работа пойдет быстрее и получится избежать лишней спешки.

Степану я наказала замешать той же краски, что и для Еремеева, да приглядывать за пареньками. Он кивнул. Все.

— Отлично. Работайте, пока не закончите всю партию. Я в кабинете.

В голове тут же пронеслось много выражений, которых юная баронесса Лерхен не то что произносить — знать не должна. Но несчастная попаданка Марина во мне сейчас материлась от души.

Я почти успела попрощаться даже с призрачной надеждой избежать опеки: если о том, чем занималась Варвара Федоровна, узнает элита Светлоярска, моей репутации конец.

Перемазанные маслом руки, юбки, собранные кое-как, да еще и ремень потребовала подать.

Прекрасно. Просто прекрасно.

Собрав в кулак остатки достоинства, я дернула юбки, опуская их и постаралась принять более-менее приличный вид.

Софья Андреевна стояла посреди мастерской и с явным интересом разглядывала и меня, и станок, и развешанные вдоль стен отпечатанные листы будущих бальных книжек. Самое ужасное в этом всем было то, что она молчала, а мне в голову никак не приходило, что же мне делать: извиняться, оправдываться или уже окончательно добивать репутацию.

Но когда Софья Андреевна посмотрела мне в глаза, с губ чуть не сорвалось «фух!» от облегчения. В ее взгляде плясали смешинки, но ни испуга, ни притворного ужаса там не было. Она не стала ни хвататься за сердце, ни падать в обморок от вида баронессы в рабочем фартуке и масле.

— Признаться, я полагала, что печатное дело требует крепкой руки, — с легкой иронией произнесла вдова. — Но всегда догадывалась, что даже сложные машины не могут устоять перед нежными женскими ручками.

Я нервно сглотнула.

— Нужда заставит — и не так раско… извернешься, — вырвалось у меня раньше, чем я успела вспомнить, что приличные барышни так не отвечают.

Очень хотелось дать себе подзатыльник, но это выглядело бы еще страннее. Я поспешно схватила с верстака ветошь и принялась вытирать ладони, только размазывая по пальцам черную смазку.

— Простите мой вид, Софья Андреевна. Станок пострадал при перевозке, а мастера… Да где ж его на Кениг найдешь у нас? А для типографии сейчас любой простой — чистый убыток. Вот я и… Конечно, по батюшкиным инструкциям.

Я врала, и это было понятно: вокруг ни одного чертежа. Но вдова кивнула с таким видом, будто услышала именно то, что ожидала.

— Вы все правильно делаете, Варвара Федоровна. Мой покойный супруг всегда говорил: хочешь, чтобы дело жило — не бойся испачкать руки.

Софья Андреевна подошла ближе к Кенигу, который казался огромным монстром в типографии. Страшным и непонятным. Она положила руку на маховик и попробовала его повернуть. Не вышло — уж больно он тяжелый.

Вдова покачала головой и снова посмотрела на меня, словно оценивая — этим тоже я заниматься буду?

— Колесо долго тяжело крутить даже здоровому мужчине, не то что нам, — ответила я на ее молчаливый вопрос и переставила лампу с пола на стол.

Софья кивнула.

— Я, собственно, почему к вам заглянула в столь поздний час… Наш разговор на ярмарке все не выходил у меня из головы, — она прошла дальше вглубь мастерской и с любопытством остановилась у ряда свежих оттисков.

Я молчала, ожидая продолжения. Предполагала, к чему клонит эта женщина, но все еще боялась спугнуть свою удачу. Да даже дышать боялась: неужели мне может повезти настолько⁈

Софья Андреевна коснулась пальцем одного из отпечатанных листов, посмотрела на меня через плечо и чуть улыбнулась.

— Мой траур подошел к концу, — задумчиво сказала она. — Завтрашний бал у губернатора станет моим первым официальным выходом в свет. И, признаться откровенно, появляться там в одиночестве вдове моего положения… несколько тоскливо.

Она повернулась ко мне, прищурившись с тем самым выражением, с каким опытные дамы обычно оценивают ткань, украшение или человека.

— Общество любит новые лица и занятные рассказы. А вы, молодая баронесса, в сложных жизненных обстоятельствах… — Софья чуть улыбнулась, — весьма удачное общество для выхода. Мы выгодно оттеним друг друга. Вы поедете со мной?

Я на секунду забыла, что держу в руках грязную ветошь.

Безупречная компаньонка. Безупречная репутация. Вход на бал без поклонов дядюшке.

Хотелось завизжать от радости и расцеловать эту удивительную женщину. Но пришлось задавить первую реакцию, лишний раз напомнить себе кто я и где. Поэтому я сдержанно улыбнулась.

— Я сочла бы это за честь, Софья Андреевна, — ответила я, стараясь говорить ровно. — Однако мой многоуважаемый дядюшка уже успел распорядиться нашим приглашением. Он изъял карточку из отцовского кабинета и, полагаю, намерен рассказать всему свету, как его племянница убивается по своему отцу.

Вдова пренебрежительно махнула рукой, и тонкая лайковая перчатка мягко блеснула в свете лампы.

— Оставьте эти пустяки. Я сегодня же пошлю записку Анне Викторовне, жене губернатора, что привезу с собой протеже — дочь Федора Ивановича Лархена. Этого более чем достаточно. А Карл Иванович, — она усмехнулась, — будет весьма удивлен, обнаружив вас на балу.

Я медленно выдохнула, только сейчас понимая, что все это время стояла, сжав пальцы так, что ветошь скрутилась в жгут. Одна записка — и проблема, над которой я ломала голову полдня, исчезла, будто ее и не было.

Всегда бы так.

Софья взяла со стола один из отбракованных мной «золотых» лубков. Рассмотрела в свете лампы, покрутила.

— К слову о губернаторе, — продолжила она, как будто между прочим. — Вы ведь видели их пригласительные билеты в этом году? Их печатал Ширяев.

Не видела. Карл спер. Но в памяти Вареньки фамилия Ширяева вызвала четкие ассоциации:

— Соперник батюшки?

Купец третьей гильдии. Из того рода людей, которые кричат много, но выхлоп от работы у них — пшик.

— Именно, — Софья, изучив типографию, наконец, подходит ко мне, как будто переходит к главному. — И, скажу вам откровенно, работа отвратительная. Бумага толстая, шрифт казенный, словно это не приглашение на бал, а судебное извещение. Губернаторша была очень недовольна, но уже все было отпечатано. Вам нужно показать обществу, что такое настоящий вкус. Вы же готовы?

Я невольно усмехнулась. Ага. Вон Еремееву уже показала. Теперь непонятно, чего ждать: то ли пинка, то ли успеха.

Но развешенные оттиски бальных книжек Софья уже точно заметила и явно одобрила идею. Поэтому я обвела рукой все сохнущие листы.

— Carnet de bal. Французский шрифт, место для записи партнеров… — сняла одну из заготовок и протянула Софье. — А завтра сделаем на обложке бронзовый вензель и прикрепим шелковые ленточки с карандашами.

Вдова взяла лист осторожно, провела перчаткой по тексту: даже не смазалось!

— Изящно… — сказала она наконец. — Очень изящно. Но послушайте моего совета, Варвара Федоровна. Не вздумайте раздавать их в зале, как торговка на ярмарке. Вы погубите всю затею.

Я подняла брови. Пока что я об этом даже не думала. Но с Софьей была согласна: раздавать их как флаеры на оживленном проспекте было бы глупо и очень неуместно.

— А как же тогда быть?

Она посмотрела на меня так, будто собиралась объяснить очевидную вещь ребенку, но без всякого раздражения.

— Как только мы прибудем и засвидетельствуем почтение хозяевам, вы должны преподнести самый роскошный экземпляр лично Анне Викторовне. Скромно упомяните, что это знак уважения от типографии Лерхен. Губернаторша обожает быть первой во всем. Как только она повесит книжицу на запястье, каждая дама в зале пожелает такую же. И вот тогда вы скажете, что захватили ещё несколько — для самых почетных гостий.

Мой внутренний маркетолог аплодировал этой женщине. Стоя.

— Благодарю вас, Софья Андреевна, — сказала я совершенно искренне. — Это бесценный совет.

Уже в этот момент было понятно, что я не просто поймала удачу за хвост. На меня высыпался целый грузовик. Однако вдова не спешила уходить.

— И еще одно, — добавила Софья Андреевна, понизив голос так, словно речь шла не о бальных безделицах, а о деле куда более серьезном. — Если Карл Иванович и впрямь намерен хлопотать об опеке, вам следует действовать быстрее него. В подобных обстоятельствах решает не тот, кто прав, а тот, о ком уже успели составить мнение.

Я вся превратилась во внимание. Это та часть, которая была жизненно-важной и в которой я плавала, а спросить было не у кого.

— Завтра на балу непременно засвидетельствуйте почтение Алексею Дмитриевичу Корсакову, — продолжила она. — Он человек рассудительный и не любит лишнего шума. Покажитесь ему такой, какой вы и должны быть: спокойной, благоразумной, умеющей держать в порядке и дом, и дело. Пусть он сам решит, что вас лучше оставить в покое.

Прекрасно. Значит, завтра мне предстоит изображать идеальную дочь, образцовую барышню и заодно успешного управляющего — но так, чтобы никто не заметил, что я управляю.

Софья остановилась и посмотрела на меня внимательнее, чем раньше, будто прикидывая, насколько я вообще способна сыграть эту роль.

— Только не переусердствуйте с деловитостью. Обществу приятно видеть, что вы помогаете батюшке, но совсем иное дело — если решат, будто вы вознамерились заменить его. Девице это не прощают. Даже самой разумной.

Я невольно усмехнулась. Работать можно, но так, чтобы никто не подумал, что ты работаешь. Идеальные правила.

Софья Андреевна моей усмешки не поддержала.

— И еще… — сказала она после короткой паузы. — В вашем положении лучше, чтобы о вас говорили как о завидной невесте, а не как о сироте при больном отце. Поверьте моему опыту, это меняет отношение куда быстрее любых прошений.

Вот мы и дошли до главного средства от всех женских неприятностей девятнадцатого века. Я почувствовала, как внутри неприятно кольнуло, но лицо постаралась сохранить самым благоразумным из всех возможных.

— Я не говорю, что вам следует спешить с выбором, — продолжила вдова мягче, заметив, должно быть, мою паузу. — Но обществу полезно знать, что выбор у вас есть. Иногда одного слуха о возможной партии достаточно, чтобы самые усердные родственники умерили свое рвение.

Логика была безупречная. Но что-то подсказывало мне, что наличие жениха на моем горизонте может заставить Карла действовать более жестко.

— Завтрашний вечер может решить больше, чем кажется, — сказала Софья, чуть наклонив голову, словно взвешивая каждое слово. — Удачное знакомство, несколько правильных фраз, одобрительный взгляд нужного человека — и вопрос с опекой рассыплется сам собой. В свете многие дела делаются без единой бумаги.

Она поправила манжету перчатки и уже совсем спокойно добавила:

— А потому держитесь уверенно, но скромно. Не прячьтесь — и не бросайтесь в глаза. Это самое трудное. Но именно это и запоминают.

Я? И не бросаться в глаза? Вещи несовместимые. Но я буду не я, если не попытаюсь.

Мы условились, что ее экипаж заедет за мной завтра к половине девятого вечера.

Софья Андреевна откланялась так же спокойно, как вошла, оставив после себя тонкий запах розовой воды, дуновение холодного вечернего воздуха из распахнутой двери и совершенно четкий план действий.

Я постояла ещё несколько секунд посреди мастерской, переваривая все то, что мне только что было сказано.

Ну что ж.

Бал, предводитель дворянства, губернаторша, возможные женихи, опека, дядюшка…

А пока — гайка. Как та, что так и не затянулась у меня на скобе.

Я вернулась к станку, вытерла ладони о фартук и снова полезла внутрь. Пальцы скользили, ключ срывался, корсет мешал дышать, но на этот раз я была злее.

— Давай, родной… — пробормотала я сквозь зубы. — Хоть ты меня не подведи.

Гайка наконец поддалась и туго пошла по резьбе. Готово.

Я затянула ремень, проверила натяжение, поднялась и выпрямилась. Момент истины. Я обхватила пальцами рукоятку тяжеленного маховика, уперлась ногами в пол и с усилием крутанула колесо.

Маховик поддался не сразу. Сначала тяжело, с натужным скрипом, потом ровнее. Шестерни сошлись, ремень натянулся, и цилиндры начали медленно вращаться.

Механизм работал, и это уже была победа. Но только первая: оживить Кенига не означало напечатать на нем тираж. Я прислушалась.

Ход был ровный, но звук — нет. Вместо мягкого глухого шороха валиков послышалось сухое поскрипывание, как будто наждачкой по дереву возили. Я с усилием остановила станок и поднесла лампу ближе.

Теперь, когда работал основной механизм, стало заметным то, что не бросилось в глаза при первом осмотре. Кожа на накатных валиках ссохлась, пошла мелкой сеткой трещин, а один край даже чуть повело. Этот валик нормально не нанесет краску на талер, а значит, и толку не будет.

Черт. И что теперь делать? Бросить все на полпути?

Я выпрямилась и несколько секунд смотрела на машину. Можно отложить до утра. Или до следующего удобного случая. Но зудело сейчас — хотелось как можно скорее получить работающий Кениг.

Я поставила лампу на верстак, засучила рукава и полезла к креплению валика.

— Ну уж нет. Раз приехал, дружок, придется работать, — пробормотала я. — Но свою часть ласки и заботы ты получишь.

Пришлось упереться плечом, чтобы вытащить валик. А потом второй так же. И если я думала, что до этого была испачкана, то я сильно ошибалась.

Я положила тяжелые валики на стол и отдышалась. Завтра не встану. А ведь мне всю ночь танцевать, чтоб его, этот бал.

В ящике верстака среди старых напильников и молотков нашелся кусок мелкозернистой пемзы, а на полке — заткнутая деревянной пробкой бутыль с мутноватым льняным маслом. Рядом стояла жестяная банка с медвежьим жиром. Пахло от него, конечно, зверинцем, но для кожи самое то.

— Вот так… — пробормотала я. — Реанимируем мы тебя, будешь как новенький.

Я отполировала поверхность валиков, тщательно обтерла валики от пыли и щедро, ладонями, втерла смесь льняного масла с жиром.

Кажется, я насквозь пропахла прогорклым маслом, но зато внутри разливалось тепло. Я видела результаты своей работы, я стала на шажок ближе к цели. А после того, как мы поговорили с Софьей, даже зудящая тревога по поводу Карла и опеки отступила.

Я вытерла руки тряпкой и аккуратно завернула обработанные валики в чистую холстину, чтобы масло не сохло, а впитывалось. В ящике у теплой печной стены, подальше от открытого огня, состав должен был лучше загустеть и схватиться.

Полуразобранный станок Кенига я снова прикрыла парусиной и погасила лампу. Когда я возвращалась домой, я не могла скрыть довольной улыбки.

Дуня встретила меня в передней и сразу всплеснула руками.

— Господи помилуй, барышня… да вы ж вся как мастеровой!

Я посмотрела на ладони. Под ногтями въелась черная краска, на пальцах блестело масло, на рукаве темнело пятно.

— Принеси мне в спальню горячей воды, — попросила я и пошла к лестнице.

— Уже греют, — проворчала Дуня. — Не дело это барышне…

Я остановилась, повернулась и покачала головой.

— Дуня, — вздохнула я, — если бы я могла перепоручить все кому-то, я ни за что не полезла бы сама. Но пока что надеяться мы можем только на себя. Если Карл Иванович доберется до типографии…

Я не стала договаривать — все и так было ясно. Поэтому Дуня перестала причитать и пошла за водой на кухню.

В спальне быстро стало жарко. Дуня внесла большой медный таз, потом ведро, потом еще одно. От горячей воды поднялся пар, и мутное зеркало у стены сразу запотело, скрывая от меня испачканное лицо.

Я сняла платье, закатала рукава рубахи и долго терла пальцы, ладони и предплечья мылом, пока кожу не начало щипать. Масло въелось и не хотело смываться ни в какую, а под ногтями оставалась черная кайма.

Вот уж точно не нежная девица. Перчатки, конечно, мне в помощь, но… не придется ли мне их там снимать?

— Так не пойдет, — пробормотала за моей спиной Дуня, которая, похоже, поняла, что сама я не справлюсь. — Вы ж вся пропахли. Голову мыть будем.

Я вздохнула.

— Сейчас?

— А когда же? Вы же завтра на бал собрались?

Дуня распустила мне волосы, которые водопадом растеклись по плечам. Да уж, это не мое каре, которое в любой раковине в два счета вымыть можно. Я села на стул у таза и перегнулась через край.

Сразу вспомнились летние отключения воды, а еще… Когда-то давно, с папой мы ездили в деревню. Давно. Очень давно.

— Терпите, барышня, — проговорила Дуня и опрокинула мне на голову очередной черпак воды. — Бог вас вон как наградил. А потому и испытания теперь шлет. По силам.

Это она про головомойку или про то, что происходит с делом Лерхенов?

— Вот ведь, — продолжила приговаривать Дуня. — Не девица, а мастеровой ученик.

— Не ученик, — отрезала я, не поднимая головы. — Хозяин. А хозяин должен быть рачительным и за свое дело болеть.

Она охнула, но ничего не ответила.

Когда все было кончено, мне накинули на плечи простыню и долго терли волосы полотенцем.

— Не ложитесь сразу, — велела Дуня, обращаясь ко мне как к маленькой. — Простынете.

Я сидела у печки, пока волосы не перестали капать, потом я заплела их в косу и забралась под одеяло, укрывшись с головой, чтобы согреться.

Я тихонько приоткрыла дверь спальни отца. В комнате было свежо, даже почти не пахло болезнью. Марфа сидела у изразцовой печи с вязанием и что-то рассказывала Фридриху, пока я не зашла. Фридрих лежал, глядя в потолок. Услышав шаги, перевел взгляд на меня.

— Марфа, иди на кухню, отдохни немного, попей чаю с Фенькой, — негромко велела я. — Я сама побуду с батюшкой, проверю, как он.

Сиделка послушно кивнула и выскользнула за дверь. Я подошла, присела на край кровати и взяла Фридриха за руку, привычно нащупывая пульс.

Ровный. Спокойный.

Отец чуть моргнул, не сводя с меня глаз. Его взгляд казался уже гораздо более осмысленным. Я поправила одеяло, потом машинально провела рукой по его подушке.

— Доброе утро, папенька, — я постаралась улыбнуться как можно мягче. — Хочу, чтобы вы знали: наши дела идут. Лубки все-все разошлись на ярмарке. Но вы не переживайте: сама не торговала, мальчишки бегали. Да так хорошо!

Вот теперь я улыбнулась искренне, вспомнив, как народ сбежался после скандала. Карл наверняка потом себе локти кусал, что сам помог мне распродать.

— На бал сегодня поеду вечером. Меня Софья Андреевна Белозерова сама пригласила, — продолжила я, видя, что Фридрих внимательно прислушивается. — Для гостей сделали carnet de bal. Да такие красивые, вы не представляете! С французским шрифтом и бронзовым вензелем на обложке. Чтобы все знали, как хорошо мы умеем печатать. А то не порядок: как это какой-то Ширяев заказ на губернаторские приглашения получил. Уверена: потом все губернаторские заказы будут только наши!

Отец слушал внимательно. Его пальцы слабо сжали мою ладонь.

— Но это еще не все, — я понизила голос до заговорщицкого шепота и с восторгом произнесла. — Я осмотрела Кениг!

Глаза Фридриха расширились, в них мелькнула тревога.

— Он будет работать! — поспешила успокоить его я. — Ремень мы заменили, вал поправили. Главный механизм работает ровно. Кожа на накатных валиках, правда, ссохлась, но я натерла их смесью льняного масла и медвежьего жира, они сейчас отмокают в тепле. Машина будет жить, папенька. Я вам обещаю. Мы запустим ее, и еще удивим всех!

Фридрих чуть повернул голову. Правый уголок его губ слабо дернулся.

В его глазах было удивление… и что-то еще. Не страх. Не недоверие.

Он попытался сжать мои пальцы и посмотрел на меня как-то… испытующе. Он словно силился понять, откуда в его дочери вдруг взялась эта стальная хватка. Но говорить он пока не мог, а я не могла пока всего объяснить.

— Все будет хорошо, — прошептала я, крепко сжав его руку. — Вот увидите. И вы встанете, и типография.

Он кивнул. Определенно: он кивнул! И это тоже повысило мне настроение.

Спустившись вниз, я обнаружила, что Дуня уже накрыла на стол в столовой.

— Ешьте, барышня, — пробормотала она, наливая чай. — Хлопот сегодня много, силы откуда-то брать надо.

В глубокой миске передо мной дымилась овсяная каша, щедро сдобренная куском желтого, сливочного масла. Рядом лежали толстые ломти вчерашнего подового хлеба и стояла розетка с вишневым вареньем.

Рассусоливать я не стала, придвинула к себе кашу и начала завтракать.

— Вам тут от Карла Ивановича, — Дуня внесла на подносе конверт. — Еще с ранья принесли.

В ее голосе было слышно все, что она не произносила вслух. Я даже подумала, что будь воля Дуни, она сама бы отправилась к Карлу домой да опустила вот этот самый поднос ему на голову. И я бы с удовольствием на это посмотрела. Но пока что приходится это визуализировать только в мыслях.

Я вскрыла конверт и развернула бумагу. Почерк был аккуратный, выверенный, с длинными завитками.

'Дражайшая племянница.

С прискорбием вижу, что болезнь моего брата вынуждает вас принимать на себя заботы, к которым вы, по молодости лет, едва ли должны быть приучены.

Ввиду сложившихся обстоятельств я уже имел разговор с некоторыми из наших общих знакомых относительно дальнейшего устройства дел, дабы избавить вас от лишнего бремени.

Завтра намерен заехать осведомиться о здоровье Фридриха Ивановича и надеюсь застать вас дома.

Искренне преданный вам ваш дядюшка,

Карл Иванович Лерхен'.

Я медленно сложила письмо. «Имел разговор». С кем, интересно? Мне уже не терпится посмотреть на лицо Карла, когда он увидит меня на балу.

— Не переживайте так сильно, — похлопала меня по руке Софья Андреевна. — Все будет хорошо, вот увидите.

Я натянуто улыбнулась ей и чуть поерзала на сиденье. Корсет, затянутый Дуней на совесть, не давал вздохнуть полной грудью, а плотные складки юбок путались под коленями. Я немного отодвинула занавеску на окошке экипажа.

Мы попали в пробку и теперь двигались со скоростью улитки. Я будто снова оказалась в своем старом родном городе, где утренние пробки — это почти ритуал для того, чтобы добраться на работу.

Улица перед домом губернатора была заполнена санями. Наш экипаж медленно продвигался вперед. До нас доносилось фырканье коней и переклички кучеров.

У меня внутри все дрожало от волнения, ладони вспотели, и тонкие лайковые перчатки неприятно липли к коже. Хотелось стянуть их хоть на минуту, поэтому меня бесили правила, по которым перчатки были обязательным элементом.

Ощущения были, как будто я шла на самый важный экзамен. Хотя нет, было даже хуже: я, кажется, перед защитой диплома так не переживала! От этого выхода зависело действительно многое. Победа сейчас не гарантировала мне победу во всей битве за независимость. Но на сегодняшнем балу должно было решиться, дадут ли мне вообще шанс.

Наконец, мы остановились перед крыльцом, лакей Софьи Андреевны открыл дверцу и подал руку. Первой из экипажа плавно, с истинно светским достоинством вышла Софья Андреевна, я, шурша своими юбками, шагнула следом.

Пока спускалась, успела пару раз наступить на подол и чуть не поскользнулась на ступеньке. Меня даже тело Вареньки не спасло.

Как только я коснулась земли, сквозь тонкую подошву туфелек тут же проник леденящий холод. Тело на мгновение сковало мышечное напряжение. Я поняла, почему высаживают только у входа: так далеко не уйдешь, окоченеешь по дороге.

Мы поднялись на крыльцо и зашли через парадный вход в просторный вестибюль. Здесь было людно и, несмотря на часто открывающиеся двери, душно. Пахло воском, табаком, смесью разнообразных парфюмов и, если принюхаться, потом.

Несколько лакеев в ливреях помогали раздеться гостям. Один почтительно снял с моих плеч ротонду, другой помог раздеться Софье Андреевне, третий перехватил у нашего сопровождающего заветную коробку. Я поправила белую камелию, приколотую к лифу платья.

— В гостиную, сударыня, — почтительно указал старший лакей.

Мне уже хотелось сбежать от того количества людей, которое наполняло окружающее меня пространство. Яркие платья замужних дам и зефирочные платья девиц, строгие темно-зеленые мундиры служащих и темные фраки гражданских. От этого всего быстро начало пестрить в глазах.

Видимо, вдова приняла мою нервозность за желание как можно быстрее начать бал, поэтому она аккуратно коснулась моей руки.

— Не торопитесь, — тихо, но веско произнесла Софья Андреевна. — Нужно поприветствовать хозяев.

Мы шагнули прямо. Парадная гостиная была хорошо освещена люстрами и украшена кадками с зелеными растениями. Вдоль стен тянулись буфеты с изысканными конфетами и другими сладкими угощениями, а пространство уже заполнили дамы в пышных платьях, чьи негромкие разговоры сливались в сплошной гул.

Чуть в стороне от входа стояла губернаторская чета: Андрей Кириллович и Анна Викторовна Дубровские. Софья Андреевна, не задерживаясь, уверенно повела меня прямо к ним.

Губернатор был молод и, честно надо признать, хорош собой. Он стоял в парадном мундире темно-зеленого сукна со стоячим воротником, щедро украшенным широким золотым шитьем, и обменивался учтивыми фразами с гостями.

— Ваше превосходительство, — Софья Андреевна плавно присела, и я, зеркаля ее движения, сделала глубокий, выверенный реверанс, благо дело, тело Варвары все это помнило. — Позвольте представить мою протеже, баронессу Варвару Федоровну Лерхен.

— Рад видеть вас в моем доме, баронесса, — губернатор чуть склонил голову, его голос звучал учтиво, но с явным налетом официальных расшаркиваний. — Надеюсь, здоровье вашего батюшки позволяет вам немного отвлечься от забот.

— Благодарю за приглашение, ваше превосходительство. Папеньке значительно лучше, и он хотел бы, чтобы я засвидетельствовала вам наше глубочайшее уважение, — ответила я ровно.

Губернатор внимательно посмотрел на меня, словно что-то прикидывая.

— Передайте ему мои пожелания скорейшего выздоровления, — губернатор коротко кивнул, заканчивая наш обязательный диалог, и мы перешли к хозяйке вечера.

Анна Викторовна стояла чуть поодаль. Молодая, изящная, но несколько бледная. Но не аристократичной бледностью, а скорее следствием какой-то болезни. Но в движениях губернаторши была какая-то неуловимая живость, что-то отличало ее от размеренных, порой даже слишком тягучих движений остальных дам.

Когда мы подошли к ней, она уже немного устало улыбнулась. Мы сделали реверанс.

— Позвольте представить, Анна Викторовна, — голос вдовы звучал безупречно ровно и приветливо. — Баронесса Варвара Федоровна Лерхен.

— С вашего позволения, Анна Викторовна, хотела бы преподнести вам скромный знак нашего безмерного уважения. От имени типографии Лерхен, — я с легким поклоном преподнесла ей наш лучший экземпляр бальной книжечки.

Анна Викторовна немного нахмурилась, мне даже показалось, что с ее губ сорвался немного испуганный «ох». А затем она искренне улыбнулась и приняла сувенир. Она изящно повесила ленточку на запястье, и это движение заметили сразу. Кажется, я даже с облегчением выдохнула — меня не послали гулять лесом. Маленькая, но победа.

— Какая прелесть… Благодарна вам, — произнесла губернаторша с неожиданной радостью.

Дамы, стоявшие поблизости, тут же вытянули шеи, разглядывая новинку на запястье. Еще мгновение — и взгляды обратились ко мне.

— У меня есть еще несколько экземпляров, — произнесла я губернаторше. — Если вам будет угодно, я сочла бы честью предложить их дамам.

— Разумеется, — сказала Анна Викторовна. — Покажите.

Софья Андреевна едва заметно кивнула, и лакей, что держал мою коробочку, поставил ее на столик и откинул крышку. Я сама взяла одну из книжечек и подала ближайшей даме.

— Прошу принять на память о сегодняшнем вечере.

Раздача превратилась в настоящий светский ритуал. Дамы подходили по одной, рассматривали, восхищались шрифтом, золотистым вензелем, лентами. Все происходило спокойно, без суеты — словно так и было задумано с самого начала.

Софья кивнула мне, а сама отошла. Видимо, поздороваться с кем-то еще. Ко мне же приблизилась дородная дама неопределенных лет в тяжелом темном бархате. Ее наряд кричал о деньгах, а взгляд был цепким, оценивающим.

— Супруга купца Мамонтова, — представилась она. — Это ваши листки для трактиров Еремеева давеча по городу висели?

— Наши, сударыня, — ответила я.

— Интересно сделано. Мой супруг глядел-глядел, а потом говорит: «Пустого места многовато, а глаз цепляется», — заметила она, а я внутренне торжествую: ну говорила же, что будут работать. — Если нам для мануфактуры понадобится, возьметесь?

— С превеликим удовольствием, — сдержанно кивнула и мысленно потерла руки. — Типография работает исправно, будем рады заказу.

Купчиха кивнула одобрительно и отошла. Первая победа, первая галочка.

Но спокойствие длилось недолго. Ко мне подплыла сухонькая дама в летах, с тонко поджатыми губами и улыбкой, от которой веяло ядом.

— Баронесса, какая радость видеть вас в добром здравии, — пропела она. — А ведь ваш дядюшка, Карл Иванович, буквально вчера говорил, что вы от слез света белого не видите, того и гляди сами сляжете.

Я мысленно досчитала до трех и осторожно вдохнула — корсет не позволял сделать этого глубоко, но даже этого хватило, чтобы взять себя в руки.

— Карл Иванович обладает редким даром преувеличивать от чрезмерной любви ко мне, — спокойно, глядя ей прямо в глаза, ответила я. — Папеньке лучше, дела типографии не терпят отлагательств, а слезами горю не поможешь.

— Неужто, вы сами занялись делами, баронесса? — спросила она, не сводя взгляда с коробки. — Не тяжело ли для юной девицы?

— В трудные времена приходится находить в себе силы, сударыня, чтобы дело отца жило и могло быть полезно обществу, — осторожно, с легкой улыбкой ответила я.

Дама еще больше поджала свои губы, махнула веером, но книжечку все же взяла. Раз уж даже у губернаторши есть.

Я выдохнула, поискала глазами Софью, но не нашла. Зато заметила, что несколько дам, стоявших у окна, перешептываются, время от времени поглядывая на меня. Хочется надеяться, что они обсуждают книжечки, а не платье прошлогоднего фасона. Я решила, что лучше всего сейчас уйти в бальную залу, сделала шаг к двери и едва не упала.

