Музыка оглушала, низкие частоты отдавались в грудной клетке. Цветные прожекторы хаотично метались по залу, выхватывая из полумрака танцующие тела, капли пота на висках и жадные улыбки. Для большинства это было местом отдыха. Для Алекса — охотничьими угодьями.

Он лениво потягивал джин-тоник, который на вкус стоил рублей триста, а по чеку — две тысячи, и слушал Макса.

— … и вот тогда он ей говорит, прикинь, «девушка, а вашей маме зять не нужен?». Классика! Его чуть охрана не вывела, — хохотал Макс, перекрикивая очередной диджейский сет.

— Устаревшие скрипты, — безразлично бросил Алекс, одним взглядом сканируя зал. — Работает только на первокурсницах из провинции. И то не всегда.

— О, великий гуру соизволил высказать свое ценное мнение, — Макс картинно поклонился. — Ну так покажи класс, сенсей. А то твоя коллекция в последнее время что-то не пополняется. Засох твой гербарий?

Алекс усмехнулся. Его «гербарий», как Макс называл коллекцию женских трофеев, и правда простаивал. Скучно. Все последние экземпляры были слишком простыми, слишком предсказуемыми. Ему нужен был вызов.

И тут Макс кивнул в сторону VIP-зоны, огороженной от простых смертных бархатными канатами и двумя шкафами-охранниками.

— Видишь ту, в белом платье? За центральным столиком.

Алекс проследил за его взглядом. Девушка за столиком казалась абсолютно чужеродным элементом в этом хаосе. Идеально уложенные платиновые волосы, холодные голубые глаза, скучающее, почти брезгливое выражение лица. Она держала бокал с шампанским с таким видом, будто это был скипетр, а все вокруг — надоедливые челядины. К ней то и дело пытались подсесть парни, но уходили через минуту с одинаково растерянными лицами.

— Алиса Воронцова, — со знанием дела сообщил Макс. — Папа то ли депутат, то ли нефтяной магнат. Местная Снежная королева. Неприступная. Говорят, никто еще не смог ее добиться. Слабо?

Алекс прищурился. Вот оно. Не просто цель — Эверест. Она была идеальна. Идеально красива, идеально холодна и, судя по всему, идеально скучающа. Он уже видел ее в своей коллекции.

— Не слабо, — он поставил свой стакан на стол. — Просто скучно. Но так и быть, развлекусь.

— Да ладно? Прямо сейчас? — в глазах Макса зажегся азарт.

— А зачем тянуть? — Алекс поправил воротник рубашки. — Десерт подают после основного блюда, но иногда можно начать и с него.

Он уверенно направился к VIP-зоне. Охранник попытался его остановить, но Алекс, даже не взглянув на него, бросил: «Столик Воронцовой. Меня ждут». Он сказал это с такой будничной наглостью, что шкаф инстинктивно шагнул в сторону.

Алиса подняла на него ленивый взгляд. Она уже приготовила стандартную фразу для отшивания.

Алекс обошел столик и, вместо того чтобы сесть, наклонился к ее уху.

— Прошу прощения, — негромко, но отчетливо произнес он. — Тут МЧС не вызывали?

Она непонимающе моргнула.

— Что?

— Ну, спасателей. Просто у вас такое выражение лица, будто вы на очень скучном пожаре, и вам не терпится, чтобы все это поскорее догорело.

Идеально выщипанная бровь Алисы поползла вверх. Это было не похоже ни на один из сотен подкатов, которые она слышала. Никаких «вашей маме зять не нужен» или «девушка, вы верите в любовь с первого взгляда». Это было… странно. И дерзко.

— Вы — идиот? — холодно поинтересовалась она.

— Пока нет, но активно работаю в этом направлении, — Алекс улыбнулся своей самой обезоруживающей улыбкой. — Я просто мимо проходил, увидел экзистенциальную тоску в ваших глазах и решил проявить гражданскую сознательность. Думал, вам нужна помощь.

Он выпрямился и собрался уходить. Это был ключевой момент. Он показал, что ему ничего от нее не нужно.

— Стойте, — остановила она его, сама удивившись своему голосу.

Алекс обернулся.

— Да?

— Что вам нужно?

— Мне? — он искренне удивился. — Ничего. Я же говорю, просто участие проявил. Ладно, не буду вам мешать скучать.

Он снова сделал шаг. Крючок был заглочен, теперь нужно было подсекать.

— Вы всегда такой наглый? — в ее голосе звенел металл, но в глазах появился интерес.

— Только по четвергам, — парировал он. — В остальные дни я еще наглее.

Она невольно усмехнулась, но тут же снова посерьезнела.

— Хотите меня угостить? Сразу говорю — бесполезно.

Алекс рассмеялся. Не наигранно, а от души.

— Девушка, вы меня с кем-то перепутали. Я никогда не угощаю женщин в клубах. Это дурной тон. Я как раз хотел попросить вас заказать мне выпить.

Алиса замерла.

— С какой стати? — опешила она.

— Давайте заключим пари, — предложил Алекс, садясь напротив без приглашения. — Я расскажу один факт о вас. Если я неправ — я молча исчезаю, и вы меня больше никогда не увидите. Но если я окажусь прав… вы заказываете мне самый дорогой и пафосный коктейль в этом меню. Просто чтобы доказать самой себе, что вы умеете веселиться, а не только красиво позировать с бокалом. Идет?

Расчет был такой. Этот спор — удар по самолюбию жертвы. Откажется — значит признает, что она боится проиграть или, что еще хуже, что она и правда не умеет веселиться.

— Задавайте, — с вызовом бросила она.

Алекс подался вперед, глядя ей прямо в глаза.

— Вам до смерти надоели мужчины, которые смотрят на вас как на дорогой автомобиль. Они все говорят одно и то же, делают одно и то же, и хотят одного и того же. И вся ваша холодность — это просто защитная броня от этой скуки. Вы сидите здесь и ждете, когда хоть кто-нибудь вас удивит, но этого не происходит. Я прав?

На ее лице промелькнула тень растерянности. Он попал в самую точку. Это было настолько точно, что даже немного страшно.

Она молчала несколько секунд, изучая его наглое, улыбающееся лицо. Затем медленно, с королевским достоинством, она подозвала официанта.

— «Дыхание Дракона» для моего… гостя, — произнесла она, не отрывая взгляда от Алекса.

Официант радостно встрепенулся — это был самый дорогой коктейль в баре, который заказывали от силы раз в месяц.

Принесли дымящийся бокал. Алекс взял его, сделал небольшой глоток и с безразличным видом поставил на стол.

— М-да, — протянул он. — Слишком много сиропа. Но за попытку спасибо.

Алиса смотрела на Алекса, и впервые за долгое время ей было не скучно. Этот человек играл не по правилам. Точнее, он играл по своим собственным, и ей отчаянно хотелось их понять.

— Итак, — начала она, возвращая себе ледяное самообладание, — вы получили свой коктейль. Что дальше? Рассчитываете на продолжение вечера?

Алекс допил остатки «Дыхания Дракона» одним глотком, поморщился и поставил бокал на стол с окончательным стуком.

— Рассчитываю, что мы уедем отсюда, — сказал он, поднимаясь. — Здесь слишком шумно.

— И куда же вы намерены меня пригласить? В еще более дорогой ресторан, чтобы произвести впечатление? — в ее голосе была насмешка.

— Не угадали, — он протянул ей руку. — Поехали. Покажу вам место с честной едой, а не вот это вот все.

Его уверенность была настолько абсолютной, что она, поколебавшись лишь секунду, вложила свою ладонь в его.

Она ожидала чего угодно: закрытый джаз-бар, пафосный лаунж на крыше, может быть, даже нелегальные гонки, если судить по его дерзости. Но она точно не ожидала круглосуточную фастфудную на окраине города, с мигающей неоновой вывеской «У Джо» и запахом кофе и жареного бекона, который чувствовался еще на парковке.

Его черный «Пассат» смотрелся здесь как космический корабль, приземлившийся на фермерском поле.

— Вы серьезно? — спросила Алиса, когда он открыл перед ней обшарпанную дверь, над которой звякнул колокольчик.

Внутри были потрескавшиеся диваны из красного кожзаменителя, шахматный пол и усатый повар за стойкой. Кроме них, в заведении сидел только одинокий дальнобойщик.

— Абсолютно, — Алекс уверенно прошел к дальнему столику у окна. — Садитесь. Здесь лучшая в городе картошка фри. И кофе. Настоящий, а не ослиная моча на кокосовом.

Алиса брезгливо провела пальцем по липкому столу, но села. Это было так абсурдно, что даже интересно. Она, в своем дизайнерском белом платье, в дешевой забегаловке. Хотелось посмотреть, к чему он клонит.

— Зачем мы здесь? — спросила она прямо, когда официантка принесла им две чашки с кофе.

— Потому что я ненавижу места, где еда — это не еда, а экспонат, — просто ответил Алекс. — А здесь все по-настоящему. Честно.

Он отпил кофе и посмотрел в окно.

— Когда я был мелким, отец после смены на заводе иногда приводил меня в точно такое же место. Для меня это был главный праздник в месяце. Он заказывал себе черный кофе, а мне — огромную порцию картошки с сырным соусом. И знаете, эта картошка казалась мне самой вкусной едой на планете.

Он говорил это спокойно, без всякого надрыва, глядя куда-то вдаль, словно видел перед собой не ночную улицу, а сцену из прошлого. История была полной выдумкой от первого до последнего слова — его отец был профессором в университете, а не рабочим. Но Алекс знал, какой эффект это произведет.

И это сработало. Алиса смотрела на него совсем по-другому. Исчезла насмешливая королева. Перед ней сидел не просто наглый парень из клуба, а человек с историей, с какой-то настоящей, не глянцевой жизнью. Он казался… глубоким. Простым и сложным одновременно.

Они просидели там больше часа. Он больше не шутил дерзко, а рассказывал забавные случаи (тоже выдуманные), слушал ее с неподдельным (идеально сыгранным) интересом и ни разу не попытался к ней прикоснуться. Он создал идеальную иллюзию доверия и духовной близости.

На парковке у ее дома он заглушил мотор. Несколько минут они сидели в тишине.

— Спасибо за вечер, — сказала она, и в ее голосе не было ни капли привычного холода. — Он был… необычным.

— Всегда пожалуйста, — ответил Алекс.

Он повернулся к ней. В полумраке салона его глаза казались серьезными и глубокими. Он медленно наклонился и поцеловал ее.

Это не был наглый поцелуй. Он был нежным, но требовательным, полным скрытой страсти, которую он сдерживал весь вечер. Алиса, привыкшая все контролировать, на мгновение потеряла голову и ответила ему со всей силой неожиданно нахлынувших чувств.

Когда они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, тишина в машине казалась оглушительной. Алиса смотрела на него, и ее защита, ее броня Снежной королевы, дала трещину.

— Может… поднимешься на кофе? — ее голос прозвучал тише и неувереннее, чем она хотела.

Алекс едва заметно улыбнулся в темноте. Шах и мат.

— Кофе я не хочу, — ответил он. — Но подняться — поднимусь.

Скоростной лифт беззвучно нес их на последний этаж. Алекс смотрел на их отражение в зеркальной стене: высокий парень в простой рубашке и девушка в дорогом платье, которая выглядела сейчас растерянной и уязвимой. Он мысленно уже поставил галочку в списке. Стадия «полное доверие» достигнута.

Двери ее пентхауса открылись в огромное, залитое огнями ночного города пространство. Панорамные окна вместо стен, минималистичная мебель, идеальный порядок. Безупречный аквариум. Он прошел в центр гостиной и обернулся.

Алиса стояла у входа, чувствуя себя немного неловко в собственном доме. Она привыкла приводить сюда мужчин, над которыми имела полную власть. С ним все было иначе.

— У тебя красиво, — сказал он. Это была ложь. Ему казалось здесь неуютно и стерильно. — Но слишком правильно. Не хватает беспорядка.

Он подошел к ней, сокращая дистанцию. Она смотрела, как он приближается, не в силах сдвинуться с места. Он остановился совсем близко, поднял руку и одним движением разрушил ее идеальную прическу, сняв крабик. Волосы разлетелись локонами.

— Вот так лучше, — прошептал он.

Его прикосновение было легким, почти невесомым, но по ее коже пробежали мурашки. Он не торопился, давая ей привыкнуть, давая напряжению нарасти. Он наклонился и поцеловал ее снова — на этот раз медленно, глубоко, изучая и пробуя. Весь его образ «простого парня с трудным детством» сейчас сконцентрировался в этой нежности, которая обезоруживала лучше любой агрессии.

— Ты не такая, какой хочешь казаться, — сказал он тихо.

— А ты — не такой, каким притворяешься, — ответила она, глядя прямо в глаза.

Он усмехнулся — коротко, почти беззвучно.

— Значит, мы квиты.

Его рука скользнула по ее плечу, потом ниже — к локтю, потом перебежала к талии, легко, без давления, но так, что по коже пробежала волна мурашек. Алиса не отступила. Не могла. В этот момент она перестала быть женщиной, которая привыкла контролировать пространство, ситуации, людей. Все сузилось до этой точки — его взгляд, его дыхание, его пальцы, касающиеся ее кожи.

Когда он снова поцеловал ее, она ответила сразу, будто ждала этого все время. Алекс сразу понял — можно. Его рука коснулась ее груди, сначала мягко, потом все уверенней, по-хозяйски и властно.

Она не успела осознать, когда Алекс расстегнул застежку ее платья. Еще мгновение — и шелк уже упал на пол белоснежней лужицей. Она переступила через нее, а он просканировал ее тело взглядом и затем притянул к себе. Набухшие соски терлись о его грудь, его руки внезапно оказались на ее бедрах. Он подхватил ее, заставив обнять его торс ногами. Через миг он бросил ее на кровать, медленно разделся и налег сверху, уверенным движением проникнув внутрь. Алиса не смогла сдержать стон.

Ее стон, глухой и прерывистый, был для него музыкой. Он вошел в нее одним уверенным, глубоким движением, заполняя ее полностью, заставляя ее глаза распахнуться от шока и мгновенного, ослепляющего наслаждения. Несколько секунд он оставался неподвижным, позволяя ей привыкнуть к его размерам, к этому новому, грубому вторжению.

Его губы захватили ее в поцелуй, властный и безжалостный, заглушая любой возможный протест. Его руки, сильные и цепкие, крепко держали ее за бедра, полностью контролируя ее движения. Он начал двигаться — не нежно и ласково, а с методичной, неумолимой силой. Каждый его толчок был рассчитанным ударом по ее собранности, по ее контролю, по той ледяной королеве, которой она притворялась.

Алиса пыталась сопротивляться, пыталась отвоевать хоть толику власти, но ее тело предавало ее с каждым движением. Ее ноги сами обвились вокруг его поясницы, притягивая его глубже, ее пальцы впились в его спину, цепляясь за мокрую от пота рубашку. Она закинула голову назад, и из ее губ вырывались тихие, сдавленные стоны, которые она уже не могла сдержать.

Квартира Макса гудела. Из колонок, хрипя от перегрузки, орал какой-то инди-рок, в воздухе висел густой коктейль из запахов пива, пиццы и чего-то сладкого, что курили на балконе. По сравнению со стерильной тишиной пентхауса Алисы, это место было воплощением хаоса. И Алекс чувствовал себя здесь как дома.

Он стоял в центре гостиной с пластиковым стаканом в руке, окруженный небольшой свитой из друзей и пары восхищенно глядящих на него девушек. Он был в своей стихии — травил байки, легко флиртовал и наслаждался всеобщим вниманием.

— Нет, ты не понял главного, — говорил он Максу, который сидел на подлокотнике дивана. — Дело не в том, что она красивая или богатая. Это скучно. Дело в том, что она — крепость. С рвом, стенами и внутренним драконом в придачу. А я пришел без осадных орудий.

— И как же ты ее взял, о великий полководец? — усмехнулся Макс.

— Психология, мой друг. Чистая психология, — Алекс сделал артистическую паузу. — Все пытались штурмовать ее стены, лезли напролом с комплиментами и дорогими подарками. А я просто постучал в ворота и сказал, что у них пожар.

Компания взорвалась хохотом.

— Дальше — дело техники, — продолжил Алекс, наслаждаясь эффектом. — Никаких ресторанов. Дешевая забегаловка. Никакой лести. История про батю-работягу. Она ждала принца на белом коне, а получила простого парня, который якобы видит ее душу. Классический слом шаблона. К ночи лед растаял полностью.

Он не стал вдаваться в подробности ночи. В его рассказе главным было не тело, а поверженная воля. Он описывал свою победу как гроссмейстер, объясняющий простую, но изящную партию.

— И что, все? — спросила одна из девушек. — Больше не увидитесь?

— Зачем? — искренне удивился Алекс. — Экспонат получен, помещен в коллекцию. Искать его снова — дурной тон.

Он подмигнул ей, и девушка смущенно хихикнула.

В этот момент в разговор вклинился Кирилл, аспирант с философского факультета, который обычно держался в стороне от подобных тем.

— Если тебе так нравятся сложности, Воронцова — это детский сад, — сказал он, поправляя очки. — Есть у нас на филфаке неприступный бастион. Катерина Шульгина.

— Это еще кто? — лениво поинтересовался Макс.

— Дочь препода, — пояснил Кирилл. — Отличница, умница, ходячая энциклопедия. Тихая, скромная и никого к себе не подпускает. Деньги ее не интересуют, мускулы тоже. Она живет в мире книг и, по-моему, презирает всех нас за примитивность.

Алекс, до этого слушавший вполуха, вдруг посерьезнел. Его взгляд сфокусировался на Кирилле. Внутри что-то щелкнуло. Скука, которая уже начала было подкрадываться после быстрой победы над Алисой, мгновенно испарилась.

Дочь преподавателя. Умница. Презирает всех. Не интересуют деньги.

Это был не Эверест. Это был вызов другого порядка. Здесь не сработает ни наглость, ни образ простого парня. Здесь нужна была совершенно иная стратегия, более тонкая и сложная.

Пока друзья продолжали что-то шумно обсуждать, Алекс уже мысленно открывал новую карточку в своей коллекции. Он видел перед собой пыльные полки библиотеки, чувствовал запах старых книг и представлял лицо девушки, которая станет его следующим, самым ценным экспонатом.

Глаза Алекса загорелись азартным огнем. Охота объявлялась открытой.

Два дня Алекс потратил на подготовку. Обычно он не штурмовал крепости без предварительной разведки. Кирилл с вечеринки, обрадованный неожиданным вниманием, сдал ему всю информацию, что знал, включая и ссылки на Катины странички в соцсетях. Итак, Алекс выяснил, что Катя Шульгина пишет курсовую по немецкому идеализму, обожает Гегеля и презирает Ницше, считая его «поэтом, а не философом».

На третий день охотник отправился в засаду.

Центральная городская библиотека была его сценой. Он обнаружил Катю в самом дальнем, самом тихом читальном зале. Она сидела за столом, обложенная фолиантами, и что-то быстро строчила в тетради, полностью поглощенная процессом. Он сел за соседний стол, намеренно пошумев стулом, чтобы привлечь ее внимание.

На его столе лежала одна-единственная книга. Гегель, «Феноменология духа».

Он не смотрел на нее. Он делал вид, что напряженно читает, хмурил брови, подчеркивал что-то карандашом, качал головой. Это был спектакль для одного зрителя. Через десять минут Катя не выдержала. Она подняла на него взгляд, полный сдержанного любопытства. Алекс почувствовал это, не отрывая глаз от страницы. Он выждал еще пару минут и поднял голову, как бы случайно встретившись с ней взглядом.

— Простите, — сказал он негромко, но так, чтобы она точно услышала. — Вы не находите, что его концепция абсолютного духа несколько… претенциозна?

Катя моргнула, удивленная, что с ней заговорили, да еще и на такую тему.

— Она логична в рамках его системы, — ответила она сухо, но в ее голосе прозвучали нотки интереса.

— Логична, но лишена жизни, — мягко возразил Алекс. — Чистая абстракция. У Ницше, при всем его хаосе, жизни гораздо больше.

Он намеренно наступил на ее больную мозоль.

Легкая тень раздражения промелькнула на ее лице.

— Ницше — это литература, а не философия. Набор красивых афоризмов.

— Возможно, — Алекс улыбнулся. — Но иногда красивый афоризм говорит больше, чем тысяча страниц научного текста.

Он не стал продолжать спор. Он просто кивнул ей, закрыл книгу и ушел, оставив ее в полном недоумении. Он забросил наживку.

Через два дня он «случайно» столкнулся с ней у главного входа в университет.

— Катерина? Здравствуйте. Мы спорили о Гегеле в библиотеке. Я Алекс.

Она узнала его.

— Здравствуйте.

— Как здорово, что я вас встретил. У меня дурацкая ситуация, — начал он с обезоруживающей улыбкой. — Есть два билета на выставку авангардистов, в «Красном Октябре». Собирался пойти с другом, а он меня подвел. Не хотите составить компанию? Обещаю, ни слова о немецком идеализме.

Она колебалась. Это было неожиданно. Но его предложение не звучало как банальный подкат.

— Я не очень разбираюсь в современном искусстве, — честно сказала она.

— Я тоже, — рассмеялся он. — Тем веселее будет. Посмотрим на мусор, который выдают за гениальность, и посмеемся.

Этот аргумент сработал.

Выставочный зал представлял собой огромное белое пространство. Экспонаты были один нелепее другого: гора строительного мусора в углу, перевернутый стул, приклеенный к потолку, холст, полностью залитый черной краской.

Алекс сначала играл роль ценителя. Он подходил к очередному «шедевру», задумчиво хмурился и произносил заранее заученную фразу.

— Какая смелая попытка передать экзистенциальный ужас через деконструкцию привычных форм, — сказал он, глядя на ржавую бочку.

Катя молча смотрела на него, и в ее умных глазах читался явный скепсис.

Проделав этот трюк еще пару раз, Алекс остановился посреди зала и картинно вздохнул.

— Знаете, Катерина… — сказал он, резко меняя тон с пафосного на заговорщический. — Все это полная чушь.

Она удивленно вскинула брови.

— В каком смысле?

— В прямом. Это обман. Пустышка, завернутая в красивые и непонятные слова для снобов. Настоящее искусство — это когда смотришь на статую Давида и видишь живые мышцы. Когда смотришь на портрет кисти Рембрандта и чувствуешь душу человека. Это мастерство. А то, что здесь… — он обвел зал рукой, — это просто мусор с претензией на гениальность.

Он замолчал, внимательно глядя на нее, ожидая реакции. Он поставил все на одну карту — на то, что ее консервативный, академический ум разделяет его точку зрения.

Катя смотрела на него несколько секунд, и ее строгие губы дрогнули в едва заметной улыбке. Впервые за все время их знакомства.

— Знаете, Алекс, — сказала она, и в ее голосе прозвучали теплые нотки. — А я начинаю думать, что вы не так безнадежны, как я сперва решила.

Ее неожиданный комплимент был для Алекса сигналом к атаке. Он улыбнулся, но не нагло, а мягко и немного устало.

— Раз я реабилитирован, может, продолжим беседу о настоящем искусстве где-нибудь, где не давят на мозг белые стены? Выставка все равно закрывается.

— И куда вы предлагаете пойти? — в ее голосе все еще была нотка осторожности.

— Ко мне. У меня есть бутылка недорогого, но честного вина и пластинка Вивальди. Думаю, это будет достойной компенсацией за весь этот… — он снова обвел рукой зал, — перформанс.

Он ожидал отказа, но, к его удивлению, после недолгого раздумья Катя кивнула.

Его квартира была полной противоположностью пентхаусу Алисы. Небольшая, немного захламленная, но по-своему уютная. Главное место в комнате занимали книжные стеллажи, забитые до отказа. На полу стояли стопки книг, на подоконнике — тоже. У окна притаился старый телескоп. В углу, на специальной тумбе, стоял виниловый проигрыватель. Все это было тщательно продуманной декорацией, рассчитанной на зрителя вроде Кати.

— Ого, — выдохнула она, с неподдельным интересом разглядывая корешки книг. — Вы все это прочли?

— Пытался, — усмехнулся Алекс, открывая бутылку вина. — Большую часть жизни я чувствую себя дикарем, попавшим в сокровищницу. Хочется ко всему прикоснуться, все понять, а времени вечно не хватает.

Он поставил иглу на пластинку. Комнату наполнили чистые, гармоничные звуки «Времен года». Он разлил вино по простым бокалам и сел в кресло напротив нее. Он намеренно не садился рядом, создавая безопасное пространство.

Они говорили. Точнее, говорил в основном он. Алекс не лез в философские дебри, понимая, что здесь она его легко обыграет. Вместо этого он говорил о вещах абстрактных и безопасных. О звездах. О том, как странно осознавать, что свет от некоторых из них летел к нам тысячи лет, и самих звезд, возможно, уже нет. Говорил о поиске своего места в мире, который кажется все более шумным и поверхностным.

Он разыгрывал свой лучший спектакль — «непонятый гений с ранимой душой». Он не жаловался, а просто рассуждал с легкой грустью, создавая образ человека, который стоит особняком от суетливой толпы.

Катя слушала, затаив дыхание. Ее обычная интеллектуальная броня оказалась бесполезна. Он не пытался ее штурмовать; он говорил с ней на языке, который был понятен ее романтической книжной натуре. В его словах она находила отголоски собственных мыслей и чувств. Она смотрела на него, на его одухотворенное лицо в мягком свете торшера, и видела родственную душу.

В какой-то момент, когда музыка стала особенно пронзительной, Алекс подался вперед и накрыл ее руку, лежавшую на подлокотнике кресла, своей. Его прикосновение было легким и почти невесомым.

Катя вздрогнула, словно очнувшись от наваждения. Она не отдернула руку, но напряглась.

— Алекс… — тихо начала она.

— Прости, — тут же убрал руку он. — Я просто… мне давно не было так легко говорить с кем-то.

Он смотрел на нее так искренне, так открыто, что у нее защемило сердце. Ей отчаянно хотелось ему верить.

— Мне тоже, — честно призналась она, глядя ему прямо в глаза. — Вы очень интересный человек. Наверное, самый интересный из всех, кого я встречала. Но…

Она сделала паузу, подбирая слова.

— Но я не такая. Я не могу вот так, в первый же вечер. Простите.

Ее слова повисли в наполненной музыкой тишине. «Простите». В них звучало искреннее сожаление, и это было для Алекса главным знаком — наживка сработала идеально.

Он не стал изображать разочарование или, хуже того, обиду. Вместо этого он сделал то, чего она ожидала меньше всего — тепло и понимающе улыбнулся. Он мягко сжал ее пальцы, словно говоря «я все понимаю», и только потом отпустил ее руку, полностью разрывая контакт.

— Именно поэтому ты мне и интересна, Катерина, — сказал он тихо и очень серьезно, сразу переходя на «ты». — Потому что ты — настоящая. В мире, где все стало слишком легким и доступным, люди, у которых есть принципы, — это самое большое сокровище. Прости, если я был слишком настойчив. Я просто увлекся.

Его слова и этот внезапный, но такой органичный переход на «ты» произвели эффект разорвавшейся бомбы в ее сознании. Она ожидала уговоров, неловкости, обиды — стандартного набора реакций. Но она никак не ожидала такого полного, безоговорочного принятия ее позиции. Более того — он превратил ее отказ в достоинство, которым восхищался.

Алекс, видя ее замешательство, тут же сменил тему, снимая остатки напряжения.

— Кстати, о Вивальди, — он кивнул в сторону проигрывателя. — Ты знала, что он написал около пятисот концертов, но при жизни издал лишь малую часть? Гений, которого по-настоящему оценили только спустя двести лет.

Он встал, показывая, что вечер подходит к концу.

— Уже поздно. Позволь, я тебя провожу.

Они шли по тихим ночным улицам. Яркие огни центра сменились мягким светом фонарей в старых переулках. Разговор тек легко и непринужденно. Он больше не касался личных тем. Они обсуждали архитектуру старых зданий, спорили о концовке недавно вышедшего фильма, смеялись над какой-то нелепой вывеской. Алекс вел себя как старый друг — внимательный, остроумный и абсолютно безопасный.

Катя окончательно расслабилась. Тревога, возникшая у него в квартире, полностью улетучилась. Она была уверена, что встретила особенного человека. Мужчину, который ценит в ней не просто женщину, а личность.

У подъезда ее старого дома он остановился, держась на уважительной дистанции. Никаких попыток обнять или подойти ближе.

— Спасибо за вечер, Катерина, — его голос звучал искренне. — Он был для меня действительно важен.

Он уже собрался прощаться, но вдруг словно что-то вспомнил.

— Ах, да. Я тут узнал, что в планетарии в субботу будет лекция о туманности Андромеды. Раз уж мы сегодня говорили о звездах… Если тебе интересно взглянуть на них поближе, я был бы рад составить компанию.

Приглашение было идеальным. Не свидание, а интеллектуальное мероприятие. Не давление, а предложение, от которого не было причин отказываться.

— Я с удовольствием, — улыбнулась Катя. — Спасибо, Алекс. И… спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Катерина.

Она скрылась за тяжелой дверью подъезда. Алекс постоял еще пару секунд, глядя ей вслед с той же теплой улыбкой. Потом улыбка исчезла. Он достал телефон и быстро набрал сообщение Максу.

«Объект оказал сопротивление. Пришлось отступить на заранее подготовленные позиции. Осада продолжается. Будет весело».

В субботу у массивных колонн планетария Алекс ждал ее с двумя стаканчиками горячего какао. Он был одет просто — джинсы, темный свитер с высоким горлом. Никакой напускной элегантности, образ «интеллектуального друга» был продуман до мелочей.

— Чтобы мы не замерзли, пока будем лететь к Андромеде, — улыбнулся он, протягивая ей стаканчик.

— Спасибо, — Катя приняла какао, ее щеки слегка порозовели от прохладного ветра. — Я с детства здесь не была.

— Значит, будем открывать вселенную заново, — подмигнул он.

Атмосфера была непринужденной. Они болтали о каких-то пустяках, пока шли внутрь, и неловкость их прошлого вечера, казалось, полностью испарилась.

Они заняли места в центре огромного зала. Свет медленно погас, разговоры стихли, и над головой на гигантском куполе зажглись тысячи звезд. Раздался спокойный голос лектора, и началось путешествие сквозь космос.

Это была идеальная обстановка. Темнота скрывала лица, создавая иллюзию уединения. Величественная музыка и картины далеких галактик настраивали на возвышенный лад, делая людей более открытыми и уязвимыми. Алекс терпеливо ждал. Он не смотрел на Катю, но чувствовал ее присутствие рядом — ее тихое дыхание, то, как она слегка наклонила голову, полностью поглощенная зрелищем.

Лектор рассказывал о рождении звезд из облаков космической пыли. На куполе вспыхнула потрясающей красоты туманность, похожая на гигантский призрачный цветок. Зал ахнул.

В этот момент Алекс сделал свой ход. Он небрежно поменял положение, и его рука «случайно» коснулась ее руки, лежавшей на общем подлокотнике.

Он не убрал ее. Но и не стал нащупывать ее пальцы. Он просто оставил свою руку рядом, позволяя теплу их кожи соприкасаться. Минимальный контакт. Но в темноте и тишине зала это простое касание ощущалось оглушительно громким, невероятно интимным.

Катя замерла. Алекс почувствовал, как напряглись ее мышцы. Секунда, другая… Он был готов в любой момент убрать руку, превратив все в неловкую случайность. Но она не отодвинулась. Ее рука осталась на месте. Она молчаливо приняла его прикосновение. Внутри у Алекса что-то холодно и победно щелкнуло. Первая линия обороны прорвана.

После лекции они вышли на прохладный вечерний воздух. Над городом уже зажигались первые огни, бледные копии того великолепия, что они только что видели.

— Странное чувство, правда? — сказал Алекс, глядя в небо. — Думаешь обо всех этих миллиардах световых лет, и собственные проблемы кажутся такими мелкими. Ничтожными.

— Да, — тихо согласилась Катя. — Масштаб не укладывается в голове.

— И в то же время… — он повернулся к ней, — именно из-за этого хочется держаться за что-то простое и понятное. За моменты, когда ты не просто песчинка в космосе, а… человек рядом с другим человеком.

Он говорил это так, словно эти мысли только что пришли ему в голову, рожденные величием вселенной.

До ее дома они дошли почти в полном молчании, но эта тишина не была неловкой. Она была наполнена невысказанными словами и ощущением их случайного касания в темноте.

У подъезда он не стал разыгрывать сцену прощания. Он просто подошел к ней ближе, заглядывая в глаза. Мягкий свет уличного фонаря отражался в ее зрачках.

— Катя, — его голос был тихим, почти срывался. — Прости, я, наверное, не должен… но…

И он поцеловал ее.

Это был нежный мягкий поцелуй. Не требовательный, как с Алисой, а почти нерешительный, словно он сам боялся этого момента, словно это был порыв, который он не смог сдержать.

Она на мгновение застыла, и Алекс уже приготовился к отступлению. Но затем, очень медленно, она прикрыла глаза и неуверенно ответила на его поцелуй.

Поцелуй закончился, но Алекс не отстранился. Он прижался своим лбом к ее, не разрывая хрупкую связь этого момента. Катя стояла, не шевелясь, растерянная, счастливая и немного напуганная своей же смелостью. Ее дыхание было сбивчивым.

— Прости, — прошептал он, и его голос был полон искренности. — Я не должен был этого делать… но я просто не смог сдержаться.

Эта фраза была идеальной. Она снимала с него ответственность, превращая продуманный ход в непреодолимый порыв, а ее — в причину этого порыва. Она была не жертвой, а музой.