Словно чертик из табакерки передо мной появился сам Карл. В своем фраке он выглядел чинно и высокомерно. Его и так вытянутое лицо вытянулось еще больше от изумления, которое быстро сменилось холодной яростью.

Впрочем, тут же попытался спрятать свое недовольство за маской благопристойного дядюшки. Скандалить было не в его интересах, но и проигнорировать факт моего присутствия он не мог.

— Варвара? — прошипел он, шагнув ко мне так близко, что я уловила запах его кисловатого парфюма, которым он щедро полил себя перед балом. — Что ты здесь делаешь? Тебе надлежит сидеть у постели больного отца, а не выставлять наше горе напоказ!

Горе? Наше? Как интересно. Я прямо всем нутром чувствую его переживания по поводу состояния брата.

— Добрый вечер, дядюшка, — я растянула губы в безупречной светской улыбке. — Батюшке сегодня значительно лучше. Он даже улыбнулся мне. Как заботливая дочь, я не могла допустить, чтобы в обществе пошли нелепые слухи о проблемах типографии, которые кто-то так старательно распускает. Кстати, не знаете ли кто?

Кажется, я услышала, как скрипнули карловские зубы.

— Я уже поговорил с нужными людьми. Ты не в себе. Иди в гардеробную, я велю заложить сани, — сквозь зубы произнес Карл. — Все можно решить тихо и по-родственному.

— Я прекрасно себя чувствую, не стоит так беспокоиться, — так же тихо, но с ледяной вежливостью ответила я, высвобождая руку. — И никуда не уеду. Благодарю за заботу.

Его взгляд метнулся к моему запястью, потом к столику, где лежала полупустая коробочка из-под бальных книжечек. Карл не был дураком и мгновенно оценил обстановку. Он понял, что его план с украденным приглашением провалился, а я не просто проникла на бал, но и умудрилась привлечь к себе внимание многих дам, в том числе губернаторши.

И даже не сама я, а то, что делает типография. А это было в разы серьезнее, ведь он хотел от типографии избавиться.

— Дерзкая девчонка, — одними губами процедил он, тяжело дыша от напряжения и чуть не теряя пенсне. — Ты думаешь, пара бумажек спасет тебя от опеки? Алексей Дмитриевич уже в курсе…

Я едва ли смогла удержать лицо, когда Карл упомянул предводителя дворянства. Опередил-таки, гад! Ничего. У нас вечер только начинается, я не готова расстраиваться на первых же минутах матча.

— Карл Иванович, рада встрече, — голос Софьи Андреевны прозвучал так кстати, будто прозвучал спасительный свисток.

Она появилась рядом, и словно накинула на меня невидимый щит, показывая, что я под ее протекцией на балу. Я позволила себе немного расслабиться, а Карл, сжав кулаки, отступил на шаг. Его глаза злобно блеснули.

— Сударыня, — коротко поклонился он вдове.

— Ох, я так благодарна, что Варвара Федоровна любезно согласилась быть моей спутницей в мой первый выход в свет после траура, — вежливо проворковала Софья, но ее улыбка говорила иное и, кажется, не совсем цензурное. — Идемте, ma chère.

Напряжение все еще висело в воздухе, а я пыталась нормально вдохнуть. Софья лишь ободряюще коснулась моего локтя и направила вглубь к дверям в бальную залу. Карлу ничего не оставалось, кроме как принять правила этой игры.

Мы отошли, а Софья тихо скомандовала мне на ухо:

— Теперь нужно засвидетельствовать почтение. Я его видела как раз там недалеко.

Мы скользнули сквозь толпу. Места было крайне мало, я цеплялась юбкой за платья других дам и решительно хотела сходить в дамскую комнату и просто убрать лишний объем. Почему вот мне не попасть, например, во времена, когда в моде был ампир?

— Держите спину, Варвара Федоровна, — едва слышно шепнула вдова. — Ваш дядюшка смотрит нам вслед. Не дайте ему и намека на то, что он смог уколоть вас.

Корсаков стоял у самых дверей в компании двух немолодых мужчин. Варвара знала его, что было не удивительно: в небольших городах дворяне другу друга хотя бы шапочно, но были знакомы. Да и не первый же это Варенькин бал. Но чтобы близко общаться, а тем более просить о чем-то — такого не было.

Предводитель дворянства был довольно молод, атлетично сложен и в отличие от других мужчин в гостиной носил короткую, аккуратно подстриженную бородку. Эта небольшая деталь придавала ему мужественности, но вовсе не добавляла простоты. Необычно.

Мы подошли, и после обмена приветствиями Софья Андреевна представила меня. Я сделала реверанс и сдержанно улыбнулась. Корсаков не выказал удивления, увидив меня, хотя Карл же сказал, что я не в себе и страдаю по отцу.

По лицу Алексея Дмитриевича было совсем не понятно, как он относится к тому, что я при больном отце вышла в свет.

— Наслышан о ваших обстоятельствах, баронесса, — произнес он.

Итак… Как там? Показать деловитость, но не усердствовать, чтобы не сойти за выскочку, которая хочет заменить отца.

— Боюсь, слухи часто бывают неточны, — ответила я. — А иногда и преувеличены. Отец нездоров, и потому… я вынуждена наблюдать за делами. Как он того и хотел, когда рассказывал о типографии.

Корсаков едва заметно улыбнулся.

— Это достойно уважения.

— Однако… — я чуть опустила взгляд. — Не все считают это разумным.

Предводитель дворянства тихо усмехнулся.

— Да, Карл Иванович сказал, что весьма озабочен тем, какая тяжесть ляжет на ваши хрупкие плечи, — он помолчал, разглядывая меня. — Вы понимаете, баронесса, что управление типографией — дело непростое?

— Понимаю.

Он взглянул на камелии в моих волосах и на лифе платья. Цветы были немного примяты, но еще держались. Хотя судя по толпе я подозревала, что это ненадолго.

— Прекрасные цветы.

— Благодарю. Ваша оранжерея — гордость Светлоярска, — ответила я, действительно имея это в виду.

— Буду рад видеть вас с визитом в ближайшие дни. Мы назначим встречу, — Корсаков слегка поклонился, давая понять, что разговор завершен. — Баронесса.

Принял, увидел и выслушал. Даже почти пообещал разобраться. Это была колоссальная победа.

Руки дрожали, я нервно облизала губы, а Софья Андреевна одобрительно кивнула. Все в моих руках и… ногах. Двери бальной залы открылись, и по гостиной прокатился голос распорядителя:

— Дамы и господа, прошу готовиться к полонезу!

Зал был светлым, свет от множества свечей в хрустальной люстре растекался по потолку и стенам, играл на позолоте отделки. По периметру стояли кадки с зеленью, а пол был идеально натерт.

Открывающий танец, больше похожий на парад пар, танцевали почти все, и не принять в нем участие было бы плохо для моей репутации. Но у меня не было пары и, увы, почти не было знакомств.

— Подождите здесь, я сейчас, — шепнула Софья Андреевна и буквально нырнула в толпу.

И тут в нескольких метрах от нас я увидела его. Генерала.

В темно-зеленом мундире с золотыми эполетами, которые тускло поблескивали в свете свечей. Он, как и Корсаков, заметно отличался от других. Гладко выбритый — что для военного здесь почти странность — он не пытался производить впечатление. И именно поэтому его замечали.

Узнал. Это стало ясно почти сразу — по тому, как он смотрел.

Я заставила себя не суетиться, не дергаться — стоять, как стояла бы на моем месте любая приличная барышня, которой нечего скрывать. Но была не в силах отвести взгляд от его глаз цвета горького шоколада. Генерал медленно кивнул и сделал неуловимое движение вперед, словно намереваясь подойти.

— Баронесса.

Я обернулась. Передо мной стоял распорядитель, а рядом с ним — высокий мужчина с таким лицом, будто его только что оторвали от куда более приятного занятия.

Генерал остановился. Всего на мгновение — но этого хватило, чтобы я заметила. Не успел.

— Господин Оболенцев, прошу вас составить пару баронессе Лерхен, — сказал распорядитель тоном, не допускающим возражений.

Мужчина едва заметно поморщился, но тотчас поклонился.

— Сочту за честь.

В его голосе не было ни малейшего намека на искренность, но выбирать ни мне, ни ему не приходилось.

— Взаимно, Петр Алексеевич, — ответила я так же ровно и подала руку.

Он подал локоть, не глядя на меня, и повел к линии прямо под прожигающим насквозь взглядом генерала.

Строго говоря, полонез — не танец, а, скорее, парад. Знакомство, демонстрация нарядов и положения в обществе. Самые важные пары идут впереди, в конце — пары невысокого статуса. Мелкие чиновники с женами, отставные офицеры без влиятельных связей, небогатые дворяне, бедные родственники.

Чисто теоретически, как я понимала, нам с Оболенцевым место было именно там. Но распорядитель поставил нас ближе к середине, видимо, благодаря заботе Софьи: она стояла в нескольких парах от нас.

Грянула торжественная музыка. Заложило уши от громкости, но растеряться я не успела. Оболенцев плавно двинулся вперед, а я последовала за ним.

В голове мерно отсчитывались такты: «И раз, два, три… И раз, два, три…»

Колонну вели губернатор с женой. Там же, впереди, были вице-губернатор с женой, Корсаков с дамой в лиловом, высшие чиновники губернского правления…

Генерал с девицей в кремовом платье шел в числе первых пар. Я мысленно усмехнулась: он птица высокого полета, а я так дерзко с ним. Нечего было обвинять меня, как будто Варе действительно хотелось сидеть в грязном снегу.

А вот его партнерша… Не сразу, но я ее узнала — девушка с дагеротипом. Бывают же совпадения!

По команде распорядителя бала одна линия распалась на два ручейка: мы еще шли в центре, а первые пары уже двигались нам навстречу вдоль стен с обеих сторон. Пара генерала оказалась с моей стороны, и его взгляд встретился с моим.

Взгляд у него был тяжелый, изучающий — ровно настолько, насколько это позволяли приличия. Секунда, другая. Я успела подумать, что в Петербурге, возможно, так и смотрят, а в Светлоярске это уже повод для пересудов.

Но когда мы оказались совсем рядом, генерал лишь едва заметно поднял бровь, словно спрашивая: «Ну и что?». Я выдержала его взгляд, не дрогнув, пока рисунок танца снова не развел нас в разные стороны.

Мы плавно скользили по паркету, обходя зал. Размеренный шаг, поворот, сложный рисунок, и… мы оказались в одном ряду с генералом, которому мне пришлось подать руку.

— После ярмарки вы держитесь на удивление уверенно, баронесса, — не глядя на меня, произнес генерал.

— Благодарю, — так же нейтрально ответила я. — Но я уже говорила: Лерхены хворают редко, а сдаются еще реже.

Его пальцы разжались на краткий миг позже, чем требовал рисунок, и этого оказалось довольно, чтобы я сбила шаг. Оболенцев недовольно глянул на меня, и я быстро подстроилась под его ритм. Но вчерашний активный вечер в типографии все ярче напоминал о себе.

Нас водили по залу разными фигурами минут двадцать, не меньше. И чем дольше мы двигались по паркету, тем жарче становилось: от множества пар, от свечей, от законопаченных окон.

Еще пару раз мы пересекались с генералом в разных фигурах, старательно делали предельно вежливые лица, но взгляды выдавали нас с потрохами.

Едва прозвучали финальные аккорды, Оболенцев поспешно оттащил меня туда, откуда взял, и, быстро откланявшись, исчез в толпе. Рядом словно из воздуха соткалась Софья Андреевна.

— Вы знакомы с генералом? — негромко, словно невзначай, спросила вдова и окинула меня цепким взглядом.

Я пыталась дышать так, чтобы в легкие попадало хоть немного кислорода, но получалось с трудом. По спине уже стекала капля пота.

— Увы, пока не имела чести, — ответила я с легкой улыбкой.

— Интересно, а так и не скажешь, — обмахиваясь веером, заметила она. — Вот и прекрасно. Значит, первое впечатление еще можно исправить.

Я не сразу поняла смысл ее слов, но когда поняла, подняла на нее удивленный взгляд. В ее глазах плясали лукавые огоньки. Не может же она…

Спросить я ничего не успела, как и толком перевести дух, как рядом с нами возникла грузная фигура Еремеева. Все та же борода, все тот же расчетливый блеск в глазах. Только вот рассматривал купец меня с интересом и довольством.

— Сударыня баронесса, Варвара Федоровна, рад видеть, — его густой бас прозвучал достаточно громко, чтобы на нас обернулись и невольно прислушались.

Сердце подскочило к горлу и бешено заколотилось. Если вдруг Еремеев сейчас скажет, что напечатанные мной листы — ерунда для девиц, то можно сворачиваться и ехать сразу домой.

Время как будто замедлилось и стало тягучим, как кисель, пока я с дрожью в руках ждала продолжения.

— Ваши листки сделали свое дело, — сказал Еремеев. — Народ валом шел. В понедельник заеду к вам, остатки оплаты привезу. И еще заказ сделаю, чтобы вы снова нам что-то эдакое сделали.

— Благодарю, Трофим Кузьмич, — я ответила с достоинством, чувствуя, как этот публичный щелчок по носу моего дядюшки Карла расправляет мне плечи. — Для нас каждый исполненный заказ — вопрос не только оплаты, но и имени. Типография работает. И будет работать.

Еремеев поклонился, извинился и отошел к другой даме, явно собираясь пригласить ее на танец. Софья, которая вежливо стояла немного поодаль, подошла и одобрительно улыбнулась.

— Еремеев — мужчина громкий, к счастью, — тихо произнесла она, прикрывшись веером. — Так что о вашем успехе, Варвара Федоровна, только что узнали самые ярые сплетники Светлоярска. Не о вашем, конечно. Об успехе типографии.

Намек поняла: не выпячиваться. Это делает типография, а не я. Я всего лишь присматриваю.

После короткой паузы ко мне подошел молодой поручик, видимо, из тех, кто прибыл вместе с генералом. Приятный, безупречно вежливый, но явно привыкший, что барышни падают к его ногам. Софья одобрительно кивнула и почти незаметно отошла.

— Баронесса, позволите надеяться на вальс? — спросил офицер с легким поклоном. — Если вы не слишком утомлены после полонеза.

Был великий соблазн отказать. И я бы даже не жалела, что мне придется пропустить этот танец, потому как все тело ныло и требовало отдыха. Но я помнила наставления Софьи: «Лучше, чтобы о вас говорили как о завидной невесте, а не как о сироте при больном отце». Ну, может, невеста и не завидная, но и не серая мышь, которая боится.

— Благодарю, — я вложила пальцы в его руку.

Ритм вальса оказался спасительным. Снова «раз, два, три», но совсем иначе. Привычнее, что ли. Варя любила танцевать и действительно умела это делать. Потому все движения получались легко и намного грациознее, чем я могла ожидать. Главное было — не думать, куда ставить ногу. Как сороконожке.

Поручик вел легко и говорил ровно столько, сколько полагалось воспитанному кавалеру: похвалил мои carnet de bal, заметил, что я произвела немалый шум, и как бы невзначай дал понять, что генерал тоже не остался ко мне равнодушен. Я ответила холодно, что генерал судил обо мне слишком поспешно. По насмешливой улыбке поручика было ясно: он не сомневался, что это впечатление еще успеет перемениться.

Вальс закончился, а мое легкое головокружение — нет. Потому я была очень благодарна, когда офицер проводил меня к буфету с закусками у дальних дверей. Мне нужно было срочно найти чем утолить жажду.

Но еще до того, как я нашла что-то, рядом со мной возник мужчина в черном фраке и с острой бородкой. Я невольно поморщилась: меня почему-то именно такие всегда бесили, у меня было предубеждение, что именно так и выглядят в романах злодеи. Однако тут у злодея вытянутое лицо и пенсне.

А этот мужчина смотрел на меня с сочувствием. «Григорий Иванович», — мелькнуло воспоминание из прошлого Вари. Губернский врач. Именно его притащил в дом Карл, когда ударило папеньку. И, похоже, именно он и ставил пиявки Фридриху.

Кулаки сжались, но я натянула вежливую улыбку.

— Баронесса Лерхен, — чинно поклонился он, а я в ответ сделала книксен. — Позвольте осведомиться, как ваш батюшка?

— Благодарю, Григорий Иванович, — тихо, с немного наигранной тоской произнесла я. — С Божьей помощью. Ест, пытается улыбаться, меня узнает.

Доктор заметно переменился в лице.

— Это весьма отрадно. Если понадобится, я готов заехать завтра. Не ровен час, и второй удар может случиться.

Ты еще накаркай.

— Вы очень добры, Григорий Иванович, — я невинно похлопала ресницами. — У вас же столько очень важных дел и пациентов. Но если что-либо изменится, я непременно дам знать.

Он кивает, вежливо кланяется и уходит. Я, надеясь, что никто не заметит, закатываю глаза и бормочу себе под нос:

— Еще мы кровь не пускали, когда и так организм ослаблен.

— Вы что-то сказали? — раздался рядом вопрос, а я чуть не подпрыгнула от неожиданности.

Это была губернаторша — в своем темно-синем платье, довольно сдержанном по сравнению со многими другими дамами, она смотрелась очень выразительно. Эффектно, я бы сказала. Алмаз, который не требует слишком дорогой оправы — он просто должен сиять.

— У вас потрясающий бал, Анна Викторовна, — произнесла я. — Я невероятно рада присутствовать тут.

— Благодарю, — сдержанно произнесла она, взяла бокал со стола.

Кажется, она хотела что-то еще сказать, но кто-то ее отвлек.

Я осталась одна и растерянно скользила взглядом по залу: столько народа, а я чувствовала себя одиноко. Поэтому была рада, когда подошел Строганов.

— Баронесса, позвольте засвидетельствовать: сегодняшний вечер складывается в вашу пользу, — произнес он уважительно. — Не у всех это вызывает радость. Но должен признать, вы умеете работать не только с печатью, но и с публикой.

— С публикой тяжелее, Дмитрий Александрович, — я позволила себе легкую усмешку, помня, как он помог с Петькой на площади.

Строганов тихо, коротко рассмеялся.

— Николай Алексеевич, позвольте представить вам баронессу Лерхен, — официально произнес Строганов. — Баронесса, генерал Николай Алексеевич Вранов.

Я резко вскинула голову, что даже немного помутнело в глазах. Вблизи Вранов казался еще выше. И смотрел он теперь прямо, без всяких попыток скрыть свой интерес за вежливым равнодушием.

— Рад видеть, что провинциальные дороги не нанесли урона вашему воинственному нраву, баронесса, — его низкий голос прозвучал с легкой, едва уловимой иронией.

— А я рада, что нынче меня не отправляют к пяльцам, — парировала я, глядя ему прямо в глаза.

Внутри что-то снова вспыхнуло. Это «что-то» называется «азарт». Эти пикировки с ним казались очень интересными. Я бы даже сказала, зажигательными.

— Генерал, — отвлек нас с Врановым от игры в гляделки Строганов. — Позвольте представить вам Софью Андреевну Белозерову. Софья Андреевна, генерал Вранов.

— Очень приятно познакомиться, — с легким книксеном пропела вдова. — Много о вас наслышана.

— Надеюсь, только хорошее, — с той же холодной вежливостью ответил генерал и, кажется, хотел откланяться.

Но Софья оказалась проворнее:

— Генерал, вы же танцуете?

Он остановился и кивнул, видимо, понимая уже, куда идет разговор.

— Вы, верно, спасете молодую барышню от участи простоять кадриль у стены?

Генерал смотрел на меня не мигая. Как будто я кинулась ему на шею с криком: «Я вся твоя».

— Благодарю, я переживу, — глядя в шоколадные глаза, сказала я.

И тут в них словно что-то вспыхнуло. Уголок рта генерала чуть дернулся вверх, а сам Вранов произнес:

— В таком случае, баронесса, позвольте избавить нас обоих от ненужного спора и просить вас на кадриль.

Избавить от спора? Или дать мне повод поспорить и пожеманничать, чтобы утвердить его в мысли, что все девицы только это и делают это. А, может, согласиться и доказать, что я безумно желала танцевать с ним?

Как бы то ни было, я оказалась в ловушке. Как когда играешь в крестики-нолики и оказываешься в ситуации, что куда бы ты ни делал ход — проиграешь.

Но если генерал ждал, что я сдамся — он недооценил противника.

Распорядитель подал знак, и пары начали стекаться на паркет. Генерал, не дождавшись моего прямого ответа, не спеша подошел ко мне, поклонился и подал руку. С тем безукоризненно ровным видом, который, казалось, должен был означать и вежливость, и дистанцию разом.

Я положила пальцы на его ладонь, и он повел меня к прочим парам с почти хищной грацией человека военного. Я мельком глянула на него из-под ресниц, и в голове промелькнула мысль: «Интересно, сколько же за его спиной балов? Возможно, даже в императорском дворце? А скольким дамам он уже успел вскружить голову?»

Я даже едва заметно помотала головой, чтобы вытрясти оттуда такие глупости. Распорядитель расставил пары танцующих в фигуры, и мы заняли место среди них. И вот тут мне впервые стало страшно.

Кадриль — танец строгий, не прощающий ошибок, потому что это может нарушить общий рисунок всех пар. А я… Я ж ни черта не знаю его! Но назло Вранову я станцую идеально — иначе с ним нельзя!

Оркестр, выдержав томительную, торжественную паузу, грянул первые такты кадрили.

Танец не давал возможности укрыться ни за торжественностью полонеза, ни за кружением вальса: здесь приходилось то сходиться, то расходиться, то говорить на ходу, то делать вид, что не сказано ничего особенного.

— Надеюсь, баронесса, нынешний вечер обойдется без недоразумений, — произнес Вранов, пока мы менялись местами.

У меня было несколько тактов на то, чтобы собраться с мыслями и на обратном пути ответить:

— Все будет прекрасно, если меня снова не примутся учить.

Генерал едва заметно приподнял бровь, когда мы сошлись в пару. Он наклонился чуть ближе, чем полагалось в фигуре.

— Вы, я вижу, неохотно забываете обиды.

— А вы, генерал, неохотно отказываетесь от первого мнения.

Туше. Фигура развела нас в стороны. Поклон, поворот, обмен местами с другой парой, и мы снова оказались друг против друга.

— Первое мнение нередко бывает самым верным, — уверенно произнес он.

Ну, конечно! Увидел молодую девицу в снегу, и сразу составил правильное мнение. Да-да, верю.

— Особенно когда очень не хочется проверять, не ошиблись ли вы, — парировала я, пока мы снова не разошлись.

Не понравилось ему это. Слишком быстро и слишком дерзко. Я снова рисковала с ним, особенно сейчас, когда одной из целей у меня стояло получение заказа от Вранова. Но сдержаться было выше моих сил.

Мы сделали очередную фигуру. Генерал вел уверенно, точно, без малейшей суетливости. Так, как привык командовать, зная, что ему не будут перечить. Не посмеют.

— На ярмарке вы оставили о себе весьма живое впечатление, — сказал он, поворачивая меня.

— Вероятно чересчур живое, если вы до сих пор о нем помните, — я позволила себе вежливую улыбку.

— Некоторые барышни слишком дорожат впечатлением, которое производят, — задумчиво произнес он, отпуская мою руку.

Я чуть улыбнулась, хотя внутри у меня сразу вспыхнуло раздражение, ведь ответить ему я не успела. Музыка подхватила нас, заставила разойтись и снова сблизиться. Я поймала себя на том, что слишком ярко чувствую и тепло его руки, и запах тонкой кожи от перчаток.

— Вы, кажется, очень желаете, чтобы вас принимали всерьез, — сказал Вранов.

— Я всего лишь не люблю предубеждений, генерал, — ответила я.

— Предубеждения иногда бывают всего лишь следствием опыта.

— Или следствием поспешного вывода, — возразила я и, кажется, попала в какую-то болевую точку.

Он не сбился, не оступился, не потерял наружного спокойствия, но ровность, с которой он до сих пор держался, стала слишком уж тщательно пригнанной. Как будто он вдруг почувствовал необходимость скрыть нечто лишнее.

— Вы судите смело, баронесса. Ведете себя и того смелее.

— Мне приходится, — отвечаю я. — Вынуждают.

— Кто же?

— Охотники составлять обо мне мнение раньше, чем познакомятся.

Это уже было почти слишком. Сама не ожидала от себя такого выверта. Все дело было, наверное, в нехватке дыхания из-за тугих завязок и заполненного людьми помещения. Я даже напряглась, боясь, что вот-вот Вранов просто отпустит мою руку и оставит одну посреди зала. Но нет… Он продолжал с тем же ненормальным упорством, что и я.

Следующая фигура заставила нас на краткий миг разойтись и поменяться партнерами. Потом обратно. И никто, похоже, кроме нас, и не был в курсе того, какое сражение происходит сейчас рядом с ними.

— Свет не слишком снисходителен к девицам, которые слишком явно входят в дела, — сказал Вранов, когда мы снова сошлись.

— Думаю, генерал, дело не в свете, а в вашем мнении, — проговорила я. — Вы слишком охотно делаете из частного правило.

Он чуть крепче, чем требовал рисунок танца, взял мою руку для следующего движения. Со стороны никто не заметил бы ничего лишнего. Но я заметила.

— Вы, кажется, любите спорить, — усмехнулся он.

— Только с теми, кто начинает первым.

— И часто выигрываете?

— Хотите проверить?

Танец шел к концу, двигаться в том же ритме становилось все сложнее, а разговаривать и подавно. Тот, кто придумал кадриль, явно не учел, что во время нее кто-то решится на словесное противостояние.

— Упрямство, баронесса, нередко принимают за силу, — сказал Вранов после длительной паузы.

— А высокомерие, ваше превосходительство, за проницательность.

Теперь мы уже не улыбались. Ни он, ни я.

— Слова еще ничего не доказывают.

Я выдержала его взгляд.

— А кто говорит, что я не могу подкрепить слово делом?

Последняя фигура. Поклон. Реверанс.

Вранов подал мне руку и вернул Софье. Я видела, как напрягаются мышцы на его шее и перекатываются желваки на лице.

Я уже повернулась, чтобы отойти, но его голос остановил меня — тихий, ровный, оттого задевающий:

— В таком случае, баронесса, вам остается лишь доказать, что я ошибаюсь.

Я обернулась через плечо.

— Когда представится случай, генерал, я непременно им воспользуюсь.

Я спиной чувствовала его взгляд. Но заставила себя не поворачиваться. Софья дождалась, когда генерал окажется на почтительном расстоянии от нас, и, сложив веер подвела итог:

— Ну что ж. Судя по вашему лицу, кадриль удалась.

Я взяла с подноса бокал воды, но не сразу поднесла его к губам.

— Если целью генерала было вывести меня из себя, то вполне.

Софья Андреевна чуть приподняла бровь.

— Вот как? А со стороны всё выглядело весьма благопристойно. Почти образцово.

Я наконец отпила воды. Прохлада не помогла. Казалось, его ладонь все еще обжигает мои пальцы. И как же я сейчас радовалась, что между нашими руками была тонкая лайка перчаток.

Не выдержала — оглянулась. Генерал стоял у дверей и разговаривал с тем самым офицером, с которым я танцевала вальс.

— Осторожнее, Варвара Федоровна. На мужчину можно смотреть либо совсем равнодушно, либо уже с намерением. Все промежуточное свет толкует в меру своей испорченности.

Я тотчас отвела взгляд.

— Никаких намерений у меня нет. Кроме того, чтобы получить заказ, — выпалила я, а потом захлопнула рот, но уже поздно.

— Тем лучше, — сказала она. — Но помните: на паркете люди злы ровно настолько, насколько им позволяет музыка. За ужином они становятся куда откровеннее.

Я посмотрела на нее уже внимательнее.

— Это предупреждение?

— Вы слишком удачно были замечены, чтобы вечер закончился одними танцами и комплиментами. Не думаете же вы, что некто сдастся легко?

В дальнем конце зала распорядитель сделал жест, и разговоры вокруг переменили тон, дамы зашуршали юбками, кавалеры подтянулись, лакеи у дверей выпрямились.

— Господа! — громко объявил распорядитель. — Ужин подан!

К моему глубочайшему сожалению, расслабляться было рано. Так же как танцы — это не просто танцы, ужин — это не просто еда. И Софья была права: Карл, который сейчас видит, что может потерять позиции, постарается использовать момент в свою пользу.

Мы зашли в столовую, где нас уже ждали столы с угощениями. Два длинных вдоль стен и один короткий между ними, под самой люстрой, в центре освещения — для хозяев и самых важных гостей вечера. Туда, конечно же, прошли губернатор с женой, вице-губернатор с супругой, Алексей Дмитриевич, статный мужчина, выделяющийся длинными светлыми волосами, но по взгляду, которым смотрел на всех, похожий на Вранова, и несколько уважаемых дам с мужьями.

Софья Андреевна уверенно провела меня к местам, которые соответствовали нашему — точнее, ее — положению. Мы располагались за ближайшим к нам столом так, что мне была прекрасно видна губернаторская чета и… генерал, который пришел чуть позже, одновременно с занимательной парой.

Он был в военном мундире с наградами, выглядел серьезно, собранно и явно не испытывал радости от пребывания на балу. Он периодически недовольно поглядывал на свою жену, которая смотрела на мир взглядом человека, считающего интересным и достойным внимания почти все. Такая немного детская наивность и заинтересованность. Девушка теребила мою бальную книжечку на запястье и время от времени поправляла складки своего платья глубокого синего цвета, как будто чувствовала себя очень неуверенно.

«Светлейший князь», — мелькнуло в голове. Варя про него больше слышала, чем знала, — он приехал не так давно и какое-то время был частым объектом для разговоров. Пока не женился. А вот жена его… Вроде из купеческих. Нет, Варя видела ее пару-тройку раз на каких-то вечерах, но близкого знакомства не было.

Я опустилась на стул, корсет впился в мои и так ноющие мышцы с новой силой. Хотя я должна признать, что не будь его, я растеклась от этих танцев лужей где-то еще на вальсе.

На столах не было ничего лишнего: канделябры, зеленые украшения и приборы. Минималистично и непривычно для меня. Помнится, мы всегда все салаты выставляли на стол сразу так, что места иногда не хватало.

Передо мной была подстановочная тарелка с салфеткой, сложенной веером, несколько приборов и аж целых три бокала. Больше всего манил тот, что с водой, от двух других я была готова с удовольствием отказаться.

Лакеи еще только разносили тарелки с супом, но разговор за нашим столом уже завязался. А если быть точнее, его завязал тот, с кем я предпочла бы находиться на углах столовой. Карл: он сидел напротив нас, чуть в стороне. Едва заметно улыбнувшись мне, он склонился к соседке, той самой, что пыталась меня ужалить еще в гостиной, и что-то ей сказал.

— Варвара Федоровна, возьмите себя в руки, — шепнула мне на ухо Софья. — Врагов лучше держать в поле зрения.

Я нервно сглотнула и подумала о том, что какими бы вкусными ни были блюда, мне кусок в горло не полезет.

— Баронесса, позвольте выразить мое восхищение, — произнес сидящий напротив господин, кажется, кто-то из казенной палаты, извлек из кармана мою бальную книжечку. — Удивительное изящество. Этот французский шрифт, золотое тиснение… Удобно для бала и прекрасная безделица на память о событии.