— Может… поднимешься? — тихо спросила она, глядя куда-то ему в грудь. — У меня есть хороший чай.

Предлог был таким скромным, таким домашним, таким правильным. Таким в ее стиле. Алекс на мгновение изобразил сомнение, словно боролся с собой, взвешивая все «за» и «против». Он не хотел показаться слишком настойчивым.

— Я не хочу, чтобы ты подумала… — начал он.

— Я ничего не подумаю, — перебила она. — Просто поднимись. Пожалуйста.

— Хорошо, — сдался он с видом человека, идущего на поводу у сердца, а не разума.

Ее квартира в старом профессорском доме была полной противоположностью его выверенному логову. Здесь не было модных постеров или дизайнерской мебели. Только книги. Они были везде: на полках до самого потолка, на столе, на подоконнике, на полу. В воздухе стоял уютный запах старой бумаги и сушеных яблок. Это было настоящее, живое пространство, а не декорация.

Они пили чай на маленькой кухне. Разговор тек сам собой, тихий и личный. Алекс больше не говорил о звездах. Он говорил о себе.

Он рассказывал ей о своем одиночестве. О том, как сложно жить в мире, где все измеряется деньгами и статусом, когда тебе важны лишь книги и настоящие чувства. О том, как он часто чувствует себя чужим на празднике жизни, потому что никто не видит за его улыбкой того, что у него внутри. Он говорил, глядя в свою чашку, словно ему было тяжело и стыдно так открываться.

Он заставил ее почувствовать себя особенной. Единственной, кто смог пробиться сквозь его защитную броню и разглядеть его «настоящего». Катя слушала, и ее сердце таяло. Вот он, тот человек, о которых она читала в романах — непонятый, глубокий, ранимый.

Когда он замолчал, она осторожно накрыла его руку своей.

— Мне кажется, я тебя понимаю, — тихо сказала она.

Алекс поднял на нее глаза, полные благодарности. В тишине старой квартиры, наполненной запахом книг и абсолютным доверием, слова стали больше не нужны.

Он не ответил словами. Его ответом был медленный, почти церемонный подъем и протянутая рука. Катя, все еще находясь под гипнозом его откровений, без колебаний вложила свою ладонь в его. Он повел ее из кухни, и она послушно следовала за ним в полумрак ее же спальни, освещенной только тусклым светом уличного фонаря из окна.

Он остановил ее посреди комнаты и повернул к себе. Его пальцы с невероятной нежностью коснулись ее щеки, отодвинув прядь волос. Он смотрел на нее в темноте с таким обожанием, что у нее перехватило дыхание.

— Ты так красива, — прошептал он, и его голос звучал хрипло и искренне. — Не только внешне… но и внутри. Я вижу это.

Его губы коснулись ее губ с почти благоговейной осторожностью. Этот поцелуй был полной противоположностью их первого у подъезда. Он был медленным, глубоким, исследующим. Он не торопился, словно боялся спугнуть хрупкость момента. Его руки скользили по ее спине, нежно разминая напряженные мышцы, пока она не расслабилась полностью, отдавшись течению.

Одной рукой он дотянулся до молнии на ее платье. Металлический звук прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты. Ткань мягко шурша, соскользнула на пол, обнажая ее плечи, грудь, талию. Она стояла перед ним в одних лишь белых хлопковых трусиках, стесненно скрестив руки на груди, чувствуя себя абсолютно голой и уязвимой под его пристальным взглядом.

— Не прячься, — тихо попросил он, его пальцы мягко разомкнули ее замок. — Позволь мне смотреть.

Он опустился на колени перед ней, как рыцарь перед своей дамой. Его губы коснулись ее живота, и она вздрогнула от прикосновения. Он оставлял медленные, влажные поцелуи, спускаясь все ниже, к краю белья. Его руки крепко держали ее за бедра, не давая ей потерять равновесие.

— Алекс… — ее голос был слабым и полным неуверенности.

— Доверься мне, — прозвучал его ответ снизу, и в нем была такая железная уверенность, что ей оставалось лишь кивнуть, запрокинув голову.

Он снял с нее последнюю преграду. Его руки провели по внутренней стороне ее бедер, мягко заставляя их разомкнуться. И тогда он приник к ней ртом.

Ощущение было настолько новым, острым и шокирующим, что она вскрикнула. Его язык был настойчивым и безжалостным опытным проводником, находившим самые чувствительные точки с первой же секунды. Она вцепилась пальцами в его волосы, не в силах ни оттолкнуть его, ни прекратить это. Ее колени подкашивались, все тело содрогалось в такт движениям его языка. Мир сузился до этого темного пятна наслаждения, растекающегося по всему ее естеству.

Он чувствовал, как ее ноги дрожат, как ее дыхание срывается на высокие, задыхающиеся всхлипы. Он ускорил темп, заставляя ее выть тихим, постыдным воем, который она сама от себя не ожидала. И когда волна оргазма накрыла ее с головой, заставив все ее тело выгнуться и затрепетать в его руках, он не отпустил ее, а продолжил, продлевая спазмы до грани боли и блаженства.

Пока она приходила в себя, тяжело дыша и не в силах пошевелиться, он поднялся, снял свою одежду и уложил ее на кровать. Она лежала, раскинувшись, полностью опустошенная, глядя в потолок. Он лег рядом, его рука легла на ее еще влажный от пота и ее соков живот.

— Нормально? — тихо спросил он, и в его голосе снова зазвучали те нотки заботы, что пленили ее изначально.

Она лишь кивнула, не в силах вымолвить слово.

Он перевернул ее на бок, спиной к себе, и прижался к ней всем телом. Его возбуждение, твердое и горячее, уперлось в ее ягодицы. Одна его рука обвила ее за талию, а другая опустилась между ее ног, пальцы снова нашли ее клитор, все еще гиперчувствительный после недавнего потрясения.

— Подожди… — попыталась она протестовать, но ее тело уже отвечало на его прикосновения, снова зажигаясь.

— Тихо, — он прошептал ей в ухо, и его голос снова стал властным. — Я еще не закончил.

Его пальцы продолжали свою работу, а сам он, направляя себя, медленно вошел в нее сзади. Она вскрикнула — это было глубже, по-другому, почти болезненно после недавнего. Но он не останавливался. Его рука на ее талии прижимала ее к себе, его бедра задавали неумолимый, глубокий ритм. Она была его марионеткой, полностью отданной на его милость.

Его дыхание стало тяжелым и прерывистым у нее за ухом. Он кусал ее мочку уха, шею, плечо, оставляя метки.

— Кончай со мной, — приказал он, и его голос был чужим, звериным. — Сейчас.

И ее тело, измученное и покорное, снова откликнулось на его приказ, затрепетав в новом, менее ярком, но более глубоком оргазме. С рычащим стоном он последовал за ней, вгоняя себя в нее до упора и заполняя ее теплой пульсацией.

Тренажерный зал пах железом, потом и какой-то модной отдушкой из вентиляции. Слава гибкому графику эсэмэмщика, Алекс мог приходить в зал днем, когда тут было немноголюдно. Он методично делал жим лежа, но мысли были далеко. Подход, еще один, отдых. Скучно.

И тут он заметил ее у стойки с гантелями.

Девушка была похожа на ожившую статую. Каждый мускул на ее теле был прорисован, каждое движение — отточено и выверено. Она не флиртовала, не делала селфи в зеркале, как большинство местных фитнес-див. Она работала. Сосредоточенно, зло, полностью погрузившись в процесс. В ее наушниках, скорее всего, гремел какой-нибудь тяжелый рок. Она была в своей зоне, в своей крепости из дисциплины. Идеальная мишень.

Алекс оставил штангу и, придав своему лицу самое растерянное и неуклюжее выражение, подошел к ней. Он дождался, когда она закончит свой подход, и только потом робко кашлянул.

— Простите, — сказал он, стараясь перекричать музыку из ее наушников.

Она вытащила один наушник и смерила его холодным, оценивающим взглядом.

— Да?

— Я тут новенький, — Алекс изобразил неловкость. — Вы не могли бы подсказать… я вот пытаюсь сделать становую тягу, но у меня, кажется, спина отвалится. Мне сказали, что у меня неправильная техника.

Она окинула его взглядом. Обычный парень, не новичок, но и не атлет.

— Попроси тренера, он для этого здесь.

— Я просил, — вздохнул Алекс. — Он что-то быстро показал, но я ничего не понял. А потом я увидел, как вы работаете. Это… невероятно.

Она приготовилась услышать стандартный комплимент ее фигуре. Но Алекс сказал совсем другое.

— У вас потрясающая сила воли, — произнес он с неподдельным восхищением. — Все смотрят на результат, на мышцы. А я вижу, сколько за этим стоит дисциплины. Сколько сотен часов пахоты. Это вызывает огромное уважение.

Девушка замерла. Это был удар в десятку. Ее всю жизнь оценивали как красивое тело, как объект. И впервые кто-то похвалил не ее внешность, а ее труд. Ее характер.

Лед в ее глазах дрогнул. Она усмехнулась.

— Ладно, показывай, горе-атлет, как ты там свою спину ломаешь. Меня Лера зовут.

— Алекс.

Их «тренировка» превратилась в странный танец. Она показывала ему упражнения, поправляла его стойку, ее руки уверенно касались его спины, плеч. Алекс намеренно делал все немного неправильно, чтобы она подходила ближе, чтобы контакт продолжался.

— Ниже таз! — командовала она. — Спину держи прямо! Ты не мешок с картошкой поднимаешь!

— Я чувствую себя мешком с картошкой, — пыхтел он, с преувеличенным страданием опуская штангу на пол.

Лера рассмеялась. Впервые за все время Алекс увидел на ее лице нечто иное, кроме непробиваемой сосредоточенности. Смех у нее был низкий и немного хрипловатый.

— Ничего, со временем из мешка получится атлет, — сказала она. — Если выживешь.

— Выживу, — Алекс картинно вытер лоб тыльной стороной ладони. — Но только если тренер останется рядом. А то я опять что-нибудь не то подниму. Или уроню. Скорее всего, на ногу.

Она снова усмехнулась. Он видел, как меняется ее лицо: суровая маска дисциплины сползала, и под ней оказывалась обычная девушка, которой явно не хватало простого общения.

— Ладно, давай еще один подход, и на сегодня с тебя хватит, — скомандовала она. — Я прослежу, чтобы твои конечности остались при тебе.

Он выполнил еще один подход, на этот раз почти идеально, чувствуя ее внимательный взгляд. Когда он поставил штангу, его мышцы действительно гудели от непривычной нагрузки. Он с преувеличенным стоном оперся на колени.

— Все. Я официально мертв.

— Неплохо для мешка с картошкой, — одобрительно кивнула Лера.

— Ты меня почти убила, — пожаловался он, выпрямляясь. — По правилам спортивной конвенции, теперь ты обязана меня реабилитировать. Иначе я подам в суд.

Она удивленно вскинула бровь.

— Это что еще за конвенция?

— Очень древняя. Женевская. Для пострадавших атлетов, — с абсолютно серьезным лицом заявил он. — Пойдем к бару. С тебя самый большой протеиновый коктейль. Шоколадный. Это минимальная компенсация за мои страдания.

Она смотрела на него секунду, а потом рассмеялась в голос.

— Ты невыносим. Пошли, реабилитирую.

В фитнес-баре, сидя на высоких стульях, они пили коктейли (за которые, разумеется, заплатила она). Алекс не сводил с нее глаз, но его взгляд был направлен не на ее тело, а в ее лицо, в ее глаза.

— Слушай, я всегда хотел спросить, — начал он. — Что заставляет тебя это делать?

— Что «это»? — не поняла она.

— Вот это все, — он неопределенно махнул рукой. — Железо, диета, режим. Это же адский труд. Большинство людей ищут, где попроще, где можно расслабиться. А ты, наоборот, усложняешь себе жизнь по максимуму. Зачем?

Вопрос был точным. Он снова говорил не о результате, а о процессе. О ее мотивации.

Она на мгновение замолчала, помешивая коктейль трубочкой.

— Мне нравится чувствовать контроль, — наконец сказала она, и в ее голосе появилась неожиданная глубина. — Мир вокруг — это хаос. Все может пойти не так в любую секунду. А здесь… здесь все зависит только от меня. Сколько я подниму, сколько пробегу. Каждый грамм мышц — это то, что я заработала сама. То, что никто не может у меня отнять. Это… честно.

Алекс молча кивнул, давая ей понять, что он все понял. Что он увидел за ее стальной мускулатурой нечто большее.

Они допили коктейли. Зал заметно опустел, музыка стала тише.

— Ладно, я пойду в душ, пока мои мышцы окончательно не окаменели, — сказал Алекс, спрыгивая со стула. — Спасибо за тренировку. И за реабилитацию.

— Не за что, горе-атлет, — улыбнулась она.

Он направился в мужскую раздевалку. Он не оборачивался, но был на сто процентов уверен, что она смотрит ему вслед.

Вода в душе была горячей, она расслабляла гудящие мышцы. Алекс вышел из кабинки, обернув полотенце вокруг бедер, и столкнулся с Лерой у выхода из душевой зоны. Она тоже была в одном полотенце. Ее волосы были мокрыми, а с лица смылась вся усталость и напряжение.

Они замерли, глядя друг на друга. Воздух был густым от пара и невысказанного напряжения.

«Похоже, сегодня это я — экспонат в чьей-то коллекции. Но я не против», — пронеслась мысль в голове Алекса, а вслух он сказал:

— Кажется, тренировка еще не закончена.

Она не ответила. Она лишь медленно, как хищница, свела локти за спиной, и узел ее полотенца с тихим шелестом развязался. Ткань сползла и упала к ее ногам. Она стояла перед ним во всей своей ошеломляющей, сияющей влагой наготе. Каждый мускул, выточенный годами труда, был идеален. И вызов в ее глазах был абсолютным.

Это был не просто жест. Это был ультиматум.

Алекс застыл, его дыхание перехватило. Вся его наигранная неуклюжесть, все маскирующие уловки испарились, смытые струями душа и этой оглушительной откровенностью. Он одним резким движением стянул свое полотенце, отбросил его в сторону и шагнул к ней.

Он скользнул ладонью по ее мокрому плечу, чувствуя, как вздрагивает ее кожа под его пальцами. Его рука двинулась ниже, по упругому рельефу бицепса, к изгибу талии. Он смотрел в ее глаза, ища разрешения, запрета, чего угодно.

Разрешением стал ее стон, тихий и сдавленный, когда его пальцы впились в ее бедро. Она сама потянулась к нему, ее руки обвили его шею, вцепились в мокрые волосы, притягивая его губы к своим.

Это был не поцелуй, а поглощение. Голодный, яростный, безудержный. Он прижал ее к прохладной кафельной стене, и контраст температур — ледяная плитка и пылающая кожа — заставил ее выдохнуть ему в рот. Его губы спустились с ее губ на шею, к ключице, оставляя мокрые горячие следы. Она запрокинула голову, обнажая горло, и ее пальцы прочертили длинные красные полосы на его спине.

— Алекс… — его имя на ее устах звучало как ругательство и молитва одновременно.

Он подхватил ее под колени и спину, легко, как перышко, прижимая к себе. Ее ноги сами обвили его талию. Он прошел с ней в самую дальнюю кабинку, где шум воды заглушал все остальные звуки. Пар сгущался до молочной белизны, скрывая их от всего мира.

Он поставил ее на ноги, и в следующий миг они снова слились в поцелуе, их тела прижимались друг к другу, отчаянно ища точку опоры в этом влажном, зыбком мире. Его руки скользили по ее спине, ягодицам, бедрам, смывая остатки мыла и притворства. Ее ладони исследовали каждый бугорок его пресса, каждую напряженную мышцу плеч.

Он вошел в нее резко, одним уверенным движением, прижав ее ладонью к стене. Ее ногти впились в его бицепсы. На секунду они замерли, глядя друг другу в глаза, и в этом взгляде было все: и признание, и удивление, и яростное торжество.

И тогда начался их настоящий танец. Ритмичный, влажный, неистовый. Стук его бедер о ее плоть сливался с шумом воды, превращаясь в дикую, первобытную музыку. Она металась под ним, отвечая на каждый его толчок, ее стоны становились все громче, отчаяннее. Она кусала его плечо, чтобы не кричать, а он лишь глубже входил в нее, заставляя ее забыть обо всем на свете.

Его имя сорвалось с ее губ на пике, когда волна оргазма накрыла ее, заставив все тело содрогнуться в немом крике. Он продержался еще несколько мгновений, глядя, как закатываются ее глаза от наслаждения, и только потом позволил себе сорваться вслед за ней, с рыком выдыхая воздух ей в шею.

Супермаркет был его любимым местом для поиска «экзотических» экземпляров. Туристы и студенты по обмену часто забредали сюда, и их растерянность среди полок с гречкой и кефиром была для Алекса почти осязаемой.

Он заметил ее в отделе круп. Светлые волосы, собранные в небрежный пучок, рюкзак с нашивкой какого-то американского университета и сосредоточенное выражение лица, с которым она пыталась прочесть состав овсяных хлопьев на упаковке. Она была одна, немного потерянная и очевидно нездешняя.

Алекс взял с полки пачку пельменей и пошел на таран.

Он «случайно» врезался своей тележкой в ее, несильно, но достаточно, чтобы она обернулась.

— Oh, I'm so sorry! — воскликнула она.

Алекс не ответил сразу. Он медленно поднял на нее глаза. Его взгляд был преувеличенно меланхоличным, полным вселенской скорби. Он смотрел сквозь нее, словно видел за ее спиной все страдания русского народа.

— It's okay, — произнес он с акцентом. — In Russia, everything always bumps into everything. It is the nature of things.

Девушка растерянно улыбнулась. Такой реакции на простое столкновение тележек она не ожидала.

— Вы не местный, — констатировал он, а не спросил.

— Нет, я из Калифорнии. Учусь здесь по обмену, — ответила она. — Я Хлоя.

— Алекс, — он коротко кивнул, но не улыбнулся. Улыбки не вязались с образом.

Его взгляд упал на ее тележку. Там лежали лапша быстрого приготовления, банка колы и пакет чипсов. Алекс скорбно покачал головой.

— You should not eat this, — сказал он тихо, почти трагически. — This is… dust. Plastic. It has no soul.

— Простите, что? — Хлоя не поняла.

— У еды должна быть душа, — пояснил Алекс, переходя на русский. — Особенно здесь. В России нельзя питаться пластиком, иначе душа умрет. Ей нужна настоящая еда. Борщ. Пельмени. Черный хлеб. Ты ела когда-нибудь настоящие пельмени, которые лепили руками, а не машина?

— Эм… нет, — призналась она, окончательно сбитая с толку.

Алекс посмотрел на пачку в своих руках, потом на нее. В его глазах читалась тяжелая борьба.

— Я не могу, — произнес он после паузы. — Я не могу по совести позволить тебе пойти домой и есть эту… печаль. Это мой долг как русского человека — спасти твою душу.

Он решительно взял из ее тележки пачку лапши и положил ее на полку.

— Пойдем, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Я приготовлю тебе настоящие пельмени. И научу тебя пить чай, глядя в окно на серые дома и размышляя о вечности. Это обязательно.

Хлоя смотрела на него, широко раскрыв глаза. Этот странный, меланхоличный и невероятно серьезный русский парень был похож на персонажа из романа Достоевского, которого она пыталась читать в оригинале. Все это было дико, непредсказуемо и невероятно притягательно.

— Прямо сейчас? — только и смогла выговорить она.

— Душу нельзя откладывать на завтра, — изрек он с философской грустью. — Завтра она может и не наступить. Пойдем.

Он развернул свою тележку и покатил ее к кассе. Хлоя, на мгновение застыв, бросила свою полупустую корзину и, смеясь от абсурдности ситуации, поспешила за ним.

Проводив до подъездной двери иностранку, Алекс вдохнул полной грудью прохладный ночной воздух. Он чувствовал себя на вершине мира. Тело гудело от приятной усталости, а в голове царила эйфория. Охота была быстрой, изящной и успешной. Он достал телефон и отправил короткое сообщение Максу: «Миссия по спасению души американской студентки успешно завершена. Русская культура спасена. Я — герой».

Он усмехнулся, убирая телефон. Ему нужна была музыка, движение, жизнь. Нужно было отпраздновать.

Он заскочил в первый попавшийся бар с громкой музыкой и яркой вывеской. Здесь было шумно и весело. Он заказал себе шот чего-то крепкого, залпом выпил и заказал еще один, мысленно салютуя сам себе. Он подмигнул симпатичной девушке-бармену, обменялся с ней парой дерзких шуток просто ради спортивного интереса и, допив, снова вышел на улицу.

Сидеть на месте не хотелось. Хотелось идти, смотреть, впитывать энергию ночного города. Для него это не были просто улицы. Это была его игровая площадка. Каждый светящийся неон, каждая проезжающая машина, каждая пара, целующаяся на углу, — все было частью его мира, который он любил и которым управлял.

Он шел домой, но выбрал самый длинный и запутанный маршрут. Зачем идти прямо, когда можно свернуть? Прямые пути — для скучных людей. Вся соль жизни — в неожиданных поворотах.

Именно поэтому, увидев узкий, темный проход между двумя старыми домами, он, не раздумывая, свернул туда. Это было инстинктивное решение. Новая тропа, новое приключение, даже если оно ведет всего лишь на соседнюю улицу.

В переулке было темно и тихо, пахло сыростью. Идеальная смена декораций. И тут он увидел это.

Прямо в воздухе перед ним висело и переливалось что-то странное. Оно было похоже на маслянистую пленку, радужную и плотную, искажавшую вид кирпичной стены за ней. Оно не светилось, а именно мерцало, плавно и беззвучно.

Алекс остановился. Страха не было ни капли. Только жгучее любопытство.

«Ого», — пронеслось у него в голове. — «А вот это уже интересно».

Он не стал искать логических объяснений. Проектор? Чей-то розыгрыш? Пьяный глюк? Какая разница! Мир только что подкинул ему новую блестящую игрушку. В его идеальном вечере появилось неожиданное продолжение.

Он подошел ближе и с любопытством ребенка протянул руку, чтобы коснуться аномалии. Пальцы погрузились в мерцание, и он почувствовал странный холод, словно опустил руку в густой кисель.

— Вау, — выдохнул он с восторгом.

На его лице играла азартная предвкушающая улыбка. Это было лучше любого клуба, любой девушки. Это было что-то совершенно новое. Неизведанное.

«А почему бы и нет?» — подумал он.

Он сделал театральный шаг назад, разбежался и с веселым гиканьем прыгнул прямо в центр мерцающей завесы, как в бассейн.

Первое ощущение было, словно он нырнул в ледяную воду. Городские звуки мгновенно отрезало, сменив абсолютной тишиной. Воздух стал плотным, в нем пахло грозой и влажной землей. Радужное мерцание обволокло его, и на одно короткое мгновение он увидел не кирпичную стену, а россыпь проносящихся мимо звезд.

А потом все исчезло.

Первым был запах.

Резкий, кислый, всепроникающий. Запах сырой земли, прелой соломы и чего-то еще гораздо менее приятного. Он бил в нос, заставляя мозг, еще плавающий в остатках алкогольного тумана, морщиться от отвращения.

Вторым был холод. Он пробирался сквозь тонкую ткань рубашки, заставляя кожу покрываться мурашками. Алекс поежился, пытаясь закутаться во что-нибудь мягкое и теплое, но натыкался лишь на колючие стебли.

Он с трудом разлепил веки.

Мир был коричневым и серым. Над головой — хмурое, белесое небо. Вокруг — солома. Он лежал в стоге сена, который, судя по аромату, находился в тесном контакте со скотным двором.

— Макс, твою мать, — прохрипел Алекс, садясь. Голова гудела. — Если это твой очередной розыгрыш…

Он осекся и огляделся по сторонам.

Он сидел на краю деревни, которой не должно было существовать. Низкие, кривобокие избы под соломенными крышами. Грязная раскисшая дорога, по которой с деловитым хрюканьем брела свинья. Из трубы одной из изб вился тонкий столбик. Никакого асфальта. Никаких проводов. Никаких признаков двадцать первого века.

«Ничего себе декорации», — пронеслось в голове у Алекса. Он все еще был уверен, что это какая-то постановка. Дорогой, сложный, но все же розыгрыш. Вероятно, месть Макса за что-то.

— Ладно, оценил, — сказал он в пустоту. — Очень аутентично. Особенно запах. Прямо эффект полного погружения. А теперь выпускайте.

Никто не ответил. Только петух где-то вдалеке залился пронзительным криком.

Алекс поднялся на ноги, отряхивая с дизайнерских джинсов налипшую солому. Его вчерашний наряд победителя смотрелся здесь до абсурдного нелепо. Он решил найти главного актера и прекратить этот спектакль.

Он заметил мужчину, выходившего из сарая. Мужчина был огромным, бородатым, одетым в грубую холщовую рубаху и порты. В руках он держал вилы. Настоящие, с тремя острыми, блеснувшими на свету зубцами.

Алекс с самой дружелюбной улыбкой направился к нему.

— Доброе утро! — бодро сказал он. — Не подскажешь, где тут выход? А то локация, конечно, топ, но вай-фая, я так понимаю, не завезли?

Крестьянин остановился и посмотрел на Алекса так, словно перед ним стояло говорящее дерево. Его лицо не выражало ничего, кроме тупого недоумения.

— Ты чего мелешь, болезный? — прогудел он басом.

— Слушай, передай организаторам, что я оценил, — продолжал Алекс, не меняя тона. — Очень крутой квест. Но я в нем не участвую, у меня дела. Позови администратора, мне нужно отсюда выбраться.

Бородач нахмурился еще сильнее. Слова «квест» и «администратор» были для него пустым звуком. Он видел только странно одетого, слишком чистого человека, который несет какой-то бред и улыбается, как дурак.

— А ну, иди отседа, юродивый, покуда цел, — буркнул он, крепче сжимая вилы.

Алекс рассмеялся.

— Ого, какой ты серьезный! В роль вжился, молодец. Премию тебе выпишут за такое погружение.

Это было последней каплей. Лицо крестьянина побагровело.

— Я сказал, пшел вон! — рявкнул он и резко выставил вилы вперед.

Острые стальные зубцы замерли в сантиметре от груди Алекса. Улыбка сползла с его лица. В глазах мужика не было ни капли актерской игры. Только тупая, простая, настоящая ярость. И вилы были тоже настоящими. Холодными, грязными и очень, очень острыми.

Угроза в виде острых вил подействовала на Алекса отрезвляюще. Он поднял руки в примирительном жесте и, не сводя глаз со стальных зубцов, медленно попятился. Крестьянин проводил его до поворота дороги злобным сопением и, убедившись, что странный пришелец убрался восвояси, вернулся к своим делам.

Алекс остался один посреди грязной улицы. Холод, страх и, что хуже всего, голод скрутили его желудок в тугой узел. Запах жареного мяса и хлеба, доносившийся из приземистого здания с грубо нарисованной на вывеске кружкой, был как пытка. Таверна. Логично. Место, где есть еда и, возможно, ответы.

Он расправил плечи, придал лицу уверенное выражение и толкнул тяжелую дверь.

Внутри было темно, шумно и дымно. За грубыми деревянными столами сидели хмурые мужики, которые выглядели так, будто только что вернулись с битвы. Алекс проигнорировал их и направился прямо к стойке, за которой возвышалась женщина, способная, казалось, одной рукой согнуть подкову. Широкие плечи, мощные руки, суровое, обветренное лицо и взгляд, не обещавший ничего хорошего. Идеальный объект для проверки его теории, что он все еще контролирует ситуацию.

— Добрый день, — с обаятельной улыбкой произнес он. — Что-нибудь горячее и мясное для уставшего путника. И кружку вашего лучшего эля.

Трактирщица смерила его с ног до головы, задержав взгляд на его модной, но уже изрядно испачканной одежде.

— Мясо с похлебкой — три медяка. Эль — один, — отрезала она.

— Отлично, — кивнул он, усаживаясь за стойку. — У вас тут очень… атмосферно. Чувствуется душа заведения.

Женщина посмотрела на него как на таракана.

— Чего?

— Я говорю, энергетика у вас мощная, — не сдавался Алекс. — Сразу видно, что всем заправляете вы. Такая сила в наше время — редкость.

— Ты, мил-человек, пьян али болен? — без малейшего интереса спросила трактирщица и, грохнув перед ним миской, ушла принимать заказ у другого стола.

Попытка номер один провалилась. Алекс пожал плечами. Ладно, сначала еда. Он набросился на похлебку. Она была простой, жирной, но вполне вкусной. Голод был лучшей приправой. Расправившись с едой и элем, он почувствовал себя гораздо увереннее.

Он подозвал хозяйку.

— Счет, будьте добры.

— Четыре медяка, — буркнула она, протирая стойку грязной тряпкой.

Настал его час. Это был момент истины, который должен был все прояснить. Он медленно, с видом фокусника, достающего кролика из шляпы, вытащил из кармана бумажник. Он раскрыл его, демонстрируя ровный ряд кармашков. Затем он извлек оттуда свою гордость — платиновую кредитную карту.

Он положил блестящий прямоугольник на липкое дерево стойки.

Трактирщица посмотрела на блестящую карточку, потом на Алекса, потом снова на карточку. В ее глазах не было ни капли понимания, лишь медленно закипающее раздражение.

— Это что? — просипела она.

— Кредитная карта, — снисходительно пояснил Алекс, словно объяснял ребенку. — Пластик. Вы проводите ей через терминал, и деньги списываются с моего счета.

В таверне наступила мертвая тишина. Даже мухи, жужжавшие у потолка, казалось, замерли. Все присутствующие уставились на стойку.

Трактирщица медленно, как бы не веря своим ушам, повторила:

— Тер-ми-нал?

— Ну да, — Алекс уже почувствовал легкую тревогу, но отступать было поздно. — Маленькая такая коробочка, с кнопочками. Проводишь картой — пищит. У вас же он есть?

Сначала кто-то тихо хмыкнул. Потом другой сдержанно хихикнул. Через секунду вся таверна взорвалась громоподобным хохотом. Один из бородачей, сидевший в углу, так хохотал, что упал со скамьи и катался по полу, хватаясь за живот.

— Он… он терминал спросил! — рыдал от смеха другой, вытирая слезы рукавом. — У Марфы! У нашей Марфы! Терминал!

Трактирщица по имени Марфа не смеялась. Ее лицо из розового стало багровым. Глаза сузились до щелочек, из которых сыпались ледяные иголки.

— Мальчик, — ее голос прозвучал зловеще тихо, заглушая смех. — Ты решил пошутить над Марфой?

— Нет! Я предлагаю цивилизованную форму оплаты! — пытался крикнуть Алекс над гвалтом.

— А я предлагаю тебе цивилизованно заплатить и выйти отсюда, пока я не позвала своего цивилизованного бугая Степана, — она кивнула на дверь, ведущую в подсобку, откуда донесся звук ломающегося дерева и довольное мычание.

— Но у меня нет медяков! — взмолился Алекс, начиная понимать всю глубину своей катастрофы.

— Нет денег? — переспросила Марфа, и ее голос обрел металлическую твердость. Ее рука, по размерам и форме напоминающая окорок, медленно потянулась под стойку.

Алекс замер, ожидая увидеть нож или дубину. Но то, что она извлекла из-под прилавка, было страшнее. Это была толстая, в жирных пятнах, пачка каких-то бумаг, исписанных кривыми цифрами. Книга долгов.

— Значит, будешь отрабатывать, — заявила Марфа. — Гора грязной посуды на кухне уже заждалась. А потом пойдешь чистить выгребную яму.

Мысленный образ горы посуды и выгребной ямы заставил Алекса попятиться.

— Я… я лучше потом! — выпалил он и, развернувшись, бросился к выходу.

«Потом» не наступило. Дверь из подсобки распахнулась, и оттуда появился Степан. Он был так широк, что, казалось, прибыл в таверну боком.

— Степан, гость уходит, не попрощавшись, — сказала Марфа ледяным тоном. — Проводи.

«Проводи» прозвучало как приговор.

«Проводи» оказалось глаголом широкого спектра действия. Степан не бил. Он просто взял Алекса за шкирку, как котенка, вынес из таверны и поставил на землю. Потом он молча ткнул огромным пальцем в сторону кухни, откуда валил чад, и вернулся в свою подсобку. Намек был понят.

Следующие два часа Алекс провел в аду. Он стоял у огромного деревянного корыта с мутной горячей водой и скоблил жирные деревянные миски. Его модная рубашка была безнадежно испорчена, руки стали красными и саднящими, а в голове стучала одна мысль: «Очень смешно, Макс. Просто уморительно».

— Шевелись, белоручка, — прорычала Марфа, проходя мимо с пустым бочонком на плече. — Сами себя тарелки не помоют.

— Работаю над этим, — процедил Алекс сквозь зубы, отскребая кусок присохшей каши.

Когда последняя миска была вымыта, Марфа выпроводила его на задний двор пинком под зад. Несильным, но унизительным.

— Четыре медяка с тебя еще висят! — крикнула она ему в спину.

Алекс остался один, грязный и злой. Но унижение быстро сменилось холодной решимостью. Все это было слишком хорошо срежиссировано. Слишком реалистично. Это не просто розыгрыш. Это похищение. Или какое-то дикое реалити-шоу для извращенцев. А раз так, значит, где-то должны быть камеры.

Он вошел в режим терминатора. Цель: найти доказательства.

Сначала он обошел таверну, внимательно изучая стены. Он заглядывал в каждую щель между бревнами, пытался поддеть ногтем кусок мха, подозревая, что под ним скрывается объектив. Результат — ноль. Только пара заноз.