— Вы очень добры, сударь, — я сдержанно склонила голову.

Карл метнул в меня взгляд, похожий на отравленный дротик, улыбнулся искусственной улыбкой и заметил:

— У моей племянницы в последнее время обнаружилась самая живая склонность превращать затруднения в предприятия.

Похвалил и дал повод обсудить, как мне сложно. Что мне можно. И в чем меня стоит упрекнуть.

— Ах, в ее положении это, конечно, трогательно, — вздохнула дама. — Но так печально. Вдове или зрелой хозяйке такое свет простил бы. Но в столь юных летах — заказы, расчеты, люди…

Губернатор подал знак, и все приступили к еде. Хотя это не остановило никого от продолжения занимательной беседы.

— Простите, сударыня, — вмешался практичный господин, — но исполненный в срок заказ производит на меня лучшее впечатление, чем рассуждения о том, кому можно его исполнить, а кому нет.

— Ну разумеется, — округлил глаза Карл. — С практической точки зрения все именно так и есть. Но согласитесь, что одно дело — поддерживать дом в тишине и порядке, другое — слишком явно входить в хлопоты, рядом с которыми имя молодой барышни звучит… двусмысленно.

Уха была вкусной. Но разговор для меня отвратительным.

— Мне всегда казалось, — возразила я, — что имя семьи страдает больше от долгов, чем от попытки их уплатить.

Софья хмыкнула рядом. Мне стоило пока что промолчать: язык мой — враг мой. Но Карл вызывал во мне тот вид раздражения, когда хотелось человеку на голову надеть ночную вазу и постучать сверху. Ох, не к ужину будет сказано.

Уха сменилась похлебкой, а вот тема разговора нет.

— Это мужественно сказано, — покачала головой дама. — Но общество редко прощает женщине именно ту силу, которой само же от нее требует в беде.

— Именно, Мария Петровна, — поддакнул Карл. — Свет жесток. А потому я искренне считаю, что молодой девице просто жизненно необходим тот, кто снимет с нее эту тяжесть.

Ах ты ж, пиарщик недоделанный. «Возьмет на себя». Я чуть не заскрежетала зубами.

— Свет, Карл Иванович, — лениво отозвалась Софья, — обыкновенно бывает жесток лишь тогда, когда ему вовремя и с достаточным усердием подскажут, как именно следует понимать чужое положение.

Ложка стукнула по фарфору. Карл поморщился, но быстро принял вид мученика, добрые порывы которого никто не оценил.

— Если вы полагаете, будто я способен желать племяннице чего-либо, кроме благоразумия, вы слишком суровы ко мне, Софья Андреевна.

— Напротив, — сказала Софья. — Я полагаю, что благоразумие у каждого свое. Одни под этим словом разумеют помощь. Другие — удобное устранение затруднения.

Вдова сделала этот выпад с такой элегантной легкостью, что мне захотелось ей поаплодировать стоя. Лицо Карла пошло красными пятнами, но он попытался сохранить хорошую мину при плохой игре.

— Вы превратно меня понимаете, Софья Андреевна, — холодно произнес дядушка. — Я пекусь исключительно о благополучии дочери моего любимого брата. И искренне готов помочь.

— Благодарю. Теперь я, по крайней мере, знаю, с какой стороны мне ждать помощи.

Кто-то с другого конца стола заговорил о ярмарке, и Карл не стал продолжать. Но осадочек от разговора остался: в обществе есть те, кто поддерживают его. И мне нужно их опасаться.

— Пари, — повторила она.

Я смотрел на баронессу Лерхен и никак не мог решить, что во мне сильнее: раздражение или интерес.

В своем белом тарлатановом платье, во всех этих оборках и лентах, она казалась слишком юной, слишком хрупкой для разговора, в который женщине ее круга обычно не вступают. Но это была только видимость, потому как взгляд…

До нашего официального знакомства я трижды имел возможность испытать на себе остроту взгляда этих синих глаз. Прямого, открытого, до дерзости упрямого. Но сейчас помимо этого в нем было еще кое-что: блеск закаленной стали, который появляется у людей, когда им некуда отступать.

«Пари», — повторил я про себя, а в груди словно что-то вздрогнуло. В мыслях всплыли поучения девицам никогда не заключать с мужчинами пари, потому что мужчина «всегда потребует поцелуя». Баронесса даже не понимает, как опасно бросает слова.

— Что? — переспросил я.

Не потому, что не расслышал. Я давал ей возможность взять слово назад. Сберечь лицо. Сделать вид, что я ослышался, а она погорячилась.

Не боялась и не провоцировала. И даже не кокетничала, чего я ожидал от девицы ее возраста и положения — ведь что, кроме удачного замужества могло бы ей сейчас помочь?

Но Варвара Федоровна ничего из этого не хотела, потому что пыталась добиться того, что ей было нужно от меня — заказа, и не считала необходимым скрывать это.

— Я предлагаю вам пари, ваше превосходительство. Дайте мне заказ. Исполню в срок и без брака — вы признаете, что ошиблись. Не исполню — я первая соглашусь, что вы были правы.

Вот так просто. Словно речь шла о том, кто точнее выстрелит по бутылке, а не о деле, за срыв которого я отвечал не только перед собственной совестью. Условия были абсурдны: если выигрывала Лерхен, выигрывал и я. Но в случае ее проигрыша я не получал ничего. Она действительно думала, что я соглашусь?

Я чуть склонился к ней, понизив голос, чтобы нас слышал только Строганов. Я все еще зачем-то пытался помочь сохранить баронессе лицо.

— Признать ошибку? Баронесса, мы не дети. Мне нужен не красивый спор. Мне нужен заказ, исполненный в срок. Пять тысяч экземпляров. Мой риск — срыв поставок, хаос в отчетности и, возможно, служебное взыскание. А ваш риск? Уязвленное самолюбие и легкий румянец стыда? Я отказываюсь от пари на таких условиях.

Я ждал вспышки, обиды. Может быть, даже слез. Она даже не отвела глаза:

— Три дня, — произнесла она и выпрямилась еще сильнее. — И к Пасхе вы уже будете там, куда ехали.

На миг я просто молча смотрел на нее. Потому что не сразу смог оценить степень безумства ее предложения. Это было слишком амбициозно даже для опытного владельца типографии, не то что для молодой баронессы.

Но она не остановилась.

— Вас интересуют ставки? — сказала она. — Вам мало? Извольте. Если я сорву срок хотя бы на час или допущу брак, типография Лерхен исполнит ваш заказ за свой счет. Если не у себя, то в другой типографии. Вы получите все бесплатно, а я сама, при свидетелях, подпишу бумаги об опеке, которых так добивается мой дядюшка.

Строганов рядом тихо выдохнул сквозь зубы. Похоже, даже он не ожидал от нее такого хода. Это либо полнейшая глупость, либо… совершенно идиотская уверенность в себе. Кем себя считает эта синеглазая пигалица? Она поставила на кон свою свободу, дело всей жизни больного отца и собственное будущее.

— Совершенно справедливая ставка, — раздался возле нас спокойный женский голос.

Рядом, словно из ниоткуда появилась сопровождающая Варвары Федоровны, Белозерова. Она мгновенно оценила ситуацию и, бросив на баронессу обеспокоенный взгляд, вернула себе светскую любезность.

— Общество, генерал, обожает смелые пари, — добавила она с изящной легкостью. — Особенно когда секундантом выступает сам начальник сыскной полиции. Не так ли, Дмитрий Александрович?

Строганов лишь почтительно склонил голову, признавая свое поражение перед женской дипломатией. Ничего не сказал. И этим только сильнее прижал меня к стене.

Я снова посмотрел на баронессу. Белое платье, светлая, почти прозрачная кожа, жилка, бьющаяся на изящной шее, выступающие ключицы… Хрупкость фарфоровой балерины. И лицо человека, который либо сейчас погибнет, либо победит. Третьего ей, кажется, и в голову не приходило.

Мне доводилось видеть мужчин перед атакой с таким же взглядом. И, как правило, из таких выходили либо лучшие офицеры, либо покойники.

— А если выиграете вы? — спросил я.

Она ответила сразу, будто и тут уже все было продумано.

— Вы оплачиваете заказ по двойному тарифу. Серебром. И публично говорите, что ошиблись в своих суждениях обо мне и в моей типографии.

Она шла напролом. Это были не переговоры, а наступление, под натиском которого — и это было неприятно признавать — мне приходилось отступать.

Хотя, если вдуматься, то это было отступление, которое было выгодно мне со всех сторон. Если она проиграет — я получу бесплатный заказ. Правила этикета предписывали не допускать проигравшую женщину до оплаты пари, но я был уверен, что баронесса Лерхен сделает все, чтобы выполнить свои обязательства.

Если же она выиграет… Я все равно получу свой заказ, хоть и расстанусь с частью собственных средств. Ничтожная цена, чтобы решить мою проблему.

А вот ставки самой баронессы были непомерно высоки. Жестоко. Но эти условия не я придумал.

— Дерзко, — сказал я. — Хорошо. Двойной тариф принимается. И если вы справитесь, я скажу при свидетелях, что ошибался.

Баронесса ни секунды не колебалась. Она сняла тонкую лайковую перчатку с правой руки и протянула мне узкую ладонь. На кончиках ее пальцев, несмотря на явные попытки скрыть это, въелась темная кайма типографской краски. Эта крошечная деталь заставила меня дрогнуть и на миг замереть.

Я перевел взгляд с ее бледной кисти на лицо. Она ждала, сцепив зубы. Грудь вздымалась чуть сильнее и чуть чаще, выдавая волнение, но баронесса не собиралась отступать.

Я стянул свою перчатку и крепко пожал ее руку. Кожа у нее была нежной, а хватка — неожиданно сильной. Контраст, как и вся она.

— Договорились, — ответила она.

— Дмитрий Александрович, — произнес я, не глядя на Строганова, — вы будете свидетелем?

— Почту за честь, Николай Алексеевич, — усмехнулся тот. — И, признаться, я бы сейчас не спешил ставить против баронессы.

Белозерова едва заметно улыбнулась.

— Детали заказа, полагаю, ваш адъютант доставит завтра утром, генерал? — уточнила Софья Андреевна, ставя финальную точку в нашем соглашении.

— Завтра в восемь утра он будет у дверей вашей типографии, баронесса, — ответил я, с неохотой отпуская руку баронессы. — И если к тому времени вы передумаете, лучше сделайте это до его приезда, а не после.

— Не имею привычки сдаваться, — спокойно сказала она.

И тут, будто нарочно, грянули первые такты мазурки.

Я всегда любил этот танец. В нем было что-то от кавалерийского рывка — стремительность, азарт, игра на грани приличий. И, пожалуй, слишком много простора для того, чтобы показать особое внимание.

Второй танец подряд с одной и той же барышней был бы заметен, дал бы поводы для пересудов. И все же я сказал:

— Мазурка, баронесса? — я слегка поклонился, предлагая ей руку. — В качестве скрепления нашего договора.

Она молчала, надевая перчатку, а я ждал. Каждый новый такт мелодии заставлял сердце биться чуть быстрее. Важно было скорее услышать ее ответ, а баронесса, как назло, тянула.

Ответом мне была очень ровная, очень вежливая улыбка.

— Вы оказываете мне большую честь, ваше превосходительство, — наконец, произнесла она. — Но после таких условий мне не хотелось бы, чтобы наше пари приняли за светскую игру. Господа…

Она удержала границу там, где я сам уже готов был ею пренебречь.

Варвара Федоровна сделала безупречный реверанс. Софья Андреевна, пряча торжествующую улыбку за веером, кивнула мне и Строганову и уверенно увела свою подопечную к выходу из удушливой залы.

Я остался стоять, глядя ей вслед дольше, чем следовало.

Дорогие читатели! Спасибо, что остаетесь со мной. У нас впереди еще много не решенных задач! Будем решать?)

Если вам нравится история, пожалуйста, поставьте ей сердечко) Это поднимает мне настроение и боевой дух. 😉

Чувствуя себя сломанной куклой, я сделала реверанс. Софья подхватила меня под локоть, чему я была несказанно благодарна, потому что колени отказывались меня держать.

Несколько шагов, сделанных на чистом упрямстве, каждой клеточкой тела я чувствовала взгляд Вранова. Между лопатками жгло, но я не позволила себе обернуться. Я добровольно сунула голову в пасть тигру, теперь оставалось хотя бы сделать вид, что я этого и добивалась.

Одно неверное движение, один неуверенный взгляд через плечо — и генерал, мог решить, что моя дерзость — лишь истеричная бравада легкомысленной девицы. Ну уж нет. Пусть пари и было спровоцировано эмоциями, теперь сдаваться я не планирую.

Нам навстречу попалась губернаторша, которая, похоже, как раз возвращалась из дамской комнаты.

Софья Андреевна вежливо привлекла ее внимание и сделала реверанс. Я повторила за ней.

— Анна Викторовна, позвольте откланяться и поблагодарить за поистине восхитительный вечер, — произнесла Белозерова.

— Доброй ночи, — с мягкой улыбкой ответила губернаторша, а потом перевела на меня взгляд: — Варвара Федоровна, надеюсь, ваши хлопоты увенчаются успехом.

Я пробормотала слова благодарности, и Анна Викторовна плавно прошествовала к залу, где вовсю играла мазурка.

И все. Никаких прощаний с остальным обществом. Лакеи в прохладном вестибюле проворно подали нам верхнюю одежду, в то время как лакей Софьи Андреевны отправился за нашим экипажем.

Едва мы шагнули на крыльцо, как меня окутал морозный воздух, заставляя поежиться после духоты губернаторского дома.

Экипаж качнулся и тронулся с места. Внутри было темно и холодно. Первые минуты мы ехали в абсолютной тишине, нарушаемой лишь скрипом полозьев по снегу и фырканьем лошадей. Мимо мелькали редкие фонари.

Как только мы отъехали на пару кварталов, адреналин, державший меня струной весь этот вечер, резко схлынул. Меня затрясло, как снаружи, как и внутри, а дышать стало совсем невозможно.

Я до боли стиснула руки на коленях, но Софья все равно заметила мое состояние и хмыкнула.

— Наверное, вы сейчас жалеете, что взяли меня как протеже, — тихо произнесла я. А голос все равно выдал меня.

Вдова ответила не сразу, только после того, как я подняла на нее взгляд. Но в темноте я никак не могла прочитать ее эмоции.

— Вы были совершенно безрассудны, Варвара Федоровна, — голос вдовы наполнил пространство экипажа.

Я сглотнула пересохшим горлом, не найдя сил возразить и не зная, чего теперь мне ожидать. Софья могла стать прекрасным союзником, тем, кто меня может поддержать и направить. Но я очень сомневалась, что после этого дерзкого пари она захочет вообще иметь со мной дело.

— Вы поставили на кон абсолютно все, — продолжила Софья Андреевна, переведя взгляд на окно. — Но… Должна признать, что это лучшее, что можно было сделать в этой ситуации. Теперь у вас есть шанс. Настоящий шанс отстоять свое дело, а не просто светские симпатии, чтобы не допустить опеки вашего дядюшки.

— Я не могла упустить этот заказ, — отозвалась я. — Карл Иванович не будет ждать.

— Не будет, — согласилась она. — Поэтому весь договор вы с адъютантом его превосходительства должны оформить официально. Слова генерала весомы, поручительство Строганова — тоже. Но мы с вами живем в мире, где без документа можно все переиначить по-своему. Вам же этого не нужно?

Я покачала головой:

— Не нужно.

— Поймите, Варвара Федоровна, о вашей браваде забудут. О вашем проигрыше — нет, — вздохнула она. — Теперь вам нельзя ни хвастаться, ни жаловаться. Только делать.

Экипаж остановился. Лакей открыл дверцу, осветив внутреннее пространство. Вдова повернулась ко мне, в неверном свете фонаря ее глаза блеснули жестким, деловым умом.

— Я безмерно вам благодарна, Софья Андреевна. За все, — тихо сказала я. — Но я все же не понимаю… Отчего вы решили помочь мне?

— Я слишком часто видела, как девиц ломают под видом заботы. Вы, по крайней мере, понимаете, что с вами делают. Это уже редкость, — Софья была абсолютно серьезна и искренна. — Мне просто претит сама мысль, что такой человек, как Карл Иванович, может выиграть партию у столь умной и подающей надежды девушки. У женщин слишком мало дозволенных средств, чтобы пренебрегать хотя бы одним из них.

Это был тот самый офицер, который вчера приглашал меня на вальс. Теперь он выглядел более собранным и строгим, чем на балу, но в глазах, когда он посмотрел на меня, все равно читалась явная симпатия.

Я позволила себе вежливую улыбку и почтительно склонила голову. Он поклонился, и с его волос слетело несколько снежинок:

— Поручик Градский, состоящий при его превосходительстве, — представился он. — Баронесса Лерхен, имею честь явиться по поручению его превосходительства генерал-майора Вранова.

— Прошу, — я жестом указала на отцовский кабинет.

Дуня, приняв у офицера верхнюю одежду, привычно замерла у приоткрытых дверей.

— Признаться, баронесса, я не ожидал, что бумаги его превосходительства придется вручать вам лично, — произнес поручик, проходя к столу.

— В этом доме теперь многое приходится вручать мне лично, — спокойно ответила я, присаживаясь в кресло.

— В таком случае, сударыня, я рад, что поручение оказалось именно в ваших руках.

— Генерал Вранов поручил передать вам это, — поручик с легким поклоном положил папку на сукно стола и вынул из внутреннего кармана сложенный вдвое лист плотной бумаги, запечатанный сургучом. — Личное послание его превосходительства.

Я сломала печать. Почерк у генерала был таким же жестким и резким, как и его обладатель. Как будто генерал не писал, а отдавал приказы. И ни одной помарки, ни намека на кляксу, несмотря на сильный нажим пера.

'Баронессе Варваре Федоровне Лерхен.

Если вы намерены отказаться от принятого на себя вчера обязательства, прошу сделать это прежде, чем вскроете приложенные бумаги. Никто не осудит ваше благоразумие. В противном случае буду считать сего часа началом срока.

Генерал Н. Вранов'.

Я усмехнулась и отложила записку в сторону.

«Нет, ваше превосходительство, у меня уже нет ни „благоразумия“, ни пути назад», — пронеслась мысль в голове.

Поймав заинтересованный взгляд поручика, я решительно сорвала печать и развязала тесемки на папке. Взглянула и мысленно присвистнула.

Мозг сразу начал считать сроки, набор и печать, оценил масштабы трагедии, и меня бросило в холодный пот. Я постаралась взять себя в руки, чтобы дрожь в пальцах не выдавала мое состояние.

Передо мной был не сплошной текст. Таблицы: три вида интендантских ведомостей с разным тиражом. Мелкий кегль, множество граф, столбцов, колонок для цифр и подписей. Эти формы требуют предельной внимательности и точности.

И тираж тоже. От тысячи до двух с половиной.

Вот почему никто не брался за печать, и почему Вранов так злился. Если при отсутствии опыта сначала набирать, затем исправлять, а потом печатать это вручную, можно действительно до Пасхи мучиться.

Я нервно сглотнула, посчитала от десяти до нуля и медленно подняла глаза на офицера, не позволяя ни одной эмоции просочиться наружу.

— Давайте оформим принятие бумаг.

На лице поручика появилось искреннее удивление.

— Что вы имеете в виду?

— Составим расписку, — пояснила я. — Я не люблю неточностей в делах.

— Весьма основательно для столь молодой барышни, баронесса, — пояснил свою озадаченность Градский.

— Молодость не значит легкомыслие, — возразила я, вспомнив Карла, по-хозяйски развалившегося в этом самом кресле.

Я придвинула чистый лист и обмакнула перо в чернильницу. На мгновение замерла. Читать я читала. И рисовала. Но… смогу ли я писать? Тем более гусиным пером.

Практически с закрытыми глазами опустила кончик пера на бумагу, и позволила руке самой писать то, что я проговаривала вслух.

— Мною от адъютанта его превосходительства генерал-майора Николая Алексеевича Вранова получены образцы трех бланков и перечень заказа…

Я диктовала сама себе все, что было в документах, срок, условия приема-передачи заказа… Размашисто расписалась, под пристальным взглядом Градского составила точно такой же второй лист и протянула оба поручику.

— Прошу вас расписаться в обоих, — сказала я.

Офицер коротко кивнул, аккуратно взял один из листов и убрал во внутренний карман.

— Баронесса, — сказал он чуть мягче, чем его обязывала служба. — Если вам потребуется сверить образцы или передать что-то его превосходительству, меня можно найти в доме Дмитриевых.

— Благодарю.

Когда за ним закрылась парадная дверь, я позволила себе ненадолго прислониться к стене и прикрыть глаза. Мой внутренний маркетолог и техдир сейчас дружно пили валерьянку.

— Варвара Федоровна, с вами все хорошо?

Я заметила, что Дуня уже достала из кармана тот самый противный пузырек, но успела вскинуть руку, чтобы остановить ее.

— Со мной все прекрасно, — уверила я кормилицу. — Мне надо к папеньке.

— Отдохнуть вам хорошенько надо, — проворчала Дуня. — И не взваливать на себя то, что девице не под силу.

Я резко обернулась и недовольно зыркнула на кормилицу. Она аж подпрыгнула на месте. Ничего я ей говорить не стала — сама должна понимать, что или я — или Карл. И второй вариант — это не вариант вовсе.

Сделав глубокий вдох, я поднялась на второй этаж.

В комнате Фридриха было свежо, значит, форточку исправно открывали. Отец не спал, а Марфа читала ему Писание. Вряд ли это то, чем можно было бы развлечь лежачего человека, но лучше, чем ничего.

Я присела на край постели, пощупала пульс и взяла его за здоровую руку.

— Доброе утро, папенька, — я постаралась улыбнуться как можно мягче. — Наш вчерашний выход удался. Carnet de bal всем очень понравились, даже губернаторше. Купец Еремеев похвалил наши листовки, обещал выплатить оставшуюся сумму и новый заказ. А еще от купца Мамонтова обещали заказ сделать.

Отец слабо моргнул, кажется, улыбнулся и чуть-чуть сжал мои пальцы. Конечно, не хотелось бы его тревожить лишний раз. Но и врать я не могла.

— А еще генерал Вранов… Мы с ним, — на этом месте я запнулась, — заключили пари.

Глаза Фридриха расширились, в них мелькнула откровенная тревога. Он издал тихий, гортанный звук.

— Да, папенька, понимаю, что это… отчаянно. Но он не верит ни мне, ни тому, что девица моего положения способна это вытянуть, — объяснила я. — А никто больше в городе все равно ему не поможет. Понимаешь?

Он что-то помычал и тяжело вздохнул.

— Матвей у нас молодец, Степан рукастый… Мы запустим Кениг. Вы ведь для таких огромных тиражей его и привезли, правда? — а потом помолчав добавила: — Простите меня Христа ради.

Мне было за что просить прощения: я не его дочь, всего лишь та, кто занял ее тело. Но Фридрих снова слабо дернул правым уголком губ и медленно закрыл глаза, словно соглашаясь довериться мне.

Я решительно поднялась, повернулась к сиделке и выдала ей те инструкции, что мне вчера давала Анна Викторовна.

— Все исполню, Варвара Федоровна, — послушно закивала Марфа, уже не удивляясь причудам барышни и, похоже, замечая, что мои советы действительно работают.

Оставив отца на ее попечение, я спустилась вниз, накинула теплую шаль и вышла во двор, направляясь прямиком в типографию. Только работников там сегодня не было.

Я прислонилась спиной к двери, не заботясь о том, что могу испачкаться. Тихо, прохладно и тоскливо. Как я могла так ошибиться и совершенно забыть, что сегодня, мало того, воскресенье, так и еще важный церковный день?

Кто ж работать-то будет? Сейчас люди на обедне. А потом пойдут на вечернюю службу. Итого: минус один день из и без того слишком плотного графика.

Великая спасительница типографии.

Пошла на поводу у эмоций и даже не обдумала все тщательно! «Где твое умение планировать?» — задаю сама себе вопрос, на который у меня нет ответа. Эмоции — плохой советчик, и я всегда это знала. Только вот сейчас я могла прочувствовать это все не своей шкуре.

Так. Хватит киснуть! Всегда есть то, что можно сделать сейчас, чтобы потом ускорить работу. Да, я не профессиональный наборщик, но примерно оценить, что и в каком количестве потребуется — смогу.

Стиснув зубы, я оттолкнулась от двери и подошла к верстаку. Я разложила образцы ведомостей на столе рядом. Взяла бумагу для черновиков и угольный карандаш. Достала из ящика линейку.

Итак, что мы имеем. Три вида: провиантская, фуражная, вещевая. С одной стороны, одинаковые, с другой — совершенно разные.

Одинаковый сухой шрифт, мелкий кегль. Разные графы, колонки для цифр и подписей. Строго, прямо, сдержанно. Образец, который мне надо повторить в точности до миллиметра. Точнее, три образца, которые пришлось бы собирать с нуля и, вероятнее всего, дорабатывать.

Но приглядевшись, я заметила то, что меня немного успокоило: на всех бланках почти одинаковые заголовки, а на двух — одинаковые таблицы. Если собрать общую основу и потом менять только часть набора, можно будет выиграть время. Немного, но в наших условиях каждая выигранная минута на счету.

Я взяла линейку и начала обмерять все отступы и размеры, превращая мой небольшой чертеж в схему.

С полученными зарисовками я перешла к кассам со шрифтами. Сразу отмела французские, декоративные… И вытащила более подходящие строгие. Дотошно сравнивая с образцом, я оставила только те, что подходили под наши бланки.

Провела пальцами по ячейкам, прикинула, хватит ли литер на общую форму. На большую строку шапки — да. На мелочь в графах — с натяжкой, но, вероятнее всего, да. Проблема была не в буквах. Проблема была в линейках.

Длинных ровных линеек было мало, коротких — россыпь, и каждая вторая норовила оказаться либо чуть кривой, либо не той длины. Собирать придется по кускам. А это значит — лишние минуты на каждый проклятый столбец. Хорошо, если не придется идти к кому-то из конкурентов «занимать». И тут я была вовсе не уверена, что с нами поделятся.

Что радовало — бумаги достаточно. Без излишка, почти тютелька в тютельку. То есть для тиража — хорошо, но ошибаться нам нельзя.

Оставалось самое главное: запустить Кениг. А для этого требовалось, чтобы валики уже сейчас были в состоянии «жив». Но прошло только чуть больше суток, этого может быть мало. Плюс в копилку моей излишней самонадеянности.

Я обошла стол и направилась к ящику у теплой печной стены, куда положила валики. И вдруг услышала шорох.

Резко выпрямилась и замерла прислушиваясь. Сердце ушло в пятки, а кончики пальцев похолодели. Шуршание повторилось. Потом что-то глухо стукнуло. Я схватила с верстака деревянный молоток и шагнула туда, откуда доносился звук.

— Кто там?

Тишина.

— Выходи сейчас же! Иначе полицию сейчас позову!

Глупое предупреждение, конечно, но лучше ничего в голову не пришло. Я сделала еще два медленных шага к печи и чуть не подпрыгнула от неожиданности.

Там, поджав под себя ноги, на перевернутом ящике затихарился Петька. В одной руке у него был вчерашний блин, в другой он держал уголек, которым, похоже, рисован на стене.

— Б-барышня! — заикаясь, вскочил он. — Напужали-то как!

— Это я-то тебя напугала? — прошипела я, замечая, что малец краснеет и сжимается от испуга. — Ты что здесь делаешь?

Петька заморгал, сунул блин за спину.

— Я… это… печь поглядеть зашел. Ее ж топить надо.

— На обедню не пошел? — догадалась я.

Он переступил с ноги на ногу.

— Да я… после пойду. Вечером, — он помялся, а потом, глядя куда-то в сторону, признался: — проспал я. Теть Дуня мне уши оборвет.

Я закрыла глаза и медленно выдохнула. Кормилица может, так что ему лучше ей на глаза не попадаться пока. Чтоб она думала, что малец на службе. А кстати…

— Мы с тобой вот что сделаем, — сказала я, откладывая молоток. — Беги в храм, куда Степан с Матвеем ходят. Конца службы дождешься, передай им, что барышня звала в типографию. Дело неотложное есть. На военных работать будем. А Дуне я ничего не скажу.

Петька мигом просиял. Явно решил, что надранных ушей не будет.

— Эт с удовольствием, барыня, все сделаю!

Он засунул остатки блина в рот, надел шапку, и пулей выскочил из типографии.

Я достала валик и провела пальцем по коже. Она уже была значительно мягче, но кое-где все еще чувствовалась мелкая сетка трещин. Хорошей печати можно было не ждать. Я тихо выругалась и убрала валик обратно.

Карл забавно крякнул, резко вскочил с места. Стул скрежетнул ножками по полу, звякнула чашка о блюдце.

В столовую, принеся с собой аромат тонкого парфюма, шагнула губернаторша. Морозный румянец на ее бледной коже подчеркивал молодость, однако взгляд… Именно он создавал какую-то изюминку.

Звонко щелкнув, пенсне Карла сорвалось с длинного орлиного носа и повисло на черном шелковом шнурке, раскачиваясь, как маятник. Я, конечно, тоже встала и опустилась в приветственном реверансе.

— Доброго дня вам, Анна Викторовна, — произнесла я. — Позвольте предложить вам чаю с мороза?

— Анна Викторовна! Ваше превосходительство, — Карл, отмерев и вернув себе нормальное лицо, согнулся в подобострастном поклоне, суетливо водружая пенсне обратно на нос. — Какая честь для нашего скорбного дома.

Губернаторша не сдвинулась с места. Ее взгляд оценивающе скользнул по Карлу.

— Барон Лерхен, если не ошибаюсь? — произнесла она ровным голосом. — Насколько мне известно, это дом Федора Ивановича Лерхена и его дочери.

— Разумеется, ваше превосходительство, — ответил Карл, не скрывая тяжелого вздоха. — Я лишь заехал проведать мою бедную, оставшуюся без должной опоры племянницу. Я считаю себя обязанным взять на себя бремя забот об этой хрупкой…

Надо же быть таким убежденным в своей правоте!

— Варвара Федоровна вовсе не производит впечатления особы, сломленной бременем, — возразила губернаторша.

— Видите ли, ваше превосходительство, — Карл развел руками с горькой усмешкой. — Вы — истинный пример благополучия: замужем, в заботе и уважении. А Варвара? Вокруг нее краска, мужики, векселя… Разве об этом должна думать юная девица? Я пытаюсь оградить ее от этого падения, взять дела в свои руки, чтобы спасти хотя бы толику ее репутации. А она совершенно не хочет проявить благоразумие…

Каков мерзавец. Выворачивает все так, будто я с ума сошла, а он — святой спаситель.

Анна Викторовна выслушала его, не перебивая. Ни один мускул не дрогнул на ее лице.

— Репутация Варвары Федоровны вне опасности, уверяю вас, — ровно ответила она. — Вчера на балу мы с ней имели весьма содержательную беседу. И мне бы сейчас очень хотелось ее продолжить. Наедине.