Тогда он переключился на деревню. Он шел по улице, и его взгляд шарил по округе, как прожектор. Вон на крыше сидит резной петух. А не вмонтирована ли ему в глаз камера? Алекс попытался залезть на забор, чтобы проверить, но был отогнан злобной собакой.

Он подошел к колодцу. Идеальное место для скрытой съемки. Он перегнулся через край и заорал в гулкую темноту:

— Эй! Режиссер! Картинка хорошая идет? Фокус не сбился?

Из колодца в ответ донеслось только эхо.

Местные жители сначала смотрели на него с любопытством.

Он подошел к кузнецу, который с грохотом лупил молотом по раскаленному железу.

— Слушай, мужик, реквизит у вас что надо, — дружелюбно сказал Алекс. — Настоящее железо, да? Сколько платят за такую массовку? Я тоже хочу.

Кузнец перестал стучать, молча поднял молот и посмотрел на Алекса так, что тот счел за лучшее ретироваться.

Затем он увидел двух старушек, сплетничавших на завалинке. Микрофон! Точно должен быть где-то рядом. Он подкрался к ним сбоку и внезапно заорал в пространство между ними:

— ПРОВЕРКА СВЯЗИ! РАЗ-ДВА-ТРИ! ЗВУКООПЕРАТОР, ПРИЕМ!

Старушки взвизгнули, перекрестились и, бормоча проклятия, засеменили в свою избу.

Его поведение не осталось незамеченным. Когда он подходил к домам, двери захлопывались. Матери хватали своих детей и утаскивали со двора. Вся деревня начала играть с ним в одну игру: «избегай сумасшедшего».

К вечеру Алекс стоял один посреди пустой деревенской площади. Он не нашел ни одной камеры. Ни одного микрофона. Никто не раскололся. Актеры были безупречны. Слишком безупречны.

Он посмотрел на свои руки, на чумазую одежду, на свои городские туфли, увязшие в грязи. Холодный пот прошиб его спину.

«Либо у них тут вся деревня — выпускники школы Станиславского… либо я в полной заднице».

Осознание ударило не сразу. Сначала оно подкралось холодком по спине, а потом обрушилось ледяной лавиной, погребая под собой остатки его уверенности.

Это не шоу. Это не розыгрыш. Вилы были настоящими. Грязь была настоящей. Ярость в глазах мужика с вилами и тупое безразличие Марфы — все это было неподдельным. Актеры так не играют. Ни за какие деньги.

Эта мысль пронзила его мозг. И в этот момент его тело отреагировало. Он рванул с места, бесцельно, просто прочь от деревни, от этих пустых нечитаемых лиц. Он бежал, как не бежал никогда в жизни. Ветки хлестали по лицу, ноги вязли в грязи, но он не замечал. Им двигал ужас. Паника сдавила горло, превратившись в хриплый вой.

Он рухнул на землю где-то на опушке леса, только когда легкие начало жечь огнем. Несколько минут он просто лежал, вжимаясь лицом во влажную траву, и судорожно хватал ртом воздух.

Паника — это роскошь, которую он не мог себе позволить. Он заставил себя дышать. Вдох. Выдох. Его мозг, приученный к анализу, лихорадочно заработал, отчаянно цепляясь за логику в мире, который сошел с ума.

«Так. Спокойно. Анализируем». Он сел, оттирая грязь с лица. «Факт: я не дома. Факт: я попал сюда». Как он сюда попал? Переулок. Темнота. Алкоголь. И странное маслянистое мерцание. «Портал», — это слово даже в голове звучало дико, но это было единственное объяснение.

Если был вход, значит, должен быть и выход. Эта мысль стала его спасательным кругом. Паника отступила, сменившись деятельностью. Нужен был план. Он заставил себя думать как всегда — четко, аналитически, как на охоте.

Цель: Вернуться домой.

Задача: Воссоздать условия перехода.

Переменные:

Место: Точка прибытия. Стог сена. Он найдет его.

Время: Ночь. Это легко.

План был до абсурда прост, но он был единственным, что у него было. Это вернуло ему подобие контроля. Он поднялся на ноги и побрел обратно к деревне, но держась на расстоянии, чтобы не привлекать внимания.

Он нашел тот самый стог сена. Свое «место посадки». И принялся ждать.

Первая ночь прошла впустую. Он сидел, съежившись от холода, и всматривался в темноту, ожидая увидеть знакомое мерцание. Он вставал, ходил кругами, махал руками, пытаясь нащупать невидимую границу миров. Ничего. Ночь была просто ночью — темной, холодной и полной стрекота сверчков.

На следующий день до него дошло. Не хватало ключевого ингредиента. Он был трезв.

Задача усложнилась. В таверну Марфы ему путь был заказан, денег у него все равно не было. Пришлось импровизировать. Весь день он бродил по лесу, как первобытный человек, в поисках съедобного. К вечеру его добычей стала горсть каких-то диких ягод, переспевших и липких. ни попадали с ветки и лежали в траве, уже начав подгнивать. Алекс собрал горсть и понюхал — от них исходил кисловатый запах брожения.

«Лучше, чем ничего», — скривившись, решил Алекс. И продолжил собирательство.

Вторая ночь превратилась в жалкий фарс. Он сидел у стога и давился этой приторно-кислой гнилью. Желудок протестующе урчал, к горлу подкатывала тошнота, но он упрямо запихивал в себя липкую массу. Он заставлял себя есть то, к чему не притронулся бы даже в самом жутком похмелье в своей прошлой жизни. Голова действительно начала мутнеть, но это было не то веселое опьянение из бара. Это была тошнотворная, тяжелая, отравляющая муть.

— Ну давай! — бормотал он, пошатываясь. Его язык заплетался. — Открывайся, чертов портал! Я готов! Я пьян! Чего тебе еще надо?

Он вставал и снова ходил кругами, размахивая руками. Он даже попытался разбежаться и прыгнуть в то место, где, как ему казалось, он должен был появиться. Он просто рухнул лицом в сено.

Никакого мерцания. Никаких звезд. Ничего.

Когда забрезжил рассвет, Алекс сидел, прислонившись спиной к стогу. Его мутило. Голова раскалывалась. Он был грязный, голодный и совершенно разбитый.

Он посмотрел на свои руки — сбитые костяшки, грязь под ногтями. Посмотрел на чужую, дикую природу вокруг. Его логика, его интеллект, его умение просчитывать ходы — все это оказалось бесполезным против тупой упрямой реальности.

Впервые в жизни его арсенал не сработал. Его логика, его интеллект, его умение просчитывать ходы, его обаяние, его наглость — все то, что делало его Алексом, что давало ему власть над женщинами, а значит, и над миром, — здесь оказалось бесполезным мусором.

Этот мир не играл по его правилам. Этот мир вообще не знал, что такое правила. Выхода не было. Он сидел и смотрел, как встает солнце над миром, в котором ему не было места, и впервые в своей жизни почувствовал беспросветное отчаяние.

Отчаяние было плохим советчиком, но единственным, что осталось у Алекса. Его научный подход к возвращению домой провалился с оглушительным треском. Значит, пора было сменить парадигму.

«Окей, Алекс, — сказал он сам себе, сидя на камне и наблюдая за деревней издалека. — Допустим, ты не в розыгрыше, а в фэнтези. Хреновом таком, без сисястых эльфиек и с перебоями в поставках еды. Что делают герои в фэнтези? Правильно. Ищут Гэндальфа».

Эта мысль, какой бы идиотской она ни была, дала ему новую цель. Если логика этого мира иррациональна, значит, и решение должно быть иррациональным. Ему нужен был местный специалист по магии. Техподдержка этого мира. Человек, который заведует порталами, фаерболами и прочими аномалиями. Ему нужен был тот, кто говорит с этим миром на его родном, безумном языке.

Собравшись с духом, он снова вошел в деревню. На этот раз он решил избегать крупных мужчин с сельхозинвентарем и выбрал цель попроще: старика, который сидел на завалинке и что-то вырезал из дерева. Безопасный, неагрессивный объект.

— Добрый день, отец, — максимально дружелюбно начал Алекс, используя свой самый обезоруживающий тон «простого парня». — Я, так сказать, путешественник. Изучаю фольклор. Не подскажешь, есть ли у вас тут… специалисты по необычным явлениям?

Старик отложил нож и посмотрел на Алекса поверх очков.

— По чему, милок?

— Ну, — Алекс понизил голос до заговорщического шепота, как делал в клубах, создавая «интимную зону». — Волшебники. Колдуны. Ведуньи. Люди со сверхспособностями. Может, кто-то умеет вызывать странные, мерцающие туманы? Очень надо для научной работы.

Дед крякнул и хитро прищурился.

— А-а-а, вон ты о чем. Волшебников у нас тут давно не видали. Перевелись. А вот бабка Аглая есть, на том конце деревни живет. Она тебе и туман в голове разгонит, и все что хочешь. От всех хворей лечит.

— Отлично! — обрадовался Алекс. — Она сильный маг?

— Сильнее не найдешь, — снова крякнул дед. — Иди прямо по улице, не ошибешься. У нее изба вся травами увешана.

Изба бабки Аглаи действительно была увешана травами. И пахла так, словно в ней одновременно варили суп, сушили носки и мумифицировали кошку. Сама Аглая была крошечной высохшей старушкой с такими пронзительными и умными глазами, что Алексу на мгновение стало не по себе.

— Чего тебе, милок? — проскрипела она.

— Мне нужна помощь, — выпалил Алекс, решив идти ва-банк. — Я попал сюда через… разлом в пространстве. Мерцание такое, в воздухе. Мне нужно вернуться. Вы можете открыть его снова?

Аглая внимательно его выслушала, кивая морщинистой головой. Она подошла к нему вплотную и втянула носом воздух. Потом взяла его руку и посмотрела на ладонь.

— Все ясно, — вынесла она вердикт. — Бесы тебя, милок, одолели. В голове туман, вот и мерещится всякое. Ишь как зрачок-то бегает.

— Какие бесы? У меня сбой навигации! Мне нужен портал! — взмолился Алекс.

— Будет тебе и портал, и навигация, — успокоила его старушка. — Садись. Сейчас мы нечисть из тебя гнать будем.

Не успел Алекс опомниться, как она загремела какими-то горшками. Она смешала в плошке сушеные травы, добавила туда что-то черное из склянки, плюнула и размешала пальцем. Комнату наполнил удушающий запах чеснока, болотной тины и отчаяния.

— Это что? — с ужасом спросил Алекс.

— Лекарство, — ответила Аглая и с неожиданной силой шлепнула эту теплую склизкую массу ему на лоб. — Сиди тихо. Сейчас я их выманивать буду.

Она зажгла пучок какой-то травы, который задымил так, что у Алекса заслезились глаза, и начала ходить вокруг него, бормоча что-то себе под нос.

Алекс сидел на табуретке. С его лба на нос медленно сползала вонючая припарка. В комнате стоял густой дым, а древняя старушка пыталась изгнать из него «бесов».

И тут до него дошло.

Вся абсурдность, все унижение, весь ужас последних дней сконцентрировались в этом одном моменте. Он, Алекс, человек, который ломал «снежных королев» и коллекционировал неприступных женщин, сидел с компрессом из плевка и травы на лбу.

Он понял с убийственной ясностью: никто ему не поможет. Здесь нет магов с посохами. Нет мудрых старцев, знающих секреты мироздания. Здесь есть только простые, суровые люди, для которых он — не попаданец, не герой и даже не путешественник. Он — сумасшедший. Юродивый. Болезный. И единственное лекарство от его беды — это вонючая припарка.

Это была последняя капля. Последняя рухнувшая надежда.

Он резко встал. Табуретка с грохотом упала.

— Спасибо за консультацию, — сказал он ледяным тоном, сдирая с лица 'лекарство'и брезгливо бросая его на пол.

Старуха перестала бормотать и посмотрела на него с укоризной, как на неразумного ребенка, отказавшегося от микстуры.

Он вышел из избы, не оборачиваясь, и побрел по улице. Солнце садилось, окрашивая небо в кроваво-красный цвет. Он посмотрел на эту чужую деревню, на этот чужой закат.

«Никто не поможет», — прозвенела в голове окончательная, пригвождающая мысль. — «Я застрял».

Алекс сидел на берегу реки и швырял в воду плоские камни. Раз, другой, третий. Блинчик, еще один. Бессмысленное, монотонное занятие идеально соответствовало его состоянию. Полное, всеобъемлющее опустошение. Он проиграл. Не в своей привычной игре, а в схватке с реальностью, которая оказалась упрямой и вонючей.

Он швырнул последний камень со всей силы. Тот неуклюже булькнул и пошел ко дну.

— Идиот, — прошипел Алекс, но адресовал это не камню, а самому себе. — Ныть вздумал? Раскис, как первокурсница.

Он посмотрел на свои руки — грязные, в ссадинах, воняющие припаркой бабки Аглаи. На чужое небо над головой. На дремучий лес на том берегу. И внутри что-то щелкнуло. Отчаяние, достигшее дна, начало мутировать. Оно превращалось в холодную злую ярость.

— Нет, — сказал он в пустоту, и его голос прозвучал твердо. — Хрен вам всем.

Он поднялся на ноги. «Раз уж я здесь застрял, — пронеслась в его голове дерзкая мысль, — значит, это моя новая игровая площадка. Правила изменились? Отлично. Я их выучу. Я стану здесь королем. Принаряжусь в льняную рубаху, заведу дружбу с самыми остроумными мужиками и завладею самыми лучшими девками».

С чего начинает будущий король? С грязной работы. Голод гнал его обратно в деревню, прямо к таверне Марфы. Он вошел туда не как клиент, а как соискатель.

— Мне нужна работа, — сказал он, подойдя к стойке. Тон был не просящий, а деловой. — Любая. За еду и крышу над головой.

Марфа смерила его презрительным взглядом.

— А что ты умеешь, красавчик? Языком чесать?

— Я быстро учусь, — отрезал он. — И я не боюсь грязной работы.

Она хмыкнула и кивнула на задний двор.

— Конюшня. Навоз убирать. И лошадей чистить. Спать будешь на сеновале. Еда — что останется от похлебки. Идет?

Это было дно. Самое вонючее дно местной иерархии. Идеальная точка для старта.

— Идет, — не колеблясь, ответил Алекс.

Так началась его новая жизнь. Днем он вдыхал ароматы конюшни, таскал ведра и оттирал грязь с лошадиных боков. А вечером, сидя на сеновале, он не спал, а анализировал. Он внимательно изучал местных жителей. Кто с кем говорит. Кто кому должен. Кто на кого смотрит. Особенно — местных жительниц. Старые инстинкты было не так-то просто заглушить запахом навоза.

Он решил провести разведку боем, используя проверенные скрипты.

Первой целью стала крепкая дочка кузнеца с руками, которым позавидовал бы иной дровосек.

— Такие сильные руки, — сказал он ей с томной улыбкой, когда она несла ведра с водой. — Наверное, тяжело найти мужчину, который не будет тебя бояться.

Девушка остановилась, поставила ведра, с хрустом размяла плечи и с гордостью продемонстрировала ему бицепс.

— Зато молот держать удобно, — басовито ответила она. — А мужиков бояться — последнее дело. Нужна помощь, красавчик, или так и будешь дорогу загораживать?

Алекс ретировался.

Второй попыткой стала юная молочница, девушка с мечтательным взглядом и веснушками. Он подкараулил ее у колодца.

— Иногда мне кажется, — начал он, глядя на небо с философской грустью, — что мы все просто ищем свое место под этим огромным небом. Ты не находишь?

Девушка посмотрела на небо, потом на него.

— Мое место — здеся, — просто ответила она. — И коров доить пора, а то вымя разболится.

И, звякнув пустыми ведрами, ушла.

Финальным аккордом стала бойкая девка в таверне, помогавшая Марфе. Она хотя бы понимала намеки.

— Если бы красота была преступлением, — заявил ей Алекс, когда она ставила перед ним миску с похлебкой, — тебя бы приговорили к пожизненному.

Девка стрельнула в него глазами.

— А комплименты — не медяки, — отбрила она. — Завтрашний ужин еще отработать надо, красавчик.

Вечером Алекс лежал на сене, пахнущий лошадьми и поражением. Его арсенал, отточенный годами, давал осечку за осечкой. Ни тонкие психологические уловки, ни философия, ни даже банальная лесть — здесь не работало ничего.

Он не расстроился. Наоборот. Он закрыл глаза, прокручивая в голове три провала. Три ценнейших урока. Он собрал данные. Он нащупал систему ценностей. Прагматизм, сила, реальные активы. На его лице впервые за долгое время появилась азартная улыбка. Его старый гербарий был бесполезен. Пришло время создавать новую коллекцию. И она обещала быть невероятно интересной.

Алекс сидел на сеновале, вонял как целый конный полк и анализировал свои провалы. Его методы, отточенные до блеска в мире, где у женщин было время на рефлексию и скуку, здесь разбивались о стену суровой реальности. Эти женщины не искали «загадочную душу» или «интеллектуального собеседника». Они искали мужика, который может починить крышу, нарубить дров и принести в дом мамонта. Или хотя бы кабана.

Польза. Вот что здесь было главной валютой. Не лесть, не остроумие, а польза. Но какую пользу мог принести он, мастер бесполезных навыков? Он не мог починить крышу. Дрова он рубил так, что щепки летели ему в глаз, а топор — в забор. Он был бесполезен, как платиновая кредитка в этой деревне.

И тут, глядя на то, как деревенские мужики вечером собрались у костра и слушали сороковой раз подряд одну и ту же заунывную байку про местного лешего, его осенило.

У них не было развлечений. Совсем. Их жизнь была циклом тяжелой работы, прерываемым сном и едой. У них не было ни книг, ни кино, ни даже паршивого интернета. У них был только один старый дед-сказочник с очень ограниченным репертуаром.

Они не просто скучали. Они умирали от этой скуки. Их реальность была тюрьмой из грязи, навоза и тяжелого труда.

«Они не хотят философа, — понял Алекс. — Они хотят мечту. Они хотят побега». А он был профессиональным торговцем иллюзиями. И у него был целый мир таких иллюзий в памяти.

Его целью стала Аня, дочка пекаря. Выбор был стратегическим: пекарь контролировал хлеб, а значит, и жизнь. Девушка была миловидной, тихой и, как он заметил, часто смотрела на дорогу, ведущую из деревни, со скучающим и тоскливым выражением лица. Идеальная аудитория. Голодная.

Он подкараулил ее, когда она вышла на задний двор развесить белье. Он не стал подходить. Он сел на перевернутое ведро неподалеку и начал рассказывать историю. Тихо, самому себе, но достаточно громко, чтобы она услышала. Он использовал свой «квартирный» голос — тихий, бархатный, интимный.

— … и вот, значит, этот мальчик, Гарри, жил в чулане под лестницей, и даже не знал, что он — великий колдун, а шрам на его лбу — это метка самого Темного Лорда…

Аня замерла с мокрой простыней в руках.

— Колдун? Что за сказки ты бормочешь, конюх?

Алекс поднял на нее «уставший от жизни» взгляд.

— Да так. Вспоминаю одну быль из-за моря. Не обращай внимания.

— Про какого еще Темного Лорда? — ее любопытство было сильнее осторожности.

Алекс вздохнул, как бы нехотя соглашаясь поделиться своей историей.

— Это история о мальчике, который выжил. Его злые родичи держали его в рабстве, но он не был обычным. В нем текла кровь древних чародеев. И в день, когда ему исполнилось одиннадцать лет, за ним пришел огромный бородатый великан. Он принес ему письмо из тайной школы волшебства — замка Хогвартс, скрытого от глаз простых людей…

Он рассказывал. Он был прирожденным актером. Его голос менялся, когда он говорил за великана Хагрида, и становился зловещим шепотом, когда он описывал Того-Кого-Нельзя-Называть. Он описывал волшебный рынок, спрятанный за кирпичной стеной в трактире. Рассказывал про говорящую шляпу, которая читает твою душу и выбирает тебе судьбу. Про полеты на метлах, про живые портреты на стенах и призраков, что бродят по коридорам замка.

Аня слушала, развесив уши. Она забыла про белье, про тесто в пекарне, про все на свете. В ее мире, где самым большим чудом считался хороший урожай, рассказы про сов, приносящих почту, и живые шахматы были чем-то невероятным.

— Аня! — раздался грозный голос отца из пекарни. — Ты где там застряла?

Девушка вздрогнула и очнулась.

— Мне пора, — прошептала она. — А что дальше? Он нашел этот… философский камень?

Алекс медленно поднялся с ведра, изображая усталость.

— История длинная, Аня. А работа в конюшне тяжелая, — сказал он, не глядя на нее. — Отнимает все силы. Иногда к вечеру даже говорить не можешь, не то что вспоминать…

Он не просил. Он констатировал факт. Идеальный крючок. Он создал потребность и тут же поставил условие.

На следующий день, когда он выгребал навоз из стойла, в конюшню юркнула тень. Это была Аня. Она быстро сунула ему в руки сверток из чистой ткани и, покраснев, прошептала:

— Расскажешь продолжение? Вечером?

И убежала.

Алекс развернул сверток. Внутри лежала еще теплая, пахнущая тмином и домом булка. Он откусил огромный кусок. Это была самая вкусная еда, которую он пробовал в этом мире. Он жевал медленно, наслаждаясь моментом.

«Добро пожаловать в Хогвартс, детка, — подумал он, усмехаясь. — Урок первый: основы выживания. Оплата — булками».

Победа, оплаченная булкой, была сладкой, но Алекс понимал — это только начало. Еда была лишь топливом. Теперь, когда базовые потребности были закрыты, проснулся главный инстинкт. Голод эго.

Его следующий выбор на дочь мельника, Ольгу. Он наблюдал за ней несколько дней. В ее упрямом подбородке читалась сила, но в глазах, особенно когда она смотрела на звезды, пряталась тихая, невысказанная тоска. Глубина. Идеальная мишень. И тело… тело у нее было той самой сочной, крестьянской породы: пышная грудь, тяжелые и высокие, упругие бедра и широкая, соблазнительная попа, обещавшая бесконечное блаженство.

Он подошел к мельнице, когда Ольга в одиночку пыталась сдвинуть заклинивший жернов. Ее спина была напряжена, а мощные ягодицы, обтянутые простой тканью, живописно колебались в такт ее усилиям. Он наслаждался видом пару секунд, прежде чем отвлечь ее.

— Эй, мельничиха! — крикнул он, останавливаясь в дверях. — У тебя на лице сейчас написано целое сказание о скуке. Так о чем твоя молчаливая сага, Ольга? О тяжести жернова или о легкости звезд?

Он видел, как она напряглась, но в глазах мелькнул интерес.

— Ты странный.

— Это потому что я слушаю не только слова, но и тишину, — он облокотился о жернов, сократив дистанцию. — И в твоей тишине гуляет ветер тоски.

«Ане с ее детской тоской нужен был Хогвартс, — подумал он. — Этой, с ее женской силой, нужно что-то темнее. Запретный плод. Что-то, что сильнее ее самой».

— Я много чего знаю, — продолжил он вслух. — Например, знаю историю об одном бессмертном. Не призраке, нет. Существе из плоти и крови, но холодной, как мрамор, и твердой, как сталь. Он мог бежать быстрее оленя и останавливать руками повозку на полном скаку. Жил он в мрачном замке в чаще леса со своей… семьей. Такими же, как он.

Ольга фыркнула, скрестив руки на груди, но слушала.

— Звучит, как сказка для запуганных детей.

— А вот и нет, — Алекс усмехнулся. — Самое интересное началось, когда он встретил самую обычную, смертную девушку. Хрупкую. С запахом крови, что сводил его с ума сильнее любого вина. Он должен был ее убить. Он был создан для этого. Но вместо этого… он влюбился. Представляешь? Вечность, и вся она вдруг стала вращаться вокруг одной хрупкой, мимолетной жизни.

Он подошел вплотную, понизив голос до интимного, опасного шепота.

— Его главной борьбой стала не охота, а борьба с самим собой. С желанием впиться ей в горло. Каждое прикосновение к ней было для него и раем, и адом. Потому что он знал — однажды его демон может победить. И он умрет от ее запаха, от ее тепла, от самого звука ее сердца.

Ольга замерла, ее насмешливый взгляд сменился глубокой заинтересованностью. Ее губы чуть приоткрылись.

— И что же? Он… он укусил ее?

— Нет, — Алекс покачал головой, его губы оказались в сантиметре от ее уха. — Он защищал ее. От других, более голодных тварей. От самого себя. Он стал ее тенью, ее проклятием и ее единственным спасением. Хочешь узнать, чем все закончилось?

Она молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Так начался их ритуал. Алекс приходил, помогал с умеренно тяжелой работой (он уже научился делать это, не выглядя смешно), а затем продолжал свою мрачную сказку о бессмертной страсти. Он видел, как под его словами тает ее упрямая броня, как в ее глазах зажигается тот самый опасный огонек. Она влюблялась не в него, конюха. Она влюблялась в иллюзию, которую он ей дарил.

И вот однажды вечером, когда он сделал вид, что уходит, ее пальцы дрогнули и схватили его за запястье.

— Хочешь посмотреть, откуда звезды видны лучше всего? — ее голос был хриплым от сдерживаемых эмоций.

Она провела его по скрипящим ступеням на чердак мельницы. Воздух здесь был густым и сладким от пыли и старого зерна. Лунный свет пробивался сквозь щели в досках, освещая витавшие в воздухе частички мучной пыли. Звезды сверкали в этих узких прорезях, как алмазы на черном бархате.

Едва дверь захлопнулась, Алекс почувствовал, как дрожит ее рука. Вся ее показная сила испарилась, оставив лишь робость.

«Сломалась», — констатировал он про себя.

Он медленно, давая ей возможность отступить, прижал ее ладонь к своей груди.

— Слышишь? — прошептал он. — Мое сердце бьется так же громко, как твой жернов в работе. Но сейчас оно стучит не от силы, а от чего-то другого.

Она не отнимала руку, ее глаза были огромными и темными в полумраке.

— Алекс… я… я не знаю…

— И не надо, — он наклонился и коснулся ее губ. Легко, едва заметно, словно пробуя на вкус ее неуверенность. Он отыгрывал «монстра», который борется с собой. — Позволь мне показать.

Ее ответный поцелуй был несмелым. Но когда его руки скользнули под ее одежду, она издала тихий стон. Его ладони жадно нашли ее пышные груди, тяжелые и налитые, едва умещающиеся в руках. Большие тугие соски уже затвердели от его прикосновения. Он сжал их, и она вцепилась пальцами в его рубаху.

Он был мастером, соскучившимся по холсту. И теперь, с безжалостным терпением охотника, он принялся раскрывать ее. Его губы не спеша исследовали каждую новую территорию — изгиб шеи, впадину ключицы. Он с наслаждением погрузил лицо в ее грудь, вдыхая ее запах, кусая и лаская ее чувственные формы, заставляя ее стонать все громче.

Он опустился на колени, его руки скользнули вниз, сжав ее полные ягодицы.

— Ничего не бойся, — шептал он, опускаясь на колени перед ней, когда она стояла, прислонившись к балке, вся дрожа. — Я научу тебя тому, о чем твои звезды только шепчут.

Его язык нашел туго свернувшийся бутон между ее ног, и она вскрикнула, пытаясь отстраниться, но он удержал ее, мягко, но неумолимо. Ее пальцы впились в его волосы, не отталкивая, а притягивая. Ее стоны стали громче, увереннее, превращаясь в мольбы.

Он поднялся и вошел в нее, влажно и медленно, заполняя до краев. Она замерла, глаза распахнулись от шока и зарождающегося наслаждения. Он не спешил, позволяя ей привыкнуть, чувствуя, как мышечное волокно в ее теле сжимается вокруг него.

— Вот так, Ольга, — его голос был хриплым от натуги. — Ты не из тех, кого нужно беречь. Ты из тех, кого нужно разжигать.

И он начал двигаться. Сначала плавно, выверенно, шлепая ее по ее роскошной плоти, наслаждаясь тем, как она вздрагивает. А затем все быстрее и жестче, сбрасывая последние покровы цивилизации. Он был темной страстью из своей сказки. Скрип старых балок и ее приглушенные крики сливались в одну дикую симфонию.

Он переворачивал ее, ставил на колени, прижимал к груде мешков, и его руки то и дело находили ее пышные бедра и ягодицы, сжимая, шлепая, вдавливая ее в себя. Она жадно принимала его, ее робость сгорела в горниле плоти, оставив лишь чистое, животное желание.

Когда финальная волна накрыла их, он, рыча, вонзился в нее в последний раз, ощущая, как ее тело бьется в конвульсиях у него на пути. Они рухнули на мешковину, тяжело дыша, их тела слиплись от пота.

Она лежала, прижавшись к нему, ее дыхание выравнивалось. Она смотрела на него так, словно он и правда был тем самым бессмертным, подарившим ей вечность.

Он гладил ее по волосам, глядя поверх ее головы на звезды в щелях крыши.

«Экспонат „Дочь мельника“, — зафиксировал он в уме пополнение своей коллекции. — Особо ценный экземпляр с выдающимися формами».

Ольга была сладким бунтарским побегом, но Алекс, как истинный гурман, жаждал нового запретного вкуса. Аня и Ольга были разминкой, легкими целями. Теперь, когда его эго было накормлено, а тело — в тепле, вернулась его главная движущая сила. Скука. Ему нужен был вызов.

Его взгляд упал на Марину, молодую жену старосты. Лет двадцати, с томными скучающими глазами и губами, которые, казалось, были созданы не для приказов служанкам, а для шепота на ушко в темноте. Она была идеальной добычей — красивой, доступной только в теории и смертельно опасной. Это был не просто очередной экспонат. Это был джекпот. Взять ее — значило мысленно трахнуть самого старосту, а заодно и всю эту деревню.

Их первый разговор состоялся у колодца. Алекс намеренно проходил мимо, когда она туда приходила.

— Доброго дня, — сказал он, слегка наклоняя голову, с видом, полным почтительности, но взгляд его скользнул по ее фигуре с такой быстрой обжигающей оценкой, что она почувствовала это кожей.

— День, — сухо кивнула она, отворачиваясь, но щеки ее покрылись легким румянцем.

«Клюнула», — отметил он.

— Жара сегодня, — продолжил он, не уходя. Он встал так, чтобы она не могла уйти, не толкнув его. — Даже стога, кажется, томятся от скуки. Ищут тени.

Она посмотрела на него, и в ее глазах мелькнул интерес, приправленный страхом.

— Ты очень свободен в своих наблюдениях, конюх.

— А вы слишком наблюдательны, чтобы не замечать того, что происходит у вас под носом, — парировал он. — Например, как некоторые вещи только кажутся принадлежащими кому-то, а на самом деле просто ждут, чтобы их… оценили по достоинству.

Он повернулся и ушел, оставив ее с томительным беспокойством внутри.

На следующий день он «случайно» оказался рядом с амбаром, когда она выходила. В его руке была примятая полевая ромашка. Он молча протянул ей цветок. Не с улыбкой поклонника, а с серьезным, почти деловым видом.

— Вы обронили, — сказал он. — Такая хрупкая вещь не должна валяться под ногами.

Марина колебалась, оглядываясь по сторонам, потом быстрым движением взяла цветок и сунула его в складки платья.

— Глупости, — прошептала она, но не ушла.

— Самые интересные вещи в жизни всегда глупы, — ответил он. — И самые волнующие. Сегодня. После заката. Стог за амбаром. Если решитесь на еще одну глупость.

Он не стал ждать ответа. Риск был его наркотиком, а ее страх — лучшим афродизиаком.

Когда солнце скрылось, окрасив небо в багровые тона, он уже ждал в укромном стоге, проделав в нем лабиринт из сена. Сердце билось ровно и громко. Он не боялся. Он наслаждался предвкушением.

Ветер донес до него осторожный шорох. Он выглянул. Марина, закутанная в темный платок, кралась вдоль стены амбара, ее глаза блестели в сумерках как у затравленной лани. Она пришла.

Едва она юркнула в его убежище, он прижал ее к стене из сена, ладонь легла на ее рот, заглушая первый испуганный вздох.

— Тссс, — его губы коснулись ее уха, и он почувствовал, как вся она задрожала. — Ни слова. Только шепот. Только дыхание.

Он не целовал ее. Сначала. Его пальцы развязали шнуровку ее платья с хищной ловкостью. Его рука скользнула внутрь, найдя напряженный, горячий сосок. Она застонала ему в ладонь, ее тело выгнулось, пытаясь одновременно и приблизиться, и отстраниться.

— Боюсь, — выдохнула она, когда он убрал руку ото рта.

— Я знаю, — его голос был низким и властным. — И поэтому тебе это нужно. Потому что он никогда не заставит тебя так бояться. И никогда не заставит так чувствовать.

Он наконец поцеловал ее — жестко, требовательно, заставляя забыть обо всем. Это был поцелуй-наказание за ее скучную жизнь. Ее ответ был яростным, отчаянным. Она рвала на нем одежду, ее ногти впивались в его плечи. Каждый шорох снаружи, каждый отдаленный лай собаки заставлял их замирать на секунду, а затем с новой силой бросаться друг в друга.

Он положил ее на сено, и оно шептало под ними, храня их секрет. Ее ноги сами обвились вокруг его талии. Он вошел в нее резко, одним движением, и она вскрикнула, впившись зубами в его плечо, чтобы заглушить звук. Это была не просто близость. Это был акт мятежа, обоюдное преступление, смазкой для которого служил страх.

Он двигался в ней с медленной, неумолимой силой, каждым толчком заставляя ее забывать о муже, о деревне, о последствиях. Ее стоны были тихими, сдавленными, но от этого еще более пронзительными.

— Вот так, — шептал он ей в губы, чувствуя, как ее тело начинает содрогаться в надвигающемся оргазме. — Думай о том, что он сейчас делает. В своем теплом доме. И о том, что делаешь ты. Здесь. В грязи. Со мной.

Ее пик был беззвучным криком, судорогой, которая сковала все ее тело. Он, наблюдая за ее потерянным, испуганно-блаженным лицом, позволил себе сорваться следом, с тихим рыком, из последних сил удерживаясь от громкого крика.

Они лежали, тяжело дыша, прислушиваясь к ночи. Пыль сена щекотала ноздри. Алекс поднялся на локоть, глядя на нее в темноте. Его рука медленно, почти нежно, провела по ее мокрому от пота виску. Она вздрогнула от этого прикосновения, как от удара. Она быстро оделась и исчезла в темноте так же бесшумно, как и появилась. Алекс остался лежать в стоге, принюхиваясь к смешанному запаху сена, секса и страха.

«Экспонат „Жена старосты“, — подумал он. — Риск — максимальный. Вкус — бесподобный».

Охота продолжалась.

Страсть к жене старосты была адреналином, острым и пряным. Но Алекс, как запойный игрок, постоянно повышал ставки. Ольга и Марина были вызовом. Ему стало скучно. Ему нужен был не просто вызов, ему нужна была невозможность.

И он нашел его в лице Киры, юной травницы, дочери лесника. Ей едва ли исполнилось восемнадцать. Она была тонкой, как тростник, с большими, доверчивыми глазами цвета лесной омути и руками, пахнущими мятой и чабрецом. Она была чистой. Неиспорченной. Недоступной не из-за статуса (как Марина), а из-за своей природы. Она была дикой пугливой ланью. И он хотел ее в свою коллекцию больше, чем кого-либо. Риск был не в том, что ее муж (староста) его побьет. Риск был в том, что ее отец-лесник его убьет и закопает в лесу. Это была та доза, которую он искал.

Соблазнить ее оказалось делом нехитрым. Он применил самый гнусный и самый действенный скрипт из своего арсенала. Он притворился раненым. Он «случайно» упал в овраг недалеко от их дома, пришел к ним, хромая и жалуясь на боль в боку. И позволил ей, с ее серьезным, сосредоточенным личиком, накладывать ему компрессы из целебных трав.

Он лежал на лавке, изображая страдание, и говорил с ней тихо, восхищался ее знаниями, называл ее «лесной феей». Он был беспомощен. Он был в ее власти. Для девушки, чей мир ограничивался лесом, огородом и родительским домом, он был загадочным принцем из далеких земель, чью жизнь она спасала. Она влюбилась в него — предсказуемо.

И вот настала ночь, когда он, затаив дыхание, приник к ставне ее окна. Легкий стук — условный знак. Через мгновение ставня беззвучно приоткрылась.

Горница тонула во мраке, нарушаемом лишь тусклым светом лампады перед иконой в углу. Воздух был спертым, пахло сушеными грибами, луком и сном. И храпом. Могучим, раскатистым, как гром среди ясного неба, храпом ее отца-лесника. Он спал за занавеской, в двух шагах от них. Алекс знал, что у изголовья кровати лесника всегда висит топор.

Алекс, как тень, проскользнул внутрь. Его пальцы нашли в темноте ее дрожащую руку. Она провела его за занавеску, к своей постели — узкой деревянной койке, застеленной грубым полотном.

Они стояли, не двигаясь, прислушиваясь. Храп был настолько громким, что Алекс почти физически ощущал его вибрации. Казалось, сам воздух дрожал от этого звука. Малейший шорох, шелест соломки в тюфяке, скрип половицы под босой ногой — и все.

Он привлек ее к себе. Она была ледяной от страха. Ее губы, когда он нашел их в темноте, не отвечали, они были сжаты в тонкую, испуганную ниточку.

— Они спят, — выдохнул Алекс прямо в ее ухо, и его шепот был тише падающей пылинки. — Ты слышишь? Они не проснутся. Я с тобой.

Он медленно, с чудовищной осторожностью, стал опускать ее на кровать. Дерево издало едва слышный скрип. Они замерли. Храп на секунду прервался, послышалось сонное кряхтение, бормотание «…ироды, опять…», и… снова ровный, громовой раскат.

Сердце Алекса колотилось где-то в горле. Это был не страх, а нечто большее — пьянящий, головокружительный восторг от игры со смертью.

Он касался ее так, будто она была хрустальной. Его пальцы скользили по ее не до конца сформированной груди, едва касаясь сосков, и он чувствовал, как по ее коже бегут мурашки. Он целовал ее шею, впитывая запах дикого меда и страха. Страх был самым сильным афродизиаком. Она лежала неподвижно, лишь изредка издавая тихий, сдавленный стон, который она тут же глушила, прикусывая губу.

Он стянул с нее ночную рубашку. Тело ее было худеньким, почти хрупким. Когда он коснулся самой сокровенной ее части, она судорожно сжала его запястье, но не оттолкнула. Ее ноги были сомкнуты.

— Расслабься, фея, — его шепот был горячим и влажным у нее в ухе. — Я научу тебя летать.

Он нашел ее устье, влажное и горячее от страха и тайного возбуждения. Его палец скользнул внутрь, и она вздрогнула всем телом. Он начал двигать им с невыносимо медленной, бесконечно осторожной нежностью. Каждое движение было рассчитано, каждое касание — выверено. Он играл на ее теле, как на струне, которую нельзя порвать.

Ее дыхание стало чаще, порывистее. Она уже не сдерживала стонов, но они были тихими-тихими, словно писк мыши. Ее пальцы впились в его плечи, она закинула голову назад, и в свете, пробивавшемся из-за занавески, он увидел, как по ее щеке скатывается слеза. Не от горя. От переполнявших ее чувств. Он подарил ей это, прямо в логове зверя.

Он чувствовал, как ее внутренние мышцы начали судорожно сжиматься вокруг его пальца. Она была на грани. Напряжение достигло пика. Храп за занавеской гремел, как барабанная дробь, отсчитывая последние секунды до их падения.

Он убрал палец и прошептал:

— Теперь.

И вошел в нее. Медленно, преодолевая сопротивление, заполняя собой всю ее маленькую, трясущуюся вселенную. Ее тихий, сдавленный крик потонул в очередном раскате храпа.

Он не двигался, давая ей привыкнуть, чувствуя, как бьется ее сердце — бешено, как у пойманной птицы. Потом он начал. Короткие, мелкие, почти незаметные толчки. Каждое движение было испытанием. Скрип кровати под ними звучал в его ушах громче пушечного выстрела.

Она обняла его за шею, прижалась мокрым от слез лицом к его щеке и, поддавшись наконец волне, начала отвечать ему такими же крошечными, робкими движениями бедер. Это было самое интимное, самое запретное, самое опасное соитие в его жизни.

Когда ее тело вдруг затряслось в немой судороге, а ее ногти впились ему в спину, он почувствовал, как собственная страсть вырывается на свободу. Он замер, стиснув зубы, стараясь дышать ровно, пока волны оргазма перекатывались через него, грозя вырваться наружу криком.

Все кончилось. Они лежали, слипшиеся, мокрые от пота, прислушиваясь. Храп не изменился.

Алекс медленно, с невероятной осторожностью, отделился от нее. Она смотрела на него огромными, полными слез и изумления глазами. Он наклонился и поцеловал ее в лоб.

— Спи, фея, — прошептал он.

И растворился в темноте так же бесшумно, как и появился. Голышом, прихватив свою одежду.

Выбравшись на улицу, он прислонился к холодной стене дома и впервые за долгое время позволил себе дрожать. Не от страха. От колоссального, запредельного напряжения. Доза была получена. Он провел рукой по лицу.

«Экспонат „Юная травница“, — подумал он, и даже мысленно голос его дрогнул. — Риск… абсолютен. В моем мире я бы никогда не нашел столь экзотических экспонатов».

Теперь таверна Марфы была для Алекса не местом унижения, а сценой. Его статус изменился. Из конюха-юродивого он превратился в «того самого сказочника», человека, который мог разогнать скуку.

Он больше не был рабом за похлебку. Он стал ценным ресурсом. Его кормили досыта, наливали эль, а иногда даже подсовывали медяк-другой. Он дозировал свои истории, как наркотик, обрывая на самом интересном месте и гарантируя себе внимание на завтрашний вечер.

Он сидел за лучшим столом у очага, окруженный новыми приятелями — кузнецом Иваром, чьи руки были как два молота, и охотником Федором, молчаливым мужиком, который лучше понимал язык зверей, чем людей. Он инстинктивно выбрал самых сильных, самых уважаемых мужчин в деревне, и сделал их своей «свитой». Они больше не считали его сумасшедшим. Они считали его… интересным.

— Ну, сказочник, трави еще! — гудел Ивар, стукнув по столу пустой кружкой. — Про того твоего… железного мужика! Который летал!

— Барон Старк, — с улыбкой поправил его Алекс. — История на сегодня кончилась. — Он оглядел притихшую, жаждущую продолжения таверну и почувствовал укол знакомой скуки. — Давайте лучше о делах насущных. Что нового в нашем королевстве?

— Да что у нас нового, — хмыкнул Федор, вырезая что-то из деревяшки. — Кабан в лесу жирный пошел. Староста налоги поднял. Все по-старому.

— Скукота, — протянул Ивар. — Вот бы чего… эдакого! Чтоб кровь в жилах заиграла!

И тут один из мужиков за соседним столом, подвыпивший торговец, наклонился к ним.

— Хочешь, чтоб кровь заиграла? Поезжай к Алому Замку. Там тебе твоя кровь быстро в землю уйдет.

В таверне на мгновение стало тише. Даже Марфа перестала греметь посудой. Название было явно знакомым и вызывало у всех нездоровое любопытство, смешанное с суеверным страхом.

— Ты про леди Кайену? — спросил Ивар, понизив голос.

— А про кого ж еще, — икнул торговец. — Про ведьму нашу алую.

Алекс навострил уши. Новая история. Настоящая, местная. Его скука мгновенно испарилась.

— А ну-ка, поподробнее, — попросил он, подливая торговцу эля из своего кубка. — Что за леди?

Торговец, обрадованный вниманием, придвинулся ближе.

— О-о-о, парень, это тебе не сказки про железных мужиков. Леди Кайена — она настоящая. Хозяйка Алого Замка, что на скалах стоит. Говорят, несметно богата. И красива, как сама смерть. Волосы — как огонь, а глаза — как два зеленых льда. И умна, зараза.

— Звучит интригующе, — заметил Алекс. — В чем подвох?

— А в том подвох, — хихикнул торговец, — что она мужиков ненавидит. Всех. Говорят, был у нее когда-то жених, знатный лорд, да предал ее. Так она его своими руками прикончила и замок его себе забрала. С тех пор — никого. Сколько к ней сваталось храбрецов да богатеев — всех вышвыривала. Кого-то псами травила, кого-то со скалы скидывала. Говорят, даже просто подойти к воротам ее замка — уже подвиг.

— Жестокая баба, — крякнул Ивар.

— Не то слово, — кивнул торговец. — Она не просто жестокая. Она играет. Любит загадки всякие, испытания. Унижает так, что мужики потом в деревню вернуться стыдятся.

Алекс слушал, и на его лице медленно расцветала знакомая, хищная улыбка. Пока все вокруг обсуждали опасность и жестокость этой леди, он слышал совсем другое.

Несметно богата. Умна. Красива. Ненавидит мужчин. Играет и унижает. Неприступна.

Это был не просто новый вызов. Это был джекпот. Это была вершина, главный босс этой игры. Все его предыдущие победы — надменная Алиса, умница Катя, сильная Лера, девственная травница, грешная жена старосты — все они были лишь тренировкой. Разминкой перед настоящим штурмом.

Он откинулся на спинку скамьи, сделал большой глоток эля и посмотрел в огонь. В его глазах плясали алые отблески. Деревенский уровень пройден.

Алекс молчал. Шум таверны, смех и треск огня в очаге отступили на задний план. В его сознании горели четыре слова: богата, умна, красива, жестока. Это была не просто новая цель. Это был финал. Главный приз этого мира. Все его предыдущие победы теперь казались незначительными. Это была разминка. Настоящая игра начиналась только сейчас.

— Эй, сказочник, ты чего притих? — Ивар толкнул его в плечо. — Ведьма алая язык отняла?

Алекс медленно повернул голову, и в его глазах Ивар увидел новый холодный блеск.

— Наоборот, Ивар, — Алекс усмехнулся. — Она подарила мне новую историю.

Он стал одержим. Легенда об Алой Леди захватила его. Днем он механически выполнял работу в конюшне, но мысли его были в замке на скалах. Он должен был покорить ее. Это стало вопросом самоутверждения. Если он завоюет королеву этого мира, значит, он и есть король.

Он начал сбор информации. Методично, используя все свои навыки. Первым делом он выжал все из завсегдатаев таверны. Он пересказывал истории, получая за это эль, которым тут же угощал болтливых купцов и путешественников.

— За леди Кайену! — провозглашал он тост, и языки развязывались.

Он отсеивал слухи, вычленяя крупицы фактов.

Факт первый: Она презирает лесть. Любой комплимент в ее адрес — оскорбление. (Анализ: Стандартные скрипты отсекаются на входе. Требуется нечто иное.)

Факт второй: она невероятно образована. Ее отец собирал книги, и она прочла их все. (Анализ: «Катя Шульгина», но с абсолютной властью. Интеллект — ее броня и ее слабость.)

Факт третий: она ценит силу и ум. Но не грубую силу воина, а силу характера. И не заученный ум книжника, а острый интеллект. (Анализ: Она ищет равного. Того, кто не боится.)

Факт четвертый: она никого не принимает в замке. Единственный способ ее увидеть — добиться аудиенции. Но из десятков просителей она выбирает одного-двух в месяц, чтобы интеллектуально уничтожить и вышвырнуть вон. (Анализ: Она — хищник. Она играет в свою игру, потому что ей скучно. Так же, как и ему.)

Этого было мало. Ему нужен был ключ.

Ответ пришел неожиданно. Марфа, наблюдая за его одержимостью, однажды процедила ему вслед:

— Все о ведьме нашей выспрашиваешь, сказочник? Был тут один такой же умник год назад. Купец из южных земель. Тоже думал, самый хитрый.

— И что с ним стало? — тут же вцепился в нее Алекс.

— Опозорился и сбежал. Говорят, осел в соседней деревне, в кабаке последние деньги пропивает. Поезжай, спроси, — Марфа злорадно усмехнулась. — Может, поделится опытом.

На следующий день Алекс уже был в пути. Он выменял свою последнюю «сказку» на право воспользоваться хозяйской телегой.

Кабак в соседней деревне был грязным и тесным. В углу, за липким столом, он нашел свою цель — опустившегося мужика с пустыми глазами.

Алекс подсел к нему с кружкой пива.

— Говорят, ты единственный, кто говорил с Алой Леди дольше минуты, — без предисловий начал он.

Купец вздрогнул и посмотрел на него мутным взглядом.

— Пошел прочь. Не хочу об этом говорить.

— А я хочу, — настойчиво сказал Алекс. — Я тоже собираюсь к ней. Хочу понять, к чему готовиться. Говорят, она невероятно умна. А если она согласилась тебя принять, значит, и ты не промах.

Лесть на самолюбие сработала.

— Умна? — горько усмехнулся купец. — Она не умна. Она видит тебя насквозь. Я привез ей дары: шелка, золото, самоцветы. Расхваливал ее красоту, ее замок. А она сидела на своем троне и смотрела на меня, как на букашку. А потом спросила: «Ты говоришь, что мои глаза прекрасны. Опиши мне пять оттенков заката, который ты видел вчера по дороге сюда». А я и не смотрел на закат! Я думал, как бы ей понравиться! Она назвала меня лжецом и выгнала.

Алекс замер. Вот оно. Ключ.

— Она презирает ложь, — задумчиво произнес он.

— Она презирает все ненастоящее! — выкрикнул купец. — Все эти уловки, лесть, подношения! Она ищет… — он запнулся, — ищет что-то настоящее. Честное. Даже если это будет уродливая правда.

Алекс встал, оставляя недопитое пиво. Он услышал все, что ему было нужно. Он шел обратно пешком, и в голове его звенела эта фраза: «презирает все ненастоящее». Он, Алекс, чья жизнь была построена на иллюзиях. Выдуманный отец-рабочий, фальшивая философия, «Сумерки» для доверчивой девицы. Он был апофеозом ненастоящего. И именно поэтому он был единственным, кто мог ее победить. Купец провалился, потому что пытался сыграть восхищение. Его ложь была слабой и очевидной. Алекс сыграет по-другому. Он не будет лгать. Он просто выберет, какую правду ей показать.

В голове выстраивался дерзкий план. Он не будет просить аудиенцию, чтобы предложить ей богатство или восхищение. Он не будет пытаться очаровать ее или разжалобить. Он бросит ей вызов. Он предложит ей игру, от которой она не сможет отказаться. Он подойдет к воротам ее замка не как проситель. А как равный. Как хищник, пришедший на территорию другого хищника. Он даст ей то, чего она так жаждет. Настоящую, честную… наглость.

Подготовка к штурму Алого Замка началась не с меча и доспехов, а с куска мыла и ледяной речной воды. Алекс отмывал с себя въевшуюся грязь и запах конюшни, действуя с сосредоточенностью хирурга перед операцией. Это был ритуал. Он смывал с себя роль «сказочника», «болезного», «конюха». Его одежда, единственное, что связывало его с прошлым миром, была выстирана и высушена на камнях. Потертые джинсы и простая темная рубашка — это была не броня лорда, а униформа чужака. И в этом была его сила.

Он не взял с собой ничего. Никаких даров, никаких подношений. Его единственным оружием был план, родившийся из пьяной исповеди униженного купца, и собственная наглость.

Дорога к замку шла в гору. Алекс шел несколько часов, и с каждым шагом строение на вершине скалы становилось все более реальным и угрожающим. Это был не замок из сказок. Это была крепость. Красный камень стен под лучами полуденного солнца действительно казался пропитанным кровью.

У массивных кованых ворот стояли две женщины. На них была броня из черной притертой кожи, подогнанная так, чтобы не стеснять движений, но Алекс не мог не отметить, как тугие ремни и тисненые пластины подчеркивали их высокую грудь и сильные бедра. Его взгляд инстинктивно «просканировал» их, оценивая… и наткнулся на стену.

Он был готов к стандартной игре. Он уже прикидывал, с какой фразы начать флирт. Но его привычное, готовое сорваться с языка «Девушки, такой красоте не тяжело стоять на страже?» замерло, так и не родившись. Потому что они не были похожи на стражниц из его историй. Никаких томных взглядов или кокетства в ответ на его откровенно оценивающий взгляд. Их лица были суровыми, а глаза — холодными и абсолютно безразличными к тому, что он мужчина. Они смотрели на него не как женщины на мужчину. Так мясник смотрит на тушу, прикидывая, куда ударить тесаком. Весь их вызывающий вид был не приглашением, а предупреждением. Насмешкой над любым, кто осмелится увидеть в них лишь объект.

Когда Алекс подошел, одна из них выставила вперед копье, преграждая ему путь.

— Прошений сегодня не принимают, — отрезала она. — Убирайся.

Алекс остановился, не пытаясь отступить, но и не идя напролом. Он поднял руки в знак того, что он безоружен.

— Я не с прошением, — спокойно ответил он. — Я с предложением.

— Нам не нужны твои предложения, бродяга, — вмешалась вторая. — Проваливай, пока цел.

— Мое предложение не для вас, а для вашей госпожи, — Алекс проигнорировал угрозу. — Передайте ей, что у ворот стоит человек, который пришел не просить, а играть.

Стражницы переглянулись. В их глазах промелькнуло удивление, смешанное с презрением.

— Какие еще игры? — усмехнулась первая. — Хочешь поиграть с нашими собаками? Они любят рвать на куски таких игроков.

Алекс улыбнулся. Это была его старая, обезоруживающая улыбка, которая здесь, перед копьями, выглядела безумием. Но ему нужно было пробить их броню безразличия. В голове пронеслись обрывки рассказа купца о Хозяйке замка. Скучающая тиранша. Ненавидит лесть. Презирает слабость. Заперта в золотой клетке собственной власти. Алекс посмотрел прямо в глаза говорившей. Сейчас он сделает ставку. Ва-банк.

— Передайте ей всего три слова, — голос Алекса был ровным и твердым. — «Игра. Правда. Свобода». — Он замолчал, глядя прямо в глаза стражнице. Это был его единственный выстрел. Три слова-крючка, основанные на его анализе. Игра — для ее скучающего ума. Правда — для ее ненависти ко лжи. Свобода — потому что даже хозяйка замка может быть пленницей. — Если ей это не интересно, я исчезну, и она никогда не узнает правил.

Женщина колебалась. Приказ был ясен: гнать всех бродяг и просителей. Но этот чужак и его странные слова выбивались из привычного ряда. Она видела десятки мужчин у этих ворот — гордых, богатых, умоляющих, хитрых. Но никто не вел себя так. Он не просил. Он предлагал. И он улыбался.

— Стой здесь, — наконец бросила она. — Если это пустая бравада, я лично спущу с тебя шкуру и сделаю из нее коврик.

Она развернулась и скрылась за неприметной дверью в стене. Вторая стражница осталась, продолжая сверлить Алекса тяжелым взглядом.

Алекс стоял неподвижно, скрестив руки на груди, хотя сердце колотилось где-то в горле, отдавая гулкими ударами в виски. Он поставил все на одну карту — на психологический профиль женщины, которую никогда не видел. Если купец наврал или Алекс ошибся в выводах — его голова украсит пику над воротами еще до заката.

Прошло минут десять. Дверь снова отворилась. Вернувшаяся стражница подошла к нему вплотную. Она молча смотрела на него секунду, а потом произнесла одно слово:

— Заходи.

Крючок был заглочен.

Ворота за его спиной закрылись с грохотом. Стражница, не говоря ни слова, кивком указала ему следовать за ней.

Они шли по внутреннему двору, вымощенному гладким темным камнем. Здесь было тихо, чисто и пусто. До стерильности. Никакой суеты, присущей деревне. Только ветер гулял между высокими стенами, донося соленый запах моря. Архитектура давила строгостью: острые шпили вонзались в небо, узкие окна-бойницы смотрели на непрошеного гостя черными провалами глазниц. Ничего лишнего.

Внутри замок оказался таким же. Длинные гулкие коридоры, освещенные ровным светом странных масляных ламп. На стенах вместо гобеленов с охотой висели подробные карты, схемы звездного неба и — что заставило Алекса внутренне напрячься — детальные анатомические атласы. Воздух был прохладным и пах воском, старыми книгами и чем-то неуловимо-металлическим.

Алекс шел, сохраняя внешнее спокойствие, но его мозг работал на пределе. Он впитывал каждую деталь. Это было логово хищника, и чтобы победить, нужно было понять его привычки.

Наконец они остановились у двустворчатых дверей из мореного дуба. Стражница распахнула одну створку и отступила, освобождая проход.

— Заходи. Госпожа ждет.

К удивлению Алекса, его привели не в тронный зал. Помещение скорее напоминало огромную библиотеку или кабинет ученого. Книжные полки подпирали потолок, забитые томами в кожаных переплетах. Центр комнаты занимал массивный стол, заваленный свитками и картами, а в дальнем конце, у гигантского камина, где низко гудело пламя, стояло высокое кресло. В нем сидела она.

Леди Кайена.

Она не повернула головы на звук шагов. Тонкая рука держала раскрытую книгу, другая сжимала ножку бокала с густым темно-красным вином. Отсветы огня играли на ее волосах, превращая их в потоки жидкой лавы. Алекс остановился в центре комнаты, ожидая. Тишина давила. Он понимал, что это — часть игры. Проверка на выдержку. Он не стал ее нарушать.

Прошла минута. Наконец она медленно закрыла книгу, положила ее на столик рядом и повернулась.

Алекс замер. Подготовленный к встрече мозг Алекса дал сбой. Слухи о жестокой леди, которая травит мужиков собаками и заправляет армией, рисовали в его воображении кого-то вроде Марфы, только в дорогом платье, или Леры из тренажерки — гору мускулов и ярости. Он ожидал увидеть «бабу-огонь», мощную, властную воительницу, чей взгляд мог бы испепелить.

Вместо этого он увидел почти фею. Хрупкая, почти невесомая фигура, тонкая шея, узкие запястья, которые, казалось, хруснут от сильного рукопожатия. Огненно-алые волосы водопадом струились по плечам, оттеняя бледную кожу. Она была одета в простое, но идеально сшитое темно-зеленое платье, которое подчеркивало ее грациозность. Она была не просто красива — она была нереальна. Это не могла быть та самая Кайена.

А потом она подняла на него взгляд.

Вся ее хрупкость испарилась, как утренняя дымка. Ее глаза — нереально яркие, пронзительно-зеленые — смотрели на него с ясным, ледяным и абсолютно безжалостным взглядом. Это был взгляд не феи, а хирурга, который смотрит на пациента как на набор органов. Взгляд энтомолога, изучающего жука. Вот она. Настоящая Кайена. Взгляд, который абсолютно не соответствовал ее нежному телу, и от этого становился только страшнее. Алекс почувствовал укол восхищения. Какая маскировка.

— Игра. Правда. Свобода, — ее голос был низким и ровным, без малейшего намека на эмоции. — Громкие слова для бродяги в рваной рубашке. Объяснись. У тебя одна минута, прежде чем я решу, что ты просто очередной скучный идиот.

Алекс усмехнулся. Он ожидал именно такого начала.

— Объяснения — для просителей, госпожа. А я пришел с предложением.

Он сделал шаг вперед сокращая дистанцию, но не нарушая границ приличия.

— Игра — потому что вам, как и мне, смертельно наскучили предсказуемые ходы и предсказуемые люди. — Ее бровь не дрогнула, но он почувствовал, что попал. — Правда — потому что вас тошнит от придворной лжи, а я вру только по мелочам. И Свобода, — он понизил голос, — это приз в нашей игре. Свобода от скуки. Вы дадите ее мне, а я — вам.

На ее лице не дрогнул ни один мускул. Казалось, она просвечивает его рентгеном, разбирая на слои лжи, амбиций и страха.

— Ты много на себя берешь, сказочник из конюшни, — наконец произнесла она. Тон не изменился, но в нем появился опасный металл. — Ты говоришь об игре. Ты умеешь играть?

Она ленивым движением кисти указала на небольшой столик у своего кресла. На нем стояла шахматная доска из слоновой кости с уже расставленными фигурами.

— Я умею выигрывать, — парировал Алекс.

Впервые за все время на ее губах появилась тень улыбки.

— Хорошо, сказочник. Ты получишь свою игру. Одна партия. Если ты выиграешь, я отвечу на один твой вопрос. Любой.

Она сделала паузу, и ее зеленые глаза хищно блеснули.

— А если проиграешь, станешь игрушкой для моих псов. В самом прямом, биологическом смысле. Согласен?

Алекс посмотрел на шахматную доску, потом на нее. Азарт, чистый, незамутненный, ударил в кровь, как самый крепкий алкоголь. Вот он, настоящий риск. Настоящая игра.

— Согласен, — сказал он, не раздумывая. — Какой цвет я выбираю?

— Ты ничего не выбираешь, — отрезала она. — Ты сядешь за белых.

Он сел. Доска была изящной, фигуры холодными на ощупь.

— А теперь, — сказала она, откидываясь в кресле и беря в руки бокал, — твой ход. Удиви меня.

Шахматная партия была пыткой. Но не быстрой и горячей, а медленной и ледяной. Алекс не играл так напряженно никогда в жизни. Он чувствовал, как пот выступил у него на висках, хотя в зале было прохладно. Каждый его ход Кайена встречала мгновенным, безупречным, почти ленивым ответом. Она сидела напротив, подперев подбородок изящной рукой, и ее зеленые глаза, казалось, видели не только доску, но и все его мысли. Его агрессивные атаки разбивались о ее мощную оборону, его хитроумные ловушки она обходила с таким видом, будто он расставлял детские кубики. Он чувствовал себя наглецом, который пытается нацарапать ржавым гвоздем свое имя на безупречном алмазе.

Он понял, что в честном бою ему не победить. Пора было доставать главное оружие.

— Эта партия напоминает мне одну историю, — сказал он, делая очередной ход конем. Его голос был спокойным, почти медитативным, как будто он обращался не к ней, а к огню в камине. Кайена подняла бровь, но промолчала. Клюнула.

— О короле, который так боялся проиграть, что построил неприступную крепость, — продолжил Алекс, не глядя на нее, а прощупывая ее реакцию. — Он побеждал всех врагов и унижал всех послов. Но в итоге умер от скуки в своей собственной крепости. Потому что ни одна победа больше не приносила ему радости. Он просто доказал всем, что он лучший, и остался с этим знанием в полном одиночестве.

Он замолчал, глядя ей прямо в глаза. Это был прямой удар. Он назвал ее одинокой и предсказуемой. Он увидел, как в ее зрачках на долю секунды что-то дрогнуло. Не злость. Раздражение. Он ее отвлек. Она опустила взгляд на доску и сделала ход. Быстрый, почти раздраженный.

И это была ошибка.

Алекс едва не рассмеялся в голос. Он заставил себя сохранить каменное лицо, но внутри все ликовало. Она оставила своего короля без защиты слона. Мелкий, почти незаметный просчет, но для него это была распахнутая настежь дверь. Его «сказка» сработала. Его яд проник в ее безупречную логику.

Он бросился в атаку. Его пальцы летали над доской. Ладья, срубив пешку, вскрыла линию. Конь совершил дерзкий прыжок, загоняя ее фигуры в угол. Кайена молча и быстро отвечала, ее губы были сжаты, но было поздно. Ловушка захлопнулась.

Он передвинул своего ферзя. Фигура со стуком встала на черную клетку.

— Шах и мат.

Он откинулся на спинку стула, чувствуя, как по венам разливается чистый, концентрированный триумф. Он сделал это. Он залез в голову неприступной королеве и заставил ее ошибиться. Он выиграл.

Кайена долго смотрела на доску. Так долго, что Алекс начал ерзать на стуле. Потом она медленно подняла на него взгляд. И рассмеялась. Открытым заразительным смехом человека, который увидел что-то очень забавное. Алекса прошиб холодный пот.

— Ты выиграл эту партию, сказочник, — сказала она, и в ее голосе звенело веселье. — Но ты проиграл войну, которую даже не заметил.

Она протянула руку и вернула несколько фигур на их прежние места, за три хода до его триумфального мата.

— Смотри сюда, игрок. Ты был так увлечен своей красивой атакой, — она смахнула его ферзя с доски, — что не заметил петлю, которую я затягивала на твоей шее.

Она показала ему другой вариант развития событий. Ее ферзь, которого он проигнорировал, через три хода ставил его королю неотразимый мат с другой стороны доски. Он был так сосредоточен на своей ловушке, что не увидел ту, что была изящнее смертоноснее.

— Я видела твой план с самого начала, — спокойно пояснила она, снова взяв бокал. — И твою маленькую, банальную историю про одинокого короля тоже. Мне просто стало любопытно, как далеко ты зайдешь, если решишь, что побеждаешь.

До Алекса дошло. Она не ошиблась. Она поддалась ему. Она пожертвовала своей королевой, чтобы посмотреть на его реакцию. Вся эта партия была для нее не битвой, а лабораторной работой по изучению его характера.

— Ты азартен, хитер и готов пожертвовать всем ради красивой победы, — вынесла она вердикт, глядя на него с интересом ученого, разглядывающего редкое насекомое. — Ты предсказуем в своей непредсказуемости. И ты — первое не-скучное, что падало в мою жизнь за последние десять лет.

Она встала. Алекс инстинктивно напрягся, ожидая команды «К псам!».

— Оставайся.

Ее голос не просил, а приказывал.

— Ты проиграл, а значит, по условиям, ты — моя игрушка. А я свои игрушки держу при себе.

Она улыбнулась. И от этой улыбки Алексу стало страшнее, чем от ее угроз.

— По крайней мере, пока ты мне не наскучишь.

Поражение в шахматах Алекс воспринял не как проигрыш, а как тактическое отступление. Главное — он остался в замке. Он был рядом с целью. Тот научный интерес, который он увидел в глазах Кайены, он счел за трещину в броне. За скрытую женскую слабость.

«Она не видела таких, как я, — решил он, шагая по гулким коридорам. — Она привыкла к тупым солдафонам и жадным купцам. Я для нее — экзотика. И этот ее „интерес“ — просто страх перед непонятным. Она говорит „ты насекомое“, а на самом деле думает „я тебя хочу“».

Эта мысль, полная самонадеянного эго, пьянила. Он вернул себе контроль над игрой, по крайней мере, в собственной голове. Она построила вокруг себя крепость из ума и власти? Отлично. Он просто напомнит ей, что под этой крепостью скрывается обычная женщина. А женщин он щелкал как орехи. Вдруг она тоже обычная женщина, которой просто нужно немного флирта?

Он начал охоту. И решил зайти с козырей — с самого древнего и проверенного оружия. С лести. С лести, замаскированной под заботу настолько, что даже самая проницательная женщина не смогла бы учуять неискренность.

Он целенаправленно искал ее и нашел в оружейной. Запах металла и закалочного масла висел в воздухе. Кайена, в кожаной жилетке поверх рубахи, отрабатывала удары с капитаном своей стражи, Рагнаром. Их клинки двигались с такой скоростью, что Алекс едва успевал следить за ними.

Он дождался, когда они закончат. Рагнар, тяжело дыша, поклонился и отошел, смерив Алекса ледяным взглядом. Кайена, чье дыхание было почти ровным (еще один удар по его самолюбию), взяла тряпку и стала протирать свой клинок. На ее лбу блестели капельки пота. Алекс решил, что это идеальный момент, чтобы напомнить воительнице, что она — слабый пол.