Это был даже не намек. Она практически прямым текстом выпроваживала моего «любимого» дядюшку.

Скулы Карла едва заметно напряглись. Он понял, что его красноречие разбилось о прагматизм губернаторши.

— Воля ваша, — он сухо поклонился Анне Викторовне, а затем повернулся ко мне. — Я оставлю тебя, Варвара. Но подумай о моих словах. Взрослые и опытные мужчины не всегда будут рядом, чтобы уберечь тебя от последствий твоих ошибок.

Я поклонилась, еле сдерживая желание бросить Карлу вслед «скатертью дорожка». Ну и плюнуть для полного удовлетворения. Но я же приличная баронесса.

Он вышел, чеканя шаг. Но я каждой клеточкой тела ощущала, что разговор не то что не окончен, в следующий раз он понравится мне еще меньше.

Когда за Карлом закрылась входная дверь, я еще раз поклонилась губернаторше.

— Анна Викторовна, позвольте еще раз поприветствовать вас и пригласить к столу, — искренне произнесла я, чувствуя, как от корсета снова начинает кружиться голова.

Перенапряглась я в последние дни. Организм напоминает мне, что не просто так Варенька тогда в обморок шлепнулась перед генеральским экипажем. И не обморок это был вовсе.

— С вами все в порядке, Варвара Федоровна? — губернаторша сделала несколько торопливых шагов ко мне, но я натянула улыбку и выпрямилась.

— Спасибо, Анна Викторовна, все хорошо.

Губернаторша села за стол и дождалась, пока я налью ей чай.

— Я сочла своим долгом заехать лично, дабы осведомиться о состоянии вашего батюшки, — она как-то совсем по-домашнему обхватила горячую чашку тонкими белыми пальцами. — Не проводите ли меня после чая?

— Сочту за честь, — я присела напротив и отпила из своей чашки.

Мы перекинулись еще парой ничего не значащих фраз, а потом поднялись на второй этаж. В комнате Фридриха было светло, форточка, как я и наказывала, была приоткрыта, а отец укрыт, чтобы не замерзнуть.

Марфа, увидев гостью отвесила поясной поклон и поспешила отойти в самый угол.

Отец не спал. Услышав шаги, он перевел взгляд на дверь, а потом, словно испугавшись, широко распахнул глаза и что-то невнятно произнес. Узнал. Отреагировал, и для меня это было хорошим знаком.

Анна Викторовна подошла к кровати. В ее движениях не было брезгливости или жеманного испуга светской дамы перед видом тяжелой болезни. Она внимательно посмотрела в лицо Фридриха, затем мягко, но уверенно коснулась его неподвижной левой руки.

— Федор Иванович, — произнесла она негромко, но четко, глядя ему прямо в глаза. — О вашей типографии много говорят. Вам непременно нужно поправляться, чтобы увидеть, какую блестящую дочь вы воспитали.

Правый уголок губ отца слабо дернулся. Он понимал.

Анна Викторовна выпрямилась и повернулась ко мне. На лице читалось одобрение.

— Вы делаете все верно, Варвара Федоровна. Воздух чист, постель сухая. Но при таких ударах главная опасность кроется не в самой болезни, а в неподвижности, — она понизила голос, чтобы не тревожить больного, и отвела меня к окну. — Помните же, да? Федора Ивановича нужно потихоньку сажать.

— Конечно, Анна Викторовна, — я нервно перебираю в руках платок. — И Марфе уже тоже дала указания.

— А еще загущайте все питье. Варите густые кисели, добавляйте крахмал в бульоны. Жидкость должна стекать медленно, как жидкий мед. Тогда он успеет сглотнуть, а пока что ему очень тяжело, — продолжила губернаторша.

— Я… я поняла, — медленно проговорила я, во все глаза глядя на эту поразительную женщину.

Она снова посмотрела на Фридриха:

— Федор Иванович, — произнесла она. — На следующем балу мне непременно хотелось бы видеть вас. И простите меня, Христа ради.

Отец медленно кивнул и попытался выговорить «прости», но вышло не очень.

Губернаторша поклонилась и вышла из комнаты. Я последовала за ней.

— Под руку, я видела, вы подложили валик, молодец, — продолжила она, проходя сквозь череду дверей. — Еще под ногу упор сделайте. С той же целью.

Она остановилась в гостиной с роялем и посмотрела в окно.

— И… Найдите полую трубочку. Пусть Федор Иванович дует через нее в воду, пускает пузыри. Десять раз подряд, трижды в день. Ему придется делать усилие на выдохе, и это заставит легкие раскрываться.

По телу пробежали мурашки. Это не было похоже на слова молодой дворянки.

— Это… поразительный метод. Где вы об этом узнали? — осторожно забрасывая удочку, спросила я.

Анна Викторовна повернулась ко мне, чуть подняв бровь. Ее лицо озарилось улыбкой.

— О, знаете, моя покойная бабушка была удивительно мудрой женщиной, — она пожала плечами.

Мы смотрели друг на друга. Я — с плохо скрываемым удивлением, она — с идеальной светской полуулыбкой, за которой было очень сложно что-то прочесть.

— Ваша бабушка опередила свое время, Анна Викторовна. Я буду в точности следовать ее заветам, — с искренним уважением произнесла я.

— Вот и славно.

Я проводила губернаторшу до передней. Дуня помогла ей одеться и уже перед самым выходом Анна Викторовна сказала:

— А что до вашего дядюшки… Мужчины часто путают женскую деликатность со слабостью. Если Карл Иванович вздумает поспешить с делом об опеке, дайте мне знать.

— Я безмерно вам благодарна, — я присела в реверансе.

Проводив губернаторшу до самого крыльца, я еще какое-то время смотрела вслед ее саням. Свежий морозный воздух в лицо прояснил мысли и напомнил, что мне неплохо бы вернуться к делам, а то там и вечерня уже на носу.

— Дуня! — крикнула я, сбрасывая шаль. — Скажи Феньке, чтобы наварила густого овсяного киселя! И найди мне чистую камышовую соломинку.

А затем, подхватив юбки, я решительным шагом направилась во двор, к пристройке.

Без дела никто не сидел. Хотя тут впору посмеяться над самой собой: как будто у меня огромный штат сотрудников. Их всего-то двое. Ладно, трое, если считать Петьку, который сейчас, похоже, куда-то убежал.

Матвей сосредоточенно стоял у наборной кассы. Его пальцы с поразительной скоростью мелькали над ячейками, выхватывая литеры. Наборщик бросал опытный взгляд на литеру, а потом отправлял обратно в ячейку или вкладывал их в верстатку.

Степан мешал краску, отчего в воздухе пахло олифой так крепко, что хотелось проветрить. Но не стоило.

— Как идут дела? — спросила я, подходя ближе к Матвею и заглядывая в его работу.

Наборщик тяжело вздохнул и покачал головой.

— Все так, барышня, да не так. Почти закончил первую форму, Варвара Федоровна. Да только линеек длинных не хватает, — он провел пальцем по уже набранной таблице. — Приходится, как вы и велели, из коротких кусков собирать. Да не нравится мне. Не будет проку от этого, уж поверьте моему опыту.

Я нахмурилась, вглядываясь в металлический прямоугольник формы. Не могла я с ним не согласиться: чем больше деталей, тем меньше надежность и четкость линий.

— Степан! — окликнула я печатника. — Что у нас с краской?

— Замешана, барышня! Бумага тоже ждет, — донесся до меня голос мастера.

— Матвей, заканчивай и крепи на талер, надо посмотреть, как в работе будет, — распорядилась я, уже примерно представляя, что получу на выходе.

Но это были только видимые проблемы. Помимо них наверняка найдутся и другие.

В этот момент дверь скрипнула, и в помещение ввалился Петька. За ним, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, шли двое парнишек, которые помогали нам на ярмарке. Я удивленно глянула на них, потом на Петьку.

— Варвара Федоровна! — начал он, шмыгнув носом. — Они попросились к нам! Сказали, работать хотят.

Мальчишки испуганно стянули шапки, глядя на меня во все глаза. Я устало потерла переносицу. Нам нужны были и лишние руки, и лишние ноги. Да и недорого бы они обошлись. Только вот… работать надо будет четко и быстро. А ну как наведут тут еще беспорядок или мешаться под ногами будут?

К тому же своим я доверяю — не будут они лишний раз болтать, что баронесса сама руки марать не стесняется. А вот новые? Подумаю об этом позже.

— Молодец, что привел, — задумчиво произнесла я. — Но на сегодня работы нет. Приходите завтра к семи утра. Разберемся, чем вас занять. А ты, Петька, дуй к Дуньке, спроси, чем помочь. Она с утра все хлопочет.

Мальчишки поклонились и пулей вылетели на улицу. Петька чуть задержался, тоже отвесил поклон — да только его и видели.

— Ох, непоседа, — покачал головой Матвей. — Но шустрый. Коли грамоту выучит, на наборщика я его обучу.

— Значит, придумаю, что с его грамотой делать, — ответила я, мысленно отмечая в своем деловом расписании еще одно дело. — В крайнем случае сама учить буду.

— Да барышня… Что вы, — нахмурился наборщик.

— Дело полезное, важное, — я остановила рукой его возражения. — Но сейчас не об этом. Давайте пробовать.

Они со Степаном перенесли металлическую раму на талер. Степан нанес краску, аккуратно уложил лист влажной бумаги, прижал и с силой потянул на себя рычаг, загоняя форму под плиту.

Я даже задержала дыхание.

Мы склонились над оттиском. Твою ж дивизию…

Как я и предполагала, вместо четкой сплошной линии, шла кусочечная. Элементы линеек, которыми Матвей попытался заменить длинные, не стыковались плотно. В зазоры набилась краска, оставив на бумаге неаккуратные кляксы. Местами детали «гуляли».

— Не держится набор, — прокомментировал первую попытку Матвей.

— Давай пробовать сильнее затянуть, — предложила я.

Матвей пожал плечами, чуть подтянул, вернул набор на место, уже там сильнее зафиксировал, и мы повторили те же действия. Стало лучше, но ненамного.

И это был ручной станок, который давит плоскостью и никуда не ездит, не подвергается вибрации — то есть находится в курортных условиях. Но если набор уже здесь привередничает, то в Кениге маленькие детали могут вообще вылететь.

Тогда в лучшем случае просто порвется бумага. В худшем — испортится валик. И нового мы тут быстро не найдем.

— Надо думать, что делать, — глухо произнесла я. — Тираж мы так не напечатаем.

Повисла тяжелая тишина. Степан виновато тер руки ветошью, Матвей хмуро разглядывал свои сапоги.

— Ладно, — я выдохнула, принимая решение. — Сворачиваемся на сегодня. Праздник к тому же. Размывайте форму. Отдыхайте до завтра. Простите меня, Христа ради, если чем обидела.

Я легонько поклонилась своим верным работникам, а они отвесили мне ответный поклон и в унисон пробормотали:

— Бог простит, и я прощаю, — и тоже попросили прощения.

Кусая губы от иннервирующих меня размышлений, я побрела в дом. Где в этом уездном городишке срочно раздобыть типографский материал? Пойти к конкурентам? Сдается мне, что если они уже отказали генералу, то у них, как и у меня, нет линеек. Все же нечасто мы печатаем такие вещи.

А если и есть… Просто так они мне не дадут, а предложить мне пока нечего.

Дуня уже сама была готова и ждала меня с новым платьем.

— Варвара Федоровна, как же так? Опоздаем же, — она начала суетиться вокруг меня.

Я стянула утреннее платье и согласилась собираться куда-то только при условии ослабления корсета. Он мне по-прежнему нравился, но когда тело и так требует отдыха, лишние нагрузки ему ни к чему.

В этот раз платье было темное, строгое, прическа — уложенная вокруг головы коса — скромной. К нему прилагался темно-синий шелковый платок и перчатки. Неброско и сдержанно, как и положено по случаю.

Мы наняли сани, чтобы доехать до кафедрального собора, где сегодня должен был вести службу отец Павел. Варя любила более скромные церквушки, коих по городу было немало. Но отец всегда настаивал, что по случаю праздничных богослужений нужно ездить в главный храм.

Не доехав около квартала сани встали. Вот уж не подумала, что в середине девятнадцатого века пробок не намного меньше, чем в двадцать первом. Я настояла на том, чтобы дальше дойти пешком — опыт подсказывал, что сейчас это просто быстрее.

Колокольный звон, слышимый чуть ли не с окраины, прекратился. Точно Дуня была права — опоздали. Но таких как мы было довольно много, поэтому я не обращала внимания на бубнеж кормилицы, пока мы пробирались ко входу.

Зато у меня было время оглядеться. Даже несмотря на то, что в памяти Вареньки этот храм был, я все равно не смогла не удивиться его величию. Огромный купол, высоченные колонны, уходящие, казалось, под самое небо.

Мы перекрестились, поклонились, и людской поток внес нас внутрь. Мы всего лишь перешли за порог, а почудилось, что оказались в другом мире.

Меня окутали ароматы ладана и воска. Позолота на огромном резном иконостасе и потолке мягко рассеивала свет сотен свечей. А голоса поющих на клиросе и отца Павла, читающего молитву, уносились под самый купол, высоко-высоко, заставляя что-то в груди трепетать и замирать в такт мелодии.

Народа было много. Дворяне, купцы, мещане стояли плечом к плечу. Приходилось протискиваться, но Дуня не позволила остановиться при входе. Где-то рядом тихо шептали молитвы, кто-то крестился не в такт, кто-то стоял неподвижно, словно каменный.

Я не понимала слов, которые произносил батюшка, просто повторяла за всеми. Но уже это позволяло себя чувствовать частью чего-то огромного и единого.

В один момент по храму началось движение. Люди поворачивались друг к другу, кланялись — иногда едва заметно, иногда почти до земли — и просили друг у друга прощения. Раз за разом.

Когда все это закончилось, я склонила голову и прикрыла глаза, заглядывая в глубь себя.

«Прости меня, Христа ради», — произнесла я мысленно.

Но теперь я обращалась не к тем, кто стоял рядом. Я обращалась к той, настоящей Варе. К молодой девчонке, чье место я заняла по какой-то нелепой ошибке мироздания.

«Прости, что я в твоем теле. Прости, что не знаю, как вернуть все назад. Я постараюсь позаботиться о твоем отце и доме. Сохранить все это, если тебе еще доведется вернуться».

Я чувствовала, как щиплет глаза, как становится труднее дышать. Но я искренне была уверена, что я приложу все усилия, чтобы выполнить это обещание.

Служба закончилась. Отец Павел читал нам наставления, народ начал потихоньку расходиться. Я скользнула взглядом по толпе и замерла: недалеко от правого клироса стоял Строганов, время от времени бросавший взгляд в нашу сторону. А рядом с ним возвышалась знакомая фигура с идеальной военной выправкой. Генерал.

Я не смогла отказать себе в том, чтобы рассмотреть его. Он стоял неподвижно, опустив руки вдоль тела. Строгий профиль, волевой подбородок. Серьезность и сосредоточенность во взгляде.

И откуда в нем столько предубеждения по поводу девиц? Вроде сам молод, и уже генерал?

Невольно мысли свернули на тему пари и типографии. И того, что я пока не продвинулась. Перед глазами стоял кривой оттиск.

Линейки. Мне нужны длинные линейки, иначе весь тираж пойдет прахом, а вместе с ним и… стоп. Я все найду, решу проблему.

Люди потянулись к батюшке. А я поняла, что мне снова становится душно.

— Идемте домой, Варвара Федоровна, — пробормотала Дуня. — Отдохнуть бы вам надо. А то не ровен час сляжете…

Тут я была с ней согласна. Я не бессмертный пони и от работы могла сдохнуть. Как это уже со мной и случилось. Поэтому я позволила себя увести.

Я старалась затеряться в толпе — мне меньше всего хотелось светских бесед. И мне нужно было срочно придумать, что делать с чертовыми линейками.

Мы уже почти спустились по широким каменным ступеням крыльца и остановились, высматривая в веренице экипажей свои сани, когда позади раздался знакомый, голос генерала:

— Варвара Федоровна.

Я обернулась. Он стоял на ступеньку выше, возвышаясь надо мной. Ветер шевелил мех на воротнике его шинели. В глазах цвета горячего шоколада отражался свет фонарей.

— Ваше превосходительство, — я сделала легкий реверанс.

Генерал сделал шаг вниз, поравнявшись со мной. Теперь он стоял так близко, что я почувствовала легкий запах хорошего парфюма с острыми нотками и кожи.

— Честно сказать, я был удивлен, когда Градский вернулся с описью, — он выдержал паузу, не сводя с меня глаз, и добавил с легким прищуром: — Как движется дело? Уверяю вас, я не стану настаивать, если обстоятельства окажутся сильнее вас, и придется закончить наше пари досрочно.

Я не сразу поняла, о чем он: мысли были далеко отсюда — в моей типографии, над набором, в котором мне нужно было придумать, как соединить линейки.

А потом до меня дошло: он снова намекает на то, что он «благородно» готов отказаться от пари. Даже несмотря на то, что я вскрыла документы. В честь праздника, не иначе. Его оправдывало в моих глазах только то, что говорил он без издевки и преждевременного торжества. Хотя все равно это бесило.

— Я очень рада, ваше превосходительство, — начала я, — что вы настолько верите в мои силы. Но так быстро не способна справиться с задачей даже я.

Теперь пришло время удивляться генералу.

— Ваше упорство уже начинает меня восхищать, — произнес Вранов. — Но время не замедляется, а станки не начинают работать быстрее только из-за него. Вы слишком много поставили на кон.

— А вы беспокоитесь о том, что вы останетесь без ведомостей, или… о том, что будет со мной, если я проиграю пари? — выпалила я быстрее, чем сообразила, что стоит попридержать язык.

Я за собой уже не первый раз заметила, что именно с Врановым мне невообразимо сложно держать язык за зубами и думать о должных приличиях. При каких обстоятельствах бы мы не сталкивались. И это плохо — значит, он по какой-то причине выводит меня из равновесия. А мне нужна светлая голова.

Уголок губ генерала дрогнул, он поправил правую перчатку и чуть склонил голову.

Расстояние между нами было на границе допустимого, еще немного — и стало бы совсем неприличным. Но ни один из нас не сделал шага назад.

— Конечно, я беспокоюсь о своем заказе, — сказал генерал. — Не смею больше задерживать. Завтра я пришлю Градского проверить, как идут ваши дела.

Он сделал выверенный поклон с вежливой улыбкой и спустился по ступенькам к подъехавшему экипажу.

— С дьяволом вы шутите, — пробормотала Дуня и перекрестилась. — Не нравится мне этот генерал. Смотрит он так…

— Перестань, — отмахнулась я. — Не приплетай нечистого туда, где люди сами себе проблемы наживать умеют.

Как я. Ну или другие прекрасно им их устраивают. Но вслух я это добавлять не стала.

Мы залезли в наши сани и неторопливо поехали к дому. Тихо звенели бубенцы, отстукивали мерный ритм копыта, скрипели полозья по подмерзшему снегу. Темнело.

Дуня ехала молча, да и мне говорить было особо нечего: все мысли только и крутились на том, как решить ребус с набором. Интуиция просто кричала о том, что выход должен быть, просто я его не вижу.

Сани остановились прямо перед нашим крыльцом. Дуня вышла первой, помогла вылезти мне и пошла расплачиваться с извозчиком. Я задержалась, дожидаясь ее.

На крыльцо выскочил Петька с лампой в руке — уже совсем стемнело. Свет выхватил ступеньки и спешащую к нас кормилицу.

— Варвара Федоровна, идемте ж домой, а то совсем замерзнете, застудитесь, — она потянула меня внутрь.

Ни отдохнуть, ни выдохнуть я бы сейчас все равно не смогла: все тело было напряжено, а мозг лихорадочно пытался найти решение. Никогда не любила логические задачки — они требовали слишком широкого взгляда на проблему. У меня его не было, я всегда упираясь во что-то одно. Всегда смотрела в ответы.

Только вот сейчас ответов у меня не было, и хоть ты тресни, нужно было расколоть этот орешек самостоятельно.

Я даже переодеваться не стала, только сменила верхнюю одежду, да пошла вместе с Петькой в типографию. Пока он занимался печью, я начала перебирать наборы и выдвигать ящики.

Сама не знала, что искала. Вчерашний день, наверное.

Лампа коптила, давая желтый, неровный свет. В тени углы казались еще глубже, чем обычно. А вот я, наверное, сейчас с улицы как на ладони. Непорядок — кто заглянет, точно скажет, что Лерхен с ума сошла.

— Закрой окна испорченными листами, — велела я мальчугану. — А потом можешь быть свободен.

Петька кивнул и побежал к высокой стопе отработанной бумаги, которая, однако, сейчас была так же важна, как и новая. Потому что я собиралась экспериментировать до тех пор, пока я не найду, чем заменить недостающие линейки.

Я провела пальцем по длинной линии в наборе. Мы с Матвеем пошли по самому простому пути, использовав короткие линейки. Но результат показал, что с нахрапа это не взять. И не просто так типографии не горели желанием брать заказ.

Это не ярмарочные листы, которые не страшно запороть, и в которых можно позволить себе вольность. Это военный заказ. Накосячишь — и есть вероятность попрощаться не только с типографией, но и со свободой.

Впрочем, у меня двойная ставка, даже если посмотреть с этой точки зрения, так что, Варенька, за работу. И Марина тоже.

Я вынула один участок коротких линеек, переложила их заново, стараясь добиться максимальной плотности. Подбирала один к одному, как будто пазл складывала. Чуть повернула один кусок, другой заменила на более ровный. Снова зажала винтами в раме.

— Ну давай же… — выдохнула я.

Взяла мацу, аккуратно прошлась по набору. Положила черновой лист, кусок сукна и прокатала скалкой. Замерла на несколько мгновений… Я давно перестала верить в чудеса. Если, конечно, не считать таковым мое попадание сюда.

Линия на оттиске была именно такой, какой и должна была получиться. Черточка-утолщение-смещение-черточка. Даже при небольшом нажиме. Чего уж ждать от полноценного пресса?

— Черт.

Я сжала губы, отложила лист в сторону и снова полезла в форму.

Снова и снова вытаскивала куски, перебирала, перекладывала, заменяла, собирала… Пробовала. Да, я понимала бессмысленность. Но так лучше думалось.

Я откинулась на спинку стула и потерла лицо руками, забыв о краске на пальцах. В голове уже гудело от усталости, спина болела. Но я понимала только одно: даже если я захочу склеить эти куски, результат получится отвратительный. Мне нужна цельная линейка.

Так, ладно… Шило-мочало… Последний набор дал меньше всего клякс. В паре мест только разошлись при нажиме, как будто соскользнули. А если… Если подпереть их не металлом, скажем, деревом?

Я огляделась. Под рукой ничего подходящего не было, кроме хлама в углу. Доски, обрезки, сломанные литеры.

Взгляд упал на длинную узкую деревянную планку — перегородку от старого кассового ящика. Ровная, сухая, с чуть засаленной от времени кромкой. Достаточно тонкая.

— Сгодишься для эксперимента, — буркнула я.

Плотно втиснула эту планку позади собранной линейки и зажала форму. Снова маца. Снова лист. Скалка.

Если бы!

Но… Чуть в стороне от основной линии, там, где деревянная планка оказалась вровень со шрифтом, шла тонкая черта. Дерево не выдержит Кениг. По крайней мере, выструганное на коленке.

Но эта линия натолкнула меня на другую мысль. У меня есть шпоны из металла, которыми набираются пробелы. Почти такие же тонкие, как линейки.

Я вытянула из формы деревяшку и короткие куски линеек. Взяла из кассы длинный латунный шпон и вложила в набор от края до края, без единого стыка. Как и ожидалось, он был ниже высоты шрифта.

Теперь моей задачей было сделать так, чтобы он печатался. Я нарезала испорченную бумагу узкими полосками и стала подкладывать их на дно формы, прямо под шпон. Один слой, второй, пока кромка не поравнялась с буквами.

— Ну-ка… — прошептала я сама себе, зажала форму и сделала черновой оттиск.

Подняв лист, я вдруг рассмеялась — коротко, почти зло.

— Ну что ж. Теперь, Кениг, дело за тобой.

Спала я плохо. Мне чудились обрывки каких-то сюжетов. То в моих руках рассыпались литеры, то цилиндры Кенига грохотали, слетали со своих осей, то Карл тянул меня, одетую в белое платье, к алтарю.

Каждый раз я просыпалась, тяжело дыша, и снова проваливалась в тот же беспокойный сон.

Пока ближе к утру, в видении не появился Вранов. Он посмотрел на все происходящее безобразие, усмехнулся в его характерной манере и просто протянул мне руку. А когда я вложила свои пальцы в его, я проснулась окончательно. Еще я его во снах не видела!

Солнце еще не встало, но уже было светло. Часы в доме были только в гостиной, так что приходилось ориентироваться на внутреннее ощущение времени. Так вот оно вместе со взглядом Вранова из сна подсказывали, что пора было вставать. Скоро и мальцы уже прибегут, им надо заданий пораздавать, чтобы без дела не сидели.

Пробуждение было зябким и смурным. Голова была тяжелой, а вылезать из-под пухового одеяла не хотелось. Как только я раскуталась и коснулась кончиками пальцев ног холодного пола, все тело будто задеревенело, а внутренности свело от усталости и напряжения.

В памяти всплыли утренние ранние подъемы в садик, когда хотелось вымолить еще хотя бы несколько минуточек под теплым одеялом. Но что тогда, что сейчас таких опций у меня не было.

Я натянула чулки и засунула ноги в домашнюю обувь. На плечи накинула шаль, зевнула так, что по всему телу пробежали мурашки и пошла к умывальнику. Вода была холодная совсем. Похоже, в печь давно не подкидывали дров.

Из зеркала на меня смотрела уставшая молодая девушка с растрепанной косой и… черными следами через всю щеку.

Дурацкая привычка тереть ладонями лицо! Я попробовала оттереть пальцами — просто так не вышло. Невесело, однако. Дуня опять ворчать будет.

Я быстро оделась. Хоть корсет и хороший панцирь и опора, сейчас я не готова была затягиваться в него. Да и в типографии явно лучше в более удобной одежде, а выезжать я сегодня никуда не собиралась. У меня и без выездов дел достаточно.

Заменив корсет на плотный льняной лиф, я натянула рабочее темно-коричневое платье без лишних кружев и оборок, гладко зачесала волосы и замоталась в плотную шерстяную шаль. К отцу заглядывать не стала, сразу спустилась на кухню.

Фенька уже разожгла печь и плиту и поставила котелок с постной кашей.

— Ой, Варвара Федоровна, — всплеснула она руками. — Да что ж вы это сюда… Подождите, я вам в столовой накрою чаю.

— Не суетись, Феня, — я остановила ее за плечо. — Мне нужна тряпица с маслом.

Показала пальцем на испачканную щеку, и едва сдержала улыбку, когда у кухарки от удивления округлились глаза. Она снова охнула, но за тряпкой полезла.

К приходу работников и мальчишек я уже успела отмыть лицо, выслушать ворчание Дуни, растопить еще не до конца остывшую за ночь печь и даже достать из ящика валики, чтобы убедиться, что они готовы вернуться на свое законное место.

Первым появился Петька со своими приятелями. Одного я отправила за дровами, другому наказала вымести все в помещении, а третьему вручила ведро и послала за водой в колодец.

— И самое главное, — я подняла вверх указательный палец, — без разрешения ни к чему не подходить, пальцы никуда не совать. Носы тоже. Мне травм на произв… Кхм. Не надо мне, чтоб вы калеками остались. Поняли?

Они все втроем покивали, особенно Петька — важно так, видно, чувствовал себя здесь местным, со всем знакомым. Со всем, да не со всем — Кениг пока они не запускали. А это отдельные риски и травмы.

Матвей со Степаном пришли хмурые. Похоже, прямо перед своим появлением они о чем-то с жаром спорили, но увидев меня, тут же замолчали. Оба стащили с голов шапки и поклонились. Степан отряхнул с валенок налипший снег, но дальше пока не прошел. Матвей снял тулуп, повесил на крючок у двери, а потом отработанным за годы движением надел фартук. Ни слова не сказал, да и не надо было.

— Хотите уйти? — сказала я им, понимая причины дурного настроения. — Неужто тоже поверили, что девка не справится? Что в игрушки играю?

Хмурый взгляд Степана был красноречив. Я проглотила ком обиды. Да что там… Все было понятно: если они верят, что мы уже проиграли, им работу надо искать, а не под началом пигалицы время тратить.

Но я сдаваться была не готова.

— Хотела бы я сказать, что держать вас не буду, — я вздохнула. — Да не справиться мне без вашей помощи. Могу заплатить за работу вперед. Могу пообещать, что я не отступлюсь до последнего, потому что… Потому что мне терять есть что. И гораздо больше, чем вам кажется. А там… вам решать.

Матвей неоднозначно крякнул, махнул рукой да пошел к столу, где я ночью оставила плоды своих экспериментов. Склонился над ними и даже зажег масляную лампу, чтобы рассмотреть.

Я перевела взгляд на Степана, который так и стоял в дверях и мял в руках картуз.

Сердце глухо стучало, во рту пересохло, а ладони, наоборот, вспотели. Но я старательно пыталась удержать маску спокойствия. Даже немного жалела, что не надела корсет — вот сейчас мне его опоры не хватало.

Без печатника я точно не справлюсь. Нового толкового найти не успею. Момент буквально звенел напряжением.

— А что, Варвара Федоровна, может, и сработает… — выдал свой вердикт Матвей.

С тихим «эх» печатник скинул тулуп и надел фартук.

— Что стоять-то? Работать пора, — пробормотал он и пошел к валикам, которые я оставила у печи.

Я на несколько мгновений закрыла глаза и замерла. Сердце заполошно билось, будто я сдавала норматив по бегу, а с плеч свалился тяжелый груз. Собралась. Сжала кулаки и натянула улыбку.

— Как думаешь, Матвей, стоит рискнуть? — спросила я наборщика и подошла ближе. — Берем шпоны, которые идут на пробелы. Они ровные, цельные, может, кое-где подточить надо. Но они ниже роста шрифта. Мы поднимем их до нужной высоты бумажными подкладками.

Я провела пальцем по поверхности букв и тут же спрятала руки за спину. С лица я краску вывести смогла, из-под ногтей — не очень. Надо будет уделить этому внимание. А Матвей заметил, бросил на меня хмурый взгляд, но только покачал головой.

Не одобрял, что барышня лезет сама, но и уважение в его глазах я тоже заметила: не просто не побоялась работы, да еще решение нашла.

— Мудрено, барышня… — пробасил он. — Бумага-то может и промяться под прессом. Шпон уйдет вниз, и не пропечатается линия.

— Мы отработаем это в ручном прессе, — ответила я. — В Кениге давление иначе ложится — не ударом, а прокатом. Но там нужно намертво зажать форму. Иначе «гулять» будет. Сделай для пробы одну ведомость этим способом. Проверим, доведем.

Матвей кивнул, потер ладони и первым делом ушел к той же стопе испорченной бумаги, которой я вчера пользовалась. И почему-то я была уверена, что он точно справится с выравниванием высоты шпона.