— Впечатляющая работа клинком, — начал он, плавно подходя ближе. — Но позволю себе дерзость заметить…

— Говори, сказочник. На то ты и здесь, — бросила она, не отрываясь от своего занятия.

— Такой изящной руке больше к лицу бокал вина, а не рукоять меча.

Она остановилась. Медленно повернулась к нему. В ее глазах не было смущения, только скука. Она протянула ему свой меч рукоятью вперед.

— Подержи.

Алекс самонадеянно протянул руку. И едва не рухнул на колени. Меч оказался чудовищно тяжелым. Он с трудом удерживал его одной рукой, чувствуя, как дрожат мышцы, как он выглядит нелепо и жалко.

Кайена взяла с подставки легкую, тонкую рапиру.

— Эта рука с мечом, — она сделала несколько молниеносных, свистящих выпадов, и острие рапиры замерло в миллиметре от его кадыка, заставив его замереть, — сохраняет мне возможность держать бокал вина, когда мне этого захочется. И с кем захочется. А не с тем, кто нальет.

Она убрала рапиру.

— А твоя рука, сказочник, похоже, дрожит даже от веса стали. Забери у него мой меч, Рагнар. Боюсь, он отрубит себе ногу.

Провал был оглушительным. Унижение, которое он испытал, когда Рагнар с усмешкой забрал у него меч, жгло сильнее, чем острие рапиры у горла.

«Ладно, — думал он тем же вечером, растирая ушибленное эго. — План „А“ не сработал. Она не хочет быть слабой. Наоборот, она гордится своей силой. Значит, нужно зайти с другой стороны».

Его мозг лихорадочно заработал. Если она не ценит лесть, значит, она ценит поступки. Если она «женщина-воин», то ее может впечатлить только тот, кто окажется более сильным, решительным и брутальным воином, чем она сама. Ей не нужен льстец. Ей нужен решала. Мужчина, который решит ее проблемы одним махом.

Свою возможность он нашел, едва покинув оружейную. Во двор замка втащили двух раненых стражников, а следом вбежал запыхавшийся гонец из пограничной деревни. Алекс, оказавшийся рядом, услышал обрывки доклада: «Снова люди Гримана… сожгли амбар… угнали скот…».

Имя «Гриман» он уже слышал. Он начал копать. Следующие несколько дней он провел, «помогая» в конюшне, а на деле — слушая разговоры стражников.

— А что, этот Гриман — хороший вояка? — небрежно спрашивал он, чистя сбрую. Стражники плевались.

— Вояка? Бандит! Нападает только на беззащитных крестьян. Как шакал. Ума — как у барана, зато жадности на десятерых.

От служанок на кухне он узнал больше. Лорд Гриман был соседом, который считал земли Кайены своей законной добычей с тех пор, как она унаследовала замок. Он был пьяницей и бабником, презирал Кайену за то, что она женщина, и постоянно проверял ее границы мелкими пакостливыми набегами. А еще у него была слабость: каждую седьмую ночь он покидал свой замок ради любовницы, живущей в лесном домике.

В голове у Алекса сложился пазл.

«Животное с простыми инстинктами, — решил он. — Таких не переигрывают. Таких просто убирают с доски».

Он увидел свой шанс. Кайена, с ее женской осторожностью, наверняка пытается решить проблему переговорами или долгой осадой. Он же предложит ей мужское решение — быстрое и кровавое.

Он разработал план, основанный на сотнях просмотренных им боевиков, и добился аудиенции.

— Госпожа, я изучил проблему с лордом Гриманом, — уверенно начал он, разворачивая на ее столе грубо нарисованную им карту. — Война — это долго и дорого. Есть решение лучше.

— Я вся во внимании, сказочник.

— Отрежьте змее голову, и тело умрет, — с пафосом заявил Алекс. — Каждую седьмую ночь он здесь, — Алекс ткнул пальцем в точку на карте. — С минимальной охраной. Двое верных вам людей, лунная ночь, арбалет. Или кинжал. Это не убийство, это хирургическая операция. Вы избавляетесь от проблемы раз и навсегда.

Он с гордостью посмотрел на нее, ожидая похвалы. Он ждал, что она увидит в нем мужчину, способного на поступок. Кайена внимательно выслушала его, не перебивая. Затем она подошла к окну.

— Твой план хорош, Алекс. Он дерзок, быстр и… невероятно глуп.

— Глуп? — опешил он.

— Ты убьешь Гримана. Его место займет его сын, который вдвое умнее и втрое злее. Он объявит меня вероломной убийцей и получит поддержку от других лордов, которые только и ждут повода, чтобы объединиться против «женщины на троне». Ты предлагаешь мне выиграть битву сегодня, чтобы я гарантированно проиграла войну завтра.

Она вернулась к столу.

— Ты мыслишь, как убийца, сказочник. Как бандит с большой дороги. А нужно мыслить, как правитель. Смотри сюда.

Она указала на свою карту, экономическую.

— Гриман силен, потому что все караваны с юга идут через его горный проход, где он дерет с них пошлину. Но он глуп и не знает, что вот здесь, — она провела пальцем по своим землям, — через болота, можно проложить гать. Построить новую дорогу. Я уже начала строительство три месяца назад.

Она посмотрела ему в глаза, и он почувствовал себя школьником на экзамене.

— Еще через три месяца дорога будет готова. Я предложу купцам новый путь — безопаснее и с пошлиной вдвое ниже. Его горный проход опустеет. Он разорится. Через год он сам приползет ко мне, умоляя стать моим «экономическим партнером», чтобы собирать налоги для меня на моей дороге, получая свой жалкий процент. Я не просто устраню угрозу. Я превращу врага в прибыльный актив. Без единой капли крови.

Разговор был окончен. Алекс стоял, раздавленный масштабом ее мышления. Он предложил разбойничий налет. Она провернула геополитическую операцию.

Вечером в библиотеке царила тишина. Алекс не мог отделаться от образа той экономической карты. Его поражение было еще более сокрушительным, чем в оружейной. Он пытался играть в ее игру, не зная даже половины правил. Он чувствовал себя идиотом.

— Должен признать, ваши драконские методы впечатляют, — сказал он, нарушая молчание.

— Ты хотел сказать «эффективны», — поправила она, не отрываясь от книги. — Для этого нужно уметь читать не только сказки, но и бухгалтерские книги.

— А я-то думал, драконы предпочитают сжигать врагов, а не банкротить их, — съязвил он.

Она встрепенулась и внимательно посмотрела на Алекса. Серьезное выражение лица сменила опасная улыбка.

— Драконы умнее, чем ты думаешь, сказочник. Они знают: добытое золото греет дольше, чем пепел от сожженного врага.

— … и вот тогда, — вещал Алекс, разыгрывая сцену в библиотеке перед Кайеной и несколькими ее стражниками, — принц понял, что не сможет взять крепость штурмом. И знаете, что он сделал? Он не стал посылать солдат на убой. Он отправил одного-единственного шпиона, который под видом лекаря пробрался в замок и отравил колодец сонным зельем. Через три дня город сдался. Принц получил город целым, а гарнизон — живым.

Алекс победно улыбнулся, глядя на Кайену. Он намеренно выбрал историю, которая зеркалила ее философию «умной войны».

— Ложь, — раздался ровный голос из угла комнаты.

Рагнар стоял у стены, скрестив руки на груди. Его лицо, казалось, было высечено из камня.

— Прости, капитан? — Алекс удивленно вскинул бровь.

— Это не история о герое. Это история о трусе, — сказал Рагнар, делая шаг в круг света от камина. — Победа, добытая ядом, — это не победа. Это позор. Мужчина встречает врага лицом к лицу, а не плюет ему в воду.

В комнате повисла тишина. Обвинение было прямым. Кайена, до этого с легким интересом слушавшая Алекса, перевела свой внимательный взгляд на Рагнара. Она молчала, позволяя конфликту развиваться.

Алекс понял, что это не просто придирка. Это была атака. И Кайена внимательно смотрела, как он будет защищаться. Он театрально вздохнул.

— Капитан, я рассказываю историю о правителе, который сберег жизни своих солдат, — жестко ответил Алекс. — Который предпочел прослыть «хитрым», но вернуть сыновей матерям живыми. — Он повернулся к Кайене, ища поддержки. — Разве не в этом цель любого лидера? Победить с минимальными потерями? Или, по-вашему, честная победа — это когда тысячи ваших людей гибнут на стенах ради красивой песни барда, зато все по правилам?

Кайена, до этого молча наблюдавшая, позволила себе тень улыбки. Она оценила ход. Алекс использовал ее же аргументы. Кто-то из стражников в углу подавил смешок. Рагнар понял, что его прямолинейная атака разбилась о стену прагматизма. Желваки на его скулах напряглись.

— Я рассказываю о том, как ум побеждает силу, Рагнар, — мягко, почти покровительственно закончил Алекс. — А ты, кажется, слышишь только звон мечей. Не путай инструмент с результатом.

Он не стал ждать ответа и продолжил свою историю, оставив капитана в роли недалекого солдафона. Раунд остался за Алексом.

Следующая их встреча произошла на тренировочном дворе. Рагнар отрабатывал удары на деревянном манекене, и его тяжелый меч со свистом рассекал воздух, превращая дерево в щепки. Завидев Алекса, он остановился.

— Эй, сказочник! — крикнул он.

Он подошел к стойке с оружием, взял тяжелый тренировочный меч и с лязгом швырнул его к ногам Алекса. Клинок вонзился в землю, вибрируя.

— Языком ты машешь неплохо. Посмотрим, как у тебя с железом. Защищайся.

Стражники, занимавшиеся рядом, прекратили тренировку и с предвкушающими ухмылками уставились на них.

Алекс посмотрел на меч у своих ног, потом на потного, разгоряченного Рагнара. Он не стал вытаскивать меч. Он даже не шелохнулся.

— Хороший меч, капитан, — спокойно сказал он. — Тяжелый. Надежный.

— Поднимай, — прорычал Рагнар.

— Но мой язык весит меньше, а ранит глубже. К тому же, я дал слово госпоже развлекать ее, а не лежать в лазарете с разбитой головой. Или ты хочешь лишить ее единственного развлечения?

Алекс покачал головой. На его лице читалось не страх, а легкое недоумение, словно ему предложили копать канаву ложкой.

— Зачем? — спросил он. — Чтобы доказать, что ты сильнее? Я и так это знаю. Ты сильнее быка, Рагнар. Но мы же не запрягаем тебя в плуг.

По рядам стражников пробежал смешок. Рагнар побагровел.

— Ты трус, — выплюнул капитан.

— Я — эффективен, — парировал Алекс. — Мой язык весит меньше твоего меча, но он открывает двери, которые твой меч может только сломать. Я дал слово госпоже развлекать ее умом, а не лежать в лазарете с проломленным черепом, теша твое самолюбие. — Он отряхнул невидимую пылинку с рукава. — У тебя своя работа — махать железом. У меня своя. Не мешай мне работать, капитан.

Он развернулся и пошел прочь, оставив Рагнара стоять с мечом в руке посреди двора. Это была победа без боя. Рагнар выглядел глупо — как громила, пытающийся напугать дипломата. За спиной Алекса раздался яростный рев и треск дерева — Рагнар обрушил свою ярость на несчастный манекен. Алекс лишь усмехнулся.

Вечером того же дня он сидел с Кайеной за шахматами.

— Капитан сегодня был не в духе, — небрежно заметил Алекс, двигая пешку. Он прощупывал почву. — Похоже, мои истории о нечестных победах его расстраивают.

— Рагнар предан, — ответила она, не отрываясь от доски. — А преданность часто бывает слепа. И глуха к иронии.

— Преданность или что-то еще? — усмехнулся Алекс, подливая масла в огонь. — Ревность, например?

— Он выставил своего ферзя на линию огня, — продолжил Алекс, кивая на доску, но говоря явно не о фигурах. — Он защищает тебя так яростно, что готов кидаться на любого, кто подойдет к трону. Он думает, что ты этого не замечаешь?

Кайена сделала свой ход, срубив его коня.

— Он не думает, что я не замечаю, сказочник, — ее голос стал ледяным. — Он злится, что ты этого не замечаешь. И что ты пытаешься играть фигурами, которые тебе не принадлежат.

Она подняла на него глаза.

— Твой ход.

— … и в заключение, — подытожил Алекс, — король-авантюрист, оставшись без гроша, поставил на карту все. Он женился на дочери своего злейшего врага, объединил два королевства и получил корону, не обнажив меча. Умно, не так ли?

Они сидели в библиотеке. Вечерний свет падал на страницы книг. Кайена, сидевшая напротив, даже не подняла глаз от свитка, который изучала.

— Глупо, — отрезала она.

— Что? — Алекс притворился оскорбленным. — Это же гениальный ход!

— Это гениальный ход для бродяги, который хочет получить теплую постель, — ее голос был ровным, как лед. — Твой «король» получил корону. Но он не получил власти. Дворяне его нового королевства никогда не простят ему, как он ее получил. Его жена будет презирать его за то, что он использовал ее как отмычку. Его «враг», а теперь тесть, будет дергать за ниточки, пока «король» улыбается на парадах. Через год его найдут в постели с ножом в спине или ядом в кубке, а тесть спокойно заберет обе короны «во имя скорбящей дочери». Твой король выиграл свадьбу, но проиграл страну.

Алекс замолчал. Он снова проиграл. Он разыграл красивую сказку о хитрости, а она разложила ее на холодные, как сталь, рельсы политики и логистики и человеческой подлости. Он проигрывал. Постоянно, методично, он проигрывал почти в каждой их словесной дуэли.

Но что-то изменилось. Поражение перестало быть унизительным. Раньше это било по его эго. Теперь это вызывало… уважение? Он откинулся на спинку стула и усмехнулся

— Возможно. Ты права в фактах, Кайена. Но ты упускаешь главное.

— И что же? — она наконец подняла на него взгляд.

— Моя история была интересной, — сказал он. — А твоя — просто скучный, хоть и пугающе точный, политический прогноз. Люди будут веками рассказывать мою версию, слагать баллады о хитром короле. А твой «отчет о вскрытии» забудут через неделю. Историю пишут не победители. Историю пишут те, кто умеет рассказывать.

Она смотрела на него секунду, две. Ее зеленые глаза, обычно холодные, вдруг потеплели. Она рассмеялась. Настоящим, глубоким, грудным смехом, который, судя по ошеломленным взглядам вошедшего слуги, в этих стенах слышали очень и очень нечасто. И Алекс, глядя на то, как этот смех преобразил ее строгое лицо, поймал себя на мысли, что этот звук ему до чертиков нравится. Больше, чем его собственная победа.

Переломный момент наступил в один из вечеров. Алекс проходил мимо зала совета и увидел через приоткрытую дверь, как Кайена отчитывает своих воевод. Ее голос был как удар хлыста — холодный, властный, не терпящий возражений. Она была королевой, хищницей, хозяйкой своей стаи.

Через час он снова проходил мимо. Двери были распахнуты, зал пуст. Только она одна сидела за длинным столом, уронив голову на руки… Осталась только хрупкая фигурка под невероятным, давящим грузом ответственности. Она не выглядела королевой. Она выглядела смертельно уставшей женщиной.

Алекс остановился. Его внутренний охотник тут же активировался. В голове, как бегущая строка, пронеслись привычные инструкции: «Объект уязвим. Защита снята. Идеальный момент для сближения. Подойди. Используй тактильное касание (плечо). Скажи: „Ты слишком много берешь на себя“. Предложи разделить груз. Создай иллюзию понимания. Она твоя».

Это был идеальный, стопроцентный скрипт. Он знал, что делать. Ноги должны были нести его к ней. Но он не сдвинулся с места. Скрипт, отточенный годами, наткнулся на стену. Он смотрел на нее и понимал, что не может использовать этот момент. Это было бы… дешево. Грязно. Он видел не «цель». Он видел человека, которому больно. И впервые в жизни ему захотелось не воспользоваться болью, а убрать ее.

Сам не понимая, что творит, он развернулся и пошел на кухню.

— Опять за успокоительным отваром, сказочник? — проворчала кухарка. — Госпожа тебя совсем загоняла?

— Сегодня не для меня, — коротко ответил он.

Он сам нашел нужные травы. Он запомнил. Три недели назад, между делом, она обмолвилась, что запах мяты и чабреца напоминает ей о детстве, о времени, когда она еще не была «Алой Леди». Он запомнил эту мелочь, которую раньше просто занес бы в картотеку «рычаги воздействия». Сейчас он заваривал этот чай, чтобы просто… заварить чай.

Он вернулся в зал совета. Она не слышала, как он подошел. Он молча поставил чашку на стол рядом с ее рукой. Пар от горячего напитка коснулся ее лица.

Она вздрогнула и резко подняла голову. Ее рука инстинктивно дернулась к поясу, где обычно висел кинжал. Взгляд был диким, загнанным. Увидев чашку, вдохнув запах, а затем увидев его, она замерла. Маска королевы еще не успела вернуться на место.

— Что это? — голос был хриплым.

— Мята и чабрец, — тихо сказал он. — От головной боли. И от плохих мыслей.

— Я не просила.

— Я знаю.

Он не уходил, просто стоял и смотрел на нее. И она смотрела на него. В ее взгляде не было ни насмешки, ни вызова, ни даже благодарности в привычном смысле. Там было тихое, глубокое, почти детское удивление. Словно он совершил чудо. Словно он — первый человек за долгие годы, который дал ей что-то, не требуя ничего взамен.

Это было тепло. Настоящее. И это напугало Алекса больше, чем вид меча у горла. Больше, чем яма с собаками. Это тепло прожигало его броню циника насквозь. Он понял, что если останется здесь еще на минуту, если она скажет хоть слово, он пропал. Он перестанет быть игроком.

Он сделал резкий шаг назад, нарушая тишину.

— Мне… пора. Готовить новую сказку, — он выдавил из себя слова, которые прозвучали глупо, сухо и неуместно.

Он развернулся и быстро вышел из зала, почти не глядя под ноги. Его обычная уверенная вальяжная походка сменилась сбивчивыми шагами. Он почти бежал.

Кайена осталась одна в огромном зале. Она посмотрела на пустой дверной проем, где только что исчезла его фигура. Затем ее взгляд опустился на чашку. Она медленно, двумя руками, обхватила горячую глину, словно пытаясь согреться, и поднесла ее к губам.

Следующие несколько дней Алекс провел в состоянии лихорадочного возбуждения. Тот странный, пугающий порыв с чашкой чая прошел. Оставшись наедине с собой, Алекс провел работу над ошибками и переписал историю в своей голове. Это была не слабость. Это был не сбой. Это была гениальная интуиция. Он пришел к выводу, который льстил его эго: он пробил ее броню. Его спонтанный жест ранимой души сработал там, где провалились лесть и «мужская» агрессия.

Он не был напуган. Он был в азарте. Он нашел ключ.

Эта мысль вернула ему комфорт и цинизм. Он не был напуган привязанностью. Он был в азарте взломщика. Та чашка висела между ними невысказанным вопросом. Он ловил на себе ее взгляд чаще, чем раньше, и в нем уже не было прежнего отстраненного любопытства. Теперь в нем читался вызов. Это сбивало с толку и пьянило. Он решил, что фаза разведки окончена. Пора переходить к фазе захвата.

Она сидела на толстом ковре перед камином, перебирая четки из темного дерева. На ней было простое платье из мягкой шерсти, облегающее ее стройную фигуру. Увидев его на пороге, она улыбнулась — тепло, почти по-девичьи, но в глубине изумрудных глаз плясали чертики.

«Да начнется игра», — пронеслось в голове у Алекса.

— Ищем вдохновение или планируем чье-то падение? — начал он, останавливаясь на пороге.

Кайена повернула голову, на ее губах играла все та же многозначительная улыбка.

— А есть разница? И то, и другое требует креативности. А ты что ищешь? Новую аудиторию для своих баек?

— О, мои «байки» кажутся куда как интереснее здешних реалий. Сплошные налоги, урожаи и вечно недовольные соседи. Сказочная скука.

— Скука — это роскошь, — парировала она, откладывая четки. — Управлять — значит постоянно гасить чьи-то глупые пожары.

— Знаешь, а я своего рода специалист по пожарам, — он ухмыльнулся, вспоминая свою первую фразу к Алисе. — Особенно по тем, которые разгораются от скуки.

Они помолчали, оценивая друг друга. Флирт начал проступать сквозь щели в их словесной броне. Но Алекс не заметил, что инициативу забрала она.

— Знаешь, — сказала она, ее голос смягчился, став ниже на полтона. — При всей твоей раздражающей наглости… с тобой не соскучишься.

— Наконец-то комплимент, — он опустился рядом с ней на ковер. Их плечи почти соприкасались. — А я уже думал, ты только и умеешь, что разбирать мои истории на запчасти.

— Я просто ценю качественный материал. А твой… своеобразный. Как дорогое, но ядовитое вино.

— Опять про яд? — он покачал головой. Его рука медленно легла на ковер рядом с ней, а потом, как бы невзначай, накрыла ее согнутые колени.

Кинестетика. Разрыв дистанции. Проверка реакции. Она не отстранилась. Она лишь медленно опустила взгляд на его руку, а потом снова подняла глаза на него. В ее взгляде было что-то темное, тягучее. Зеленый свет.

— Может, просто у него насыщенный вкус, к которому нужно привыкнуть? — его голос стал низким, обволакивающим. Он использовал свой фирменный тембр «для спальни».

— И к которому можно пристраститься? — она повернулась к нему, ее лицо было так близко. Ее дыхание, теплое и сладкое, касалось его губ.

Она реагировала правильно. Расширенные зрачки. Приоткрытые губы. Корпус подан вперед. Алекс ликовал. Его скрипты работали даже на на таких драконихах, как Кайена.

— Возможно, — прошептал он. — Говорят, самые опасные привычки — самые приятные.

Алекс почувствовал, как по его спине пробежал электрический разряд.

— И какие твои опасные привычки самые любимые? — она игриво провела пальцем по вороту его рубашки, касаясь кожи шеи. Это легкое касание было пыткой.

— Я могу тебе показать, — хрипло ответил он.

Она заглянула ему в глаза, и ее взгляд был полон томления. Она встала с грацией кошки, потянулась, и платье обтянуло ее бедра так соблазнительно, что у него перехватило дыхание.

«Да! Крепость пала!», — стучала мысль в его висках.

Он подался вперед. Его рука на ее колене сжалась, притягивая ее. Он уже почти чувствовал вкус ее губ.

И тогда она рассмеялась. Громко, звонко и убийственно весело. Прямо ему в открытый рот. Алекс застыл в сантиметре от нее. Тело, готовое к действию, окаменело.

— Что? — это было все, что он смог выжать из себя.

Кайена откинулась назад, вытирая выступившую от смеха слезу. Вся томность исчезла без следа.

— Боже, Алекс, — выдохнула она. — Ты просто неподражаем. Ты действительно думал, что все так просто? Твое лицо! — она встала, отряхивая платье. — Твое самоуверенное лицо, когда ты думаешь, что уже победил. Это бесценно. Я хотела проверить, насколько ты банален, когда дело доходит до женщин. Оказалось — до неприличия.

Она подошла к двери и обернулась. Ее взгляд, насмешливый и холодный, скользнул по его фигуре, задерживаясь на явственной выпуклости на его брюках.

— Кажется, тебе есть над чем поработать, мой ненасытный сказочник. Приятных снов. И продуктивной… работы.

Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.

Алекс остался сидеть на ковре. Огонь в камине бросал на его лицо насмешливые тени. Он медленно опустил голову и посмотрел на свою руку, ту самую, что всего минуту назад лежала на ее коленях. Она не просто отшила его. Она вскрыла его, изучила его методы, позволила ему применить их, а затем с хохотом указала на его провал.

В этот момент он подумал, что только что ему отомстили за всех тех девушек, которых он так методично «коллекционировал». За Алису. За Катю. За всех, кто стал экспонатом в его коллекции. Теперь экспонатом был он. И он стоял на полке с табличкой «Самонадеянный идиот».

Унижение на ковре перед камином было холодным душем. Алекс понял, что потерпел не просто тактическое, а полное, стратегическое поражение. Все его проверенные методы разбивались о ее интеллект, как волны о скалу. Она не просто отбивала его атаки. Она с насмешкой ловила его дротики, рассматривала их и швыряла ему обратно в лоб.

Она видела его насквозь, и это одновременно бесило и… восхищало. В его мире женщины были целями, которые нужно было «расколоть» правильным скриптом. Кайена была игроком, который не просто знал все его скрипты, но и писал свои, гораздо более сложные.

Он понял, что по своим старым правилам он ей проиграл. Окончательно. Любая попытка «сыграть» будет вскрыта. А раз так, он сменил тактику. Он решил сыграть в самую опасную игру: в радикальную честность. Он отбросил лесть. Он перестал искать ее слабые места. Вместо этого он начал говорить то, что думал. Дерзко, язвительно и на равных. Если он не может ее соблазнить, он будет ее раздражать до тех пор, пока не высечет искру.

Первый поединок состоялся в библиотеке. Кайена сидела с толстым фолиантом в руках.

— Что это? — спросил Алекс, без приглашения останавливаясь у ее кресла. — Очередной трактат о том, как правильно управлять скучными людьми?

Она медленно опустила книгу, и в ее глазах вспыхнул опасный огонек.

— Это история падения великой империи. Я изучаю анатомию краха. Учусь на чужих ошибках. В отличие от некоторых, кто предпочитает совершать свои собственные.

— Ошибки — это пульс жизни, — парировал он, опираясь на стеллаж. — Вы пытаетесь просчитать будущее, сидя в пыльной комнате. Это иллюзия контроля. Жизнь — это хаос, Кайена. И побеждает в ней не тот, кто все прочитал, а тот, кто умеет импровизировать

— Хаос — это оправдание для тех, у кого нет дисциплины, чтобы построить структуру, — холодно ответила она. — Ты видишь в пожаре красоту, я вижу убытки. В этом наша разница. Тебе нужна драма, мне нужен результат.

— Вам тоже нужна драма, госпожа, — он нагло усмехнулся. — Иначе зачем бы вы держали меня здесь? Я — ваш личный хаос в замке.

Она не ответила, но тень улыбки на ее губах сказала ему, что он попал в цель. К его удивлению, она приняла вызов. Между ними началась война. Не за тело или власть, а за последнее слово в споре.

Их обеды превратились в поле битвы. Слуги ходили на цыпочках, боясь попасть под перекрестный огонь их сарказма.

— Отдайте спорные земли крестьянам, — как-то предложил он, когда она обмолвилась о пограничном конфликте. — Дайте им иллюзию собственности. Счастливый крестьянин — это крестьянин, который думает, что ему есть что терять.

— Сентиментальная чушь, — отрезала она, элегантно отрезая кусок мяса. Нож звякнул о тарелку. — Счастливый крестьянин — это миф. Им не нужна свобода, им нужен Порядок. Я предпочитаю подданных дисциплинированных и знающих свое место. Это создает стабильность. Порядок — это истинное благо, а не твое эфемерное «счастье».

— Порядок, дисциплина… Какие скучные слова, — Алекс откинулся на спинку стула, демонстративно зевая. — Неудивительно, что вам нужен шут, чтобы не умереть от тоски в собственном идеальном мире.

Она медленно подняла на него взгляд.

— Шут полезен, пока он интересный. Не забывай об этом, Алекс.

Алекс замер. Вилка застыла на полпути ко рту. Впервые она назвала его по имени без всякого титула. Не «сказочник», не «игрок», не «бродяга». «Алекс». Она произнесла это имя, как будто пробовала его на вкус. Это прозвучало и как удар хлыста, и как… интимное признание. Она сняла с него ярлык. Она признала его равным в этой игре.

Они спорили обо всем: о тактике ведения войн, о метафорах в поэзии, о послевкусии вина. Он дразнил ее за ее ледяной цинизм, она высмеивала его за поверхностный романтизм. Но в этих спорах рождалось электричество. Их словесные дуэли становились все более острыми, личными и… необходимыми. Они стали наркоманами, подсевшими на интеллект друг друга.

Однажды вечером он застал ее на крепостной стене. Она смотрела на звезды. Я моря дул холодный ветер, но она, казалось, не замечала этого.

— Нашли там новую империю, которую можно разрушить? — спросил он, подходя.

— Ищу ответ на вопрос, почему Вселенная так огромна, а умные собеседники в ней так редки.

— Возможно, потому что большинство из них вы побросали в яму с псами?

— Только самых скучных, — она повернулась к нему, и ветер растрепал ее алые волосы. — Ты пока держишься. Едва-едва.

— Я стараюсь, — он улыбнулся. — Это самая сложная работа в моей жизни. Быть достаточно интересным для женщины, которой скучно все на свете.

— Не все, — ее голос стал тише. — Мне не скучно сейчас.

Они стояли в тишине, глядя друг на друга. В ее глазах больше не было насмешки. Только чистое, незамутненное любопытство. И в этот момент Алекс вдруг понял, что за весь день, за весь этот бесконечный спор, он ни разу не подумал о том, как ее соблазнить. Он не прикидывал, какое прикосновение будет правильным. Он не выбирал «скрипт». Он не думал о сексе как о призе. Он думал лишь о том, как, черт возьми, опровергнуть ее утренний аргумент о первичности порядка над счастьем. Ему было важнее победить в споре, чем затащить ее в постель. Ему было важнее видеть ее горящие глаза, чем ее обнаженное тело.

Это была катастрофа. Профессионал исчез. Остался просто мужчина, который попал в самую страшную ловушку из возможных — он нашел того, с кем ему интересно молчать.

Он с удивлением заметил ее на кухне поздно ночью. Неожиданное место для хозяйки замка. Она стояла у массивного стола и наливала себе вино из кувшина. На ней была простая ночная рубашка из темного шелка, и в слабом свете одинокой свечи она обрисовывала каждый изгиб ее хрупкой фигуры. Впервые он видел ее без брони — будь то кожа, бархат или сарказм. Она выглядела почти уязвимой. Почти. Потому что даже босиком и в шелке она стояла так, будто эта кухня была ее тронным залом.

Алекс не стал окликать ее. Вместо этого он бесшумно вошел в кухню, пересек ее и облокотился о стол напротив нее, преграждая ей путь.

Она вздрогнула и резко подняла голову. Ее взгляд в мгновение ока стал стальным.

— Ты решил, что можешь разгуливать по моему замку, как у себя дома, сказочник?

— Я ищу вдохновение, — Алекс улыбнулся, окинув ее откровенным взглядом. — Должен заметить, шелк вам идет больше, чем доспехи. Делает вас… мягче. Доступнее.

Она медленно поставила свой бокал на стол.

— «Мягче»? Это ты так пытаешься сделать мне комплимент? Или проверяешь границы?

— Это я так пытаюсь понять, — он понизил голос, — почему хозяйка замка прячется на кухне посреди ночи? Или вы просто решили лично проверить, не воруют ли повара ваше лучшее вино?

— Я хозяйка этого замка, сказочник. Я имею право пить свое вино, где захочу и когда захочу. В отличие от некоторых, кому его приходится заслуживать.

Она налила второй бокал и оставила его на столе. Не приглашение, а констатация факта.

— Заслуживать — это мой профиль, — он проигнорировал ее жест и, взяв ее бокал — тот, из которого она только что пила. Он медленно поднес его к губам, глядя ей прямо в глаза, и коснулся края именно там, где остался след ее губ. Сделал глоток. — Мм. Неплохо. Терпкое. Как и хозяйка. Но, должен заметить, вы поднимаете планку. Большинство моих прошлых… собеседниц были куда менее требовательны.

Пауза перед словом «собеседниц» была наглой и многозначительной. Кайена усмехнулась.

— Значит, тебе просто не везло с собеседницами. Ты привык играть с мышами, а попал во владения львицы. Удивительно, что ты еще жив.

— Львицы, говорите? — он поставил бокал и сделал шаг к ней, стирая остатки дистанции. Теперь их разделяли сантиметры. — А я думал, львицы охотятся стаей. Вы же, кажется, предпочитаете играть в одиночку. Он наклонил голову, и его губы оказались почти у ее уха. — Или просто достойных партнеров по охоте не нашлось?

Воздух на кухне загустел, став тяжелым и горячим. Это был прямой вызов. Кайена не отступила. Она медленно повернула голову, и ее дыхание коснулось его щеки. Ее голос стал низким, почти мурлыкающим, но в нем слышалась сталь.

— Партнер по охоте должен быть способен догнать добычу. И не стать добычей сам.

Она сделала шаг вперед. Прямо на него. Это было против логики. Он был выше, сильнее, тяжелее. Но ее движение было таким властным, таким уверенным, что Алекс инстинктивно отступил. Она сделала еще шаг. Ее глаза держали его как под прицелом. Алекс попятился, шаг, еще один… пока его лопатки не врезались в холодную каменную стену.

Она поймала его. Она улыбнулась. Медленной, хищной улыбкой победителя. Ее рука поднялась, и он был уверен, что она его коснется. Но вместо этого ее пальцы легли на камень рядом с его головой, жестко, с глухим стуком, отрезая путь к отступлению. Она стояла так близко, что он мог почувствовать жар ее тела сквозь тонкий шелк. Он чувствовал запах вина и мяты от ее дыхания.

— Ты уверен, что справишься, сказочник? — прошептала она, и ее взгляд на секунду опустился к его губам, а затем снова впился в глаза. В этом взгляде было обещание греха.

— Есть только один способ это проверить, — его голос прозвучал хрипло. Сердце колотилось о ребра. Он не мог пошевелиться. Он был кроликом перед удавом, и ему это нравилось.

— Верно, — прошептала она.