Я обернулась к печатнику. Степан придирчиво разглядывал валики, поглаживая их ладонью и проверяя поверхность. Кожа потемнела, стала податливой, упругой. Мелкая сетка трещин почти исчезла, края выровнялись. Хороший был жир. И кожа новая еще, просто запущенная.

— И что делать с ними? — буркнул печатник.

У меня создалось впечатление, что он даже побаивается и валиков, и Кенига. Не работал еще с ними, разбираться надо, а он привык быть мастером. Ничего! С этим заказом справимся, и станет уникальным в городе специалистом.

— Ставим их на место, — я пожала плечами и указал рукой на накрытый парусиной Кениг. — Мне кажется, этот станок уже давно скучает по работе.

Пока Матвей разбирался с формой, я взяла один из готовых, но до конца не разобранных наборов, и зафиксировала его, чтобы потом поставить на Кениг для отработки печати. Под моим чутким руководством Степан поставил валики в их пазы и проверил, что они свободно вращаются.

Мы обошли с мастером вокруг станка, и я примерно рассказала ему, как работает эта махина. Откуда забирается лист, как движется талер, куда набирается краска и зачем нужны те самые валики, что мы вернули в Кениг.

Степан периодически наклонялся, трогал шестеренки, рычаги, крепления. В паре мест чуть-чуть даже подтянул гайки, которые разболтались при перевозке, а я и не заметила, сосредоточившись на других проблемах.

— Вот и ремень тот, что ты у шорника заказывал, — сказала я и немного сдвинула маховое колесо, чтобы показать, как станок оживает. — Как видишь, работает.

Печатник хмыкнул.

— Это увидеть надо, — пробурчал он недоверчиво. — Больно уж хитро эти немцы придумали.

Он осекся и глянул немного растерянно на меня. Забыл, что Лерхен тоже немцы? Обрусевшие, конечно, но все же.

— Немцы точно хитрые, — усмехнулась я. — Да только русскую смекалку еще никто не переплюнул.

Кажется, ему это замечание понравилось. Да и мне, честно сказать, тоже. Степан залил краску в красочный ящик, я закрепила старый набор на талер.

Опять сама полезла, не удержалась. Но на окнах все еще были листы бумаги: света меньше, но даже если кому-то придет в голову заглянуть, — не увидят ничего. А свои болтать не будут.

Мальчишки сбились в кучку в углу у печи и во все глаза пялились на страшную машину.

— А ну-ка, ребятки, сюда идите, — подозвала я их. — Один из вас будет стоять и подавать бумагу. Вот так, чтобы машина ее захватывала. Петька, давай ты.

Я положила бумагу на наклонную доску, откуда металлические пальцы должны захватывать лист на цилиндр, а потом вернула на столик, предназначенный для стопки.

— А кто-то — проверять, что она хорошо и ровно вышла с этой стороны, — обойдя станок, я показала на столик, куда по направляющим соскользнет отпечатанный лист.

В ушах даже звенело от волнения и рабочего куража. Нет, я не была настолько оптимисткой, чтобы думать, что с первого же листа все пойдет идеально. Просто это была работа. Это была типография.

— Степан, крути маховик. Медленно, — выдохнула я.

У мастера сдвинуть колесо получилось значительно лучше, чем у меня. Металл звякнул о металл. Началось движение. Талер с формой поехал вперед, прокатываясь под валиками, которые жадно захватили краску и перенесли ее на литеры.

— Петька, подсовывай бумагу.

Мальчонка среагировал тут же. Цилиндр захватил лист, я затаила дыхание.

Хруст, кряхтение станка. И… ко второму мальчугану вывалился смятый, измазанный кляксами черной краски лист. Степан медленно остановил маховик.

— Вот же дьявольская машина, — пробормотал мастер.

Мы склонились над пробным оттиском, если это можно было так назвать. Ну… отрицательный результат — тоже результат.

— Нет. Всего лишь надо дорабатывать, — вынесла я вердикт. — Москва не сразу строилась.

За последнюю фразу я удостоилась удивленного взгляда, поэтому поспешила перевести разговор на рабочие темы. Я подсунула бумагу сама.

— Давай еще раз, медленно только, — коротко сказала я.

Степан взялся за маховик, сдвинул осторожно. Я присмотрелась к тому, как захватывается лист: криво.

— Стой. Смотри, тут при захвате лист перекашивает, — показала я мастеру. — Это первое. Потому и боком он идет потом, мнется, берет слишком много краски. А еще… Ну-ка давай покрути…

Степан снова сдвинул колесо, талер прокатился, смятый лист, испачканный краской, вышел с другой стороны.

— Вот, глянь, — я подозвала его снова. — видишь, здесь толще слой, а вот с этой стороны едва мазнуло, хотя тут загиб толще.

— Валики прижимаются неровно, — хмуро делает вывод Степан.

Про таких говорят, что у них инженерный склад ума. Понимание механизмов на уровне интуиции. Он нахмурился и полез под станок со словами: «Посмотрим, чем твое брюхо набито, чудище заморское».

— Готово, Варвара Федоровна, — пробасил Матвей, вытирая пот со лба. — Ровненько все, по форме. Теперь под пресс надо.

Я кивнула. Наборщик установил все в ручной станок и сделал оттиск, на который мы вместе внимательно и уставились. Чисто. Никаких клякс. Линии от шпонов почти идеально ровные, только местами едва заметны изъяны. Да кто там из заполняющих будет к этому присматриваться?

— Никак получилось? — удивился Матвей.

— Получилось, — удовлетворенно ответила я. — Надо сделать еще штук пять, чтобы проверить надежность подклада под шпон. А потом можно выпускать и на Кениг. Петька! Помоги Матвею.

Малец тут же оказался рядом. А я отошла к окну, вытирая руки тряпицей. Через щели между рамой и бумагой в типографию с улицы попадали яркие солнечные лучи. Было душно, но дышалось легче. Оказывается, моя надежда пахнет сажей, олифой и прогорклым маслом…

Дверь типографии скрипнула, впуская морозный свежий воздух. На пороге показалась взволнованная Дуня, а почти сразу следом за ней — крупная мужская фигура.

— Варвара Федоровна, — поклонилась Дуня. — К вам гость…

«Да уж вижу», — подумалось мне.

Варя, кажется, его видела, и не раз. Даже помнила, как его зовут: на языке крутилось что-то знакомое.

— … Ширяев Иван Петрович, — договорила кормилица.

А! Так это тот самый, который приглашения на бал печатал. И что же в нашей типографии конкуренту-то потребовалось?

— Доброго вам дня, баронесса, — он немного небрежно поклонился, а сам все глазами по помещению шарил. — Смотрю, баронесса, тяжело вам отцовское дело дается? Поговорить бы нам надобно. Без лишних ушей.

Говоря последние слова, он внимательно смотрел на Кениг. И взгляд этот мне не понравился. Я тоже склонила голову, отбросила тряпку на подоконник и кивнула на дверь.

— Что же… Надо, так надо, — сказала я. — Идемте, сударь. Рабочим прохлаждаться некогда.

Мы вышли из пристройки и зашли в кабинет отца. Дуня, как обычно, осталась у дверей молчаливым свидетелем и гарантией безопасности моей репутации.

— Варвара Федоровна, я человек деловой, — начал Ширяев, поглаживая окладистую бороду. — Говорят, военные к вам захаживали. Слухи ходят. Нужно ли вам это, баронесса? Карл Иванович, дядюшка ваш, дай бог ему здоровья, человек рассудительный. Мы с ним давеча толковали. Я ведь заказ казенный получил, объемы у меня нынче огромные. Да вот беда: мощностей не хватает.

Я молча положила сцепленные в замок руки на стол и внимательно посмотрела на его лицо. Маленькие глазки, испещренный сосудами нос-картошка, борода с проседью. Мне не нравилась его внешность. И то, к чему он вел, мне тоже было не по душе.

— Так вот, — продолжил он, чуть понизив голос и не добившись от меня ожидаемой реакции. — Отдайте мне свой скоропечатный станок.

Ширяев смотрел на меня так, будто думал, что я должна обрадоваться. А я чуть не прыснула от удивления. Он сейчас серьезно? С чего он вообще решил, что я буду бесконечно рада сему уникальному предложению?

Купец нахмурился, чувствуя, что что-то идет не по плану. Он погладил рукой бороду, хмыкнул и продолжил.

— Все равно он у вас, почитай, без пользы лежит. Сами ж видите, не работает, — начал меня убеждать Ширяев. — Я дам двести рублей. Деньги живые, прямо сейчас отсчитаю. Карл Иванович согласен, говорит, хоть какая-то копейка в счет ваших долгов пойдет. А военным так и скажете — не сдюжили. Никто юную барышню не осудит.

Как все у этих мужчин просто. Я даже удивляюсь, сами придумали, сами решили, а потом сами же и обидятся, когда получат ответ.

Двести рублей! Какая щедрость. Я аж прослезиться от благодарности должна что ли?

Внутри меня просто бурлило возмущение, граничащее с осознанием абсурдности этого момента.

— Я… Благодарна вам за ваше, — я с трудом сдержала усмешку, — щедрое и очень благородное предложение.

Купец медленно одобрительно кивнул и, не дожидаясь продолжение потянулся ко внутреннему карману, в котором, видимо, и были те самые «живые» деньги. Но осекся почти сразу.

— Это же заслуживает восхищения — прийти к баронессе, которая пытается сохранить дело отца, и предложить сумму в двадцать раз меньшую, чем стоит скоропечатня Кенига, — сказала я с милой улыбкой. — Я ведь правильно поняла вас?

Рука Ширяева замерла над лацканом камзола и вернулась к бороде. В этот раз движение вышло нервным, злым. Он начал понимать, что план быстро отжать у глупенькой девицы нужную ему машину идет крахом.

— Вы же не хотите сказать, Варвара Федоровна, что вы рассчитываете получить за нее полную сумму? Она же у вас не печатает, — нос Ширяева покраснел, но сам купец голоса не повысил, и вот это было нехорошо.

— Это мои заботы, Иван Петрович, — я выпрямилась в кресле, — И Карл Иванович весьма поспешил что-то с вами обсуждать. У меня на руках генеральная доверенность. Кениг не продается. Ни за двести, ни за тысячу, ни даже вдвое дороже своей стоимости.

— Вам с машиной не разобраться. А если разобраться, то не справиться — людей у вас нет, — Ширяев посмотрел на меня с прищуром, как будто искал во мне хоть какую-то слабость, чтобы в нее ударить.

— Вы так считаете? — я подняла бровь. — Зря. Федор Иванович много рассказывал об этой скоропечатной машине. Как она устроена, как работать, какие частые поломки. И вообще держал меня в курсе всех своих дел.

Вот тут лицо Ширяева как-то странно дернулось. Как будто именно последняя фраза оказалась для него неожиданной. Более того — она показалась ему опасной.

— Гордая, значит? — сказал он, поднимаясь с кресла. — Гордые птички тоже приземляются. И тогда поют уже совсем иначе.

Я тоже поднялась. В груди сжалось от неприятного предчувствия. Как когда гром гремит еще далеко, но ветер уже несет запах надвигающейся грозы.

— И вам всего доброго, Иван Петрович, — ответила я. — Удачи с заказом. Пусть он выйдет лучше, чем приглашения на губернаторский бал.

Он развернулся и быстро вышел. Дуня пошла за ним — проводить, а мне прикрыла дверь. Я оперлась обеими руками на столешницу, пытаясь отдышаться и привести мысли в порядок перед тем, как вернусь в типографию.

Кениг этому прохиндею понадобился. Заказ у него, видите ли, казенный. Большой.

Я стояла, глядя на свои руки и не видя их. Мозг соединял частички информации: отец не просто так приобрел станок, а под какой-то проект. Который потом от него ушел? А у Ширяева, значит, есть заказ. А станка нет. Додумываю, или что-то тут не так?

Разберусь. Но позже.

Вдох-выдох. Собралась и вернулась в типографию. Степан с Матвеем что-то крутили в руках и внимательно рассматривали. Как только я вошла, они тут же вскинули голову и протянули листок мне.

Я уверенно взяла его, а у самой внутри все заледенело от волнения.

Набор, что мы взяли для пробы на Кениг отпечатался. Почти идеально. Я подняла на работников взгляд и только улыбнулась. Они тоже. И тут же засмущались.

— Степан, ты молодец, — сказала я. — Кажется, брюхо этой машины тебе поддалось?

Он почесал затылок:

— Да… Что там. Понять только, а дальше уже оно само…

— Сейчас мы только вот тут немного поправим, — я подошла к наклонному столику и чуть-чуть подтянула его с одной стороны. — А то он чуть съезжает. Матвей, как форма?

Наборщик кивнул на стопку черновых оттисков: он откалибровал все так, что линии из шпона нигде не текли, не выглядели слишком яркими или слишком тусклыми. Супер.

— Пробуем на чудо-машине?

Мы переставили форму в талер Кенига, крепко зажали. Петька тут же занял свое место на подаче листов. Два других остались на «выходе» бумаги. Степан встал к маховику, а Матвей со всей его серьезностью, сверлил взглядом валы и шестеренки.

Я кивнула. Печатник надавил на маховик, приводя в движение станок. Талер начал движение. Петька подсунул лист, который тут же «съел» цилиндр. Не зажевал, а именно пропустил, прижимая к набору, протащил дальше и выплюнул с другой стороны. Петька сразу же подал второй лист, который прошел те же испытания.

По моему знаку Степан остановился, и мы все стеклись к полученным оттискам.

Сердце билось как сумасшедшее, пальцы подрагивали, я искусала губы. Но это стоило результата: чистая форма. С ровным нажимом. С аккуратной таблицей. Я впервые позволила себе выдохнуть.

— Петька, подай образец, — попросила я.

Мальчонка тут же принес мне ведомость, которая была в папке от генерала. Почти идентично! Разве что все же чуть-чуть толще линии, замененные шпонами, но так незначительно, что это не бросается в глаза, если не присматриваться. В остальном — прекрасно.

— Варвара Федоровна, — в типографию опять вошла Дунька. — К вам снова… гость.

Теперь за ее спиной стоял поручик. Не обманул Вранов, прислал инспекцию.

— Пропусти гостя, — улыбнулась я, и Дуня сделала шаг в сторону, а Градский поклонился, приветствуя и вошел в типографию. — Доброго дня вам, поручик. Генерал прислал вас проверить, не сдалась ли я?

— Признаться, — начал он. — Я тоже предполагал, что вы можете столкнуться с некими техническими… неприятностями.

— Благодарю за честность, — я чуть наклонила голову и протянула ему черновой оттиск с еще не до конца высохшими чернилами. — Что вы скажете теперь?

Градский слегка нахмурился, но протянутый лист все же взял. Аккуратно, за края, как будто он боялся, что оттиск вот-вот рассыпется, или потечет, или вспыхнет… Взгляд поручика рассеянно пробежался по содержимому ведомости, а брови приподнялись.

Мое сердце колотилось где-то в горле в ожидании ответа Градского, но тот не спешил. Конечно, я прекрасно понимала: один удачный оттиск — это еще не победа и не сданный вовремя заказ. Но для меня это был уже такой прорыв, что я готова была кричать об этом на всю улицу.

— Краска еще не просохла, — произнес Градский, — однако уже сейчас видно, что это прекрасный результат.

Я сдержанно улыбнулась. Еще бы. Знали бы вы, поручик, сколько в это уже сил вложено, хотя это только первый шаг.

Градский протянул вторую руку, и я передала ему образец. Взгляд поручика перескакивал с одного листа на другой: сравнивал, вымерял строки, отступы, ровность таблицы. С придирчивостью ответственного офицера. Дело было не во мне. Это его обязанность. Вранов прислал его не любезничать, а проверять.

Но в форме я была уверена: и сама контролировала, и Матвей действительно хороший мастер.

— Но это же только один оттиск? — наконец спросил поручик, внимательно посмотрев на меня.

Я кивнула, выдержав его взгляд.

— Все верно, — сказала я. — Но именно такая форма пойдет в тираж на скоропечатную машину.

Градский хмыкнул, глянув на Кениг.

— Вы планируете справиться с этим зверем? — в голосе уже не было прежнего снисхождения.

Видимо, начал понимать, что я не просто так словами разбрасываюсь, а действительно последовательно выполняю все, о чем говорила. И, кажется, это вызывало у него уважение.

— Он уже одомашнен, — с улыбкой произнесла я, поддерживая метафору. — И этот оттиск, кстати, сделан именно на нем, а не на ручном прессе.

— Признаюсь, баронесса, я не ожидал, — Градский вернул мне образец ведомости, а отпечатанный оставил себе. — Что ж, теперь мне будет что доложить его превосходительству.

— Думаю, он будет несколько разочарован, что ошибся, — возразила я.

— Его превосходительство, Варвара Федоровна, обладает уникальной способностью признавать ошибки, — ответил поручик. — Берегите себя. Не всегда упрямая работа на износ приносит пользу.

— Когда на кону стоит дело отца, выбирать не приходится, — произнесла я, напоминая о ставках пари. — В таком положении сражаются до конца. Отступать некуда.

«…позади Москва», — мысленно добавила я и хмыкнула сама себе под нос. Градский чуть склонил голову:

— Я приду завтра, — сказал он. — Но если вам что-то будет нужно, не стесняйтесь послать за мной.

Когда за поручиком закрылась дверь, я тяжело вздохнула, с тоской глядя ему вслед. Все, что мне нужно — это еще двадцать четыре часа в сутках. А можно и больше. Но, к сожалению, этого он дать мне не мог.

Когда я повернулась к работникам, все стояли и смотрели на меня с таким ожиданием во взгляде, как будто я должна была им показать весь мир. Степан и Матвей стояли у колеса, мальчишки быстро разбежались по разным сторонам Кенига. От меня ждали только одного — сигнала к началу.

— За дело, — сказала я и кивнула. — Время работает против нас. Матвей, смотри за выходящими оттисками. Через каждые пять листов проверяй на брак, если что сразу останавливаем, чтобы бумагу зря не тратить — у нас ее и так почти под расчет. Степан, сначала медленно, чтобы приноровиться и поймать ритм. Петька — лови ход машины. Потом ускоримся.

Двое других пареньков тоже смотрели на меня с распахнутыми глазами. Васька, тот, что повыше, вытер рукавом нос, а Ванька, тот, что с конопатыми щеками, почесал затылок.

— У вас очень ответственная работа, — повернулась я к ним. — Листы, что выходят, надо развешивать для сушки, чтобы они не мазались. И проверять, чтоб печь не гасла, а то не получится ничего. Ясно?

Они вразнобой закивали и встали на изготовку у станка. Я напомнила им самое главное:

— Никуда не лезть! Делать только то, что сказано!

Степан сдвинул колесо, талер снова пришел в движение. После нескольких холостых оборотов Степан, Петька подсунул лист, и тот, пройдя под цилиндрами вышел уже почти готовой интендантской ведомостью.

Я проверила ее, все еще переживая, что мне показалось. Нет, не показалось. Следующий оттиск был точно таким же хорошим. Я лично просмотрела еще штук десять, выискивая проблемы или недостатки.

Степан постепенно начал вращать быстрее, хотя было видно, что крутить не так уж и легко. Но он был выносливым: работа на ручном прессе не намного легче. А когда мы печатали Еремееву, отдыхать времени не было. Тогда справились? И сейчас все получится.

— Полоса, — пробасил Матвей спустя несколько десятков листов. — Тормози.

Степан перешел на холостой ход, а потом медленно затормозил маховик.

— Что там? — спросила я, рассматривая последние три ведомости.

— Жирнит, — буркнул Степан, посмотрев на оттиски. — Не беда, сейчас поправим.

И сказал он это так легко, будто не утром впервые залез под механизм, а всегда с ним работал. Мастер подошел к валикам, снял ветошью лишнюю краску и почти на ощупь чуть поправил прижим.

На черновом листе сделали оттиск — снова все было чисто. Краем глаза я заметила, как тот Васька с интересом пристально глядит за Степаном, за его руками. Буквально не отрываясь. Запоминает.

Если Петьку в наборщики отправить, может, Ваську взять Степану в подмастерья? Смену будем растить, плохо ли?

И снова послышался мерный стук талера и металлический грохот шестеренок, шорох выскальзывающих из машины листов. Вокруг становилось все больше отпечатанных листов, которые уже через час можно будет складывать в стопки, чтобы заменить новыми.

И так несколько раз.

За первый час у нас получилось по моим прикидкам около двухсот пятидесяти листов. Всего четверть от одного тиража, немногим больше того, что можно отпечатать на ручном прессе. Зато во второй час Степан и Петька «поймали темп» и выдали больше трехсот пятидесяти.

Первая стопка уже была готова, вторая была развешена по веревкам и разложена по сеткам. Больше было девать отпечатанное некуда, потому я дала всем небольшой перерыв.

Да и сама я почувствовала, как на меня навалилась жуткая усталость. Наверное, просто нервное напряжение немного отпустило, и я смогла позволить себе расслабиться. Да и поесть не мешало бы — я толком даже не позавтракала, а время было уже после полудня.

Я прошла, было, на кухню, но там меня встретила Дуня.

— Ну вот, вспомнила барыня, что и ей есть надобно! — всплеснула она руками. — Фенька, накрой в столовой, да побыстрее. А то барыня как передумает, я опять не смогу уговорить ее откушать.

На кухне стоял жар, пахло луком и грибами. Фенька хлопотала у печи, тут же схватилась за полотенце да стала руки вытирать.

— Да не убегу я никуда, — успокоила я кормилицу.

— Конечно, не убежите! Сил-то небось вообще не осталось! Не барское это дело…

— Не осталось, — не стала спорить я, да и в животе протяжно заучало. — Помоги руки отмыть. Масляную тряпицу захвати.

Спустя минут двадцать, за которые я все же смогла привести руки в порядок, чтобы не доводить их до состояния «два сантиметра не грязь, а три само отвалится».

В столовой было прохладно, как-то немного пусто и одиноко. Фенька накрыла на одном углу большого стола просто, но аккуратно.

Передо мной поставили глубокую тарелку грибных щей и блюдо с рассыпчатой гречневой кашей, щедро посыпанной золотистым жареным луком. Соленые грузди лежали на отдельной тарелке, хлеб — на отдельной. Последним Фенька внесла взвар в глиняном кувшине.

Простая еда, но вкусная до такой степени, что хотелось дольше жевать, чтобы почувствовать все отдельные оттенки вкуса. Особенно гречки. Мало кто умеет гречку сварить так, чтобы ею можно было наслаждаться.

От двери послышался звон колокольчика, а потом топот, словно кто-то отряхивал ноги. В передней вдруг загремел голос:

— Я к Варваре Федоровне. По делу.

Голос я не сразу, но узнала. Купец Еремеев. Я отложила ложку и вытерла губы салфеткой.

Он зашел в столовую, остановился при входе и поклонился. Я поднялась с места, приветствуя его. Принимать деловых гостей в столовой во время трапезы было не принято, но мне следовало пригласить купца к обеду.

— Трофим Кузьмич, доброго вам дня! — я показала рукой на стол и предложила: — Позвольте пригласить вас отобедать со мной. Чем богаты, как говорится. Щи горячие, греча с грибами.

Купец покачал головой:

— Да не удобно как-то, ваше благородие. Обед нарушать.

«Неудобно штаны через голову надевать», — мысленно фыркнула я. А сама отметила, как изменился его тон в разговоре со мной. Если в первый раз было снисхождение и недоверие: девица пришла, да еще и пустые листки сунула. То теперь это был уважительный разговор дельца с тем, кто может увеличить выгоду.

— Оставьте, Трофим Кузьмич, — ответила я купцу. — Присаживайтесь.

Он перекрестился на образа в красном углу и сел на предложенный стул. Фенька тут же поставила перед ним тарелку с приборами и налила щей. Еремеев неторопливо зачерпнул ложку и довольно хмыкнул.

— Добро… — похвалил он работу кухарки. — А вот вы, баронесса, меня удивили. Я-то думал, краски на меня пожалели. А оно вона как. Офицерье завсегдатаями стали. Хороши листки получились.

Еремеев откинулся на спинку стула и довольно сощурился. Я сдержанно улыбнулась и перешла к каше с грибами.

— Очень рада, — произнесла я. — Иногда неожиданные варианты могут стать очень удачными. А типография Лерхен всегда славилась качеством.

— Как и обещал я, — купец похлопал себя по груди, где, видимо, был внутренний карман. — Принес до копеечки, как уговаривались. Но я вот что думаю…

Я отпила взвар и склонила голову, давая понять, что внимательно слушаю его. Он тоже наклонился вперед, понизив голос до делового баритона:

— Понравились, значит, ваши листки, — повторил купец. — Да масленица прошла, теперича пост, меню в трактирах другое.

Он сделал паузу, давая мне возможность перехватить инициативу.

— Меню вам надо в трактиры, — предположила я.

— Верно мыслите, Варвара Федоровна. Меню. Да такое, чтобы и благородным показать не стыдно, — продолжил купец. — Так чтоб как Москве или Петербурге. Сдюжите ли?

Трофим Кузьмич выжидательно смотрел на меня. А я прикидывала в голове, какие сроки ему обозначить: понятно, что «вчера» уже не вариант. Мы еще заказ генерала не допечатали. Но вот после… Если, конечно, у меня будет это «после».

— Сдюжим, — ответила я. — Но на это потребуется время. Разработаем вам новый макет, отпечатаем как положено. Приносите текст.

— Добро! — Еремеев хлопнул ладонью по столу. — Значит, к оплате будет и задаток. Только есть у меня к вам, баронесса, предложение. У меня на складе партия отличной бумаги лежит. Да и дров березовых сухих в достатке. Завтра же прикажу прислать возы в счет будущих дел. По рукам?

А в глазах — азарт дельца. Я смогла заслужить не только его уважение, но и закрепить за типографией репутацию перспективного производства, с которым стоит сохранять и развивать сотрудничество.

— По рукам, — улыбнулась я. — Ваше доверие стоит дороже денег.

И это правда: коли дело дойдет до обсуждения опеки и моей дееспособности в управлении типографией, голос этого умного и влиятельного мужика будет иметь вес.

Мы закончили обед чаем, закрыли денежный вопрос в кабинете и попрощались. Купец пошел по своим делам, а я вернулась в типографию. Без меня печатать никто не решился, но все были уже наготове.

Работа пошла с новыми силами, и остатки первой формы были закончены за час и развешены по типографии. Матвей взялся за пересборку формы, а Степан важно ходил около Кенига, ухаживая за валиками и проверяя соединения.

Он выглядел, как довольный дрессировщик, который приручил огромного тигра, и теперь был готов о нем заботиться. Было сложно представить, что еще несколько часов назад печатник был готов уйти. Теперь-то его отсюда точно пинками не выгонишь.

На сборку новой ведомости ушло меньше времени, однако все же пришлось сначала приладить пару шпонов заново на ручном прессе. Зато в скоропечатной машине эта форма пошла очень легко почти без черновых оттисков.

Единственная заминка произошла уже ближе к ночи.

— Стой! — скомандовал Степан, которого за маховиком сменил Матвей. — Мажет.

Наборщик перевел машину на холостой ход, а потом медленно остановил колесо. Я подошла проверить: и действительно по середине оттиска шла некрасивая черная полоса. Как будто на талер попала лишняя капля краски.

Степан взял чистую ветошь и полез протирать. И получалось это у него так ловко, что даже я залюбовалась. А уж Васька, который еще с самого утра все нос свой совал в Кениг, так вообще смотрел восторженно, запоминая все.

— Дяденька Степан, а отчего оно так мажет-то? — осторожно спросил он, вытягивая шею. — Чего вы там подкрутили?

Степан вытер грязные руки и отмахнулся:

— Не сейчас, малец! После растолкую, не до тебя. А ну, на места!

Закончили мы уже после полуночи, прерываясь всего раз на общий отдых и досушивание уже развешанных листов. Я стояла на приемке листов, потому что мальчишек пришлось отправить раньше: они и так уже клевали носами.

Уже на кровати, натягивая теплое одеяло до самого подбородка, я впервые позволила себе подумать про будущее. Если будем брать заказы, двоих мастеров с одним подмастерьем явно будет маловато, значит, надо думать, где взять хороших работников.

Но опять же… Для этого надо отбрыкаться от Карла. А для этого… Ох! Совсем забыла! Мне же надо было до Корсакова доехать. Теперь уже после заказа. Не могу я пока их одних оставить.

Я опустил перо в чернильницу и с усилием потер лицо ладонями. Я бывал в местах намного хуже Светлоярска, но именно эта остановка была досадной для меня. Она напрочь ломает все планы, к тому же доставляла мне массу неудобств.

Если в первые дни я рассчитывал быстро со всем разобраться и продолжить путь, то сейчас стало окончательно ясно, что я здесь надолго. Оставаться в гостинице на Базарной с тонкими перегородками, постоянным запахом прогорклого масла и весьма громкими соседями было невыносимо.

Поэтому вчера я принял приглашение Андрея Кирилловича и занял одну из его гостевых комнат. Увы, пришлось его потеснить, чтобы решать вопросы не в пропахшей клопами спальне, а в человеческих условиях.

Рапорты, обращения в казначейство, запрос на новую подорожную карту, результаты допроса интенданта, ямщика, сопровождающих, адъютанта… Куча бумаг, которые требуют много времени и только косвенно решают проблемы.

Лед на реке оказался уже подтаявшим, переправа не справилась. Один обоз почти полностью ушел под воду вместе со всем содержимым. Трое крепких солдат, вытаскивавших его, в лазарете с горячкой, капитан, отвечавший за построение маршрута, под арестом ждет трибунала.

Только это никак не исправит тот факт, что нам теперь либо ждать, пока вскроется река, либо искать обходной путь. Но в любом случае мы остаемся в городе до окончательного распоряжения командования.

Времени у меня теперь было предостаточно, так что я мог себе позволить утраченные интендантские ведомости хоть от руки чертить. Но эта девчонка…

Я потянулся к дальнему углу стола и взял с него принесенный вчера Градским листок. Чистая печать, четкие линии, практически идеальное совпадение с оригиналом. То, что казалось невозможным даже для казенной губернской типографии.

Но это сделала девчонка, которая, казалось, еще вчера в куклы играла. Которая тяжелее веера ничего в руках не держала.

Ан нет. Держала: я видел следы краски на ее пальцах.

Три дня на три сложные формы. Я не был специалистом, но видел, как ведет таблицы в некоторых ведомостях. На принесенном мне оттиске все углы были выверены. Профессионально и точно.

Я несколько раз дал возможность девице Лерхен выйти из пари без последствий. И я был уверен, что она хоть раз точно воспользуется: для девиц свойственно отступаться от своих слов при первых же трудностях. Так же как свойственно забывать свои слова и обещания — этот урок я выучил на всю жизнь.

Но баронесса упорствовала. Сначала я посчитал это глупостью и ничем не оправданной дерзостью. Но вчера, когда Градский доложил о том, что Лерхен запустила диковинный для глубинки станок, да еще и отпечатала на нем ведомость, я впервые в себе усомнился.