Она наклонилась еще ближе. Ее губы были в миллиметре от его. Он закрыл глаза, сдаваясь, ожидая поцелуя…

— Но не сегодня.

Шепот обжег его губы, но касания не последовало. Он открыл глаза. Она стояла, глядя на него с торжествующей насмешкой. Затем она медленно протянула руку и взяла бокал прямо из его пальцев. Ее кожа намеренно скользнула по его ладони, посылая по руке электрический разряд. Не отрывая от него взгляда, она развернула бокал, нашла место, где пил он, и демонстративно, медленно прижалась к нему губами, делая глубокий глоток.

Затем, все с той же улыбкой, она развернулась и пошла к выходу, шурша шелком.

— Спокойной ночи, Алекс.

Утро после ночной дуэли на кухне было тяжелым. Алекс чувствовал себя злым и опустошенным. Он привык контролировать игру, а вчера его не просто переиграли — с ним поиграли, как с котенком, и выбросили. Он ждал вызова, готовый к новой порции сарказма, но вместо этого за ним пришла служанка.

— Госпожа ждет вас в западной башне. В соколиной.

Она была там, на самом верху, где ветер гулял сквозь открытые окна. В кожаной куртке поверх платья она держала на руке великолепного сокола в клобучке. Она что-то тихо говорила птице, поглаживая ее перья на груди. Она не упомянула о прошлой ночи. Ни словом, ни взглядом. Словно той сцены на кухне не было.

— Он поранил крыло на охоте, — сказала она, когда Алекс подошел. — Глупая птица. Решила, что может атаковать волка. Не дает осмотреть.

— Не знал, что львицы лечат птичек, — съязвил он, пытаясь вернуть себе равновесие. — Я думал, они их едят.

— Только глупые львицы едят все, что попадается им на пути, — ответила она. — Подержи.

Она протянула ему толстую кожаную перчатку. Алекс неуверенно надел ее. Кайена аккуратно пересадила птицу на его руку. Сокол был тяжелым. Он почувствовал, как сильные когти впились в кожу даже через толстую перчатку, и замер, боясь пошевелиться. Одно неверное движение — и этот клюв может вырвать глаз. Он смотрел, как она осторожно снимает с головы птицы клобучок, как ее тонкие пальцы ощупывают поврежденное крыло. Птица нервничала, клекотала, но подчинялась ей.

Это была не леди-воительница и не королева-интриганка. Это была совершенно другая Кайена — сосредоточенная, заботливая, почти ласковая.

— Ты проигрываешь мне в спорах, сказочник, не потому, что я умнее, — вдруг сказала она, обрабатывая рану какой-то мазью. — А потому, что ты ищешь в людях трещины. Ты ищешь, где они сломаны, чтобы вставить туда ломик.

Она закончила перевязку и посмотрела ему в глаза.

— Ты видишь во мне противника. Или трофей. Или загадку. А я в тебе вижу… — она сделала паузу, — … любопытную аномалию. Фигуру, которой не должно быть на этой доске, но она почему-то здесь. И я пытаюсь понять не как тебя сломать, а куда тебя поставить, чтобы ты принес пользу.

Впервые Алекс не нашелся, что ответить.

Настоящее прозрение настигло его через несколько дней. В замок прибыла делегация угрюмых бородатых купцов с юга. Это были грубые громкие мужики, которые считали, что место женщины — в спальне, а не во главе стола. Между ними возник спор о пошлинах на реке, грозивший перерасти в торговую войну. Алекс, которому разрешили присутствовать («Стой в углу и учись», — бросила она), наблюдал, ожидая шоу. Он думал, она позовет Рагнара, чтобы припугнуть их. Или использует женские чары, чтобы смягчить.

Но он увидел нечто иное. Она позволила им выговориться. Они кричали, стучали кулаками, обвиняли друг друга. Она сидела неподвижно, перебирая бумаги. Когда они выдохлись, она подняла руку. Она разложила их спор на части с логикой финансового хирурга.

— Лорд Бран, — сказала она ровным голосом. — Вы кричите о пошлинах, но ваши убытки — это результат того, что ваши телеги ломаются на плохой дороге, которую вы не чинили пять лет. Я посчитала. Вы теряете на ремонте втрое больше, чем платите пошлин.

Она повернулась к другому.

— А вы, мастер Торн, пытаетесь монополизировать реку, но забываете, что если Бран разорится, вам некому будет продавать зерно.

А затем она предложила решение, о котором никто из них даже не думал: построить на реке общую пристань и склады.

— Доходы от хранения будут делиться между вами пропорционально, — закончила она. — А землю под склады даю я. И контролировать казну пристани, чтобы вы не обворовали друг друга, буду тоже я. За скромные десять процентов.

Купцы, которые час назад готовы были перерезать друг другу глотки, сидели с открытыми ртами. Они поняли, что их только что поимели, но сделали это так изящно, что им оставалось только благодарить. Она не просто разрешила конфликт. Она создала новый бизнес и стала его главным бенефициаром, не вложив ни монеты.

Когда купцы ушли, ошеломленные и неожиданно довольные, Кайена устало откинулась в кресле и закрыла глаза.

— Что, сказочник? Потерял дар речи? — в ее голосе слышалась легкая насмешка, но она даже не открыла глаз. — Неужели дебет и кредит оказались интереснее твоих историй о драконах?

Алекс медленно подошел к ней. На его лице играла странная ухмылка — смесь восхищения, недоверия и абсолютного восторга. Он никогда не видел ничего подобного. Ни одна женщина в его «гербарии» не была способна на такое.

— Нет, просто пытаюсь понять, — сказал он искренне. — Вы со всеми так? Приглашаете в гости, даете выкричаться, а потом забираете их деньги, и они еще говорят вам «спасибо» и целуют руку? Он покачал головой. — В моих историях так умеют только демоны-искусители.

Кайена открыла один глаз и посмотрела на него. Уголок ее губ дрогнул.

— Значит, твои истории все-таки чему-то учат. А «спасибо» они говорят, потому что я оставила им ровно столько, чтобы они не умерли с голоду и захотели работать дальше на меня. В отличие от демонов, я прагматична. Мне не нужны их души. Мне нужна их эффективность.

— «Прагматичный демон», — Алекс картинно щелкнул пальцами. — Записываю. Сюжет становится все интереснее. Боюсь, скоро у меня не останется своих историй, придется рассказывать вашу. О том, как женщина с калькулятором вместо сердца поставила мир на колени.

— Попробуй, — она посмотрела на него с вызовом, и в этом взгляде уже не было холода. Там был азарт игрока, встретившего достойного зрителя. — Если не боишься.

— О, со смелостью у меня все в порядке, — он облокотился на ее стол, наклонившись ближе, вторгаясь в ее пространство. — Гораздо сложнее найти достойный материал. Но, кажется, с этим мне наконец повезло.

Они смотрели друг на друга, и воздух в комнате снова начал гудеть от напряжения. Но на этот раз в нем было не только влечение, но и что-то новое.

Это новое, неудобное чувство не вписывалось в его коллекцию эмоций, состоящую из азарта, презрения и скуки. Его тянуло к Кайене. И это бесило его до скрежета зубов. Он ловил себя на том, что думает не о том, как затащить ее в постель, а о том, какой аргумент она приведет в их завтрашнем споре. Его одержимость трофеем мутировала в искренний интерес к ее личности.

Это было неправильно. Это было опасно. Он был Алекс, коллекционер, охотник. Ему претила сама идея привязанности, которая не заканчивалась галочкой в списке и коротким сообщением Максу.

Ночами, в своей одинокой башне, он чувствовал, как стены замка давят на него. Он соскучился. Не по женщинам вообще, а по простоте. По предсказуемой реакции, по легкому флирту, по победе, которая не требует интеллектуальных затрат. Ему нужно было напомнить себе, кто он. Альфа. Коллекционер. Ему нужна была простая, понятная, пышногрудая таблетка от сложности.

План созрел за один вечер. Это был акт бунта против самого себя, против тех чувств, которые он не готов был принять.

Сбежать из замка оказалось сложнее, чем он думал. Алексу пришлось два часа просидеть в темной нише, пропуская патрули, а затем, используя веревку из простыни, спуститься во внутренний двор и выбраться через мусорный сток. Грязный, вонючий, но свободный.

Деревня спала. В окнах не было света, лишь в таверне Марфы тускло горел огонек. Алекс заглянул внутрь. За столом сидели трое пьяных лесорубов и сама хозяйка, дремавшая за стойкой. Не вариант.

Он побрел по темным улицам, ища «дозу». Где здесь ищут развлечений? Где здесь знакомятся? Его отточенные клубные инстинкты были бесполезны. Он уже готов был сдаться и возвращаться в свою золотую клетку, как вдруг услышал смех.

За одним из домов, у поленницы, стояли двое. Молодой парень-стражник, которого Алекс смутно помнил, и девушка. Она была полной противоположностью Кайены. Светлые волосы, заплетенные в толстую косу, простая рубаха, из-под которой виднелась высокая грудь, и громкий заливистый смех. Она была воплощением простой земной жизни. Идеально.

Алекс дождался, когда стражник, получив от ворот поворот, недовольно поплелся прочь. И вышел из тени.

Девушка вздрогнула, прижав руку к груди.

— Ой, напугал! Ты еще кто такой?

Алекс включил свою самую обезоруживающую улыбку. Старый, проверенный скрипт.

— Прости, не хотел. Я Алекс, путешественник…

— Путешественник? А одет как конюх.

— А я думаю, что такой девушке, как ты, не нужен парень с мечом, — он пропустил прелюдию и перешел к атаке. — Ей нужен тот, кто увидит огонь в ее глазах.

Это была пошлая, заезженная фраза. Кайена испепелила бы его за такую банальность. Но девушка хихикнула и поправила косу. Скрипт сработал. Как всегда.

— И что, ты не боишься?

— Чего мне бояться? Я смотрю на тебя и вижу бурную реку. И мне очень хочется окунуться.

Он сделал шаг, сокращая дистанцию. От нее пахло дымом, потом и чем-то молочным. Этот запах бил в нос после восковых ароматов замка. Это был запах жизни, а не интеллекта.

— Ты вся дрожишь, — прошептал он. — От холода? Или от того, что происходит между нами?

— От… от тебя, наверное, — выдохнула она.

Она была поймана. Идеально. Никаких шахмат. Никаких дебатов. Просто.

Поцелуй был обычным. Голодным. Взаимным. Она ответила сразу, ее губы были мягкими, податливыми, сладкими от сидра.

— Как тебя зовут? — прошептал он, отрываясь на секунду, его губы скользили по ее шее, к ключице.

— Я Ульяна, — простонала она.

— Красивое имя для красивой девушки, — на автомате сказал он с легкостью, возвращаясь к ее губам. Его руки скользили по ее спине, впивались в ее пышные бедра, сжимали их. Он чувствовал, как закипает внутри. Это было то, что ему было нужно. Простое, быстрое, без обязательств. Победа, не отягощенная смыслом.

Он без труда подхватил ее на руки — она была легкой и податливой — и, не отрывая губ, понес к ближайшему стогу сена. Она смеялась в его поцелуе, возбужденная и покорная, ее руки плотно обвили его шею. Воздух был холодным, но под кожей у них обоих пылал огонь.

Алекс опустил ее на мягкую массу сена, и оно шелестело под ее весом. Он оказался над ней, опираясь на руки, его колено мягко раздвинуло ее бедра, встав между ними. Он снова приник к ее губам, но теперь его поцелуй стал медленнее, глубже, исследующим. Его руки не теряли времени. Одной он придерживал ее лицо, большой палец проводил по ее щеке, в то время как другая рука скользнула под ее льняную юбку.

Его пальцы нашли ее голое, горячее бедро, и она вздохнула ему в рот. Он медленно, плавно провел ладонью вверх, к самому интимному месту, чувствуя, как все ее тело напряглось в ожидании. Он коснулся ее через тонкую ткань исподнего, и она издала тихий, сдавленный стон, выгнув спину.

— Давай, — прошептала она, ее голос был хриплым от желания. — Не томи…

Алекс ухмыльнулся в поцелуе. Старый, как мир, призыв. Никаких «удиви меня». Просто «трахни меня». Он сдернул с нее исподнее. Его пальцы нашли влагу. Она была готова. Она была горячей, мягкой и набухшей. Он принялся ласкать ее — сначала нежно, круговыми движениями, заставляя ее стонать и ерзать под ним, а затем все более настойчиво, находя тот ритм и давление, что заставляли ее кричать, впиваясь ногтями в его предплечья.

— Ох… — прервал тишину возглас.

Он прервал свои ласки, чтобы снять свою одежду, а затем помог и ей. Ее тело обнажилось в лунном свете — пышное, сильное, с высокой грудью и широкими бедрами. Он склонился над ней, и его губы сменили пальцы. Он водил языком по ее нежной плоти, заставляя ее содрогаться, его руки сжимали ее грудь, большие пальцы терли затвердевшие темные соски. Она металась под ним, ее бедра приподнимались навстречу его лицу, ее пальцы безнадежно путались в его волосах, то притягивая, то пытаясь оттолкнуть от переизбытка ощущений.

Когда она была на грани, он вошел в нее. Одним мощным движением. Она вскрикнула — громко, пронзительно. Этот крик был его наградой. Подтверждением его власти. Он начал двигаться. Ритм был неистовым, яростным…

Алекс закрыл глаза. Он пытался сосредоточиться на физике — на жаре, на узости, на трении. Но чем яростнее он двигался, тем навязчивее в темноте возникали другие глаза. Зеленые. Холодные. Он слышал громкие стоны Ульяны, но его память подсовывала ему тихий, саркастичный шепот Кайены: «Ты предсказуем». Он сжимал мягкое, податливое тело, но его руки помнили жесткость ее плеч.

Эта мысль, этот диссонанс придали его движениям отчаянную, злую силу. Он перевернул Ульяну, поставил на колени и вошел сзади, грубо, глубоко. Он хотел выбить из себя этот призрак. Он хотел доказать себе, что это — настоящее. Ульяна кричала от наслаждения, не зная, что она — просто манекен в его битве с самим собой.

Когда он почувствовал финал, он позволил себе сорваться. Волна оргазма была сильной, физически опустошающей. Он излился в нее с коротким рыком, в котором было больше злости, чем удовольствия.

Он рухнул на нее, тяжело дыша. Липкий пот холодил кожу. Ульяна лежала под ним, счастливая, размякшая, что-то шептала ему в плечо. Алекс не слушал. Он лежал, уткнувшись лицом в колючее сено, и чувствовал, как внутри разрастается черная дыра. Пустота.

Физическое удовлетворение было. Но эмоционально он чувствовал себя так, словно жевал картон. Он пришел за подтверждением своей силы, а нашел доказательство своей зависимости. Старые методы больше не работали. Побег не удался. Он все еще был в замке, в клетке зеленых глаз.

Вернувшись в замок после Ульяны, Алекс чувствовал лишь горький осадок. Простота оказалась пресной. Ему требовалось что-то более сильное. Оглушительная доза, которая выжжет наваждение по имени Кайена дотла. Нужен был триумф. Акт абсолютной власти над женской природой.

Выйти из замка во второй раз было проще. Он двигался как тень, и мысль о том, что он делает это назло не столько охране, сколько собственным слабостям, придавала ему решимости.

Таверна Марфы встретила его шумом и запахом пива. Он занял столик в углу, взял себе эля и погрузился в мрачные размышления. И тут его окликнули.

— Алекс⁈

Он поднял взгляд. Перед ним стояла Ольга, мельничиха.

— Господи, это правда ты! — она, не смущаясь, уселась рядом и ухватилась за его руку.

Искренняя радость в ее голосе на мгновение тронула его, но он тут же отогнал эту слабость.

— Не мог не проведать самую красивую мельничиху в округе, — сказал он тепло, но без страсти.

Ольга принялась щебетать, расспрашивая о его жизни. Алекс отвечал уклончиво, одним ухом прислушиваясь к окружающим разговорам. И вот дверь таверны скрипнула, и в нее вошла Кира. Травница замерла, увидев его, и робкая улыбка тронула ее губы. Она подошла и, не видя ничего вокруг, потянулась к нему, чтобы поцеловать в щеку.

— Алекс, я так рада…

Это сработало мощнее, чем горящая спичка, брошенная в порох. Ольга вскочила, ее лицо исказилось от ревности.

— Ты что это к моему мужчине лезешь? — ее голос зазвенел, привлекая всеобщее внимание.

Кира отпрянула, покраснев.

— Твоему? Он с тобой что, обручен?

— А тебе он что, на ночь глядя стишки читал? Деревенская простушка!

Алекс встал, медленно и спокойно. Хаос, который разгорался перед ним, вдруг показался ему не проблемой, а… возможностью. Случайным, но многообещающим шансом. Он мягко, но твердо встал между девушками.

— Девочки, девочки, — его голос прозвучал успокаивающе. — О чем спорить? Разве можно сердиться, имея такую красоту перед глазами?

Он посмотрел на Ольгу:

— Твоя сила и пылкость, Оля.

Потом на Киру:

— Твоя нежность и глубина, Кира…

Он понизил голос до интимного шепота, так, чтобы слышали только они.

— Вы думаете, вы соперницы? Нет. Вы — две стороны одной монеты. Страсть и Нежность. Вы не должны драться. Вы должны… дополнять друг друга.

Они смотрели на него, сбитые с толку.

— Ревность — это просто нерастраченная энергия, — он наклонился к ним, его руки легли им на талии. — Давайте перенаправим ее. Куда-нибудь, где будет тепло, темно и… тесно.

Он видел, как они замирают, их дыхание перехватывает. Идея была дикой, запретной, но он подавал ее с такой уверенностью, что она казалась единственно разумной. Ольга смотрела на него с обожанием и сомнением, Кира — с испугом и пробуждающимся интересом. Они колебались.

И тут он вспомнил о третьей. О Марине. О той, для которой риск был сладок. Это был бы идеальный финальный штрих. Катализатор.

— Ждите меня на улице, — приказал он.

Он отошел к стойке, где суетился мальчик-подручный. Достал из кармана обрывок пергамента и уголь. Он писал быстро, не перечитывая. Текст родился сам собой, отточенный и соблазнительный, как будто он репетировал его много раз. «Баня на окраине. Сейчас. Скучаю по твоему огню. А.» Он сунул записку и монету мальчишке, шепнув имя Марины.

Баня на окраине была темной и пустой, погруженной в полумрак, где тени от поленьев в печи плясали на стенах, словно первобытные духи. Воздух был густым, тяжелым от запахов дымного дуба, влажного камня и старого пота, въевшегося в дерево за годы. Алекс привел туда Ольгу и Киру. Напряжение между девушками витало в воздухе, густое и сладкое. Оно было почти осязаемым, и Алекс вдыхал его с наслаждением. И тут дверь скрипнула. В проеме стояла Марина, закутанная в темный плащ. Она сбросила капюшон, ее взгляд с насмешкой скользнул по деревенским девушкам, а затем уставился на Алекса.

— Ну, ты и устраиваешь сюрпризы, — выдохнула она, сбрасывая плащ.

Под ним была только тонкая сорочка, очерчивающая соблазнительные изгибы бедер и высокую грудь. Соски, темные и твердые, проступали сквозь ткань.

— Мой муж дома. Это безумие.

— Самое сладкое безумие, — парировал Алекс, целуя ее руку.

Вот они. Три его трофея. Три архетипа. Сила, Невинность, Порок. И он — их повелитель.

— Давайте договоримся, — сказал он, запирая дверь. — Здесь и сейчас — нет имен, нет мужей, нет прошлого. Есть только мы. И наслаждение.

Он начал дирижировать. Первой была Ольга. Он прижал ее к горячей стене, его тело вдавилось в ее упругое, сильное. Его поцелуй был не просьбой, а завоеванием — жесткий, властный, с привкусом гнева и желания. Он утолял ее агрессию своей собственной. Его руки скользнули под ее платье, сжимая ее упругие ягодицы, чувствуя, как мышцы напрягаются и податливо расслабляются под его пальцами. Она застонала, низко и глубоко, забыв обо всем, и вцепилась ему в волосы, отвечая с той же яростью.

— Помнишь, как было в первый раз? — прошептал он ей в губы, его рука опустилась между ее ног, надавливая сквозь ткань исподнего. — Сегодня будет громче.

Не отпуская Ольгу полностью, он другой рукой привлек к себе Киру. Его прикосновения к ней были совершенно иными — нежные, заботливые. Он ладонью провел по ее горящей щеке, затем опустил пальцы к ее шее, чувствуя бешеный стук пульса. Его губы коснулись ее век, заставляя их сомкнуться.

— Не бойся, — прошептал он. — Я с тобой. Все, что ты чувствуешь — правильно.

И пока он успокаивал один страх и разжигал другую страсть, Марина, не дожидаясь приглашения, подошла к Алексу. Ее опытные, хищные руки обвились вокруг его торса, она прижалась к его спине всей длиной тела. Он почувствовал сквозь тонкую сорочку жар ее кожи. Затем она опустилась перед ним на колени, и ее пальцы ловко расстегнули его пояс. Ее дыхание, горячее и влажное, коснулось его живота, а затем ее пухлые губы принялись за свою работу, в то время как руки скользили по его бедрам.

Это был не секс. Это был театр, и Алекс оказался в его эпицентре. Он менял позиции, как фигуры на шахматной доске. Одной рукой он продолжал ласкать затылок Ольги, другой — вел Киру за подбородок, подводя ее к Ольге.

— Поцелуй ее, — приказал он Ольге, и его голос не терпел возражений. — Покажи ей, чего она хочет.

Шок, вспыхнувший в глазах обеих, сменился странным, запретным возбуждением. Ольга, все еще пылая от его поцелуя, с вызовом наклонилась и грубо прижалась губами к губам Киры. Сначала нерешительно, потом с нарастающей жадностью, Кира ответила, ее тонкие пальцы вцепились в плечи Ольги.

Алекс тем временем развернулся к Марине. Он вошел в нее сзади, одним мощным, уверенным движением, заставив ее вскрикнуть. Его руки обхватили ее талию, он притянул ее к себе, заставляя ее смотреть на двух целующихся девушек.

— Смотри, — прошептал он ей в ухо, двигаясь внутри нее с размеренным, неумолимым ритмом. Его правая рука потянулась вперед, к Ольге, и его пальцы сжали ее обнаженную, упругую грудь, лаская и пощипывая напряженный сосок. Он видел, как спина Марины выгибается, чувствуя, как ее внутренние мышцы судорожно сжимаются от этого зрелища.

Баня наполнилась симфонией похоти. Гул тяжелого дыхания смешался с влажными шлепками кожи о кожу, сдавленными стонами, которые вырывались из глоток, и откровенными отрывистыми просьбами. Пар от каменки смешивался с острым, животным запахом секса и разгоряченных тел. Воздух стал густым, как сироп, им было тяжело дышать, и каждый вздох был наполнен этим дурманящим коктейлем.

Это был не секс. Это был театр. Алекс оказался в центре бури из тел. Он менял позиции, как фигуры на доске. Это был триумф плоти, пир чувственности, который он сам и устроил.

Но его разум был холоден, как лед. Он наблюдал за собой со стороны, видя свое тело, ловкое и сильное, доводящее до исступления трех женщин. «Смотри, Кайена, — думал он злорадно, вколачиваясь в податливое, истомленное тело Марины. Он видел, как Ольга, забывшись, впилась зубами в плечо Киры, та стонала, запрокинув голову. — Смотри, на что я способен. Смотри, какая у меня власть. Смотри, как они меня хотят. Ты — просто одна из них. Просто тело. Плоть».

Он довел их всех до оргазма, одну за другой, с безжалостной эффективностью машины. Сначала Ольгу, которая, крича, вцепилась ему в руку, оставляя красные полосы. Потом Киру, чье хрупкое тело взорвалось тихими, надрывными судорогами, когда он ласкал ее, не отпуская Марину. И наконец, саму Марину, которая, глядя, как он ласкает других, рухнула вперед с долгим, хриплым стоном, обливаясь волнами наслаждения.

Они, изможденные, повалились на разбросанную одежду и деревянные полки, тяжело дыша, их тела блестели от поста и влаги. Затем он позволил финальной волне накрыть и его. Его стон, низкий и протяжный, вырвался из самой глубины груди — это был не крик удовольствия, а крик ярости, торжества и пустоты.

Он лежал на спине, глядя в закопченный потолок бани, его тело было липким и мокрым от пота и выделений трех женщин. Ольга прильнула к его плечу, проводя пальцами по его груди, помечая. Кира лежала у его ног, прижимаясь щекой к его бедру, словно ища защиты. А Марина, уже торопливо натягивая сорочку и подбирая плащ, бросала на него взгляд, полный животного, первобытного удовлетворения.

Он сделал это. Он собрал свой трофей. Эпичный, изощренный, мощный.

Обратная дорога в замок была туманной и тихой. Алекс пробирался к своей стене-лазейке, и его тело двигалось на автомате. Триумф, который он так тщательно срежиссировал в деревенской бане, не принес ничего. Он ожидал почувствовать себя победителем, хозяином положения, тем самым охотником, который сорвал главный куш. Вместо этого внутри разрасталась пустота.

Простота оказалась пресной. Победа — фальшивой.

Он вернулся в свою комнату в башне незамеченным. Грязная одежда, пропитавшаяся запахом сена, дешевого сидра и трех разных женских ароматов, резко контрастировала со стерильным порядком и тишиной замка. Он лег на кровать прямо в этой одежде и уставился в потолок. Образы прошлой ночи — разгоряченные тела, сдавленные стоны, покорность — проносились в голове, но не вызывали ничего, кроме отвращения к самому себе.

Он не спал до рассвета. Когда первые лучи солнца коснулись каменных стен, он вышел на утреннюю прогулку, сам не зная, чего ищет. Возможно, прохладный воздух поможет проветрить голову.

И он увидел ее.

Кайена шла по дорожке сада. На ней было простое платье для верховой езды, волосы собраны в тугой узел. Она выглядела свежей, отдохнувшей и абсолютно спокойной. Она заметила его издалека и не свернула, а пошла прямо навстречу.

Алекс замер, готовясь к тому, что возможно она в курсе его ночной вылазки. Он уже репетировал оправдания и дерзкие ответы.

Она остановилась в паре шагов от него, и на ее губах играла легкая, почти вежливая улыбка.

— Доброе утро, сказочник, — ее голос был ровным и мелодичным. — Слышала, в деревне этой ночью было неспокойно. Нашли новый способ молоть муку. Одновременно тремя жерновами. Должно быть, очень… производительно.

У Алекса перехватило дыхание. Она знала. Не просто догадывалась — знала в деталях. И выбрала для этого самое унизительное сравнение, какое только можно было придумать, низведя его «триумф» до уровня сельскохозяйственных работ.

Он открыл рот, чтобы съязвить в ответ, но замолчал. Все его заготовленные фразы рассыпались в прах. Потому что в этот самый момент, всего на одну долю секунды, он увидел это. Прежде чем ее лицо снова стало непроницаемой маской насмешки, в глубине ее зеленых глаз мелькнула тень. Не злости. Не ревности. А сожаления. Словно она увидела, как редкая и интересная игрушка оказалась простой и предсказуемой дешевкой.

И этот мимолетный взгляд ранил его сильнее любой пощечины, сильнее самого изощренного оскорбления. Он не только проиграл, он еще и разочаровал ее.

— Я… — начал он и осекся.

— Что, Алекс? — она слегка наклонила голову, и ее улыбка стала шире, острее. — Внезапно закончились истории?

Она просто обошла его и двинулась дальше по дорожке.

— Хорошего дня, — бросила она ему через плечо.

Он остался стоять один посреди сада. Пустота внутри него заполнилась чем-то новым. Острым, как стекло, чувством стыда. Она не просто победила. Она заставила его самого почувствовать себя неинтересным.

Вечером он намеренно ее искал. Он не мог не прийти. Он нуждался в ее словах, чтобы понять свое состояние. Он обнаружил ее в библиотеке.

— Хотите новую сказку? — спросил он, останавливаясь у ее кресла. — Про глупого мальчика, который пытался потушить пожар бензином?

Она оторвалась от книги.

— Зачем мне сказка? — ее голос был спокоен. — Я предпочитаю наблюдать за экспериментами вживую. Это гораздо поучительнее.

— И какие выводы из последнего эксперимента? — спросил он, подходя ближе.

Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

— Вывод один, — сказала она, и в ее голосе зазвенела сталь. — Даже самые сложные механизмы иногда ломаются от самых примитивных действий. Но самое интересное — посмотреть, сможет ли механизм починить сам себя. Или его придется выбросить.

Она снова открыла свою книгу и больше не подняла головы.

После той ночи Алекс замкнулся. Он не искал встреч с Кайеной, избегал ее общества и отвечал на ее редкие вопросы односложно. Его дерзость сменилась угрюмой отстраненностью. Он ждал, что его вышвырнут, но, к его удивлению, его оставили в покое. Кайена, казалось, наслаждалась его молчаливым страданием, изредка бросая на него взгляды.

Их хрупкое равновесие нарушил не очередной спор, а вполне реальная проблема. В замке назревал кризис. Однажды утром Алекса, как и весь персонал замка, вызвали в главный зал. Кайена сидела на своем троне, но это была не игра. Ее лицо было напряженным, ее обычно безупречная собранность дала трещину. Перед ней стоял пожилой перепуганный мужчина — управитель соляных шахт.

— Повтори, — приказала Кайена, и ее голос был опасно тихим.

— Соль, госпожа… она горькая, — лепетал управитель, вытирая пот со лба. — Вся новая жила проклята. Мы добыли тонны, но она непригодна. Как будто проклята. Мясо, засоленное ей, гниет. В еду ее добавлять нельзя.

В зале пронесся тревожный шепоток. Соль была не просто приправой. Это был главный консервант. Стратегический ресурс. Без соли армию зимой не прокормить, а запасы продовольствия превратятся в прах.

— Я послал людей искать новые шахты, но это займет месяцы, если не годы, — продолжал управитель. — Мы можем попытаться выменять соль у соседей, но они, прознав о нашей беде, взвинтят цены до небес. Мы на пороге катастрофы, госпожа.

Алекс слушал, стоя в толпе слуг у стены, и что-то в его памяти, покрытое пылью школьных лет, шевельнулось. Горькая соль… Он вдруг вспомнил урок химии из курса восьмого класса.

Кайена отпустила управителя и обратилась к своим советникам. Они предлагали то же, что и старик: искать новые шахты, начинать торговые переговоры, молиться богам. Все это были долгие, неэффективные решения. Алекс видел, как темнеет ее лицо. Она, мастер контроля, была в ловушке.

Он колебался. После своего «триумфа» в деревне он чувствовал себя самозванцем, который не имеет права лезть с советами. Но, глядя на ее лицо, на котором впервые отразилось нечто похожее на отчаяние, он принял решение. Он не хотел побеждать ее. Он хотел, чтобы она снова стала сильной.

Вечером он пришел в ее кабинет. Она стояла у карты, но не смотрела на нее.

— Пришел рассказать сказку о волшебной солонке, которая сама наполняется солью? — спросила она, не оборачиваясь.

— Нет, — ответил он. — Я пришел спросить, насколько соль горькая.

Она удивленно повернулась. Вопрос был странным.

— Как будто смешана с землей и желчью. Почему тебя это волнует?

— Потому что это не проклятие, а примеси. И есть простой способ это исправить.

На ее лице появилось знакомое выражение насмешливого недоверия.

— Еще один твой трюк, сказочник? Ты теперь алхимик?

— Это не трюк. Это наука, — его тон был серьезным, лишенным прежней дерзости. Он говорил как специалист, а не как игрок. — Дайте мне бочку вашей горькой соли, пару больших котлов, чистую ткань, огонь и немного времени.

— Немного времени, — повторила она, изучая его.

В его глазах не было ни желания произвести впечатление, ни флирта. Только деловая сосредоточенность.

— Если ты просто испачкаешь мне кухню, Алекс, я лично отскребу твою шкуру и засолю ее в этой же горькой соли.

Они спустились в огромную замковую кухню. По приказу Кайены оттуда выгнали всех поваров. Принесли мешок горько пахнущей соли.

— Что дальше, алхимик? — скрестив руки на груди, спросила Кайена.

— Сначала — промывка, — скомандовал он. Он насыпал соль в мешок из плотной ткани и велел стражнику несколько раз окунуть его в чан с чистой водой. Грязная, бурая вода стекла. — Теперь растворяем, — он высыпал промытую, но все еще горькую соль в котел с кипящей водой и долго мешал, пока она не растворилась. — А теперь — фильтрация.

Он натянул несколько слоев чистой льняной ткани на второй, пустой котел, и они вдвоем осторожно перелили горячий соляной раствор. На ткани остался толстый, серый, похожий на ил, осадок. В котле же плескалась абсолютно прозрачная жидкость.

— И последнее, — сказал он, ставя котел обратно на сильный огонь. — Ждем.

Они стояли в тишине, нарушаемой лишь треском огня и бульканьем воды. Вода в котле кипела, испаряясь густым белым паром. Постепенно, по краям котла, начали образовываться белые кристаллики. Их становилось все больше и больше, пока вся вода не выкипела, оставив на дне толстый слой идеально белой, сверкающей соли.

Алекс взял деревянной ложкой немного соли, остудил и протянул ей.

— Пробуйте.

Кайена с сомнением посмотрела на него, потом на ложку. Она осторожно взяла несколько кристалликов и положила на язык.

Ее глаза на мгновение расширились. Это была чистая, острая, идеальная соль.

— Как? — выдохнула она, и в ее голосе звучало неверие.

— Просто, — ответил он. — Горечь и грязь почти не растворяются в холодной воде — мы смыли их. То, что осталось, мы растворили в кипятке. Соль растворилась, а примеси — нет. Мы ее отфильтровали. А потом просто выпарили воду. Это… базовый урок для детей в моем мире.