Я встал и подошел к окну. Но перед глазами была не полупустая улица губернского города. Перед внутренним взором снова возникло бледное, решительное лицо Варвары Лерхен. Отчаянный, упрямый блеск в сапфировых глазах, нежное белое тарталановое платье и при этом ни капли девичьего жеманства — почти мужская решимость.

Снова отправить в типографию Градского? Нет. Пожалуй, это я должен увидеть сам.

— Ваше превосходительство? — на крыльце я столкнулся с Градским.

— У меня на столе конверты. Отнесите на почту, — приказываю я на ходу.

— А в типографию Лерхенов? — уточняет он.

Я останавливаюсь, оборачиваюсь и отчего-то испытываю раздражение от этого вопроса.

— Пожалуй, я сам должен взглянуть на «прирученного зверя», как вы изволили выразиться, — твердо отвечаю я.

Я решил пройти пешком. Морозный воздух разгонял душный круговорот мыслей после нескольких часов бумажной работы. После шумных уличных гуляний на Масленицу казалось, что город вымер. Было непривычно тихо и как-то даже уныло. Хотя чего стоило ждать от провинциального города, пусть и губернского.

Если Лерхен все же признает, что не справляется, я постараюсь сгладить последствия светского скандала. Для меня это будет означать только то, что придется передать заказ Ширяеву. Его работа, вероятно, потребует очень пристального контроля, но если уж девчонка смогла вывести таблицы, неужели купец-типограф не справится?

До типографии Лерхенов я дошел меньше, чем за полчаса. Остановился перед воротами, отмечая, что в пристройке окна, закрытые бумажными листами по низу, сверху запотели, внутри горят лампы, и даже с улицы слышен грохот работающего станка. Не соврал Градский.

Я даже не сомневался, где искать баронессу, поэтому сразу зашел в ворота и уже потянулся к ручке, как услышал женский вскрик, а потом грохот.

Рефлекс сработал быстрее мысли. Резко рванул дверь на себя и ворвался в помещение типографии. В воздухе стояла пыль, раздавался испуганный плач, но, похоже, все, что могло произойти — уже произошло.

Я мгновенно оценил обстановку. Суровый мужик у огромного маховика мрачно смотрел на станок. Бородатый мастер держал за шкирки еще двоих парнишек, которые все рвались к своему другу.

Баронесса сидела на полу и держала в руках дрожащего белого как мел мальчугана. Он часто дышал, всхлипывая и подвывая, а Лерхен гладила его по голове и успокаивала. Потом она аккуратно, словно боялась сама, подняла его руку и бережно осмотрела.

— Смотри на меня. Вася, смотри на меня, — твердо говорила она, хотя плечи едва заметно вздрагивали.

Сунулся в станок, дурачок. И себя чуть не покалечил, и работу, явно налаженную, остановил.

— Дайте мне, — произнес я, в два шага оказываясь рядом с баронессой.

Мое присутствие заметили только сейчас. Баронесса вскинула на меня взгляд, в котором смешались испуг и стальная собранность. Она нахмурилась, но препятствовать не стала.

— Петька, сбегай за Дуней, — чуть дрогнувшим голосом произнесла Варвара Федоровна. — Скажи, что срочно.

Один из тех, кого держали за воротник кивнул и убежал. Я опустился на одно колено рядом с баронессой и мальчуганом.

— Кость, суставы целые, — озвучил я. — Кожу содрал, но это заживет.

— Чего тебя туда понесло, голова твоя садовая? — с досадой, все еще бледная от потрясения, спросила Варвара. — Дурак ты Васька. Но живой…

Мальчишка всхлипнул и еще больше разревелся.

— Молчать! — рявкнул я привычно. — По форме, живо!

Это его встряхнуло, и он, перемежая слова с шумными вдохами, начал бормотать.

— Я как лучше хотел… Как мастер… Чтоб полосы не было… Мне сказали, вы спасибо скажете… И не выгоните меня… Сказали… У-у-у-у… А теперь погоните же…

На последней фразе парень совсем зашелся рыданиями. В дверях как раз появилась та баба, которая все с баронессой везде ходила.

— Ох, да батюшки светы! — всплеснула она руками. — Да говорила ж я вам, что не дело это…

— Дуня, уведи Ваську, рану промой, водкой полей да чистой тряпицей замотай, — Варвара быстро прекратила поток причитаний. — Чаем напои мятным, чтобы успокоился.

— А вы как же… — она глянула на меня.

— Со мной все хорошо, — отрезала баронесса. — А генерал дождется меня в кабинете.

Наши глаза оказались почти на одном уровне, а лица так и вовсе непозволительно близко. Так что я мог рассмотреть даже самые мелкие веснушки на аккуратном носике Варвары. Нежные и очень милые.

Я поднялся и безукоризненно вежливо предложил ей руку, чтобы помочь встать. Она чуть пошатнулась, но мою помощь проигнорировала, опершись о станину машины.

— Ваше превосходительство, позвольте проводить вас, — Дуня поклонилась, но не вышла, пока не убедилась, что я следую за ней.

Перед выходом я еще раз обернулся на Варвару. Она молча обошла станок, который явно был неисправен теперь. Не знаю, чего я ждал. Того, что она расплачется? Сломается прямо тут?

Она лишь потерла пальцами щеку и покачала головой, с прямой спиной и собранным выражением лица выслушивая, что мастер тихо ей говорит.

Дуня проводила меня в кабинет, распахнула шторы и ушла с мальчуганом. Я сел в кресло и снял перчатки. Шрам на правой ладони опять стягивало, как это частенько было в моменты нервного напряжения. Я с усилием распрямил пальцы, сжал кулак, а потом потер ладонь.

Малец очень легко отделался. Попади его рука под цилиндр — даже собрать вряд ли получилось бы. Калека уже теперь — кому он такой нужен был бы. Дурость деятельных особ еще можно вылечить, а отнятую руку не вернуть.

А Лерхен? Она куда смотрела? Или думала, что люди как куклы — куда посадил, там и сидят послушно? Нет. Людьми нужно уметь командовать. Мало быть хорошим специалистом, надо быть хорошим управленцем.

Девица она и есть девица. Откуда ей знать, как это, если она привыкла слушать маменьку да папеньку?

Дверь открылась, на пороге появилась баронесса, за спиной которой мельтешила Дуня. Лерхен смотрела на меня ледяным взглядом. Как будто не разговаривать шла, а сражаться. Она кивнула, я ответил.

— Позвольте говорить с вами прямо, баронесса, — начал я ровно. — То, что сейчас произошло закономерный итог. Ваше упрямство не заменит вам опыта, Варвара Федоровна.

Я не смотрела вслед Вранову. Это могло быть моим триумфом, доказательством, что он ошибается, что все ошибаются: девица имеет право самостоятельно заниматься типографией. А стало…

Господи, да я даже думать не хочу, чем это чуть не обернулось. Я не знаю, откуда во мне находятся силы держать себя в руках. С удовольствием бы ушла к себе, заперлась и разревелась.

В ушах звенело, но я пыталась прислушиваться к тому, что говорит Степан.

— Я тут… — он потер затылок. — Остановил.

Да я и сама видела, что он остановил. Железным воротком, которым с утра подтягивал крепления. Резко. Просто потому что иначе огромный маховик было не затормозить в одно мгновение, и рука Васьки… Я потерла щеку и обошла станок, чтобы лучше рассмотреть последствия.

— Дурак я, — тихо сказал Степан.

Намотанная на вал ткань была сущей ерундой по сравнению с тем, что повело одну из осей. Я взяла масляную лампу и присела рядом со станком. Треснула малая шестерня листоподачи, а ремень соскочил и пошел бахромой.

— Ты молодец, — встав, произнесла я. — Это бездушная машина. А Васька цел остался.

— Так не успеем же, — посетовал он.

— Сможешь починить? — я сделала вид, что не услышала обреченность в его голосе.

— Смотреть надо.

— Смотри, — кивнула я. — Смотри, что нужно для починки, и скажешь мне.

Как бы ни было обидно мне, человеку из будущего, я представляла, как обслужить и настроить станок, знала, как он работает. Но починить… Увы.

— Матвей, — я перевела взгляд на наборщика, который прижимал к себе мальчишек. — Что насчет ручного пресса? Временно сможем печатать на нем?

Он нахмурился и посмотрел на Степана.

— Да так-то можно, Варвара Федоровна, — он почесал тыльной стороной руки щеку над бородой. — Да только один-то я… быстро не сдюжу.

— Не надо быстро. Надо хорошо, — возразила я. — Петька, ты с Матвеем. Ванька, ты помогаешь Степану. А теперь… — я сделала паузу, чтобы точно привлечь к себе внимание, — слушайте внимательно. Железо ошибок не прощает. Один раз Господь уберег, второго может не быть. Сами сейчас видели. Если я говорю, никуда не соваться — значит никуда не соваться. Даже если вы думаете, что это может помочь. Сказано вам листы таскать — именно это и делаете.

Я выразительно помолчала, внимательно следя за выражениями лиц мальчишек. На них было полное осознание того, что могло ждать Ваську. Страх, да. Но зато мне хотелось верить, что наглядный пример лучше отложится в памяти.

Все разошлись по своим местам: Матвей вытащил форму и переставил ее в ручной пресс, Степан отдал лампу Ваньке и полез под Кениг, Петька помогал наборщику.

Я накинула шаль на голову и покинула типографию. Но не сразу вошла в дом, остановилась на улице, вдохнув морозный воздух, и прислонилась спиной к холодной стене.

Сколько у нас сейчас оттисков? Сто? Двести? Я, честно говоря, даже перестала отмечать, полагаясь на работников. Сколько Матвей один на прессе сделает? Еще столько же? Ну даже если два раза по столько. Это не две с половиной тысячи.

Меня мутило от впечатавшейся в память картинки и того, как мозг достраивал перспективы развития событий. Перед глазами все еще стояло белое лицо Васьки и грохот металла. Матвей успел отдернуть мальчишку в последний момент. Степан успел остановить машину. Я… Что сделала я?

За травмы на производстве всегда наказывают начальника. Потому что плохо объяснил. Не проконтролировал.

Вдох-выдох. Меня ждал разговор с генералом, к которому я сейчас была не готова. Но он пришел, он все видел. И, похоже, выиграл спор.

Дуня уже ждала меня в передней, глядя с явным неодобрением. Она даже собиралась что-то мне сказать, но я подняла руку, качнула головой. Похоже, кормилица что-то прочитала на моем лице, что заставило ее промолчать, она лишь молча последовала за мной в кабинет отца.

Генерал встал с кресла, сжал в руках свои перчатки и выдал то, что я и ожидала услышать:

— Позвольте говорить с вами прямо, баронесса, — начал он ровно. — То, что сейчас произошло, закономерный итог. Ваше упрямство не заменит вам опыта, Варвара Федоровна.

Я медленно вдохнула и сжала челюсти. Опыта у меня было предостаточно. Но, как выяснилось, и он не решает. Всегда — всегда! — найдутся ситуации, к которым мы окажемся не готовы. Но это, конечно, не снимает с нас ответственности.

— Поздравляю, ваше превосходительство, — тихо произнесла я, потому что иначе голос бы дрогнул. — Вы пришли удостовериться в своей правоте. Вы достигли своей цели.

Вранов нахмурился. На скулах проступили желваки.

— Я пришел проверить работу, — коротко возразил он. — Но вы не можете отрицать, что ваша излишняя самоуверенность чуть не была причиной трагедии.

— И не собираюсь, — я сжала кулаки и шагнула ближе. — Вы хоть на миг допускаете, что я и без вас понимаю, что произошло? Что я видела Васькино лицо? Его руку? Станок? Я видела все, что там происходило!

Генерал молчал. И это злило еще сильнее.

— Да, это моя ошибка, — я все же повысила голос. — Я велела, я допустила, я недосмотрела. Свою голову другому не приставишь, к сожалению. Но если вы пришли только за тем, чтобы убедиться в моем провале… Вспомните, что вы тоже не просто так застряли в Светлоярске!

Перчатки скрипнули в руках Вранова от того, с какой силой он их сжал. Ноздри раздувались, а на виске билась жилка. Я попала точно в цель, хотя и не метила. Только радости мне от этого не было никакой.

— Я пришел не за этим, — медленно и жестко сказал генерал.

Теперь молчала я, ожидая, когда он закончит свою мысль.

— Я хотел своими глазами убедиться, что вы не бросаете слов на ветер.

«Убедились?» — спросила я взглядом.

«Вполне», — ответил Вранов точно так же.

Он достал из кармана платок и потянулся ко мне. Слова, которые хотели сорваться с губ, куда-то исчезли. Дуня охнула. Вранов бросил взгляд мимо меня, на кормилицу, и отстранился.

— У вас краска на щеке, Варвара Федоровна.

Я машинально коснулась лица.

— Варвара Федоровна, я заинтересован в этом заказе, — произнес он, протягивая мне платок.

— Конечно, — усмехнулась я, вытирая щеку. — По условиям пари вы его и так получите.

— Загнанная лошадь не увезет никуда.

— Что вы этим хотите сказать?

— Что вы взваливаете на себя непосильную ношу, — ответил генерал.

Внутри меня просто все взорвалось. Опять «непосильная ноша»! Как будто все, что по силам женщине — это рисовать, играть на рояле и вышивать. Наверное, у нее и мозгов только для этого хватает? Ну уж нет.

— Предлагаете бросить все? — сорвалось у меня. — Отдать типографию тому, кто предпочтет сделать из нее кабак, станок, который так ждал отец, продать за бесценок. А свою жизнь… Просто слить в… — я осеклась, облизала губы. — Отец лежит. Кредиторы считают дни. Конкуренты мечтают нажиться. Что вы мне прикажете? Ждать у моря погоды?

— Станок поврежден? — внезапно спросил Вранов.

Этот вопрос был как ледяной душ после моего взрыва.

— Да, — коротко ответила я.

Он продолжал смотреть на меня, а я не могла понять эмоцию, которая пряталась в их глубине.

— Через час пришлю Рябова. Если железо еще можно уговорить, он уговорит.

Я уже открыла рот, чтобы высказаться по поводу его мнения о моем Кениге, но тут же закрыла его, отшатнувшись. Я правильно поняла? Вранов… решил помочь?

— Ваше превосходительство, я… — слова не находились.

— Я рассчитываю получить завтра свой заказ, Варвара Федоровна, — спокойно сказал он. — Доброго дня. И берегите себя.

Генерал кивнул и обошел меня.

— И вам доброго дня, генерал, — резко обернувшись, произнесла я.

Он остановился на пороге, кивнул через плечо и вышел в переднюю. Дуня пошла следом провожать, а я присела на краешек стола, запрокинула голову и с шумом выдохнула.

Я понимала, что генерал в выигрыше в любом случае. Но он с легкостью мог бы выиграть пари, утереть нос выскочке-баронессе. И никто бы и не подумал обвинить его в этом. Я была уверена в том, что он с радостью воспользуется ситуацией.

Поэтому то, что сейчас сделал Вранов, ломало меня больше, чем любое его обвиняющее слово. Ломало и вызывало уважение к этому высокомерному солдафону.

Но он дал мне надежду. И этим я была обязана воспользоваться.

Хлопнула входная дверь. Я посмотрела на белоснежный платок, который оставил мне генерал, смяла его в руке и заставила себя собраться.

Зареванный Васька сидел на деревянной табуретке в кухне, шмыгал носом и с тоской смотрел на горбушку хлеба и блюдечно с вареньем. Как только я зашла, он вскинул на меня свой взгляд, и в нем отпечаталось столько раскаяния, что я уже готова была все простить.

Но нам предстоял серьезный разговор.

— Фенька, отнеси чай Матвею со Степаном, — сказала я. — И мальчишкам тоже.

Кухарка мельком глянула сначала на меня, потом на Ваську. Неодобрительно покачала головой. Видно, мальчишке и от нее досталось.

Я поставила табурет напротив Васьки и, стараясь не поддаваться на измученный взгляд, взяла его руку.

— Болит? — спросила я.

Он всхлипнул и покивал. Перемотано было хорошо, аккуратно. Алкогольный аромат все еще немного витал в воздухе, значит, сделали, как я сказала, не пожалели водки. И то ладно.

— Прогоните меня теперь? — спросил Васька.

— А вот смотря, что ты мне сейчас расскажешь, — я серьезно посмотрела на него. — Рассказывай, чего тебя потянуло залезть в работающий станок?

Мальчишка отвел взгляд, посмотрел куда-то в угол и закусил губу. Он явно пытался угадать, что такое сказать, чтобы смягчить свою вину и сделать так, чтобы не выгнали.

— Мне нужна правда, — предупреждаю я. — Будешь врать, сейчас же получишь расчет и можешь больше здесь не появляться.

Он вздрогнул, обхватил себя руками и вздохнул.

— Я вчера как домой шел, меня во дворе дядька какой-то остановил, — начал мальчуган. — Спросил, чего я так поздно. Я ему и рассказал, как у вас здорово.

— Ты его раньше не видел? — сразу напряглась я. — Он что-то конкретное спрашивал?

— Не… Мне показалось он это… Под хмельком был. Спрашивал, нравится ли мне работать, — ответил Васька. — Я и рассказал все. Как дядя Матвей собирает буковки, как дядь Степан валики крутит и краску вытирает.

Дядька, значит. Чужой. Мне это очень не понравилось. Подталкивало к подозрениям, что не просто так этот мужик появился.

— Что он еще спрашивал?

— Ничего… Он только это, — мальчуган вытер рукавом нос. — Вот он и посоветовал мне, чтобы я не терялся, да больше помогал. Сказал, коли я первым, без приказа что-то сделаю, меня похвалят…

Паренек опять начал шмыгать.

— Заканчивай тут сырость разводить, — строго сказала я. — Как выглядел этот твой дядька?

Он пожал плечами, похлопал глазами, словно вспоминая.

— Да как… Серый армяк, борода, во! — Васька шлепнул себя ребром ладони по груди. — Да шапка по самые брови. Темно ж было… Ему так интересно было, что я и разболтался.

Отличные приметы, под которые попала бы как минимум половина местных мужиков. Ничего не докажешь, ничего не узнаешь.

— Выгоните меня? — Васька снова вернулся к тому, что его больше всего беспокоило.

— Так понравилось у нас? — спросила я.

Он активно закивал.

— Дядь Степан, он такой… Такой! — в глазах мальчишки вспыхнул такой восторг, который ни в коем случае не стоило упускать. — Я хочу как он.

— Чтобы «как он», надо учиться и делать именно то, что от тебя требуют. Я сказала заниматься листами и никуда не лезть, — я чуть наклонила голову набок. — Понимаешь, о чем я?

Васька тяжело вздохнул и опустил глаза.

— Вот сейчас допиваешь чай, перекусываешь и переодеваешься, я попрошу Дуню, найдем тебе другую рубашку. Потом идешь в типографию. Сегодня сидишь у печи и следишь за ней, — сказала я, а мальчонка аж вскинул голову и задержал дыхание. — Хорошо меня услышал?

— Да! — выпалил Васька еще до того, как я закончила. — Только не прогоняйте!

В этот момент как раз вернулась Фенька, а за ней и Дуня.

— Хоть что делайте, Варвара Федоровна, — сказала кормилица. — Да только я вас одну больше в типографию не пущу. Не порядок это, что вас там одну с мужиками видят. Да еще и за работой. А ежели кто узнает? Разговоров и кривотолков не оберешься. А сейчас вам самой бы отдохнуть. Фенька, накрой барыне в столовой, пока военные не пришли.

Я решила не отказываться. Перерыв на чай, возможность перевести дух и собрать разбегающиеся в разные стороны мысли — то, что действительно было нужно.

Догадки о том, что этот разговор Васьки с каким-то странным мужиком был неслучайным, не давали покоя. Они зарождали в груди тревогу, заставляли чувствовать неуверенность, шаткость положения.

Единственный вариант сейчас — создать хотя бы самый простой, но четкий план. Итак, пока Кениг на ремонте, мы печатаем на ручном прессе. Около ста оттисков в час, наверное, сможем.

Дуня меня к станку при Рябове точно не пустит, да и тут я все же с ней соглашусь. Так что буду следить за печатью, возможно помогать с листами. Матвею придется работать самому, а это в два раза больше нагрузки и риск брака. Да и бумаги у нас не так много, чтобы мы могли себе позволить лишнюю отбраковку, поэтому лучше медленнее, но качественнее.

Все зависит от того, сколько времени потребуется для ремонта, но, думаю, часа четыре, а то и пять. То есть мы сократим тираж примерно на пятьсот экземпляров.

Может, в рамках двух с половиной тысяч это мелочи, но по крайней мере это создаст ощущение, что дело движется. А как только Кениг настроим — а я уверена, что мы это сделаем — уже перейдем на быструю допечать в тираже.

Как только в голове более-менее сложилась последовательность действий, я смогла вздохнуть свободнее. Я решительно поставила на стол чашку и накинула на плечи шаль.

— Дуня! — позвала я кормилицу.

Та вышла из кухни с Васькой, который все еще придерживал пораненную руку, но сам сиял, как начищенный самовар.

— Отдохнули, пора и за работу браться, — говорю я.

Мы идем в типографию. К нашему приходу Степан уже разобрал самую проблемную часть станка и разложил на столе пострадавшие детали. Матвей переставил набор на ручной станок, а мальчишки сидели дожевывали хлеб, запивая чаем.

От той атмосферы аварии, которая царила после травмы Васьки, уже не осталось следа. Пахло олифой, влажной бумагой и немного травяным чаем, который принесла Фенька.

— Все готово, Варвара Федоровна, — отчитался наборщик. — Начинать?

Я уже кивнула и уже собиралась подойти ближе к нему, как дверь типографии открылась, и на пороге появились трое.

— Нас послал его превосходительство, — сипло произнес тот, что шел впереди. — Где у вас больной.

Дорогие читатели! Я понимаю, что многие очень внимательно относятся к деталям на визуалах. Но я их создаю больше для атмосферы, не трачу слишком много времени на картинки. Поэтому все визуалы теперь будут в моих каналах в ВК, ТГ и Максе) Адриана Дари|Полночные главы.

Все трое были высокими, дюжими парнями в солдатских шинелях. Только первый был явно лет на десять старше, а правую щеку пересекал глубокий шрам от рваной раны. У одного из них на плече был тяжелый мешок.

Я растерянно развела руками:

— И вам доброго здоровья, — сказала я. — Только его превосходительство обещал лишь одного прислать.

Говоривший коротко поклонился, словно припомнив о приличиях, следом то же самое сделали и остальные двое. Они разглядывали типографию с тем интересом, с которым смотрят на вещицы занятные, но редкие в обычной жизни.

Матвей и Степан хмуро переглядывались и бросали взгляды на пришедших — им я еще не успела рассказать, что генерал собрался выделить нам подмогу. Да я и сама не знала, что придут аж трое. Но это внушало надежду, что мы можем справиться еще быстрее.

Мальчишки робко жались к наборщику, но на их лицах читалось плохо скрываемое любопытство.

— Разрешите представиться. Унтер-офицер Рябов, — просипел тот, что со шрамом. — И рядовые Федоткин и Пастухов. Присланы по приказанию его превосходительства. Он сказал, тут у вас неприятность с железом случилась, приказал все сделать в лучшем виде и как можно быстрее.

— Что же, — я пожала плечами, — руки нам нужны, а умелые руки тем более.

Все трое тут же сняли шинели и повесили их на гвозди у входа. Рябов сразу прошел к Степану у разобранного Кенига, а вот Федоткин и Пастухов остановились в ожидании приказа. Последний поставил на пол заплечный мешок, звякнувший металлом.

— Что у нас тут? — унтер-офицер кивнул на станок.

Я было собралась рассказать, что да как, но Дуня коснулась моего предплечья, останавливая. Она, поджав губы, качнула головой.

Да, она права: не при чужих. Я впилась ногтями в ладони и заставила себя сдержаться, оставаясь заинтересованным, но просто слушателем. Степан справится.

Печатник бросил на меня взгляд, чтобы убедиться, что можно рассказывать про Кениг. Я коротко кивнула и подошла чуть ближе.

— Ось бумаговедущего погнуло, — Степан показал на вал, лежащий на столе. — Шестерня у ступицы треснула. Ну и ремень…

Он покачал в руке надорванный, частично размохрившийся ремень.

Рябов сурово насупил брови, оценивая, дернул щекой.

— Пастухов, — скомандовал он. — Сейчас же к шорнику. Ремень шириной в палец и три аршина длиной, лишнее отрежем. В чем ещё помощь нужна?

Мастеровой генерала повернулся ко мне.

— Мы пока переходим на ручную печать. Матвей один, ему нужны руки, — ответила я.

— Федоткин, поступаешь в распоряжение Матвея. Выполнять все четко и ответственно. За брак головой отвечать будешь, все понял? — быстро отдал приказ Рябов.

Солдаты четко принялись выполнять. Унтер-офицер взял шестерню в руки, покрутил, посмотрел на свет.

— Не смертельно, — вынес он свой вердикт. — Давай сажать на хомут. С валом потом разберемся.

Рябов подвинул к себе ближе мешок, выудив оттуда выгнутые металлические скобы с отверстиями для болтов. Степан задал ему пару уточняющих вопросов, и они как будто погрузились в свой отдельный мир.

Матвей негромко объяснял солдату, что и как работает, давая указания, что нужно делать.

Я растерянно осталась стоять посреди типографии, понимая, что и без меня справятся.

— Варвара Федоровна, вы бы присели, — отвлекла меня Дуня. — Иль пошли бы, прилегли, покамест работа идет. Дайте мужикам самим разобраться.

Она была права. Я бы с удовольствием прилегла в темной теплой комнате. В мире, где никто не произносил слова «опека», «Карл» и «долги» в отношении меня. Но это — фантастика, поэтому даже если я лягу, все равно изведусь вся.

— Пускай мужики и разбираются, — сказала я. — Только нужна я здесь. Присматривать, управлять, готовить все к сдаче.

Да. Займу себя сбором и пересчетом готовых оттисков.

— Ваня, сними все высохшее, — скомандовала я мальчишке. — Петя, ты с Матвеем, делаешь все, что скажет.

Ванька шустро взобрался на табурет и начал собирать готовые листы. Я села за длинный стол вдоль окон и начала перекладывать то, что мы отпечатали вчера. Заодно можно еще раз просмотреть все на предмет брака.

Дуня сначала стояла надо мной, похоже, рассчитывая, что во мне все-таки проснется совесть, а потом отозвала ненадолго Петьку и послала его за Фенькой.

С кухаркой она разговаривала прямо тут, в дверях, отказавшись покидать помещение и оставлять барышню. Фенька появилась спустя некоторое время с ветошью и горячей водой.

Позади меня заскрипел ручной пресс. Я глянула через плечо, прислушиваясь к разговору Матвея и Федоткина:

— Вот сюда кладешь. Углом к метке, — спокойно объяснял наборщик. — Да не торопись ты! Понял?

— Так точно, — бодро ответил солдат.

— Не «так точно», а ровно, — проворчал Матвей. — Мне твое «так точно» потом не выправить.

Я замерла, дожидаясь результата. Пресс поднялся, Матвей вытащил оттиск и нахмурился.

— Поглядите, Варвара Федоровна, — пробасил он. — Уходит шпон, или мне кажется?

Он не стал ждать, как я подойду, сам в несколько своих больших шагов приблизился и протянул пробную печать. Шпон действительно уходил. С одной стороны линия была ярче, с другой — тусклее.

Но важно во всей этой ситуации было не это: Матвей и сам прекрасно все понимал, ведь уже налаживал первый раз набор. Он ясно дал понять солдатам, кто в типографии главный, кого они сами в первую очередь слушают. И уже за одно это я была благодарна наборщику.

— Уходит, Матвей. Нужно подклад сделать чуть плотнее и выше. Получится?

— А то ж, барышня. Все сделаем, — сказал наборщик и вернулся к своему столу.

Ванька с Петькой сразу же прилипли к нему. Да и Федоткин не удержался, сунул свой нос в работу Матвея.

— Свет не закрывайте, — проворчал он. — Вон ту бумажку подайте.

У станка тоже работа не стояла. Рябов выудил из мешка железные полосы, клещи, напильник, сверла и какой-то тяжелый молоток с короткой ручкой. Унтер-офицер оказался из тех людей, которые разговаривают мало, зато каждое слово двигает дело.

Они со Степаном, найдя общий язык, переговаривались по поводу того, как закрепить шестерню, чтобы выдержала хотя бы до окончания заказа. Но что я точно поняла из их разговора — к кузнецу идти придется. И дай то Бог, чтобы его умений хватило сделать нужную деталь.

Когда Матвей пересобрал набор, ручная печать мало-помалу пошла. Я к тому времени уже собрала и перевязала все готовые стопы, поэтому внимательно следила за аккуратностью оттисков с ручного станка. И считала.

Получалось намного меньше, чем я рассчитывала: я-то прикидывала по тому, как работали Степан с Матвеем, а с новым человеком все шло медленнее. И вместо пятидесяти у нас выходило немногим больше тридцати. Да и наборщик уже начал уставать.

— Матвей, поставь за станок Федоткина, — сказала я, глядя, как тот тяжело вытирает пот со лба.

— Да куда ему? Не знает же.

— А не попробует и не узнает. Ты за оттиском смотри.

Матвей тяжко вздохнул, но противиться не стал.

Дунька отправила Феньку за постными пирогами и горячим взваром, а когда та принесла, заставила всех сделать перерыв. И хотя солдаты пытались отказаться, никто, конечно, не позволил им этого сделать.

С шестерней Степан и Рябов справились уже изрядно после обеда. А вот с осью им пришлось повозиться. Вроде бы и было заметно, что изгиб на ней есть, но такой, что сразу не поймешь, как править.

Они покатали ее в одну сторону, в другую…

— Вот здесь, посмотрите, — не выдержала я. — Прям совсем немного, но будет мешать.

— Добрый глаз, — хмыкнул Рябов. — Будем править.

Степан держал, Рябов бил. Потом снова катали. Я снова всматривалась, ища неровности. Так прошла еще пара часов, а потом вернулся Пастухов с ремнем.

— Шорник ворчал, — доложил он Рябову. — Сказал, что за такую спешку три цены брать надо. Взял две.

— Сойдет.

— Сейчас принесу деньги, — сказала я и уже встала, чтобы пойти в дом.

Но Пастухов мотнул головой:

— Его превосходительство велел записать все нужные расходы на военный счет.

Я сжала кулаки. Просто благодарность? Расчет? Или желание доказать, что все же он был прав. А! К черту. Пусть делает что хочет, а мне сейчас важнее запустить Кениг и доделать заказ.

— Передайте его превосходительству мою благодарность, — сказала я ровно.

Пастухов вытянулся:

— Так точно.

Конечно, после печати последнего оттиска все не закончилось, и мы сначала собрали в стопки уже высохшие листы, доразвесили сушиться готовые, прибрались. Степан остался ночевать прямо в типографии, а остальные разошлись по домам.

Я тоже пошла к себе. Это было уже на рассвете под музыкальное сопровождение в виде пения петуха. Я едва ли помнила, как Дуня помогла мне стянуть платье и умыться, а потом провалилась в темный, такой необходимый мне сон.