Кайена смотрела то на ослепительно белую соль в котле, то на него. Она молчала. Но в ее взгляде он впервые увидел нечто совершенно новое. Не интерес к игрушке, не насмешку над противником, не влечение к мужчине.

Уважение.

Инцидент с солью изменил правила игры. Алекс перестал быть просто экзотической игрушкой. Он стал полезен. Кайена начала приглашать его на утренние советы: пока не как полноценного участника, а как молчаливого наблюдателя. Она слушала доклады своих управителей, а потом, оставшись с ним наедине, задавала отвлеченные вопросы, которые, как он понимал, были проекцией реальных проблем. Он больше не рассказывал сказки. Он стал ее неофициальным консультантом с нестандартным мышлением.

И никто не чувствовал эту перемену острее, чем Рагнар.

Капитан наблюдал за этим с нарастающей злобой. Он видел, как чужак, которого он презирал, теперь стоит там, где не было места никому — рядом с госпожой. Он видел, как она смеется над его шутками, как спорит с ним, как смотрит на него с тем самым интересом, которого Рагнар жаждал всю свою жизнь. Его преданность, граничащая с фанатичной любовью, не позволяла ему сидеть сложа руки. Он не умел говорить о чувствах. Он умел служить и защищать. А Алекс в его глазах был главной угрозой.

Первая атака произошла на тренировочном дворе. Рагнар, сославшись на приказ госпожи «привести сказочника в форму», заставил Алекса взять в руки тренировочный меч.

— Госпожа считает, что тебе не помешает научиться держать в руках что-то тяжелее ложки, — прорычал он, и в его голосе не было и намека на шутку.

Это был не спарринг. Это было избиение. Рагнар не давал ему и шанса, нанося тяжелые, болезненные удары по щиту и плечам. Алекс, неуклюже отбиваясь, быстро выдохся.

— Что, сказочник, уже устал? — усмехнулся Рагнар, нанося очередной удар, от которого у Алекса зазвенело в ушах. — А я только начал.

Алекс понимал, что еще пара таких ударов, и его «полезность» будет обнулена в лазарете. Он опустил щит и меч.

— Все, сдаюсь. Ты победил, капитан. Ты сильнее.

Рагнар торжествующе оскалился. Но Алекс продолжил, тяжело дыша:

— Ты слишком злишься, капитан. Твоя ярость предсказуема. Когда ты в ярости, ты всегда замахиваешься от плеча, вот так. — Он показал движение. — Слишком предсказуемо. Если бы я был настоящим врагом, я бы уже дважды пырнул тебя под ребра, пока ты махал своей железкой.

Стражники, наблюдавшие за «тренировкой», замерли. Рагнар перестал улыбаться. Чужак не просто сдался — он проанализировал его и нашел слабость.

— Ты бы даже не успел поднять свой нож, щенок, — процедил Рагнар.

— Может быть, — пожал плечами Алекс, бросая меч на землю. — Но я бы знал, когда именно это сделать. А ты, в своей слепой ярости, даже не заметил бы. Учись контролировать себя, капитан. Твой гнев — это дыра в твоей броне.

Он развернулся и, потирая ушибленное плечо, пошел прочь. Он проиграл бой, но выиграл психологическую войну.

Второй ход Рагнар сделал на совете. Обсуждалась проблема с поставками зерна на зиму для гарнизона.

— Сказочник, — обратился к нему капитан с ядовитой вежливостью. — Ты ведь у нас мастер находить простые решения для сложных проблем. Может, у тебя есть волшебная сказка, которая накормит солдат зимой?

Это была ловушка. Алекс не разбирался в сельском хозяйстве этого мира. Любой его совет был бы дилетантским. Он видел, как Кайена внимательно наблюдает за ним.

— Сказок у меня нет, капитан, — спокойно ответил Алекс. — Но есть вопрос. Обращенный к управителю мельницы.

Все удивленно посмотрели на него.

— Когда вы мелете зерно, что остается? — спросил Алекс.

— Мука… и отруби, — растерянно ответил мельник.

— И что вы делаете с отрубями?

— На корм скоту. Или выбрасываем. Это же мусор.

Алекс медленно обвел взглядом всех присутствующих.

— Значит, вы выбрасываете треть своей еды. Намеренно.

В зале повисла тишина.

— Что ты мелешь? — первым опомнился Рагнар.

— В моем мире, — продолжил Алекс, обращаясь уже к Кайене, — люди давно поняли, что отруби — это не мусор. Да, хлеб из чистых отрубей есть нельзя. Но если смешать одну часть отрубей с двумя частями муки, хлеба получится на треть больше. Он будет темнее, грубее, но не менее сытным. Вы не создаете еду из ничего. Вы просто перестаете ее выбрасывать.

Советники удивленно переглянулись. Решение было настолько очевидным и одновременно немыслимым, что никто не знал, что сказать.

— Проверить, — коротко приказала Кайена мельнику, но смотрела она на Алекса. И во взгляде ее снова было то самое: уважение.

Рагнар молчал.

Вечером Кайена вызвала Рагнара к себе.

— Рагнар, — голос госпожи был тихим. — Я ценю твою службу. Ты мой самый верный пес. Но даже самый верный пес должен знать свое место.

— Госпожа, он… он чужак! Он насмехается над честью!

— Он здесь, потому что я нахожу его полезным, — оборвала она его. — Его ум остер, и он не боится меня. Это редкость. А твои попытки его унизить — это оскорбление не ему, а моему выбору.

Она встала, подойдя к нему вплотную.

— Еще одна такая выходка, Рагнар, и ты лично будешь чистить конюшни до конца зимы. Я ясно выразилась?

— Да, госпожа, — выдавил он.

Поздно ночью Рагнар стоял на самой высокой башне замка. Ветер трепал его плащ. Внизу, в саду, он видел две фигуры. Алекс и Кайена о чем-то спорили, и до него донесся обрывок ее смеха. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладонь. Он не понимал их слов, их игр, их мира. Он знал только одно: чужак — это яд, который медленно отравляет его госпожу, его мир, его жизнь.

Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладонь. Рагнар принял свою роль. Он был верным псом. А пес должен защищать госпожу от любой угрозы. Даже если эта угроза сидит рядом с ней и пьет вино. Он принял решение. И если хозяйка не хочет убирать яд сама, верный пес должен сделает это за нее.

Алекс уже привык к странностям этого мира, но к ночным налетам — нет. Его разбудил пронзительный крик горна, за которым последовал лязг стали и крики. Он вскочил, натягивая рубашку. Замок ожил. Факелы заметались по двору, стражники бежали по коридорам. Нападение.

Он выскочил из комнаты, но путь на стены был перекрыт. Рагнар, в боевых доспехах, с мечом в руке, уже отдавал приказы, направляя стражников к слабым местам обороны. Его лицо было сосредоточенным и опасным.

— Что происходит? — Алекс схватил пробегающего мимо слугу.

— Бандиты! Люди Гримана! — выкрикнул тот и исчез.

Алекс почувствовал прилив адреналина. Твою ж мать, настоящие бандиты!.

Он рванул на ближайшую наблюдательную площадку, откуда открывался вид на внешние стены. Внизу, в темноте, копошились десятки фигур, подсвеченные факелами, с лестницами и крюками. Их было слишком много.

И тут он увидел Кайену. Она стояла на главной стене, рядом с Рагнаром, в легкой броне, с алым плащом, развевающимся на ветру. Ее голос, чистый и звонкий, несся над шумом битвы, отдавая четкие приказы. Она была в своей стихии.

Один из отрядов бандитов, человек двадцать, сумели взобраться на хозяйственную стену, что вела к конюшням — самой низкой и, как он помнил, плохо охраняемой. Стражников там было всего пятеро. Они были обречены. Если бандиты прорвутся, замок падет.

В голове Алекса пронеслись сотни кадров из фильмов. «Как победить, когда тебя мало?»

«Психология, — мелькнула мысль. — Иллюзия. Создать иллюзию смерти».

Он помчался к конюшням. Нашел несколько пустых бочек. Схватил несколько факелов.

— Эй! Вы, там! — крикнул он конюхам. — Мне нужна помощь! Быстро!

Двое перепуганных конюхов растерянно смотрели на него.

— Что такое, сказочник?

— Бегом к бочкам! — Алекс ткнул факелом в сторону врага. — Быстро! Сейчас устроим им спектакль!

Бандиты, прорвавшиеся на стену, уже вступали в бой с немногочисленной охраной конюшни. Алекс, конюхи и несколько испуганных слуг, которых он по пути завербовал своим криком, начали свою «постановку».

— Эй, там, на стене! — заорал Алекс, подбегая к бочкам. — Сюда! Сюда! Подкрепление с юга!

Он и конюхи с диким ревом начали катать пустые бочки вдоль стены, создавая оглушительный грохот, словно сотня солдат неслась на подмогу. Алекс схватил огромный кусок старого меха, поджег его от факела и начал размахивать, создавая густые клубы черного дыма.

— Обходи с фланга! Заманивай их в западню! — кричал он, хотя никакого фланга и западни там не было, только стена и бочки. Больше огня! Больше шума!

Сбитые с толку бандиты, увидев дым, услышав грохот и крики, решили, что их заманивают в ловушку. Они замешкались, а затем в панике начали отступать. Несколько из них, прыгая со стены, сломали себе ноги.

Рагнар услышал шум со стороны конюшен и перебросил туда своих людей. Они добили отступающих. Атака была отбита.

После той ночи у камина что-то неуловимо изменилось. Их словесные дуэли не прекратились, но из них исчезла былая злость. Теперь это была скорее разминка для ума, привычка, от которой ни один из них не хотел отказываться. Они стали проводить вместе больше времени — не только в библиотеке, но и на стенах замка, в конюшне, обсуждая все на свете, от устройства арбалета до глупых деревенских сплетен. Алекс впервые в жизни не чувствовал необходимости играть. Он просто был собой. И ему это нравилось.

Именно поэтому удар оказался таким болезненным.

Они сидели в ее кабинете, и Кайена разбирала отчет Рагнара о пленных бандитах.

— Четверых повесить на воротах в назидание, — ровным голосом диктовала она писцу. — Остальных — в каменоломни. Пожизненно.

Алекс, до этого молча наблюдавший, нахмурился.

— Повесить? Пожизненно? Это же просто наемники. Им заплатили — они пришли. Они даже не ваши враги.

Кайена медленно подняла на него взгляд, как человек, которого отвлекли от важного расчета.

— Любой, кто поднимает меч на мой замок, — мой враг. И наказание должно быть таким, чтобы другим не хотелось повторить их ошибку. Это называется «устрашение», сказочник. Практичная вещь.

— Это называется «жестокость», — возразил он. — Они сдались. Вы могли бы просто выпороть их и выгнать. Или обменять.

На ее губах появилась холодная усмешка.

— Ах, да. Я забыла. Ты же у нас специалист по театру и морали. Ты считаешь, что война — это игра с бочками и криками. Но здесь, Алекс, настоящая жизнь. И в ней есть кровь. Легко быть милосердным, когда за тебя сражаются и умирают другие, не правда ли?

Ее слова ударили наотмашь. Она не просто упрекнула его — она обесценила его единственный реальный вклад, снова низведя его до роли бесполезного шута. Вся та близость, что возникла между ними, рассыпалась в прах.

— Знаешь, в чем твоя проблема? — он встал, и его голос звенел от сдерживаемой ярости. — Ты так боишься показаться слабой, что превратила жестокость в свою религию.

— Это не жестокость. Это сила.

— Нет! Это страх! — выкрикнул он. — Ты построила эти стены не только вокруг замка, но и вокруг себя! Ты прячешься за своим титулом, за своей властью, за своим сарказмом, потому что до смерти боишься хотя бы на секунду стать просто женщиной! Уязвимой, живой, настоящей!

Ее лицо побелело. Она вскочила, опрокинув стул.

— Женщиной⁈ — прошипела она, и ее глаза потемнели от гнева. — Ты смеешь говорить мне об этом? Ты, который видит в женщине только очередной трофей? Ты, который даже не знаешь, что такое «настоящее»⁈

Она подошла к нему вплотную, глядя ему прямо в глаза с откровенной ненавистью.

— Ты говоришь о чувствах? Что ты о них знаешь? Для тебя все — это просто игра! Очередная история! Очередная баба из деревни, которую можно использовать и выбросить! Ты думаешь, я не знаю⁈ Ты коллекционер, Алекс! Ты собираешь бабочек, ломаешь им крылья и прикалываешь к своей доске, чтобы любоваться! Ты не способен любить! Ты способен только брать!

Оба замолчали, тяжело дыша.

— Пошел вон, — тихо, но с абсолютной властью в голосе произнесла она.

Алекс молча развернулся и вышел, с силой хлопнув за собой тяжелой дубовой дверью.

Гроза пришла с моря. Внезапно и яростно. Небо, еще час назад бывшее ясным, почернело, и ветер завыл в бойницах замка, как раненый зверь. Первые капли дождя были тяжелыми, как камни, а затем хлынул сплошной ливень. Алекс сидел в своей комнате у окна, глядя, как молнии разрывают тьму, и чувствовал, как буря снаружи резонирует с той, что бушевала у него внутри. Уже три дня они с Кайеной не разговаривали. Три дня ледяного молчания, которое было хуже любой ссоры.

Внезапно замок содрогнулся. Это не раскат грома. Это другой звук — скрежещущий, рвущийся, звук ломающегося камня, за которым последовал оглушительный грохот, заставивший зазвенеть стекла. В коридоре раздались крики. Алекс выскочил из комнаты. Слуги в панике метались, стражники с факелами бежали куда-то в сторону старого крыла замка.

— Что случилось⁈ — крикнул он, останавливая пробегавшую мимо служанку.

— Стена! — всхлипнула она. — Старая стена рухнула! У смотровой галереи!

И в этот момент ледяной ужас пронзил Алекса, вытесняя и злость, и обиду. Смотровая галерея. Ее любимое место. Место, куда она уходила, когда хотела побыть одна.

Не думая ни секунды, он рванул туда. Он бежал, расталкивая слуг, обгоняя стражников. В голове стучала одна-единственная мысль: «Только бы она была не там. Только бы не там».

Он ворвался в дальнее крыло. Воздух был полон каменной пыли и запаха мокрой земли. Там, где раньше была стена с высоким готическим окном, теперь зияла дыра, в которую хлестал дождь и выл ветер. Часть крыши обрушилась, завалив проход грудой камней и старых балок.

— Госпожа! — крикнул кто-то из стражников. — Госпожа Кайена!

Ответа не было.

Забыв обо всем, Алекс первым бросился к завалу. Он отшвыривал камни, не чувствуя боли в ободранных руках, разбирая проход, пока стражники приходили в себя.

— Кайена! — заорал он, и его голос сорвался.

И тогда он увидел ее. Она стояла за завалом, в той части галереи, что уцелела. Вся в пыли, платье порвано, волосы растрепаны. Она просто стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела на дыру, на бушующую снаружи стихию. Лицо бледное, а в глазах застыл шок.

Алекс, не разбирая дороги, перелез через груду камней и подбежал к ней.

— Ты цела? — выдохнул он.

Она медленно повернула к нему голову, словно только что заметила. Она кивнула.

— Да, — ее голос был тихим, почти беззвучным.

Алекс выпустил воздух. Он сделал шаг, его грязная, ободранная рука поднялась сама собой и коснулась ее щеки, смахивая пыль. Жест был инстинктивным, неуклюжим, лишенным всякой игры.

— Я думал… — прохрипел он, не в силах закончить фразу. — Когда сказали, что стена…

Его неприкрытый страх за нее сделал то, чего не смогли сделать ни его остроумие, ни его дерзость. Он пробил ее броню. Она смотрела на его лицо — перепачканное, с безумными от паники глазами — и ее собственная маска ледяной королевы треснула. По ее щеке, оставляя чистую дорожку в пыли, скатилась одинокая слеза.

— Я тоже, — прошептала она. — На мгновение… я подумала, что все.

Этого признания было достаточно. Вся злость, все обиды, вся их дурацкая война — все испарилось. Он шагнул вперед и сгреб ее в объятия, прижимая к себе с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Он зарылся лицом в ее растрепанные, пахнущие дождем и пылью волосы, просто чтобы убедиться, что она настоящая, теплая, живая.

Она на секунду застыла от неожиданности, а затем ее руки медленно поднялись и обвились вокруг его спины, пальцы сжались на его рубашке. Она вцепилась в него, как утопающий в спасательный круг, пока снаружи выл ветер и гремел гром.

Они стояли так, посреди хаоса и разрушения, в молчаливом перемирии. Наконец он отстранился, лишь на несколько сантиметров, чтобы заглянуть ей в лицо. Ее глаза огромны, темны, полны эмоций, которых он никогда раньше в них не видел. Дождь хлестал в дыру в стене.

Их поцелуй был взрывом. Не нежным и не ласковым. Он был яростным, голодным, отчаянным. Поцелуй, подпитываемый адреналином от пережитой опасности и тремя днями ледяного молчания.

Его пальцы запутались в ее волосах, притягивая ее еще ближе, и он почувствовал неестественный жар, исходящий от ее кожи. Ее ногти впились в его плечи. Это был поцелуй, который кричал: «Ты жива» и «Ты здесь», и еще сотню вещей, которые они никогда не смогли бы сказать друг другу вслух.

Он оторвался от ее губ, чтобы перевести дух, но не отпустил ее. Его лоб уперся в ее, дыхание было горячим и прерывистым. В глазах Кайены не осталось и следа шока — только жажда, зеркально отражавшая его собственную.

— Я ненавидела эти три дня, — прошептала она, и ее голос был хриплым, почти незнакомым.

— Я тоже, — выдохнул он.

Он взяла его за руки и потянула по длинным коридорам, в свое крыло.

— Молчи, — приказала она, когда дверь в ее спальню захлопнулась. Ее руки рванули его за ворот рубашки. Ткань с треском поддалась. Но прежде чем он успел снять ее, ее пальцы сами нашли застежки его брюк. — С меня довольно твоих слов. Теперь я хочу действий.

Она ловко расстегнула их, и он, помогая, сбросил с себя всю одежду. Но едва он обнажился, она резко развернула его и толкнула спиной на груду мягких подушек, сброшенных с кровати. Теперь он лежал внизу, а она возвышалась над ним на коленях, вся в пыли и оборванном шелке, похожая на воительницу или богиню грозы.

— Теперь моя очередь смотреть, — заявила она, ее взгляд скользнул по его напряженному телу, и он почувствовал, как под этим взглядом закипает еще сильнее.

Она не стала медлить. Ее пальцы скользнули по его груди, животу, бедрам — не лаская, а исследуя, заявляя права. Ее прикосновения были властными, и он, всегда привыкший контролировать, позволил ей это, стоном выдавая свое наслаждение. Когда ее рука наконец сжала его член, он закинул голову назад, не в силах сдержаться.

— Кайена… — простонал он.

— Я сказала, молчи, — она наклонилась, и ее губы, горячие и влажные, обхватили его член. Она взяла его в рот с такой уверенной, безжалостной нежностью, что у него потемнело в глазах. Ее язык выписывал виртуозные круги, ее руки сковывали его бедра, не давая ему двигаться, полностью подчиняя его ритму, который задавала она.

Это было невыносимое блаженство и абсолютная капитуляция. Он впился пальцами в ковер, его тело выгибалось, повинуясь ее воле. Но он не хотел так быстро сдаваться. Собрав волю в кулак, он сел, заставив ее отстраниться с удивленным, почти возмущенным взглядом.

— Хватит, — его голос прозвучал хрипло. — Я хочу быть внутри тебя. Сейчас.

Он перевернул ее, чтобы уложить на бок, лицом к себе. Их взгляды встретились — пылающие, полные взаимного вызова. Он притянул ее к себе, и она сама направила его внутрь себя, ее рука легла на его ягодицу, помогая ему войти.

Оказавшись в ней, он замер, наслаждаясь плотной, обжигающей влагой, что приняла его. Но Кайена не собиралась позволять ему задавать темп. Как только он вошел, она пришла в движение. Ее бедра начали двигаться в своем, соблазнительном и неумолимом ритме, глубоко принимая его каждый раз. Она смотрела ему прямо в глаза, и на ее губах играла торжествующая улыбка.

— Неужели ты думал, что все будет так просто, коллекционер? — прошептала она, ее дыхание сбивалось в такт движениям. — Что ты просто возьмешь то, что захочешь?

— Нет, — он рычал, его руки скользили по ее бедрам, пытаясь хоть как-то восстановить контроль. — Я знал, что придется за это бороться.

Он перевернул ее на спину, но она встретила это движение новым вызовом. Ее ноги тут же обвились вокруг его талии, пятки впились ему в спину, притягивая его глубже, еще глубже. Она подняла бедра навстречу его толчкам, и теперь это был настоящий поединок — нежный и яростный одновременно.

Он накрыл ее собой, его губы нашли ее сосок, и он принялся ласкать его языком и зубами, заставляя ее кричать и выгибаться. Но и она не оставалась в долгу. Ее ногти оставили длинные красные полосы на его спине, ее руки впились в его ягодицы, направляя его, ускоряя его, требуя от него большей силы, большей отдачи.

— Вот так… — она задыхалась, ее голос был полон власти и наслаждения. — Да, Алекс, вот так!

Она сама была так близка, это читалось в ее глазах, в судорожных сокращениях ее внутренних мышц, сжимавших его. Он чувствовал, как теряет контроль, как волна накатывает и на него. Он опустил голову, уткнувшись лицом в ее шею.

— Я не могу… больше… — простонал он.

— Со мной, — приказала она, ее губы прижались к его уху. — Кончай со мной.

Этот властный шепот стал последней каплей. Он с криком, в котором смешались ее имя и рык, вогнал себя в нее в последний раз, и почувствовал, как ее тело разрывается от мощного, долгого оргазма. Ее крик, дикий и освобождающий, слился с его стоном.

Его имя, сорвавшееся с ее губ в финальном, срывающемся крике, было последним чисто человеческим звуком. Оно смешалось с его собственным стоном, и в этот миг что-то щелкнуло.

Алекс почувствовал это прежде, чем увидел. Тепло ее кожи под его ладонями сменилось невыносимым жаром, будто он прикасался не к телу, а к раскаленной докрасна печи. Воздух вокруг них загустел, в нем появился едкий запах серы и пепла. Алекс инстинктивно попытался отстраниться, но не успел — ее руки, только что нежно лежавшие на его спине, вдруг сдавили его с силой, не оставлявшей сомнений: это уже были не женские пальцы, а тиски из мускулов и кости.

Он увидел, как ее глаза, темные от страсти, вспыхнули буквально — засветились изнутри ядовито-зеленым пламенем, зрачки вытянулись в узкие вертикальные щели. Ее кожа, еще секунду назад шелковистая и влажная, стала менять текстуру, покрываясь мелкими, плотными чешуйками, которые на его глазах росли, твердели и начинали переливаться, как расплавленный рубин.

Он попытался откатиться, но то, что обнимало его бедра, перестало быть просто парой ног. Ноги превратились в мускулистую плоть, которая обвивала его и не давала пошевелиться. Ее тело начало расти, расширяться, выталкивая его прочь. Его выбросило на каменный пол, и он, спотыкаясь, отполз к стене, не в силах оторвать глаз.

Ее фигура искажалась, будто в дымном мареве. Плечи расправлялись с глухим хрустом, становясь шире, спина выгибалась, и из-под кожи, с оглушительным, похожим на разрывание полотна звуком, вырвались огромные, кожистые крылья. Они распахнулись, заполнив половину комнаты, сметая со столов свечи и свитки. Крылья ударили по воздуху, разметав запахи раскаленного камня и древней мощи.

Перед ним лежал дракон.

Алый, как застывшая лава, с переливающейся чешуей и гребнем из острых шипов, бегущих от макушки до кончика хвоста. Пар клубился у ноздрей его вытянутой морды, а из полуоткрытой пасти виднелись ряды острых зубов.

И глаза… Огромные, с вертикальными зрачками, как у ящера, они светились в полумраке тем самым, до боли знакомым, холодным изумрудным светом.

«Бежать».

Мысль ударила мгновенно, примитивная и неоспоримая. Инстинкт самосохранения орал, требуя бежать, пока это чудовище не изрыгнуло пламя и не превратило его в горстку пепла.

Но его тело не слушалось. Он замер, пригвожденный к месту этим взглядом. В этих глазах не было звериной ярости, не было слепой жажды разрушения. В них читался шок, ужасающая уязвимость и… ожидание.

«Кайена?» — имя сорвалось с его губ тихим, сдавленным выдохом. Он не узнал собственный голос.

В ответ огромная голова чуть склонилась. Зеленые глаза мигнули, и в их глубине, как сквозь толщу темной воды, пробилась та самая насмешливая, гордая искорка, что он знал так хорошо. И в ней — бездонная, невысказанная боль.

Страх, сжимавший его горло, начал медленно отступать, уступая место изумлению. Его разум, всегда такой быстрый и аналитичный, лихорадочно пытался свести воедино несовместимое: Кайену — умную, язвительную, прекрасную женщину, чье тело только что трепетало под его ладонями, и это колоссальное мифическое существо, лежащее перед ним в пыли ее спальни.

Медленно, словно двигаясь во сне, он поднялся на ноги. Его сердце все еще бешено колотилось, но это был уже не только страх. Это было потрясение. Трепет.

— Кайена, — он произнес ее имя снова, уже тверже, делая неуверенный шаг вперед.

Дракон издал тихий, шипящий звук, больше похожий на вздох. Пар от его ноздрей заклубился в прохладном воздухе. Он видел, как напряглись мощные мускулы на его спине, готовые в любой миг отшвырнуть его, защититься.

Алекс остановился в двух шагах. Его рука, все еще дрожа, поднялась. Он не думал, что делает. Это было выше логики, выше страха.

— Это… это и есть твоя настоящая форма? — прошептал он.

В ответ дракон медленно, почти неслышно, выдохнул. Огромное тело, казавшееся таким грозным, вдруг стало выглядеть… усталым. Поникшим. Зеленые глаза смотрели на него.

Алекс сделал последний шаг и прикоснулся.

Чешуя оказалась на удивление теплой. Почти горячей. Под ней чувствовалась пульсация могучей жизни. Он провел ладонью по ребристой поверхности, чувствуя, как под его прикосновением тело дракона вздрагивает.

И тут дракон издал рык.

Тишина после рыка оглушила Алекса. Форма дракона дрогнула, словно ее очертания растворились в мареве жаркого воздуха. Чешуйчатый покров поплыл, сжался, гигантские крылья сложились, втягиваясь, как тень. Алый цвет померк, сменившись бледностью человеческой кожи. Прошло всего несколько секунд, но когда дымка рассеялась, на полу перед Алексом сидела Кайена.

Та самая. С растрепанными алыми волосами, голыми плечами и огромными глазами, в которых бушевал шторм из стыда и страха. Она сидела, подтянув колени к груди, пытаясь прикрыть наготу — и физическую, и ту, что скрывалась куда глубже. Она казалась меньше, чем когда-либо, совсем не похожа на грозную правительницу. Открытая. Уязвимая. И от этого — опасно настоящая.

Она не смотрела на него, уставившись в пол, ее плечи слегка вздрагивали. Она ждала.

Шаги Алекса гулко раздались в тишине. Он подошел и медленно опустился перед ней на колени, не касаясь, давая ей пространство. Ее дыхание перехватило, она сжалась еще сильнее.

— Это… — его голос прозвучал тихим и хриплым, но твердым. — Это и есть твоя настоящая форма?

Кайена медленно подняла на него взгляд. В ее зеленых глазах стояла такая беззащитная боль, что у него сжалось сердце.

— Часть меня, — выдохнула она, и ее голос был слабым, почти детским. — Та часть, которую я ношу в крови. Всегда.

Он молча схватил свой порванный, грязный камзол, валявшийся неподалеку, и осторожно, словно боясь спугнуть, накинул его на ее плечи. Ткань была грубой и холодной, но она инстинктивно куталась в нее, как в спасительный якорь.

— Расскажи, — просто сказал Алекс.

Они просидели так всю ночь. Прижавшись спинами к холодной каменной стене, кутаясь в найденное на полу одеяло. Буря за окном стихла, уступив место тихому шепоту дождя. И в этой тишине Кайена говорила. Голосом, лишенным привычной стали и насмешки, она рассказывала свою историю.

О династии Хранителей. О древнем завете, скрепленном кровью дракона, пролитой ради спасения этих земель век назад. Ее род был не просто знатным — он был стражем, наделенным силой, чтобы оберегать границы от настоящих чудовищ, что рыскали в глубине диких лесов.

— Мы — полукровки, — говорила она, глядя на свои руки, будто впервые видела их. — Драконья кровь дает силу, долголетие… и проклятие видеть истину.

— Драконье зрение, — тихо сказал Алекс, вспоминая ее невероятную проницательность.

Она кивнула.

— Я всегда видела… суть людей. Их тайные страхи, жадность, ложь. Я видела это в каждом, кто ко мне подходил. В каждом женихе, в каждом советнике. Я видела, как они смотрят на мой трон, на мои земли, на мое тело. Как на вещь. Я видела это с самого детства. — Она замолчала, и ее голос дрогнул. — Это утомительно. Видеть в каждом человеке его самого гнусного демона.

— И это еще не самое личное из моих проклятий. Я могу призывать свою вторую форму, когда пожелаю. Контролировать ее. Но есть миг, когда всякий контроль бессмыслен. Когда душа и тело сметают все преграды.

Алекс смотрел на нее, не дыша, уже предчувствуя ответ.

— В миг наивысшего наслаждения, — выдохнула она, и слова прозвучали как приговор. — В момент оргазма. Дракон вырывается на свободу. Всегда. Я не могу это остановить.

Алекс переваривал это, представляя весь ужас и одиночество такой судьбы. И тогда, сквозь шок, в нем зародилась та самая наглая, безрассудная мысль. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой ухмылке.

— Что ж, — произнес он, и в его голосе снова зазвучала знакомая ей дерзость. — По крайне мере, теперь я всегда буду знать наверняка, что сумел довести тебя до пика. Никаких притворств.

Кайена медленно повернула к нему голову. В ее изумрудных глазах, еще недавно полных стыда, вспыхнул холодный, язвительный огонь. Она выпрямила спину, и в этом движении вновь проглянула королева.

— О, какой же ты наивный, — ее голос стал низким и обволакивающим, как лезвие, завернутое в шелк. — Я превращаюсь, когда захочу. А в тот миг… я превращаюсь, даже если не хочу. Разницу улавливаешь, охотник? Тот факт, что перед тобой дракон, еще не означает, что это твоя заслуга.

Она смерила его взглядом, исполненным старого превосходства, бросая вызов. И Алекс вдруг понял, что его шутка, вместо того чтобы смутить ее, лишь вернула ей почву под ногами — поле для их привычной словесной дуэли.

Он рассмеялся.

— Улавливаю, — сказал он, все еще улыбаясь. — Значит, ставки стали еще выше.

— Значит, ты наконец-то начал понимать правила игры, — парировала она, но тень улыбки тронула ее губы.

Он успокоился, и его выражение лица снова стало серьезным.

— А что насчет меня? — спросил он, возвращаясь к самому главному. — Что ты увидела во мне, в конце концов?

Кайена посмотрела на него, и в ее глазах мелькнула тень язвительной улыбки.

— В тебе? Я увидела самого самовлюбленного, наглого и циничного человека из всех, кого встречала. Охотника. Коллекционера. Я видела каждую твою ложь, каждую уловку, каждый просчитанный шаг. Я с первой минуты знала, что ты хочешь добавить меня в свою коллекцию.

Он почувствовал, как горит его лицо. Слышать это вслух, зная, что это чистая правда, было унизительно.

— Но… — она отвела взгляд, снова став уязвимой. — Я увидела и другое. Искру чего-то настоящего. Какую-то странную, извращенную честность в твоей наглости. Ты не притворялся благородным рыцарем. Ты был тем, кем был. И в этом был… вызов. Мне стало интересно. Я подумала… — она замолчала, подбирая слова. — Я сделала ставку. Что под всей этой шелухой самовлюбленности есть что-то… большее. Что ты не испугаешься. Что твое любопытство окажется сильнее страха.

Она снова посмотрела на него, и в ее глазах стоял вопрос, который она не решалась задать.

Алекс молчал, переваривая ее слова. Дождь затих. Ее правда, страшная и невероятная, теперь лежала между ними. И он понял, что его собственная ложь, такая привычная и удобная, больше не имеет смысла.

Он медленно высвободился из-под одеяла, поднялся, подошел к окну и открыл створки. Холодный воздух коснулся его кожи. Он посмотрел на чужое, серое небо, а затем обернулся к ней.

— Ты увидела все правильно, — его голос был тихим, но в оглушительной тишине спальни он звучал как приговор самому себе. — Каждое слово — правда.

Он вернулся и сел напротив нее, так близко, что их колени почти соприкасались. Он смотрел ей прямо в глаза, без уловок и масок.

— В моем мире я был именно тем, кого ты описала. Охотником. Коллекционером. У меня был даже список, — он горько усмехнулся. — Гербарий, как называл его мой друг. Я находил самых красивых, самых неприступных, самых сложных. И ломал их. Не физически. Я находил их слабость, их тайную мечту, их страх, и играл на этом. А когда получал то, что хотел — их доверие, их страсть, их любовь — мне становилось скучно. Я уходил. И ставил галочку. Экспонат получен.

Кайена слушала, не отрывая от него взгляда. В ее глазах не было ни удивления, ни осуждения. Только внимание.

— Я никогда никого не любил, — продолжил он. — Я даже не был уверен, что это чувство существует. Для меня все это было просто… очередным уровнем игры. Главным призом.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

— В ту ночь, когда я попал сюда… Я как раз возвращался с очередной «охоты». Я чувствовал себя королем мира. Непобедимым. И этот мир, эта деревня, этот замок… все это было для меня лишь новой, еще более сложной игровой площадкой. Новой охотой.

Он посмотрел на нее, и в его взгляде была абсолютная, безжалостная честность.

— И да, ты была права. Ты стала главной целью. Самым ценным, самым невозможным экспонатом, который я жаждал заполучить. Я использовал все, что знал. Каждую уловку, каждую полуправду, каждую свою проклятую сказку. Я хотел увидеть в твоих глазах то же самое, что и в глазах других — обожание, покорность, капитуляцию.

Он замолчал, и тишина повисла между ними, тяжелая и густая. Он сказал все. Выложил всю свою уродливую правду ей под ноги.

— Но сейчас… — он выдохнул, и его голос дрогнул. — Сейчас все иначе.

Он медленно, почти нерешительно, протянул руку и коснулся ее щеки. Она не отстранилась.

— Я смотрел, как ты управляешь, как сражаешься, как споришь. Я видел твою силу, твой ум, твою язвительность. А потом… я увидел твою усталость. Твое одиночество. Твою боль. И я понял, что впервые в жизни мне интересно не ломать стены, а понять, почему они были построены. Мне впервые стало интересно не то, что я могу взять, а то, что я могу… просто быть рядом.

Он смотрел в ее изумрудные глаза, и мир сузился до этого взгляда.

— Я пришел сюда за трофеем, Кайена. А нашел нечто, что не помещается ни в одну коллекцию. Я нашел тебя. И я люблю тебя.

Последние три слова он произнес почти шепотом.

Воздух в покоях Кайены был прохладным, но он нагревался с каждым их движением. После долгого дня совещаний и разборов, наполненного скрытыми взглядами и едва уловимыми прикосновениями под столом, эта ночь была их убежищем.

Алекс прислонился к косяку двери, наблюдая, как Кайена снимает сложную прическу, и алые волосы водопадом рассыпаются по ее плечам.

— Что-то случилось, охотник? — бросила она через плечо, и в ее глазах плескалась знакомая насмешка.

— Я просто восхищаюсь, — отозвался он, отталкиваясь от косяка и медленно приближаясь. — Смотрю на самую неприступную крепость, которую мне довелось штурмовать. И думаю, как же мне повезло, что я внутри.

— Не внутри, — она повернулась к нему, ее поза была вызовом. — Ты всего лишь получил пропуск в предвратные укрепления. До главной цитадели тебе еще ползти и ползти.

Он оказался в паре дюймов от нее, его дыхание смешалось с ее дыханием.

— О, я люблю долгие осады. Особенно когда награда того стоит.

Его губы нашли ее губы в медленном, исследующем поцелуе. Она ответила с той же расчетливой страстью, ее пальцы впились в его волосы, притягивая его ближе. Когда они наконец разъединились, ее глаза уже светились знакомым зеленым огоньком.

— Говорил же, ты волшебница, — прошептал он, касаясь губами ее шеи. — Твои чары действуют безотказно.

— Перестань болтать, — приказала она, но в ее голосе не было привычной стали. Ее руки рванули его рубашку, и ткань с треском поддалась.

— Вечно ты рвешь мою одежду, — вздохнул он, притворно укоризненно, пока его пальцы ловко расстегивали шнуровку на ее платье. — Это дорого обходится.

— Считай это платой за доступ, — парировала она, позволяя тяжелой ткани упасть на пол.

Он поднял ее на руки и за несколько шагов донес до массивного ложа. Он уложил ее, но не накрыл своим телом сразу, а опустился рядом, опершись на локоть, чтобы смотреть. Его взгляд скользил по каждому изгибу, каждой веснушке, каждому шраму — всем тем историям, которые он еще не знал, но уже любил.

— Перестань смотреть, как на диковинку, — она попыталась звучать резко, но под его взглядом ее кожа покрывалась румянцем.

— Но ты и есть диковинка, — возразил он, его пальцы медленно провели от ключицы до бедра. — И я намерен изучать тебя всю оставшуюся жизнь.

Его прикосновения были нежными, но настойчивыми. Он ласкал ее, как драгоценность, находил каждое чувствительное место и заставлял ее стонать. Но Кайена не была той, кто долго терпит пассивную роль. Она перевернула его на спину, оказавшись сверху, ее распущенные волосы создавали занавес вокруг их лиц.

— Моя очередь, — прошептала она, и ее губы отправились в путешествие по его телу. Ее прикосновения были иными — не исследующими, а утверждающими. Властными. Она знала, что заставляет его содрогаться, и использовала это знание безжалостно. Когда ее губы закрылись вокруг него, он закинул голову назад с глухим стоном, его пальцы впились в шелк простыней.

— Кайена… — простонал он, теряя контроль.

Она подняла голову, ее глаза пылали торжеством.

— Что, коллекционер? Не можешь вынести, когда тобой владеют?

— Если владеешь ты… я могу, — выдохнул он.

Она медленно опустилась на него, принимая его в себя, и они оба замерли на мгновение, наслаждаясь полным, совершенным соединением.

И тогда начался танец. Неторопливый, глубокий, полный немого понимания. Он перевернул их, и теперь он был сверху, его лоб уперся в ее.

— Я люблю тебя, — прошептал он, входя в нее с каждым движением. — Всю. Каждую частицу. И королеву, и дракона.

Ее кожа стала горячее под его ладонями, и он почувствовал, как мускулы ее спины напряглись, а по плечам пробежала рябь, намек на иную форму.

— Не бойся, — прошептал он, прижимаясь губами к ее плечу, чувствуя, как под кожей закипает сила. — Покажи мне. Всю себя.

С тихим рыком, который был чистой страстью, она позволила своему телу ответить. Ее ногти впились в его спину, но не оставляя царапин. Ее бедра двигались в унисон с ним с силой, которая могла бы сокрушить кости, но была направлена лишь на то, чтобы привести их обоих к краю.

— Алекс… — его имя на ее устах звучало как молитва и команда. — Сейчас.

Ее тело затрепетало вокруг него, и в этот раз она не пыталась сдержать изменение. Ее глаза вспыхнули ярко-зеленым, а кожа на мгновение стала прочной, как полированная чешуя. Это было не полноценное превращение, а лишь его отголосок, вырвавшийся наружу вместе с экстазом. И для Алекса это было не ужасом, а высшей формой доверия, самой интимной правдой.

Несколько недель после грозы были самыми спокойными в жизни Алекса. Война остроумия превратилась в сотрудничество. Он сидел на ее советах уже не как наблюдатель, а как участник, чей странный, «не от мира сего» взгляд на вещи она ценила выше мнения любого из своих бородатых советников. Ночи, проведенные в ее покоях, были полны не только страсти, но и долгих разговоров, смеха и споров, которые теперь заканчивались не хлопнувшей дверью, а примирительным поцелуем.

Впервые в жизни Алекс чувствовал себя… на своем месте.

И именно поэтому он первым заметил, что что-то не так.

Сначала это были мелочи. Она вдруг замолкала посреди разговора, ее взгляд устремлялся в одну точку, на огонь в камине или на узор на ковре, и он видел, как ее пальцы нервно сжимают подлокотник кресла. Он пытался шутить, чтобы вывести ее из этого состояния, но она не реагировала, а потом встряхивалась, словно очнувшись, и заставляла себя улыбнуться. Слишком натянуто.

Потом стало хуже. Однажды утром она отменила совет, сославшись на головную боль — неслыханная вещь для Кайены, которая считала любую болезнь проявлением слабой воли. Алекс нашел ее на смотровой галерее, в том самом месте, где обрушилась стена. Она стояла у нового, еще пахнущего свежим раствором камня и просто смотрела на море. Ветер трепал ее волосы, но она, казалось, этого не замечала.

Он подошел и осторожно обнял ее сзади, положив подбородок ей на плечо. Она вздрогнула, как будто не слышала его шагов.

— Ты здесь замерзнешь, — тихо сказал он. — Что-то случилось?

— Ничего, — ее голос был ровным, но каким-то далеким. — Просто государственные дела. Скучные цифры.

— Кайена, — он развернул ее к себе, заставляя посмотреть ему в глаза. — Не надо. Не строй эту стену снова. Я же вижу. Что происходит?

Она на мгновение поддалась, в ее глазах мелькнула тень той самой уязвимости, которую он видел в ночь грозы. Но она тут же взяла себя в руки. Ее взгляд стал холодным.

— Ты видишь то, что тебе хочется видеть, сказочник, — отрезала она, высвобождаясь из его объятий. — Ты не мой духовник. Я просто устала. Оставь меня.

Она ушла, оставив его одного на продуваемой ветрами галерее. Стена, которую они разрушили, снова начала расти между ними, камень за камнем. Вечером, когда Алекс мрачно брел по двору, его путь преградил Рагнар. Лицо капитана было похоже на грозовую тучу.

— Что ты с ней сделал? — начал он безо всяких предисловий.

— О чем ты, капитан? — устало спросил Алекс. У него не было сил на очередную перепалку.

— Не прикидывайся идиотом, сказочник! — Рагнар сделал шаг вперед, его рука лежала на рукояти меча. — Она сама не своя последние дни! Не спит, не ест, смотрит в пустоту! До твоего появления она была из стали! А ты… ты превратил ее в женщину! Которая тревожится и боится!

Обвинение было настолько абсурдным, что Алекс на мгновение опешил. А затем его захлестнула ярость.

— Ты непроходимый болван, Рагнар, — выплюнул он. — Ты видишь, что она стала человеком, и считаешь это слабостью? Ты смотришь на нее всю свою жизнь и до сих пор не понял, что та «сталь», которой ты так восхищаешься, — это просто броня? Да, она тревожится! Да, она боится! Потому что на ней лежит ответственность, которую такой, как ты, даже представить себе не может! А я, в отличие от тебя, хочу ей помочь, а не молиться на ее доспехи!

— Помочь? — Рагнар оскалился. — Ты — яд. Ты ее слабость. И я эту слабость устраню.

— Только попробуй, — голос Алекса стал ледяным.

Они стояли друг против друга, готовые вцепиться друг другу в глотки. Напряжение в замке, до этого скрытое под поверхностью, вырвалось наружу.

Рагнар сплюнул под ноги и ушел. Алекс остался стоять посреди двора.

Он нашел ее там, где и ожидал — в соколиной башне, на самой вершине, где ветер выл тоскливо и непрерывно. Она стояла у открытого проема, но не смотрела на соколов. Ее взгляд был устремлен куда-то за горизонт, в свинцово-серое небо.

— Я искал тебя, — тихо сказал он, подходя.

Она не обернулась.

— Зачем? Чтобы снова сказать, что я прячусь за стенами? Ты был прав. Я всегда прячусь.

— Нет, — он подошел и встал рядом. — Я пришел, потому что ты снова строишь стену. Только теперь я внутри, и это еще хуже.

Он ждал колкости, приказа уйти. Но она молчала. Ветер трепал прядь ее волос, и она, казалось, даже не замечала холода.

— Кайена, поговори со мной.

— Это не твое дело, Алекс.

— Стало моим делом в ту ночь, когда рухнула стена, — его голос стал тверже. — Стало моим делом, когда ты… показала мне, кто ты на самом деле. Не отталкивай меня.

Это подействовало. Она отвернулась от проема и отошла вглубь комнаты, обхватив себя руками, словно пытаясь согреться.

— Ты ведь чувствуешь его, да? — ее голос был глухим. — Ветер. Потоки силы, которые пронизывают этот мир.

Алекс не понял, к чему она клонит, но кивнул.

— Я чувствую не только это, — продолжила она, и ее голос дрогнул. — Я чувствую… разломы. Тонкие места в ткани мира. Трещины.

Она наконец посмотрела на него, и в ее глазах стояла такая мука, что у него сжалось сердце.

— Тот проход, через который ты попал сюда… Это была не случайность, Алекс. Это была одна из таких трещин. Барьер между мирами слабеет. Я чувствую это, как боль в старой ране. И с каждым днем она все сильнее.

Он молча слушал, пытаясь осознать масштаб ее слов.

— И это… это то, что тебя тревожит? — спросил он.

Она горько усмехнулась.

— Это лишь часть правды. Есть и другая. Та, которую я скрывала от тебя с самого начала.

Она сделала глубокий вдох, собираясь с силами.

— Я могу открыть его снова. Твой проход. Я могу отправить тебя домой.

Слова упали в тишину башни, как камни. Алекс замер. Мир на мгновение потерял все звуки, кроме шума крови в его ушах. Домой. Он уже почти забыл значение этого слова.

— Что? — выдохнул он.

— С самого начала, — ее голос был полон самобичевания. — В тот самый первый день, когда ты стоял передо мной, такой наглый и потерянный, я увидела твою тоску по дому. Я почувствовала твою связь с другим миром. И я знала, что могу вернуть тебя. Но я промолчала.

Он смотрел на нее, и его мозг отказывался верить. Все это время. Каждый спор, каждый поцелуй, каждая ночь — все это время у него был выход. А она молчала.

— Я была эгоисткой, — она подошла к нему, и в ее глазах стояли слезы. — Мне было так скучно, так одиноко в этом мире, где я вижу всех насквозь. А потом появился ты. Ты был другим. В тебе не было ни страха, ни подобострастия. Только азарт и… искра чего-то настоящего. Я сделала ставку, Алекс. Я решила посмотреть, что будет, если оставить тебя здесь. Поиграть.

Она замолчала, ее губы дрожали.

— А потом… я проиграла собственную игру. Я влюбилась. И мне стало страшно.

Ее признание, такое простое и такое сокрушительное, обрушилось на него.

— Мне стало страшно, что если я скажу тебе, что есть выход, ты уйдешь. Что ты выберешь свой мир, а не меня. И я не смогу тебя винить. Поэтому я молчала. Но теперь… теперь барьер истончается сам. И я больше не могу это скрывать.

Она стояла перед ним, полностью обезоруженная, отдав ему в руки свою самую страшную тайну и самое большое сокровище — его свободу.

Алекс смотрел на нее, и внутри него боролись два чувства. Ледяная ярость от того, что все это время он был пленником ее эгоизма, пешкой в ее игре. И всепоглощающая нежность к этой женщине, которая боялась одиночества так сильно, что была готова держать его в золотой клетке.

— То есть, все это время… — начал он, и его голос прозвучал хрипло. — … ты знала?

Его руки похолодели. Он медленно отстранился, разрывая их хрупкую близость. Выражение его лица, еще секунду назад бывшее нежным и понимающим, сменилось маской ледяного недоверия.

— Что? — переспросил он, и в этом одном слове прозвучало не удивление, а начало бури. — Повтори.

— Я могу отправить тебя домой, Алекс, — тихо повторила Кайена, чувствуя, как атмосфера в башне меняется. — Я всегда могла.

Он смотрел на нее так, словно видел впервые. А затем он рассмеялся. Не весело, а коротким, злым, лающим смехом.

— Всегда? Ты хочешь сказать… все это время?

— Да, — прошептала она, отступая на шаг.

— Ты знала⁈ — его голос сорвался на крик, оглушительный в тесном пространстве башни. — Ты знала все это время, и ты молчала⁈ Ты наблюдала, как я страдаю и пытаюсь смириться, что теперь мой дом в этой нецивилизованной деревне? Я, как идиот, пытался воссоздать момент перехода с пьяными ягодами! Я драил горы посуды в кабаке, чистил твои конюшни, рассказывал сказки за кусок хлеба, пытаясь просто выжить! Ты просто сидела и смотрела на это⁈

— Алекс, это было не так…

— Не так⁈ — он сделал шаг к ней, и она отступила снова. — А как⁈ Это был эксперимент? Ты нашла себе забавную зверушку из другого мира и решила посмотреть, как она будет выживать в клетке? Как она будет есть у тебя с руки? Как она в тебя влюбится, не зная, что ты держишь в кармане ключ от этой чертовой клетки⁈

Его слова были как удары хлыста.

— Я была эгоисткой! Я боялась тебя потерять! — выкрикнула она в ответ, и в ее голосе звенели слезы.

— Боялась потерять⁈ — он снова рассмеялся, и в этом смехе была чистая боль. — Ты боялась потерять свою игрушку! Свой самый интересный экспонат! Ты же сама сказала — я коллекционер! Поздравляю, Кайена, ты переиграла меня на моем же поле! Ты оказалась лучшим, более безжалостным коллекционером, чем я когда-либо был!

— Не смей сравнивать! — ее лицо исказилось от ярости. — Я не такая, как ты!

— О, ты именно такая! Только твой уровень — максимальный! Я ловил бабочек, любовался ими и отпускал, а ты решила запереть меня в банке! Ты ничем не лучше меня, Кайена! Ты такая же лживая, эгоистичная манипуляторша!

Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша, и все то хрупкое, настоящее, что родилось между ними в огне, буре и откровенности, рушилось, превращаясь в пепел. Они снова были противниками. Только на этот раз они знали, куда бить, и от этого каждый страдал вдвойне.

— Ты пришел сюда за трофеем, — прошипела она. — Так чего же ты теперь злишься? Ты его получил. Ты выиграл. Ты залез мне под кожу, заставил меня чувствовать! Этого ты хотел⁈

— Я хотел правды! — заорал он. — Я хотел хотя бы раз в жизни не игры! А ты… ты построила самую изощренную ловушку из всех!

Он замолчал, проведя рукой по волосам. Ярость выгорела, оставив после себя только холодное, выжженное поле опустошения. Он посмотрел на нее в последний раз, и в его взгляде не было ничего, кроме усталости.

— Открой проход, — сказал он тихо и глухо.

Она замерла.

— Что?

— Ты все слышала. Открой. Этот. Проход. Я хочу домой.

Ее самый большой страх, который она сама же и озвучила, сбывался прямо сейчас.

Алекс не стал ждать ответа. Он развернулся и пошел к выходу из башни, не оборачиваясь.

— Алекс, подожди! — крикнула она ему в спину.

Но он уже не слушал. Он спускался по винтовой лестнице, и каждый его шаг отдавался гулким эхом.

Он не помнил, как добрался до своей комнаты. Ярость закипала, требовала выхода. Он метался по тесной башне, как зверь в клетке.

«Игрушка! Эксперимент! Пешка!»

Он бросился к немой каменной стене, обрушил на нее кулак раз, другой, третий. Костяшки взорвались болью, но он продолжал бить, пока стена не покрылась кровью. Боль тонула в волне ярости.

— Ложь! — заорал он, и гулкий звук отдался эхом от сводов. — Все ложь!

Каждое воспоминание последних месяцев теперь отравлено. Ее смех, ее споры, ее взгляд у камина, даже ее дрожь в его руках — все это сплелось в один большой, жестокий спектакль. Он чувствовал себя униженным, обманутым и невероятно глупым.

— Я был таким наивным! Я, сука, поверил в искренность!

Он отшатнулся от стены, задыхаясь, схватился за волосы, рванул их.

«Она просто сидела и смотрела! Смотрела, как я ползаю на четвереньках! Как драил стойла, как пытался выжить, как с гордостью нес ей соленую воду! Она знала, что может вернуть меня домой, но ей было интереснее, что я сделаю в клетке!»

Его тошнило от осознания. Он сполз на пол, закрыл лицо окровавленными руками, и начал биться в дрожи. Вот она, настоящая правда.

Ярость сменилась ноющей болью. Это карма. Эта мысль вонзилась в его мозг. Он вспоминал своих жертв. И впервые увидел их боль, как свою собственную. Он вспомнил Алису. В то утро в пентхаусе, он видел в ее глазах не просто покорность, а подавленную, беспомощную любовь, которую он принял как должное. Сейчас его собственная грудная клетка сжималась от того унижения, которое он ей оставил.

Он вспомнил Катю. Ее глаза, наполненные наивным доверием, когда она поверила в его сказку о «потерянном гении». Он чувствовал себя тогда богом. Теперь он чувствовал себя идиотом, который этот дар превратил в грязь.

Он зарыдал. Сухой, рвущий горло всхлип выдавил из глаз горячие слезы, смешавшиеся с кровью на его лице. Это были слезы не из-за Кайены, а из-за них — за их боль, которую он только что почувствовал на собственной шкуре.

— Алиса, прости меня! — прохрипел он, его тело тряслось от агонии. — Катя, Кира! Простите! Я был таким наивным! Я понял. Я понял, каково это — поверить в сказку, а потом обнаружить, что ты просто галочка в списке!

Он лежал на холодном полу, дрожа от морального урона. Все его оружие — остроумие, наглость, красота, даже его любовь — оказалось бесполезным. Она победила его, не убив. Она сломала его, заставив почувствовать. В душе царила выжженная пустота.

Он жаждал вернуться в свой старый, предсказуемый мир. Туда, где быть циничным означало быть умным. Но даже эта жажда сменилась бессилием. Он знал, что должен уйти, чтобы восстановить свое эго. Он должен доказать ей, что он не игрушка.

Он нашел в себе силы, чтобы выйти из комнаты. Он направился туда, где знал, что она ждет его — в соколиную башню.

Он поднимался по винтовой лестнице. Каждый виток отзывался тупой болью в его окровавленных кулаках. В его душе царила сталь, но закаленная она была слезами.

Он нашел ее там же, где и оставил — в соколиной башне. Она сидела в кресле у окна, съежившись. Ее лицо казалось бледным и изможденным, глаза — красными и опухшими. Услышав его шаги, она вздрогнула, но не обернулась. Она ждала приговора.

Алекс подошел и остался стоять, глядя на вид из окна — на далекую линию горизонта, за которой находился его мир.

— Ты пришел, — произнесла она, и голос ее звучал как шелест бумаги.

— За ключом, — ответил он. Его голос был глухим, без эмоций.

Она поднялась на ноги, ее тело выпрямилось. Она выбрала не защищаться, а сразу отдать ему его свободу.

— Я открою проход, Алекс. Сейчас. Ты можешь уйти.

Алекс сделал шаг к ней, его окровавленные костяшки заметно напряглись.

— Ты хочешь, чтобы я ушел? — спросил он, и в его голосе появилась жгучая боль из прошлой ночи. — Чтобы доказать себе, что ты поступила правильно? Что я был просто экспериментом?

Она отшатнулась.

— Я хочу, чтобы ты был свободен, — выдохнула она. — И я хочу, чтобы ты перестал видеть во мне безжалостного коллекционера.

— Я вижу! — перебил он ее, не повышая голоса, но вкладывая в него всю боль. — Ты хотела меня удержать из-за страха! Из-за одиночества! Он подошел к ней вплотную. — Ты хочешь, чтобы я ушел, потому что ты боишься, что, оставаясь, я буду тебя презирать. Ты не можешь этого вынести.

Он почувствовал запах ее страха, смешанный с запахом старого камня. Она сжалась, ее глаза наполнились влагой, и она признала свое поражение.

— Да, — прошептала она, ее голос ломался. — Я боюсь. Больше, чем смерти.

Алекс медленно отступил от нее. Он подошел к проему, посмотрел на горизонт. Его руки дрожали от нервного напряжения. Он выбрал самую горькую правду.

— Ты показала мне мою мерзость, Кайена. Я почувствовал боль всех тех девушек, которых я использовал ради собственного самолюбия. Мое эго разбито. Он вернулся к ней. — Но потом я вспомнил тот мир, куда ты предлагаешь мне вернуться. — Его взгляд стал жестким. Он вспоминал Макса, клубы, пустые победы. «Что я там буду делать? Искать новую жертву? Пытаться поверить в то, что я не монстр?»

— Тот мир — выцветшая фотография, — продолжал он. — Он плоский. Там нет риска, нет чести, нет настоящей борьбы. Я вернусь туда, чтобы стать снова тем циничным никем, который бежал от скуки. Моя прошлая жизнь была ловушкой, но не из-за тебя. Из-за меня.

Он сделал глубокий вдох.

— А здесь? Здесь была настоящая борьба. Здесь я был полезен. Здесь я почувствовал боль и, следовательно, почувствовал себя.

Он медленно протянул руку, и на этот раз взял ее холодную ладонь. Он поднял ее руку и приложил к своей щеке.

— Я понял, что возвращение туда — это изгнание. Он смотрел ей прямо в глаза. — Ты спросила, чего я хочу? Я хочу перестать быть тем, кем я был все это время.

— Я пришел сюда за трофеем, Кайена. А нашел нечто, что не помещается ни в одну коллекцию. Я нашел не просто женщину. Я нашел тебя. Я нашел настоящую любовь. Ту, в которую я, циник, никогда не верил.

Он обнял ее, прижимая к себе крепко, ощущая тепло ее тела.

— Я не собираюсь никуда уходить. Мой дом — здесь. С тобой. Даже… — он слабо усмехнулся, — даже если ты иногда изрыгаешь пламя.

Ее лицо на мгновение застыло. Слова Алекса — «Мой дом здесь. С тобой» — повисли в прохладном воздухе башни. Она смотрела на него так, словно он говорил на незнакомом языке, и ее губы дрогнули в попытке что-то сказать. Но вместо слов, с ее ресниц сорвалась одна-единственная слеза. А за ней — другая.

Впервые за все время их знакомства, впервые за долгие годы своего ледяного одиночества, Кайена плакала. Это были не тихие, сдержанные слезы. Она закрыла лицо руками, и ее плечи затряслись от беззвучных, сокрушительных рыданий. Вся боль, весь страх, вся тяжесть ее проклятия и ее короны — все это вырывалось наружу.

Алекс не пытался ее успокоить. Он не говорил банальных фраз. Он просто снова опустился на колени перед ней, притянул ее к себе и крепко обнял, давая ей то, чего у нее никогда не было — безопасное место, где можно позволить себе быть слабой. Он держал ее, пока ее рыдания постепенно не стихли, сменившись тихими, прерывистыми вздохами.

— Прости, — наконец прошептала она, утыкаясь лицом в его плечо. — Я не… я не умею.

— И я не умею, — ответил он, поглаживая ее по растрепанным волосам. — Значит, будем учиться вместе.

Она отстранилась, глядя на него своими заплаканными, но ставшими невероятно ясными глазами. — Больше никаких секретов, Алекс.

— Никаких секретов, Кайена, — ответил он.

Воздух в их покоях был густым и сладким, пахнущим ночью, вином и их любовью. Алекс лежал на спине, проводя пальцами по огненным завиткам волос Кайены, раскинувшимся на его груди. Ее тело, расслабленное и податливое, было тяжелым и горячим довольным грузом.

— Знаешь, о чем я думаю? — его голос, низкий и игривый, разбудил тишину.

Она приподняла подбородок, чтобы посмотреть на него. В ее зеленых глазах плескалась лень и любопытство.

— Твои мысли всегда были опасной территорией. Поделишься?

— Я думаю о том, как много еще у тебя… неисследованных возможностей, — его рука скользнула с ее волос на спину, медленно, ладонью очерчивая линию позвоночника. — Ты показывала мне свою силу. Свой жар. Но есть кое-что еще, не так ли?

Он почувствовал, как ее тело на мгновение застыло. Доверие, построенное между ними, все еще было хрупким мостом над пропастью ее страха.

— О чем ты, Алекс? — ее голос стал тише.

— О крыльях, — просто сказал он. Его пальцы уперлись в ее лопатки. — Только… для нас.

Кайена отстранилась, села на кровати, и в ее позе читалась привычная защитная собранность.

— Это безумие. Они… они не для нежных игр.

— А кто сказал, что наши игры будут нежными? — он сел следом, его губы коснулись ее плеча, и он почувствовал, как по ее коже пробежала мелкая дрожь. — Я хочу всю тебя, Кайена. Не только ту часть, что удобна и безопасна. Покажи мне ту, что способна унести меня в небо.

В его словах не было требования, только просьба, полная такого безрассудного обожания, что ее защита дала трещину. Она закрыла глаза, и ее дыхание стало глубже. Алекс почувствовал, как воздух вокруг них загудел от невидимой энергии. Затем он увидел, как кожа на ее спине в области лопаток натянулась и пошла трещинами, из которых прорвался ослепительный алый свет. С тихим, похожим на шелест шелкового знамени звуком, в комнате распахнулись два огромных, кожистых крыла. Они были перепончатыми, как у летучей мыши, но с благородным изгибом, а по краям переливались темным обсидианом. Они затмевали собой комнату, отбрасывая на стены гигантские, танцующие тени.

Воздух загудел сильнее, и ее грудь, упругая и высокая, вздымалась в такт этому гулу. Алые соски налились, затвердели от прилива магии и его жгучего взгляда, будто приглашая его губы и пальцы. Свет от крыльев лизал ее кожу, выхватывая из полумрака стройный изгиб талии, гладкую плоскость живота и то сокровенное место ниже, где рыжеватые завитки отсылали к огню ее волос и крыльев. Свет лежал на самых нежных губах ее женственности, делая их влажный блеск еще более явным, манящим.

Алекс сглотнул ком в горле. Его взгляд скользнул с ее бедер обратно к лицу. Он видел, как ее губы приоткрылись в немом стоне, а в глазах плескалась смесь власти и полной отдачи. Его собственное тело отвечало ей жгучей болью желания. Кровь пульсировала в висках и ниже, в животе, заставляя его сознание мутиться.

Алекс замер, затаив дыхание, не от страха, а от благоговения.

— Вау, — выдохнул он. — Ты потрясающая.

Он поднял руку и коснулся ближайшего крыла. Перепонка оказалась на удивление тонкой и нежной, как самая дорогая замша, но под ней чувствовалась стальная упругость. Кайена вздрогнула от его прикосновения.

— Они… чувствительные, — прошептала она, не открывая глаз.

Это открытие стало для Алекса ключом. Он медленно встал с кровати и встал перед ней на колени.

— Ложись, — мягко приказал он.

Она послушалась, опускаясь на спину. Ее крылья неудобно распластались по шелковым простыням, огромные и беззащитные. Алекс склонился над одним из них. Он начал с внешнего края, проводя губами по тончайшей перепонке, ощущая под ней пульсацию ее крови. Кайена застонала, когда он перешел к более плотному основанию крыла, кусая и лаская его губами и языком. Он обнаружил особенно чувствительное место у самого сочленения крыла со спиной, и, когда его язык коснулся его, все ее тело выгнулось, а крылья непроизвольно взметнулись, едва не сметая подсвечники со стола.

— Алекс… — ее голос был хриплым от нарастающего возбуждения.

— Я здесь, — он прошептал, перемещаясь между ее дрожащих бедер. — И я хочу видеть, как они трепещут.

Он вошел в нее медленно, но глубоко, заставляя ее вскрикнуть. И тогда его осенило. Он приподнялся, его руки нашли ее запястья и прижали их к ложу по бокам от ее головы.

— Доверься мне, — сказал он.

Он замедлил движения, его руки скользнули с ее бедер на основание крыльев, где мощная мускулатура встречалась с нежной кожей спины.

— Подожди, — его голос прозвучал низко и хрипло, но в нем читался азарт первооткрывателя. — Я понял. Мы используем твои крылья по прямому назначению.

Кайена, вся во власти нарастающего возбуждения, с трудом сфокусировала на нем взгляд.

— Что?..

— Взлети, — прошептал он, его губы прикоснулись к ее уху, а руки крепко держали ее за бедра. — Всего на несколько дюймов от кровати. Позволь силе крыльев удержать тебя в воздухе.

Идея была безумной, животной и невероятно эротичной. Она кивнула.

Собрав волю, Кайена оттолкнулась от ложа мощным взмахом крыльев. Воздух с гулом взметнулся, задувая свечи. Она зависла в полуметре от кровати, ее тело вытянулось в идеальную дугу, поддерживаемое ритмичными, почти незаметными взмахами.

Алекс не стал медлить. Он встал на колени на краю кровати, его руки крепко обхватили ее талию, притягивая к себе. Теперь она парила перед ним, абсолютно открытая и уязвимая, вся ее мощь была направлена на то, чтобы удержать себя в этом невесомом положении для него.

Он вошел в нее с первого раза, глубоко и властно. Новый угол был невероятным. Гравитация работала на них, позволяя ему проникать так глубоко, как никогда раньше. Каждое его движение заставляло ее крылья рефлекторно вздрагивать и сильнее взбивать воздух, создавая вихрь, который трепал его волосы и остужал раскаленную кожу.

— Да, Алекс! Вот так! — ее крик был подхвачен потоками воздуха и разнесся по комнате.

Он держал ее, как якорь в этом море страсти. Его руки скользили по ее напряженному животу, вверх, к груди, чьи соски затвердели от возбуждения и прохладного ветра, рожденного ее крыльями. Он смотрел, как ее тело, сильное и прекрасное, парит в воздухе, полностью отдавшись ему и своей собственной природе. Это было зрелище невероятной мощи и доверия.

Ритм их движений ускорялся, подгоняемый экстазом и невесомостью. Кайена, чувствуя нарастающую волну, инстинктивно обвила его бедра ногами, замыкая круг. Ее крылья бились чаще, поднимая их еще чуть выше, и Алекс, чтобы удержать равновесие, руками вцепился в ее бедра.

Когда оргазм накрыл ее, он был подобен извержению вулкана. Ее тело не просто затрепетало — оно начало мгновенно меняться. Тихое «Алекс…», сорвавшееся с ее губ, переросло в оглушительный рык, разорвавший воздух комнаты.

Ее кожа, еще секунду назад горячая и шелковистая под его пальцами, стала твердой как сталь и покрылась переливающимися алыми чешуйками. Тело, которое он держал в объятиях, стало расти, расширяться с оглушающим хрустом ломающихся пропорций. Крылья, уже распахнутые в экстазе, стали огромными, заполнив все пространство и с грохотом опрокинув тяжелый подсвечник.