— Варвара Федоровна, — сквозь вату до меня донесся голос кормилицы. — Софья Андреевна прибыла. Не ровен час, и его превосходительство пожалуют.

Мне совсем не хотелось выныривать из приятного спокойствия, которое окутывало меня во сне. Но «его превосходительство» подействовало как ледяное ведро, я буквально подскочила на кровати.

Голова тут же закружилась, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы отдышаться и проморгаться. Но Дуня была права — на финише сплоховать было бы обиднее всего.

Все тело ныло, в глаза словно песок насыпали. Просто выть хочется, да в горле все так пересохло, что только и выходило хрипеть.

— Сегодня корсет, — сказала я, поднимаясь. — И платье поприличнее. К обеду разберемся с генералом, мне еще к Алексею Дмитриевичу добраться надо. Он звал.

— Много вы на себя взвалили, Варвара Федоровна, — покачала головой Дуня.

Она сама сегодня выглядела уставшей — немудрено, ведь всю ночь просидела в типографии.

— Степан собрал остатки заказа? — спросила я.

— Все они сделали, барыня, — пробухтела Дуня. — Уж больше часа, как Матвей пришел. Не велели вас беспокоить.

Хотя бы тут я могла выдохнуть и не беспокоиться.

Мне пришлось провести перед зеркалом дополнительные двадцать минут, за которые я пыталась хоть как-то замаскировать синяки под глазами.

Когда я вышла к Софье в малую гостиную, первое, что она мне сказала, было:

— Выглядите ужасно.

У меня вырвался нервный смешок, но я была благодарна Софье за честность.

— Спасибо. Именно это я пыталась скрыть последние двадцать минут у зеркала, — ответила я, присаживаясь на краешек кресла напротив вдовы.

— Но разве может хорошо выглядеть девица, у которой отец болен? — улыбнувшись уголком рта, возразила Софья. — Как он? Я пришла его проведать.

А в глазах хитринка: естественно, без повода прийти она не могла. Но и результат пари засвидетельствовать должна была.

— Уже лучше, благодарю. Пройдемте к нему? — предложила я.

— Буду рада.

Она встала, и я сделала то же самое. Не покачнулась, и то хорошо. Пока мы поднимались к спальне отца, Софья как бы между прочим спросила:

— Заказ готов?

— Да, в полном объеме, — ответила я.

— Значит, я в вас не ошиблась, — произнесла она.

У отца мы пробыли всего несколько минут. Софья осведомилась Фридриха о самочувствии, с удовольствием отметила, что он действительно держится хорошо и даже пытается разговаривать.

— Весьма… интересно у вас устроен уход, Варвара Федоровна, — сказала она, когда мы спустились обратно, в малую гостиную. — Григорий Иванович посоветовал?

Я должна была догадаться, что она заметит, все же Белозерова была очень проницательна.

— Не совсем, — я улыбнулась натянуто. — Анна Викторовна была у нас и дала несколько… рекомендаций. От бабушки.

Софья Андреевна подняла левую бровь, посмотрела на меня и кивнула.

— Анна Викторовна действительно стала после своей болезни более… решительной, — сказала вдова. — Но самое главное, что ее советы работают. Так ведь?

Было в этой фразе что-то из ее личного опыта. Как будто она сама столкнулась со «странными» советами губернаторши. Я уже хотела уточнить, что я пропустила, пока сама занималась «лечением» Кенига, но тут вошла Дуня:

— Его превосходительство генерал Вранов и Дмитрий Александрович Строганов прибыли, — доложила она.

Софья Андреевна чуть повернула голову ко мне.

— Полагаю, их удобнее принять в кабинете Федора Ивановича.

— Дуня, проводи гостей в кабинет, — сказала я. — Я сейчас подойду.

Кормилица глянула на меня, дождалась кивка и ушла.

— В кабинет? Но все ведомости в типографии, — решила уточнить я.

— Вот и пошлите, чтобы принесли по пачке каждого тиража, — объяснила вдова. — Все покажете, а остальное пусть принимают уже военные под счет. И под расписку. Неужто девице надо руки марать?

Я посмотрела на свои кисти, скрытые сейчас перчатками. Софья и тут все поняла, но я уже даже перестала удивляться. Вместо этого передала Дуне, чтобы нам принесли стопки в кабинет.

— Я задержусь, если вы не возражаете, — сказала Софья Андреевна. — Не следует оставлять барышню одну даже с самыми благородными господами.

Я, конечно, не возражала. Вранов и Строганов уже ждали нас. Вместе с ними стоял Градский, держа в руках папку, с которой и приходил первый раз.

Генерал был, как всегда, собран, строг и непроницаем. Строганов улыбнулся мягче, как будто довольно, и искоса глянул на Вранова. Он изначально предполагал, что генерал ошибается во мне, и сейчас был доволен, что оказался прав.

— Ваше превосходительство, Дмитрий Александрович, — я сделала реверанс. — Благодарю, что прибыли.

Обойдя стол, заняла место хозяйки, достала расписки и образцы. Софья Андреевна отошла к окну с таким видом, будто случайно оказалась свидетельницей важного события, а не прибыла непосредственно для этого.

— Не будем откладывать, Варвара Федоровна, — поклонившись, сказал Вранов. — Дело в первую очередь.

Он смотрел на меня прямо, спокойно. Он уже знал, что мы все сделали за ночь, Рябов наверняка с самого утра уже доложил о результатах работы. Теперь оставалась только формальность. Но очень важная для меня формальность.

Степан занес три перевязанные стопы, каждая с бумажной наклейкой: «провиантская», «фуражная», «вещевая», разложил их в ряд на столе и, поклонившись, вышел. От них все еще пахло свежей краской и олифой. Голова немного закружилась, но я оперлась ладонями на стол, чтобы поймать устойчивость.

Вранов подошел к первой стопе, и Градский протянул ему нож.

— Позволите? — генерал кивнул на оттиски.

— Разумеется.

Он разрезал бечевку и взял верхний лист. Я протянула ему образец.

Строганов взял второй оттиск и пробежал по нему взглядом, потом третий — тоже изучил.

— Вижу, Варвара Федоровна, вы не только лубки умеете печатать, — сказал он с улыбкой. — Что думаете, Николай Алексеевич? Достойная конкуренция столичным типографиям?

Вранов поднял глаза. По его выражению лица ничего нельзя было прочитать, словно он вообще думал о чем-то другом, а не об этих оттисках, которые мы печатали три адских дня.

— Горизонтальные линии толще, — сказал он.

— Незначительно, — не стала отрицать я. — Вынужденная мера, которая не влияет на возможность заполнения ведомостей.

Он кивнул.

— Сколько брака?

— В пределах допустимого, — ушла я от ответа. — В тираж не включен. И оплаты не требует.

— Количество соответствует заказу по всем трем ведомостям? — генерал передал оттиск Градскому, остальные две стопы даже смотреть не стал.

— Да, ваше превосходительство.

— Вы печатали до утра? — в этот момент мне показалось, что между его бровями появилась вертикальная складка.

— Типография исполнила заказ в срок, несмотря на непредвиденные обстоятельства, — ответила я.

Очень тонкий намек, что у меня видок так себе? Это пройдет. А выполненный заказ останется. Вранов расправил плечи и кивнул Градскому:

— Идите в типографию и позаботьтесь о транспортировке в расположение, — приказал он. — Заказ выполнен в срок и в требуемом объеме.

— Есть, ваше превосходительство, — отчеканил поручик и покинул кабинет.

Теперь, когда остались только те, кто присутствовал при пари, генерал повернулся ко мне, расправил плечи и, сжав кулаки, произнес:

— Вы выиграли пари, Варвара Федоровна.

Я смотрела в глаза генералу, он — мне. Молча. Второй раз я не знала, что сказать, потому как не ожидала от него такой прямоты.

— Благодарю, Николай Алексеевич.

Он качнул головой и обратился к Строганову, но не отвел от меня взгляда.

— Дмитрий Александрович, вы были свидетелем условий. Засвидетельствуйте: типография Лерхен исполнила заказ в срок и надлежащего качества. И я признаю, что ошибался.

Я не отвела взгляд, хотя сердце застучало быстрее, а кровь хлынула к лицу.

— В отношении типографии? — спросила я.

— И в отношении вас.

Софья Андреевна опустила веер, тихо хмыкнув. Строганов с интересом разглядывал нас. Мне нужно было снова поблагодарить. Просто сказать «спасибо» и всего-то. Но голова уже соображала плохо. Корсет мешал дышать, а в кабинете становилось душно.

— Хорошо, что вы умеете признавать ошибки, ваше превосходительство, — сказала я. — А то я уже начинала думать, что это качество в армии отменили за ненадобностью.

На лице Вранова впервые за весь разговор появилась эмоция — уже знакомая мне язвительная усмешка. Я видела, что он собирался что-то сказать. Пыталась быть готовой быстро и умно ему ответить.

Но кабинет качнулся и поплыл. Я пыталась сфокусировать взгляд, ухватиться пальцами за стол. Тело не слушалось. А потом все померкло.

— Уберите от меня эту гадость! — прохрипела я и вяло попыталась убрать руку с нюхательной солью от своего лица.

— Ох, Варвара Федоровна! — надо мной раздались причитания Дуни.

Дежавю? Все с начала? Нет.

В голове мелькнула фраза Вранова: «Вы выиграли пари».

И как после этого я еще и умудрилась свалиться в обморок⁈ Я танцевать должна!

Открыла глаза и попыталась встать. Комната передо мной тут же поплыла, а силуэты потеряли четкость. Дуня всполошенно прижала меня за плечи и вернула обратно на диван.

— Куда ж вы, барышня? Бог с вами! — пробормотала кормилица. — Еще не хватало снова упасть.

— За доктором отправили? — прогремел голос Вранова.

Я смогла повернуть голову и найти его глазами. Он стоял чуть поодаль, у печки. Руки сжаты в кулаки, на скулах проступили желваки. Генерал, прошедший сражения, но нервничающий из-за женских обмороков?

— Сейчас Петьку пошлю… — тут же засуетилась Дуня.

— Никаких врачей!

Хотела сказать громко и четко, получилось хрипло и сумбурно. Но меня услышали.

— Вы только что лишились чувств посреди разговора, — голос генерала был полон сдерживаемого раздражения.

— Неприлично, согласна, — усмехнулась я.

— Не ерничайте, — возразил генерал. — Вам нужна помощь,

— Мне нужен отдых, еда и некоторое время без потрясений, — ответила я. — Жаль, что пока мне это все только снится.

Перед глазами все более-менее устаканилось, и я смогла приподняться. Дуня тяжко вздохнула, но подложила мне под спину несколько подушек с вышивкой.

— Горячего сладкого взвару. И чего-нибудь съестного. Сейчас же, — Вранов бросил на Дуню такой тяжелый взгляд, что та поклонилась и вышла из комнаты.

Софья, которая стояла поодаль, у буфета, подошла и села в ближайшее кресло, демонстрируя, что является гарантом соблюдения приличий.

— После болезни отца и такого переживания за его дело слабость вполне объяснима, ваше превосходительство, — сказала она. — Но слабость не стала поводом для уступок, она стала показателем внутренней силы баронессы.

Вранов хмыкнул, но промолчал. Под его взглядом было… странно. Я вздрогнула оттого, что мурашки пробежали по телу, и обхватила себя руками за плечи. Но, похоже, генерал расценил это по-своему.

Он взял со спинки дивана плед и аккуратно, немного неловко накинул мне его на плечи. Движение вышло быстрым, внезапным. Руки на мгновение задержались у края ткани на моих плечах, и генерал тут же отступил.

Это действие заставило замереть, поймав взгляд Вранова, и немного покраснеть. Я схватила задеревеневшими пальцами края пледа и натянула его посильнее.

Когда он уже отходил, я заметила на его мундире светлое пятно от пудры. Так вот кто перенес меня в малую гостиную! От этой мысли стало теплее.

Я не совсем была уверена, насколько далеко это выходило за дозволенные рамки. Но рядом была Софья, а она если и скажет что-то, то лично мне в лицо. Я могла быть уверена, что внезапный порыв генерала останется в этой гостиной.

— Заказ принят? — спросила я Вранова.

Я была уверена, что все мое смущение было написано на моих покрасневших щеках — рыжие редко умеют скрывать эмоции.

— Упрямство, как вижу, к вам вернулось. Значит, жить будете, — проговорил генерал со скупой улыбкой, едва просвечивающей сквозь строгость. — Принят, баронесса. В полном объеме.

Победа. Вот это — первая серьезная победа, которая может дать мне крепкую основу для дальнейшей жизни.

— Под расписку, ваше превосходительство? — уточнила я.

— Непременно, баронесса, — кивнул генерал. — Основная сумма будет уплачена казенным порядком. Градский выдаст вам расписку и бумагу к казначейской оплате. А вторую сумму, по условию пари, я принимаю на себя лично. Вот моя расписка. Серебро поручик доставит сегодня до вечера.

В голове тут же закрутились даты, векселя, сроки… Сумская говорила что-то про пятницу, надо бы найти, каков там размер долга. Но теперь у меня точно были деньги. И перспективы.

От понимания этого снова сбилось дыхание. Может, все же от корсета? Нет. Его ослабили. Значит, все же от радости.

— Благодарю вас, Николай Алексеевич, — произнесла наконец я. — Приятно иметь дело с достойными людьми.

— Приятно иметь дело с той, у которой слово чего-то стоит, — сказал в ответ генерал. — Рябов сегодня уже отправился к кузнецу насчет вашей поломки. Деталь я оплачу отдельно, а мастеровой проверит качество и соответствие.

— Это очень благородно с вашей стороны, — единственное, что пришло мне в голову ответить.

— А с вашей будет разумно сегодня не появляться в типографии, Варвара Федоровна, — не преминул воткнуть шпильку Вранов.

— Беспокоитесь о типографии? — спросила я и тут же пожалела.

— И о ней тоже, — ответил генерал. — Берегите себя.

Он поклонился и вышел. Софья снова хмыкнула.

— Сражение, после которого вас выносят, для вас проиграно, Варвара Федоровна, — произнесла она. — Но все хорошо, что хорошо кончается. И из чего можно сделать правильные выводы.

— Благодарю вас за прямолинейность, Софья Андреевна, — ответила я. — Но иногда нужно пройти по грани, чтобы получить желаемое.

— Вы выиграли пари, Варвара Федоровна. Но способ, которым вы это сделали, нельзя превращать в правило. Женщине и так редко прощают победы, не стоит еще и давать свету удовольствие видеть, как дорого они ей обходятся, — она поднялась и поправила юбку. — Еще раз передавайте мои пожелания выздоровления вашему батюшке. Пора мне уже. Дела не ждут.

В дверях как раз появились Фенька и Дуня. Они поставили на столик передо мной горячий взвар, несколько кусочков сахара на блюдце и порезанный постный пирог на тарелке. Кормилица ушла провожать вдову, а Феня осталась при мне надзирателем, чтобы я точно не посмела отказаться от еды.

Да я и не собиралась. Взяв в руки чашку, я отошла к окну, выходящему во двор. Там стоял Строганов с Васькой. Мальчишка увлеченно ему что-то рассказывал, размахивая руками и тараща глаза. Как будто и не было вчера страшного происшествия. А если и было, то вовсе не вчера, а тысячу лет назад.

Я все еще чувствовала слабость в ногах, поэтому не стала испытывать судьбу, вернулась на диванчик, уже сама укутавшись в тот самый плед, что Вранов накинул мне на плечи, и вгрызлась зубами в безумно вкусный пирог.

— Какие сани, барышня? — всплеснула руками Дуня. — Вы только что без чувств лежали!

Я отодвинула от себя чашку и развела руками:

— А после этого я уже и отдохнула, и поела, и сладкий взвар попила. Дела не ждут.

Фенька забрала посуду и вышла. Я поднялась и пошла на второй этаж поменять платье, все же в домашнем к предводителю дворянства в гости не ездят. А Дуня продолжила причитать:

— Приличные барышни после обмороков на постели лежат, сил набираются да Бога благодарят, что живы остались!

— А потом эти барышни оказываются под опекой, и силы им уже не нужны, — строго ответила я, замечая, как Дуня изменилась в лице.

Она не сразу пошла за мной наверх: я услышала, как хлопнула дверь бокового входа. Кормилица все же пошла за Петькой.

В голове все еще было мутно. Несколько раз мелькала какая-то мысль относительно генерала, но сформулировать у меня ее не получалось и не получалось основательно продумать. И это бесило.

Вообще было сложно сконцентрироваться на чем-то. Я выбирала платье, но делала это просто на автомате, чтобы оно соответствовало случаю: с визитом по делу, соответственно первой неделе поста и моему статусу.

Вернувшаяся Дуня вопреки моим просьбам все же ослабила корсет и ловко помогла надеть темно-синее платье с белым воротничком и белыми манжетами. Я отказалась от лишней юбки, поэтому получилось не очень пышно. Скромно, но аккуратно и элегантно. То, что надо для полуофициального разговора с предводителем дворянства.

Сначала я подумала захватить с собой все документы, но потом припомнила слова Алексея Дмитриевича, что встречу мы назначим отдельно. Сейчас это должен был быть визит вежливости, поэтому я не собиралась надоедать Корсакову бумагами. Вот как назначит официальный прием — тогда и соберу все.

Фенька нагрела мне кирпич в сани для ног, Дуня помогла надеть ротонду, и мы отправились к Большой Сергиевой улице, где и жил предводитель дворянства. Улицы были тихими и почти пустыми. Такими я их еще не видела — была слишком занята генеральским заказом.

Все казалось очень непривычным после шумных гуляний на Масленицу, как будто я в другом городе. Мы ехали мимо аккуратных домиков из дерева и кирпича, мимо заборов с перевешивающимися ветвями голых деревьев, мимо редких лавок.

Дуня в пятый раз поправила на моих коленях покрывало, пока я всматривалась в даль, туда, где сереет тонким льдом река. Не сказать, что на улице стало очень тепло, но местами на светлом полотне уже просвечивают темные пятна. Неудивительно, что обоз генерала столкнулся с проблемами переправы. Представляю его досаду. И, наверное, понимаю, почему он такой ворчливый.

Вранов признал свое поражение. Не сквозь зубы, не поверхностно, только для вида. Он действительно согласился с тем, что был неправ в отношении меня. И на моих губах появлялась скромная, но довольная улыбка. Только вот причиной было не одно выигранное пари.

— Приехали, барышня, — гулко пробасил возница.

Дом Корсакова был более сдержанным, чем купеческие, но при этом основательным. Аристократичным, словно отражал характер своего хозяина. Двухэтажное строение с высоким крыльцом и балконом, выходящим на реку, стоял в глубине небольшого сада за кованой оградой.

В стороне от дома тянулось одноэтажное высокое строение из стекла — видимо, та самая оранжерея, из которой и были камелии, подаренные мне Софьей. И от которых, к сожалению, к концу вечера ничего не осталось.

Нас встретил лакей в темной ливрее, помог снять верхнюю одежду и провел в малую гостиную, подчеркивая неофициальность визита. Дуня осталась у дверей, а я прошла дальше, остановившись у одного из двух больших окон.

Небольшая комната с бежевыми стенами, отделанными шелком, светлыми портьерами и мебелью из светлого дерева, оказалась хорошо протопленной и уютной. Около камина стояли несколько кресел, а у противоположной стены, между окон — диванчик.

— Доброго дня, Варвара Федоровна, — поздоровался Корсаков, войдя через вторые двери. — Я ожидал вашего визита.

Я сделала реверанс и скромно улыбнулась.

— Здравствуйте, Алексей Дмитриевич, — поприветствовала его я. — Сожалею, что раньше не могла посетить вас.

Корсаков указал мне на одно из кресел и, когда я села, сам опустился в кресло напротив.

— Что-то со здоровьем Федора Ивановича? — спросил он.

— О нет. Благодарю. Папеньке уже гораздо лучше, он даже сидит в подушках и узнает, — ответила я. — Дела типографии требовали пристального внимания.

Корсаков сдержанно кивнул, переплетая пальцы перед собой.

— Это отрадно, — сказал он. — Кажется, дела типографии весьма тяжки для девичьих плеч. Не зря Карл Иванович беспокоится за вас.

Карл. По телу пробежал холодок, и я все же успела пожалеть, что не отдохнула перед приходом к Корсакову. Но потом я поняла, что если предводитель дворянства заговорил про дядюшку, значит, не все так просто.

— Должна заметить, что его беспокойство бывает весьма чрезмерным и… не лишенным личных мотивов, — ответила я.

Корсаков несколько секунд смотрел на меня молча.

— Варвара Федоровна, — сказал он. — Позвольте мне быть с вами откровенным. Я склонен полагать, что вы даете ему на это все основания.

Я была благодарна, что Дуня не затянула сильно корсет, потому что дышать становится совсем сложно. Пальцы сжимают юбку. Я внутренне заставляю себя расслабиться и улыбнуться.

— Должна возразить, — выпрямившись, произнесла я. — Дело отца живет. Типография сдала большой заказ генералу Вранову.

— Который вы получили в результате пари, — ответил он с лицом, по которому было сложно понять мысли.

Кто-то узнал. А слухи, увы, распространяются в свете, быстрее ветра. Отрицать было бессмысленно.

— И пари было выиграно, а заказ сдан в срок и в полном объеме, чему у меня есть расписка от его превосходительства.

Корсаков встал и отошел к камину.

— Свет редко разбирает причины и следствия, Варвара Федоровна, — произнес он. — Они любят скандальные факты. Вы рискнули репутацией семьи и типографии. Это… недостойно дворянки.

— А что достойно, Алексей Дмитриевич? — я тоже встала. — Дожидаться, пока коршуны слетятся, чтобы растащить дело моего отца по кусочкам?

Корсаков чуть прищурился.

— Обратиться к родственнику, — ответил он.

Я посмотрела на него прямо.

— Что вы хотите сказать?

Корсаков заложил руки за спину.

— Ваш отец тяжело болен, вы не замужем, — раскладывал он факты. — При этом вы ставите на кон собственное будущее в пари, а затем, насколько мне известно, проводите дни и ночи в типографии среди рабочих.

Я невольно коснулась пальцами переносицы и прикрыла глаза. Все это звучало однозначно нехорошо. Даже скандально. Но… Что-то еще было в этих словах, точнее, за этими словами.

Несколько секунд мы молчали. В гостиной тихо потрескивали дрова в камине. Где-то за стеной прошли шаги, звякнула посуда.

— Варвара Федоровна, — сказал он. — Карл Иванович подал прошение о рассмотрении вопроса об опеке.

Я покачнулась, и мне пришлось придержаться за спинку кресла.

— И вы уже решили? — севшим голосом спросила я.

— Решил рассмотреть. Заседание Дворянской опеки назначено на завтра, Варвара Федоровна.

Я дышала часто и поверхностно, потому что сил вдохнуть глубоко не было. Да я даже не могла найти, что сказать. Все казалось таким несправедливым, что хотелось сесть в уголочке и расплакаться, как в детстве, когда тебя наказали за чужое хулиганство.

Я потерла пальцы, чувствуя, как в перчатках потеют ледяные ладони. Еще не хватало снова шлепнуться в обморок. Боюсь, это окажется слишком весомым аргументом в пользу Карла, а я такие козыри ему в руки давать не намерена.

Подняла подбородок и спокойно, не допуская ни одной истеричной нотки в голосе, спросила:

— Какие бумаги мне стоит подготовить?

Корсаков, кажется, едва заметно усмехнулся.

— А вы, Варвара Федоровна, все же решительная барышня. Плохо, что ваша решительность слишком легко оборачивается против вас, если вы оказываетесь слишком прямолинейны в своих способах достижения цели. — Я вновь почувствовала себя первоклашкой, которого отчитывает учитель. — Вам понадобится все: от долговых расписок до любых документов, которые докажут, что ваши весьма сомнительные решения служили на благо семейного дела.

Понятно. Чем хотите прикройте ваш срам, но гарантий никаких. Всегда же можно сказать, что это временно и просто «повезло».

— Благодарю, Алексей Дмитриевич, — я сделала книксен.

— Завтра в час по полудни, — сказал он. — И берегите себя, Варвара Федоровна.

Все только и делают, что твердят «берегите себя». Но хоть кто-то что-нибудь сделал для того, чтобы у меня появилась такая возможность?

Лакей проводил нас, помог одеться и даже посадил в сани. Дуня, чувствуя мое настроение, молчала. Даже не причитала привычно, только громко вздыхала. Она все слышала сама и все понимала.

— К Еремееву на Базарную, — приказала я вознице. — В контору.

Кормилица кинула на меня негодующий взгляд, но и тут промолчала. Хотя я знала все, что этот взгляд говорил: лежать, пить чай и даже не заикаться о делах. Наверное, когда-то у меня будет такая возможность. Но не сейчас, ох, не сейчас.

Карл использовал каждый момент: и когда я отдыхала, и когда работала в поте лица. Но самое неприятное в этом то, что он умело выворачивал даже мои достижения против меня. В условиях чужого для меня мира это был неравный бой.

До конторы Еремеева доехали быстро, можно сказать с ветерком, если считать порывистый ветер, бросавший в лицо колючий снег. Погода портилась вместе с настроением, и я подумывала, что было бы неплохо успеть домой до того, как разыграется какая-нибудь вьюга.

Дуня помогла мне вылезти из саней, потом забрала наш «домашний» кирпич, который уже точно не выполнял своей функции и последовала за мной в уже знакомое помещение. От прошлого посещения у меня остались не особо хорошие воспоминания. Я все еще считала, что это было моей оплошностью — делать слишком прогрессивный для того времени дизайн листов.

Но как ни крути, они все равно сработали мне на руку. И сам Еремеев решил сделать новый заказ, и супруга Мамонтова интересовалась.

Мы зашли в переднюю, где тут же столкнулись с Градским.

— Варвара Федоровна, — поклонился он. — Как неожиданно и в то же время приятно вас встретить.

Я тоже поклонилась. На лице поручика было удивление, но, скорее, связанное с неожиданной встречей, чем с тем, что он увидел девицу после обморока в конторе купца.

— Дела не ждут, — сдержанно ответила я.

— Конечно, — произнес Градский, улыбаясь. — Но должен сказать, что я планировал после этого визита заехать к вам. По распоряжению его превосходительства.

Точно. Вранов обещал, что вторую часть оплаты за заказ он пришлет с поручиком. Это будет очень кстати, учитывая, что в пятницу срок платы по векселю. Крупной платы, на которую у меня сейчас денег нет.

Дверь в кабинет Еремеева открылась, и оттуда вышел генерал. Он замешкался на секунду, увидев меня, но довольно быстро вернул себе привычный собранный вид.

— Идите, поручик, — приказал он. — Вам покажут провизию и овес. Необходимо проверить все согласно заполненным ведомостям и организовать выдачу.

Генерал? Сам занимается снабжением? Что-то необычное. Или все же мы с ним в чем-то похожи? Что, Николай Алексеевич, не так легко дается делегирование, когда знаешь, что могут подвести, а ты не можешь позволить себе допустить ошибку?

Градский щелкнул пятками, поклонился и нырнул в кабинет. Мы остались с Врановым наедине. Почти: Дуня тихо покашляла, напоминая о себе, но генерал даже не посмотрел на нее. Все его внимание отнимала я. Причем у меня никак не получалось понять, какая же эмоция его обуревает.

— Варвара Федоровна. Не ожидал видеть вас вне дома, — строго произнес он. — Ваше упрямство не дает вам понять, что вы рискуете не только здоровьем, но и репутацией. Носиться по городу после обморока — это недостойно.

Еще один любитель отчитывать. Как будто это передается по мужской линии вместе с дворянством.

Недостойно, значит, да? Рискую я своей репутацией, да?

— Я и сама сегодня многого не ожидала, ваше превосходительство, — ответила я. — Благодарю за заботу о моей репутации. Вы, я вижу, уже позаботились — весь город в курсе.

В его глазах блеснула сталь и непривычный холод.

— Что вы этим хотите сказать?

— Что хотела — уже сказала.

Вот теперь Дуня закашлялась по-настоящему. Но мы с генералом были слишком сильно увлечены своим противостоянием, чтобы обратить на это внимание.

— То есть вы обвинили меня в болтливости? — лед коснулся и голоса Вранова.

— Пари, которое должно было спасти типографию, — я перевела дыхание, чтобы продолжить. — Каким-то необычайным образом стало не просто достоянием общественности, но и одним из главных аргументов против меня.

Он посмотрел на меня со снисходительной усмешкой.

— Вы меня удивляете, Варвара Федоровна, — сказал генерал. — Вы сняли перчатку, вы пожали мне руку. Неужели вы полагаете, что на балу это могло остаться незамеченным? Кому надо было, прекрасно сделал выводы и разнес это. А я только начал думать, что вы…

Он осекся и с силой сжал зубы. Так, что на его скулах появились желваки.

— Что я что? Договаривайте! Что я не провинциальная дурочка, и у меня есть мозги?

Меня тоже понесло. Я даже перестала выбирать выражения, задумываться о сказанных словах. Вся обида, которая бурлила во мне с разговора с Корсаковым, поднималась во мне с мощностью цунами, которое готово выплеснуться на Вранова.

— Выбирайте выражения, баронесса, — сказал он почти неслышно.

— Я выбираю их с утра. Поверьте, это самые приличные, — я тоже понизила голос. — Хотя смысл в этом, если любое, даже самое благое намерение обращается против меня? Но ведь же проще отдать и меня, и дело в руки того, кто спит и видит, как разрушить все, лишь бы заработать.

Вранов молчал. Но он умел молчать очень красноречиво и раздражающе-громко.

— Но вы закрыли заказ.

— И это никого не интересует, ваше превосходительство. Не вы ли мне только что говорили про репутацию?

Он хотел еще что-то сказать, но тут в передней появился Градский.

— Разрешите доложить, ваше превосходительство! Все соответствует… — громко и четко начал он, а потом замолчал. Как только увидел нас с генералом.

Мы снова оказались слишком близко. У обоих горели глаза. У обоих были сжаты кулаки и сбито дыхание. Слишком красноречивое представление.

— Баронесса! — прогудел Еремеев. — Доброго дня. Не ждал вашего визита.

Я успела испугаться. Потому что одно дело — ругаться с генералом, это как будто стало привычным уже, потому что ни один наш разговор не обошелся без напряжения и перетягивания невидимого каната. Другое дело — делать это на публике, тем более в присутствии купца.

Лицо генерала неуловимо изменилось. Ровно настолько, чтобы было понятно, что у нас просто разговор, а не истерика уставшей девчонки. Вранов поменял положение тела и вышел из компрометирующей близости. Но он сделал это так непринужденно, что казалось, будто мы так и стояли.

— Я говорил, — голос его тоже стал деловым и почти равнодушным. Идеальная маска во всем, кроме взгляда. — Что пересуды можно и нужно останавливать делом.

Еремеев заинтересованно смотрел на нас, пытаясь угадать, что же было за несколько мгновений до того, как он вышел в переднюю. Но Вранов явно не собирался давать ему подсказки.

— Трофим Кузьмич, — он обратился к купцу, мгновенно переводя его внимание. — Баронесса полагает, будто исполненный в срок казенный заказ не способен перевесить досужие сплетни. Вы, как человек деловой, должно быть, судите иначе.

Я замерла удивленно. Если бы не усталость, я бы даже восхищалась. Но сейчас эмоции слишком медленно сменяли друг друга, и успокоиться после вспышки было сложно. Но головой я понимала: генерал прикрывал меня, мою репутацию, как девицы, так и деловую. Он все еще был раздражен после моих несправедливых обвинений, но оказался достаточно благороден, чтобы оставить их в стороне.

Еремеев хмыкнул, переводя взгляд с Вранова на меня.

— Это вы зря, конечно, Варвара Федоровна. Его превосходительство прав. Купца, как всякого человека дела, как раз только это и интересует: кто слово держит, а кто сказки сказывает. Срочный и сложный заказ сдать — оно дорогого стоит.

Еремеев как будто важнее стал, плечи расправил, бороду погладил — эксперт, ни дать ни взять. Генерал одобрительно кивнул.

— Слышите, Варвара Федоровна? — произнес Вранов и перевел взгляд на Градского, как будто разговор уже потерял для него всякий интерес.

— Слышу, — ответила я ровно. — И именно поэтому приехала к Трофиму Кузьмичу. Если, по вашему мнению, дело действительно говорит громче пересудов, мне срочно нужно письменное подтверждение, что у типографии Лерхен есть новый заказ.

Генерал, который уже сделал шаг к поручику, резко остановился и оглянулся. Еремеев же распахнул дверь в кабинет шире, приглашая меня.

— Вот это разговор, — довольно сказал купец. — Прошу в кабинет, баронесса.

— Ваше превосходительство, — я сделала книксен, прощаясь. — Прошу прощения. И благодарю за ваши советы. Поручик.

Ну не говорить же, «прошу прощения, что наорала ни за что». А меня теперь подгрызал червячок стыда, что дала волю эмоциям. Непрофессионально это.

— Варвара Федоровна, — остановил меня генерал. — И все же, неужели требуется такая спешка для получения заказа?

Его взгляд Вранова снова остановился на мне.

— К сожалению, пока я занимаюсь делом, есть те, кто ищет способы мне помешать. И это им прекрасно удается. Завтра мне придется доказать, что исполненный заказ — это не разовая случайность, ваше превосходительство, и что у типографии под моим временным управлением есть будущее.

На миг стало тише, а генерал еще больше нахмурился. Еремеев снова хмыкнул:

— Будущее, говорите? Что ж, это дело я понимаю. Прошу, баронесса. Оформим как положено.

Я еще раз попрощалась и зашла в кабинет, чувствуя на себе взгляд Вранова. Еремеев дождался, когда проскользнет Дуня, и прикрыл за нами дверь.

— Извольте присесть, Варвара Федоровна. Не будем откладывать, — купец показал рукой на кресло перед столом, а потом крикнул в дверь на противоположной стороне кабинета: — Григорий Потапыч! Зайдите-ка.

На столе Еремеева лежали уже заполненные те самые бланки, которые только сегодня утром были собраны в свежие стопки в моей типографии. Вранову действительно заказ нужен был срочно. Но, похоже, другие типографии отказывались.

«Что же, ваше превосходительство, значит, это пари было выгодно не только мне, но и вам. Иначе бы вы еще долго мучились без ведомостей, не доверяя девице», — подумала я.

Пари было выгодным и удачным. До тех пор, пока его не решили обернуть против меня.

— Вот, Григорий Потапыч, — пробасил Еремеев, усаживаясь за стол. — Берите бумагу, будем писать заказ. А то баронессе после казенных заказов купеческого слова мало.

Я подобралась, вытянулась. Приказчик окинул меня серьезным взглядом выцветших глаз и потер жидковатые седые бакенбарды. Мне на миг показалось, что после удачи масленичных листов Еремеев стал более лояльным, но, похоже…

— Да не смотрите вы так, Варвара Федоровна. Я же по-доброму, — улыбнулся в бороду купец. — Все понимаю, что перед батюшкой отчет надо иметь. Да и Карл Иванович, небось, тоже с вас спросит.

Я едва сдержала язвительный смешок. Спросит он… Скорее, сделает все, чтобы я «пролетела» с этим заказом и не получила больше ни одного. Так же будет проще всего показать, что типография убыточна.

— Что именно вам требуется, Трофим Кузьмич? — спросила я, рефлекторно снимая перчатки.

И тут же пожалела. Я сжала кулаки и спрятала их на коленях в складках платья — еще не хватало, чтобы увидели пальцы в типографской краске. Дома надо отвести под это отдельное время и привести руки в порядок к завтрашнему заседанию. Там должны увидеть прилежную дочь барона.

— Мне, Варвара Федоровна, — вывел меня из раздумий купец, — большой заказ нужен. Не срочно, но и без затягивания. Ваша прошлая работа меня на это натолкнула. Мне нужно, чтобы глаз цеплялся. И чтобы, глядя на это, сразу знали: «это Еремеевское».

Эх, Трофим Кузьмич, да вы маркетолог! Брендированием решили заняться. Я впечатлена.

— Понимаю, — ответила я. — Единый вид для всех объявлений, меню и… бланков?

— Вот! И бланков! — купец даже кулаком по столу стукнул. — Общий вид. Чтоб человек лист увидел и сразу понял: у Еремеева не хуже, чем в Москве али Петербурге.

Я улыбнулась. Я последнее время такими делами не занималась — мы все больше по готовым макетам работали. А тут с нуля все поднимать, разрабатывать. Творческий подход нужно смешивать с четкой аналитикой. И неплохо бы глянуть, что по этому вопросу есть в столицах.

— Что же… Задача, Трофим Кузьмич, очень интересная, но небыстрая. Мы можем придумать несколько вариантов типового оформления, согласовать с вами. И только потом уже пустим в печать тираж, — ответила я. — Давайте мы с вами составим список всего, что вам нужно.

Еремеев довольно развалился в кресле, приказчик уселся за высокий стол, достал бумагу и пододвинул ближе чернильницу. Купец медленно начал перечислять чего и сколько он хочет. Я задавала уточняющие вопросы, а Григорий Потапыч записывал, поскрипывая пером.

— И бланки для конторы, правильно вы сказали, — в завершение сказал Еремеев. — Чтоб тоже с особой завитушкой и надписью «Контора трактирных заведений Трофима Кузьмича Еремеева». Чтоб кому на стол ложится — он сразу понимал, что не простая это бумага.

— Что же, Трофим Кузьмич, — я подытожила. — Задача непростая, но типография Лерхен будет рада за нее взяться. Срок сдачи мак… образцов на выбор, скажем, к понедельнику, крайний срок — к среде. А как с ними определимся, так сразу и в печать возьмем.

Мы подписали с обеих сторон лист заказа.

— Теперь оплата, — сказала я.

Еремеев усмехнулся. У меня не было времени и сил на хождение вокруг да около.

— Сто восемьдесят рублей серебром за весь первый заказ, — сказал Еремеев.

— А предложенные ранее вами бумага и дрова? — спросила я.

Он довольно хмыкнул. Кажется, вопрос ему понравился.

— Включим в счет этих ста восьмидесяти: бумаги на сорок рублей, дров березовых сухих на двенадцать рублей.

То есть сто восемьдесят минус пятьдесят два. Все равно хорошая сумма. Но деньги мне нужны сейчас.

— Пятьдесят рублей задатком сегодня, — сказала я. — Бумага и дрова отдельной строкой. Остальное — по сдаче заказа частями, согласно принятым тиражам.

Еремеев покачал головой:

— Умеете вы торговаться, Варвара Федоровна. Как вы ловко меня в прошлый раз уговорили, когда я сдуру чуть не отказался от ваших листков, — он встал и отошел к секретеру в углу. — Но пятьдесят так пятьдесят. Григорий Потапыч, внеси в бумагу.

Домой я вернулась с жутчайшей головной болью, усталостью, будто по мне пробежало стадо слонов. И мысль о том, сколько всего мне еще стоило сделать, наводила уныние.

Я успела только переодеться и поесть, когда раздался звоночек у входной двери.

— Дуня, проводи поручика в кабинет, — распорядилась я, допивая взвар.

Кормилица убежала в коридор, да только гостем оказался не Градский, которого я ожидала. Это был Григорий Иванович. Тот самый врач, с которым я имела честь видеться на балу.

— Доброго здоровья, Варвара Федоровна, — с коротким поклоном сказал он. — Алексей Дмитриевич просил меня осмотреть Федора Ивановича и, если позволите, составить краткое свидетельство о его нынешнем состоянии.

Я сделала книксен.

Корсаков времени не терял, но я была только рада. Это означало, что он не полагается на голословную оценку состояния отца Вари Карлом. То есть он действительно собирался независимо рассмотреть вопрос опеки.

— Конечно, Григорий Иванович, — я указала рукой на лестницу. — Идемте.

Он поудобнее взял свой саквояж и двинулся за мной.

— Но я должен вас предупредить, Варвара Федоровна, — сказал он. — Я напишу только то, что действительно увижу своими глазами.

Я обернулась, глянув на него через плечо. Неужели он думал, что я буду просить его приукрасить все в мою пользу? И… не попробовал ли это сделать уже Карл?

— Это прекрасно, Григорий Иванович. Ваша честность — это лучшее, на что я могу рассчитывать.

Мы зашли в комнату Фридриха, и тот тут же перевел на нас взгляд. Осознанный, немного удивленный, но определенно живой. Отец сидел в подушках и выглядел уже не таким бледным и изможденным, как в первые дни. Я заметила, как одобрительно изменилось лицо врача — положительная динамика видна уже с порога.

Григорий Иванович осмотрел комнату: чисто, свежо, светло и… под надзором Марфы. Та, как только мы вошли вскочила на ноги и поклонилась.

— Федор Иванович только что кушать изволили, — отчиталась она.

— Давно сидит? — строго спросил врач.

— Нет, сударь, посадила его только перед едой, — пробормотала Марфа.

Я подошла к отца, заметив, как он обеспокоенно глядит на меня, и взяла его за здоровую руку. Он снова сжал мои пальцы — пока что это максимум той заботы и волнения, которое он мог проявить. Но и это уже было немало.

— Вот, папенька, Григорий Иванович пришел. Вас проведать, — я натянула улыбку и отошла.

Он попросил Марфу отвернуть край одеяла и осторожно осмотрел плечо, бок, пятку — те места, где больной залеживается первым делом. Ну уж нет! Не у моего отца! Пусть и не совсем моего.

Затем врач наклонился, пощупал пульс и приподнял веко.

— Зажгите-ка свечу, — велел он, а когда Марфа исполнила получение, протянул руку. — Подайте сюда.

Прикрыв свет ладонью, он внимательно всмотрелся в зрачки, потом медленно провел пальцем перед отцовским лицом, наблюдая, идет ли взгляд следом. Потом врач попросил Фридриха высунуть язык и повернуть голову.

— Федор Иванович, дочь свою узнаете? — поинтересовался врач.

Отец посмотрел на меня, правый уголок губ дрогнул, а потом он промычал что-то очень похожее на «да».

— Больно где-нибудь? — продолжил Григорий Иванович. — Пить хотите?

Ответить словами отец не мог, но взглядом, слабым движением головы и правой руки показывал, что понимает. Григорий Иванович нахмурился уже не сурово, а сосредоточенно.

— Сознание яснее, чем было, — наконец сказал он. — Слабость велика, но узнавание есть. На речь отвечает.

Из жилетного кармана врача появилась булавка, которой Григорий Иванович осторожно коснулся сперва правой руки, потом левой.

— Чувствуете?

Отец на правой руке сжал пальцы. На левой — не отозвался.

Врач нахмурился, коснулся выше, у предплечья, потом у плеча, но снова без особенной силы, скорее проверяя, чем причиняя боль.

— Чувство ослаблено, — пробормотал Григорий Иванович. — Или вовсе не доходит.

Он спрятал булавку обратно, потом открыл свой саквояж и достал оттуда карандаш и бумагу. Видно, использовал для своих рабочих заметок.

— Возьмите, — врач вложил в руку Фридриха карандаш. — Я вам сейчас буду задавать вопросы, а вы попробуйте написать «да» или «нет».

Григорий Иванович распорядился подложить под бумагу опору, и Марфа тут же встала рядом с бароном. Карандаш в руке Фридриха держался из рук вон плохо: ослабшие пальцы дрожали, точности движения не было. Но он четко писал как минимум первую букву. Правда, не по-русски — по-немецки.

— Что же… Очень хорошо. Очень… Но все же остается опасность повторного удара, Варвара Федоровна, — сказал в итоге врач, забирая карандаш и бумагу. — Поэтому для пития и приема пищи сидеть хорошо. Но пока может быть опасно.

Он убрал все в свой саквояж и поклонился Фридриху.

— Доброго вам здравия.

Я тоже поклонилась отцу и вышла вслед за врачом. Теперь мне оставалось узнать его итоговое заключение. Мы прошли в гостиную, где Григорий Иванович устроился за столиком и расставил письменные принадлежности.

Несколько минут он просто молча сосредоточенно что-то записывал, а потом присыпал бумагу песком.

— Что же, Варвара Федоровна, — убирая все обратно произнес Григорий Иванович. — Я написал все свои наблюдения в этой бумаге. Передам ее непосредственно Алексею Дмитриевичу. Но смею похвалить вас. Вы следите за отцом с большой заботой и вниманием. Это отрадно.

Дальше он дал мне несколько советов, которые в общем и целом не противоречили наказам Анны Викторовны и — да неужели! — даже не включали в себя обязательное кровопускание и пиявок.

— И обязательно следите за животом, — напоследок сказал врач. — Если два дня стула не будет — пришлете за мной.

— Благодарю, Григорий Иванович. Буду ждать от вас записку, сколько мы должны вам за вашу милость, — ответила я.

Тут снова прозвенел звоночек.

— Варвара Федоровна, поручик Градский к вам. По поручению его превосходительства, — объявила Дуня.

— Я пойду, — врач поклонился. — Здоровья вашему батюшке. Да и вам, баронесса, последить бы за собой.

— Постараюсь, — я присела в книксене. — Дуня, проводи Григория Ивановича, а поручика попроси подождать меня в кабинете.

Я позволила себе взять несколько минут на то, чтобы перевести дух. День за окном уже давно перевалил за половину, и Светлоярск накрывали ранние из-за пасмурного дня сумерки. Очень хотелось спать и опустить руки. Но кто тогда от этого выиграет? Точно не я.

Градский ждал в кабинете, стоя, как будто на дежурстве: по стойке смирно и держа в левой руке головной убор.

— Варвара Федоровна, — поручик поклонился. — Его превосходительство велел передать расчет по личному обязательству в полном объеме.

Очень кстати. Сегодня надо максимально разобраться с основными финансами, раздать долги, отложить на срочное и важное… И посмотреть, останется ли хоть что-то.

Градский положил на стол запечатанный пакет и расписку. Я вскрыла пакет: кредитные билеты, аккуратно сложенные, и серебро отдельным мешочком. Пересчитать? Нет, не буду. Это генерал — точно не из тех, кто будет обманывать. Скорее пулю себе в лоб пустит, чем опустится до такого.

— Сто пятьдесят рублей кредитными билетами и тридцать рублей серебром, — сказал Градский. — Как указано.

— Благодарю. Передайте его превосходительству, что расчет принят.

Подписывая расписку, я почему-то вспомнила взгляд Вранова в конторе Еремеева. Раздраженный, внимательный. Стоило ли попросить его свидетельствовать завтра в мою пользу? Нет, пожалуй. У меня есть его расписки о выполненном заказе с официальными поручениями в казначейство.

— Так и передам, баронесса, — ответил поручик.

Градский, кажется, хотел что-то добавить, но передумал. Только поклонился еще раз и ушел.

Я едва успела убрать деньги в шкатулку, когда снова раздался звонок в дверь, и Дуня принесла письмо. Как-то наш дом сегодня особенно популярен для посещения.

Этот почерк и эту печать я уже знала. Карл. Я на секунду задумалась, а не бросить ли мне конверт в печь, но потом передумала и раскрыла.

«Дражайшая племянница!»

В общем, на этом можно было бы и закончить. Но дальше Карл начал разливаться соловьем о том, как он хочет «оградить меня от публичного унижения», и что «юная девица, оставшаяся без твердой мужской руки, способна погубить и себя, и имущество».

Да… А твердая мужская рука не способна угробить все то, чем жили дед и отец? Конечно, из благих побуждений — для того, чтобы закрыть все долги и вернуть Лерхенам процветание.

Сколько мне там Ширяев за Кениг предлагал? Двести? Великолепная цена, если не знать, что мы Сумским должны тысячу двести рублей, взятых именно для покупки скоропечатного станка. Двести, гад такой!

— Дуня, — позвала я кормилицу, убирая письмо в папку, которую я собиралась взять с собой на заседание опеки.

— Чего изволите, Варвара Федоровна? — она появилась тут же.

— Скажи мне, ты же слышала все то, о чем мы говорили с купцом Ширяевым?

— Конечно, слышала, барыня, — ответила она.

— И что с Карлом он уже говорил, и сколько предлагал?

— Как есть все слышала.

— А свидетельствовать об этом завтра сможешь?

Она выпрямилась.

— А что ж не свидетельствовать? Как есть расскажу. Пришел, значит, Иван Петрович, будто к себе домой. Машину ему подавай. За бесценок. И Карлом Ивановичем прикрывался.

— Тебя могут не послушать. Скажут, что ты моя кормилица, человек преданный.

— А я и есть преданная, — с вызовом сказала Дуня. — Только это не значит, что вру.

Я открыла глаза и посмотрела на нее. Вздохнула. Кто не захочет — не услышит, кому надо — задумается. Но я должна использовать все возможности.

— Знаю, — устало улыбнулась я. — Спасибо тебе.

Я собрала все расписки, которые были у отца: Сиволапов, Сумской, фирма-посредник при покупке Кенига и контора-перевозчик, поставщики бумаги и краски, мелкие долги лавочникам. Всего набегало больше двух тысяч рублей. Но большинство не требовало срочного погашения.

Только Сумскому действительно нужно было отдать двести рублей до пятницы, иначе он мог стребовать срочное погашение всего долга, а это гарантированно пустило бы нас по миру. Но сейчас у меня есть «личное обязательство» Вранова и предоплата от Еремеева. Справлюсь.

После всех долгов я собрала все расписки о выполнении заказов, документы о новых заказах. Конечно, получалось негусто, но по объему — достойно. Хоть немного чем-то прикрыться.

Передо мной лежали стопки кредитных билетов, расписок и мешок серебра. В голове уже была мешанина из мыслей, которая не давала собраться и примерно представить, что меня могло ждать завтра.

Тут память Вари не могла помочь: для нее эти заседания были чем-то страшным и сложным. Почти как для меня. Сложно придумать, на что давить и как оправдываться, когда за тебя заранее все решили.

Немного посомневалась и все же придвинула к себе листок. Опустила перо в чернильницу. Подумала. В письме к губернаторше нельзя было скатываться в просьбу о спасении. Да, она сказала, что к ней можно обращаться. Но я не хотела. Не могла. Если завтра меня удержит только чужое покровительство, Карл будет прав: я сама ничего не стою.

Но совет… Совет мне был бы действительно нужен.

'Милостивая государыня, Анна Викторовна.

Простите мне смелость побеспокоить вас письмом. Позвольте прежде всего еще раз благодарить вас за милость, оказанную моему батюшке, и за советы, которые уже принесли ему заметное облегчение.

Завтра будет рассматриваться вопрос о положении дел Федора Ивановича и о надзоре над его имуществом. Не дерзаю просить вашего покровительства, но если же сочтете возможным дать мне совет, приму его с глубокой признательностью.

С неизменным почтением,

Варвара Лерхен'.

Присыпала, отодвинула. Сегодня отправлять было уже поздно, сделаю это с утра.

Я посмотрела на оплывшую свечу и мрак за окном. Лучшее, что я могла в этот момент сделать — это пойти спать. Если я снова рухну от волнения или от усталости — никаких аргументов от меня уже не потребуется.

Поэтому я позволила увести себя наверх. Дуня помогла снять платье, расплела волосы, подала воды. Я почти не помнила, как добралась до кровати. Зато когда засыпала, успела подумать о том, что я ведь здесь уже целую неделю…

Утро началось со смертельной усталости. Но уже не физической, как это было накануне — душевной. Не вовремя, ох, как не вовремя! Сегодня мне нужны были все силы и вся решимость, чтобы не просто выйти с Карлом на арену, на которой у нас с ним разные весовые категории. Мне нужно выиграть. Хотя бы время — это уже будет большой шаг.

За окном было уже светло, в комнате — выстужено, а тело уже было напряжено от тревожного предчувствия.

Я опустила ноги на дорожку лишь частично скрадывавшую ледяной холод пола, поежилась и потянулась. Легкая неторопливая разминка с утра помогла немного разогнать кровь и чуть-чуть поднять общую бодрость духа.

Когда ко мне заглянула Дуня, я уже успела умыться и даже натянуть на себя корсет. Мне очень не нравилось, что собраться без помощи было почти невозможно. Но сейчас было не до модных страданий.

Мы потратили добрый час на то, чтобы до бела оттереть всю краску с пальцев и из-под ногтей. Платье мы выбрали, похожее на вчерашнее, но чуть светлее. Оно позволяло оставить корсет чуть свободнее, поэтому я могла дышать и почти не бояться, что упаду в обморок, тем более, что я успела все же хоть немного отдохнуть.

— Ты меня не разбудила, — сказала я Дуне, но та и не подумала отказываться.

— Конечно, не разбудила, барышня, — ответила она. — Вам бы еще спать и спать. Работы сегодня нет.

— Сегодня есть то, что посерьезнее работы, — вздохнула я. — Не выстоим — можно будет спать без просыпу, потому что никто не даст типографию удержать на плаву. Кто-то из работников сегодня на месте?

Кормилица покачала головой, этим показывая все, что думает о моих вопросах.

— Все уже на месте, все при деле, — пробурчала она. — А вы все думаете, что без вас развалится.

— Всякое дело работает, пока есть контроль, Дуня, — ответила я. — Передай Феньке накрыть завтрак, я сейчас буду.

Пока кормилица с кухаркой готовили мне стол, я ушла в кабинет. До заседания у меня оставалось еще одно очень важное дело: рассчитаться с работниками. Какое бы решение сегодня не вынесла опека, отблагодарить верных людей я должна была.

Взяла мешочек серебра и отсчитала. Добавила туда мелочи из шкатулки Вари. Остановилась на долю секунды и добавила еще два рубля. Деньги сейчас важны, но лояльность работников — основа всей типографии и моей уверенности.

Укуталась в шаль и вышла в типографию. Она действительно жила своей жизнью. Матвей навис над ручным станком, очищая все от остатков краски или проверяя механизмы. Степан занимался Кенигом, который временно был снова разобран: видимо, снял, чтобы передать шестерню как образец. Мальчишки прибирались.

Все одновременно подняли головы и замерли на секунду, когда я зашла. Поклонились.

— Доброго дня, — тихо, спокойно сказала я. — Рада видеть вас в добром здравии. И благодарствую, что не оставляете работу.

— Как можно, барыня, — пробасил Матвей. — В типографии работа есть даже тогда, когда печати нет.

Я улыбнулась.

— Вы уже знаете, что генерал полностью принял нашу работу и даже его милостью поможет нам с тем, чтобы восстановить полноценную работу скоропечатной машины, — произнесла я. — Более того, вчера я уже видела, что ведомости используются. Что это, если не признание вашего мастерства?

На лицах работников появились скромные, но довольные улыбки.

— Но слова — словами. За хорошую работу должна быть и хорошая награда. Поэтому я считаю справедливо, что первыми оплату получите вы.

Я отсчитала по полтора рубля Матвею и Степану, а потом им же сверху по пять рублей «премии». Особое удовлетворение я получила, увидев их выражения лиц: удивление и благодарность так плотно переплелись, что ни один, ни второй не могли подобрать слов.

В конце концов они низко поклонились и спрятали деньги в карманы. Теперь пришла очередь мальчишек. У них уже у всех горели предвкушением глаза. Только Васька смотрел в пол перед собой, кусая губы.

— Петя, тебе рубль, — я протянула монету мальчугану. — За быстрые ноги и четкое послушание. А вам, — повернулась к Ваське и Ваньке. — По пятьдесят копеек.

— И мне? — вскинул взгляд Васька, прижав к себе руку.

— И тебе, — отвечаю я, а потом смотрю на всех мальчишек вместе. — Будете внимательно выполнять все, не болтать направо и налево о делах типографии — останетесь. Может, и мастеров из вас сделаем. Да, Матвей? Степан?

Они кивнули. Воспитанный своими руками и знаниями преемник лучше, чем принятый с чужими правилами и привычками. Но если — когда! ведь я собиралась бороться за типографию — мы будем расширяться, нам потребуются новые работники. Или, как минимум, старые. Ведь Варя помнила, что и наборщиков у них было два человека, и мастеров-печатников трое. А еще их помощники.

И ведь никто не остался… Стоит ли их уговаривать вернуться? И где они сейчас? Не у Ширяева ли?

— Варвара Федоровна! Каша ваша уже стынет, — Дуня зашла в типографию, с укором глядя и намекая, что я опять одна среди мужиков.

Ну… хотя бы не за станком же?

Я отдала задание Матвею подумать над оформлением «бренда» Еремеева, а потом вслед за Дуней вернулась в дом. Когда Фенька вышла с взваром в столовую, я еще не успела сесть за стол, поэтому решила не откладывать. Понятия не имею, как это правильно делается в этом мире — Варе не приходилось рассчитываться со слугами — но я посчитала неправильным оставить кухарку без благодарности: все же она тоже помогала нам, когда все были совсем заняты работой.

— Аграфена, постой, — остановила я ее, когда она собиралась убежать в кухню. — Подойди.

Я положила на стол серебряный рубль. Кухарка округлила глаза и спрятала руки за спину.

— Ты могла уйти, когда Карл сказал, что у нас долги и платить нечем. А я знаю, что именно так он и сказал, — объяснила я. — Но ты осталась. Это оплата за работу и моя благодарность.

Фенька поклонилась и, наконец, взяла деньги.

— Да куда ж я от вас и от Федора Ивановича. Благодарствую.

Марфе я отдала монеты, когда навещала отца перед самым выходом на заседание. У меня были отложены деньги и для Дуни, но… Я знала, что она не возьмет. Никогда не брала у отца Вари. Он ворчал на нее за это, да только Дуня слишком сильно любила Варвару.

Поэтому Фридрих проявлял благодарность иначе: он дарил платки, бусы, шали и прочие мелочи, которые могли бы кормилицу порадовать.

Я собиралась сделать то же самое. Только после заседания, чем бы оно ни закончилось.

Все документы были сложены в папку. Я бы добавила туда еще пару схем от Кенига и реальные закупочные цены — но часть из этих документов были утеряны в снегу, когда я упала под копыта коней Вранова. Сверху легла доверенность и вчерашнее письмо Карла.

— Дуня, Анна Викторовна ничего не ответила? — спросила я, теребя перчатки.

Сегодня они уже не были призваны скрывать типографскую краску на пальцах — кормилица хорошо постаралась, приводя мои руки в порядок.

— Нет, барыня, — ответила Дуня. — Петька еще утром письмо ваше отнес. Ответа так и не пришло.

Карл перехватил? Да нет, быть не может. Тогда что?

Я взяла папку, прижала к груди, и мы вышли к саням, уже ожидавшим у входа.

Дорога заняла минут двадцать, пока мы не остановились у большого трехэтажного здания дворянского собрания. Хотя… Похоже, трехэтажным оно было только по краям: там были три ряда окон в центральной части верхнего ряда не было, вместо него были имитации с лепниной. Сдается мне, там были специально сделаны более высокие потолки, например, для проведения балов.

У парадного входа нас встретил швейцар в ливрее с медными пуговицами. Я представилась, он сказал, что меня уже ждут. Лакей забрал мою ротонду, и повел нас по длинной анфиладе комнат. В каждой из них, сидели люди и работали. Бумаги, печати, скрип перьев, тихое бормотание — все создавало странное оживление несмотря на то, что чиновники просто сидели на одном месте.

Понятно — первый этаж весь отведен под канцелярию.

Лакей остановился перед массивными дверями в конце цепочки из комнат.

— Позвольте доложить о вас, — тихо произнес он.

Я нервно теребила завязки папки, пока Дуня то и дело вздыхала позади меня. Секунды, казалось, растягивались в бесконечное полотно. Я даже считать про себя начала, чтобы хотя бы немного отвлечься.

Наконец, дверь отворилась, и лакей произнес:

— Господа, вас ожидают.

Мы вошли в комнату, вытянутую в глубину: стол, покрытый зеленым сукном, чернильницы на нем, соседствующие с песочницами, вдоль стен шкафы с делами, икона в красном углу и портрет государя у торцевой стены.

Во главе стола — Корсаков, который серьезно смотрел на меня и через мое плечо — на Дуню, которая наверняка осенила меня крестным знамением перед тем, как двери закрылись. Рядом с предводителем дворянства сидели уездный судья, казначей и еще два заседателя. Я точно видела их на губернаторском балу, но кто они — увы, даже память Вари не помогла.

Сбоку расположился секретарь, который уже что-то начал записывать, хотя еще ничего не произошло.

— Доброго дня, баронесса Лерхен, — поприветствовал меня Корсаков, а я опустилась в реверансе. — Не будем откладывать и начнем.

И тут с одного из стульев, обитых молочным потертым атласом, поднялся Карл. Он сделал всего два шага вперед, встав рядом со мной, но по его лицу четко читалось: «Лучше сдайся сейчас, иначе я тебя раздавлю».

Хорошо… Попробуй, дядюшка!

Я сделала реверанс и перед ним.

— Здравствуйте, Карл Иванович, — произнесла я с видом любящей племянницы. Ну я по крайней мере надеялась, что это так смотрится со стороны.

Сам дядюшка поздоровался, его глаза хищно блеснули, но никаких комментариев он больше не отпустил.

Я передала секретарю свою папку с собранными документами, чем вызвала его искреннее удивление: неужели они думали, что я приду с пустыми руками, а Карл отдал все документы и основываться придется только на его доводах? Произошла небольшая заминка, которую поспешил исправить Корсаков.

— Садитесь, Варвара Федоровна, Карл Иванович. Заседание может быть продолжительным.

Мы поклонились и заняли те самые стулья с атласной обивкой напротив стола с членами опеки. Я присела на самый край, едва сдерживая нервный вдох. Секретарь поднялся, чтобы официально начать заседание:

— На повестке — рассмотрение прошения о принятии попечительства над имуществом семьи барона Фридриха Ивановича Лерхена, находящегося в болезненном состоянии после удара. К рассмотрению вызваны: баронесса Варвара Федоровна Лерхен, 19 лет, дочь и доверенное лицо Федора Ивановича, и барон Карл Иванович Лерхен, брат больного, проситель.

Секретарь зачитал текст самого прошения, которое, как и все предыдущие письма Карла, было составлено весьма витиевато и с посылом «я очень хочу помочь, но мне не дают».

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.